Татьяна Корсакова

Зов серебра

© Корсакова Т., 2018

© ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Дождь зарядил от самой Перми. Сначала это был самый обыкновенный летний дождь, каких в Евиной жизни было немало. Но время летело, бросалось под колеса машины, послушно трансформируясь в километры, а дождевые капли барабанили по лобовому стеклу все неистовее и неистовее. Сперва только капли, затем живьем сдираемые с вековых сосен шишки и мелкие ветки. Пока еще мелкие…

Ненастье нельзя было назвать грозой – нигде не сверкало, не громыхало. Шум дождя заглушал льющийся из динамиков аудиосистемы рев. Ревел Влад Воронин, он же Ворон, солист и основатель «Фаренгейта», одной из популярнейших в стране рок-групп. Качественно, между прочим, ревел, с душой! Не верилось даже, что такое вообще возможно, чтобы обычный человек мог с одинаковой легкостью исполнить оперную арию в совершенно классической, академической даже манере и издавать вот такой звук. Рев, надо сказать, успокаивал Еву куда сильнее, чем скучная классика. Наверное, только поэтому эстет и аристократ Герман не предпринимал попыток бороться с подобным дурновкусием. Ну, или, возможно, потому, что с Вороном был знаком лично и считал его «человеком весьма достойным, несмотря на некоторую андеграундную придурь». Гера вообще являлся специалистом по придури, знал все ее оттенки и нюансы, иногда пытался с ней бороться, но чаще отпускал с миром. За что Ева была особенно ему благодарна.

Ее Гера тоже отпустил. Ох, как ему не хотелось! До такой степени, что он даже попытался прибегнуть к пошлому шантажу – прикинулся больным, едва ли не смертельно. Но и Ева была не лыком шита, в вопросах манипуляций и придури могла обставить любого, а уж тем более Геру, который в ней души не чаял.

В тот их разговор Гера не подал вида, что расстроен или взволнован. Он даже не дал понять, что в курсе Евиного решения. Вместо этого он внезапно занемог, причем так сильно, что Еве, мастерице придури и манипуляций, пришлось сорваться с насиженного места и лететь к нему в Москву – проверять, так ли плохи дела, как сообщил ей Славик, Герин референт.

В отличие от Евы и Германа Славик еще не овладел в совершенстве искусством вранья, в голосе его почудилось что-то такое… смущенное. Если бы речь шла не о Гере, а о ком-то другом, Ева не стала бы даже сомневаться, послала бы Славика куда подальше, не сорвалась бы с места, чтобы проверить. Чего стоил ей перелет в Москву, знала только она одна. Впрочем, Гера тоже знал, но визит этот не отменил. А раз не отменил – значит, и в самом деле что-то случилось…

Помнится, боязнь за него пересилила все прочие страхи. Ну, почти пересилила, таблеток в заветном пузырьке стало значительно меньше. И это означало, что придется снова идти на поклон к доктору Гельцу, врать и изощряться, пытаясь обмануть еще и его. Гельца обмануть было сложнее всего, но у Евы однажды получилось. Победа далась ей нелегко и не сразу. Не в первый и даже не во второй год – лет через пять. Нет, через пять с половиной! Чтобы добиться своего и перетащить доктора Гельца из стана врагов в стан пусть не друзей, но сочувствующих, ей пришлось совершить невозможное, стерпеть то, что вытерпеть было почти нереально.

Вытерпела! Сжала зубы с такой силой, что выкрошились пломбы, улыбалась сквозь сцепленные зубы и из последних сил старалась не сорваться. Такой проницательный и такой наивный доктор Гельц, лучший из лучших, почти гениальный, так и не понял, что нужно было подождать еще лишь пару мгновений, чтобы Ева окончательно слетела с катушек. Не слетела, но почти возненавидела. За все годы мучений, за вот такую, кровью и зубовным скрежетом давшуюся победу.

Или это была не окончательная победа? Не то чтобы Еву совсем оставили в покое, но границы того, что она считала клеткой, а Герман с доктором Гельцем – разумной осторожностью, расширились до такой степени, что она получила возможность жить так, как ей хочется, не оглядываясь на чужие сомнения и страхи. Ей и своих хватало. Только рассказывать о них Ева никому не собиралась: ни Гере, ни уж тем более Гельцу. И про свой визит в Чернокаменск она тоже ничего не говорила. Наверное, Гера как-то сам узнал, по своим каналам, которых было превеликое множество. Оттого и занемог, даже в больничку залег – в комфортабельную виповскую палату в крутейшем медицинском центре, строительство которого сам же когда-то и профинансировал.

На том и спалился! Еве ли не знать, что собственный медцентр – это баловство и блажь, что, когда Геру прижимало по-настоящему, он ложился в клинику знаменитого профессора Александра Рудазова, только ему доверял свое покалеченное тело. Так же, как только Гельцу доверял Евину покалеченную душу, или что там у нее было вместо души?

…Страдания Гера изображал старательно и вполне удачно, даже бледность свою аристократическую сумел обратить себе на пользу, щеки втянул так, что вырисовались, обострились скулы. А щеки, кстати, аккуратно выбритые, дорогим лосьоном сбрызнутые. Запах лосьона Ева почуяла сразу, как только переступила порог виповской палаты. А вот запаха лекарств не почуяла, хоть внушительная батарея пузырьков и бутылочек демонстративно выстроилась на прикроватной тумбочке, на самом виду. Специально для Евы, блудной сестрицы.

– Слышала, ты помирать собрался! – Здороваться она не стала, а уж тем более лобызаться по-родственному. Да Гера и не ждал от нее такого чуда. – Гроб уже заказал?

Она сбросила рюкзак на пол и уселась в весьма комфортабельное и навороченное инвалидное кресло, в который уже раз дивясь его функциональности и ненавидя себя за такие вот гаденькие мысли.

– Пересядь. – Гера поморщился. На сей раз гримаса получилась искренней. Ну не любил братец, когда Ева садилась в его кресло. А она, наоборот, любила. Ей нравились и едва уловимый запах Гериного одеколона, впитавшийся в кожаную обивку, и отполированная гладкость подлокотников, и тихое жужжание электромотора. Все это приближало ее к Гере, заставляло ощутить себя частью семьи. – Пожалуйста, Евдокия!

Он всегда называл ее полным именем, когда злился или нервничал. Что сейчас? Какое чувство им двигало?

– Как скажешь. – Свое полное имя Ева не любила так же сильно, как Гера не любил видеть ее в собственном инвалидном кресле. Что это вообще за анахронизм такой – Евдокия! Бабка Авдотья какая-то! Дульсинея Тобосская… Или еще хуже, Дуся! Впрочем, Дусей ее не называл даже Гера. Попробовал однажды в Евином далеком детстве, и пришлось спешно звонить доктору Гельцу…

Кожаное кресло для посетителей было удобным, но пахло не Герой, а больничной казенщиной, очень дорогой казенщиной.

– Так как насчет гроба? Если хочешь, я могу поспособствовать, у меня есть связи.

У нее и в самом деле были связи, довольно обширные и специфические. И не беда, что распространялись они на мир виртуальный, а не реальный. Иногда виртуальный мир может оказаться куда ярче и куда полезнее.

– Я в этом даже не сомневаюсь, Ева. Кстати, рад тебя видеть, сестрица!

Он и в самом деле был рад. И Ева тоже была бы несказанно рада, если бы не обстоятельства. Очень уж все подозрительно и странно. И если Гере вдруг вздумается пригласить доктора Гельца, вторую проверку она может не выдержать. Да что там! Вторую проверку она рискует не пережить. И, наверное, Гера о чем-то подобном догадывается, поэтому и предпочитает обманываться. Он, конечно, самый сильный, самый умный и самый замечательный, но и ему хочется обыкновенной, без выкрутасов семьи. Так уж вышло, что из семьи у Геры осталась только Ева. Так уж вышло, что «выкрутасы» – ее второе имя…

– Значит, передумал помирать? – В глазах вдруг защипало в тот самый момент, когда Ева только собралась пересесть из казенного кресла на ортопедическую Герину койку.

– Передумал. – Он улыбнулся нормальной своей улыбкой – не мученической, а вполне себе хищной.

Он и был хищником – акулой бизнеса, финансовым гением. Именно его стараниями их маленькая и странная семья не только сохранила, но и значительно приумножила то, что осталось после смерти родителей. У Геры всегда как-то поразительно хорошо получалось разбираться в людях. Он чуял в них самую суть, умел совершенно незаметно для собеседника разложить его душу на составляющие, а потом собрать так, чтобы получилась необходимая комбинация. Пожалуй, в этом смысле Гера был даже получше доктора Гельца.

– Слухи о моей грядущей кончине сильно преувеличены. Ты как долетела?

– Нормально. – Пришлось снова соврать. Перелет дался ей тяжело. Билет в бизнес-класс несколько смягчил ситуацию, но не сильно. Если бы Гера не прикинулся смертельно больным… – За машину спасибо. – Он прислал за ней лимузин. Длинный, хищный, с вкусно пахнущим нутром и молчаливым водителем. Безопасный.

– Пожалуйста. Это самое малое, что я мог для тебя сделать.

Неправда! Уже который год Гера делал для нее так много, что казалось, больше уже нечего. Единственное, чего он не мог сделать, – это позволить Еве жить своей собственной жизнью. Старался изо всех сил, но не мог. Ева его понимала, поэтому не осуждала, все проявления братской любви сносила с великим смирением. Отчасти оттого, что ближе Геры у нее никого не было и быть не могло. А отчасти оттого, что где-то в ее туманном будущем постоянно маячил призрак гениального доктора Гельца с его проницательностью и передовыми методами. Стоило только оступиться, стоило только сделать что-то не так, и Гельц решительной поступью войдет в ее новую реальность, ту самую, которую она с таким трудом построила. И Гера не поможет, потому что искренне верит в гений Гельца и не до конца верит в Евину благоразумность, потому что любит Еву и изо всех сил пытается ее защитить. Пусть даже и от нее самой. А это значит, нужно постараться и сыграть свою роль максимально хорошо, с душой. А еще отстоять свое право на личное пространство и собственную жизнь.

– Как ты себя чувствуешь, Герик? – Все-таки она перебралась из кресла на больничную койку, присела на самый краешек, так, чтобы ничего не задеть и не потревожить. – На самом деле, как?

Он выглядел хорошо. Даже на этой своей ортопедической кровати, даже в этой напичканной медицинской техникой виповской палате. Он был красив той особенной красотой, которая дается одному на миллион – завораживающей и притягательной. Мускулистый, вихрастый, сероглазый, с ироничной усмешкой и мальчишескими ямочками на щеках. Аполлон, который по какой-то чудовищной несправедливости лишился возможности ходить. Да, у Аполлонов, оказывается, тоже бывают нерешаемые проблемы в виде травмы позвоночника… Давней травмы, последствия которой не может исправить даже гениальный профессор Рудазов.

– Теперь, когда ты рядом, я чувствую себя совсем хорошо. – Гера улыбнулся, погладил больничную простыню рядом с Евиными пальцами, и она едва удержалась, чтобы не отдернуть руку. Заметил? Пусть бы не заметил. – Настолько хорошо, что готов отправиться домой. Поехали домой, Ева!

Не дожидаясь ответа, он щелкнул пультом дистанционного управления, и кресло зажужжало мотором, послушно подползло к кровати. Гера не признавал посторонней помощи, не нанимал сиделок, поэтому окружал себя вещами, которые позволяли ему быть почти полностью автономным. И собственному телу он не давал поблажек. Бассейн каждый день, специально оборудованный тренажерный зал через день. Еще что-то из восточных практик для укрепления чакр и силы духа. Еве казалось это лишним, с чакрами и силой духа у Геры был полный порядок, но его стремление к самосовершенствованию она уважала всем сердцем.

– Поехали! – Она спрыгнула с кровати, обогнув замершее кресло, отошла к окну. Там, за стеклом, жил своей собственной жизнью большой город. Уже давно стемнело, но он и не помышлял о покое, сиял огнями витрин, натужно сигналил клаксонами застрявших в пробках машин. – Очень хочется есть! Ты же меня покормишь, Гера?

К дому, который Гера считал их общим, а Ева чужим, их вез все тот же лимузин. Простора его салона вполне хватало, чтобы никто не чувствовал неловкости. Хорошо, что Гера обо всем позаботился. Хорошо, что у него все в порядке. Ради этого стоило вернуться в большой город, она и в самом деле соскучилась по брату. А еще у нее имелась к нему просьба. Для Геры – это было сущим пустяком, а вот Еве казалось серьезной проблемой. Зуб не переставая ныл уже вторую неделю, и стало совершенно ясно, что без стоматолога не обойтись. Вообще-то, к огромной Евиной радости, болела она до крайности редко. Можно сказать, вообще не болела. Но зубы, зубы у нее были как у всех.

– Мне нужен стоматолог, – сказала она, наблюдая, как исчезают за окном городские многоэтажки, уступая место пока еще редкому лесу. – Зуб болит. – Рука сама собой потянулась к щеке, к тому месту, которое ныло и уже начинало пульсировать. – Сделаешь?

– Почему сразу не сказала? – Гера глянул на нее искоса, а потом нажал на кнопку переговорного устройства, велел: – Васильевич, разворачивайся! Едем на Лизюковых.

– Сейчас? – Ева так испугалась, что аж холодным потом покрылась.

– А чего тянуть? Хочешь дождаться флюса?

Флюса ждать не хотелось, но вот так внезапно…

– Гер, я ж потом буду никакая после наркоза, – попыталась она дать задний ход.

– Нормальная ты будешь после наркоза. Там знаешь какой сейчас наркоз? Шикарный, никакого отходняка.

– А врачи?

– Будут и врачи. – Он говорил и одновременно набирал что-то в своем телефоне. – Я договорюсь.

Он и в самом деле договорился. Их встречали прямо в вестибюле сияющей стерильностью и модерном стоматологической клиники.

– Гер… – Ева бросила на брата беспомощный взгляд, как делала это в детстве.

– Не бойся. – Он ободряюще улыбнулся. – Я буду рядом. Заснешь, проснешься – а у тебя уже полный рот новых зубов.

– Не нужны мне новые, мне бы со старыми разобраться.

– Значит, полный рот старых, но здоровых. Давай, Ева, не дрейфь! Все будет хорошо.

Гера не обманул. Он вообще редко ее обманывал. Еве показалось, что она и не засыпала вовсе, только лишь на мгновение прикрыла глаза, как чей-то бархатный баритон тут же сказал:

– Ну все, барышня, открываем глазки! Считаем пальчики! Рассказываем дяде доктору, сколько насчитали.

– Три, – сказала Ева и провела языком по тому зубу, который ныл и мешал нормально жить. Зуб больше не болел.

– Вот и умница! Вот и прекрасно! И зубки у вас прекрасные. Один средний кариес и один поверхностный – сущие пустяки по нынешним временам. – Обладатель баритона улыбался по-отечески и смотрел на Еву ласково.

– Я могу идти? – Она принялась неловко выбираться из стоматологического кресла. Едва не свалилась с ног, но никто из персонала даже не попытался ей помочь. Какие молодцы!

– Можете! – Обладатель баритона еще раз улыбнулся и даже помахал Еве рукой, отпуская ее из клиники окончательно и бесповоротно.

– Спасибо! – сказала Ева так искренне и проникновенно, что улыбка доктора из вежливо-дежурной тоже сделалась по-домашнему уютной. – Спасибо вам большое!

Гера сидел тут же в кабинете, с сосредоточенным видом изучал какие-то графики на своем планшете.

– Ну, теперь поехали? – спросил, не отрывая глаз от графиков.

– Теперь поехали!

Ева задержалась в Герином доме на долгих три дня. Ровно столько она отвела себе для семейного общения. Общались много, в конце концов, они не виделись почти год, каждому было что рассказать. И только о самом главном, о том, что волновало Еву больше всего, они так и не поговорили. Ева не собиралась рассказывать, а Гера, наверное, боялся задавать вопросы. Ведь нет ничего плохого в том, что хочется верить, будто единственная сестра стала-таки нормальным человеком, которого можно наконец отпустить с миром. Или в мир. Оставить кое-какие ограничения, но все равно отпустить. Да и не знал Гера ничего наверняка. Ева была очень осторожна, травмировать брата боялась так же сильно, как и он ее. Оттого, наверное, оба молчали. Нет, разумеется, болтали о всяких пустяках, но о планах на будущее речи не заводили.

– Ты смотри там, сестрица. – Провожать Еву в аэропорт Гера отправился сам, не доверил это дело ни водителю, ни Славику. – Если вдруг что-нибудь…

– Я все знаю, Герик! – Ей хотелось потрепать брата по вихрастой голове, коснуться губами гладко выбритой, вкусно пахнущей щеки. – Если вдруг что-нибудь, я сразу тебе позвоню. – Не стала, даже руки не протянула.

– И деньги…

– А деньги у меня есть. Ты же знаешь.

У нее и в самом деле были деньги. Не такие большие, как их общее с Герой состояние, но тоже вполне приличные, позволяющие летать бизнес-классом и ни в чем особо себе не отказывать. И кредитная карта у нее тоже была. Карту Гера выдал ей в тот самый день, когда она прошла испытание доктора Гельца, сказал, немного смущаясь:

– Вот, сестрица, тут тебе должно хватить на первое время.

Брата Ева поблагодарила вполне искренне, но за все прожитые самостоятельно годы так и не удосужилась узнать, сколько же на карте средств. Надо думать, много, но ей и так всего хватало.

– И ты тоже себя береги. – Вместо Гериной щеки она прикоснулась к подлокотнику инвалидного кресла рядом с пальцами брата. – Я тебя люблю!

– И я тебя! – Пальцы, тонкие, аристократичные, дрогнули, но не сдвинулись с места, признавая за Евой право оставаться такой, какая она есть.

Заветные таблетки, сразу две штуки, она проглотила уже после того, как прошла регистрацию, запила теплой минералкой, зажмурилась, мысленно готовя себя к предстоящим мучениям, и тут же дала себе зарок впредь передвигаться только на машине, какими бы значительными ни были расстояния.

И зарок свой Ева блюла, в Чернокаменск отправилась на автомобиле. Черный «Ленд Ровер» Гера подарил ей на день рождения. До этого Ева ездила на старенькой «Хонде», которая больше времени проводила в автомастерских, чем в пути, и сейчас, сказать по правде, наслаждалась и дорогой, и новым авто.

…Если бы не дождь. Если бы не ветер, который все усиливался и усиливался. Если бы не нагло подрезавший ее на пустой дороге джип. Он промчался мимо черной тенью, забрызгал лобовое стекло Евиной машины грязью, издевательски подмигнул габаритами и скрылся в пелене дождя. Ева чертыхнулась, покрепче вцепилась в руль, глянула на экран навигатора. До Чернокаменска оставалось всего каких-то пятьдесят километров. Уже скоро…

А тем временем ветки, которые ветер швырял под колеса ее машины, становились все больше и больше. Некоторые из них приходилось даже объезжать. Наверное, грозы не избежать. Вот и стемнело так, что автоматически зажглись фары, хотя на часах еще раннее утро. Ничего! Грозы Ева не боялась. Стихия вызывала в ней уважение и разумные опасения, но никак не ужас. Она отрегулировала звук так, чтобы слышать музыку, а не завывания ветра, и сосредоточилась на дороге. Всего пятьдесят километров…

Из-за ненастья включенные аварийные огни Ева увидела лишь в самый последний момент и едва успела затормозить. Пришлось вывернуть руль, чтобы «Ленд Ровер» не поддел рылом зад стоящего впереди джипа. Того самого, который сначала подрезал, а потом еще и облил грязью. Остановился, понимаешь, посреди дороги!

Она попробовала объехать джип и почти сразу же поняла, что сделать это невозможно. Поперек дороги лежало дерево. Старая, видимо, поваленная ветром сосна, словно в агонии скребла асфальт колючими лапами, скрипела ветками, загораживая путь. Возле сосны стоял человек. Разглядеть его из-за дождя не представлялось возможным. Зато человек, похоже, Еву разглядел, приветственно вскинул руку, помахал ей, как старой знакомой, а потом, кажется, и вовсе поманил к себе.

Вмиг вспотевшими ладонями Ева вцепилась в руль. Выходить из машины она не собиралась. Еще чего не хватало! Зато можно попробовать задать новый маршрут. Должны же найтись варианты объезда!

Других вариантов не было… В Чернокаменск от Перми вела одна-единственная дорога. Вот эта, которую перекрыла рухнувшая сосна. А человек, который возле нее стоял, вдруг исчез, словно его смыло потоками воды. Пусть бы и смыло, Еве так было бы спокойнее.

Она уже почти успокоилась и взяла себя в руки, когда в боковое стекло решительно постучали… Нет, она не вскрикнула и даже не вздрогнула, просто все ее тело вдруг сделалось холодным и хрупким, словно было вырезано изо льда… Острые ледяные колючки больно впились в виски и еще под ребра, заставляя схватиться за бок.

Человек стоял совсем рядом с ее джипом. Мало того, приложив ладонь ко лбу козырьком, чтобы не мешал дождь, вплотную прильнув к стеклу, он нагло и бесцеремонно разглядывал Еву. И продолжал барабанить. Именно наглость и бесцеремонность привели Еву в чувства.

– Чего вам? – спросила она сначала тихо, почти шепотом, а потом уже во весь голос: – Что случилось?!

– Откройте! – Голос искажался ветром и толстым стеклом, но оказался достаточно громким, чтобы его можно было расслышать. – Там дерево упало! Видите?!

Конечно, она видела! Она же не слепая!

– И что теперь? – С какой такой стати Ева должна открывать двери незнакомому мужику, даже лица которого не может разглядеть?!

– С этим нужно что-то делать! Вы не находите?!

Да, делать что-то нужно. Например, вернуться в Пермь, остановиться в какой-нибудь гостинице, дождаться, когда в этом медвежьем углу расчистят завалы. Вот только сколько это займет времени и где гарантия, что обратный путь не преградило еще одно упавшее дерево? Деревьев здесь вон как много! Целый лес вековых, так и норовящих упасть деревьев…

– Вы меня боитесь, что ли?! – Возмущался человек за бортом. Возмущался и продолжал барабанить костяшками пальцев по стеклу.

– Да прекратите вы уже стучать! – рявкнула Ева, пытаясь на ходу собрать разбегающиеся во все стороны мысли. А еще нашарить в бардачке газовый баллончик. Просто так, на всякий случай.

– А вы выходите! Мне нужна помощь!

Баллончик Ева сунула в карман ветровки, вдохнула-выдохнула и толкнула дверцу джипа. Толкнула сильно, не без злого умысла, так, что человек с той стороны едва успел отскочить в сторону.

– Дура, что ли?! – спросил он обиженно. – Ты ж меня чуть не зашибла!

Как-то сразу стало легче, и ледяные шипы истаяли от этого обиженного, совершенно мальчишеского тона. Маньяки обычно на своих жертв не обижаются. Они хватают их за шкирки и волокут в темный лес. Как волки…

Еву не хватали и не волокли, ее рассматривали со злым удивлением. Нагло так рассматривали. Так же нагло, как до этого облили грязью бок ее джипа. Тут уже впору самой обидеться. Но она не обиделась, она разозлилась. На наглого незнакомца и на обстоятельства, заложницей которых стала.

– Сам дурак!

А из джипа все-таки придется выйти, иначе этот еще, чего доброго, решит забраться в салон. Ева спрыгнула на обочину и едва не упала под порывом налетевшего ветра. Пришлось ухватиться за дверцу.

– Вот и обменялись любезностями, – буркнул незнакомец.

Под проливным дождем он вымок до нитки и, похоже, уже не особо переживал, что стоит прямо посреди лужи. Лужи были везде. Ева поняла это по тому, как стремительно и неумолимо наполнились холодной водой кроссовки.

– Видишь дерево? – После обмена любезностями незнакомец решил сразу перейти на «ты». Из-за низко надвинутого капюшона Ева не могла видеть его лица, но по голосу понимала, что он еще не старый, едва ли старше ее самой.

– Надо позвонить в город. Вызвать эвакуатор или какой-нибудь трактор, на худой конец! – Идея показалась ей очень здравой и рациональной. В самом деле, зачем возвращаться в Пермь, когда можно вызвать спецтехнику?

– Сеть не ловит! Придется самим!

– Что значит самим?

– Значит, будем сами из болота тянуть бегемота!

– Вот ты и тяни! – Эта идея тоже была неплохой и вполне себе осуществимой. Еве она нравилась. Пусть этот, в капюшоне, тянет, а она подождет.

– Стой! – Она была уже у дверей джипа, когда ее снова окликнули. – У меня нет троса. Другу дал, а тот не вернул. У тебя есть? – В голосе незнакомца послышалась надежда.

У Евы в джипе был не просто трос, а полный боекомплект, начиная с запаски, ремнабора и термоодеял и заканчивая аптечкой, укомплектованной не только таблетками, бинтами, презервативами и прочей ерундой, а еще системами для внутривенного введения лекарств и самими этими внутривенными лекарствами. Просто так, на всякий случай.

– И тачка у тебя помощнее будет! – В голосе незнакомца послышалась зависть, а потом он совершенно бесцеремонно пнул носком ботинка колесо Евиного джипа. – Если прицепить трос вон к тому концу дерева, – он махнул рукой куда-то в сизую даль, – то, наверное, получится оттащить его в сторону.

Не говоря ни слова, Ева открыла багажник, вытащила буксировочный трос и положила на дорогу, прямо в лужу. Не то чтобы специально, просто вода была кругом.

– Нормальный ход… – проворчал незнакомец, а потом тут же, безо всякого перехода сказал: – Я Роман. Роман Елизаров. – И руку протянул для приветствия.

– Ева. – Представляться полностью и уж тем более отвечать на рукопожатие она не стала. С какой такой стати? Они видятся с этим Романом Елизаровым в первый и последний раз.

За пеленой дождя рассмотреть его лицо по-прежнему не представлялось возможности, но Еве показалось, что он усмехнулся. Буркнул что-то себе под нос, выудил из лужи трос, направился к дереву. Ева последовала за Елизаровым. Что ж стоять под проливным дождем без дела, если можно изучить обстановку? Старая сосна все еще агонизировала, вздрагивала всем своим некогда мощным, а теперь совершенно беспомощным телом, скрипела жалобно. Подойти к ней вплотную не получалось из-за разлапистых веток, и Ева пошла вдоль. Захотелось вдруг увидеть, какое дерево у основания. Захотелось понять, какая силища могла сотворить такое, какой ветер.

…Не ветер. Совсем не ветер. Сосна не сломалась под порывом ветра и не вывернулась из земли с корнем. Сосну спилили. Бледно-розовая древесина на месте спила была похожа на плоть. Только эта плоть не кровоточила, а сочилась смолой. Или Еве просто показалось? Как бы то ни было, а стихия оказалась ни при чем. Кто-то нарочно уложил старую сосну поперек дороги, заблокировал чужакам путь в Чернокаменск. Кто-то не хотел их пускать. Ее не хотел пускать!

А Роман Елизаров тем временем закрепил один конец троса на сосновом стволе, разогнулся, по-стариковски потер поясницу и прокричал:

– Разверни своего монстра, я привяжу трос!

Ева еще раз окинула дерево взглядом. В то, что удастся хотя бы сдвинуть этакую махину с места, верилось с трудом, но Роман Елизаров был полон оптимизма, и девушка подчинилась. Попытка – не пытка!

Салон «Ленд Ровера» встретил ее сухим теплом и привычными запахами. Захотелось остаться в нем навсегда, ничего не делать, никуда не волочь это чертово дерево, но здравый смысл подсказывал, что выбора нет, придется волочь!

И она поволокла! Точнее, верный «Ленд Ровер» поволок, натужно и немного обиженно ревя двигателем, вышибая колесами комья грязи и веер брызг. Еве хотелось, чтобы хотя бы часть этих брызг попала на Романа Елизарова. Это ведь его джип подрезал ее на дороге, больше некому.

Сначала казалось, что сосна не трогается с места, что их совместные с автомобилем усилия напрасны, но потом за бортом что-то заскрежетало, зашипело почти по-змеиному, а словно из-под земли выросший перед «Ленд Ровером» Роман Елизаров истово и ободряюще замахал руками. Можно подумать, нужно Еве его ободрение!

Чтобы окончательно освободить путь, девушке пришлось совершить множество маневров, от которых ее джип едва не слетел в кювет. Вот была бы потеха! Но не слетел, устало замер на краю дороги, утонув в потоках воды едва ли не по самое брюхо. В боковое стекло снова постучали.

– Готово дело! – прокричал Роман Елизаров. – Сейчас замри, я трос отвяжу.

Отвязал, как и обещал, скрутил в бухту, опять помахал рукой.

Ева не ответила, лишь пожала плечами. Снова выходить из салона машины под проливной дождь она не собиралась. И брататься, и обмениваться никому не нужными любезностями или – боже упаси! – контактами тоже не собиралась. Вместо этого она подала джип назад и в сторону, с мстительным удовлетворением заметив, как отшатнулся Роман Елизаров, открыла из салона багажник и, опустив стекло, велела:

– Брось трос в багажник!

Бросил. Хотя Еве на мгновение показалось, что мужчина бросит трос не в багажник, а прямо в лужу, как давеча сделала она сама. Но, видимо, ее новый знакомец был вполне себе джентльменом, и потому неудовольствие свое проявил лишь раздраженным движением плеч.

Как только захлопнулась дверца багажника, Ева тронула автомобиль с места. Можно даже сказать, с места в карьер. В Чернокаменске ее ждало неотложное и очень важное дело, и тратить драгоценное время на реверансы она не собиралась. Однако весь путь до города Ева исподволь ждала, что ее джип вот-вот обгонит черная тень чужого авто. Не обогнала. Наверное, Роман Елизаров спешил не так сильно, как она.

На подступах к Чернокаменску буря унялась. Вот только что металась и выла, а потом раз – и стихла, припала к земле мокрым косматым брюхом, какое-то время еще лениво мела сплетенным из ветров хвостом, пока не уснула. И как только уснула, перед Евой словно бы распахнули серый пыльный полог, показывая все, что до этого было скрыто от глаз: и вековой лес, и луг, и притулившуюся на его краю деревеньку, подсвеченную выглянувшим из-за туч солнцем. Картинка вырисовывалась вполне себе пасторальная. Писать пейзажи здесь, наверное, одно удовольствие, но на сердце вдруг сделалось тяжело и муторно. Нет, она и раньше не ощущала радость, но сейчас чувство, с которым Ева безуспешно боролась, усилилось и сделалось почти невыносимым.

– К черту! – сказала девушка зло и едва ли не на всю мощность врубила динамики. Хороший рок всегда действовал на нее успокаивающе.

Отпустило. Не сразу, но полегчало, появилась возможность дышать полной грудью и рассуждать здраво. В этом медвежьем углу она оказалась не просто так, а по делу, по очень важному делу! И нет повода для паники. Поваленная злонамеренно сосна не в счет. В Чернокаменске о предстоящем визите Евы знает только один человек. Он ее ждет, ему нет нужды пытаться ее задержать. Да и не факт, что задержать пытались именно ее. Дорога к городу одна, путников много.

На подъезде к городу Ева переоделась в сухую одежду и почти успокоилась. По сторонам она теперь поглядывала не со страхом, а с интересом. Смотреть пока особо было не на что, промышленные окраины у всех городов одинаковые: серые и унылые. А Чернокаменск являлся городом не только провинциальным, но еще индустриальным. Ева прочла в Интернете большую и очень оптимистичную статью про активную разработку в окрестностях города старых месторождений железных руд и открытие новых и весьма перспективных месторождений никеля. Было еще что-то про добычу золота и самоцветов, но по сравнению с никелем это казалось чем-то малозначительным, местечковым. Именно никель должен был вывести Чернокаменск на новый уровень развития, обеспечить город рабочими местами, максимально расширить инфраструктуру. Пока же Ева не видела никакой особенной инфраструктуры. Впереди маячили три трубы старого чугунолитейного завода, но дым валил лишь из одной. Вот тебе и модернизация с реконструкцией!

Окраина города почти сплошь состояла из частных домов. Они были разные, от вросших в землю по самые окна деревянных халуп, до добротных двухэтажных домин, сложенных из красного кирпича. Здесь же ютились мастерские, автомойки, станции техобслуживания и небольшие магазинчики. Выглядели они так, словно бы Чернокаменск застрял в прошлом веке и никакая модернизация его не коснулась. Впрочем, впечатление это исчезло, стоило только Еве пересечь невидимую, но почти физически ощутимую границу между окраинами и центром. Здесь тоже чувствовалось дыхание прошлых веков, но было оно уже не дымно-смрадным, а вполне себе респектабельным. Аккуратные дома, либо тщательно отреставрированные, либо заново построенные с сохранением всех архитектурных деталей, большей частью двухэтажные, со свежей штукатуркой на стенах и цветущей геранью на подоконниках – пряничные, уютные. Такая же нарядная и свежеотремонтированная церковь подставляла солнечным лучам золоченые купола и белоснежные стены. Ворота церкви выходили на мощенную брусчаткой площадь, которую по периметру окружали четырехэтажное здание мэрии, ЗАГС, кафе с открытой верандой и универсальный магазин. Из общей благостной картины сонного провинциального уюта выбивался только последний. Витрины его сверкали пошло и современно, а вечером, Ева была в этом совершенно уверена, зажигалась такая же пошлая неоновая подсветка. Но зато за кафе и ЗАГСом виднелся парк. Ева разглядела дубы и липы, а также кованые скамейки под коваными же фонарями. Фонари были целыми, а аллейки чистыми. По ним неспешно прогуливались мамы с колясками, под неодобрительными взглядами угнездившихся в тенечке бабушек-пенсионерок носились на скейтах и великах подростки. И мамы, и пенсионеры, и подростки были самыми обыкновенными. Люди как люди. Именно эти обыкновенные люди успокоили Еву окончательно. И не беда, что в обычных обстоятельствах людей она старалась избегать. Обстоятельства как раз необычные…

Она вбила в навигатор нужный адрес, подождала, пока закончится прокладка маршрута, и усмехнулась, когда оказалось, что маршрут получился до смешного короткий – всего-то триста метров от площади. Ева оставила джип тут же, на стоянке, решила прогуляться пешком. Это решение тоже было из разряда нетипичных. В незнакомых местах она предпочитала передвигаться на машине, но те места были другими, они кишели людьми. В Чернокаменске, по крайней мере в его центральной части, простор ощущался. Его хватало, чтобы двигаться вперед, не задевая локтями рядом идущего, не встречаясь взглядами с незнакомцами. А если свернуть вон на ту аллейку, то можно и вовсе остаться в одиночестве.

Аллея вывела Еву к старому двухэтажному дому. Он не прятал свой преклонный возраст под слоем штукатурки, не стеснялся несовременных деревянных окон с узкими форточками и лохматых кустов сирени у подъезда. Он даже подъездную дверь не запер на замок домофона, она была гостеприимно распахнута. Наверное, по случаю небывалой жары. Тылом ладони Ева вытерла выступившую на лбу испарину, еще раз сверилась с записанным в смартфоне адресом, хотя давно уже выучила его наизусть, и нырнула в прохладу подъезда. Дом не обманул и на сей раз, внутри у него пахло благородной старостью, пылью и почему-то канифолью. Запах канифоли Ева любила еще с детства, не помнила, где почуяла его в первый раз, но любила.

Судя по количеству дверей, на первом этаже располагалось четыре квартиры. По Евиным прикидкам, были они большими, с высокими потолками и живущим под ними гулким эхом. По крайней мере, в подъезде эхо жило. Оно подхватило шорох Евиных подошв и тут же усилило до стариковского шарканья, поманило вверх на каменную лестницу с отполированными миллионами прикосновений перилами. За перила Ева браться не стала, сунула руки в карманы джинсов. Геру всегда злила привычка сестры вот так ходить по лестницам. Он считал это небезопасным, он считал, что руки должны быть свободными на случай падения. Про падения ее единственный брат знал если не все, то многое. Одно из таких падений закончилось для него инвалидным креслом…

Мысли были болезненными и опасными; чтобы прогнать их, Ева зло мотнула головой. Длинная, туго заплетенная коса мягко хлестнула ее пониже поясницы, задела кончиком чугунные балясины перил, те тихо загудели в ответ.

На втором этаже оказалось лишь три двери. Две из них были самые обычные, обитые старым коричневым дерматином с почерневшими от времени шляпками медных гвоздей. Третья поражала воображение монументальностью и надежностью. За этой монументальной дверью и жил человек, на встречу с которым Ева так спешила. Осталось только постучаться или лучше позвонить.

Не пришлось ни стучать, ни звонить, почти сейфовая дверь оказалась не заперта, из узкой, едва заметной глазу щели тянуло сквозняком. К уютному запаху канифоли добавился другой – острый и тревожный. «Не входи, – вкрадчиво сказал внутренний голос, – не нужно тебе туда!» Он был прав, Ева чуяла опасность так же отчетливо, как и запах, но развернуться и уйти не могла. Просто не могла!

Она не стала стучаться, воровато оглянулась по сторонам, еще раз убедилась, что в дверях напротив нет «глазков», и толкнула тяжелую дверь. Та распахнулась совершенно беззвучно, сквозняк усилился. Ева переступила порог, враз взмокшей спиной прижалась к двери.

– Эй, – позвала шепотом. – Марк Витальевич, это я, Ева!

Ответило ей только эхо. Здесь, в этой просторной квартире, оно чувствовало себя особенно привольно, как давний хозяин. Ева хозяином не была, она являлась всего лишь гостем. Кажется, нежданным гостем…

– Можно я войду? – Она еще секунду подождала, а потом решилась.

Человек, с которым ей предстояло встретиться, был весьма преклонного возраста. Ева не знала, сколько точно ему лет, но в том, что далеко за восемьдесят, не сомневалась. С ним могло случиться какое-нибудь несчастье, сердце прихватило, а пузырька с нитроглицерином под рукой не оказалось… Или паралич разбил, а рядом никого…

– Все, Марк Витальевич, я вхожу! – сказала она и решительно оттолкнулась от двери.

По узкому полутемному коридору Ева шла, как по минному полю: осторожно, на цыпочках. Позади осталась кухня с распахнутым настежь балконом – вот откуда сквозняк! – и просторная гостиная. Еще две двери оказались закрыты, и открывать их у Евы не имелось никакого желания, она была почти уверена, что ее цель находится в самом конце коридора за третьей полуприкрытой дверью.

На сей раз Ева постучалась, осторожно тюкнула костяшками пальцев по дубовой панели, замерла, прислушиваясь, нервно втягивая ноздрями воздух. Ей не откроют, не пригласят войти, теперь она знала это наверняка. Самое время развернуться и уйти. От греха подальше. От всего подальше! В первую очередь от собственных бредовых идей. Они ведь наверняка бредовые!

– К черту! – сказала Ева шепотом и толкнула дверь.

Он сидел за рабочим столом в удобном кожаном кресле. Руки с длинными музыкальными пальцами лежали на стопке газет рядом с очками в роговой оправе. И солнечный зайчик, перепрыгивая через газетные колонки, отражался сначала от стекол очков, потом от стальных звеньев наручных часов и только потом от лужи крови… Кровь была густой, с маслянистым блеском, с веером бордовых, как вишневое варенье, капель, покрывавших все вокруг: столешницу, газету, дорогие обои, белоснежные манжеты с изящными серебряными запонками.

Ева не видела раны. Слава богу, что она не видела раны! Она знала, что рана есть, вот прямо поперек шеи, под острым, свежевыбритым подбородком, под завесой из длинных, совершенно седых волос. Из-за волос она не видела и лица. Наверное, это тоже хорошо, потому что взгляда мертвых глаз она могла и не вынести. Отчего-то ей казалось, что взгляд окажется укоризненный, словно это она, Ева, прошлась острым лезвием сначала по коже, а потом по мышцам и сосудам, обрывая чужую жизнь.

Жизнь ушла не только из человеческого тела, но и из этого спокойного, уютного кабинета. На ее место пришла смерть, привела с собой тот самый запах, который Ева учуяла еще в коридоре. Запах крови ни с чем не спутаешь, она знала это наверняка. Иногда ей казалось, что с этим знанием она жила многие годы, но доктор Гельц сумел обосновать и этот, как он говорил, феномен. Как обосновал, Ева уже не помнила, сейчас из всего, чему учил ее доктор Гельц, она помнила только одно – нужно дышать!

Медленный вдох, такой глубокий, что становится больно ребрам. Задержка дыхания надолго, до жжения в легких. И выдох. Именно выдох, по мнению доктора, должен приносить максимальное очищение и успокоение.

И Ева дышала! Сначала в полутемном кабинете Гельца, лежа с закрытыми глазами на кожаной кушетке. А теперь вот в этом залитом солнцем и кровью кабинете ювелира Марка Витальевича Атласа, который обещал помочь, но совершенно позабыл о своем обещании и умер так вероломно незадолго до Евиного прихода!

Не умер, а был убит! Мысль оказалась ясной и отрезвляющей, как ледяной душ. Человека, с которым Ева должна была встретиться, убили. Перерезали глотку, оборвали жизнь длинную и, несомненно, интересную, оборвали нить, которая привела Еву в Чернокаменск.

Вдохнуть… Замереть… Выдохнуть… Отвлечься от бешеного уханья пульса в висках. Осмотреться. Ей теперь только и остается, что осмотреться. А вдруг случится чудо и в этом кабинете она найдет то, что ищет? Глупо надеяться на чудо, но все же…

Не найдет. Потому что тот, кто убил ювелира, тоже искал. Старинные фолианты свалены в кучу. У некоторых оторваны корешки, и желтые нити торчат обрывками сосудов. Другие лишились страниц. По третьим прошлась чья-то безжалостная нога. Следов не оставила, но сломала картонный хребет. Книги лежат на полу, потому что кто-то сбросил их с полок. Он же сорвал со стены картину. Хрупкие балерины в пушистых пачках. Изящные запястья, натянутые, как хлысты, позвоночники, сила и отчаяние в каждом жесте. Балерины тоже на полу, рядом с искалеченными фолиантами. Им досталось меньше, но это такое унижение…

А под ногами хрустят расписные осколки китайской вазы. Ваза стояла вон на той подставке из сандалового дерева, пока чужая ярость не превратила ее в черепки.

И ящики стола выломаны, дверцы распахнуты, содержимое тоже на полу, у ног мертвого хозяина.

Не обыск, а погром. Безжалостный, неразумный! С уничтожением всего прекрасного, всего того, что нужно беречь и сохранять. Ради чего? Не ради ли того, что раньше хранилось в этой нише?..

Глупое место для тайника: в стене за картиной. Хрупким балеринам не защитить хозяйские тайны, не отстоять вырванный с «мясом» сейф. Они и не отстояли, пали в неравном бою вместе с хозяином. И Еве самое время уходить. Только нужно обыскать еще одну, последнюю комнату. Ювелир в своем преклонном возрасте все еще работал, но, очевидно, работал на дому, а это значит, что где-то должна быть мастерская.

Мастерскую тоже разгромили. Инструменты валялись на полу вперемешку с осколками стекла от разбитой демонстрационной витрины. Витрина зияла пустотой. Если в ней когда-то и хранились драгоценности, то сейчас их не было. Убийца забрал с собой все. И те, кто скоро явится в эту осиротевшую квартиру, решат, что произошло ограбление. Ограбление и убийство ненужного свидетеля. Возможно, так оно и есть. Все можно объяснить с позиции обыденности. И не важно, что обыденность эта страшная. Мало ли какие темные тайны хранят маленькие городки! Мало ли какие тайны унес с собой Марк Витальевич Атлас! Унес, хоть и обещал поделиться с Евой…

А теперь, когда поправить уже ничего нельзя, когда ее присутствие в этой квартире не только бессмысленно, но и опасно, нужно уходить. Ева замерла посреди разгромленной мастерской, осмотрелась. Она ни к чему здесь не прикасалась, поэтому отпечатков пальцев не останется. Главное сейчас – не наследить, потому что там, в кабинете, кровь повсюду, и она запросто могла… К горлу подкатил колючий ком, в ушах зазвенело, а запах, к которому девушка уже почти привыкла, с новой силой шибанул в ноздри, вызывая приступ тошноты. Усилием воли Ева заставила себя думать. Дышать и думать, как учил доктор Гельц. Подошва ее кроссовок чистая, а это значит, что она не испачкалась, не оставила после себя кровавых следов, не принесла еще больше скверны в уже оскверненное жилище. Теперь уже точно нужно уходить, пока не поздно, пока ее никто не видел и не связал с мертвым ювелиром. Она уйдет, вернется к своей машине и уже там, в безопасности салона, все хорошенечко обдумает.

* * *

Первый паниковал. Паника его оказалась такой сильной и бесконтрольной, что Второму пришлось вмешаться, чтобы не случилось беды. У Первого было отвратительное умение вляпываться в неприятности. Первый вляпывался, а разгребать все приходилось Второму. Почти всегда ему, только в самых-самых критических ситуациях – Третьему. Но о Третьем сейчас лучше даже не думать, не будить лихо…

Дом этот Второй знал так же хорошо, как и Первый. Дом как дом, ничем не примечательный. Не пентхаус, но и не трущобы. Старика, наверное, связывало с ним что-то важное, иначе зачем ему с его возможностями коротать старость в таком непритязательном месте? Впрочем, проблемы чужих людей Второго волновали мало, ему бы с собственными разобраться. А проблемы были. И решать их требовалось как можно быстрее.

Он стоял на углу дома в тени старой сирени, размышляя над тем, как следует поступить, когда распахнулась дверь и из подъезда, воровато озираясь по сторонам, выскочила девчонка. Если бы она просто вышла, Второй, возможно, ничего не заподозрил бы, но она неслась так, словно за ней гналась тысяча чертей. Или Третий…

От мыслей о Третьем погожий летний денек тут же превратился в полночь, запахло болотной тиной и кровью. Второй передернул плечами, прогоняя наваждение. У него проблемы. Возможно, вот эта девица в драных джинсах, кроссовках и тонкой куртейке, с переброшенным через плечо рюкзачком не представляет никакой опасности, но интуиция подсказывала обратное. А интуиции Второй привык доверять. Так же как и глазам. Девчонка была залетная, и непохожесть ее на местных девиц бросалась в глаза. Так же как и длиннющая, туго заплетенная коса. Коса напоминала черную змею, она нервно хлестала девчонку по спине и, казалось, жила своей собственной змеиной жизнью. Второй вжался спиной в стену, пережидая, пока девчонка не скроется из виду, а потом скользнул в приоткрытую дверь подъезда.

Внутри оказалось прохладно и тихо. Пока еще тихо. Мелькнула надежда, что все обойдется. Мелькнула и тут же исчезла. На руках у Первого была кровь. Ее пришлось долго отмывать в затхлой воде паркового пруда, даже песком оттирать. Признаться, увидев кровь, Второй испугался не на шутку. Первый умел находить неприятности. Первого часто били. И не только били. Если сейчас это повторилось, если Третий почует, быть беде…

К счастью, кровь оказалась чужой, но счастье это длилось недолго, потому что теперь Второму следовало решить новую проблему. Когда возникали проблемы, Первый прятался. Раз – и нет никого в домике! Еще одна чудесная способность, аж тошно иногда от такой вот трусости!

К дому старика Второй шел неспешным шагом. Отчасти из-за того, что не хотел привлекать к себе лишнего внимания, отчасти из-за того, что ему нужно было подумать. Возможно, все не так плохо, как видится. Возможно, со стариком все в порядке, и он зря волнуется.

Не зря. Одного взгляда на девчонку со змеиной косой хватило, чтобы внутри у Второго натянулась и завибрировала стальная струна. И если раньше он собирался лишь понаблюдать за квартирой старика, то сейчас осознал, что придется предпринимать более решительные меры.

Интуиция не подвела – старик был мертв. Крови из порванной глотки хватило на то, чтобы залить и кабинет, и руки Первого. Чтоб ему пусто было!

Глотку порвали чем-то острым, Второй не поленился, изучил рану. Найти бы орудие убийства. А еще потрясти Первого, выяснить, что на него вдруг нашло. Но идея эта бесперспективная, придется все делать самому. По поводу отпечатков Первого можно особо не беспокоиться. В квартире у ювелира он бывал частенько, соседи его видели, так что ничего удивительного в том, что в доме обнаружатся его отпечатки. Что связывало старика с Первым – это уже другой вопрос. Второй и сам не понимал, как такая связь вообще была возможна. В полиции, наверное, тоже не поймут, поэтому станут задавать вопросы. Это если кто-нибудь видел, как Первый сегодня утром входил в квартиру старика. Хочется надеяться, что никто не видел. Или видел не Первого, а девчонку со змеиной косой. Вот он, например, видел и даже заснял на телефон. Просто так, на всякий случай.

Второй быстро осмотрел всю квартиру, но орудия убийства так и не нашел, как не обнаружил ничего, что указывало бы на причастность к случившемуся Первого. Может быть, все еще и обойдется. Первый, конечно, то еще несчастье, но он, Второй, умница и везунчик. Его везения должно хватить на них всех. Или ума, если уж с везением не сложится. А теперь пора убираться, пока его никто не заметил. И было бы нелишним обшарить ближайшие парковые заросли. Вдруг да и отыщется орудие убийства.

А вообще, странно это все и совсем не похоже на Первого. Это похоже на Третьего, но Третьему совсем не нужно орудие убийства, он сам – орудие… Яркий день снова поблек. Это всего лишь солнце зашло за тучу. Ничего особенного! Не стоит бояться. Третий никогда не причинит им с Первым зла…

* * *

Когда Ева очутилась за рулем своего джипа, оказалось, что дышит она шумно и часто, как загнанная лошадь. Оказалось, что руки ее дрожат мелкой дрожью, а хребет натянулся, словно готовая порваться струна. Оправдалось дурное предчувствие, не подвело! Судьба в который уже раз обманула, вильнула не на ту дорогу, привела не к тому человеку, привела к мертвецу…

Они вели электронную переписку больше месяца. Сначала эта переписка была деловой, потом как-то незаметно для них обоих превратилась в доверительную. Ева видела Марка Витальевича лишь на немногочисленных фото, но казалось, знала его уже не первый год. Он был особенный. Его деда, известного на весь Урал ювелира, репрессировали в тридцать седьмом. После этого внука отправили в чернокаменский детский дом. С этим детским домом было связано много страшных и странных событий, но Марку Витальевичу просто сказочно повезло. Он выжил в жерновах репрессий, прошел всю войну, освоил ювелирное дело и так же, как до этого его дед, стал лучшим из лучших, известным не только на территории Урала, но и на всю страну. Да что там страну! Серебряные украшения мастера Атласа выставлялись и успешно продавались на всех континентах. Он запросто мог стать человеком мира и жить в любой точке земли, но предпочел остаться в Чернокаменске, у истоков того, что сделало его знаменитым, у истоков того, что могло бы решить Евину неразрешимую проблему. Иногда Еве казалось, что Марк Витальевич знает о ней гораздо больше, чем она сама. Более того, она была почти уверена, что он может ей помочь. Он бы и помог, если бы не умер. Если бы его не убили…

Его убили, и теперь Еве нечего делать в Чернокаменске, все нити оборваны, перерезаны острым ножом, разумнее как можно быстрее убраться из города и попытаться найти какой-нибудь другой способ. Возможно, она перепробовала еще не все, и еще не все потеряно, надо лишь собраться с мыслями…

Замурлыкал телефон, звонил Гера. Не отвечать бы, просто не отвечать, но тогда брат разволнуется не на шутку, еще, чего доброго, явится за ней следом. Или пришлет кого-нибудь из своих псов. Так что лучше ответить и постараться, чтобы голос звучал бодро.

У нее получилось, сказывались годы тренировки! Гера поверил, что у сестры все хорошо. Ну, или сделал вид, что поверил. Попрощались тепло, по-родственному. Проявлять родственные чувства на расстоянии Еве было значительно проще, чем при личном общении. Такой уж она уродилась. Уродилась уродиной…

Она уже хотела отложить смартфон, когда заметила значок непрочитанного сообщения. Сообщение отправил ей полчаса назад Марк Витальевич, и это означало, что в это время он был еще жив. Вот только она из-за дорожных перипетий не заметила, не услышала сигнала, пропустила. Письмо было коротким, написанным словно второпях и странным…

«Ева, не нужно приезжать ко мне, встретимся в полдень в Кутасовской усадьбе. И ради всего святого, не появляйтесь на Стражевом Камне!»

Значит, вот так. Значит, ей нужно в Кутасовскую усадьбу и нельзя на Стражевой Камень. Пожалуй, она не станет уезжать из Чернокаменска прямо сейчас, а задержится на пару деньков.

Ева повернула ключ зажигания, утробно и успокаивающе заурчал мотор. Вслед за мотором заурчал голодный желудок, напоминая о том, что в последний раз Ева ела больше двенадцати часов назад, намекая на уютное кафе с открытой верандой. Если есть кафе, должен быть и кофе. А к кофе, возможно, круассаны или пирожные. Или хоть что-нибудь съедобное, чтобы унять тошноту, которая накатывала беспощадными приливами, сводила внутренности судорогой.

От мыслей о еде Еве сделалось стыдно. Погиб хороший человек, а она, вместо того чтобы вызвать полицию, размышляет о кофе с круассанами. Она бы вызвала. Честное слово – вызвала! Если бы могла верить, что останется в стороне. Что ее не станут допрашивать или, чего доброго, обыскивать. Если бы знала, как объяснить свой визит к ювелиру. Наверное, стоило бы продемонстрировать их с Марком Витальевичем интернет-переписку, но в таком случае вопросов возникло бы еще больше, и вряд ли Ева смогла бы дать на них вразумительные ответы. Уехать прямо сейчас – вот самое разумное решение в сложившейся ситуации.

– Так и будет, – пообещала Ева самой себе, разворачивая джип. – Когда-нибудь так и будет…

В кафе оказалось малолюдно. По случаю жары немногочисленные посетители расположились на террасе. Ева уселась за дальний столик, рассеянно повертела в руках вазочку с искусственными васильками, придвинула к себе меню. На быстрое обслуживание она не рассчитывала. Немолодой бармен и две девочки-официантки вели оживленную беседу у стойки, девочки казались напуганными, бармен озабоченным. Снова тревожно екнуло сердце. «Они уже знают, – подумалось вдруг, – они уже знают об убийстве!» Ей даже послышалось, как одна из девочек сказала громким шепотом:

– Это настоящий кошмар! Говорят, там все было в крови…

– Леночка, – бармен виновато улыбнулся Еве, давая понять, что инициатором этого неприятного разговора является не он, а вот эта самая Леночка, – мне кажется, девушка уже готова сделать заказ. Вы же готовы?

Нет, она не была готова. Ей хотелось бежать сломя голову из кафе, где с утренним кофе подают новости о кровавых убийствах, но теперь уже точно поздно. Теперь на нее смотрели не только бармен, но и официантки. Та самая Леночка – блондинка с простоватым, румяным личиком. И вторая – чернявая, худощавая, с избыточным макияжем и по-мужски грубыми татуировками на запястьях. Чернявая окинула Еву быстрым взглядом и слегка поморщилась. Ева ей не понравилась. В этом не было ничего удивительного: Ева нравилась очень немногим. Да и те немногие обитали не в реальном, а в виртуальном мире, прятались за никами и аватарами, так же как и она сама. Захотелось если уж не убежать, то хотя бы спрятаться за папкой с меню, но сама виновата, никто ее силой в Чернокаменске не держал, не заставлял остаться и прислушиваться к чужим разговорам.

Вдох, задержка дыхания, выдох… Когда Ева переворачивала страницы меню, ее пальцы уже не дрожали. Не нужно паниковать. И даже не потому, что она не сделала ничего плохого, а потому, что, совершенно очевидно, речь шла о каком-то другом убийстве. Иного и быть не могло, слишком мало прошло времени, чтобы о смерти Марка Витальевича узнал весь город.

– Я буду черный кофе без сахара. – Ева захлопнула меню.

– И? – Леночка подошла к ее столу, машинально поправила вышитую льняную салфетку под вазочкой.

– И чего-нибудь поесть. – Ева выдавила из себя вежливую улыбку.

– У нас есть пирожные. – Леночка махнула рукой в сторону витрины-холодильника, а Ева тут же вспомнила другую витрину, разбитую. – Все вкусные и свежие, но лучше возьмите пирожки с яблочным джемом. Их печет Эмма Львовна, и они просто волшебные. Их раскупают почти сразу же. Пирожные не берут, а пирожки Эммы Львовны любят все! – Она говорила торопливой скороговоркой, и румянец на ее щеках разгорался все ярче. – Я вот, к примеру, могла бы за один присест съесть сразу пять штук, но фигура. – Она похлопала себя по крутым бедрам, смущенно улыбнулась.

– Ленка у нас все время на диетах! – Оказывается, чернявая девица прислушивалась к их разговору.

– Брось ты, Динка! – огрызнулась Леночка. – Не всем же так повезло с фигурой, как некоторым. Ты вот, когда психуешь, что делаешь?

– Курю, – хмыкнула чернявая Динка.

– А я ем! Психую и ем, как не в себя.

– А почему вы психуете? – спросила Ева. Не нужно было спрашивать. Оно как-то само вырвалось. – День такой хороший. – День не был хорошим, но ей не привыкать врать.

– Видно, ты не местная. – Леночка вздохнула и плюхнулась на стул напротив. Переход на «ты» у нее получился весьма гармоничный, словно бы Ева хоть и не местная, но все равно давняя знакомая. – У нас тут такое творится…

– Леночка, – с мягкой укоризной сказал бармен, – девушка не за тем к нам зашла. И вообще…

– А что «вообще», Дмитрий Палыч? – вскинулась Леночка. – Вы вот сами только что сказали – девушка! И я девушка, и Динка! – Динка снова скептически хмыкнула, поскребла татуированное запястье. – А он на кого нападает? Уж точно не на мужиков! Он как раз на девушек и нападает! А она вообще не местная, она не знает ничего. Еще сунется куда по дури, и что потом?

– Что потом? – спросила Ева, из последних сил стараясь не отодвинуться вместе со стулом подальше от Леночки. – Ты про что вообще?

– Она, детка, про тот ужас, что у нас тут в Чернокаменске приключился. – На террасу вышла крупная, статная женщина в цветастом платье и повязанном поверх него белоснежном переднике. Полные руки она скрестила поверх передника, бросила неодобрительный взгляд сначала на Динку, потом на Леночку, спросила строго: – Вы работать сегодня вообще собираетесь? Вон клиент необслуженный сидит.

Клиент и в самом деле сидел. Высокий мужчина в солнцезащитных очках и низко надвинутой на лоб бейсболке. Вид у него был расслабленный, длинные, скрещенные в лодыжках ноги торчали из-под стола, занимая часть прохода, пальцы рассеянно барабанили по столешнице.

– Что желаете? – Динка перестала чесаться, оттолкнулась от барной стойки, направилась к клиенту.

– Ромашковый чай и три фирменных пирожка с яблочным джемом!

Голос у мужчины оказался приятный, с бархатным подтоном. Услышав про фирменные пирожки, женщина одобрительно усмехнулась, из чего Ева сделала вывод, что она и есть та самая уникальная Эмма Львовна. Динка хмуро кивнула и, вихляя тощими бедрами, удалилась обратно к стойке, будто опасалась, что клиент одумается и закажет что-нибудь еще.

– Уже две, – сказала Леночка громким шепотом.

– Чего две? – спросила Ева. Похоже, у Леночки была скверная привычка не договаривать фразы до конца.

– Две жертвы у него уже. Сегодня ночью нашли вторую. Мне сосед рассказал, он в полиции сторожем работает. Так что информация из первых рук, можно сказать.

– Из первых рук, говоришь? – Эмма Львовна уперла кулаки в бока, велела: – Обслужи девочку, а потом расскажешь.

– Потом у нее может и аппетит пропасть, – хмыкнула Леночка и с явной неохотой встала из-за стола.

– Я не брезгливая. – Перед глазами встала недавно увиденная нарисованная кровью картина. – И я не боюсь.

– Плохо, что не боишься, – сказала Эмма Львовна и уселась на освободившийся стул. Стул жалобно скрипнул, но выстоял. – Те бедняжки тоже не боялись. Ленка, ты там скоро? – повысила она голос, а потом без перехода спросила: – Надолго к нам?

Наверное, рассмотрела номера на Евином джипе, а может, просто знала всех горожан в лицо. В последнее верилось слабо, но как знать? Можно было сказать, что вот сейчас она выпьет кофе с фирменным пирожком и уедет из Чернокаменска навсегда, но станут ли с ней, совсем посторонней девицей, после такого разговаривать? Расскажут ли историю, которая, судя по всему, потрясла весь Чернокаменск? Ева вдруг решила, что очень важно услышать эту страшную историю. Показалось, что все страшные истории в этом городке могут быть связаны.

– Я пока не знаю, – ответила она честно. – Зависит от того, как пойдут дела.

Не было у нее здесь больше никаких дел, но город не отпускал, находил тысячу причин, чтобы задержать Еву, расставлял ловушки вроде вот этого уютного кафе, заманивал в них фирменными пирожками и страшными историями.

– А какие у тебя дела? – гремя у стойки посудой, спросила Динка. – Что такая цаца забыла в наших краях?

Хотелось заметить, что это не Динкино дело, а работа официантки заключается совсем в другом, но вместо этого Ева сказала:

– Я журналист. Фрилансер, – уточнила зачем-то, хоть и подозревала, что слово это будет присутствующим непонятно. – Пишу статьи для интернет-изданий. Тут много материала, – добавила многозначительно.

– Материала много – это точно, – кивнула Эмма Львовна, – но только если ты, детка, строчишь заметки для какого-нибудь полицейского вестника.

– Я для разных вестников строчу заметки, – заверила ее Ева, с удручающим спокойствием осознавая, что коготок уже увяз, как бы теперь всей птичке не пропасть.

– Кофе и пирожки! – Леночка оказалась расторопнее Динки. Наверное, оттого, что ей не терпелось рассказать наконец свою страшную историю.

– Чай и пирожки! – Динка бухнула поднос перед мужчиной в бейсболке, едва не выплеснув чай прямо на лежащий на столе смартфон. – Еще чего-нибудь? – спросила таким тоном, что разумный человек сразу понял бы, что заказывать больше ничего не стоит.

– Нет, спасибо. – Мужчина отодвинул смартфон на безопасное расстояние, сам снял с подноса чашку и блюдце с пирожками. – Вы очень любезны! – Прозвучало это вполне искренне. Так искренне, что Динка озадаченно хмыкнула и поскребла татуировку.

Как только она отошла от столика, мужчина откусил от пирожка и снова уткнулся в смартфон.

– Так что там за новости из первых рук? – спросила Эмма, разглаживая складки на переднике. – Второе убийство?

Леночка кивнула и сказала все тем же громким шепотом, который слышен был во всех уголках террасы:

– И снова на озере. Ее кто-то из местных нашел, лежала головой в воде, а вода вся красная от крови.

– Приятного аппетита, – бросила Динка ехидно, и Эмма зло на нее шикнула.

– Снова девушка? – спросила Ева, прижимая ладонь к груди, словно у нее приключился приступ сердечной боли.

– Да. – Леночка кивнула. – Сосед говорил, не городская, из дачного поселка, что возле озера. Блажь какая – в таком страшном месте коттеджей настроить! Будь я мэром…

Договорить ей не дали, ее возбужденный голос заглушил рев мотора. На стоянке рядом с Евиной машиной приткнулся знакомый джип. Он был чумазый, с налипшими на протекторы и арки комьями грязи. Эта же грязь засохла серой пленкой на лобовом стекле, оставляя относительно чистыми лишь те места, до которых дотягивались «дворники».

– Это ж где его так? – задала риторический вопрос Эмма и снова поправила свой безупречный передник.

Ева знала где – на лесной дороге, во время грозы. Вот только ее джип тоже побывал на той дороге, но по сравнению с этим механическим големом казался почти чистюлей.

Мужчина в бейсболке взглянул в сторону стоянки и снова уткнулся в экран смартфона. А из джипа уже выбирался недавний Евин знакомец Роман Елизаров. Впрочем, встреть она его при других обстоятельствах и без машины, ни за что не узнала бы. Да и как она могла его узнать, если там, в лесу, толком даже и не рассмотрела. Тогда не рассмотрела, а сейчас вот разглядывала без особого стеснения, совсем как Динка. Разве что татуировку не чесала. Впрочем, на Евином теле не было ни одной татуировки, не могла она себе такое позволить.

В отличие от Евы Роман Елизаров переодеться не успел или не захотел. На нем по-прежнему были насквозь промокшие кроссовки, уже подсыхающие, но все еще влажные джинсы. Куртку он снял еще в машине и сейчас демонстрировал всем желающим в меру рельефный торс, обтянутый черной футболкой, и в меру жилистые руки. На левом запястье Ева разглядела часы, с виду простенькие, на металлическом браслете. На правом – плотно сидел широкий кожаный браслет с железными клепками. На лицо Романа Елизарова Ева посмотрела в последнюю очередь. А куда торопиться? Очевидно же, что в кафе он не на секунду заглянул. Лицо было самое заурядное. В меру симпатичное, в меру небритое, в меру нахальное. Если бы не широкая улыбка в тридцать два зуба, было бы оно нахальным не в меру, а так ничего, терпимо. Правой рукой, той, что с кожаным браслетом, он пригладил влажные русые волосы. Волосы вились и очевидно нуждались в пристальном внимании хорошего парикмахера, но такие мелочи Романа Елизарова не беспокоили.

Ева усмехнулась. Нашла к чему придираться. Сама она по вполне понятным для нее и необъяснимым для окружающих причинам с детства не пользовалась услугами ни парикмахеров, ни маникюрш. Оттого и ходила с гривой отросших до середины бедра волос и с коротко обрезанными ногтями. С волосами, наверное, можно было бы попробовать что-нибудь сделать самостоятельно, но Ева освоила лишь нехитрое искусство плетения кос, на большее ее не хватило. Да и ладно! Речь сейчас вообще не о ней, а вот об этом товарище, который с каким-то уж слишком пристальным вниманием осмотрел Евин джип, а потом взбежал по ступенькам веранды и громко поздоровался:

– Доброе утро!

Улыбка его стала еще шире, на небритых щеках обозначились ямочки. Наверное, подобное сочетание безотказно действовало на всех его знакомых дамочек, и он это знал.

– Доброе, коли не шутишь, – усмехнулась Эмма и оправила передник.

– Здравствуйте! – Румянец на широком Леночкином лице сделался еще ярче, даже кончик носа покраснел.

– Привет! – буркнула Динка и поскребла татуировку.

Бармен молча кивнул, а мужчина в бейсболке и вовсе никак не отреагировал на приветствие. Очевидно, что магия щетины и ямочек на мужиков не действовала.

– Скажите, пожалуйста, оголодавшему, аки зверь, человеку, что тут в вашем райском уголке можно съесть? – Роман Елизаров, игнорируя пустующие столики, направился прямиком к Еве, плюхнулся на стул напротив, глянул не слишком приветливо, буркнул:

– Привет!

– Давно не виделись. – Ева впилась зубами в пирожок. Он оказался мягким, теплым и неожиданно очень вкусным.

– Вот и я о том же! – Улыбка Елизарова перестала быть обаятельной, а сделалась вполне себе волчьей. Ямочки куда-то подевались, а серые глаза смотрели хмуро и не слишком приветливо. – Виделись-то мы с тобой недавно, да вот расстались не особо красиво. Тебя, хвостатая, не учили людей за помощь благодарить?

– Почему хвостатая? – Вопрос был глупый, но в самом деле – при чем тут хвост!

– Поэтому! – Носком грязного ботинка Елизаров хотел поддеть кончик Евиной косы, свисавшей до самого пола, но не успел. Она дернула косу, перекинула через плечо и для надежности через левый локоть. Все-таки надо бы постричь, чтобы вот такие, с волчьими оскалами, не пинали…

– Вы, ребятушки, знакомы, как я погляжу? – Происходящее Эмму забавляло. – Вместе приехали?

– Этого еще не хватало, – огрызнулась Ева.

– Что вы, несравненная! – А вот Эмме Елизаров улыбался, словно родной матери. – Девица приехала первой! Мы, конечно, могли бы въехать в этот чудесный город вместе, так сказать, рука об руку, если бы она проявила хоть немного солидарности и деликатности. Но деликатности такие особы, как я погляжу, не обучены. Им «спасибо» сказать тяжело. Про банальное «до свидания» я вообще молчу. Правда? – Он уставился на Еву взглядом мрачным и одновременно изучающим. – Как доехала? Надеюсь, без приключений?

– Не твое дело. – Пирожок утратил и прежний вкус, и прежнюю привлекательность.

– Значит, знакомы. – Эмма удовлетворенно кивнула. – Оно и хорошо! В нашем, как ты, красавчик, изящно выразился, чудесном городе нынче без знакомых никак. Особенно девочкам. Девочкам нынче рыцарь необходим.

– Это вы сейчас, несравненная, о каких девочках? – поинтересовался Елизаров, откидываясь на спинку стула и с интересом оглядывая веранду. – Вот об этих? – Под его веселым взглядом Леночка снова зарделась, а Динка нервно дернула острым плечом. – Если о них, то я с радостью! Или вот, к примеру, если вы о себе! – Эмма ухмыльнулась, отмахнулась от него усыпанной веснушками рукой. – А больше я, знаете ли, достойных защиты девочек тут не вижу. Неблагодарные эгоистки не в счет.

– Шел бы ты тогда, – сказала Ева ласково, – за соседний столик.

– А я не к тебе, я вот к мадам. – На Эмму Елизаров посмотрел вопросительно и одновременно просительно.

– Зови меня Эммой, красавчик! – сказала она и хохотнула.

– Какое чудесное имя! – Елизаров приложился к веснушчатой руке в галантном поцелуе. – А я Роман. Роман Елизаров!

– А тебя, детка, как звать? – Руку из цепких лап Елизарова Эмма забирать не спешила, на Еву поглядывала с хитрым прищуром. – Мы тут все уже перезнакомились, одна ты осталась безымянной.

Безымянным оставался еще и мужчина в бейсболке, но он в кафе никого не интересовал. Или его и так уже все знали.

– Я Ева. Очень приятно. – Полное имя, а уж тем более фамилию она называть не стала.

– Вот и познакомились! – Эмма хлопнула свободной ладонью по столу, спросила: – Ну, красавчик, хочешь моих фирменных пирожков?

– Из ваших рук все, что угодно, несравненная Эмма. Только, пожалуйста, пирожков побольше. – Он глянул на Евину тарелку. – Штучек пять, а лучше семь. И кофе! Черный кофе!

– Без сахара? – уточнила Леночка, вспомнившая наконец о своих обязанностях.

– Почему без сахара? – удивился Елизаров. – Только черствые и злые люди пьют кофе без сахара! Три ложки, пожалуйста! – Он посмотрел на Эмму и спросил уже другим, почти серьезным тоном: – Несравненная, а почему в вашем прекрасном городе каждой девице непременно требуется рыцарь? У вас тут дефицит рыцарей?

– Скорее уж дефицит девиц, – подала голос Динка. – Скоро будет.

– А что так? – Не спрашивая разрешения, Елизаров цапнул с Евиного блюдца пирожок. – Это компенсация за моральные и душевные страдания, – сказал с кривой ухмылкой. – Ты мне должна.

– Да по… – хотелось сказать «подавись», но воспитание настояло на «пожалуйста». – Пожалуйста! Ешь на здоровье!

– Спасибо, Ева! Так что тут у нас с рыцарями и девицами? – Он алчно глянул на Евину чашку, поэтому пришлось спешным порядком допивать кофе. Все равно уже почти остыл.

– У нас тут девиц убивают, – шепотом сказала вернувшаяся с полным подносом Леночка. – Уже двоих убили.

– Двух, Ленка! – поморщилась Динка. – Двух, а не двоих!

– Как убивают? Безобразие какое! – Елизаров взял второй пирожок, но есть не стал.

– Сегодня нашли девушку прямо на берегу Стражевого озера. Это озеро местное так называется, – пояснила Леночка. Ей было одновременно неловко и приятно оказаться в центре всеобщего внимания. – Горло перерезано, голова в воде, всё в кровище. Но не это самое страшное.

– Что же может быть страшнее? – спросила Эмма.

– Я про первую ничего не знаю, сосед мне не рассказывал, но вторая девушка была такая… – Леночка помолчала, подбирая нужные слова. – У нее лицо было, словно она увидела что-то очень страшное.

– Убийцу она своего увидела, – фыркнула Динка. – Вот оно – страшное!

– Нет, там другое. – Леночка упрямо мотнула кудрями. – Сосед сказал, там не лицо, а посмертная маска. Сказал, там прямо как на картине Мунка «Крик». Картину эту я не видела, но загуглила. Вот! – Она положила на стол между Евой и Елизаровым свой смартфон.

– Спасибо, я знаю, что изображено на этой картине. – Ева смотреть в смартфон не стала, а вот Елизаров взглянул, покачал сочувствующе головой. Эмма тоже посмотрела, потемнела лицом.

– В мэрии не обрадуются, – сказала Динка. – У них этот фестиваль на носу, а тут такое!

– Что за фестиваль? – спросила Ева.

– А ты не знаешь? – Динка презрительно поморщилась. – Что ж ты за журналистка такая, если не в курсе важных городских событий?

– Это же не мой город.

– Но ты же сюда зачем-то явилась.

На мгновение, всего на пару секунд Еве показалось, что вот прямо сейчас ее раскроют и все-все про нее узнают. Про нее и мертвого ювелира…

– Точно не из-за какого-то там фестиваля.

– Это не какой-то там фестиваль, это змеефест, – произнес Елизаров отвратительным поучающим тоном.

– Змеефест… – Эмма нахмурилась. Слово ей явно не нравилось. Еве, впрочем, тоже. – Придумают же названьице!

– А почему змеефест? – спросила Ева. В беседе этой она чувствовала себя явным аутсайдером. О происходящем в городе знали все, кроме нее. Даже Елизаров, который прибыл только что.

– Потому что история нашего города удивительна и неповторима! – Эмма прижала ладонь к пышной груди. – Потому что про страшного змея, что жил в Стражевом озере, знает и стар, и млад.

– Ева вот не знает, – поддел Елизаров.

– Так я ей буклетик продам с кратким пересказом. – Эмма сделала знак Леночке, и та с явной неохотой отошла от их столика. Наверное, за буклетиком.

– У нас тут всё со змеиной тематикой. – Динка тут же заняла ее место, подперла кулаком острый подбородок, посмотрела на Елизарова. – Этно и прочий фолк нынче в большой моде. Всякий мало-мальски уважающий себя город желает иметь в личном пользовании какое-нибудь Чудо-Юдо.

– И в Чернокаменске оно есть? – спросила Ева, заранее зная ответ.

– Было. Ты ни озеро, ни остров, похоже, еще не видела?

– Я только приехала. – На самом деле Ева видела и озеро, и остров, и даже замок на нем. Видела на открытках, фотографиях, которые выловила в Сети, и даже на гугл-картах.

– Обязательно посмотри! – посоветовала Эмма. – У нас есть на что посмотреть. Удивительные места! Удивительные! – Потом она, наверное, вспомнила про убийства и пригорюнилась.

Ева ее понимала. Убийства, а особенно убийства молодых девушек, популярности городу не принесут. А от популярности, надо полагать, зависит и доход кафе. То ли дело фестиваль!

– Когда-то остров был настоящим островом! – Вернулась Леночка, положила перед Евой красочный буклет, сказала деловым тоном: – Триста рублей. Берешь?

– Беру. – Ева придвинула к себе буклет. На обложке была фотография Стражевого озера, сделанная с высоты птичьего полета. Почти как на гугл-картах, только красивее.

– А теперь видишь, – Леночка кивнула на фото, – остров соединен с сушей.

– Землетрясение в тридцать восьмом году прошлого века, – уточнила Эмма. – Тряхнуло так, что изменился рельеф и появилась эта самая перемычка.

– Змей, – сказала Динка мрачно. – Говорите уж как есть, Эмма Львовна. Не перемычка, а каменный змей. Я первый год, как сюда приехала, комнату у бабки снимала. Бабка старая была, ровесница революции. Вот она рассказывала, что в тридцать восьмом что-то такое случилось, что подводный змей со дна озера всплыл и подох. А как подох, окаменел и превратился вот в эту перемычку.

– Сказки, конечно, – сказала Эмма успокаивающе, – но перемычка эта и в самом деле очень уж на гигантского змея похожа. Да ты полистай буклетик, там есть фотография головы.

Голова и в самом деле имелась. Огромная, шипастая, она лежала на берегу острова. Из разверстой каменной пасти вывалился раздвоенный язык, глаза казались полуприкрытыми, но не отпускало ощущение, что они следят за каждым твоим движением.

– Это ведь искусственное все, – сказала Ева не слишком уверенно. – Вырубил кто-то из камня?

– Натуральное! – Динка достала из кармана крахмального передничка пачку сигарет, бросила быстрый взгляд на Эмму и сунула пачку обратно. – Бабулька моя клялась и божилась, что змеюка в таком именно виде и всплыла. А башкой уткнулась как раз в маячную башню, оттого башня и рассыпалась. Вон там позади башки как раз ее руины.

Маяк Ева тоже видела. На картинках и на старых фото. Маяк и сам чем-то был похож на змею, которая встала на хвост и тянется к небу. Он разрушился во время того самого землетрясения, которое изменило рельеф острова.

– Башня сама рассыпалась, безо всяких змей, – отмахнулась Эмма. – Мастера Берга была работа. – Она снова кивнула на буклет. – Там все есть. И про Берга, и про его работы. Необыкновенный был человек! Мы, чернокаменские, очень им гордимся. Хоть и не из местных был, но все равно наш. Кутасовскую усадьбу тоже он построил.

– Усадьбу? – Про усадьбу Еве хотелось бы поподробнее. И не только услышать, но и увидеть своими собственными глазами место, в которое перед смертью направил ее Марк Витальевич.

– Сейчас там музей, а раньше чего только не было. – Похоже, историю города Эмма любила всем сердцем. – Вам обязательно нужно увидеть часовую башню, ее тоже Берг построил. Поднимитесь на смотровую площадку, посмотрите на бронзовые фигуры.

– Не получится, – сказала Динка. – Вход в башню закрыли. Говорят, на реставрацию.

– К змеефесту обещали открыть, – ввернула Леночка. – И даже механизм починить и запустить.

– Верь всему, что обещают! – Динка раздраженно дернула плечом. – С механизмом там полный порядок. Просто запустить его никому не удается. Бабулька моя уверяла, что механизм этот самим Бергом заговоренный.

– Зачем его было заговаривать? – усмехнулся Елизаров. – Антинаучно это как-то.

– Смертей, говорят, с ним было много связано. Сам же Берг со смотровой площадки чуть не навернулся. Механизм сам собой включился, вот он равновесие и не удержал. Спас его кто-то из местных…

– Не из местных, – покачала головой Эмма. – Спас его беглый каторжник граф Федор Шумилин. Там такая история была. – Она закатила глаза, то ли вспоминая историю, то ли восхищаясь ею. – Трагическая!

– Да тут у вас кругом трагические истории, несравненная! – Елизаров поерзал, устраиваясь поудобнее, сцапал с тарелки последний пирожок.

– Правда твоя, красавчик. Истории у нас либо трагические, либо страшные. О них я в буклетике тоже написала.

– Вы написали?! – переспросил Елизаров восхищенно, а Ева украдкой глянула на обложку буклетика.

Так и есть – составителем значилась некая Палий Э. Л.

– Наша Эмма Львовна – целый кладезь талантов! – подал голос бармен, который энергично полировал стойку и, оказывается, прислушивался к их беседе. – Про историю города лучше нее вам никто не расскажет!

– Отец мой отсюда родом, – уточнила Эмма. – И дед, и прадед тоже. Палий – в Чернокаменске фамилия известная. Врачебная династия. Только вот я не пошла по родительским стопам.

– И прекрасно, что не пошла! – Бармен перестал полировать стойку, уперся в нее широкими ладонями. – А пошла бы, не было бы у нас всей этой красоты.

– Льстец ты, Дмитрий Палыч! – отмахнулась Эмма, но было очевидно, что похвала ей приятна. – А прадед мой и Берг приятельствовали. У меня даже сохранился альбом с набросками. Берг его прадеду то ли подарил, то ли на хранение оставил, да так и не забрал. Очень незаурядные там наброски, в детстве я любила их рассматривать. А сейчас вот понимаю, что детям такое в руки давать нельзя, что альбому этому цены нет.

– Цены нет, и змеефеста теперь не будет, – мрачно резюмировала Динка.

– Почему это не будет? – удивился Елизаров так искренне, словно ему есть какое-то дело до какого-то феста.

– А кто поедет в город, где такое творится?! – задала риторический вопрос официантка.

– Ну, вот мы же приехали.

– Найдутся сумасшедшие, – снова подал голос бармен. – Погодите, этот душегуб Чернокаменску еще и рекламу сделает. Сейчас же оно у нас как? Чем страшнее и чернушнее, тем лучше, тем рейтинги выше.

– Да ну тебя, Дмитрий Палыч, с такой рекламой и такими рейтингами! – замахала на него руками Эмма, а потом обвела присутствующих на террасе девушек строгим взглядом и сказала уже другим, серьезным тоном: – А вы, девки, смотрите осторожнее теперь. С незнакомыми мужиками по городу не шастайте. И за городом тоже, – добавила после небольшой паузы.

– Так не факт, что это незнакомый. – Динка всем своим видом выражала недоверие и сарказм. – Может, это кто-то свой, чернокаменский!

– Нет у нас таких иродов, – стояла на своем Эмма. – Не может быть!

– Так уж и не может? А восемнадцать лет назад маньяка ветром надуло?

– Много ты знаешь про то дело! – Эмма, до этого веселая и приветливая, вмиг помрачнела, сделалась темнее тучи.

– Ну, кое-что слышала.

– Ты слышала, а я знаю! Так что не болтай о том, чего не понимаешь! То дело темное, закрыли-замяли, разбираться не стали.

– Какое дело? – По хребту пополз холодок, словно бы среди ясного солнечного дня задул северный ветер. – Девушек и раньше убивали?

– Закрыто дело! – сказала Эмма резко, и Еве показалось, что она сейчас сорвется, закричит в голос.

– Да и убийца давно в земле гниет, – добавил бармен из-за стойки. – Слышишь, Эмма, нет его больше!

Эти двое разговаривали о чем-то только им одним понятном и делиться с остальными не хотели. Есть, оказывается, в Чернокаменске тайны, о которых даже говорить не принято. Говорить не принято, а Еве нужно знать. До недавнего момента интересовал ее только один-единственный вопрос, и казалось, что получить ответ на него можно только у ювелира, что только он – хранитель всех чернокаменских тайн, а он не помог. Вместо этого перед смертью загадал новую загадку. Ну, ничего! У нее есть время, и, самое главное, у нее есть желание со всем разобраться. Надо только решить, где остановиться на постой.

– А есть здесь какая-нибудь гостиница? – спросила она, обращаясь к Эмме.

– Гостиница есть, но она на ремонте. – Эмма взяла себя в руки. Теперь она казалась такой же, как раньше – добродушной и немного ироничной. – К фесту мэр обещал до ума все довести. Несколько недель осталось до того феста, а ремонту ни конца, ни края не видно.

– В замке есть места, – вставила Динка. В голосе ее послышалось что-то такое… странное.

– Ты что?! – Леночка посмотрела на нее с недоумением. – В замке дорого! Там же после реставрации все эксклюзивно, все по высшему разряду.

– Это в том замке, что на острове? – спросила Ева. Для себя она уже все решила, хоть Марк Витальевич и предупреждал.

– Не нужно вам на остров, – возразила Эмма таким тоном, словно детей малых отчитывала. – Ленка права, дорого там все, запредельные цены. И на кого только рассчитаны?! Если хотите, я кое с кем переговорю, организую вам постой. Шик-блеск не обещаю, у нас тут, чай, не столица! Но крышу над головой и койку найти можно. А если немного приплатить, так хозяева вас еще и покормят.

– На острове тоже покормят, – не сдавалась Динка. – Там, говорят, в восточной башне ресторан открыли. На самой верхотуре! Красиво! Сидишь себе, шампанское попиваешь и окрестностями любуешься!

– Мало ли что говорят! – хмыкнула Леночка. – Я пока своими собственными глазами не увижу, не поверю.

– А я увижу! – Динка упрямо вздернула подбородок.

– Это если только тебя на остров прислугой возьмут. Так ведь не возьмут, там кастинг! – Последнее слово Леночка произнесла с придыханием.

– Я не прислугой, я гостем все увижу! – Динкин взгляд сделался мечтательным, даже острые плечи округлились.

– Ну и дура, – бросила Эмма устало. – Нечего вам на острове делать. – Дурное то место, гиблое.

Про дурное место Еве хотелось бы узнать поподробнее, но Эмма словно бы утратила интерес к разговору, встала из-за стола, расправила передник и проговорила:

– Ладно, некогда мне тут с вами. Если с постоем решитесь, скажете мне. Я здесь, считай, с утра до ночи. А на остров не суйтесь. Хочется на руины наши взглянуть, так сходите посмотрите. А жить там… – Она вздрогнула всем своим пышным, сдобным телом. – Только сумасшедший захочет жить на острове после всего, что там случилось…

Эмма ему понравилась с первого взгляда. Бывают такие уютные люди, с которыми сразу же чувствуешь себя легко. Роман бросил быстрый взгляд на девчонку. Она сидела насупившись, крутила в тонких пальцах пустую кофейную чашку и, казалось, сама не понимала, что делает. А кончик ее длиннющей косы – Роман никогда не видел волос такой длины! – нервно дергался, словно кошачий хвост. Была у него знакомая кошка, которая одним лишь движением хвоста умела выражать свое крайнее неудовольствие. Девчонка с претенциозным, совершенно ей не подходящим именем Ева сейчас как раз и была похожа на ту кошку. Даже разрез глаз у нее оказался кошачий. Захотелось присмотреться, убедиться, что зрачки не вертикальные, а самые обыкновенные.

А вот с когтями кошке Еве не повезло, когти эти давно не видели маникюра. Мало того, Роман подозревал, что местами они вообще обгрызены. Этот факт многое говорил об их хозяйке и ее душевном состоянии. И с первым, и со вторым были явные проблемы. Тут и к психиатру не ходи! Да и на дороге она себя повела весьма характерно. Не то чтобы сильно обидела своими подвывертами, но озадачила точно. Не любил Роман вот таких сложных, с нервными хвостами и обгрызенными ногтями. Ему куда милее были румяные блондинки, навроде официантки Леночки. С такими в жизни никаких хлопот. Главное, следить, чтобы они ничего лишнего себе не напридумывали. А если уж напридумали, вовремя унести ноги. Даже чернявую и костлявую Динку, девицу непростую, с претензиями, он бы сумел укротить. Таким, как Динка, нравится, чтобы их непременно укрощали. А как относиться к Еве, он пока не решил. Можно было бы вообще никак не относиться, но любопытство взяло свое. Роману стало любопытно. И это хорошо. Потому что до недавнего момента пребывание в Чернокаменске виделось ему затеей скучной и рутинной. А теперь так все закручивается! Какая уж тут рутина! Он глянул на часы, дедов подарок, усмехнулся. Лихо началась его командировка. Ничего не скажешь!

Деду, кстати, нужно будет обязательно позвонить, чтобы не переживал. Дед волнуется, когда Роман уезжает надолго. То есть волнуется почти всегда, а ему в его возрасте волноваться нельзя. Он, конечно, не человек, а кремень, но все же. Если можно минимизировать вред, то обязательно нужно его минимизировать. Дед сам так его учил. Научил на свою голову.

От мыслей о деде Роман отвлекся, когда речь зашла про остров и замок. По всему выходило, что место это весьма необычное. Он кое-что читал, не то чтобы пристально изучал, но ознакомился с историей Чернокаменска и его обитателей. Права была Эмма, истории сплошь оказались страшными и трагическими. Взять хотя бы ту, почти двадцатилетней давности. Девочке Еве очень хочется узнать, что это за история такая, и она узнает. Это видно по сведенным на переносице, словно углем подведенным прямым бровям, по сосредоточенному прищуру и нервному подрагиванию кончиков пальцев. Она чего-то боится до судорог, до зубовного скрежета. Но в то же время она только что что-то для себя решила.

И Эмма тоже что-то для себя решила. А как только решила, утратила к разговору всякий интерес. Когда это случилось? Когда они стали расспрашивать про Стражевой Камень, про события восемнадцатилетней давности? Сначала ведь бойко все рассказывала, с душой, а потом словно закрылась. Наверное, ее можно понять. Она в городе старожил, она была свидетельницей тех страшных событий. И то, что для них всех лишь очередная страшилка, для нее – воспоминания. Но идея поселиться на острове хороша!

Похоже, Ева рассуждала так же, ее тоже влекло то неведомое и страшное, что местные связывали с озером и островом. Людей тянет в такие места. Есть в них жуткий и необъяснимый магнетизм, заставляющий забыть о чувстве самосохранения.

Если бы еще пару часов назад Роману сказали про самосохранение, он бы только пожал плечами. Если у прошлого и есть власть над настоящим, то сила ее явно преувеличена. Красивая, пусть и жуткая легенда рискует навсегда легендой и остаться. Но в тихом городке Чернокаменске легенда вдруг начала обретать плоть, напившись крови двух – пока еще двух! – убитых девушек. Убитых или принесенных в жертву?

Вопрос этот был неожиданным и шокирующим. Ни о чем подобном Роман рассуждать не собирался. Предстоящая работа до недавнего времени не вызывала в его сердце ни особого отклика, ни эмоций. Если бы не собственный шкурный интерес, который неожиданным образом совпал с интересами заказчика, оказалось бы и вовсе скучно. Но интересы совпали, а события в городе внезапно стали развиваться весьма стремительно.

– А в замке будут свободные места? – спросила Ева. Взгляд ее сделался чуть менее тревожным и чуть более задумчивым.

– Лена права – дорогое место! Очень дорогое! – Динка глянула на опустевший после ухода Эммы стул, вытащила сигареты, торопливо закурила, добавила мрачно: – Она не любит, когда курят. Клиентам можно, а меня ругает.

– Насколько дорогое? – Ее последнюю тираду Ева пропустила мимо ушей. Пора бы понять, что деликатность этой девице не свойственна.

– В общем, так, – Динка с наслаждением затянулась, – на свою зарплату я могу прожить в замке аж два дня. Сказать, какая у меня зарплата? – Она с вызовом прищурилась.

– Не надо. – Ева достала из кошелька купюру, положила в папку с меню. – Спасибо, – сказала вежливо. – Мне пора.

– Сдача?.. – Динка глянула на купюру, вопросительно выгнула бровь.

– Оставь себе.

– Благодарствуем! – Динка ухмыльнулась и пыхнула облачком дыма прямо Еве в лицо. Да уж, девица с характером! И с гонором.

Ева оказалась тоже с характером. Отмахнувшись от дымного облачка, она холодно улыбнулась Динке, вежливо кивнула бармену и Леночке. Прощаться с Романом не стала. Да и с какой стати? Они ведь толком так и не познакомились. К своему джипу она подошла решительным шагом, пикнула брелоком сигнализации, уселась за руль.

– Фифа, – процедила Динка сквозь сцепленные зубы. – Понаедут тут и начинают. – Она глянула на Романа, ожидая поддержки. Тот кивнул:

– Фифа и есть! Мне, кстати, тоже уже пора.

Спешить на остров Роман не стал, если уж место это такое элитное и дорогое, то найдется и для него свободный уголок. Благо, более чем щедрые командировочные позволяли не думать ни о крыше над головой, ни о хлебе насущном. Возможно, он даже встретит закат, сидя со стаканом виски на той самой башне, с которой открывается чудесный вид на окрестности. А пока у него есть еще кое-какие неотложные дела.

Значит, на остров ей нельзя. Все ее отговаривают. И живые, и мертвые. А если нельзя, но очень хочется, то можно. Слишком уж все странно и необычно. И маньяк… Официантка Леночка сказала, что обеих девушек нашли с перерезанным горлом. Марку Витальевичу тоже перерезали. И пусть нашли его не на берегу озера, а в собственной квартире, нельзя исключать вероятность того, что и девушек, и ювелира убил один и тот же человек. Ева мотнула головой, пожалуй, излишне резко выкрутила руль. Так резко, что джип повело. Просто нельзя называть человеком того, кто способен на такое. Это не человек, это чудовище. Его сотни лет искали на дне Стражевого озера, а он прятался среди людей.

Чтобы добраться до места, Еве не понадобился даже навигатор. В Чернокаменске, казалось, все дороги вели к Стражевому озеру. Во всяком случае, на указатели мэрия не поскупилась. На сей раз город Ева проскочила быстро, всего через пару минут оказалась сначала в пригороде, а потом и на добротной, свежезаасфальтированной дороге. По одну сторону от дороги раскинулось пшеничное поле, а по другую заливной луг. Ева опустила стекла, вдохнула полной грудью пахнущий травами и медом воздух. В городе – а была она на сто процентов городской жительницей – так вкусно и так радостно не пахнет. И птицы так звонко не щебечут, и пчелы не жужжат. В городе не увидеть столько жизни, и Еву этот факт раньше никогда не смущал. Раньше не смущал, а теперь вот смутил. Или просто удивил. А дорога нырнула в лесную чащу, под густую сень старого соснового леса. Сменились звуки и запахи. Вместо густого медового духа пришел не менее густой смолистый, птичьи голоса сделались приглушенными, краски утратили яркость, но приобрели глубину. Красиво! В самом деле красиво! И запросто можно понять тех, кто стремится на змеефест ради этой первозданной красоты. Но оказалось, что самая красота еще впереди, что ни картинки, ни фото, ни гугл-карты не могут передать истинного величия того, что всего через пару минут предстало перед Евиным взором.

Озеро было волшебным! Еве казалось, что по-настоящему захватывать дух может только от вида морских пейзажей, что только на море – простор, мощь и красота. Она ошибалась. Как же она ошибалась!

Волны выплескивались расплавленным серебром на безлюдный берег, до блеска вылизывали черные бока каменной перемычки, которая издалека и в самом деле была похожа на огромного застывшего змея. Змей умер на пути к острову, положил шипастую голову на его изножье и замер навеки. А остров остался, он пережил и змея, и землетрясение, и людей, которые когда-то на нем обитали. Он тянулся к небу острыми верхушками вековых сосен и башнями старого – ну точно средневекового! – замка. Он ждал Еву. Отчего-то Ева была уверена, что остров ее ждет. Только ее одну и ждет…

Перед въездом на каменную перемычку стоял еще один указатель. На оправленной в чугунные завитушки деревянной табличке было написано: «Стражевой Камень ждет тебя». Ева усмехнулась, похоже, ощущение собственной исключительности на берегу этого удивительного острова возникало не у нее одной. Он ждал всех.

Джип взобрался на мощенную брусчаткой дорогу, тихо порыкивая, покатился к острову, а Еве подумалось, что брусчатка похожа на чешую. Так получилось нечаянно или те, кто строил дорогу, сделали это специально? Этно и прочий фолк, как выразилась Динка. Дорога оказалась не узкой и не широкой – достаточной, чтобы на ней могли разминуться два автомобиля или проехать крупный грузовик. Еву тревожила опасная близость воды и темные глубины. Будь ее воля, она непременно поставила бы по краям дороги ограждение, но тогда, вероятнее всего, пропали бы магия и весь колорит. Не бывает гигантских змеев с ограждениями вдоль хребта, это нонсенс!

А остров и замок тем временем приближались. В лучах яркого солнца стены замка казались черными, неприступными и неприветливыми. Наверняка это была всего лишь игра воображения, потому что на въезде на остров прямо у разверстой змеиной пасти стоял еще один чугунный указатель. «Ты пришел. Я дождался тебя, странник!» Определенно, тот, кто устанавливал указатели, был не лишен оригинальности и весьма своеобразного чувства юмора. Не совсем понятно, кто именно дождался странника: остров, замок или вот этот мертвый каменный змей. Отчего-то думалось на змея. Наверное, на то и был весь расчет.

Побережье острова показалось Еве диким и заброшенным, но лишь в первое мгновение. Стоило только дороге обогнуть руины разрушенного маяка, как ощущение заброшенности исчезло. За этим удивительным местом следили, ухаживали за ним с немалой любовью, наверняка вкладывали в него большие деньги, превращали в ожившую сказку. И пускай мертвый змей остался на берегу, но вон в том сосновом бору запросто может жить семейство муми-троллей, а на лугу, утопая по самое брюхо в сочной траве, пастись единорог. И дорога, все та же брусчатка, как-то совершенно незаметно превратившись в аллею, засаженную старыми липами и высокими кленами, увлекала все дальше в глубь острова, пока не вывела к замку.

И если остров казался пусть прекрасной, но все же стилизацией чего-то сказочного, то замок и был сказкой. Он разглядывал Еву сквозь узкий прищур стрельчатых окон, не спешил принимать с распростертыми объятьями, изучал. И горгульи, крылатые твари, оккупировавшие крышу Восточной башни, тоже изучали, тянули длинные шеи, недобро скалились. В горгульях не было ничего прянично-сказочного. В отличие от единорогов и муми-троллей именно они являлись исконными обитателями острова, безмолвными свидетелями всего, что происходило в замке и за его пределами. Им не требовалось казаться лучше, чем они есть на самом деле, они не любили никого, даже своего создателя. А создатель, тот самый удивительный мастер Берг, их любил. Их, замок и весь остров. Потому что без любви невозможно сотворить все это мрачное волшебство, по сравнению с которым бронзовые указатели с многозначительными надписями казались глупой детской затеей. Август Берг не просто построил замок посреди острова, он наделил этот замок душой. Оказывается, такое тоже возможно. И, наверное, Ева правильно поступила, когда решила поселиться на острове.

Она поставила джип на скрытой розовыми кустами парковочной площадке, приткнула его между приземистым спортивным автомобилем и солидным, респектабельным «Мерседесом» и пошагала к замку. Двустворчатые дубовые двери, больше похожие на ворота, открылись неожиданно легко и бесшумно. Наверное, средневековую монументальность поддерживал какой-то хитрый современный механизм. После почти африканского пекла Ева оказалась в кондиционированной прохладе и уютном полумраке. Какое-то время потребовалось на то, чтобы глаза адаптировались, поэтому Ева сначала услышала и лишь потом увидела первого обитателя замка.

Шаги были по-девичьи легкими – дробный перестук каблучков по каменным плитам холла, но голос, надтреснутый, с хрипотцой, беспощадно выдавал истинный возраст своей хозяйки.

– Добро пожаловать на Стражевой Камень!

Перед Евой, которая наконец-то открыла глаза, остановилась невероятной красоты женщина. Она была стройна, высока, элегантна. Очки в дорогой оправе, нитка жемчуга на длинной шее, шелковый брючный костюм и туфли на высоких каблуках. Те самые туфли, которые цокали совсем по-девичьи и рождали под сводами замка веселое эхо. Еве подумалось, что именно такая хозяйка нужна этому удивительному месту, что никто другой здесь не приживется, не добьется расположения замка и горгулий.

– Здравствуйте. – Она улыбнулась как можно приветливее, но руки на всякий случай спрятала в карманы. – Я слышала, здесь можно снять номер.

Ева бывала во многих дорогих и пафосных местах. Иногда с Герой, иногда самостоятельно. Это были неуютные места с неуютными людьми, которые оценивали остальных исключительно по одежке и не давали ни единого шанса тому, кто не проходил их строгий кастинг. В этом средневековом замке, определенно очень дорогом и очень респектабельном, ей никто не стал устраивать кастинг, на ее вопрос ответили не просто дежурной вежливостью, а по-человечески приветливо.

– Разумеется! – сказала дама и рассеянно коснулась нитки жемчуга. – Мы здесь, на Стражевом Камне, всегда рады гостям. Я Амалия – управляющая отелем.

Значит, не хозяйка, а всего лишь управляющая. Впрочем, стала бы хозяйка собственнолично встречать постояльцев!

– А я Ева. Я вот… приехала к вам погостить.

– Наверное, на змеефест? – Амалия понимающе улыбнулась. – Было очень разумно с вашей стороны, Ева, приехать на остров заранее.

– Почему?

– Потому что скоро в замке не останется свободных мест. На сегодняшний день у нас еще есть несколько незабронированных номеров, но, уверяю вас, это временное явление. Гостей с каждым днем становится все больше и больше.

– Их много? – не удержалась Ева от вопроса. – Я имею в виду гостей.

– Нет, что вы! – Амалия качнула головой. – Специфика нашего отеля такова, что с максимальным комфортом разместиться здесь может очень небольшое число гостей. Мы располагаем лишь дюжиной комнат. И согласитесь, сохранить домашнюю атмосферу при большом стечении народа довольно проблематично, а Черный замок славится не только высочайшим сервисом, но и по-семейному уютной атмосферой.

– Черный замок? – переспросила Ева.

– Говорят, мастер Берг называл его Черной Химерой, но это название не прижилось. – В голосе Амалии послышалось сожаление. – Поэтому Черный замок. Маркетинг, и все такое… – Она развела руками. На узком запястье сверкнул изящный серебряный браслет. – Но крайне невежливо с моей стороны держать вас на пороге! Пойдемте, Ева, я покажу вам вашу комнату, а после того, как вы устроитесь и отдохнете, проведу маленькую экскурсию по замку. Если захотите.

– Я захочу. – Сказать по правде, Еве хотелось на экскурсию прямо сейчас, но в этом доме, похоже, был свой собственный, давно установленный порядок, и нарушать его не стоило.

– Вы приехали на такси? – спросила Амалия.

– На машине. Я поставила ее на стоянке перед замком.

– У нас есть гараж. На случай непогоды, но обычно гости предпочитают иметь автомобили под рукой. Если вы дадите мне ключи от машины, я распоряжусь, чтобы ваш багаж доставили в номер.

– Спасибо, но у меня почти нет багажа. – Ева виновато улыбнулась. – Предпочитаю путешествовать налегке.

– Я вас понимаю. И даже немного завидую. Сама я почти не путешествую. Вся моя сознательная жизнь прошла на этом острове. – Продолжая говорить, Амалия направилась к широкой лестнице. – На первом этаже у нас помещения общего пользования: гостиная, бильярдная, столовая и библиотека. Гостевые комнаты на втором этаже.

Словно в подтверждение ее слов, откуда-то из глубины замка донеслись обрывки мелодии. Кто-то довольно умело играл на клавесине.

– Это Жан Валентинович, – сказала Амалия, поднимаясь по лестнице, – продюсер и кинорежиссер. Каждое лето приезжает к нам на Стражевой Камень за вдохновением. Можно сказать, постоянный гость. Он много лет живет в Москве, но родом из этих мест. Говорит, с возрастом стало тянуть к истокам.

– А фамилия? – спросила Ева. – У Жана Валентиновича есть фамилия?

– Конечно. – Амалия замерла на ступеньке, глянула на нее через плечо. – Орда. Именно так, с ударением на первый слог.

В этом месте нужно было восхищенным шепотом спросить: «Неужели тот самый Орда?!» Но Ева не стала, в голосе Амалии не слышалось ни восхищения, ни какого-то особого пиетета, о своем знакомстве с известным на всю страну продюсером она говорила как о чем-то совершенно обыденном.

– Я представлю вас друг другу за ужином. В этом доме приняты совместные ужины. Такова традиция. Гости стараются ее придерживаться. – Амалия глянула на Еву вопросительно.

– Я тоже постараюсь придерживаться традиций, – пообещала она. Стало вдруг как-то неловко, словно она маленькая неразумная девочка, а не взрослая самостоятельная женщина. Словно бы кто-то имеет право диктовать ей условия.

– Что вы, Ева! – Амалия рассмеялась звонким девичьим смехом. – Это совершенно необязательно. Правила придумали такие, как я. В определенном возрасте проще жить по правилам. А такие, как вы, вовсе не должны жить по указке. Преимуществами молодости нужно пользоваться по полной программе, чтобы потом ни о чем не жалеть.

По едва заметной грустинке в голосе показалось, что сама Амалия о чем-то точно жалеет. Хотя поверить в это было сложно. Такая роскошная женщина нашла бы себя в любой точке мира, легко и непринужденно окружила бы себя приятными вещами, обстоятельствами и людьми.

– А вот и ваш номер! – Они остановились перед одной из закрытых дверей. – Магнитные карты мы здесь не используем. – Амалия вставила в замочную скважину ключ. – Ваш экземпляр останется у вас, а дубликат – у меня, чтобы горничная могла заняться уборкой в ваше отсутствие. – Щелкнул замок, и дверь распахнулась, впуская их в просторную комнату. – За ценные вещи, пожалуйста, не волнуйтесь. – Амалия отдернула серебристые портьеры, распахнула окно, впуская в комнату ветер и солнечный свет. – У нас очень хороший, очень надежный персонал. К тому же в комнате имеется сейф. – Она кивнула в сторону дубового шкафа, украшенного искусной резьбой. – Бар пополняется каждый день, выбор напитков по вашему желанию. Это на тот случай, если вы любите уединение и не захотите спуститься вечером в гостиную.

Уединение Ева любила, но в замке она не за тем, чтобы припадать к истокам или напиваться в одиночестве. У нее есть цель. Плана пока нет, а вот цель есть. И для достижения этой цели нужно как можно больше времени проводить с людьми. Вряд ли ей могут быть полезны постояльцы, но вот от аборигенов можно узнать очень многое. Во всяком случае, Ева на это надеялась.

– Ну, вы пока обустраивайтесь. – Внимательным взглядом обведя комнату и, похоже, не найдя никаких недостатков, Амалия направилась к выходу. – Ванная вон за той дверью, можете расслабиться с дороги. А потом спускайтесь на кухню, выпьем с вами по чашечке кофе. Я варю очень вкусный кофе. Вам понравится.

И ни слова об оплате. Вот такая поразительная деликатность!

– Я бы хотела оплатить свое пребывание в замке. – Ева решила взять инициативу в свои руки, а заодно и узнать настоящую цену всей этой элегантной роскоши. – Только я не заметила рецепции.

– Потому что ее нет, – улыбнулась Амалия. – Согласитесь, средневековый замок выглядит нелепо с регистрационной стойкой посреди холла.

Ева согласилась, но вопрос с оплатой оставался открытым.

– На первом этаже есть кабинет нашего делопроизводителя. – Амалия правильно поняла ее замешательство. – Антон Палыч занимается всеми финансовыми вопросами.

– Антон Палыч?..

– Его родители были большими поклонниками Чехова. Надеялись, что сын станет таким же известным и талантливым, как его знаменитый тезка, но нашему Антону Палычу куда милее цифры. Отдыхайте, Ева! Осваивайтесь на новом месте! А когда освоитесь, спускайтесь ко мне!

Амалия по-свойски помахала Еве рукой и вышла в коридор. Пушистая ковровая дорожка заглушила ее шаги, придушила так и не родившееся эхо. А Ева, немного постояв у закрытой двери, подошла к окну. Отсюда можно было увидеть угол Восточной башни с выводком горгулий, небольшой кусок заднего двора, старые сосны и дощатый причал с привязанными к нему двумя прогулочными лодками и одним гидроциклом. Ева уже готова была отойти от окна, когда увидела внизу человека. Еще один обитатель острова пересекал задний двор неуверенным шагом, подтягивая правую ногу и как-то неловко прижимая к груди правую руку. Так передвигаются беспомощные старики или люди, перенесшие инсульт. Вот только человек не был стариком. Словно почувствовав Евин взгляд, он распрямил сутулую спину, приложил ко лбу ладонь «козырьком», посмотрел вверх.

У него было странное лицо. Определенно еще не старое, но и молодым не кажущееся: узкое, костлявое, с тонкими губами и скошенным безвольным подбородком. На лице этом выделялись лишь глаза, яркие, как васильки. Их яркость Ева сумела рассмотреть даже на таком расстоянии, а еще она поймала совершенно безмятежный взгляд. Такой бывает только у маленьких детей или блаженных.

Наверное, Еву он разглядел так же хорошо, как и она его, потому что после секундного замешательства широкие ладони с длинными пальцами метнулись к лицу, прижались к впалым щекам, а рот растянулся в гримасе не то отвращения, не то удивления. Длилось все это считаные мгновения, а потом человек взмахнул обеими руками, словно собирался взлететь вверх, к Евиному окну, и засмеялся так, что по телу побежали мурашки. Почти тут же на заднем дворе появилась пожилая дама в накрахмаленном переднике и белоснежном чепце. Она бросила быстрый взгляд на Еву, а потом ухватила блаженного за рукав, потащила за собой в сторону хозпостроек. Он шел медленно, точно нехотя, то и дело оборачиваясь и задирая голову, чтобы разглядеть в оконном проеме Еву. Отчего-то она не сомневалась, что плавающий, рассеянный взгляд васильковых глаз ищет именно ее.

Ева захлопнула окно, плюхнулась на кровать, сжав виски руками. Не то чтобы у нее болела голова, но ощущение было странное, словно бы она чувствовала легкую вибрацию, что шла от каменных плит пола и по костям передавалась прямо в череп.

– Усталость и стресс, – сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь, и убрала руки от висков. – А еще растрясло на брусчатке.

Помогло. У нее с детства была удивительная особенность находить объяснение необъяснимым вещам. Иногда Еве даже казалось, что именно этим она и привлекла внимание доктора Гельца. Нужно быть весьма незаурядным пациентом, чтобы тобой заинтересовался сам доктор Гельц, светило с мировым именем. Одних только Гериных денег на это точно не хватило бы.

Ева решительно тряхнула головой и так же решительно встала с кровати. На то, чтобы принять ванну, у нее ушел почти час. Можно было ограничиться душем, но ванна на львиных лапах так и манила, так и манила. А Еве нужно было расслабиться, хоть ненадолго сбросить с плеч груз старых и новых страхов, собраться с мыслями. Волосы тоже сохли долго. Даже с феном. В такие минуты Ева клятвенно обещала себе обрезать их хотя бы наполовину, но потом как-то успокаивалась. До следующего мытья головы.

Из своей комнаты она вышла тихонько, едва ли не на цыпочках. Этот старый дом требовал тишины и уважения, а Ева привыкла подчиняться правилом. По сути, вся ее жизнь состояла из свода правил. Часть из них придумал доктор Гельц, а часть Ева установила сама. Так было проще всем: и ей, и тем, кто попадал в ее близкий круг. Людей таких, надо сказать, было очень немного. Хватило бы пальцев одной руки.

На первый этаж она спускалась медленно, оглядываясь по сторонам, прислушиваясь и даже принюхиваясь. Клавесин молчал, зато Ева слышала сухое костяное пощелкивание: кто-то играл в бильярд. А еще пахло кофе. Очень вкусно пахло, куда вкуснее, чем в кафе Эммы. Ева пошла на запах и по запаху же нашла кухню. Из-за неплотно прикрытых дверей доносились приглушенные голоса и смех. Кто-то был настолько бесцеремонен, что отважился побеспокоить замок смехом. Едва взявшись за дверную ручку, Ева уже знала, кто это такой…

Роман Елизаров сидел за широким дубовым столом, прислонившись спиной к стене и вытянув длинные ноги. Перед ним дымилась огромных размеров чашка и стояло блюдо с шоколадным печеньем. Судя по всему, еще не так давно печенья на блюде было в два раза больше. У огромной плиты хлопотала та самая пожилая дама, которая уводила со двора юродивого, а Амалия с кофейной чашкой в руках стояла у распахнутого настежь окна. Только смотрела она не в окно, а на Романа Елизарова, надо думать, еще одного дорогого гостя. Она улыбалась ему по-матерински снисходительно, и Ева вдруг почувствовала укол ревности. Ощущение это было настолько новым и непривычным, что она замерла на пороге, забыв даже поприветствовать присутствующих.

– Привет, хвостатая! – Зато Елизаров не забыл. В этом доме он был всего пару минут, но, похоже, уже полностью освоился.

– Сам ты хвостатый. – Ева не обиделась, просто не нашлась, что ответить.

– Я вижу, вы уже познакомились. – Амалия усмехнулась и сделала маленький глоток из своей чашки.

– Было дело! – Елизаров радостно закивал. – Мы с Евой в некотором смысле попутчики. Вместе въехали в этот чудесный город.

– Я въехала первой. – Замешательство длилось недолго, Ева быстро взяла себя в руки.

– Разумеется, первой. – Елизаров почесал предплечье, на запястье сверкнули часы. – Потому что бросила товарища в беде.

– Ты мне не товарищ.

– Похоже, вы подружились. – Амалия оставила чашку на широком подоконнике, сама подошла к плите, сказала: – Тетя Люся, позвольте мне.

Тетя Люся, та самая дама в переднике, с явной неохотой отложила поварешку, но место у плиты все-таки уступила.

– Это хорошо, когда на острове человек не остается один на один со своими… – Амалия осеклась, продолжила уже другим, деловым тоном: – Я сварю вам кофе, Ева. И обратите внимание на печенье. У тети Люси великолепная выпечка.

– Подтверждаю, – встрял Елизаров и вороватым движением придвинул к себе блюдо. – Выпечка шикарная!

Тетя Люся посмотрела на него строго и вместе с тем ласково, как на нерадивого внука, и Еву снова кольнула ревность. У нее не получалось сходиться с людьми. Даже общение с Герой, единственным и горячо любимым братом, доставляло неловкость им обоим. Что уж говорить про чужаков! А Елизаров, похоже, был королем коммуникации и любимчиком зрелых дам. Вон и тетя Люся не устояла, пробормотала что-то сердитое, но печенья на блюдо добавила. И Ева как-то сразу догадалась, что предназначается угощение отнюдь не ей.

– Я видела человека. Он вел себя странно. – Вдруг захотелось разрушить эту пасторальную картинку, показать остальным, что не одна она неидеальная.

– Странного? – Амалия поставила турку на огонь. Медь гулко звякнула о чугун.

– Горыныч, – проворчала тетя Люся. – Опять чудит. Стал посеред двора и машет руками, что та мельница. А еще смеется. Я его увела. От греха подальше, чтобы гостям не мешал.

– Горыныч? – Елизаров удивленно приподнял бровь.

– Гордейка Горынычев, – объяснила тетя Люся. – Фамилия у него такая, но все зовут его Горынычем. Да вы не бойтесь. – Она бросила быстрый взгляд на Еву. – Так-то он безобидный. Не без придури, конечно, но не злой. К постояльцам он не лезет, мы за этим строго следим, да он и сам понимает, хоть и малоумный.

– Гордей с рождения живет на Стражевом Камне, – сказала Амалия, не оборачиваясь. Спина ее была прямой и напряженной. Наверное, приготовление кофе требовало большой концентрации. – Еще с тех времен, когда в замке был детский дом. Его отец… – Еве показалось, что голос Амалии на мгновение дрогнул, – его отец работал в детском доме врачом. Мальчик был при нем, а уже потом… – Она снова запнулась.

– Да уж говорите как есть, Амалия! – взмахнула рукой тетя Люся. – Когда ирода этого пристрелили, пацаненок так и остался при острове. Его в какой-то интернат тогда определили, а он всякий раз сбегал и на Стражевой Камень возвращался. Так и бегал туда-сюда, пока совершеннолетия не достиг. Тогда уж его тут, – она бросила быстрый взгляд на Амалию, – оставили. Из жалости.

– Вот именно, из жалости, – заговорила Амалия неожиданно строгим, холодным тоном. – Гордей от своего отца тоже натерпелся. Никто из нас не знает, что довелось пережить бедному мальчику! – Она говорила так, словно и в самом деле считала мужчину, которого Ева видела во дворе, маленьким мальчиком. – А мы тем и отличаемся от зверей, что способны к состраданию.

– Так я ж ничего! – Тетя Люся вдруг всполошилась, щеки ее пошли бурыми пятнами. – Разве ж я Гордейке чего плохого желаю?! Я только за постояльцев переживаю. Вон он сегодня девушку напугал! – Она глянула на Еву, ожидая поддержки.

– Он не напугал. Просто это вышло неожиданно…

– А что случилось с его отцом? – спросил Елизаров. – Вид у него по-прежнему был расслабленный, даже ленивый, но именно он задал вопрос, который так и не решилась задать Ева. – Что с ним было не так?

Прежде чем заговорить, повариха дождалась молчаливого одобрения Амалии.

– Вы не из местных, а потому не знаете, но шило в мешке не утаишь и пятно это не ототрешь.

– Тетя Люся! – не сказала, а простонала Амалия. – Да хватит уже этого драматизма! – Она сняла турку с огня, перелила кофе в фарфоровую чашку, поставила перед Евой: – Угощайтесь, – сказала радушно и тут же добавила совсем другим, усталым голосом: – Это место всегда было особенным, вся история острова и замка наполнена болью и трагедией.

– Удивительный маркетинговый ход – рассказать постояльцам, что живут они в страшном месте! – восхитился Елизаров. – Наверное, по причине эксклюзивности у вас здесь такие заоблачные цены!

– Спрос рождает предложение, – одними уголками губ улыбнулась Амалия. – Люди падки до страшных историй и особенных мест. За возможность прикоснуться к чему-то выходящему за рамки они готовы платить очень большие деньги. Вот вы ведь готовы? – Она посмотрела на Елизарова очень внимательно.

– Готов! – легко согласился тот. – За прикосновения готов, за комфорт, но больше всего за ваш чудесный кофе, Амалия! – Он с вожделением покосился на Евину чашку, и та предусмотрительно придвинула ее к себе. – Я читал историю про оборотня! В каком это было веке? Восемнадцатом?

– Девятнадцатом, – улыбнулась Амалия. – Я сварю вам еще кофе. – Она вернулась к плите. – История та в самом деле была страшная и необычная. Сохранились даже кое-какие документальные свидетельства. В кабинете прежнего хозяина стоял стул со следами волчьих когтей на подлокотнике и стол с кровавыми следами от оторванной головы.

– Голову, надо полагать, хозяину оторвал оборотень? – уточнил Елизаров.

– Если верить легенде. Стол куда-то подевался, а стул до сих пор хранится в замке. Его забрал в свой кабинет Антон Палыч. Кстати, он утверждает, что стул до крайности удобный. Антон Палыч у нас мучается радикулитом, и удобство мебели имеет для него первостепенное значение.

– Дурью он мается, а не радикулитом, – хмыкнула тетя Люся, и сразу стало понятно, как она относится к здешнему бухгалтеру.

– Я слышал, около двадцати лет назад на острове случилась какая-то трагедия. – Теперь уже Елизаров неожиданно стал очень серьезным. Наверное, события недалекого прошлого его не забавляли так, как старинные легенды про оборотней.

– Погибли дети, – сказала Амалия, не оборачиваясь. – Воспитанники детдома. Сначала несколько детишек пропало без вести. Искали всем городом. И мы тут тоже искали. Перевернули на острове все, едва ли не под каждый камень заглянули.

– Вы уже тогда жили на острове? – спросил Елизаров.

– Да, я работала в детском доме воспитателем. Вела кружок рукоделия у девочек.

Образ рафинированной и утонченной леди никак не вязался с учительницей рукоделия. Наверное, недоверие это было написано на их с Елизаровым лицах, потому что Амалия снова улыбнулась:

– Жизнь порой бывает непредсказуема. Тогда мне казалось, что нет места скучнее, чем этот остров. Потом, когда все случилось, я уже думала, что нет места страшнее. А теперь я научилась любить его и видеть его красоту. Остров не виноват в том, что сотворили с ним люди.

– Люди! – снова хмыкнула тетя Люся. – Один ирод сотворил, а вы, Амалия, до сих пор маетесь какими-то угрызениями совести.

– Я была там и ничем не смогла им помочь.

– Я тоже там была. – Повариха уперла кулаки в бока. – И Палыч там был, и много кто еще. Так что же нам всем теперь взять и повеситься оттого, что в Семке Горынычеве маньяка не разглядели?! Да и кто бы разглядел?! Он же с виду тихий был, во всех смыслах положительный.

– Я должна была разглядеть, – сказала Амалия. – Я ведь первая заметила, что Гордей пропал. Спросила Горынычева про мальчика, а он сказал, что к бабке в деревню отвез.

– Ну и что с того? Отвез и отвез! Что вам было за дело до чужого детенка, когда с собственным столько горя хлебнули, что вспомнить страшно?! А Гордейка уже тогда был с придурью, вы ж сами помните, как учить его пытались, а он ни бе ни ме. Непутевый!

– Он несчастный, а не непутевый.

– Одно другому не мешает. Я про то, что не нужно себя винить за то, что вы что-то там недоглядели и что-то не смогли предвидеть. Кто ж мог подумать, что лиходей родного ребенка не пожалеет! А может, наоборот, пожалел, а? Чужих-то деток этот зверь с собой на тот свет забрал, а своего-то в живых оставил. Может, хоть перед смертью в нем что-то такое людское всколыхнулось?

– …Сплетничаем, тетя Люся?!

За разговорами они и не заметили, как в кухню вошел высокий, статный, наголо бритый мужчина в стильных очках. В госте Ева тут же признала режиссера и продюсера Жана Орду, с ударением на первый слог. Не признать его было сложно даже такой затворнице, как она, ибо лицо его и фильмы его были везде, не только на экранах телевизоров, но и в Интернете. В жизни Жан Орда выглядел еще интереснее и еще импозантнее, чем на экране. У него, несомненно, имелось то, что принято называть харизмой. И пользоваться ею Орда умел. Он улыбнулся одновременно всем присутствующим в комнате дамам, но показалось, что каждой в отдельности. Не переставая улыбаться, крепко пожал руку Елизарову. Этот жест был особенно хорош и трогателен, он максимально приближал великого режиссера и продюсера к народу. Елизаров, как представитель народа, не смутился, на рукопожатие гения ответил с такой энергией, что гений слегка поморщился от боли.

– Отчего же сплетничаем, Жан Валентинович?! – В голосе тети Люси слышалось обожание. – Просто обсуждаем дела давно минувших дней.

– Это каких таких дней? – Орда придвинул к себе стул, оседлал его на ковбойский манер, уперся сизым от проклюнувшейся щетины подбородком в деревянную спинку. – Тех, что касались оборотней? Или тех, что касались албасты? Или, может, предвоенного волчьего нашествия?

Ответить ему никто не успел, в кухню вихрем ворвалась рыжекудрая, длинноногая девица. Была она хороша особой красотой, присущей только рыжим, и красоту свою явно осознавала и умела ею пользоваться.

– Это какой-то кошмар! – воскликнула девица, не здороваясь. – Жан, это просто какой-то ужас! – Она прогарцевала к Орде, по пути едва не споткнувшись о вытянутые ноги Елизарова. – Нам нужно валить из этой дыры!

– Диана, дорогая, – Орда успокаивающе похлопал девицу по крупу, как норовистую скаковую лошадь, – давай-ка успокоимся.

– Не могу! – Грациозно перебирая ногами и не менее грациозно взмахивая руками, девица Диана упала на свободный стул, со свистом выдохнула из себя воздух: – Вы вот тут сидите, кофеи попиваете и не знаете, что творится в городе!

А подружка Орды была хороша! Этакая рыжекудрая бестия – красивая и темпераментная! Не чета некоторым…

Роман уселся поудобнее, приготовился слушать. И город, и остров были полны всяческих тайн. Хорошо, что всегда находился человек, готовый поведать о страшных подробностях. Плохо, что история про детдомовских детей так и осталась без завершения, но это не беда, нынче почти все можно узнать в Интернете. Да и не спешил он никуда, искренне рассчитывал на задушевные беседы за традиционными для этого места ужинами. Надо же как-то время коротать.

– Что же там творится? – Орда хозяйским жестом заправил рыжую прядь за розовое ушко и ушко это тут же поцеловал. Молодая жена или очередная любовница? Роман поставил бы на любовницу. Орда не производил впечатления стареющего глупца, верящего в бескорыстную любовь юной нимфетки. А попользоваться молодым телом на взаимовыгодных условиях – это запросто. Кто бы отказался?

– Чаю мне! – велела нимфетка и неопределенно взмахнула рукой.

Тетя Люся изменилась в лице, но ослушаться приказа не посмела, вернулась к плите.

– У них тут маньяк людей убивает! – поведала Диана громким шепотом.

– Каких людей, милая? – Орда враз посерьезнел и подобрался. Сказывались профессия и любовь к хоррору?

– Всяких разных людей. – Двух девок каких-то и старика-ювелира. Всех ножом по горлу, представляете?! Старика-то не жалко, ему сто лет в обед, а девок за что? Все, Жанчик! – Она вскочила на ноги, мотнула рыжей гривой. – Мы уезжаем отсюда! Я тебе сразу говорила, что нужно ехать на Лазурный Берег, а не в эту дыру. – Ну, что ты сидишь?! – Пальчики с безупречным маникюром сжали плечи Орды. – Вставай! Поехали!

– Сядь, лапушка. Сядь. – Голос Орды вроде бы и звучал ласково, но было в нем что-то такое, от чего лапушка Диана тут же послушно плюхнулась обратно, обиженно засопела. – На Лазурный Берег мы с тобой всегда успеем, а на малой родине я бываю редко.

– Каждое лето! – огрызнулась Диана. – Скукотища и тоска! А еще убивают…

– Я не понимаю… – Амалия вопросительно посмотрела на Орду. – Жан, что происходит?

Это прозвучало так, что сразу стало ясно: Амалия и Орда хорошо знакомы, и отношения их явно выходят за рамки деловых.

– В городе произошло два убийства, нам сегодня в кафе рассказали. – Роман покосился сначала на безупречные коленки Дианы, потом на блюдо с шоколадными печеньками и только потом поднял взгляд на Амалию. Хозяйка Черного замка ему нравилась. Интересная, не лишенная обаяния и ума дама. Она могла бы найти себя в любом другом месте, но еще в юности выбрала остров и оставалась ему верна. Удивительная преданность. – Молодых девушек нашли мертвыми на берегу озера. Второе убийство было совершено сегодня, а про первое вы должны были уже слышать.

– Я слышала, – вместо Амалии заговорила тетя Люся. – Вы в тот день как раз в Пермь ездили за бумагами. Я не стала рассказывать, подумала, может, еще обойдется.

– Не обошлось… – Голос Амалии вдруг упал до шепота. – Девушки молодые?

– Старухи! – пренебрежительно хмыкнула Диана и так же пренебрежительно ткнула пальцем в Еву: – Такие, как она.

Не то чтобы Елизаров так уж хорошо разбирался в возрастных особенностях дам, но в дамском тюнинге разбирался точно. Наметанный глаз и жизненный опыт подсказывали ему, что нимфетка Диана лишь ловко прикидывается нимфеткой, а на самом деле годков ей далеко за двадцать. А Ева на столь оскорбительный для любой женщины выпад отреагировала совершенно спокойно. Вернее, вообще не отреагировала. Вот же чудо!

– Но как знать! – Диана воздела очи к потолку. – Сегодня этот ваш маньяк режет старух, а завтра примется за молодых. Жан, ты меня слышишь?

– Я тебя слышу, дорогая. – Орда выглядел задумчивым и сосредоточенным, рассеянно скреб щетинистый подбородок. – А что там с ювелиром?

Не то чтобы Елизаров так уж пристально следил за Евой, но тень, промелькнувшую на ее лице, заметил. И то, как сжались в кулак тонкие пальцы.

– Это вы сейчас про кого говорите? – спросила Амалия упавшим голосом. – Про Марка Витальевича?

– Я про ювелира говорю, – фыркнула Диана. – Много у вас в этой дыре ювелиров?

– Лапушка… – Орда глянул на любовницу так, что та вздрогнула. – Здесь тебе не Ницца и не Монте-Карло, здесь моя родина и мои люди. Поэтому, уж будь так любезна, веди себя прилично.

Про родину Елизаров понял, ностальгия и все такое. А вот что означало «мои люди»? Надо бы порасспрашивать или в Интернет заглянуть. А Орда виновато и ободряюще улыбнулся Амалии. В ответ та равнодушно дернула плечом. Королевы не снисходят до капризов куртизанок, они их даже не замечают.

– Жанчик, я ведь и в самом деле не знаю, что там за ювелир, – проговорила Диана вполне нормальным, человеческим даже тоном. – Сказали, старик, городской старожил, убили сегодня утром. Сначала ограбили, а потом убили. Может быть, даже пытали. Ты представляешь?

– Не представляю. – Орда озадаченно потер лысину, сдернул с переносицы очки, положил на стол. И по взгляду его сразу стало ясно, что очки без диоптрий, что носит он их исключительно для имиджа. – Кому мог помешать милейший Марк Витальевич? Ведь божий одуванчик был, а не старик.

– Скажете тоже, Жан Валентинович, божий одуванчик! – не удержалась от комментария тетя Люся. – Он хоть и старый уже был, но крепкий. Не старик, а камень. Да если бы не этот ирод, – она всхлипнула, – он бы еще жил и жил.

– Мы завтракали с ним на прошлой неделе, – сообщила Амалия растерянно. – Пили кофе у Эммы.

– Завтракали? – Орда удивленно приподнял бровь.

– У меня возникла идея устроить в замке выставку его работ. Как раз во время змеефеста. У него ведь чудесные работы были, просто великолепные! Я своими глазами видела.

– Я тоже видел. – Орда перестал тереть лысину, поскреб импозантный щетинистый подбородок. – В Вене в прошлом году. Любопытные вещицы, необычные.

– Мы с ним обсуждали другие работы. Их даже в каталогах нет. Что уж говорить про выставки! И, представьте себе, он почти все украшения хранил в своей квартире! Я понимаю, что у него сейф был и сигнализация, но все равно ведь это крайне безответственно… – Амалия замолчала, потерла виски таким красноречивым жестом, что Роман сразу заподозрил у королевы Черного замка мигрень. – Я ему так и сказала, даже специально встречалась в Перми со знакомым банкиром, чтобы Марк Витальевич смог у него зарезервировать ячейку. И он обещал, что так и сделает. У него оставалась одна работа незаконченная…

– Какая работа? – спросила молчавшая все это время Ева.

– Я не видела. – Амалия пожала плечами. – Марк Витальевич никогда не показывал свои работы до их завершения, считал это плохой приметой. Помнится, он только сказал, что вещь эта бесценная, что он всю свою жизнь шел к ее созданию.

– Бесценная, это как? – лениво поинтересовался Орда. – Не бывает в этом мире бесценных вещей, все имеет свою цену. Тебе ли этого не знать, Амалия?

Она не ответила, только глянула как-то странно, то ли с горечью, то ли со злостью, снова отвернулась к окну.

– Короче, грабанули деда, – резюмировала Диана, которой, видимо, надоело быть лапочкой и хорошей девочкой, а захотелось поучаствовать в дебатах. – Деда грабанули, хату обнесли, а бесценную хрень украли.

– Велик и могуч русский язык! – простонал Орда и снова надел очки. – Да что ж там за бесценная вещь такая?

– Полозову кровь у него украли. Вот что! – заговорила тетя Люся и обвела присутствующих победным взглядом. – Если уж и было у ювелира что-то бесценное, так это она.

– Что еще за Полозова кровь? – Орда в нетерпении подался вперед. – Украшение так называлось?

– Не украшение, а металл, из которого оно было сделано. – Интерес продюсера тетя Люся восприняла как сигнал к действию: приободрилась, оживилась. – У нас же тут места какие?

– Волшебные у нас тут места. – Орда кивнул.

Диана презрительно фыркнула:

– Волшебные и мистические. Тут уже который год творится… всякое.

– Давно уже не творится, – сказала Амалия неожиданно резко, и Диана снова фыркнула, на сей раз многозначительно. Роман мысленно согласился с ее скептицизмом. Три зверских убийства за пару дней – это уже явный перебор.

– А Полозова кровь все равно существует! – Тетя Люся упрямо вздернула подбородок. – Мне еще дед рассказывал, а деду доктор Палий, Эммы нашей прадед.

– Еще одна местная знаменитость. – Орда подмигнул Роману. – Не такая известная личность, как Август Берг, но все же. Врачебная династия, с корнями и историей. Тот самый Палий, говорят, с Бергом был в приятельских отношениях. Вы уже слышали про нашего соотечественника?

– Кое-что, – Роман кивнул, – незаурядных талантов был человек.

– А у нас в Чернокаменске, куда ни плюнь, везде незаурядности. Такое тут необычное место.

– Мистическое, – подсказала Диана.

– Мистическое, – легко согласился он. – Вон мэр наш, Семашко Тимофей Петрович, на том и карьеру свою построил, решил, так сказать, монетизировать нематериальные ценности. – О мэре он говорил легко и без пиетета, как о давнем знакомом. – Городу выгодны все эти дикие истории про оборотней и озерных монстров. Во сколько раз прибыль от туризма возросла? – Он вопросительно глянул на Амалию. Та равнодушно пожала плечами. – Точных цифр я не помню, но раз в десять как минимум. И это всего за пару лет! Да тут с этими страшными историями непаханая целина! Да я бы и сам придумал что-нибудь этакое на благо города.

– Полозова кровь – это не придумка! – Кажется, тетя Люся на Орду почти обиделась. Обидеться по-настоящему ей мешала продюсерская харизма. – Это его кровь и есть.

– Чья? – в один голос воскликнули Роман и Ева. Спросили и переглянулись раздраженно.

– Змеева.

– Того самого, чей каменный труп нынче соединяет остров с Большой землей? – Роман взгляд отвел первым, но подмигнуть девчонке не преминул.

– Может, того, а может, другого! – Тетя Люся пожала плечами. – Только говорят, что кровь его обладает небывалой силой. С виду она как обыкновенный металл, ничем не примечательная. Взглянешь и взгляд не остановишь. Но если хоть малую ее толику добавить в серебро, то получится украшение небывалой красоты.

– Только серебро? Золото не подойдет? – спросила Диана, покручивая на пальчике золотое колечко с внушительным бриллиантом.

– Про золото ничего не знаю, – отмахнулась от нее тетя Люся. – Наши-то мастера большей частью работали с серебром. А Марк Витальевич ведь мастер потомственный, дед его был наипервейшим на весь Урал ювелиром. Работы его, говорят, даже в коллекции самой государыни императрицы имелись. – Про государыню императрицу она сказала со значением, чтобы всем неверующим сразу все стало понятно. – А все почему? – спросила она и тут же сама себе ответила: – А потому, что был у него запас Полозовой крови. У деда был, и внуку он его передал, шепнул небось мальцу на ушко перед тем, как его самого за решетку упекли, как врага народа, а мальчонку в наш детский дом сослали.

– А он тоже, значит, детдомовский был? – спросил Роман и взял с блюда печеньку, не удержался.

– Был. – Тетя Люся кивнула. – Воспитывался здесь, на острове, под присмотром дядьки Кузьмы.

– Это тоже местная знаменитость, – пояснила Амалия. – Был человек охотником, считай, браконьером, а как на Стражевом Камне организовали интернат, так он к детишкам местным всем сердцем и прикипел. Почти двадцать лет возглавлял детский дом. Марк Витальевич был ему как сын. – Она вздохнула, вспомнила, наверное, что ювелира больше нет в живых.

– А Марк Витальевич прямо из детдомовских стен на фронт ушел, – продолжила тетя Люся. – Мальчишкой еще был зеленым, но уберег Господь, всю войну прошел без единой царапины. Потом его вроде как по миру изрядно поносило, в Чернокаменск он вернулся, только когда дядьку Кузьму хоронили, где-то в начале восьмидесятых. Приехал на похороны да так и остался. Мы тогда все дивились, как это, чтобы такой известный человек да осел в нашей глуши. А потом дивиться перестали, привыкли. Он ведь всегда нашим был, чернокаменским. Не могу даже представить, у кого рука поднялась, у какой гадины… – Она всхлипнула, вытерла накатившую слезу.

– А наследники? – спросила Ева и перекинула косу через плечо. – У него остались наследники?

Вопрос был странный, даже в каком-то смысле бестактный, но никто не удивился.

– Нет, насколько я знаю, – сказала Амалия. – Марк Витальевич всегда говорил, что он волк-одиночка. Ни жены, ни детей у него не было. Возможно, какие-то дальние родственники, но я сомневаюсь.

– А наследство-то небось после деда останется немалое. – Диана задумчиво почесала кончик идеального носа. – Не все ж он в хате держал, должны ж еще счета остаться, депозиты там всякие. Кому теперь все это богатство достанется, если он волк-одиночка? – Она вопросительно посмотрела на Орду.

– Да не наше это дело, лапочка, – ответил тот раздраженно. – Хорошего человека убили, вот о чем думать надо.

– Вот и я говорю – человека убили, да и не одного, – кивнула Диана. – Валить отсюда надо, Жанчик.

Орда хотел было что-то сказать, как в кармане его пиджака ожил мобильный. На экран телефона он глянул лишь мельком, виновато улыбнулся присутствующим и торопливо вышел из кухни. Наверное, разговор предполагался приватный.

Диана тоже встала, раздраженно дернула плечиком, удалилась, не прощаясь. Что ни говори, а в воспитании ее были такие пробелы, закрыть которые не под силу даже гениальному продюсеру.

Следом встала из-за стола Ева. У этой хватило чувства такта, чтобы поблагодарить тетю Люсю за печеньки, а Амалию за гостеприимство. На Романа она даже не глянула, осторожно, стараясь не задеть, переступила через его ноги, направилась к выходу из кухни.

– Вас ждать на ужин? – спросила Амалия, обращаясь одновременно и к ней, и к Роману.

Прежде чем ответить, Ева замешкалась, а Роман мешкать не стал.

– Ждать! – сказал радостно. – Непременно ждать!

– Я постараюсь прийти. – Ева решилась.

Постарается она! Интересно, что у нее за планы? Впрочем, и у него дело есть. Легенды легендами, а работа сама себя не сделает. И деду нужно позвонить, чтобы не волновался.

До ужина оставалось еще довольно много времени, и Ева решила не тратить его впустую. Осмотреть остров и замок во всех деталях она сможет и позже, а сейчас неплохо бы съездить в Кутасовскую усадьбу, которая нынче приобрела статус музея. Да и к городу присмотреться. Вдруг да и всплывут в голове какие-то воспоминания. Конечно, она была еще слишком мала, чтобы запомнить хоть что-нибудь, но ведь они жили какое-то время в Чернокаменске. Ева это точно знала. Со слов Геры. Потому что собственных воспоминаний у нее не осталось. После сеансов милейшего доктора Гельца практически все ее воспоминания о детстве были обрывочными и хаотичными. То ли воспоминания, то ли мутные предрассветные сны, из которых хочется побыстрее вынырнуть в явь. А может, это и в самом деле сны? Доктор Гельц был милосерден, но не всесилен. Он и так сделал для Евы очень много, научил худо-бедно справляться с собой и окружающим миром. Но воспоминания…

Ева замерла, задумчиво посмотрела на горгулью, которая тянула костистую шею, стараясь заглянуть в окно ее комнаты. Мысль была простой и яркой, как солнечный зайчик. Она осветила закоулки Евиной памяти, и в том месте, где еще совсем недавно была темнота, родился один-единственный вопрос. Когда Ева стала такой, какой стала? Или не стала, а родилась? Рождаются ведь дети с аутизмом или синдромом Аспергера, живут в своем собственном, непонятном обычным людям мире. Есть ли у них, таких особенных, таких неправильных, воспоминания? Ведь должны быть…

Ева помахала рукой горгулье, плюхнулась на кровать, крепко задумалась. Осознавать себя как необычного и до крайности сложного ребенка она стала, наверное, лет с десяти. Как раз тогда у нее и начались проблемы, которые доктор Гельц деликатно называл нестабильностью. Начались или были с самого рождения? Раньше у нее и мыслей не возникало спросить об этом у брата. Было страшно и одновременно стыдно. Он и без того сделал для нее очень много.

Они осиротели, когда Еве исполнилось двенадцать, а Гере двадцать один. У них были разные мамы, но по факту одна. Первая папина жена, очень красивая и очень молодая, оказалась не готова к роли не только жены, но и матери. Она ушла из Гериной жизни по-английски, едва тому исполнился год. Искал ли ее папа, пытался ли вернуть? Ева не знала, а Гера говорил, что судьба незнакомой женщины ему неинтересна. Было ли это равнодушие следствием незаживающей душевной раны, Ева тоже не знала, не решалась спросить, но подозревала, что Гера и в самом деле считает «ту женщину» чужим человеком. И не было у него особой душевной травмы, потому что вторая папина жена, Евина мама, приняла его сразу и безоговорочно, растила, жалела, любила. До тех пор, пока не родилась Ева. Ева родилась, а мама умерла. Тяжелые роды, очень тяжелые… Так Гера осиротел во второй раз.

Наверное, Еву ни в чем не винили. Во всяком случае, те обрывочные воспоминания о детстве, которые у нее остались, приносили не мутную пену боли и обид, а ощущение тепла и нужности. Наверное, она винила себя сама. Этакие подсознательные терзания маленького ребенка, считающего себя убийцей собственной мамы. Наверное, поэтому она стала такой, какой стала. Однажды Ева решилась и спросила об этом доктора Гельца. Спросила о подсознательном чувстве вины и может ли оно разрушать ее изнутри так яростно и жестоко. Доктор Гельц, неизменно мягкий и терпеливый, тогда ответил ей неожиданно резко:

– Даже не смей об этом думать, Евдокия! Ты ни в чем не виновата, и твоя мама не хотела бы, чтобы ты так думала. Это жизнь, девочка.

– Несправедливая жизнь! – В компании доктора Гельца Еве не нужно было притворяться или испуганно шарахаться от чужих неосторожных жестов. Доктор Гельц знал ее лучше остальных и никогда не посмел бы обидеть.

– Жизнь бывает разной, девочка. Ты можешь думать о ней все что угодно, но не вини себя в чужих несчастьях.

Почти то же самое он сказал Еве в день гибели папы. Высокая скорость, скользкая дорога, спешка… В тот день папа узнал про очередной Евин криз, он спешил к ней в клинику. Так была ли она невиновна в том, что случилось?..

А про Геру Ева у доктора Гельца никогда не спрашивала. Не нужно было – она знала наверняка, что стала невольной причиной его нынешнего состояния. Откуда знала? Рассказали добрые люди. Мир ведь не без добрых людей…

Еще один криз у маленькой сложной девочки. Такой серьезный, такой опасный, что девочка ушла из дома, заблудилась, пропала. Ее искали все, в том числе Гера. Искал Еву, а нашел свою болезнь. Оступился, упал с обрыва, повредил позвоночник. Гера не рассказывал ничего, но «добрые люди» знали все. «Добрые люди» были уверены, что это Ева стала причиной его травмы. Буйные – они ведь такие непредсказуемые, такие сильные. Что им стоит причинить вред? Неосознанно. Господи правый, разумеется, неосознанно! Бедная девочка ни в чем не виновата, но все же, все же…

Именно так, слово в слово, шептала Евиной няне Герина сиделка. А память, которая до этого не раз и не два предавала Еву, на сей раз оказалась такой крепкой, что каленым железом выжгла в мозгу одно-единственное слово – «виновна». Виновна во всем, и жить ей теперь с этим колким, пахнущим горелой плотью чувством до самого конца. Или не жить…

Наверное, она бы ушла, придумала бы, как уйти. С теми таблетками, что давали ей по назначению доктора Гельца, это оказалось бы легко. Останавливало лишь одно: когда ее не станет, Гера осиротеет в четвертый, самый последний раз. И Ева держалась из последних, уже почти истощившихся сил. Даже такую страшную, даже во всем виноватую, Гера ее все равно любил.

А полтора месяца назад Ева получила письмо от Марка Витальевича Атласа. Его письмо начиналось так странно, так неожиданно. «Дорогая Евдокия, я виноват…» И в ее жизни забрезжила надежда на искупление. Возможно, надежда эта осталась в живых даже после смерти ювелира. Еве оставалось лишь найти пропавшую Полозову кровь. Или вещь, которая была из нее сделана…

Из замка она вышла не через парадный, а через черный ход. Захотелось взглянуть на изнанку этой шикарной островной жизни, прислушаться к ней, прочувствовать. Прислушиваться оказалось особо не к чему, вокруг царила блаженная тишина, нарушаемая лишь шелестом волн да тихим бряцаньем лодки о деревянную сваю причала. Там, на причале, сидел Горыныч. Ева узнала его сразу, по сутулой спине и по какому-то птичьему наклону головы. Его длинные ноги свисали до самой воды, он болтал ими совершенно по-детски. Носки стоптанных ботинок едва не касались взбитых в серебряную пену волн. А может, и касались.

Юродивый – так говорила о нем тетя Люся. Бедный мальчик – так называла его Амалия. Бедный юродивый мальчик – так подумалось самой Еве. Хотя Горыныч не являлся мальчиком, на вид ему было около тридцати. Во всяком случае, так казалось издалека. Подойти ближе Ева не решилась. Да и зачем ей?

А Горыныч обернулся, словно почувствовал постороннее присутствие. Услышать ее он точно не мог, потому что земля гасила звук шагов, а сама Ева невольно старалась передвигаться очень тихо. Такое уж это было место – располагало к тишине.

– Ты… – Вблизи цвет его глаз был еще удивительнее. Словно бы создатель его не поскупился одновременно на бирюзу и золото. Золота больше ближе к зрачку, бирюзы – к краю радужки. – Ты только не бойся, – сказал и улыбнулся. – Ты же смелая и сильная. – От улыбки золота стало больше, а бирюза почти исчезла. – И очень красивая.

Еще никто не называл Еву красивой. Ни один мужчина, даже Гера. А незнакомый, совершенно посторонний Горыныч назвал. И улыбаться перестал. Теперь он смотрел на Еву снизу вверх, очень пристально, почти требовательно. Так, что, несмотря на жаркий день, сделалось вдруг зябко до дрожи.

– Не нужно тебе было приезжать.

– Почему? – Ей бы развернуться и уйти, а она стоит и разговаривает с бедным юродивым мальчиком. Точно его слова имеют хоть какое-нибудь значение. – Почему не нужно было приезжать?

– Потому что он тебя ищет.

– Кто меня ищет? – Ева сделала осторожный шажок навстречу Горынычу.

– Он причиняет боль. – Носок обшарпанного ботинка все-таки задел гребень волны и тут же потемнел от воды. – Он очень опасный.

Горыныч уперся ладонями в дощатый настил, неловко, не с первой попытки поднялся на ноги.

– Про кого ты говоришь? – Ей понадобилось время, чтобы вспомнить настоящее имя Горыныча. – Кто опасный, Гордей? Кто меня ищет?

– Меня давно уже никто так не называл. – Горыныч снова улыбнулся. – Только Амалия, но Амалия не считается. А у тебя получается очень красиво. Гор-дей… – повторил он по слогам и хлопнул в ладоши. – И ты сама очень красивая. – На бледных, покрытых редкой рыжеватой щетиной щеках вспыхнул смущенный румянец. Вот она и заполучила первого кавалера. И не беда, что кавалер этот немного не в себе, зато какой искренний.

– Змей тебя не любит. Он ничего не говорит, но меня не проведешь, я все-все знаю. – Улыбка Горыныча сделалась хитрой. – Я с ним договорюсь, наверное. Сумею его убедить, что ты хорошая. – Он немного помолчал, а потом добавил: – И красивая.

– Кто такой змей? – спросила Ева и сделала шаг назад. Приближаться к Горынычу расхотелось. Нет, она его не боялась и не ощущала особой неприязни – просто сила привычки. От незнакомцев, особенно невменяемых, лучше держаться подальше. – Это кличка такая, Гордей?

– Ты красивая, а он страшный. У него глаза такие… – Горыныч взмахнул рукой, словно прочертил в воздухе невидимую вертикальную линию. – И видит он ими не так, как мы с тобой. По-другому видит. И слышит по-другому. То есть совсем не слышит, но все равно слышит. Чувствует все вот тут. – Он постучал указательным пальцем себя по виску. – Это так странно. Никто его не понимает, а я понимаю. Мне кажется, что понимаю. Но он не любит со мной разговаривать. Он вообще не разговаривает.

– Это он девушек убивает, Гордей? Этот змей?

Дурачок он там или не дурачок, а мог ведь что-нибудь и видеть. Вот такой ненадежный свидетель, у которого каша в голове.

– Змей убивает… – Тонкие губы задрожали, искривились, по впалой щеке скатилась крупная слеза. – Мне не нравится, когда он убивает. Это плохо! Каждая тварь имеет право на жизнь… каждая тварь… – За первой слезой скатилась вторая, и Ева испугалась, что сейчас с Горынычем случится новая истерика. Или криз. Ее собственные истерики доктор Гельц деликатно называл кризами. В такие минуты Еву могли успокоить единственно возможным способом – инъекцией, надолго сбивающей с ног, вышибающей из беснующегося тела беснующуюся душу. А как утешить Горыныча? Возможно ли в его случае хоть какое-нибудь утешение?

– Гордей, – сказала Ева шепотом и протянула руку. Нет, она не собиралась к нему прикасаться. Это был жест доброй воли, только и всего. – Гордей, все хорошо, не надо плакать. Пожалуйста.

Наверное, это было чудо. Никогда раньше Еве не доводилось выступать в роли утешителя, не думалось даже, что из этого выйдет что-то стоящее. Однако же вышло: Горыныч перестал плакать, посмотрел на нее ясным взглядом, теперь уже бирюзовым, а не золотым, и улыбнулся.

– Ты добрая, – сказал так же шепотом. – Меня мало кто жалеет. Здесь, на острове, только Амалия. У Амалии внутри туман. – Горыныч ткнул себя пальцем в грудь, словно показывая, где туман. – А ты светишься вся. Он говорил, это из-за серебра.

– Гордей, кто говорил? – Показалось вдруг, что не нужно ей в Кутасовскую усадьбу, что ответы на свои вопросы она сумеет найти прямо тут, у блаженного. Надо только правильно сформулировать вопросы, а потом интерпретировать ответы.

– Крови было много… Все руки в крови… – Горыныч посмотрел на свои широкие, в мозолях ладони. – Я виноват! – выкрикнул он вдруг так громко, что со старой сосны с истеричным карканьем сорвалась в небо стая воронья. – Это я его убил…

– Гордей…

– Виноват! Виноват!! Виноват!!!

…И снова золота стало больше, оно растопило, почти полностью поглотило бирюзу. Ева не могла оторвать взгляда от этой метаморфозы, оттого, наверное, не заметила, когда все случилось. Увидела лишь взмах руки, почувствовала дуновение ветерка на своей щеке и лишь потом заметила кровь…

Кровь собиралась в Горынычевой ладони, как в чаше, а в самом центре этой чаши торчало что-то острое и ржавое. Ева не сразу сообразила, что это острое и ржавое пригвоздило руку Горыныча к деревянным перилам пристани. Нет, не пригвоздило! Это рука Горыныча со всего размаху напоролась на торчащий из доски гвоздь. Хватило одного неосторожного, но сильного взмаха.

– Господи… – сказала Ева шепотом. – Гордей, ты не волнуйся… Просто немножко потерпи, я что-нибудь придумаю…

Гера с детства учил ее никогда не давать несбыточных обещаний. А она, выходит, не усвоила, если обещает что-нибудь придумать с рукой, пригвожденной к перилам.

– Это ты не волнуйся. – Улыбка Горыныча оставалась безмятежной. На тонкую струйку крови, стекающей по ладони на манжет рубашки, он смотрел с легким интересом. – Мне не больно. Я же тебе говорил.

И это движение Ева тоже не заметила. Кажется, Горыныч просто снова взмахнул рукой. Во все стороны полетели кровавые брызги, щекам и лбу вдруг сделалось сначала горячо, а потом холодно, а Горыныч уже все с тем же интересом разглядывал гвоздь, который только что без малейшего усилия выдернул из своей ладони.

– Видишь? – спросил доверительным шепотом, от которого по коже побежали мурашки. – Совсем не больно. И никогда больно не было. Не надо за меня бояться.

Вот только Ева боялась уже не за него. Ева боялась за себя, за то горячее, а потом холодное – чужое! – что перепачкало ее лицо. Вот уж где впору заорать в голос.

Только отчего-то не оралось. Даже странно. Дрожащей, неуверенной рукой Ева достала из рюкзака упаковку влажных салфеток, как могла тщательно стерла с лица кровь и только потом осторожно положила упаковку на перила.

– Вытри, – не сказала, а просипела, мысленно удивляясь собственной стойкости и героизму.

– Ай, само пройдет! На мне, как на собаке! – Вместо того чтобы взять салфетки, Горыныч присел на корточки, сунул пораненную руку в озерную воду. Кишащую микробами воду… Еву снова передернуло. Она наблюдала за тем, как белая пена окрашивается розовым, и пыталась проглотить колючий ком, что застрял в горле.

– Испугалась, да? – А Горыныч уже вынул руку из воды, вытер о грязную штанину. – Многие пугаются, а для меня это тьфу! – Он сплюнул себе под ноги. – Мне не больно. Если бы мне было больно, я бы со змеем не смог… И он бы не смог… Вообще бы ничего не вышло. Хотя иногда мне кажется, что было бы лучше, если бы тогда, в самый первый раз, ничего не вышло. – Он задумчиво запустил пятерню в волосы. – А потом я думаю, что это даже хорошо, что все получилось! Ведь правда же? – И в глаза заглянул прямо с собачьей какой-то надеждой.

Сумасшедший. Несчастный городской сумасшедший, который даже боли не чувствует… Подумалось вдруг – а вот бы и ей такое счастье! Чтобы ничего не чувствовать – ни боли, ни простых прикосновений.

– Мне пора, – сказала Ева, пятясь от Горыныча. – У меня в городе дела. А ты Амалии свою руку покажи. Тебе, наверное, теперь прививка нужна от столбняка.

– Не надо мне никаких прививок, я, знаешь, какой здоровый?! Это с виду я только такой… никчемушный. – Последнее обидное слово он произнес без грусти и без сожаления, просто констатировал факт.

Ей бы сказать что-нибудь ободряющее, но Ева не стала, поняла, что не нужны ему ободрения. У него свой мир, настолько отличный от других, что даже ей с ее собственными тараканами в этом мире покажется неуютно. Впрочем, говорить ничего не пришлось, от дома к пристани, размахивая руками, уже бежала тетя Люся. По ее озабоченному лицу было видно, что за Еву она опасается. Или не за Еву, а ее комфорт.

– Отойди! Отойди, окаянный! – закричала тетя Люся еще издалека. – Сколько тебе говорить, не трогай гостей! Не приближайся даже!

А Горыныч испугался, втянул голову в плечи, прижал пораненную руку к груди, оставляя на и без того несвежей рубашке кровавые разводы.

– Батюшки! – Тетя Люся замерла, словно натолкнулась на невидимую преграду. – С вами все хорошо? – И попробовала кинуться к Еве с утешениями. Пришлось отстраниться, почти отпрыгнуть в сторону.

– Все нормально! – сказала Ева, зорко следя одновременно за поварихой и Горынычем. – Это не моя кровь, это Гордей поранился. Вы бы отвели его в дом, обработали рану.

– Опять?.. – Кажется, тетя Люся вздохнула с облегчением. – Горе ты луковое, Горыныч! – Не было в ее голосе ни злости, ни жалости, лишь вялое, застарелое раздражение.

– Укололся, – сказал Горыныч смущенно и так же смущенно улыбнулся. – Нечаянно.

– За нечаянно бьют отчаянно! – Повариха крепкой рукой ухватила его за запястье, повернула руку ладонью вверх, осмотрела рану, покачала головой: – Зеленкой надо помазать, чтобы не загноилось.

– Он говорит, что ему не больно. – Подходить поближе Ева не планировала, так и осталась стоять в сторонке. – Но рана такая…

– Не больно, – кивнула тетя Люся. – С самого детства ему не больно. Аномалия у него такая – не чувствует совсем боли. Однажды с поломанной рукой две недели проходил, пока мы с Амалией дурное не заподозрили да в больницу на рентген не отвезли. Там уже и кость начала неправильно срастаться, ломать по новой пришлось. Да вы не волнуйтесь за него, рану мы ему обработаем. Делов-то! А Амалии я все равно расскажу, что ты к постояльцам пристаешь! – Она погрозилась Горынычу пальцем. – Вот как прогонит она тебя с острова, куда ты потом пойдешь?

– Амалия не прогонит. Амалия не такая. – Горыныч взмахнул раненой рукой, и во все стороны снова полетели кровавые брызги. Хорошо, что Ева стояла далеко.

– Такая не такая, а совесть все равно нужно иметь! – проворчала тетя Люся и, схватив его за рукав рубашки, потащила за собой в сторону дома. – Кормят тебя, поят, а ты тут устраиваешь представления!

Ева сдвинулась с места, лишь когда эти двое отошли на безопасное расстояние, еще раз на всякий случай протерла лицо влажной салфеткой, а потом сделала мысленную зарубку: с Горынычем нужно непременно поговорить. Он наверняка что-то знает, просто не может толком объяснить. Кровь на руках… он что-то говорил про кровь и собственную виновность как раз перед тем, как напоролся на гвоздь.

Осматривать окрестности и изнанку острова расхотелось. Не сейчас. Сейчас самое время съездить в город, в ту самую Кутасовскую усадьбу. По дороге к машине Ева приняла еще одно решение. Слишком мало, непозволительно мало она знает о Чернокаменске и его истории. А история получается очень богатая. И на факты, и на легенды. Отделять зерна от плевел ей, похоже, придется самой. Но ведь и спешить ей сейчас некуда, и надежда пока еще жива.

Когда Ева садилась за руль, машин на парковке прибавилось. Теперь между ее джипом и елизаровским хищно припадала к земле ярко-красная «Ауди». Еще один гость, надо думать.

Мотор урчал уютно и успокаивающе, но Еву не покидало ощущение, что на Стражевом Камне больше нет места милым волшебным тварям вроде единорогов и мумитроллей. А та тварь, что осталась, отнюдь не безобидна. Мысли эти были глупые и совершенно иррациональные. Какие твари?! Двадцать первый век на дворе!

Однако же возле каменной змеиной головы Ева не просто остановилась, а вышла из машины. Горыныч говорил про злого змея. Вот этого змея? Или не змея вовсе? Издалека каменная глыба и в самом деле виделась гигантским монстром, то ли задремавшим, то ли и вовсе мертвым. Но вблизи иллюзия эта исчезала почти полностью. Камень, он и есть камень. Не змеиные клыки, а острые осколки, не чешуя, а трещины на отполированной ветрами и волнами поверхности. Даже горгульи мастера Берга казались куда живее, чем вот это все. И только глаза… тяжелые веки, глубокие складки, за которыми в солнечных бликах чудится вертикальный змеиный зрачок, были почти настоящими, почти живыми. Древняя тварь, закованная в каменную броню, пленена и обездвижена, но не переставала следить за человечками. Следить за ней – Евой. Несмотря на жаркий день, стало вдруг так холодно, что, вернувшись в салон джипа, Ева включила обогрев на максимум.

Способность рассуждать здраво вернулась к Еве через несколько минут, когда автомобиль уже летел по каменному хребту прочь от острова. Это все нервы! Нервы и богатая фантазия. А еще недосып. Сколько часов она в пути? По самым скромным прикидкам получалось, что почти сутки. Сутки в пути, без сна, на кофе и энергетиках. Совсем глупо ехать сейчас в город, вместо того чтобы поспать хотя бы пару часов.

От мыслей о собственной неразумности Еву отвлек рев автомобильного двигателя. По узкой дороге навстречу ей неслось что-то черное, приземистое, с красными сполохами. Неслось и не собиралось сбрасывать скорость. Не то чтобы Ева была из пугливого десятка. Можно сказать, что после сеансов доктора Гельца она стала почти бесстрашной, но разумные опасения и чувство самосохранения не были ей чужды. Сейчас следовало опасаться. Вот этого черного, с красными сполохами кабриолета. Теперь Ева отчетливо видела, что это кабриолет. Почти так же отчетливо она видела и ту, что сидела за рулем. Впрочем, рассмотреть там можно было лишь ярко-алый, повязанный по моде шестидесятых шелковый платок да очки-«кошечки» на пол-лица.

– Голливуд… – прошипела она, уводя джип максимально в сторону и вдавливая в пол педаль тормоза. – Чертов сумасшедший Голливуд!

А «голливуд» тем временем промчался мимо, девица за рулем даже не повернула голову в Евину сторону. Автоледи, похоже, проживала свою жизнь в полной уверенности, что мир прогнется под все ее капризы и желания. Что ж, надо признать, так оно и вышло. Мир, может, и не прогнулся, а вот Ева точно.

Почти целую минуту она сидела, вцепившись в руль и тяжело, с присвистом, дыша. Надо было дышать медленно и глубоко, по заветам доктора Гельца, но вот как-то не выходило. А черный кабриолет все отдалялся и отдалялся, рев его двигателя делался все слабее, пока и вовсе не затих.

Тыльной стороной руки Ева вытерла со лба пот, осторожно тронула джип с места. Тихий провинциальный городок на поверку оказывался отнюдь не таким уж тихим. Он кишел девицами, словно только что сошедшими с обложки глянцевого журнала, гениальными продюсерами, сумасшедшими туристами, юродивыми. И где-то в этой пестрой толпе ловко прятался маньяк…

До Кутасовской усадьбы, а нынче этнографического музея, Ева доехала без приключений. К усадьбе вела старая аллея. Кроны вековых деревьев сплетались высоко над головой так сильно, что превращали солнечный день в сумрачный вечер, но было очевидно, что за парком ухаживают, поэтому ощущения заброшенности не возникало – только легкий флер таинственности. Словно бы аллея эта была порталом между веком нынешним и веком прошлым.

Сама же усадьба – двухэтажное строение с ротондой и флигелями – появилась через пару минут, когда Евин джип вынырнул из зеленого туннеля на солнечный свет. Руку мастера Берга Ева признала сразу, чувствовалось в его творениях что-то особенное. Они были капельку живее, чем это позволено обычному архитектурному объекту. Но если Черный замок вызывал настороженность и необъяснимое чувство тревоги, то усадьба выглядела нарядно и празднично. Место для жизни большой и дружной семьи. Была ли семья промышленника Кутасова большой и дружной, Ева не знала. А стоило бы узнать. Просто так, для расширения кругозора.

Она оставила джип на мощенной камнем подъездной дорожке, назвать которую автостоянкой не поворачивался язык, и принялась осматриваться в поисках каких-нибудь указателей. Ведь даже на Стражевом Камне имелись указатели, а тут целый музей! Вот и скромная бронзовая табличка у гостеприимно распахнутых дверей сообщает, что это музей. И рабочее время на ней указано. Ева глянула на часы – время получалось еще вполне рабочее. Отчего бы и не зайти?

Она поднялась по широким ступеням, нырнула в полумрак и прохладу старого дома, постояла пару секунд с закрытыми глазами, привыкая к смене освещения, а потом, так и не успев открыть глаза, услышала скрипучий женский голос:

– Желаете ознакомиться с экспозицией или просто прячетесь от жары?

Нарядная сухонькая старушка в кружевах, бархате и жемчугах, с уложенными в затейливую прическу седыми волосами стояла у окна, заставленного горшками с геранью. В изуродованных артритом и украшенных крупными перстнями руках она держала пластиковую лейку. На Еву старушка смотрела с легким любопытством и даже удивлением. Наверное, посетители в этом музее были редкими и неожиданными гостями.

– Желаю. – Ева улыбнулась, старушка ей нравилась. И бархатом, и кружевами, и жемчугами, и перстнями. И даже излишне ярким для ее преклонного возраста макияжем. – Очень желаю ознакомиться с экспозицией!

– Похвальное желание. – Старушка одобрительно кивнула, поставила на подоконник лейку, оправила бархатную юбку и представилась: – Алена Петровна Сидорская, хранительница Чернокаменского этнографического музея.

Она так и сказала – «хранительница», не директор, не экскурсовод… Да и какой директор может быть у старинной усадьбы?

– Ева. – Так и хотелось добавить: «Просто Ева», но она не стала. И руку старушке не подала, благо, та и не рвалась знакомиться ближе, чем того требовал этикет. – Я журналист. – Вранье далось легко. Да и не совсем это вранье. Было дело, пописывала Ева статейки для интернет-изданий. Ну и что, что статейки эти касались по большей части программного обеспечения и «железа», ведь пописывала же!

– Наверное, из-за этого змеешабаша к нам пожаловали? – В голосе Алены Петровны послышалась тень раздражения.

– Да у вас тут и без шабашей много всего интересного. – И даже врать не пришлось. Интересного в славном городе Чернокаменске было выше крыши. – Усадьба эта, часовая башня, замок на острове…

– Значит, работами Августа Берга интересуетесь?

– В том числе. – Получилось уклончиво, понимай как хочешь. – Событий с ним было много разных связано. И после его смерти говорят тоже. И вообще тут у вас все так неординарно и необычно, что я просто не знаю, с чего начать.

– Давайте начнем с того, что я покажу вам нашу экспозицию. Мне есть что вам рассказать и о мастере Берге, и о тех самых необычных событиях… – Алена Петровна иронично приподняла бровь, но было видно, что гостье, которая проявляет не просто праздное любопытство, а искренний интерес, она рада.

– А башня? – решилась Ева. – Можно будет подняться в часовую башню?

– Закрыта на реставрацию. – Старушка качнула головой, но тут же усмехнулась: – Если только в виде исключения. Знаете ли…

Договорить она не успела, из открытого окна донесся рев мотора. Прибыл еще один гость.

Впрочем, очень скоро оказалось, что не один. Вот нежданный – это факт! Под сень музейных сводов, громко разговаривая и похохатывая, вошли Елизаров и – кто бы мог подумать! – продюсерская подружка Диана. Принесла нелегкая…

– Здравствуйте! – Елизаров, как самый воспитанный в этом тандеме, поздоровался за двоих. Диана здороваться не стала, лишь стрельнула в сторону Евы презрительным взглядом. Алену Петровну она, кажется, и вовсе не заметила. Зато Алена Петровна все рассмотрела и, надо думать, сделала выводы.

– Чем могу быть полезна, молодые люди? – спросила она с холодной вежливостью.

– А мы вот… к вам на экскурсию, мадам! – Елизаров, стервец, улыбался так обаятельно и смотрел так вопросительно, что сердце музейной хранительницы дрогнуло. Да и лицо, кажется, дрогнуло, тронулось легкой рябью, которая на мгновение разгладила глубокие морщины, вернула если не молодость, то хотя бы свежесть.

– Мадам? – переспросила она иронично. – Разрешаю вам называть меня Аленой Петровной, молодой человек. Кстати, как вас зовут? – Вопрос этот, заданный небрежным тоном, вдруг показался Еве каким-то особенно значимым. Хотя, что значительного может быть в имени вот этого… Елизарова. Разве только фамилия, красивая такая, медицинская фамилия.

– Роман Елизаров, мадам! Но для вас можно просто Роман.

– Елизаров? – В голосе Алены Петровны почудилось разочарование. Похоже, фамилия оказалась для нее недостаточно красивой или недостаточно родовитой. Мало ли какими идеями руководствуются хранительницы провинциальных музеев?

– А это Диана. – Елизаров небрежно кивнул в сторону заскучавшей продюсерской подружки. – Наша с Евой недавняя знакомая.

На Диану Алена Петровна даже не взглянула, одним лишь легким движением плеча давая понять, что та не входит и никогда не войдет в круг ее интересов. То ли дело Елизаров и Ева.

– Значит, вы знакомы?

– Недавно познакомились. – Визиту этих двоих Ева была ох как не рада. И карты спутаны, и установившиеся было доверительные отношения с хранительницей нарушены. – Мы, получается, соседи! – Елизаров улыбался им обеим. Искренне так улыбался, по-человечески. Хоть ты возьми да и поверь в чистоту его помыслов! Да только жизнь научила Еву никому не верить. – Сегодня поселились на острове.

– На острове? – Алена Петровна посмотрела на Еву пристально, словно знакомилась по новой. – Неплохие у вас командировочные, если можете себе позволить номер в Черном замке.

Вот и рухнули так и не построенные доверительные отношения! Какое дело смотрительнице провинциального музея до выскочки, способной выложить несколько тысяч долларов за пафосную и дорогую гостиницу?

– У острова тоже есть история, – заметила Ева очень тихо, так, чтобы услышать ее смогла только Алена Петровна.

Услышала. Еще раз просканировала цепким, совсем не старушечьим взглядом, кивнула, а потом сказала уже другим, деловым тоном:

– Ну что же, молодые люди! Давайте-ка я вас для начала обилечу, чтобы все было по правилам, а потом проведу по усадьбе.

«Обилечивали» их у небольшой конторки, которая сама по себе могла считаться музейным экспонатом, так хороша она была. Билеты стоили до смешного мало, Елизаров рассчитался за всех троих. Диана подобную щедрость приняла как должное, а Еве просто не хотелось затевать спор. Еве хотелось экскурсии и разговоров.

Экскурсию начали с просторного помещения, которое когда-то давно было бальным залом, а потом несколько раз переделывалось под всевозможные нужды новых хозяев.

– В довоенные годы здесь находилась библиотека, – рассказывала Алена Петровна, переходя от экспоната к экспонату, на ходу то смахивая несуществующие пылинки, то что-то поправляя. – Библиотечный фонд был очень богатый. Многие книги остались еще от прежних хозяев, промышленника Кутасова и его зятя Злотникова. К сожалению, после революции часть книг бесследно исчезла. Есть подозрения, что бесценными экземплярами топили печь. Вон ту! – Она кивнула в сторону украшенной изразцами печи.

– Кощунство, – вздохнул Елизаров вполне искренне, и Ева впервые с ним согласилась. Как можно топить книгами печь?!

– Это сразу после революции. – Алена Петровна пробежалась пальцами по обтрепанному корешку какого-то фолианта. – Потом подобного самоуправства и головотяпства никто не допускал, все экземпляры переписали и каталогизировали. Начал этим заниматься еще… – Она замолчала, поморщилась, словно бы воспоминания доставляли ей боль.

– Это вы про маньяка не хотите нам рассказывать? – спросила Диана. На хранительницу она не смотрела, любовалась собственным идеальным маникюром.

– Про какого такого маньяка? – В голосе Елизарова послышалось искреннее удивление.

– Про такого маньяка! – Диана с неохотой оторвала взгляд от ногтей. – Тут перед войной целая банда орудовала во главе с директрисой детского дома. Того самого, про который святая Амалия так красиво поет. – Она поморщилась. – А в любовничках у директрисы был здешний библиотекарь или завклубом, я не помню точно. Вот он, говорят, очень любил книжки читать и людей ножиком резать. Такие у него имелись нестандартные увлечения!

– Кто говорит? – спросила Ева. Как мало она, оказывается, знает об этом месте.

– Да Жан мой говорит! Он бредит всеми этими дикими историями. Даже фильм собирается снимать. Ужастик! – Диана выпучила глаза. – А чего, думаешь, мы тут все лето торчим? Вот поэтому и торчим. Ему натура нужна, материал. Мало ему натуры в другом месте!

– На Лазурном Берегу, – поддакнул Елизаров, и Диана царственно кивнула в ответ.

– Жан всегда интересовался историей Чернокаменска. – Рассеянным жестом Алена Петровна поправила кружевной воротник. – Помню, приведут его класс в музей на экскурсию. Дети разбегутся по усадьбе, а этот за мной хвостом ходит, слушает все очень внимательно, разве что не записывает. Так что неудивительно.

– А что там с библиотекарем? – спросил Елизаров. – В самом деле душегубничал на досуге?

– Душегубничал. – Алена Петровна смерила его внимательным взглядом. – Только нет в этом, Роман, ничего веселого. Он с любовницей своей и подельником много бед натворили, а натворили бы еще больше, если бы не начальник Чернокаменской милиции Демьян Петрович Сметников. Именно он то дело, как это принято сейчас выражаться, раскрутил. – Она прикрыла глаза, словно бы вспоминая что-то давно забытое. – И Галочке нашей земной поклон. Я даже представить не могу, что бы с нами всеми стало, если бы не она.

– Какой Галочке? – Тут уже Ева не выдержала. Было у нее ощущение, что все присутствующие знают о событиях минувших дней на порядок больше, чем она сама. Даже Диана…

– Вы, Алена Петровна, были очевидицей? – спросил Елизаров.

– Я, Роман, была не просто очевидицей, а участницей. – Старушка горько усмехнулась. – Нас было немного – воспитанников чернокаменского детдома. Каждого помню по имени, каждый до сих пор мне как родной. Из тех, кто еще жив… – Она вздохнула. – И тогда мы выжили чудом. Это страшная история и очень печальная. Не люблю ее вспоминать. А если уж и вспоминаю, то только затем, чтобы жива была память о замечательных людях. Тех, на которых держался тогда Чернокаменск.

– Вы сказали – Галочка. – Голос Елизарова сделался тише, словно вкрадчивее. – Кто она такая? Воспитательница?

– Нянечка. – Алена Петровна улыбнулась, и улыбка расцветила, вернула краски ее лицу. – Сама она тогда была еще девчонкой. Лет семнадцать ей исполнилось. А смелости и решимости ее хватило бы на десяток взрослых мужиков. Как она нас от Аделаиды и Мефодия защищала! Никто не защитил, а она, девчонка зеленая, встала между нами и этими упырями. Не побоялась даже алба… – Она осеклась на полуслове, махнула рукой, будто бы говорила о чем-то малозначительном. – Их уже нет с нами: ни Демьяна Петровича с Лизой, его женой, ни Галки с Алешей. Но жизнь они прожили такую, за которую не стыдно ни перед людьми, ни перед Богом. А я вот живу и радуюсь, что довелось мне с ними встретиться, что могу вам вот о них рассказать.

Алена Петровна говорила и смотрела при этом только на Еву с Елизаровым, занятую собственными ногтями Диану она по-прежнему не замечала. И надо было такому статься, чтобы именно Диана нарушила тихую магию этого момента.

– Я вот думаю, если вы в том детдоме росли, значит, и зарезанного ювелира должны знать, – сказала Диана таким тоном, что Еве захотелось ее ударить, врезать чем-нибудь тяжелым по идеальному, доведенному до кукольного совершенства лицу.

– Какого ювелира?.. Почему зарезанного?..

Никогда раньше Еве не доводилось видеть, чтобы так стремительно, так необратимо менялось человеческое лицо. Словно бы слетали с него маски, одна за другой, выставляя напоказ совершенно детские боль и ужас. Наверное, Елизаров увидел то же, что и Ева, потому что осторожно, на кошачьих лапах, подошел к старушке, встал так, чтобы в любой момент поддержать или подхватить. И в этот самый момент, всего на долю секунды, Еве показалось, что она видит и его собственное, не прикрытое показной веселостью лицо. Елизаров без маски казался куда взрослее и куда серьезнее. И глаза у него были такие… стариковские.

– Так Атласа! – И только Диана ничего не хотела замечать. – Это ж он звезда местного розлива! Зарезали сегодня вашу звезду. Зарезали и хату обнесли. А я Жану говорила…

– Заткнись, – оборвал ее вдруг Елизаров. Вроде бы тихо сказал, почти ласково, но так, что даже Ева вздрогнула.

Алена Петровна тоже вздрогнула, пошатнулась, прижала унизанную перстнями ладонь к сердцу. И Елизаров, не сводя сурового взгляда с Дианы, обнял старушку за сухонькие плечи, одновременно деликатно и настойчиво увлек к стоящей у окна полосатой козетке, усадил, сам сел рядом, велел Еве:

– Принеси воды.

Подумалось, что одной водой тут не отделаешься, что нужно что-то посущественнее. Возможно, даже «Скорая». Но спорить Ева не стала, бегом бросилась к кабинету Алены Петровны, наплевав на деликатность и приватность, высыпала на конторку содержимое дамской сумочки, которую нашла среди горшков с геранью. В россыпи обычных дамских безделиц обнаружился блистер с таблетками и пузырек с едко, характерно пахнущими каплями. То, что надо!

За время ее отсутствия, кажется, ничего не изменилось. Старушка по-прежнему полулежала на козетке, Елизаров оставался рядом, сжимал в руке ее запястье. Это на первый взгляд казалось, что просто сжимал, оказывал участие и поддержку, но постановка пальцев… Елизаров считал пульс, прислушивался к тонкому биению чужой жизни. Дианы нигде не было видно. Хватило ума уйти с глаз долой или просто наскучило?

– Вот! – Ева почти швырнула на колени Елизарову таблетки, отвинтила крышку с флакончика, принялась отмерять в стакан с водой темные капли.

– Сорок, – произнесла Алена Петровна едва слышно, а Елизаров, изучив таблетки, уже протягивал ей одну на раскрытой ладони.

– И это тоже. – Он говорил таким тоном, словно бы в этой комнате не нашлось никого старше его. Это было странно и вместе с тем естественно. Людям свойственно делегировать ответственность тому, кто готов ее принять. И совершенно не важно, сколько ему на самом деле лет.

– Ева, дай капли!

Она дала. Ну, как дала? Аккуратно поставила стакан с лекарством на подлокотник козетки.

– Спасибо, детка. – Прежде чем выпить, Алена Петровна зачем-то понюхала стакан. – Ненавижу этот запах, – сказала виновато. – Старушечий он какой-то.

Так и есть – старушечий. Запах покинутости, боли и безнадежности. Отчаяние, сконцентрированное во флакончике темного стекла.

– Роман, можете отпустить мою руку. – Голос ее теперь звучал громче, и, хотя щеки оставались пергаментно-бледными, было очевидно, что ни в больницу, ни на тот свет старушка не собирается. – Нет у меня никакой аритмии. Даже гипертонии нет. Представляете? – Она выдавила из себя безрадостную улыбку.

– А стенокардия? – спросил Елизаров.

– А стенокардия есть, но мы с ней научились жить в мире и согласии, – сказала Алена Петровна и встала с козетки так неожиданно и резко, что Елизаров не успел ее подхватить. Встала и на ногах устояла. – Вы ведь на машине? – спросила почти нормальным, деловым даже тоном.

– На машине, – сказали Ева с Елизаровым синхронно.

– Отвезете меня в город?

Не нужно было спрашивать, зачем ей в город. Все и так читалось на ее полном скорби и решимости лице.

– Отвезу, – сказал Елизаров.

– Конечно, – откликнулась Ева.

– Моя машина сломалась, уже неделю в автомастерской. – Алена Петровна взяла с конторки сумочку, закрыла окно, осмотрелась. – Надеюсь, ваша знакомая уже на улице. Я не планирую сегодня возвращаться на работу.

Прежде чем ответить, Елизаров выглянул в окно.

– Закрывайте, мадам, – сказал не оборачиваясь. – Я ее вижу.

Диана со скучающим видом стояла возле елизаровского джипа. Теперь она пялилась не на свой маникюр, а в экран смартфона. Вспомнила, что давненько не постила селфи в инстаграме?..

– Сколько можно ждать? – спросила капризно. – Мне надоело. – Лакированным коготком она постучала по экрану смартфона!

– Лапушка, – тон у Елизарова был точно такой же, как до этого у Орды: вкрадчивый и опасный одновременно, – ехала бы ты на остров, если надоело. А нам нужно Алену Петровну в город отвезти.

Наверное, к тону такому лапушка Диана была приучена, потому что как-то сразу подобралась, даже телефон спрятала.

– Я не хочу в город, – сказала почти нормальным человеческим тоном, – я сегодня по городу уже наездилась. Мне нужно домой, в замок.

– А нам нужно в город. – Елизаров был непреклонен. – Если ты не с нами, тогда сама.

– Как сама?! – Представить такое Диане было сложно. – Это ж край земли!

– Или пусть вот она тебя отвезет. – Елизаров небрежным кивком указал на Еву. Ловкий он, однако! Одним махом решил отделаться от них обеих. Да только не на ту напал.

– Нет, – возразила Ева, и покачала головой для пущей убедительности. – Я тоже собираюсь в город. У меня там дела.

– Деловые все такие! – Диана обвела их полным негодования взглядом, а потом потребовала: – Ладно, дайте мне ключи от машины, я сама!

Ключи от машины… Евина машина была для нее вторым домом, этакой маленькой крепостью на колесах. И отдавать ключи от крепости кому бы то ни было Ева не собиралась. Объясняться с Дианой не имело смысла, поэтому девушка снова отрицательно мотнула головой.

– Я могу отвезти Алену Петровну в город, а ты отвези Диану на остров. – Решение было компромиссным и вполне разумным, вот только Елизарову оно отчего-то пришлось не по вкусу. С чего бы вдруг ему проявлять такую сыновнюю заботу о незнакомой старушке?! Вот у Евы есть вполне уважительная причина: возможно, удастся поговорить с Аленой Петровной о ювелире. Очевидно же, что они были близки.

– Ребята, – вмешалась в их перепалку Алена Петровна, – не ссорьтесь, я сейчас вызову такси.

– Не нужно такси. – Елизаров порылся в кармане джинсов, с явной неохотой протянул Диане ключи от своего автомобиля. – Обращайся с ним хорошо, – сказал так, словно речь шла не о бездушном куске металла, а о живом существе.

Диана фыркнула, молча забрала ключи и водрузилась за руль елизаровского джипа. Сам же Елизаров едва не бросился за ней следом, на месте устоял лишь чудом.

– Я за рулем, – сказал он, наблюдая за Дианиными маневрами. Маневры были лихие, очевидно, что водить она умела вполне себе неплохо.

– Нет. – Ева щелкнула брелоком сигнализации, распахнула перед Аленой Петровной дверцу со стороны пассажирского сиденья. – Я за рулем!

Елизаров проворчал что-то сквозь сцепленные зубы, помог старушке подняться на высокую ступеньку, сам с тяжким вздохом плюхнулся на заднее сиденье и только потом сказал:

– До чего же вы все невыносимые! – Получилось искренне, с душой. Да только Еве не было никакого дела до его страданий. С Аленой Петровной хотелось поговорить наедине, без свидетелей, но стало очевидно, что Елизаров настроен решительно, его придется везти сначала в город, а потом, возможно, еще и на остров.

– Куда ехать? – спросила она, обращаясь только к Алене Петровне.

Подумалось, что лучше бы в больницу, но старушка неожиданно попросила:

– В полицию. Я покажу вам дорогу.

Казалось, что она уже полностью оправилась от удара, голос звучал по-учительски ровно и громко.

– В полицию? – удивился Елизаров. Он ерзал на заднем сиденье, все никак не мог устроиться, хотя Ева точно знала, места там было предостаточно.

– Кирюша, предводитель чернокаменской полиции, – мой крестник. – Из уст женщины, которая весьма эффектно смотрелась в кружевах, бархате и серебре, слово «предводитель» прозвучало вполне органично. – Я хочу все знать доподлинно. Мне нужно знать, что случилось с Марком. – Она замолчала, сжала ладони в кулаки с такой силой, что крупные перстни продавили, едва не прорезали пергаментную кожу. А Ева подумала, что, возможно, какие-то из этих перстней создал тот самый Марк. Вот, например, этот – по-мужски крупный, даже брутальный. Или вот тот – изящный, с переливающимся всеми цветами радуги самоцветом. Но спрашивать о таком ей показалось верхом бестактности, поэтому она молча вела машину, лишь изредка поглядывая на Елизарова в зеркальце заднего вида.

А глаза у нее были красивые, с серебряными искрами. Этими своими серебряными глазюками она то и дело стреляла в Романову сторону. Неодобрительно так стреляла. Роман ее понимал, он и сам был себе не рад. Сказать, что он жалел о своем безрассудном джентльменстве, это не сказать ничего. Причем джентльменом и одновременно дураком он за этот день успел побывать дважды.

…Орда нашел его на пирсе в тот самый момент, когда Роман обдумывал планы на будущее. Планов было много, но все какие-то бестолковые. Что ни говори, а визит в славный город Чернокаменск начался совсем не так, как Роман ожидал.

– Вот ты где, парень! – Орда остановился рядом, закурил, протянул пачку Роману. – Будешь?

– Спасибо, не курю. – Никогда раньше ему не доводилось видеть звезду отечественного розлива так близко, ни одна звезда не предлагала ему закурить.

– Молодец, – похвалил Орда, – а я вот все никак не брошу.

Он стоял, засунув руки глубоко в карманы брюк, и вид имел одновременно злой и напуганный.

– Тут такое дело, – сказал наконец. – Просьба у меня к тебе. Как у мужика к мужику, если ты понимаешь.

Роман не понимал, но был готов выслушать просьбу. Все равно ведь планы бестолковые.

– У меня проблемы. – Орда глубоко затянулся. – Романтического толка. Если ты понимаешь.

А вот тут он понимал. Амалия и Диана. Любовь бывшая и любовь настоящая. Напряжение между ними он почувствовал еще во время кофепития на кухне, но, странное дело, тогда Орда выглядел вполне расслабленным, не таким, как сейчас.

– Бабы, – вздохнул Орда. – Все зло от них.

Мысленно Роман с ним согласился. С женщинами и у него бывали проблемы. Не без того.

– Одна тут, а вторая на подъезде. Это еще хорошо, что мне позвонили, предупредили.

– Кто едет? – Вроде бы и Амалия, и Диана оставались в замке.

– Стелла едет, моя бывшая. – Орда снова тяжко вздохнул, зажав сигарету в зубах, принялся рыться в айфоне. – Вот она, смотри!

Айфон он совал Роману под нос с такой отчаянной настойчивостью, что пришлось взять его в руки и даже взглянуть на экран. С экрана его с презрительным прищуром рассматривала знойная брюнетка. Тюнинга в ее прекрасном лице было не меньше, чем в Дианином, но пластический хирург ей достался явно классом повыше.

– Ну? – спросил Орда требовательно.

– Что – ну? – уточнил Роман, разглядывая брюнетку.

– Узнаешь?

Он не узнавал, но лицо казалось смутно знакомым.

– Это же Стелла. Стелла Смольская! Неужели не признал? – В голосе Орды послышалась обида.

– А должен? – осторожно поинтересовался Роман. – Я в моделях как-то не очень… не разбираюсь я в них.

Орда сделал последнюю затяжку, швырнул сигарету прямо в воду. Какой некультурный продюсер.

– Она не модель, она актриса. Ты что, не смотрел ни одного моего фильма?

– Ну, кое-что смотрел. – Получилось уклончиво и совсем неискренне. – Последний фильм точно смотрел.

– В последнем я ее уже не снимал. – Орда погладил себя по бритой башке. – Я к тому времени уже с Дианкой закрутил. Дианка, конечно, тоже спит и видит, как в актрисы попасть, но претензий пока не предъявляет.

– А как начнет предъявлять? – Роман искоса глянул на продюсера.

– Как начнет, тогда и буду думать, – отмахнулся тот. – У меня сейчас другая проблема. Какая-то падла, – он чертыхнулся, – рассказала Стелле, где меня можно найти. И вот она уже в Чернокаменске! Думаю, с минуты на минуту будет здесь. Представляешь?

– Не представляю.

– А я представляю! Они же сейчас с Дианкой сцепятся, как две кошки. Как пойдут клочки по заулочкам… – Он перестал тереть башку и полным трагизма жестом сжал виски. – Они ж тут такое сейчас устроят… Это ж Сцилла и Харибда! Это ж Чужой против Хищника! Ты смотрел «Чужого» и «Хищника»?

– Смотрел.

– Вот, тогда ты должен меня понять! Забери ты ее! – взмолился Орда.

– Которую: Сциллу или Харибду? – вежливо поинтересовался Роман, а сам подумал, что этот остров и в самом деле лишает людей разума. Вот Орду уже лишил.

– Мне бы лучше, чтобы Стеллу, но она тебе не по зубам, поэтому забери Дианку. Я ей сейчас что-нибудь наплету, деньжат на развлекухи подкину. Она у меня доверчивая, она согласится с тобой в город смотаться, развеяться.

Орда замолчал, пристально посмотрел на Романа, а потом сказал очень серьезно:

– А хочешь, парень, я и тебе деньжат подкину, на мороженко? Я ж понимаю, дело молодое. Охота тебе чужих баб выгуливать.

– Неохота, – согласился Роман. – И мороженко я с детства не люблю.

– Тогда вискарь, а?! Вискарь все нормальные пацаны любят! Да что там! – Орда в отчаянии махнул рукой. – Я тебя, друг, по-человечески прошу, как мужик мужика! Забери ты ее! Увези с острова хоть на пару часов! А я за это время как-нибудь постараюсь Стеллу усмирить. Хоть и не уверен. Она огонь баба, темперамент у нее цыганский. Однажды обещалась даже порчу на меня навести, на импотенцию. Представляешь?

– Это очень страшная порча, – посочувствовал Роман.

– Вот, друг, значит, ты меня понимаешь! – Орда похлопал его по плечу и тут же спросил: – Так заберешь? Там ресторан есть в Чернокаменске неплохой, я отзвонюсь, закажу для вас столик. Можешь ни в чем себе не отказывать, только увези ее.

– В музей, – предложил Роман после недолгих раздумий. – Я собираюсь в городской музей. Если вы уговорите свою Харибду, то я возьму ее с собой.

– Уговорю! Деньжат придется побольше подкинуть, но это ничего. – Орда снова похлопал его по плечу. – Ты иди, парень, заводи мотор. Дианка к тебе через пять минут придет.

Дианка пришла не через пять, а через двадцать пять минут. Вид она имела недовольный.

– Точно в музей? – спросила, плюхаясь на пассажирское сиденье.

Роман молча повернул ключ в замке зажигания.

– Ты, часом, не больной? – Диана одновременно устраивалась поудобнее и изучала свое лицо в зеркальце заднего вида. – Там же сплошной нафталин!

– Люблю нафталин, – сказал он и тронул джип с места.

Не надо было идти на поводу у Орды и брать с собой эту дуреху, но добрососедские отношения, будь они неладны!..

Диана перестала ныть на середине пути, а на подступах к Кутасовской усадьбе настроение ее даже улучшилось, на Романа она теперь поглядывала вполне благосклонно, если не сказать многозначительно. Ох, и не повезло продюсеру с подружками! Одна порчей на импотенцию пугает, вторая на других мужиков засматривается. И наверняка обе хотят денег. В который уже раз Роман похвалил себя за то, что предусмотрительно не вступает ни с кем в долгие и серьезные отношения. А то ведь запросто можно оказаться на месте несчастного Орды.

В усадьбе они встретили Еву. Она тоже спешила припасть к истокам и испить из чаши познаний. Было бы лучше, если бы к истокам и чаше они припадали по отдельности, но это в какой-нибудь другой жизни. Куда ж деваться, если он такой слабохарактерный! Вот и сейчас в отличие от железобетонной, непрошибаемой Евы ему не удалось отстоять собственный автомобиль. А ведь можно было вызвать Диане такси и не переживать сейчас о том, что происходит с его любимым джипом, жив ли он еще, цел ли.

Ева, похоже, его состояние почувствовала, потому что взгляд, который Роман то и дело ловил на себе, стал чуть менее злым и чуть более ехидным. А водила она хорошо. То, что с машиной хвостатая на «ты», он понял еще на дороге. Девица, конечно, с придурью, но не без способностей. И самое главное – молчаливая! Вот где благодать!

До города они добрались быстро. Ева ловко и не без изящества запарковалась перед приземистым трехэтажным особняком, втиснула джип между двумя пыльными «уазиками», заглушила мотор, вопросительно посмотрела на Алену Петровну.

– Спасибо, ребята, – сказала та и многолетним привычным жестом поправила прическу. – Дальше я сама.

– Подождите! – Роман выбрался из салона, распахнул перед старушкой дверь. – Мадам, я вас провожу. Вдруг вашего Кирюши не окажется на месте, а вам потребуется помощь.

Возразить старушка не успела, да и не было у нее такой возможности, потому что Ева тоже выскочила из салона и добавила решительно:

– Мы проводим вас, Алена Петровна. Если потребуется, подождем и отвезем домой.

– Это лишнее. – Старушка возражала, но как-то вяло. Чувствовалось, что, несмотря на видимость спокойствия, ей тяжело. И сердце… Что она там сказала про стенокардию? Что стенокардия есть и они научились уживаться? А какого функционального класса стенокардия, не уточнила, не посчитала нужным. А Роман постеснялся спрашивать.

– Это не лишнее, нам совсем не трудно, – заверила ее Ева.

Значит, уже «нам». Какой, однако, прогресс! Но согласиться с ней придется, потому как видно, что старушка воспринимает их только как единое целое, что для нее они этакие Шерочка с Машерочкой, славные ребятки, оказавшиеся не в том месте и не в то время и жаждущие помочь пожилой даме. Наверное, в мире, где дамы носят бархатные юбки и накрахмаленные до колкости кружева, такое вполне возможно.

Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы дверь особняка не распахнулась с негодующим стуком, выпуская наружу крупного, почти полностью лысого мужика. Одет он был в полицейскую форму и погоны имел полковничьи, но выглядел при этом по-разбойничьи расхристанным.

– …Да видал я твоих журналюг, Иван Борисыч, сам знаешь где! – орал он в трубку густым, прокуренным басом. – Мне плевать, что приказ сверху! Да, да, да! И на сраные СМИ мне тоже плевать! Представляешь?! Мы тут, Борисыч, не в бирюльки играем, у нас тут маньяк, мать его за ногу, завелся! Погоди… Погоди, говорю! Не ори ты на меня, я ж тоже человек! Если хочешь знать, я дома уже трое суток не появлялся, мне продыху никакого нет, а тут еще и журналюги… – Он замолчал, со страдальческим видом выслушивая невидимого Борисыча, а потом в сердцах махнул рукой. – Ладно! Твоя взяла! Но если что, ты имей там у себя в виду, что я был против всей этой вакханалии. Я и мэру нашему давно предлагал ее отменить! Придумали, понимаешь, какой-то гадюшный фестиваль! Экзотики им захотелось! Вот и получайте теперь экзотику – ажно целого маньяка!

Наверное, он бы еще долго орал в трубку, если бы вдруг не увидел Алену Петровну. Увидел и тут же испуганно замолчал, прямо как провинившийся школьник.

– Тетя Лена… – сказал он уже совсем другим, испуганным тоном и тут же снова рявкнул в трубку: – Да это я не тебе, Борисыч! Все, я на связи. Созвонимся!

– Кирюша. – Старушка шагнула навстречу мужику. – Кирилл Сергеевич, как же ты мне не позвонил?! Я же не знала ничего, мне же вот чужие люди все рассказали.

– Чужие люди, значит?! – Кирюша кинул на Романа с Евой полный негодования взгляд. – Явились, значит, не запылились! А Борисыч-то, каков жук! Подъедут к тебе, Кирилл Сергеич, человечки из области, так ты уж будь так любезен, прояви гражданскую сознательность! – Последнюю фразу он произнес визгливым, с пришепетыванием тоном, явно изображая того самого Борисыча.

– Кирюша, – произнесла Алена Петровна тихо и одновременно строго, – это правда?

Начальник полиции, только что брызгавший слюной и ядом, торопливо сбежал по лестнице, взял в свои лапищи старушкины ладошки, сжал с деликатной осторожностью и почти шепотом заговорил:

– Я собирался, тетя Лена. Честное слово, все утро собирался. Но как же я могу тебе такое сказать?..

– Конечно, пусть незнакомые люди скажут. Да, Кирилл Сергеевич? Ты уходишь куда-то? – Она смотрела на него снизу вверх, но все равно казалось, что главная сейчас именно она.

– Да не ухожу уже никуда. Хотел спрятаться. – Он снова зыркнул на Романа с Евой. – Да только куда ж ты денешься с подводной лодки! Пойдемте в мой кабинет. – Он подхватил старушку под локоток. – Что тут на улице стоять, народ развлекать?! Пойдем уж, – добавил многозначительно, обращаясь теперь уже именно к ним с Евой.

Они переглянулись. Вот как раз самое время признаться, что начальник чернокаменской полиции полковник Кирюша ошибся, что никакие они не журналисты, а просто мимо проходили. Но они промолчали. Ладно, у Романа был свой собственный резон, но что двигало Евой? Что заставляло обманывать доверчивого Кирюшу? Что-то, видно, заставляло, потому что она едва заметно кивнула и посмотрела так выразительно, что Роман сразу же почувствовал себя соучастником. Наверное, разоблачить их могла Алена Петровна, просто сказать, что они никто и никаким боком. Но ее волновали совсем другие вещи, другие вопросы. В присутствии Кирюши они с Евой словно перестали для нее существовать. Ну, значит, так тому и быть. Кто ж виноват, что начальник полиции оказался таким непростительно доверчивым?! Да и что такое секретное он стал бы рассказывать журналистам? Небось отделается парой дежурных фраз про тайну следствия и все такое…

А полковник Кирюша уже придерживал дверь перед Аленой Петровной. И даже Еву вперед пропустил. Роману пришлось самому, на него полковничья галантность не распространялась. Впрочем, галантности этой еще хватило на то, чтобы предложить незваным гостям чаю и водички с дороги. Дамы отказались, а Роман попросил у невзрачного вида секретарши стакан воды. Пить и в самом деле хотелось. Жара на улице стояла почти африканская, благо в кабинете полковника Кирюши на полную мощность работал кондиционер.

– Садись, тетя Лена! – Он подвел Алену Петровну к длинному столу для совещаний, помог сесть. – И вы устраивайтесь! – велел неприветливо.

– Когда это случилось, Кирилл? – спросила старушка, стоило им только рассесться по местам. – Как случилось?

– Ты готова? – Полковник посмотрел на нее с искренней тревогой. – Может, сначала корвалольчика накапать?

– Уже накапали, не юли. – Она сидела с прямой спиной, сложив ладони на столе. – Все со мной будет хорошо, мне просто нужно знать.

– Тело нашли утром, в половине десятого. – Полковник Кирюша вздохнул. – Соседка зашла за какой-то надобностью, постучала в дверь, а та оказалась открытой. Ну, она и заглянула… а потом уж в полицию сразу позвонила.

– Как его убили? – Тонкие артритные пальцы нервно поглаживали полированную поверхность стола, щелкали друг о дружку серебряные перстни, а лицо Алены Петровны оставалось невозмутимым. Железная леди. Сколько же ей лет, если она помнит довоенные годы?

– Орудие убийства на месте не нашли. Чем-то заостренным перерезали горло. Он сразу умер, тетя Лена, ты не думай. Не мучился твой Марк.

– Не мучился, – шепотом повторила она и тут же спросила: – Есть подозрения, за что его… убили?

– А то ты, тетя Лена, не знаешь, за что сейчас убивают?! За драгоценности, знамо дело. Этот упырь всю квартиру вверх дном перевернул, и квартиру, и мастерскую. Цацки все унес. Во всяком случае, мои ребята там ничего особенно ценного не нашли.

– Там и не было ничего особенно ценного, – оборвала его Алена Петровна.

– Откуда ты знаешь? – Взгляд полковника тут же сделался цепким и пристальным. Да и сам он больше не был похож на безобидного увальня, появилось в нем что-то… профессиональное.

– Знаю, – сказала Алена Петровна решительно. – У Марка из близких людей только я осталась да Сашенька. – Она замолчала, поморгала часто-часто, прогоняя слезы, а потом продолжила: – С Сашей они уже много лет не общались, еще после той истории, ты должен помнить.

Полковник, которого теперь называть Кирюшей не поворачивался язык, молча кивнул, а Роману стало очень интересно, о какой такой истории речь. Уж не о той ли, почти двадцатилетней давности, что потрясла и поставила с ног на голову весь Чернокаменск?

– Марк со мной всем делился, всеми своими планами. – Алена Петровна уже и не замечала, что больше не гладит, а царапает столешницу. – И про работы его я знала. Про все работы… – Она снова ненадолго замолчала, словно о чем-то задумалась. – Не было в его квартире ничего ценного, ничего такого, за что можно было вот так… бесчеловечно. Несколько заказов для постоянных клиентов общей стоимостью пару тысяч долларов.

– Ну, тетя Лена! – Полковник со свистом втянул в себя воздух. – Пара тысяч долларов – это, знаешь ли, очень веский повод! И за меньшее убивают. А ведь я говорил! – Он погрозил кому-то невидимому пальцем. – Я его предупреждал, что опасно все это. А он квартиру на сигнализацию поставил и думал, будто обезопасил себя от всего. Не обезопасил. Ты не думай, тетя Лена, – произнес он уже совсем другим, успокаивающим тоном, – мы этого гада найдем. Я тебе обещаю.

– Подозреваемый у тебя есть, Кирюша? – Алена Петровна сжала руки в кулаки. – На кого думаешь?

Прежде чем ответить, полковник так зыркнул на Романа с Евой, что захотелось встать и уйти от греха подальше, чтобы не стать ненароком этим самым подозреваемым. Во всяком случае, именно такое желание возникло у Романа, а по Евиному окаменевшему лицу вообще ничего нельзя было понять. Покер-фейс!

– Было что-нибудь особенное там, на месте преступления? – Алена Петровна подалась вперед.

– Ты на что намекаешь, тетя Лена? Ты на маньяка, что ли, намекаешь?! – А полковник, наоборот, откинулся назад, скрестил руки поверх внушительного живота.

– Тех бедных девочек тоже зарезали, горло порвали… – Голос старушки делался все громче, все настойчивее. – Это точно был нож, Кирюша?

– Тетя Лена! – не сказал, а выкрикнул полковник. – Ну хоть ты не начинай! – Не слишком свежим носовым платком он протер выступивший на лбу пот. – Там другое все! И жертвы, и место, и лица эти…

– А что там с лицами, товарищ полковник? – вдруг спросила Ева.

Кирилл Сергеевич посмотрел на нее почти с ненавистью.

– Насплетничали уже?! А вы сплетни эти слушаете, записываете, а потом по всему миру разносите. Еще и напридумываете от себя всякого!

– Так вы нам расскажите, чтобы мы не придумывали. – А Ева, кремень-девка, не спасовала, упрямо гнула свою линию. Хотя наверняка так же, как и сам Роман, не понимала, что было не так с лицами погибших.

– Девочка верно говорит, – поддержала Еву Алена Петровна. – И оттого, что ты будешь на происходящее глаза закрывать, никому лучше не станет. Эта тварь как убивала, так и продолжит.

– Какая тварь? – Спасовавший было полковник снова пошел в атаку. – Ну давай, тетя Лена, расскажи мне и вот этим молодым да ушлым одну из своих историй! Повесели народ!

– Я тебя знаю, Кирюша, – сказала старушка спокойным, ласковым даже тоном. – Я тебя вырастила…

А вот это новый поворот в сюжете, оказывается, не просто крестная, но еще и опекун, надо полагать.

– Прости, тетя Лена! – Полковник с неожиданным для его комплекции проворством выбрался из-за стола, взгромоздился на стул рядом со старушкой, снова сжал ее руки в своих лапищах. – Ну прости меня, дурня!

– Дурень, – повторила она ласково и погладила его по блестящей макушке, а потом добавила решительно: – Мне нужно видеть тех девочек, Кирилл. И Марка…

– Тетя Лена! – то ли взвыл, то ли взмолился начальник чернокаменской полиции. – Ну что ты просишь, а? Как я своим людям все это объясню?

– Где тела? – Тон Алены Петровны оставался непреклонным.

– У судмедэксперта на экспертизе тела. Где ж им еще быть?

– Значит, поедем к судмедэксперту. – Старушка решительно встала со стула. Роман и Ева поднялись следом, давая понять полковнику, что они тут не просто так, а с Аленой Петровной.

Он обвел их тяжелым взглядом, а потом погрозил пальцем:

– Если хоть одно слово без моего разрешения напечатаете… Если только сбрешете по этой вашей привычке… Имейте в виду, никакой Иван Борисыч вас не спасет. Уничтожу…

– Мы не станем ничего писать, – пообещала Ева. И ведь не соврала.

– И если кто-то вздумает в морге в обморок рухнуть, – полковник снова промокнул лоб платком, – тот пусть лучше сразу никуда не идет!

– Мы не рухнем, – снова пообещала Ева за них обоих. Оказала, так сказать, доверие.

На улице они разделились. Кирилл Сергеевич распахнул перед Аленой Петровной дверцу видавшей виды «Ауди», велел Еве с Елизаровым:

– Следуйте за мной, и чтобы без этих ваших… выкрутасов!

– Всенепременно, – пообещал Елизаров и, не дожидаясь Евы, потрусил к джипу.

По местам рассаживались молча, и только когда Ева завела мотор, Елизаров вдруг спросил:

– Это что такое было?

Смысл вопроса Еве был понятен, непонятным оставалась лишь его роль в происходящем.

– У меня есть журналистское удостоверение, – сказала она, глядя на дорогу. – Так что формально я никого не обманываю. А ты? – Все-таки она посмотрела на Елизарова.

– А у меня через пару часов будет с дюжину журналистских удостоверений. – Тот улыбнулся уголками губ. – Могу даже с тобой поделиться.

– Не нужно. – Она мотнула головой. – Все равно я тебе не верю.

– Какой поразительный синергизм! – Елизаров хлопнул себя по коленям. – Я тебе тоже не верю! Но, согласись, дело вырисовывается весьма интересное.

– Нет ничего интересного в убийствах людей.

– Тогда, может быть, я тебя тут высажу и дальше сам? Зачем тебе все это?

Зачем? Если бы Ева знала ответ! Еще полчаса назад у нее вообще не было никакого плана. А несколько часов назад она видела свое перевернутое отражение в часах мертвого ювелира. Он хотел с ней поговорить и просил прощения. Он обещал… Возможно, если Ева поймет, кто убийца, то найдет то, что ищет, то, за чем приехала в Чернокаменск. Ей лишь нужно отделаться от Елизарова. Как-нибудь…

Полковничья «Ауди» тем временем свернула в узкий переулок, проехала метров тридцать, уткнулась в выкрашенные серой краской ворота, посигналила. Почти сразу из калитки выглянул невысокий мужичок, заприметил «Ауди» и юркнул обратно. А через мгновение ворота гостеприимно распахнулись. Ева нажала на педаль газа, опасаясь, что их могут оставить снаружи. Не оставили. Вслед за «Ауди» они въехали в небольшой, со всех сторон огороженный кирпичным забором двор. Дожидаться их Кирилл Сергеевич не стал, только крикнул через плечо мужичку:

– Эти двое со мной!

Здание судебно-медицинской экспертизы пряталось в глубине двора за старыми яблонями, было оно двухэтажным, с узкими окнами и местами облупившейся штукатуркой. Внутри оказалось гулко и прохладно, как в кутасовском музее. Вот только если в музее пахло книгами и стариной, то здесь витал дух смерти. Его маскировали резкие запахи дезсредств и формалина, но окончательно уничтожить не могли.

– Арсений Силич! – во все горло заорал полковник, и бас его тут же подхватило встревоженное эхо.

– Тут я, Сергееич! Не кричи! – Из-за неплотно прикрытой двери выглянул мужчина в медицинском халате. Был он весьма преклонного возраста, носил очки с такими мощными стеклами, что за ними его глаза казались совсем уж крошечными. – Не спрашиваю, какими судьбами, с самого утра жду.

– А я вот не один, – произнес полковник одновременно виновато и раздраженно. – Это Елена Петровна… Ну, ты знаешь.

– Мои соболезнования, уважаемая. – Арсений Силич мелко-мелко затряс головой, и Ева испугалась, что его очки сейчас упадут.

– Спасибо. – Елена Петровна царственно кивнула. Держалась она молодцом, но чего ей это стоило?..

– А этих, – полковник кивнул на них с Елизаровым, – Борисыч прислал. Так что, сам понимаешь.

– Понимаю. – На них доктор посмотрел поверх очков, может, и не разглядел ничего толком, но все равно кивнул. – Вы по сегодняшнему делу? Я как раз недавно закончил вскрытие.

– Силич! – сказал полковник с укором и, словно бы опасаясь, что Алена Петровна не устоит на ногах, обнял ее за плечи.

– Все хорошо, Кирюша, – сказала она твердо. – Мне просто нужно видеть.

Мужчины обменялись многозначительными взглядами поверх ее головы.

– Под мою ответственность, Силич. – Полковник снова стер со лба пот.

– Ну, если под вашу ответственность, тогда прошу за мной!

По длинному, освещенному мертвенным светом галогеновых ламп коридору они подошли к запертой двери. Судмедэксперт порылся в кармане халата, достал связку ключей, еще раз вопросительно глянул на Алену Петровну.

– Я справлюсь, – пообещала она и решительно переступила порог прозекторской.

Когда Ева говорила, что не упадет в обморок, она еще не понимала, с чем ей доведется столкнуться. Нет, ее не напугало тело под серой больничной простыней, и худые, восковой бледности стопы, из-под этой простыни выглядывающие, и даже сложенные в лоток окровавленные инструменты ее не напугали. Все было бы нормально, если бы не запах… Густой и вязкий, как на скотобойне, сладковатый, оставляющий на нёбе мерзкий металлический вкус крови, рождающий в душе что-то страшное и мутное, что-то, что лечил, но так и недолечил доктор Гельц…

Наверное, она побледнела или задышала слишком часто, потому что Елизаров попытался взять ее за руку.

– Не надо! – Она отшатнулась от чужих прикосновений, вжалась взмокшей спиной в прохладную кафельную стену, предупреждающе вытянула перед собой руки, не сказала, а прохрипела: – Не трогай… Со мной все в порядке… Просто замутило… Сейчас все пройдет…

Оно уже проходило. Бурая волна грязи и боли схлынула, унося с собой тошноту, оставляя лишь вполне явственный вкус крови во рту.

– У тебя кровь, – сказал Елизаров будничным, светским почти тоном. – Из носа.

Ева провела ладонью по лицу, растерянно посмотрела на пальцы.

– Там на столике бумажные салфетки. – Голос эксперта ничего не выражал, за свою жизнь он насмотрелся всякого.

– Спасибо. – Ева взяла салфетку, прижала к носу.

– Слабые сосуды, надо полагать. – А эксперт уже откидывал с мертвого тела простыню. Про Еву все мгновенно забыли, и это было хорошо, это давало ей возможность окончательно прийти в себя и даже шагнуть к прозекторскому столу.

Перед ней лежал человек, с которым ей так и не довелось встретиться при его жизни. Обнаженное по пояс тело, рассеченное, выпотрошенное и снова зашитое, рваная рана на худой, тронутой седой щетиной шее. Очевидно, что рваная, а не резаная, будто нанесенная не лезвием, а чем-то загнутым, словно… коготь.

– Чем его, Арсений Силич? – спросила Алена Петровна бесцветным голосом. – Только не говорите мне про нож.

– Не скажу. – Эксперт покачал головой, поправил сползшие на нос очки. – Характер ран позволяет предположить, что орудие…

– Силич, – перебил его полковник, – давай без этих ваших штучек.

– Это что-то достаточно острое, похожее на крюк.

– Крюк или коготь? – спросила Алена Петровна и с нежностью провела по седым, но все еще густым волосам мертвого ювелира.

– Тетя Лена, ты опять?! – простонал полковник.

– Мог это быть коготь? – упрямо повторила старушка.

– Теоретически. – Эксперт пожал плечами. – Но мне трудно представить животное с когтями такого размера.

– И животное украло драгоценности. Да, тетя Лена? Ты себя услышь! – По лицу Кирилла Сергеевича было видно, как не рад он тому, что сейчас происходит.

– Я не говорю о животном. – Алена Петровна устало прикрыла глаза. – Мне важно знать, чем, каким… предметом это было сделано.

– Давайте предположим, что орудие могло иметь форму крюка или очень большого когтя, – сказал Силич, зябко ежась. – Вот тут есть характерный след. – Он придвинулся вплотную к телу. – Смотрите, здесь крюк вонзился в кожу, повредил мышцы и сонную артерию. Сначала вонзился, а потом прошел вот так… по диагонали, рассекая мягкие ткани. – Он показал, как. – Это была быстрая смерть, – добавил, перехватив укоризненный взгляд полковника.

– Быстрая? – спросила Алена Петровна. – Такая же быстрая, как у тех бедных девочек?

Прежде чем ответить, эксперт вопросительно глянул на Кирилла Сергеевича, тот с явной неохотой кивнул, а потом проговорил, обращаясь исключительно к Еве и Елизарову:

– У вас сейчас будет великий соблазн, потому что тела там… – он снова потер лоб, – необычные там тела, – сказал наконец. – Но если только, если хоть намекнете в этой своей эксклюзивной статейке о том, что сейчас увидите, в порошок сотру. Мне в городе паника не нужна!

– Мы вам уже пообещали, Кирилл Сергеевич. – Елизаров бросил на Еву быстрый предупреждающий взгляд. Она кивнула, соглашаясь, – не станут они писать ничего крамольного.

– Где эти девочки, Силич? – спросил полковник после долгих раздумий. Выглядел он при этом смертельно усталым человеком, Еве даже стало его жаль.

– Прошу за мной! – Эксперт развернулся на каблуках, шаркающим шагом вышел из прозекторской.

– А ты мне, девонька, смотри, – полковник погрозил Еве пальцем, – если опять решишь в обморок хлопнуться, то лучше тут останься. От греха подальше.

– Не грохнусь, – сказала Ева. Из-за прижатой к носу салфетки получилось гнусаво и неубедительно. Наверное, поэтому полковник лишь многозначительно хмыкнул в ответ.

Вслед за экспертом они спустились в подвал. Здесь было заметно холоднее, пахло сыростью.

– Ремонт бы нам, Кирилл Сергеевич, – заметил эксперт, открывая оцинкованную дверь. – Ведь еще с тех времен, как здесь больница была, не изменилось ничего. Вы бы похлопотали перед городским начальством.

– Хлопотал уже, и не раз, – проворчал полковник, – но у нас же приоритеты другие. У нас же деньги в первую очередь нужно сыскать на этот гадючий фестиваль, а уж потом на всякую ерунду вроде ремонтов. Вон тетя Лена сколько лет в отделе культуры пороги обивает, а воз и ныне там. Ладно, не о том нам сейчас нужно думать. – Он вздохнул, а потом спросил, ни к кому конкретно не обращаясь: – Ну, входим, что ли?

Это помещение было просторным и мрачным. Наверное, из-за высоких сводчатых потолков и полного отсутствия окон. Освещалось оно все теми же галогеновыми лампами, но мертвенно-бледного света не хватало, чтобы полностью разогнать мрак. Что-то мерно гудело, наверное, холодильная установка, потому что холод здесь ощущался уже очень явственно, и дыхание вырывалось изо рта белесыми облачками пара. Здесь не было прозекторских столов, вместо них вдоль одной из стен ровными рядами стояли каталки. На четырех из них лежали прикрытые простынями тела. Эксперт подошел к двум крайним, снова вопросительно посмотрел на полковника, тот кивнул, положил широкую ладонь на плечо Алене Петровне, велел:

– Давай.

Сейчас, когда закровивший так некстати нос не выполнял свои функции, Еве стало легче. Нет запахов, нет ассоциаций. С ассоциациями было не все понятно, наверное, стоит позвонить доктору Гельцу. Но это потом, а сейчас тела – девочки, как сказал Кирилл Сергеевич.

Вот только не девочки… Совсем не девочки… На больничных каталках лежали две старухи. В том, что это старухи, не было никаких сомнений. Эти морщины, и эти седые, редкие волосы. Не волосы даже, а космы. Они выпадали даже после смерти, лежали белыми нитями на острых плечах и ключицах. Но не волосы и не морщины вышибали из груди остатки воздуха, а выражения мертвых лиц… Ужас, квинтэссенция нечеловеческого страха. Того страха, который может превратить двадцатилетнюю девчонку в дряхлую старуху всего за несколько мгновений. Что они увидели перед смертью? Кого увидели?

И даже рваные раны на тонких шеях, точно такие же, как у ювелира, на фоне этого ужаса казались будничными и нестрашными, почти милосердными. Ведь это же милосердие – оборвать такие чудовищные, нечеловеческие страдания?

– Это она… – прошелестело над ухом, и Ева не сразу поняла, что это не шелест, а голос. Она повернула голову, словно в замедленной киносъемке, сама удивляясь, как растянулось время, и увидела, что Алена Петровна держит себя руками за шею, словно зажимает только что нанесенные раны, словно пытается удержать в теле остатки утекающей жизни. – Кирюша, ты же видишь! Это она…

– Кто? – спросил Елизаров отчего-то шепотом. Было видно, что Роман потрясен не меньше остальных. Каким бы весельчаком и балбесом он ни хотел казаться, но Елизаров потрясен, потому что видеть такое и остаться равнодушным дано только бездушному, ненормальному существу. И только бездушное существо способно такое сотворить.

– Перестань, тетя Лена, – сказал полковник неожиданно жестко и решительно взял старушку под руку. – Не нужно было тебя сюда приводить. Не нужно было.

– Почему они такие? – спросил Елизаров, обращаясь к эксперту. – Этому есть хоть какое-то объяснение?

Получить ответ он не успел.

– Найдем объяснение! – рявкнул полковник. – Можешь не сомневаться, пацан! И объяснение найдем, и того гада, что это сотворил.

– Гадину, – поправила его Алена Петровна. – Это сделал не гад, а гадина…

Не говоря больше ни слова, она направилась к двери. Полковник бросился следом. В помещении они остались втроем.

– Как такое возможно? – повторил вопрос Елизаров.

– Не знаю. – Эксперт бережно укрыл тела простынями. – Медицинского объяснения этому нет.

– А какое есть? – спросила Ева, сжимая и разжимая кулаки.

– Разумного нет. – Силич покачал головой, а потом добавил задумчиво: – Но это ведь Чернокаменск.

– И что, что Чернокаменск? – продолжал наседать на него Елизаров. – Что в этом чертовом городе такого особенного?

– Вы сами только что сказали, молодой человек: чертов город. – Эксперт недобро усмехнулся. – Вот только старожилы вас поправят: не чертов, а змеев. А от себя могу заметить, эти несчастные девочки перед смертью увидели что-то настолько ужасное, что организмы их, молодые и крепкие, не выдержали такого потрясения. И не спрашивайте меня, что или кого они увидели. Это не моя забота. Найти эту тварь – работа Кирилла Сергеевича. Он тут требовал, чтобы вы не писали ничего лишнего, а я вам так скажу: родители девочек уже все видели, опознавали тела. А родители не каменные, они обыкновенные люди, у них есть сердца и есть вопросы. Скоро этот город превратится в кипящий котел. Если хотите сенсаций, просто подождите немного.

– Вы думаете, он нападет снова? – Вкус крови во рту сделался невыносимым.

– Я знаю, что когда такое начиналось, то заканчивалось оно очень не скоро, – заметил эксперт уклончиво.

– А оно уже начиналось? – На лице Елизарова читалось странное чувство, словно бы он отчаянно пытался что-то вспомнить.

Уже отошедший к двери эксперт обернулся, смерил их взглядом поверх очков.

– Не понимаю, о чем вы, – сказал после многозначительной паузы и так же многозначительно распахнул перед ними дверь.

Никогда Роману так страстно не хотелось на свежий воздух, как сейчас! Хотелось на воздух, под солнце и ветер. Чтобы ветер вышиб из волос и одежды все запахи, а из головы дурные мысли. Он привык рассуждать здраво. Пускай дед называл его авантюристом и одобрял далеко не все его увлечения, но даже дед признавал наличие у внука здравого смысла. На то и уповал, когда узнал, на что Роман променял медицину. Ну, как променял? Знания, полученные сначала в меде, потом в дедовой клинике, а дальше на службе по контракту в Африке, выручали Романа не единожды и, даст бог, выручат еще не раз, но все это, то, о чем так мечтал дед, являлось для него лишь дополнением к другой, куда более увлекательной работе. Во всяком случае, еще не так давно работа эта казалась Роману увлекательной. До тех пор, пока он не оказался в темных стенах чернокаменского морга, пока своими глазами не увидел то, что увидел.

Что бы там ни говорил полковник, что бы ни предполагал судмедэксперт, а не встречалось в официальной медицине случаев такого стремительного и фатального старения. Или все-таки встречалось? Вертелось на задворках памяти какое-то смутное, почти призрачное воспоминание, рвалось на белый свет, да все никак не могло вырваться. Роман не стал его торопить, понимал бессмысленность этой затеи. Придет время, и он вспомнит все, что нужно. Так любил говорить дед:

– Каждому воспоминанию – свое время, Ромка. Не гони коней, не терзай мозг.

Дед смотрел на него сквозь облако табачного дыма пристально и насмешливо. Да, он курил трубку. Был знаменитым врачом, лучшим из лучших, и при этом курил почти всю сознательную жизнь. Роману, кстати, запрещал. Однажды, когда тот находился еще в подростковом возрасте, застукал с сигаретой и задал трёпку, которую тот помнил до сих пор. Дед у него был мировой мужик. Это Роман понял в тот самый день, как увидел его первый раз…

… – Боюсь, этот мальчик не выживет. – Голос был тихий, заискивающий – неприятный. – Мы сделали все возможное, но тут такие травмы… Переломы, обморожение… И инфекция. Все говорит о начинающемся сепсисе. Да что мне вам объяснять, профессор! Мы ценим тот факт, что вы нашли время, чтобы заняться и этим ребенком тоже, но, поверьте, для него все кончено.

– Позвольте, милейший! Не вам решать, кому жить, а кому умирать. Отойдите-ка! – А этот голос был сильный. Он рокотал, как раскаты грома. И молнии, наверное, тоже сверкали, потому что Ромка видел белые вспышки то перед собой, то по бокам. Вспышки пусть ненадолго, но все же разгоняли темноту. И казалось, если голос будет звучать дольше, то света хватит, чтобы найти выход из темноты.

– Наши ресурсы ограниченны, профессор. – Тот, первый, не желал сдаваться, все зудел и зудел. – Даже если этот ребенок придет в себя, в чем я очень сильно сомневаюсь, то до конца дней своих останется глубоким инвалидом.

– Вы сомневаетесь, коллега? – И грома, и молний стало больше. Еще чуть-чуть – и Ромка увидит выход. Только бы тот человек не молчал, только бы продолжал спорить и злиться. – А я вот сомневаюсь в вашей профпригодности, не говоря уже о человечности! Подготовьте мальчика к транспортировке, я забираю его в свой центр. И еще, это не какой-то абстрактный ребенок, у него есть имя.

– Он нестабилен…

– Стабилизируем.

– Мы не сможем организовать транспортировку…

– Я уже все организовал. А теперь выйдите из палаты!

Очень долго Ромка не слышал ничего, кроме сиплых механических звуков да по-комариному назойливого попискивания, а потом голос потребовал:

– Ну, пацан, давай – борись!

Ромке хотелось бороться. Даже в темноте ему казалось, что борьба – это единственное, что у него осталось. Но как?! Где взять силы? Как понять, где выход?

– Ты сильный. – В темноте словно подул теплый ветер, пригладил Ромкины вихры, осушил слезы. – Они и понятия не имеют, какой ты сильный пацан. – Голос все звучал и звучал, а ветер все дул и дул, свивался в тугие невидимые нити, окутывал со всех сторон, делался все горячее и горячее, невыносимо горячим. Тянул жилы и тащил кричащего от боли, задыхающегося Ромку за собой. Пока не выдернул из темноты…

– Тихо, пацан! Тихо! – На лоб – теперь Ромка чувствовал, что у него есть лоб – легла горячая и шершавая ладонь. – Тебе очень больно, я знаю. Будет еще больнее, но мы справимся.

Нет, он не справится! Потому что эту боль ничем не унять! И лучше бы он остался в темноте. В темноте Роман не чувствовал ничего, а сейчас мир обрушился на него всей своей тяжестью, навалился на грудь, впился горячими штырями в голову и спину, сжал в тисках пальцы. Пальцам было больнее всего, поэтому именно на свои руки Рома посмотрел, когда открыл глаза.

Руки были тяжелыми, почти неподъемными, забинтованными по самые локти…

– Ничего, пацан, мы с этим разберемся. Обещаю. – И чужая рука, горячая и шершавая, с силой надавила на лоб, не позволяя поднять голову.

Эту руку Ромка укусил. Собрал те крохи сил, что еще оставались, и впился зубами в пахнущую лекарствами и табаком ладонь. Впился и зажмурился, ожидая удара. Откуда пришла эта уверенность, что нужно защищаться и готовиться к наказанию, Ромка не знал, она просто выползла вслед за ним из темноты, просочилась в этот полный ненависти и боли мир.

Его никто не ударил. Даже не закричал. Его настойчиво и одновременно бережно уложили на что-то мягкое, а голос, которому давно уже было положено превратиться в гневный рык, ласково сказал:

– Теперь все наладится, Роман. Ты ведь Роман?

А глаза он все-таки открыл. И не из любопытства, а просто чтобы знать, чего опасаться и к чему готовиться.

Над ним склонился старик. Он был высокий и широкоплечий, белый больничный халат сидел на нем криво, потому что жал в подмышках, а голубая хирургическая шапочка сползла на затылок, открывая высокий загорелый лоб с вертикальными морщинками между густых черных бровей. Старик рассматривал Ромку и хмурился. Ромка его понимал. Он бы и сам злился, если бы его руку прокусили до самой кости. Старик прижимал к покусанной руке салфетку, рассматривал Ромку.

– Как дела? – спросил и улыбнулся. Улыбка получилась такой… неожиданной, что Ромка на мгновение позабыл о боли. Увы, только на мгновение…

– Болит… – не сказал, а просипел.

Болело все, что только может болеть. Кажется, даже волосы. А по венам точно лился расплавленный свинец. Ромка однажды видел, как плавят свинец, и даже умудрился поймать в ладонь шипящую серую каплю. Тогда тоже было больно, но не так, как сейчас. Совсем не так.

– Это хорошо, что болит. – Старик перестал улыбаться. – Значит, есть чему болеть, пацан. Значит, живешь.

– Лучше бы сдох, – произнес Ромка с чувством.

– Спорное утверждение. – Старик говорил и светил маленьким фонариком Ромке то в один, то в другой глаз. Было ярко и больно, но Ромка терпел. Просто не осталось сил на еще одну попытку отбиться.

– Что помнишь? – спросил старик. Он выключил фонарик и из кармана халата вытащил крошечный молоточек.

– Ничего.

Он и в самом деле ничего не помнил. Из темноты вслед за ним выползла одна лишь уверенность, что все очень скверно, а воспоминания остались за плотно закрытой дверцей. Может, так даже лучше.

– Значит, амнезия. – Старик откинул с непослушного Ромкиного тела простыню, принялся что-то делать с его ногами. Было больно и одновременно щекотно. Гадкое чувство… – Тебе незачем жалеть о потерянных воспоминаниях. Уж поверь мне, Роман.

Наверное, старик был прав. Если Ромка сейчас вот такой поломанный, то и не нужно вспоминать о том, как это случилось. И жалеть не о чем и не о ком. Наверное…

– Я заберу тебя с собой, – не спросил, а сказал старик. – Можешь называть меня дедом. Возраст у меня подходящий.

И Ромка согласился, каким-то особым чутьем понял, что только старик, разрешивший называть его дедом, может договориться и с болью, и с черной дырой, что образовалась у Ромки в груди.

– Ты когда-нибудь летал на вертолете?

Он не летал, но, наверное, в прошлой своей жизни, еще до черной дыры, хотел бы попробовать. А сейчас ему было все равно, только бы прошла боль.

…Боль не отпускала его еще очень долго, больше полугода. Иногда она становилась чуть слабее, и те дни казались настоящими подарками судьбы. А дед продолжал повторять, что боль – это хорошо, что это нормальная реакция восстанавливающегося организма. Каждый новый день – это новый шаг к исцелению. Дальше будет легче. И чтобы Ромка верил и не забывал про это мифическое «дальше», дед буквально в первый же день подарил ему часы. Часы были взрослые, на грубом железном браслете, они сползали с тощего Ромкиного запястья, и приходилось их то и дело поправлять. Но это был какой-то особенный подарок, он вселял веру и надежду, поэтому часы Ромка не снимал даже на ночь, даже когда мылся.

– Они водостойкие и ударопрочные, ты сможешь с ними даже нырять, – говорил дед, а Ромка думал, что никогда не сможет не то что нырять, но даже просто сидеть. Что-то не то было у него с позвоночником. Уже и переломанные ребра зажили, и раны на животе и спине, уже начали отрастать ногти на больших пальцах ног, а тело все никак не желало Ромку слушаться. Иллюзия контроля появлялась только в бассейне, когда Ромку вместе с такими же детьми-калеками инструкторы спускали в теплую, слабо пахнущую хлоркой воду.

Дед не обманул, часы и в самом деле оказались водостойкими. Не обманул он и в другом: боль уходила из Ромкиного тела капля за каплей. Боль уходила, а силы возвращались. Однажды их хватило на то, чтобы встать из инвалидного кресла и больше в него не возвращаться. Оказалось, что это было лишь самое начало пути, оказалось, встать – это всего лишь полдела, куда сложнее удержаться на ногах. А уж начать ходить – это и вовсе что-то несбыточное. Ромка устоял и пошел, а потом, спустя год, и побежал. Он по-прежнему почти каждый день плавал в бассейне, но теперь это был самый обычный бассейн, для самых обычных людей. Нормальных людей. Не калек…

Дед оформил над ним опеку еще спустя полгода. К тому времени Ромка уже понимал, что документ со множеством подписей и печатей – это всего лишь никому не нужная формальность, что нет и не было в его жизни никого ближе и роднее деда. Наверное, не было. И фамилию ему дали красивую, врачебную – Елизаров!

Про родителей он отважился спросить лишь в день своего шестнадцатилетия, боялся услышать правду. Зря боялся. Дед ему ничего не сказал.

– Я расскажу, – пообещал он, прячась за облаком табачного дыма. – Обещаю, Роман, ты все узнаешь в свое время.

– Они были такими плохими людьми?

Ведь только плохие люди могли бросить своего ребенка. Или не бросить, а сломать…

– Нет! – Кажется, в тот раз дед впервые на него разозлился. – Твои родители были очень хорошими людьми. Даже не смей думать о них плохо.

– Были?.. – Наверное, где-то в глубине души Ромка понимал, что в этом мире он остался круглым сиротой. Дед самый лучший, но не родной. А родных больше нет.

– Когда-нибудь я отвезу тебя на их могилы. Обещаю, пацан.

Дед всегда держал данное слово, но никогда не говорил, когда исполнит обещание. Роман ждал сначала до своего совершеннолетия, потом до двадцатилетия, потом была клинординатура и «Врачи без границ». А потом он понял, что нужно действовать самому. То решение изменило всю его дальнейшую жизнь, но ни на йоту не приблизило к разгадке. Или все-таки приблизило? Роман глянул на часы, дедов подарок. Светящиеся в темноте стрелки показывали половину десятого вечера. Как, однако, быстро летит время в славном городе Чернокаменске! В какой тугой клубок закручивается здесь реальность!

– Так не бывает! – Ева давила на педаль газа, словно скорость могла ей помочь, избавить от дурных мыслей. И говорить с Елизаровым она не собиралась, просто само как-то получилось.

– Что не бывает? – Он сидел с полуприкрытыми глазами, возможно, даже дремал.

– Чтобы человек так сильно изменился после смерти.

– Они изменились не после смерти, а перед. – Сказал и рывком сел, посмотрел на Еву так, словно увидел первый раз в жизни.

– Что? – спросила она, ожидая не просто ответа, но откровения, таким странным было выражение его лица.

– Ничего. – Вместо того чтобы ответить, Елизаров снова закрыл глаза. – Не надо было тебе туда ходить.

– А тебе?

– И мне не надо было, но если уж так вышло…

Так вышло… С самой первой минуты в этом змеевом городе выходило все не так, как думалось и хотелось.

– Ты ведь не журналист.

– Как и ты.

Сейчас следовало спросить, зачем же тогда ему все это, но Ева не стала, потому что пришлось бы отвечать на точно такой же вопрос.

Джип нырнул под сень старого леса, и стало совсем темно. Свет фар вырывал из темноты лишь обрывочные, неясные картинки: черные стволы старых сосен, похожие на гигантские лапы ветки, глаза… Определенно, кто-то следил за ними, мчался в темноте вслед за машиной.

– Ты это видишь? – спросила Ева шепотом.

– Что? – Елизаров до хруста потянулся, едва не задев Еву левой рукой. Пришлось отклониться, джип вильнул. – Лучше бы я сел за руль. – Елизаров приник к боковому стеклу, даже лбом к нему прижался. Теперь останется след, и придется его оттирать.

– Там, в лесу, кто-то есть.

– В лесу всегда кто-то есть. – Получилось назидательно, словно она дурочка, а он разумный взрослый мужчина. – Птички там разные, зверу… – Он не договорил, длинно присвистнул.

Из-за темноты у Евы не получалось точно определить расстояние, но эту тень она видела отчетливо. Что-то мощное и крупное в несколько прыжков пересекло лесную дорогу и скрылось в чаще.

– Зверушки, говоришь? – спросила она все так же шепотом. – Размером с лося?

– Это не лось, это всего лишь волк. Волков здесь всегда было очень много. – Голос Елизарова звучал ровно, почти равнодушно.

– И они вот так вот бегали? Выпрыгивали перед машинами? – Ева сбросила скорость, мало ли какая еще зверушка надумает броситься под колеса.

– Перед телегами, – поправил ее Елизаров. – Или перед санями.

– Мой джип похож на телегу? – Еве хотелось спорить и возражать, так было проще принять окружающую действительность.

Ответить Елизаров ей ничего не успел, дорога круто свернула влево, и за поворотом джип едва не налетел на стоящую на обочине машину. Свет фар выхватил из темноты сначала темный кузов с включенными аварийными огнями, а потом бросившиеся врассыпную тени.

– Волки, всего лишь волки! – прошипела Ева, уводя джип от столкновения и выжимая до предела педаль тормоза. – Волки и чертовы безмозглые олени! – заорала уже в голос. Какой дебил додумался вот так поставить машину?!

Она уже хотела было выскочить из салона, когда Елизаров сказал неожиданно жестким тоном:

– Подожди, я сам.

Сказал и вытащил что-то из-под полы ветровки, Ева не успела разглядеть, что это было, потому что Роман уже спрыгнул на дорогу. К замершей на обочине машине он шел крадущимся шагом и сам в этот момент мало чем отличался от хищника. Вот он постучал по ветровому стеклу со стороны водительского сиденья, потянул на себя дверцу, замер в ожидании, а потом громко спросил:

– Уважаемый, вы так и будете там сидеть до рассвета?

Ева, которая, оказывается, забыла, что нужно дышать, сделала глубокий вдох, следом за Елизаровым выбралась из салона. Про волчьи тени она в этот момент тоже не помнила.

– Я же велел тебе оставаться в машине, – напомнил Роман, не оборачиваясь.

– Велел? – Ева постаралась, чтобы получилось саркастически.

Он не ответил, снова постучал в стекло припаркованной машины, рявкнул:

– Антон Палыч, да выйдите вы наконец из сумрака!

Имя показалось Еве смутно знакомым, слышала она его уже сегодня.

– Мы с вами виделись утром. Забыли? – продолжал увещевать Елизаров, а ей наконец удалось рассмотреть человека в салоне.

Некрупный мужчина, лысеющий, с пижонскими усиками и бородкой, сидел, вцепившись обеими руками в руль и, кажется, не собирался выходить из автомобиля до скончания века.

– Это бухгалтер из замка. – Елизаров предвосхитил ее невысказанный вопрос. – Пребывает в состоянии крайнего душевного волнения, надо полагать.

Каким бы ни было душевное состояние Антона Палыча, но дверь он все-таки открыл, с неожиданной резвостью выбрался из машины, принялся хватать Елизарова за полы ветровки с таким энтузиазмом, что тому пришлось предупреждающе вытянуть перед собой руки. А Ева и вовсе отступила в сторону, от греха подальше. В мощном свете фар ей было почти спокойно, да и Елизаров выглядел готовым ко всему. А это не могло не радовать.

– Господа! Господа, какое счастье! – Лишенный возможности обнять и порыдать на широкой елизаровской груди, Антон Палыч нервно пританцовывал на месте, вертел головой по сторонам. – Я заглох, господа! Такая страшная нелепица: новая машина, еще на гарантии, и вдруг заглохла! И телефон разрядился, вы только подумайте! – Он перестал пританцовывать, вытянул шею, к чему-то прислушиваясь.

Ева тоже прислушалась. В лесу ворочалась и ворчала темнота. Она больше не смотрела на Еву желтыми волчьими глазами, вместо этого она завыла зло и нетерпеливо.

Антон Палыч испуганно вздрогнул, затараторил:

– Быстрее, господа! Увезите меня отсюда. Молю!

Не дожидаясь их с Елизаровым, он бросился к джипу, но тут же замер и сказал почти нормальным тоном:

– Нет, погодите! Моя машина, ее нужно эвакуировать. С ней может случиться что-нибудь непоправимое.

А вой тем временем делался все громче и все ближе. Волки возвращались к добыче. Ева бросила быстрый взгляд на Елизарова. В сложившихся обстоятельствах ей совсем не хотелось возиться с машиной бухгалтера.

– В джип! Живо! – велел Роман. Он схватил Еву за рукав, потянул за собой.

За рукав, это не за руку… Это не прямой контакт… Это можно пережить… Особенно если высвободиться незамедлительно. И Ева высвободилась. Тело действовало само, по до филигранности отработанным многолетними тренировками схеме. Елизаров оказался на земле, Ева получила свободу. Никто не пострадал. Оскорбленное елизаровское эго не в счет.

– Прости, – сказала она, впрочем, не слишком раскаиваясь в содеянном.

– Сдурела, что ли?! – обиженно спросил Елизаров, вскакивая на ноги.

– Я не люблю, когда ко мне прикасаются. – Признаваться в таком почти незнакомому человеку было даже немного стыдно, но расставить все точки над i следовало незамедлительно, во избежание дальнейших недоразумений. – И это не каприз, – добавила она с нажимом.

– Да какие уж тут капризы… – проворчал Елизаров, потирая ушибленную поясницу. – Ты мне чуть позвоночник не сломала, недотрога!

Что он знает про сломанные позвоночники? Этот глупый и самоуверенный мальчишка! Что он вообще знает!

– Господа! Прошу вас, господа, поторопитесь! – А бухгалтер Антон Палыч времени даром не терял. Он уже взгромоздился на заднее сиденье джипа и отчаянно оттуда жестикулировал. – Они близко!

– Значит, машину бросаем тут? – не без сарказма поинтересовался Елизаров.

– А бог с ней, с машиной! В конце концов, она на гарантии, а жизнь у меня одна!

– Разумное решение! – Роман подождал, пока Ева усядется за руль, и только потом нырнул в салон. – Домой! – сказал, ни к кому конкретно не обращаясь.

Всю дорогу до замка говорил бухгалтер. Наверное, потрясение его было столь велико, что он никак не мог остановиться.

– Я заглох, представляете! Думал, вызвать эвакуатор, а мобильный разрядился к чертям. – Он испуганно поглядывал в окно. – У нас же тут близко все! Какие расстояния! Я решил, что пешком до замка дойду, раз уж так вышло. А эвакуатор вызову уже с острова. Почти вышел из машины, представляете! А тут эти твари! Обступили со всех сторон, таращатся, зубами клацают. – Антон Палыч замолчал, а потом простонал: – Они мне, наверное, дверцу поцарапали! Как думаете, молодой человек, это страховой случай?

Елизаров пожал плечами:

– Если сумеете доказать, что такое вообще возможно.

– А я вот вас в свидетели возьму, чтобы не быть голословным. Вы же подтвердите, да? – Антон Палыч с надеждой посмотрел на Елизарова, а тот вместо ответа спросил:

– И часто у вас тут такое?

– Волки?.. – Было видно, что бухгалтер, оказавшийся в безопасности, думать теперь может только о покинутой машине. – Да давненько уже их не было. Лет восемнадцать, кажись.

– Восемнадцать, это значит, что последний раз волков видели в тот год, когда на острове случилась трагедия с детьми? – задала вопрос Ева, не оборачиваясь.

– А ведь, знаете, так и есть! – В голосе бухгалтера послышалось удивление. – Они тогда как раз в начале зимы пришли, обложили город со всех сторон. И город, и остров. Не было у нас на острове никакого покоя той зимой.

– Вы тоже работали в детском доме? – удивился Елизаров.

– Работал. Бухгалтером, как и сейчас. Только теперь, ясное дело, зарплата у меня другая, – Антон Палыч удовлетворенно хмыкнул, – машину новую вот смог купить. А тогда это не работа была, а так, чистой воды альтруизм. Мы ж там все на острове альтруистами были, впахивали за три копейки. – Он помолчал. – За идею работали, а не за деньги. А все Амалия! У нее какой-то удивительный талант есть, людей вокруг себя объединять. Вот я, знаете ли, совсем не альтруист, а держался за то место, мир хотел сделать светлее и чище.

В зеркальце заднего вида Ева увидела, как бухгалтер задумчиво потер лысину.

– Да что там я?! Мне и деваться-то из Чернокаменска было некуда! Даже Жан, звезда наша мировая, – он едва заметно поморщился, но тут же спрятал гримасу за неискренней улыбкой, – и тот на острове днями штаны просиживал.

– Господин Орда тоже работал в детском доме? – Устраивая поудобнее ушибленную поясницу, Елизаров беспокойно поерзал на сиденье, с укором глянул на Еву. Та в ответ лишь пожала плечами.

– Скажете тоже – работал! Так, подрабатывал. Кружок вел театральный. У него ж уже тогда эти, как его, задатки имелись. Вот и вел. А основное его место работы было при музее. Уже и не помню, кем он там у них числился, но зарплату небось получал поболе моей. Он, знаете ли, из той категории людей, которым всё приносят на блюдечке с голубой каемочкой. И бабы таких любят… – Антон Палыч вздохнул. – Видали небось, какая с ним краля приехала!

– Краля, – согласился Елизаров. – А про тот случай вы что-нибудь помните, уважаемый?

– Это вы про похищения и убийства? – Бухгалтер заерзал, вытащил из кармана пиджака флягу, – сказал чуть виновато: – Исключительно для успокоения нервов. – Свинтил крышку и сделал несколько жадных глотков. В салоне остро запахло алкоголем.

– Про них. – Елизаров кивнул. – Сколько всего было убийств? Что-то никто в городе о тех событиях не хочет распространяться.

– Оно и понятно! – Антон Палыч подышал открытым ртом, удовлетворенно крякнул. – Такое пятно и на городе, и на репутации! Директрису тогда уволили с волчьим билетом. Хорошо еще, что не посадили! И в милиции много шапок полетело. Это ж дело, знаете, какое было резонансное!

– Какое? – вкрадчиво поинтересовался Елизаров.

– Сначала несколько детишек из городских пропало. Их тела, кстати, в лесу только весной нашли, когда снег растаял. Определить по тем телам, сами понимаете, уже мало что было возможно. Я ж говорю, волки в том году лютовали. До сих пор нет полной уверенности, Горыныч их убил или несчастный случай какой… Они, по словам родителей, на остров как раз отправились, в тот самый театральный кружок, который наш гений вел. Вот только до места так и не дошли. Искали их всем городом, вот этот самый лес с собаками прочесывали. Без толку.

– Сколько им было? – спросила Ева. Руки и загривок заледенели и от услышанного, и от того равнодушия, что веяло от враз прихмелевшего бухгалтера.

– Тем, что в лесу сгинули, лет по тринадцать. Большие уже были дети, раз родители не боялись их одних на остров отпускать. А потом наш детдомовский пацаненок пропал. Директриса решила, что сбежал. Кто ж мог подумать, что его похитили. А следом еще один городской ребенок, у него родители были какие-то непростые. Подняли шум, милицию снова на уши поставили. Целый месяц Чернокаменск прочесывали, замок трясли. Да толку – шиш! – Бухгалтер скрутил фигу, ткнул ею куда-то в темноту за окном. – Это ж не просто остров, это ж Стражевой Камень! Он ведь внутри что тот сыр, весь в норах да пещерах. Да и Август Берг, наша главная знаменитость, тот еще был затейник. Говорят, он под замком подземных ходов и ловушек всяких наделал, и не на одной карте этих ходов нет, а слухи про них есть. У нас же тут, в Чернокаменске, что ни разговор, что ни страшилка, то про разбойничий клад и злотниковские несметные богатства. Кто их только не искал! Многие искали, да никто, кажись, не нашел. – Бухгалтер замолчал, словно задумался о чем-то, а потом решительно открыл флягу. – Ну, еще и юродивый этот пропал.

– Какой?

– Да Гордейка, Горынычев сынок. Но тогда никто дурного не заподозрил, Горынычев директрисе сказал, что отвез мальчонку к бабке.

– Поверили? – спросил Елизаров.

– А чего ж ему было не поверить?! – удивился Антон Палыч. – Это ж мы сейчас знаем, что он был маньяк-душегуб, а тогда-то посмотришь на него и сразу поймешь: интеллигентный человек, тонкой душевной организации. У меня, если честно, до сих пор в голове не укладывается, как он мог такое зверство сотворить! Ведь никто до последнего на него не думал, он ведь детей этих несчастных помогал искать. Если бы не Маринка, царствие ей небесное, – он размашисто перекрестился зажатой в руке флягой, – никто бы так ничего и не узнал.

– Кто такая Маринка? – Впереди забрезжил тусклый электрический свет. Ева не сразу поняла, что это освещается фонарями «змеиный хребет», ведущий к острову. Освещается весь, по всему длиннику. – Еще одна воспитанница детдома?

– Да не воспитанница, а сотрудница. Медсестричкой у нас работала, года четыре, наверное. А может, и больше. Она Эммы родная сестра была. Вы Эмму должны знать. Хозяйка кофейни она.

– Мы знаем Эмму, – заверил его Елизаров. – Так что случилось с Мариной? Ее уже нет в живых, как я понимаю?

– Нет. Ее Горынычев убил.

– За что?

– За то, что она первая догадалась, кто он есть на самом деле. Они ж с ним работали вместе, он врач, она медсестра. Заприметила что-то, заподозрила и Амалии нашей рассказала. Они с Амалией подружками были. Возраста-то примерно одного. Да и с кем там было на острове дружить, не с директрисой же, перечницей старой!

– И Амалия поверила? Вы же сами говорили, что Горынычев со всех сторон положительный был.

– Поверила, да, видно, не сразу. За то и поплатилась. Плату такую уплатила, что никому не пожелаешь. – Антон Палыч пьяненько всхлипнул. – Пока Амалия наша думала да размышляла, как быть и кому обо всем рассказать, – Горыныч Маринку-то того… убил. Умерла девчонка ни за что ни про что.

– Вы сказали, Амалия поплатилась?.. – Джип вполз на «хребет», застучала под колесами брусчатка. – Чем поплатилась?

– Так сыном единственным.

– У Амалии есть сын? – Елизаров перегнулся через спинку сиденья, пристально посмотрел на бухгалтера.

– Был сын, – уточнил тот и снова всхлипнул. – Оно-то скорее всего пацаненок и без Горыныча долго бы не протянул. Болел сильно. Рак крови у него был. Амалия с ним больше в больницах времени проводила, чем дома. Первое время она еще надеялась, в Пермь ездила, анализы какие-то они всё сдавали, курсы какие-то проходили. А потом всё, вернулись вдвоем на остров. Помню, он худенький такой был, бледненький, лысенький – кожа да кости. У нас шептались, что не жилец – мальчик. Но это надо было Амалию знать, она руки никогда не опускала, делала все возможное и невозможное. Я своими собственным глазами видел, как она по лугу травки какие-те собирала, а потом сыну заваривала. И книг тьму прочла, и медицинских, и околомедицинских! Даже глупости всякие читала, навроде заговоров на здоровье. Вроде бы умная женщина… – Бухгалтер снисходительно усмехнулся, а потом так же снисходительно сказал: – Но понять ее, конечно, можно. Утопающий хватается и за соломинку.

– Что случилось с мальчиком? – оборвал его Елизаров. Довольно грубо оборвал.

– А мальчик стал последней жертвой Горыныча. Пока Амалия думала, как поступить, Горынычев ее сына похитил и спрятал где-то на острове. Или убил, а потом тело спрятал, – проговорил Антон Палыч задумчиво. – Правды мы никогда не узнаем.

– Погодите! – Ева не выдержала, слишком дикой, слишком страшной выходила эта история восемнадцатилетней давности. – Что значит, никогда не узнаем?! Горынычев разве не сознался?!

– Так не успел. – Бухгалтер развел руками. – Пристрелили его.

– Кто пристрелил? – спросили они с Елизаровым одновременно.

– Так Кирилл Сергеевич Бойцов. Начальник нашей полиции. То есть это он сейчас начальник, а тогда был обычным следаком. Просто повезло ему на том деле карьеру построить. – В голосе Антона Палыча послышались завистливые нотки. – Оказался в нужном месте и в нужное время. Горынычев как раз за Амалию взялся. Она же, как узнала, что сын ее пропал, сразу в Горынычеву вину поверила. Ну и бросилась на него, аки орлица, а он ее ножом пырнул. Плечо пробил, следующий удар бы точно в сердце пришелся, как Маринке, да Бойцов вовремя подоспел, пристрелил гада.

– Как пристрелил? – спросила Ева.

– Обыкновенно – насмерть. Вышиб мозги. Потом-то оправдывался, конечно, что по-другому у него никак не получилось бы, что Амалия была на линии огня и счет шел на секунды, но вот лично я считаю, что это все проявление крайнего непрофессионализма!

– Почему непрофессионализма? – Ева покосилась на бухгалтера. Он не нравился ей все больше и больше. Елизарову, похоже, тоже не нравился, потому что тот хмурился и, кажется, даже скрежетал зубами.

– Потому что опасного преступника, маньяка, считай, вместо того чтобы обезвредить и допросить, он взял и пристрелил. И что теперь?! – спросил Антон Палыч с апломбом.

– И что? – эхом повторила Ева.

– И то, что тела детей так и не нашли! Ни тех двоих, что сначала пропали, ни сына Амалии. А вы вот представьте на минуточку, что дети на тот момент были еще живы, что Горыныч держал их в подземелье под замком или в одной из пещер. И если бы его допросили, он бы раскололся. Вы бы слышали, как кричала Амалия, как она бросалась на Бойцова, какими словами его обзывала!.. Я свидетель. А он стоял, как истукан, даже не пытался защищаться, только повторял все время: «Прости… прости… он бы тебя убил…» Представляете?

Ева не представляла. И даже представлять боялась, что чувствовала в тот момент бедная мать, что чувствовали дети, брошенные в подземелье на верную гибель. Если только дети к тому времени оставались еще живы…

– А сын Горынычева? – вдруг спросил Елизаров. – Где он был в это время?

– А никто не знает. – Антон Палыч потряс флягой, вздохнул и одним махом допил остатки. – После всего случившегося Стражевой Камень снова обшаривали. Бойцов в замке поселился, пытался несчастных детишек отыскать. Да только кто ж на острове без карты что-нибудь найдет?! А потом, когда уже все надежду потеряли, явился Горыныч. Худющий, синий, с глазюками безумными. Его, конечно, пытались допросить. Бойцов и пытался, да только что с дурачка взять?! Ничегошеньки он не рассказал, улыбался только этой своей идиотской улыбкой. Про каменное сердце какое-то все лепетал, про змея. Его сначала в больницу определили, подлечили малость, а потом в интернат для умственно отсталых списали. С интерната он через месяц сбежал и на остров вернулся. Так, наверное, раз пять сбегал, пока Амалия не взяла его под свое крыло. К тому времени детский дом уже расформировали. Да и кто ж оставит детей там, где все кровью залито? А нас всех, сотрудников то есть, уволили. Разбрелись мы кто куда, на острове только Амалия осталась. Ей каким-то специальным указом разрешили при замке жить, типа смотрительницей. Ну и Горыныч при ней все это время был.

– Она поэтому с острова не уезжает? – спросила Ева. – Из-за мальчика своего?

– Амалия? – Антон Палыч громко икнул. – Ну, не то чтобы совсем никогда не уезжает. Бывает, что по делам или в отпуск там на месячишко-другой, но потом всегда возвращается. Они все всегда возвращаются… – добавил задумчиво.

– А давно замок снова стал процветать? – Елизаров тянул шею, всматривался в стремительно приближающуюся черную громадину острова.

– Лет десять назад, примерно. Амалия инвесторов нашла, которым по барабану, какие страхи тут раньше творились, главное – что место красивое, что можно на острове фешенебельный курорт открыть с этаким готическим колоритом, знаете ли. Опять же, охота, рыбалка… Раньше-то, говорят, в озере рыба вообще не водилась, но в последнее время появилась. Сазан, лещик, уклейка, налим! – взялся перечислять он. – Летом с лодки можно рыбачить, зимой подледный лов тут изумительный просто. Для особо эстетствующих можно экскурсии в старые штольни организовать или на алмазные прииски на речку Чернокаменку. Ну и охота в здешних лесах знатная! В этом году, к примеру, надо волчий сезон непременно открыть. – Он горестно вздохнул, наверное, снова вспомнил про свою брошенную машину. – Сначала-то дела шли ни шатко ни валко, никто не верил, что из этой затеи может выйти толк, потом как развернулось все! Постоянная клиентура появилась, да не абы какая, сплошные випы. Амалия штат начала расширять. Меня вот по старой памяти привлекла. Я же, знаете ли, хорош в своем деле. Весьма и весьма хорош! Если хотите знать, вся финансовая часть только на мне и держится. Амалия, конечно, умная женщина, но все равно ведь женский ум с мужским не сравнить. Правда, господа?

– Кто был отцом ее ребенка? – вместо ответа спросил Елизаров. Получилось и грубо, и бесцеремонно. Какая ему вообще разница?!

– А никто не знает. Она и сейчас красавица, а уж в молодые-то годы! Но замужем она никогда не была. Вокруг нее всегда много мужиков крутилось. – Антон Палыч многозначительно понизил голос: – Даже супостат Горынычев и тот ей знаки внимания оказывал. Шепчутся, что и мальчонку ее он из мести похитил. От неразделенной любви, так сказать. Или разделенной…

Ева скрипнула зубами. Речи захмелевшего бухгалтера да и сам он делались все омерзительнее и омерзительнее. Впору пожалеть, что они не бросили его с волками на лесной дороге.

Как же ему хотелось врезать Антон Палычу по сальной морде! Аж руки чесались! Чтобы не позорил ни имя свое, ни отчество, ни сам род людской. Но Роман сдержался. Жизнь научила его, что редко какую проблему можно решить одним только мордобоем, иногда приходится потерпеть. Вот и сейчас он потерпит, несмотря на заострившееся от злости и омерзения Евино лицо, потерпит и послушает. Что ни говори, а этот пьянчужка рассказал им куда больше, чем кто бы то ни было, всех тайн не открыл, но завесу все-таки приподнял. А тайны в этом городе, похоже, у каждого. Даже полковник Бойцов имел скелет в шкафу. Как он живет со всем этим? Как ему спится? Роман не был склонен верить наветам бухгалтера, сам прекрасно понимал, что случаются ситуации, когда не до раздумий и не до расчетов, когда счет и в самом деле идет на секунды. Наверное, у Кирилла Сергеевича одна секунда только и была, чтобы принять решение. А уж правильное это было решение или нет, не посторонним людям судить.

А джип тем временем сполз со «змеиного хребта» на дорогу, с раздраженным порыкиванием покатился в глубь острова. С заднего сиденья послышался храп, Антон Палыч не сумел перенести тяготы сегодняшнего вечера и отключился.

– Урод, – процедила Ева сквозь сцепленные зубы. – Какой же урод!

Роман не ответил, потому что думал сейчас совсем о другом. Уже второй раз за этот долгий и полный событий день его что-то зацепило. Какое-то слово или, возможно, фраза. И второй раз это «что-то» от него ускользнуло. Ничего, он отлично знал особенности своей памяти. Он вспомнит. Рано или поздно.

А на ярко освещенной фонарями площадке перед замком прибавилось машин. Первым делом Роман отыскал свой джип – целый и невредимый. Во всяком случае, на первый взгляд. Его, сиротинушку, кое-как, по диагонали, приткнули рядом с каким-то пышно цветущим кустом, возможно, даже не поставили на сигнализацию!

– Буди этого, – велел Роман, выбираясь из Евиного джипа. – А я сейчас!

Он оказался прав: Диана не озаботилась такой мелочью, как безопасность чужого автомобиля. Роман сунулся в салон, поморщился от чересчур сладкого запаха духов, бегло осмотрел то, что можно различить в свете фонаря, и лишь после этого вернулся к Евиному джипу. К тому времени Антон Палыч уже очнулся, но проснулся еще не до конца. Он стоял пошатываясь, прижимая к животу кожаный портфель, и часто моргал.

– Приехали! – рявкнул Роман, и бухгалтер испуганно вздрогнул.

– Мне нужно срочно позвонить, – сказал он не слишком уверенно. – Вызвать эвакуатор.

Роман не ответил, не дожидаясь ни бухгалтера, ни Евы, направился к замку. Чуяло его сердце, что этот вечер еще сулит много всего интересного.

Сердце не подвело. Едва переступив порог, он услышал громкие голоса, если не сказать крики. Можно было, конечно, тихонечко прокрасться к лестнице, а потом и к своей комнате, но Роман отринул малодушие и смело пошел на звук. Он доносился из гостиной. Елизаров примерно представлял, что там сейчас происходит.

В гостиной происходило противостояние Сциллы и Харибды, и, судя по всему, длилось оно уже довольно давно, поэтому действующие лица, а также вольные и невольные свидетели успели подустать.

– …И ладно бы это была женщина нашего круга! Хоть бы даже актрисулька какая-нибудь! Я бы попыталась тебя понять, Жан! Кто угодно, но не эта, прости господи…

Дамочка, та самая, чье фото показывал Роману Орда, грациозно и расслабленно раскинула свое роскошное тело в кресле, закинула ногу на ногу. О том, что она пребывает в крайней степени возбуждения, свидетельствовал лихорадочный румянец на высоких скулах да впившиеся в обивку подлокотников кроваво-красные ногти, а вот лицо ее оставалось невозмутимым и даже насмешливым. Если бы Роман, не приведи господь, оказался на месте Орды, он бы, пожалуй, остановил свой выбор на вот этой вот Сцилле. Харибда, одетая в вызывающе блестящее и вызывающе короткое платьишко, гарцевала с бокалом шампанского в противоположном углу ринга, но в бой с соперницей не рвалась.

Или главный бой уже состоялся? Судя по полному боли и немого укора взгляду, которым встретил Романа Орда, таки состоялся. «Эх, ты! – читалось в его взгляде. – Я же тебя как мужик мужика просил, а ты…» Роман виновато пожал плечами. Не то чтобы он так уж сильно старался удержать Диану в городе, но сделал почти все, что мог. Хоть как-то отсрочил неминуемое. А неминуемое, похоже, по касательной задело и великого продюсера. Потому что тот нет-нет, да и ощупывал челюсть. Интересно, кто из них: Сцилла или Харибда? Роман бы поставил на Сциллу, все-таки у нее имелось несравнимо больше жизненного опыта.

– Да сама ты! – выкрикнула Диана со своего угла ринга и погрозила сопернице кулаком. – Старая перечница!

Наверное, возраст был единственной ахиллесовой пятой Стеллы-Сциллы, потому что на ноги она вскочила очень резво и так же резво вырвала бы клок роскошных Дианиных волос, если бы Орда, рискуя собственной харизмой, не бросился наперехват.

– Хватит! – рявкнул он неожиданно зло и тряхнул за плечи беснующуюся Стеллу. – Или вы сейчас обе заткнетесь, или свалите отсюда к чертовой матери!

– Как это? – спросила Стелла совершенно нормальным, даже деловым тоном.

– Жанчик, ты что? – жалобно проблеяла из своего угла ринга Диана.

Прежде чем заговорить, Орда сделал глубокий вдох, отпустил Стеллу на волю, в несколько широких шагов оказался у бара, плеснул себе полбокала виски, выпил одним махом, глянул на замершего в нерешительности Романа:

– Присоединяйся, парень!

– К чему? – поинтересовался он осторожно.

– К нашему празднику жизни! – Орда наполнил второй бокал. – Видишь, какой кордебалет?

– Вы хорошо справляетесь, – похвалил его Роман, принимая бокал.

– Это еще кто? – спросила пришедшая в себя Стелла. – Жан, ты уже пьешь с обслугой?

Наверное, стоило бы оскорбиться, но вместо этого Роман отсалютовал ей бокалом с виски.

– И мне тоже приятно познакомиться, уважаемая Сцилла!

– Я Стелла! – Похоже, с легендами Древней Греции дива была незнакома, а то не сносить бы ему головы. Зато Орда заметно повеселел и даже перестал придерживать себя за челюсть. Видимо, Роману удалось реабилитироваться в его глазах.

– Да ты и не Стелла, – заметил Орда вкрадчиво. – Если уж быть до конца объективным, ты Светка. Светка Горохова из деревни Малые Автюки. А Стеллой Смольской тебя сделал я! – Он ткнул себя пальцем в грудь. – И не фыркай, Светунчик, не фыркай! Ты меня послушай. Я, конечно, мужик терпеливый, и бабы этим вовсю пользуются, но всему есть предел. Хочешь узнать мой предел, Светунчик? – Вроде бы и ласково спросил, вроде бы и улыбнулся при этом, а Сцилла, она же Стелла, она же Светка Горохова из деревни Малые Автюки, испугалась. Почти точно так же, как утром Диана. Наверное, у известного продюсера и в самом деле был свой предел, который этим двум дамочкам однажды уже доводилось испытать.

– Я знаю, что тебе от меня нужно, Светунчик. – Орда плеснул себе еще виски. – И тебе! – бросил он через плечо затаившейся Диане. – Я вас всех, как открытые книги, читаю. Да какие книги! – Он воздел очи к потолку. – Как комиксы! Поэтому, девочки мои любимые, не забывайтесь. Возьмитесь за ручки, скажите «мирись, мирись, мирись и больше не дерись» и отвалите от меня наконец! А если еще хоть раз устроите прилюдный скандал, – Орда посмотрел на свои совсем не по-аристократически широкие ладони, – я вас вот этими самыми руками… Вы меня поняли?

Удивительное дело, но они поняли. За руки не взялись, мириться не стали, но из гостиной исчезли почти мгновенно.

– Уф… – вздохнул Орда, когда в комнате они остались одни. – Подвел ты меня, парень!

– Старался, как мог. – Роман снова пожал плечами. – Обстоятельства непреодолимой силы.

– Как она? – спросил Орда, настежь распахивая окно и закуривая.

– Кто?

– Алена Петровна. Дианка сказала, ей стало плохо?..

– Все нормально. Даже врач не понадобился.

– Надо бы мне навестить старушку, – сказал Орда, глубоко и с наслаждением затягиваясь. – Я же когда-то работал под ее началом. Представляешь?

– Она о вас очень тепло отзывалась.

– А что тебя понесло в музей? – Орда сощурился.

– Любопытство. Хотел на часовую башню залезть.

– Залез?

– Не успел, но Алена Петровна обещала поспособствовать.

– Алена Петровна – она такая. – Орда усмехнулся. – Нас с Амалией она на смотровую площадку тоже пускала. Только не одних, мы тогда еще малые совсем были. Следом поднялась, зорко следила, чтобы чего не вышло на верхотуре.

– Что не вышло?

– Чтобы я механизм не запустил. У нас же в то время каждый чернокаменский пацан мечтал часы эти башенные запустить. Ну, значит, выпендриться перед девчонками. Вот и я мечтал, даже тайком рылся в старых записях Августа Берга, тех, что в музее хранились. Но не вышло, нам даже поцеловаться не удалось на верхотуре. Чего смотришь, парень? Думаешь, в моей жизни только вот этим Сциллам да Харибдам место есть?! Всякое в моей жизни бывало. – Он загасил сигарету, по пояс высунулся в окно, прислушался.

Роман тоже прислушался. Где-то далеко выли волки.

– Явились, – сказал Орда. – Давненько их не было.

– Давненько, – поддакнул Роман. – Говорят, с той самой зимы, когда дети пропали.

Орда промолчал, но во взгляде его, до этого хмельном и немного шальном, промелькнуло что-то темное. А Роман вдруг подумал, что они все тут, в замке, заражены тем злом, что творилось здесь восемнадцать лет назад. Что там сказал Антон Палыч? Они все всегда возвращаются на остров. Интересно, кого именно он имел в виду?

А волчий вой заглушил рев мотора. На площадке перед замком парковался еще один автомобиль.

– Чернокаменский мэр изволил пожаловать на ужин, – сказал Орда почему-то шепотом, а потом во весь голос заорал: – Тимофей Петрович, голубчик! Да что ж ты там возишься? В дом иди, расстегаи с перепелами стынут уже! – Орда снова глянул на Романа, подмигнул заговорщицки: – У нас тут так принято – высоким штилем. Блюдем и сохраняем историческую достоверность, так сказать. На том и стоим!

Он спрыгнул с подоконника, поправил расхристанную рубаху, поманил Романа за собой в холл.

А в холле уже встречали дорогого гостя. Из кухни выбежала тетя Люся, следом какая-то молоденькая девчонка в униформе горничной с крахмальной наколкой в волосах. Даже Антон Палыч, кажется, мгновенно протрезвевший при виде городского головы, стоял, вытянувшись в струнку, и смотрел с подобострастием. А по лестнице спускалась Амалия. Чернокаменский мэр, крупный мужчина слегка за сорок, топтался на пороге, в одной руке он держал роскошный букет цветов, а в другой корзинку с торчащей из нее разнообразной снедью. Корзинку он сунул Антону Палычу, а сам с цветами наперевес бросился к лестнице, разве что на одно колено не упал в рыцарском порыве. Амалия приняла цветы с легкой улыбкой, позволила мэру приложиться к ручке, поверх его макушки сделала знак тете Люсе, и та вместе с горничной скрылась за дверью кухни.

– Опоздал, – сказал Тимофей Петрович, не выпуская ладонь Амалии. – Ты уж прости меня великодушно! Сумасшедшие дни настали!

– Сумасшедшие дни и сумасшедшие ночи, – поддакнул бухгалтер. – Волки! – добавил многозначительно. – Прямо вместе с машиной моей взяли меня в оцепление. Хорошо, вот Роман мимо проезжал, спас. Буквально спас!

– А, так это ваша колымага там на дороге стоит? – На бухгалтера мэр даже не глянул.

– Отчего же колымага?! – оскорбился Антон Палыч. – Вполне приличная машина, новенькая, еще на гарантии! Мне бы только эвакуатор… – Он засуетился, захлопал себя по карманам пиджака. Наверное, в поисках телефона.

– Ужин через двадцать минут! – объявила Амалия, обращаясь одновременно ко всем присутствующим. – Тимофей Петрович, расскажешь о своих сумасшедших днях за столом.

За двадцать минут Роман успел сделать многое: принять душ, переодеться, проверить электронную почту. Пока возился с ноутбуком, вспомнил, что именно ускользало от него весь этот день. Вспомнил и замер в растерянности. Сказать по правде, та история всегда казалась ему дикой и неправдоподобной, и если бы рассказал ее не давний товарищ, а посторонний человек, то веры бы такой истории не было никакой. Но вот сейчас, вспоминая и анализируя, Роман все сильнее укреплялся в мысли, что товарищу следует обязательно позвонить. Может быть, и дичь, может, и совпадения, но слишком уж все странно. Лучше перестраховаться.

В столовую Роман спустился в числе первых. Сказать по правде, от всех этих треволнений на него напал нешуточный голод. Почти волчий, если упоминание волков здесь вообще уместно. Длинный, застеленный белоснежной скатертью стол был сервирован, словно для торжественного ужина, а не для уютной посиделки в узком кругу: цветы, свечи, фарфор, серебро. Что ни говори, а Амалия знала толк в красоте и стиле. Жаль, что выбор постояльцев и гостей от нее не зависел, потому что компания за столом собралась весьма разношерстная и не слишком приятная. Орда демонстративно уселся подальше и от Сциллы, и от Харибды, мэр на правах почетного гостя занял самую выгодную позицию между Амалией и Стеллой. На Стеллу он поглядывал с нескрываемым восхищением, из чего Роман сделал вывод, что городской голова – тот еще бабник. Стелла же не смотрела ни на кого. Она презрительно кривила губы и нервно барабанила ногтями по кромке фарфоровой тарелки. Весь вид ее кричал о том, что ей здесь не место, что ее место в Голливуде или, на худой конец, на красной ковровой дорожке в Каннах. Диана, наверное, по причине молодости и душевной незамутненности долго обижаться и страдать не умела, поэтому с любопытством оглядывала присутствующих. Куда больше остальных ее внимание занимал парень, устроившийся в дальнем конце стола напротив Амалии. Если бы Роман не являлся мужчиной, он сказал бы, что парень чертовски хорош собой и чертовски обаятелен. На вид ему было лет двадцать пять, и отчего-то казалось, что бо́льшую часть из этих лет он прожил за границей. Вот только ему не требовалось пыжиться и пытаться доказать свою значимость окружающим, как это делала Сцилла. Наверное, он уже родился принцем крови. И даже бледность, и даже лихорадочный румянец свидетельствовали не о его нездоровье, а об аристократическом происхождении. Кроме того, Романа не отпускало чувство, что он уже где-то видел и эти глаза, с радужкой необычного золотистого цвета, и обаятельную улыбку, и не менее обаятельную ямочку на подбородке. Точно видел! Вспомнить бы еще где.

– Это Максимилиан Шанс, – шепнул сидящий по левую руку от Романа Антон Палыч. – Модный художник, сверхновая в мире изобразительного искусства! – Он говорил так, словно цитировал заметку из какого-нибудь журнала. А может, и цитировал. – Лет пять уже как приезжает на наш остров. Говорит, что за вдохновением, чтобы припасть и напитаться. Они все припадают и питаются, место здесь такое особенное, темным гениям сплошное раздолье.

А Роман понял, почему лицо парня кажется ему знакомым. Да потому, что Максимилиан Шанс и в самом деле являлся темным гением! Его картины пугали и завораживали одновременно. В каком-то смысле это были не картины, а двери, порталы между миром реальным и миром призрачным. Если бы у Романа завалялось лишних пару сотен тысяч долларов, он бы, пожалуй, купил одну из работ Шанса. Нет, вешать такое в кабинете над рабочим столом или, боже упаси, в гостиной он не стал бы, поселил бы картину в отдельной, лишенной окон комнате, в которую заходил бы очень редко, лишь в минуты особой душевной слабости, когда жизнь немила и кажется, что хуже уже быть не может. Так вот, достаточно взглянуть на любое из полотен Шанса, чтобы понять – все может быть куда хуже и куда страшнее, просто обычному человеку недостает фантазии такое придумать. Обычному человеку недостает, а темному гению Шансу – очень даже достает! И ведь не скажешь, что этот молодой, по-европейски раскованный парень – тот самый Максимилиан Шанс! Да уж, чуден мир и славный город Чернокаменск!

Ева явилась к ужину последней, змейкой шмыгнула на единственное свободное место. Так уж вышло, что место это оказалось рядом с Романом.

– Привет, недотрога, – сказал он, понизив голос до шепота.

– Уже виделись.

Вот что ни говори, а недоставало ей воспитания. И сама дикая без меры, и повадки у нее тоже дикие. После кувырка с подподвыподвертом, который она ему организовала, у Романа до сих пор ныло пониже спины. Да и чувство собственного достоинства тоже поднывало. Что уж там!

Ужин Амалия начала с представления друг другу гостей и постояльцев. Сделала она это тонко и деликатно, без объявления титулов, регалий и зачитывания списков заслуг перед отечеством. В каком-то смысле Роман был ей за это благодарен, потому что его заслуги перед отечеством оказались весьма скромными и не заслуживали освещения. А Еве, похоже, было все равно. И аппетит, по всей видимости, у нее отсутствовал. В отличие от Романа! Потому что, надо признать, тетя Люся готовила изумительно, и каждое блюдо, поданное к ужину, заслуживало наивысшей похвалы.

Их и оценивали по заслугам! Даже Сцилла с Харибдой на время позабыли о вендетте и диетах. Даже городской голова оторвал взор от декольте Сциллы ради расстегаев с перепелами. Или что он там наложил себе на тарелку! Ничто так не примиряет людей с обстоятельствами, как хороший ужин.

Но идиллия длилась недолго. И нарушил ее, как ни странно, именно мэр. Сытый, разомлевший от хорошего виски, он вдруг заговорил не то что о неприятном – о страшном!

– Эх, хорошо вам, господа! – Он откинулся на спинку стула, обвел присутствующих снисходительным взглядом. – У вас тут, под крылом дорогой Амалии, благодать! А у нас в городе – сущий ад! Сначала девицы эти, будь они неладны, а теперь еще и Марк Атлас! Это ж вам не какая-то там девчонка-дачница, а человек, считай, с мировым именем! Сейчас как понаедут всякие разбираться. А еще журналюги небось слетятся, как воронье на падаль. И тут уж вовсе пиши пропало! Про девок убитых узнают, а там, глядишь, и про Маринку вспомнят. И вот что тогда будет, а?

– А что они должны вспомнить? – спросил Орда. В отличие от мэра он не выглядел ни расслабленным, ни разомлевшим, хотя во время ужина пил немало.

– А ты уже и забыл в этих своих столицах, – пожурил его мэр и даже пальцем погрозил. – Да и куда тебе помнить, у тебя нынче голова другим занята, Оскарами всякими да пальмовыми ветвями.

– Перестаньте, – попросила Амалия, но, наверное, попросила слишком тихо, потому что мужчины ее не услышали.

– Так что мы забыли, Тимофей Петрович? – Орда взял в руку бокал с виски, посмотрел сквозь него на пламя свечи.

– Волки снова объявились! – ввернул Антон Палыч и горестно вздохнул, наверное, так и не решил вопрос с эвакуатором.

– Да волки – это ерунда! Поотстреляем мы этих тварей – и все дела! – отмахнулся мэр. – Я про Маринку, медсестричку тутошнюю детдомовскую. Амалия, ты ведь должна ее помнить!

– Я ее помню, Тима, – сказала Амалия и обвела взглядом остальную часть гостей, тех, кого не связывало общее прошлое. Было очевидно, что ей неприятен этот разговор. Очень неприятен. Возможно, ей бы даже удалось его избежать, если бы не Сцилла. Сцилла отчего-то заинтересовалась, подалась вперед, прилегла на стол пышной грудью, обнадежила Тимофея Петровича улыбкой.

– Так о чем вы хотели рассказать, господин мэр? – спросила медовым голосом. – Какую тайну хотели нам поведать?

– Для вас просто Тимофей! – Мэр покрылся нездоровым румянцем. – А тайны никакой нет. Просто я кое-что вспомнил. То, что остальные забыли.

Теперь его слушала не только Сцилла, с бряцающим звуком отложила вилку Диана, напряглась Ева.

– И что же забыли остальные? – Сцилла перевела взгляд с мэра на Орду, произнесла воркующим голосом: – Жан, ты посмотри, какой интересный материал вырисовывается. Это же такая тема для твоего фильма!

Орда не ответил, одним махом опрокинул в себя виски.

– А остальные забыли то, о чем было неприятно и страшно вспоминать. – Мэр приосанился. – О том, в кого превратилась Марина после смерти.

– И в кого же она превратилась?

– Тима, прекрати! Я прошу тебя! – Но Амалию уже никто не слушал, все слушали Тимофея Петровича.

– Она превратилась в старуху, – сказал он как отрезал. – Амалия, ты же сама ее тогда не узнала. А Эмма на опознании вообще в обморок упала, потому что сестру в той старухе признала, но вот принять этот факт не смогла. И хоронили ее в закрытом гробу не потому, что Горынычев ей горло перерезал, а чтобы широкую общественность не шокировать. Это ж сейчас общественность у нас стала такая, что ее уже ничем не напугаешь, а тогда все иначе было. Да и не утаишь шило в мешке. Не мы одни про Маринку знали. Патологоанатом, следаки и прочая милицейская шушера, – сказал и брезгливо поморщился.

Роман тоже поморщился. Пожалуй, чернокаменский мэр потеснил с пьедестала бухгалтера Антона Палыча.

– И что ты хочешь сказать? К чему этот эпатаж? – спросил Орда с нескрываемым раздражением.

– Я то хочу сказать, что всякий разумный человек и так понял бы. – Мэр усмехнулся. – Убийства одинаковые, что тогдашние, что нынешние.

– Горынычев мертв! – Казалось, Амалия едва сдерживается, чтобы не встать из-за стола. – Кирилл Бойцов его застрелил.

– Застрелил. – Мэр кивнул. – Вот только того ли он застрелил? Ведь никаких доказательств того, что детей похитил Горынычев, так и не нашли.

– Ты несешь какую-то просто несусветную чушь, – сказала Амалия очень тихо. – Марина мне сама рассказала.

– Что она тебе рассказала? Что подозревает Горынычева? Так это исключительно ее подозрения. К тому же она была несколько э… дестабилизирована тем, что случилось. Ты должна это понимать, потому что сама…

Звук пощечины показался громким, как удар хлыста. Мэр отшатнулся от Амалии, зажал рукой щеку, на которой алел след от ладони. В столовой повисла могильная тишина, которую нарушало лишь тиканье настенных часов. Впрочем, тишина длилась недолго, заскрежетали по паркету ножки стула, тихо скрипнул стол, когда Орда уперся в него широкими ладонями.

– Что ты несешь? – спросил он тем самым особенным голосом, которым до этого разговаривал со Сциллой и Харибдой, голосом, ослушаться которого не было никакой возможности. – А ну-ка немедленно извинись!

– Не надо, Жан. – Амалия тоже встала из-за стола. Ее лицо заливала смертельная бледность. – Он просто не понимает…

– Я понимаю. – Мэр убрал от щеки руку, отшвырнул салфетку. – Я все прекрасно понимаю! – Он сорвался на визг: – А вот вы, похоже, не понимаете! Да я вам тут всем могу кислород перекрыть… одним только росчерком пира прикрыть всю эту вашу богадельню! И расследование снова возбудить! Бойцов – это ж питбуль в погонах, ему только дай команду «фас!», он землю рыть станет, он всех в клочья порвет! Восемнадцать лет назад его на цепи удержали, а сейчас-то удерживать некому, да и незачем! – Он говорил и пятился к двери. – Вы думаете, я этому делу ход не дам из-за змеефеста? Да плевал я на него и на все с высокой колокольни! А вот у тебя, – он ткнул пальцем в сторону Амалии, – делишки могут и застопориться. Одно дело – сказочки про озерного монстра, и совсем другое – серийный маньяк! С маньяком-то небось никому рядом жить не захочется! Вот вам, господин Шанс, – он перевел палец на художника, – вот вам захочется жить рядом с маньяком? Быть может, под одной с ним крышей жить вам как, понравится? Чтобы вас, вот такого молодого и красивого, однажды нашли постаревшим на семьдесят лет и с перерезанной глоткой!

– Разорванной, – сказал Максимилиан неожиданно спокойно и одернул белоснежные манжеты. – Ходят слухи, что раны на шеях жертв нанесены не ножом, а чем-то похожим на очень большой коготь.

– Ходят слухи?.. – Амалия посмотрела на него с ужасом.

– Ну, Тимофей Петрович ведь верно заметил, что шило в мешке не утаишь. – Максимилиан улыбнулся, обнажая белоснежные зубы. – Он ошибся лишь в одном: подобные вещи всегда привлекали и будут привлекать людей. Поэтому я не стал бы особо переживать из-за того, что змеефест может не состояться.

– Макс… – Амалия покачала головой. – Что вы такое говорите?

– Я говорю правду. Мне нравится правда во всех ее проявлениях, даже самых нелицеприятных, но большинство людей, увы, предпочитают думать иначе. Вот у вас, господин Орда, какое мнение по этому поводу? – Максимилиан перевел насмешливый взгляд на продюсера. – Считаете ли вы, что горькая правда лучше сладкой лжи?

– Я считаю, что в этом чертовом городе пора ввести комендантский час! – рявкнул Орда и рубанул кулаком по столу с такой силой, что задребезжал хрусталь. – Чтобы всякие юные дарования, возомнившие себя гениями, сидели дома, а не шатались невесть где в поисках правды!

– Вы мне просто завидуете, господин Орда. – Максимилиан улыбался все так же невозмутимо. – Поверьте, оно того не стоит. У гениальности тоже есть своя цена, и не каждому под силу ее заплатить.

Орда смерил художника тяжелым взглядом и вышел из столовой, едва не задев плечом зазевавшегося мэра. Следом, проявив удивительную солидарность, вышли Сцилла с Харибдой. Мэр потоптался секунду на пороге, погрозил кому-то невидимому кулаком и тоже ретировался. За столом остались лишь Роман с Евой, Амалия с бухгалтером и Шанс.

– Простите… – произнесла Амалия упавшим голосом. – Я проявила несдержанность…

– Вы проявили чувства, – поправил ее Максимилиан, – и это замечательно! Хорошо, когда мир наполнен чувствами, он становится ярче.

Художник… что с него взять! Он даже мыслит какими-то художественными категориями, хотя и рассуждает довольно здраво.

– Я вообще не должна была допустить этого разговора. – Амалия тяжело опустилась на стул, сжала виски руками.

– Макс, вы сказали про раны, – неожиданно заговорила Ева, и Амалия вздрогнула то ли от звука ее голоса, то ли от сказанного. – Раны, как от когтей…

– Вы тоже интересуетесь этой историей? – Максимилиан каким-то невероятно элегантным байроновским жестом смахнул с высокого лба челку. – Согласитесь, она завораживает!

Вместо ответа Ева кивнула. И Роман вдруг поймал себя на мысли, что вынужден согласиться с Максимилианом. История не только пугала, но и завораживала. Впрочем, как и люди, которые тем или иным образом оказались в нее втянутыми. А втянуты в нее были, похоже, все. Даже они с Евой, только что прибывшие неофиты, и те увязли уже по самые уши.

– Тогда вам стоит поговорить с Аленой Петровной. Это хранительница чернокаменского музея. Она очень необычная женщина. Когда мне недостает вдохновения, я иду в музей. В музее есть запасники, Алена Петровна разрешает ими пользоваться. Не всем, разумеется, а лишь тем, кого считает достойным. Вы просили у нее разрешения подняться на часовую башню? – спросил он неожиданно.

– Просили, – ответил за Еву Роман.

– И что она вам ответила?

– Она сказала, что сделает ради нас исключение.

– Вот видите! Это своеобразный тест, и вы его успешно прошли. Поговорите с Аленой Петровной. У нее есть собственная версия происходящего. Только должен вас предупредить, она несколько необычная. Но в этом городе нет ничего обычного, здесь каждый камешек может рассказать такую страшную сказку, от которой впору поседеть.

– Про страшные сказки мы уже поняли. – Роману неожиданно понравилось говорить «мы». Хотя, если разобраться, никаких «мы» не было и в помине.

Они еще немного посидели за опустевшим столом, но разговор не клеился, и в конце концов все разошлись по своими комнатам. Оказавшись у себя, Роман первым делом сделал звонок. «Абонент недоступен или находится вне зоны действия Сети», – сообщил ему равнодушный механический голос. Этот абонент частенько оказывался вне зоны действия сети, поэтому Роман не особо удивился и почти не расстроился. В конце концов, можно черкнуть пару строк на электронный адрес. Уж электронную почту абонент проверяет регулярно, особенно тот адрес, который дает только самым близким. Проверит и сам же перезвонит. А пока для поиска информации можно воспользоваться Интернетом. Сейчас из Всемирной паутины можно выудить если не все, то очень многое.

Оказалось, что он ошибался. О тех ужасах, что творились в Чернокаменске восемнадцать лет назад, в Интернете почти ничего не сохранилось. Несколько сдержанных заметок без имен и подробностей не в счет. Бухгалтер Антон Палыч рассказал им куда больше, чем Интернет. А еще кое о чем намекнул мэр, о чем-то таком, что постаралась забыть и не хочет вспоминать Амалия. Уж про Марину, несчастную сестру Эммы Палий, можно попытаться что-нибудь узнать прямо завтра. Роман глянул на часы. Получалось, что уже сегодня, потому что полночь давно миновала, Стражевой Камень накрыла глубокая непроглядная ночь. Вот только спать совсем не хотелось. Когда в жизни Романа случались вот такие интересные и необычные истории, он заболевал бессонницей. И снова, несмотря на плотный ужин, захотелось есть. Дед говорил, что для успокоения нервов нет ничего лучше кружки горячего молока перед сном. Он и Романа приучил к молоку. Это сначала казалось, что гадость несусветная, а потом ничего – привык.

По коридору Роман шел на цыпочках. Не то чтобы боялся разбудить кого-нибудь из постояльцев, а так, на всякий случай. Шел и прислушивался. Замок, казалось, дремал вместе с хозяевами и постояльцами. Он сонно поскрипывал деревянными ступенями, потрескивал каменной кладкой, но все же не спал, не терял контроль за происходящим, подсматривал за Романом из старых зеркал, прислушивался к его легким шагам и едва различимым голосам, доносящимся с первого этажа.

За закрытыми дверями библиотеки спорили. Один голос, приглушенный до злого шепота, Роман узнал.

– …И если вы думаете, что я такой дурачок, что ничего не понимаю, то вы сильно ошибаетесь! – Антон Палыч старался говорить тихо, но все равно срывался на истеричный визг. А вот его оппонент вел себя куда осторожнее, если и говорил что-то, то так тихо, что Роман не мог разобрать ни слова.

– …послал запрос. И сегодня получил ответ. Все, как я и предполагал, даже лучше. Интересно, он знает?

И снова ответом бухгалтеру стала тишина.

– …не надо мне ваших подачек. В конце концов, это такая тайна, за которую можно получить очень большие деньги, но я обратился сначала к вам… Я заслужил… за все эти годы, за то, что до сих пор молчу…

Подойти бы вплотную, прижаться ухом, а лучше глазом к замочной скважине, чтобы понять, что же происходит за закрытой дверью библиотеки, с кем спорит, кого шантажирует уважаемый Антон Палыч. Но Роман себе запретил, понимал, что запертая дверь может открыться в любой момент и в прямом, как стрела, коридоре ему точно не спрятаться. А вот если выйти из замка и заглянуть в окно…

До двери черного хода он не дошел, а добежал. Дверь, кстати, оказалась открыта, словно бы кто-то уже вышел на ночную прогулку до него. Снаружи было прохладно, пахло сыростью и сосновой смолой, а стены замка все еще хранили дневное тепло. Прикасаться ладонями к шершавому камню было приятно, как к живому существу. Подумалось вдруг, что если даже дом кажется живым существом, что можно почувствовать рядом с громадой окаменевшего змея. Именно окаменевшего, а не каменного.

На первом этаже свет горел лишь в нескольких окнах: яркий электрический – в комнате тети Люси, и уютный рыжий, как от свечи, – в библиотеке. Вот только библиотека просматривалась не вся. Роман не увидел никого и ничего интересного. Или, быть может, спорщики закончили разговор. Интересно, пришли к консенсусу или каждый остался при своем? А еще было бы неплохо узнать предмет спора. Что за тайну грозился обнародовать милейший Антон Палыч?

Роман постоял минут пять в раздумьях, подышал свежим ночным воздухом, обошел замок по периметру и уже собирался возвращаться в дом, когда со стороны озера услышал плеск. Словно бы крупная рыба била хвостом по водной глади. Или не рыба хвостом, а человек веслами…

Все-таки человек. Да не просто человек, а сам гениальный продюсер Жан Орда грузил в лодку что-то большое и с виду тяжелое. Если бы не призрачный свет луны, Роман не сразу признал бы знаменитость в этом одетом в камуфляж мужике с решительными, отточенными движениями. Несмотря на второй час ночи, Орда собрался отправиться на прогулку. Захотел насладиться красотами острова в тишине и одиночестве? Вопросов было много, а ответов на них пока ни одного. А лодка тем временем медленно удалялась. Можно было включить мотор, но Орда предпочитал грести, и что-то подсказывало Роману, что причина отнюдь не в нежелании потревожить ревом мотора обитателей замка.

За спиной что-то хрустнуло… Сначала хрустнуло, а потом тихо рыкнуло… И волосы на загривке встали дыбом, а рука сама потянулась к пистолету. Оборачивался Роман очень медленно и пистолет сжимал так крепко, что побелели костяшки пальцев. Ему тоже не хотелось будить обитателей замка выстрелами, но если придется…

…За спиной не было никого. Лишь серая тень метнулась между старых сосен. А может, и не метнулась, может, это ему просто показалось с перепугу. Он ведь испугался. Только дурак бы не испугался перспективы оказаться один на один с диким зверем. Как волки вообще попали на остров? Пришли по змеиному хребту или добрались вплавь? Роман где-то читал, что волки хорошо плавают. Как бы то ни было, а задерживаться снаружи без особой надобности больше не стоит. Один раз повезло, второй может и не повезти.

* * *

Первый не хотел его отпускать, сопротивлялся так долго и так настойчиво, что Второй даже устал от этих препирательств. Первому всегда казалось, что остальные в его отсутствие могут сделать кому-нибудь плохо. Третий, возможно, и даже наверняка! Но он, Второй, всегда был самым умным и самым осторожным из них и к силе прибегал лишь в самом крайнем случае. А сейчас ему требовалась лишь информация. На острове происходило столько всего и сразу, что слабый ум Первого был не в силах за этим уследить, а Третий и вовсе рассматривал слежку лишь как прелюдию к убийству. В конце концов, именно этот аргумент стал решающим в их споре. Первый не хотел никого убивать, ему хватило того, что случилось со стариком-ювелиром. Он винил себя и, наверное, винил Второго, за то, что тот не сумел его удержать. Иногда, вот как сейчас, на чувстве вины можно было сыграть.

Второй медленно обходил замок, двигаться старался так, чтобы даже былинка не шелохнулась. Именно поэтому тот парень его и не заметил. Парень, кстати, тоже вышел на охоту, высматривал, вынюхивал. Ищейка… Роман Елизаров – красивое имя, если не знать, что это всего лишь дымовая завеса. Второй знал. Нет, не осуждал и даже в чем-то понимал, но поделать с собой ничего не мог. Ему только и оставалось, что сцепить зубы – сильно, до скрежета.

А замок, старая несчастная химера Августа Берга, страдал. Его снова населяли упыри, стяжатели и убийцы. Кто-то из них уже убил, кто-то только готовился убить. Но черту, после которой нет возврата, перейдут почти все. Такое уж это место. Замок спал восемнадцать лет, а сейчас снова проснулся, выбрались из окаменевшей скорлупы горгульи, чтобы замок мог видеть их глазами, чтобы мог следить. Он и за Вторым тоже следил, знал его тайну и молчал. До поры до времени. Никогда не предскажешь, когда неизбежность заключит тебя в свои каменные объятья и сожмет с такой силой, что выдавит из тела душу. Второй вообще сомневался, что у него есть душа. У Первого есть, поломанная, израненная, но точно есть. У Третьего нет ничего, кроме ярости и желания убивать. А у него… Если быть до конца с собой честным, Второй не считал себя ни плохим, ни хорошим. Он был разумным компромиссом между Первым и Третьим, этакой золотой серединой. И именно ему предстояло разобраться в том, что же сейчас происходит.

Те девушки, которых нашли на берегу, запросто могли повстречать на своем пути Третьего. Если увидеть Третьего в его истинном обличье, то можно и поседеть, и умереть от страха. Второй видел, знал, как он действует, почти понимал, что он чувствует. Боялся ли? Боялся! Пожалуй, не так сильно, как Первый, но все же достаточно, чтобы свести к минимуму их общение.

Второй посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали, и бинокль ночного видения, зажатый в них, тоже дрожал. Не разбить бы ненароком. Потому что игрушка дорогая, просто так ее в Чернокаменске не купишь, а покидать город никак нельзя. Он однажды попробовал. Думал автостопом добраться до Перми, планировал обернуться за день.

…Третий нашел его на лесной дороге в тот самый момент, когда мужик-дальнобойщик, согласившийся подбросить Второго до Перми, отошел в кусты отлить. Дальнобойщика не было слишком долго, Второй даже успел задремать в тепле кабины. А когда очнулся, стряхнул с себя морок, отправился следом к кустам.

Лучше бы не шел… Не видел того, что пришлось…

Он все понял правильно. Третий умел быть очень убедительным. Обратно в Чернокаменск Второй бежал бегом, не обращая внимания на начавшийся проливной дождь и стертые в кровь ноги. Бежал и радовался, что на его месте не оказался Первый. Первый бы не вынес того, что увидел. Во всяком случае, он так думал до вчерашнего дня, до тех пор, пока не обшарил половину городского парка в поисках потерянного орудия убийства. Сегодня за столом сказали, что это мог быть крюк. Крюк или железный коготь. Второй помнил когти. Видел их когда-то очень давно. Вот только никак не мог понять, наяву видел или во сне…

В душе, которой у Второго, возможно, и не было, поднималась злость на Елизарова и на девчонку, на всех тех людей, что явились на остров незваными гостями, что потревожили летаргический сон каменной химеры и нарушили такое хрупкое, почти хрустальное равновесие. Они нарушили, а страдать им с Первым. За себя Второй не боялся, а вот Первый… Первый мог и не пережить…

А химера подбрасывала ему все новые и новые тайны, нашептывала подслушанные сплетни, позволяла гулять по червоточинам потайных ходов и наблюдать за чужаками. Чужаки ненавидели друг друга так же сильно, как ненавидел их Второй. Их ненавистью и страхами питалась химера, тянула из людей силы, подбрасывала новые страхи, пока не добилась своего. Сегодняшней ночью в замке стало на одного человека меньше и на одного покойника больше. Еще одна жертва. Еще немного черной гнилой крови на каменном жертвеннике Стражевого Камня. Последняя ли кровь – вот в чем вопрос!

Знал ли об убийстве Елизаров? Химера не стала бы делиться с ним своими секретами и игрушками. Или все-таки стала? Ведь не просто так он вышел на улицу, не просто так крадется, сначала вжимаясь в каменные стены, а потом прячась за вековыми соснами. Елизаров тоже охотник, он охотится за тайнами и даже не догадывается, что в этот самый момент здоровенный волчище, припадая к земле, цепляя репья на косматое седое брюхо, охотится за ним самим. Будет ли Второму жалко, когда мощные волчьи челюсти перекусят слабую человеческую шею? Он не знал. Он просто наблюдал. Эти люди правы, остров – такое особенное темное место, где каждый сам за себя. Второй тоже был сам за себя. Ну, еще за Первого, а до остальных ему нет никакого дела. Даже до девчонки, хоть она и нравится Первому. Быть может, именно поэтому девчонке стоило бы умереть.

Но эта ночь ограничилась лишь одной жертвой. Волк вдруг передумал нападать. Или, быть может, почуял Третьего? Присутствие Третьего звери чуяли почти так же остро, как сам Второй. Чуяли и старались не попадаться ему на пути без особой необходимости. В чем-то зверье было умнее людей.

А со стороны парадного входа послышалось утробное рычание мотора. Второй успел как раз вовремя, чтобы заметить, как от замка отъезжает автомобиль. Для кого-то из обитателей острова веселье еще только начиналось…

* * *

Под землей было холодно. Настолько, что дыхание вырывалось изо рта белесыми облачками пара, а под ногами тонко похрустывал лед, острые льдинки впивались в босые стопы, ранили до крови, но боли Ева почти не чувствовала – только холод. А еще страх и ощущение, что в темноте и стылости подземного лабиринта за ней кто-то охотится, выслеживает ее, как дичь. Казалось, что ощущение это не новое, что в ее жизни уже были и подземелье, и охота, и липкий, выстуживающий до костей страх. А сейчас она жила лишь одной мыслью – бежать бесполезно, нужно спрятаться, затаиться так, чтобы тот, кто устроил эту западню, прошел мимо, не заметил.

И Ева прижималась мокрой от пота спиной к холодным стенам, прислушивалась к далекому звуку капающей воды и женскому крику. Крик с каждой секундой становился все громче и громче. Он был полон такого ужаса, по сравнению с которым собственный Евин страх казался сущей ерундой. Но именно ту, что кричала так мучительно и так надрывно, и стоило опасаться больше всего, именно от нее следовало держаться как можно дальше.

Ноги коснулось что-то пушистое. Ева вздрогнула, до крови прокусила руку, чтобы не заорать. Пушистое оказалось кошкой, самой обыкновенной трехцветной кошкой. Кошка смотрела на нее снизу вверх внимательным, совершенно человеческим взглядом, трогала лапой босую ногу, в нетерпении выпускала и тут же прятала когти.

– Что? – спросила Ева. Или не спросила, а подумала? В подземном мире даже мысли обретали плоть.

Кошка не ответила. Да и с чего бы? Она же кошка! Вместо этого она потрусила вперед по узкому, освещенному тусклым синюшным светом туннелю, сделала несколько шагов, обернулась, словно, дожидаясь, пока Ева решится и пойдет следом.

Ева решилась. Все-таки кошка – это живая душа. А там, позади, никого живого уже не осталось. Отчего-то она понимала это с такой же ясностью, с какой понимала, что нужно прятаться.

А трехцветная кошка вела ее по туннелю, который то петлял, то раздваивался, а то и вовсе растраивался. И в какой-то момент Ева поняла, что заблудилась, что на поверхность ей больше не выбраться. Подтверждением ее страхам стал отдаленный, но неминуемо приближающийся гул. Тонкий ручеек, который журчал где-то очень далеко, превращался в набирающий силы поток, грохот которого заглушал даже крики. Уже заглушил… Ева прислушалась: ничего, ни криков, ни стонов. Может, их и не было вовсе, может, это подземелье сыграло с ней злую шутку, пугая отголосками чужих страданий.

Босые ноги лизнули первые языки ледяной воды. Подумалось, что теперь самое время не прятаться, а бежать, не разбирая дороги. И она бы, наверное, побежала, если бы не кошка. Кошка взлетела по ней, как по дереву, цепляясь острыми когтями за стремительно промокающую пижаму, раздирая в кровь кожу. Кошка положила лапы ей на ключицы, заглянула в глаза и сказала:

– Замри!

Или не сказала, а подумала… Или Ева просто сходит с ума…

Это нужно было обдумать, а лучше бы обсудить с доктором Гельцем. С доктором как-то надежнее…

Ледяная вода кралась по узкому тоннелю, заполняя собой все выемки и впадинки, а вслед за водой кралась женщина. Белое-белое, словно подвенечное платье, белые-белые волосы, вытянутые вперед руки. Женщина будто нащупывала путь вперед. Или кого-то искала. Потому шла медленно и оглядывалась по сторонам. От ниши, в которой пряталась Ева, ее отделяло всего несколько шагов. Кошачьи когти предупреждающе впились в кожу – молчи, не шевелись, пусть это существо пройдет мимо.

А оно не прошло. Оно, словно что-то почуяв, замерло напротив Евы, медленно-медленно повернуло голову, слепо шаря по сторонам невидящим взглядом. Это оказалась Динка, та самая девчонка из кафе, которая мечтала попасть в Черный замок не в качестве прислуги, а на правах гостя. Попала… Как же она попала… Потеряла и себя, и душу, превратилась в измученное неживое существо, превратилась в ищейку. Уже почти нашла, почти увидела… Увидела бы наверняка, если бы не кошка. Если бы не острые, словно бритвы когти, которыми та впилась в белое Динкино лицо, со звериным остервенением выцарапывая мертвые глаза.

Живые так не кричат. Господи, никто так не кричит! Никто не должен так страдать! А Динка, такая же потерявшаяся, такая же сумасшедшая, как вжавшаяся в стену Ева, страдала. До тех пор, пока на ее белой шее не появилась, углубляясь и расширяясь, кровавая борозда, до тех пор пока крик сначала не перешел в сипение, а потом не оборвался. Динка, девочка, мечтам которой так и не суждено было сбыться, осела на каменные плиты подземелья древней старухой, и озерная вода, окрашивающаяся не то черным, не то красным, впилась холодными пальцами в ее седые волосы, в прощальной ласке заплела их в тугие косы, а потом потянулась к Еве. И Ева побежала со всех ног, не оборачиваясь, не глядя по сторонам, не думая вообще ни о чем. Она неслась по темному тоннелю, лишь на несколько сантиметров обгоняя подземный поток, пока со всего размаху не врезалась в тяжелую дубовую дверь, пока из последних сил не замолотила по ней кулаками… Колотила, колотила, звала на помощь, наконец с той стороны послышался раздраженный и одновременно обеспокоенный голос:

– …Эй, Хвостатая, откроешь ты, наконец, эту чертову дверь или мне вызвать столяра?!

Под напором этого голоса схлынула ледяная вода и белые косы, что слепыми змеями тянулись к Евиным ступням, а сама она рывком села, задышала широко открытым ртом, как выброшенная из воды рыба. Реальность проникала в ее кошмар медленно и неохотно, даже бьющий в окно яркий свет не мог разогнать ту тьму, что Ева прихватила с собой из подземелья. И холод остался. И изрезанные в кровь босые ноги, и царапины от кошачьих когтей на ключицах…

А дверь продолжала содрогаться под ударами Елизарова.

– Хвостатая, хватит спать! Эй, ты там есть вообще?

Ева встала, сунула истерзанные ступни в тапки, поверх влажной пижамы накинула халат, рывком распахнула дверь.

– Тебе чего? – спросила устало. Не было у нее сил ругаться с Елизаровым, у нее вообще сил не осталось.

– Мне тебя. – Елизаров не стал дожидаться приглашения, сунулся в комнату. Ева едва успела отпрянуть да поплотнее запахнуть полы халата. – Где ты была ночью? – спросил он, бесцеремонно осматривая и номер, и расхристанную кровать.

Она была в подземелье, сначала пряталась от мертвой Динки, а потом спасалась от воды…

– Спала. – Не скажешь же ему правду. Никому о таком не расскажешь, потому что и самой поверить невозможно.

– У тебя волосы мокрые. – Неожиданно быстрым движением Елизаров поймал ее за кончик косы, зачем-то поднес его к носу. – Озером пахнет…

Волосы – это антенны. Так говорил доктор Гельц. И не просто антенны, а нечто большее, почти такое же чувствительное, как подушечки пальцев, как слизистая и роговица. К Евиным волосам не мог прикоснуться никто, даже Гера. Потому она их никогда и не стригла. Как же можно состричь антенны?! И вот сейчас совершенно чужой человек вертит в пальцах кончик ее косы, а она ничего не чувствует. Совсем-совсем ничего! Злость и страх не в счет.

– Пусти! – Ева дернула себя за косу.

Он отпустил. Хорошо, что отпустил, потому что, возможно – нет, даже наверняка! – эта анестезия временная, и сейчас с ней случится то, что доктор Гельц деликатно называл кризом.

– Мокрые волосы, – повторил Елизаров, брезгливо вытирая ладонь о штанину.

– Я мыла голову. – А криз все не наступал и не наступал, пока на место злости не пришла растерянность.

– Не расплетая косу?

– Мне так удобнее. – Косу она перекинула через плечо, подальше от загребущих елизаровских лап. – Чего ты хотел?

– Я хотел кофе с пирожками, но сейчас это не имеет никакого значения. – Елизаров плюхнулся на ее незаправленную постель, провел ладонью по влажной наволочке, многозначительно хмыкнул: – Сегодня ночью произошло еще одно убийство…

Сердце ухнуло вниз, закатилось под кровать да там и осталось. Еще одно убийство…

– Где ее нашли? – Собственный голос показался чужим.

– Почему ее? – Взгляд Елизарова из расслабленного сделался колким и внимательным. – Нашли нашего милейшего Антона Палыча. Его закололи. Кстати, это не твоих рук дело? – Получилось совсем не насмешливо, а почти серьезно. Таким тоном задают вопросы следователи. Такой тон подразумевает незамедлительный и честный ответ:

– Не моих. Где его нашли?

– В лесу. Рядом с его машиной.

– Почему в лесу?

Елизаров молчал и внимательно, даже бесцеремонно пялился на Евину грудь. Она почти сразу поняла причину его интереса, и сердце, то, что до сих пор валялось под кроватью, перестало биться вовсе. На белоснежном халате проступали кровавые пятна. Кошачьи царапины могут быть очень глубокими, даже если кошка эта – всего лишь плод воображения или, что гораздо страшнее, бредовое порождение.

– Что у тебя там? – Ей казалось, что тон Елизарова уже исчерпал свою жесткость. Выходит, она ошибалась. У стали миллион оттенков, и любой из них может ранить сильнее булатного клинка.

– Ничего. – Ева попыталась отступить на шаг, но Елизаров оказался проворнее. И к тому, что она может оказать сопротивление, тоже оказался готов. А еще выяснилось, что единоборствами он владеет не хуже ее, а, может быть, даже лучше. Определенно лучше, потому что ему понадобилось всего мгновение, чтобы повалить ее на кровать, зажать между коленями и дернуть полы халата.

Все это страшное и невероятное уместилось в одно мгновение, которое сначала застыло, а потом растянулось, превращаясь в бесконечность. Самое страшное испытание в своей жизни Ева прошла несколько лет назад, это испытание придумал для нее доктор Гельц.

Сантехник, небритый, дурно пахнущий мужик, с молчаливого дозволения доктора Гельца взял Еву за руку. Взял за руку и сжимал ее ладонь в своей потной лапе целую вечность. Тогда она выдержала, не вырывалась, не пыталась ударить. У нее даже получилось улыбнуться сначала сантехнику, которого хотелось убить, а потом и доктору, которого тоже хотелось убить. Тогда вечность длилась и длилась, и Еве уже начало казаться, что ей проще умереть, чем пройти этот изуитский тест, а потом доктор Гельц сказал:

– Довольно, девочка. Я тебе верю!

Тогда у нее получилось! Выкрошенные пломбы не в счет, и истерика, которая приключилась с Евой за закрытыми дверями ее ВИП-палаты, тоже. Она доказала. Ей поверили.

С тех пор в ее жизни случались прикосновения. Сказать по правде, жизнь такая мерзкая штука, которая состоит не только из звуков, запахов и визуального ряда, но и из касаний тоже. Досмотр в аэропорту. Случайный прохожий, задевший локтем в толпе, хотя толп Ева тоже старалась избегать. Тренер по айкидо, который предупрежден о Евином состоянии и который учит ее защищаться, сведя личный контакт с противником к минимуму. А минимум – это не ноль, совсем не ноль! Все это было для нее по-прежнему тяжело, но мимолетность этих событий позволяла оправиться и жить дальше почти нормальной, разве что увеличив на время дозу тех таблеток, что прописал доктор Гельц. С этим можно справиться. А как справиться с мужиком, который придавил тебя всем своим весом к кровати и лапает?..

Доктор Гельц очень уважал дыхательные практики, сам уважал и Еву научил. Ведь получилось же у нее тогда с сантехником. С сантехником получилось, и с Елизаровым получится. Вдох… пауза… выдох… И пустота кругом… никого в этой пустоте нет… Никогошеньки!

– Что это? – Мыльный пузырь ее медитации проткнул голос Елизарова. Уже не такой колючий, а слегка растерянный. – Ева, открой глаза и ответь мне, что с тобой случилось?

– Руки… убери. – У нее получилось сначала заговорить, а потом даже открыть глаза.

Елизаров был близко. Так близко, что она чувствовала исходящий от него запах мятной жевательной резинки. И тяжесть его рук на своих плечах тоже чувствовала. Не было лишь той мутной, темной волны, которая в таких случаях неизбежно накрывала Еву с головой и волокла за собой в пучину безумия, то самое, которое доктор Гельц деликатно называл кризом. На ней практически лежал незнакомый мужик, рассматривал ее, допрашивал. Это тебе не сантехник, который всего лишь подержал ее за руку, это намного, намного хуже. Так где же то чувство, когда с тебя заживо снимают кожу, а потом поливают обнажившуюся рану кипящим маслом?! Где мутная волна?! Где криз, после которого Еву теперь уже неминуемо снова запрут в психушке и больше никогда не выпустят?!

– Эй… – Он не просто лежал, давил и дышал мятной жвачкой, он еще бил ее по щекам. Не больно, но обидно. Всего лишь обидно! – Что с тобой творится, Хвостатая?!

С ней творилось что-то невероятное, но чужому человеку такое не объяснишь! Она и сама ничего еще толком не понимала. Нет боли, волны, криза! Нет подступающего безумия! Есть только Елизаров с его идиотскими вопросами. И осмелевшая, ошалевшая от этого чуда Ева совершила самый немыслимый, самый смелый в своей жизни поступок: она прикоснулась к другому человеку…

…Елизаровская щека была колкой от пробивающейся щетины, а застарелый шрам на подбородке превратился в белесую ниточку и почти не ощущался под подушечками пальцев. Губы вот ощущались – сухие и горячие, ресницы – длинные и щекотные, жесткие волосы, в которых пальцы запутались и попали в плен… Все это Ева могла чувствовать, все это вышибало из легких дух и вызывало восторг.

– Эй! – снова сказал Елизаров, накрывая ее пальцы своей шершавой ладонью. – Эй, Хвостатая, ты чего ревешь? Тебе больно, да?

– Нет. – Она не ревела, и ей не было больно. Определенно, с ней что-то происходило, но это не причиняло ей боли. Разве такое вообще возможно?!

– Что – нет? – Елизаровский палец прочертил дорожку по ее мокрой щеке. – А это что, по-твоему, – утренняя роса? И скажи мне, наконец, кто тебя так отделал?

– Ты все равно не поверишь.

– Все-таки попытайся объяснить.

Елизаров сначала ослабил хватку, а потом и вовсе оставил Еву в покое, даже отошел к окну. Наверное, решил, что она сумасшедшая и лучше бы держаться от нее подальше. Ну что ж, по сути, он прав.

– Где ты была этой ночью?

– Нигде. – И ведь не соврала. Если только к душевной болезни с непроизносимым названием не добавился лунатизм. А вдруг добавился?

– И в этом самом «нигде» ты сбила в кровь ноги, вымокла до нитки и вся исцарапалась?! – Елизаров ей не верил, и Ева его в этом не винила. Она бы и сама не поверила.

– Ты пришел меня допрашивать? – Со всеми сложными ситуациями ей помогала справиться злость. Если повезет, поможет и сейчас.

– Не я, а полковник Кирюша. – Елизаров поморщился. – И не тебя одну, а всех нас.

– Почему всех нас?

– Потому что Антон Палыч, если ты забыла, жил в этом самом замке. Потому что мы с тобой его вчера подвозили. Потому что его бездыханное тело нашли сегодня на рассвете на обочине дороги.

– И полковник подозревает в этом нас? – Ева встала, растерянно посмотрела на свои ноги. Елизаров тоже посмотрел и нахмурился. – Я не бегаю босая по лесу, – заявила она твердо, хотя никакой уверенности в этом у нее не было.

– Полковник подозревает всех, а вот я… – Елизаров не договорил, но Ева и так все поняла по его взгляду.

– Выйди, мне нужно привести себя в порядок! – велела она и отвернулась. – Не бойся, здесь достаточно высоко, я не стану выпрыгивать из окна.

– Он ждет нас в гостиной. – Елизаров двинулся к дверям и, уже взявшись за дверную ручку, вдруг спросил: – Ты наркоманка?

Ева бросила быстрый взгляд на свои руки. «Дорожек» от уколов уже почти не осталось, но он все равно их заметил. Как и тонкие рубцы на обоих запястьях…

– Я не наркоманка. И не суицидница… – Уходи!

Он больше ничего не стал спрашивать, наверное, и так все про нее понял, сделал выводы. Интересно, поделится он этими выводами с полковником Бойцовым или оставит для личного пользования? Он ведь на острове не просто так, не из праздного интереса. Ему тоже что-то нужно.

Полковник Бойцов, как и сказал Елизаров, сидел в гостиной. Его крупное тело едва помещалось в кресле, а журнальный столик, на который он положил папку с какими-то документами и на котором дымилась чашечка кофе, казался почти игрушечным. На присутствующих полковник смотрел мрачным взглядом и вид имел до крайности недовольный. Обитатели замка устроились кто где, но все на максимальном удалении от Кирилла Сергеевича.

– …И попрошу вас до выяснения обстоятельств не покидать город. – Полковник вздохнул, сделал осторожный глоток кофе, поморщился.

– Это безобразие! – тут же взвилась Стелла. – Это произвол! Жан, позвони кому-нибудь! Ты ведь не допустишь…

– Кирилл Сергеевич, – сказал Орда, недобро зыркнув на Стеллу, – вы подозреваете нас, что ли?

– Никого я не подозреваю, господин режиссер. – Полковник снова тяжко вздохнул.

– Ай, Сергеевич, – отмахнулся Орда, – давайте уже без этих формальностей. Ведь знаем друг друга сто лет! Так подозреваете вы кого-то или просто взываете к нашему гражданскому сознанию?

– Взываю, – проворчал полковник. – И призываю быть максимально внимательными и осторожными. Вы же сами видите, что происходит.

– Насколько я понял, несчастного Антона Палыча убили не в замке, – заметил Максимилиан. Он пристроился на широком подоконнике и с рассеянным видом поглядывал в окно. – Тело ведь нашли в лесу.

– Нашли в лесу. – Полковник поморщился, словно от зубной боли, одним махом допил кофе. – Но жил-то он в замке, и еще неизвестно…

– Ему тоже перерезали горло? – спросила Диана и с укором посмотрела на Орду: – А я тебе говорила, Жанчик!

– Жанчик… – презрительно хмыкнула Стелла. – Какое убожество…

Готовый разразиться скандал одним лишь взмахом руки оборвал полковник Бойцов.

– Я хочу знать, – произнес он с нажимом, и как-то сразу стало ясно, кто здесь главный и кого нужно слушаться, – я хочу знать, не видел ли кто-нибудь из присутствующих, как Антон Павлович выходил из замка этой ночью. Или не Антон Павлович… – добавил многозначительно. – Кто-нибудь из вас покидал замок?

В гостиной воцарилась тишина.

– Я видела, – сказала вдруг Диана.

– Жертву? – уточнил полковник с надеждой.

– Почему жертву? Дурачка этого вашего, Горыныча. В окошко посмотрела, а он там… крадется.

– В котором часу посмотрели?

– Да не помню я. Точно после полуночи.

– И где он был?

– На заднем дворе. Под окнами шарился. – Диана возмущенно фыркнула.

– Гордей живет в подсобном помещении, – заговорила молчавшая все это время Амалия. – Это как раз в хозблоке на заднем дворе. И да, у него бессонница. Он часто выходит посмотреть на звезды.

– Посмотреть на звезды! – снова хмыкнула Стелла. – Какие нынче романтичные дурачки пошли! Может быть, этот ваш Горыныч полюбовался звездами да и прирезал бухгалтера? Может, ему так луна велела?

– Вы несете чушь, – заметила Амалия таким тоном, что Стелла не нашлась что ответить, а Орда посмотрел на нее с благодарностью. – Гордей не мог никого убить. Он совершенно безобидный. Кирилл Сергеевич, – она обернулась к полковнику, – вы же понимаете, что это не мог быть Гордей!

Под ее пристальным взглядом полковник Бойцов как-то сник, даже меньше ростом стал. Не нужно являться психологом, чтобы понять: он до сих пор живет с грузом вины за случившееся восемнадцать лет назад. И пусть тогда у него не было другого выхода, матери, потерявшей ребенка, этого не объяснишь.

– Я никого не обвиняю, Амалия, – сказал он после долгой паузы, – я просто зашел поговорить. По старой памяти. Не хочу никого пугать, но, быть может, вы все в опасности. До тех пор, пока мы не найдем преступника.

– А вы, товарищ полковник, уверены, что это дело рук одного и того же преступника? – спросил Максимилиан. – Насколько нам известно, Антона Палыча закололи, а остальным жертвам перерезали глотки.

– Ужас какой! – взвизгнула Диана. – Кругом маньяки! Жанчик…

– Даже не начинай! – оборвал ее Орда.

– Так я могу узнать, где каждый из вас находился минувшей ночью? – спросил полковник, выбираясь из-за стола. – Вот вы, молодые люди, где были? – Он перевел взгляд с Елизарова на Еву, и Ева внутренне содрогнулась.

– У себя, – ответил за нее Елизаров. – Не знаю, как Ева, а я спал. День, знаете ли, выдался очень напряженный. Кстати, товарищ полковник, следовало бы решить вопрос с волками. Вчера волчья стая взяла в окружение машину Антона Палыча. Нам пришлось его вызволять.

– Что вы говорите?! – чему-то обрадовался Кирилл Сергеевич. – И как Антон Палыч отнесся к случившемуся?

– А как он мог к такому отнестись? – Елизаров пожал плечами. – Он испугался. Как и любой, кто оказался бы на его месте.

– Значит, испугался? – переспросил полковник, потирая подбородок. – Наверное, испуг был недостаточно сильным, если он решил посреди ночи снова отправиться в лес.

– Он переживал за свой автомобиль, – сказал Максимилиан. – Вчера за ужином только о том и говорил, что машина осталась без присмотра, а до эвакуаторщиков никак не получается дозвониться. Даже мэру жаловался.

– И что же мэр?

– Мэр, помнится, сказал, что видел на дороге брошенную машину. Но, знаете, нас тогда совсем иные вопросы занимали, мы и подумать не могли, что Антон Палыч решит отправиться в лес. Утром любой из нас ему помог бы, а ночью какой смысл? – Максимилиан пожал плечами, и, похоже, присутствующие мысленно с ним согласились: смысла в происходящем не было никакого.

– Ну, что ж, – полковник осторожно отодвинул от себя журнальный столик и лишь после этого поднялся из кресла, – если вдруг кто-нибудь из вас что-нибудь вспомнит, очень прошу не стесняться. Спасибо за кофе. – Он глянул через плечо на Амалию. Амалия ничего не ответила.

* * *

После ухода полковника постояльцы разбрелись каждый по своим делам, обсуждать убийство бухгалтера никто не стал. И это было странно. Но гораздо страннее было другое: как минимум двое покидали замок минувшей ночью, но никто в этом не признался. Роман тоже не признался и Еву не сдал. Не от большой любви, а по другой, куда более меркантильной, причине. А еще из-за профессиональной этики. Да и что он знал о ночных Евиных похождениях?! Лишь то, что они были. А иначе откуда все эти раны и царапины? Откуда мокрая одежда? Но в его голове все еще не укладывалось, что девица вроде Евы может скакать босая и полуголая по лесу. Сначала скакать по лесу, а потом еще и купаться в озере. Или где она там купалась?.. Теоретически оно, конечно, всякое возможно, а вот на практике? И вела она себя этим утром странно, так, словно удивилась не меньше, чем он, когда увидела свои раны. Удивилась и испугалась. Ну и потом… Никто и никогда не прикасался к Роману так, как делала это она. То есть прикасались к нему разные девицы и по-всякому – чего уж там! – но чтобы вот так. Казалось, что в тот момент, когда ее ледяные пальцы исследовали его лицо, сама она была где-то очень далеко, словно бы прислушивалась к чему-то внутри себя. Прислушивалась и ждала беды. Ждала-ждала, да так и не дождалась. А не дождавшись, удивилась еще сильнее, чем тогда, когда увидела свои раны. Любопытная девица и в каком-то смысле непостижимая. Тем интереснее будет ее раскусить, разобраться в том, в какую игру она играет. Она ведь играет. На этом острове каждый во что-то играет. Возможно, у большинства игры совершенно безобидные, но вот кто-то вчера переступил черту. В том, что бухгалтера убил кто-то из обитателей замка, Роман даже не сомневался. Оставалась, конечно, призрачная возможность, что убийца явился посреди ночи незваным гостем, но проще поверить в тот факт, что Ева скакала по лесу в неглиже, чем в пришлого убийцу. Определенно, это кто-то из своих. Определенно, бухгалтера убили в замке, а уже потом отвезли в лес и бросили на дороге. И определенно, люди полковника Бойцова очень быстро поймут, что место обнаружения тела – это не есть место убийства. Если уже не поняли.

Размышляя над всем этим, Роман заскочил на кухню к тете Люсе, потому что война войной, а обед по расписанию! У него молодой и крепкий организм, который постоянно хочет есть! Есть пришлось на ходу. Наливая себе из кофемашины чашку кофе, Роман краем глаза заметил, как Ева спешит к своему джипу. В отличие от него она даже есть не стала! Впрочем, она вообще ела до неприличия мало, и Роману казалось, что причина того отнюдь не желание сохранить осиную талию.

Ему повезло, что тетя Люся, несмотря на случившееся несчастье, не забыла о своих обязанностях. На столе стояло огромное блюдо с пирожками и кренделями. Роман прихватил с собой и первых, и вторых, кофе выпил в несколько глотков, почти не почувствовав вкуса. В другой день тетя Люся, наверное, стала бы ворчать, что нынешняя молодежь все делает на ходу, но этим утром причуды постояльцев волновали ее меньше всего, она сосредоточенно шуровала половником в большой кастрюле и шмыгала носом. Роман не стал ей мешать, у него и самого было еще очень много дел. Сначала он осмотрел замок. Те его комнаты, до которых смог добраться, не привлекая внимания. Беглый и довольно поверхностный осмотр ничего не дал. Впрочем, Роман и не ожидал чуда. Вторым вопросом на повестке дня стоял разговор с Горынычем. Если Диана не соврала и Горыныч выходил этой ночью на улицу, он мог что-нибудь видеть. Или кого-нибудь.

Горыныча Роман нашел на заднем дворе. Он складывал в аккуратную поленницу наколотые дрова. Колол, судя по всему, сам. Вот и топор торчит в старом пне. Лезвие вошло в древесину почти до самого обуха – значит, силой Горыныч обладает немалой, несмотря на свой тщедушный вид, несмотря на обмотанную грязной тряпицей ладонь.

– Что с рукой? – спросил Роман, не без усилия выдергивая из пня топор и усаживаясь на освободившееся место.

Горыныч вздрогнул, обернулся. Несколько мгновений он с опаской всматривался в лицо Романа, а потом расплылся в улыбке.

– Ничего страшного. – Собственную перебинтованную руку он рассматривал и так и этак, даже поскреб заскорузлым ногтем окровавленную тряпицу. – Мне совсем-совсем не больно. Мне вообще никогда не больно, – добавил доверительным шепотом. – Вот тебе больно, а мне – нет. Поэтому я главнее тебя.

– Главнее. – Зачем же спорить с душевнобольным? Гораздо разумнее согласиться.

– И всегда был главнее. Она сказала, что я особенный мальчик. Она меня по голове гладила, вот так, – Горыныч пригладил пятерней свои редеющие вихры, – царапнула меня даже до крови, а мне совсем-совсем не было больно. И тогда она сказала, что я особенный мальчик и что со мной не получится так, как с остальными.

– Кто – она? – Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, засвербело. С Романом всегда такое случалось, когда он подбирался к чему-то очень важному.

– Она сначала красивая-красивая, а потом страшная-страшная. – Горыныч улыбнулся, снова пригладил волосы. – Но я ее совсем не испугался. Даже когтей…

Когти… Вот уже от второго человека Роман слышит про когти. И если свидетельства Горыныча еще можно принять за плод больной фантазии, то Алена Петровна казалась весьма здравомыслящей дамой. А у Евы на груди и под ключицами царапины, словно от когтей…

– У кого когти, Гордей? – спросил Роман, боясь спугнуть свою удачу.

– У тетеньки. Я ее помню… Вот такие когти! – Горыныч развел в стороны руки, показывая размер когтей. Получалось впечатляюще. Куда там саблезубым тиграм!

Ладно, с когтями можно разобраться позже, а пока надо спросить о том, ради чего он и нашел Горыныча.

– Гордей, ты сегодня ночью выходил из дома?

Прежде чем ответить, Горыныч запрокинул улыбающееся лицо к небу.

– Звезды у нас здесь очень яркие! Я знаю Большую Медведицу, и Маленькую тоже могу найти. Только ночью, днем они не видны.

– А кроме Медведиц, ты кого-нибудь еще видел? – Надежда таяла с каждой секундой разговора. Горыныч был добр, приветлив и… совершенно безумен.

– Волков видел. Одного большого и трех поменьше. Я волков боюсь… Она велела не бояться, говорила, что меня никто не посмеет обидеть, а я все равно боюсь… И пахнет от них плохо… псиной.

Все, эксперимент не удался, можно уходить.

– Хорошо, я тебя понял. – Роман встал с пня, отряхнул штанины от налипших опилок.

– Ты не понял, – сказал Горыныч и снова поковырял ногтем забинтованную руку. – И она не понимает. Вам нельзя здесь. Никому нельзя.

– Ты про кого сейчас, Гордей? – Собравшийся уже было уходить Роман замер. – Ты про Еву?

– Змей ее не любит. – Горыныч снова улыбнулся, на сей раз виновато. – Тебя он тоже не любит. – Он подумал немного и добавил: – Змей вообще никого не любит, кроме меня.

– Кто такой змей? Как он выглядит?

– Как выглядит? – Горыныч посмотрел на него удивленно, словно это Роман был слабоумным. – Как чудовище. Мне повезло, что я ничего не чувствую, правда? Амалия говорит, что это плохо, что мне нужно быть осторожным, потому что боль предупреждает о несчастье. А я считаю, что все равно повезло.

– Почему?

– Потому что всем было больно, все кричали и хотели умереть, а я не кричал. Ну, как ты не можешь это понять?! – Горыныч вдруг пришел в возбуждение, закружился на месте, по-птичьи размахивая длинными руками. – Из нас троих только мне было не больно, поэтому я самый главный.

Горыныч все кружился, махал руками, а Роман, глядя на него, вдруг подумал, что, возможно, в этот самый момент он говорит о тех двух детях, которых похитил его отец, детях, которых так и не нашли.

– Вас было трое? – спросил он осторожно, боясь спугнуть неверным словом.

Горыныч перестал кружиться, кивнул.

– А где те двое? Гордей, ты можешь показать место, где вас держали?

– Она сказала, что я особенный. Только я один особенный и должен этим гордиться. А про остальных она велела не думать. – Гордей наклонил голову, посмотрел на Романа искоса. – Я почти и не думал. Иногда только по ночам. Я сплю плохо. Все ночью спят, а меня тянет куда-то. Если звезды на небе есть, я на них смотрю. Лучше всего, когда звезда падает. Амалия сказала, что можно загадывать желания. И я загадывал.

– Ты хотел, чтобы они вернулись? – догадался Роман.

– Да. – Горыныч подошел так близко, что удалось разглядеть, какого удивительного цвета у него радужка. – Я особенный, мои желания сбываются. – Обе ладони он положил Роману на плечи, заглянул в глаза, а потом с силой, до боли, сжал пальцы. Роман скрипнул зубами, но не отстранился.

– Где они, Гордей? – спросил сквозь зубовный скрежет.

– Вам нужно уезжать. – Горыныч разжал пальцы, отступил, взял в руку топор. Жест получился угрожающий. – Это плохое место, тут все умирают. Я не хочу, чтобы вы умерли. Я буду ждать, когда упадет еще одна звезда, и загадаю желание. Я особенный, мои желания сбываются.

– А место? – Роману не хотелось сдаваться, но топор в руках Горыныча выглядел весьма устрашающе. – Ты можешь показать место, где вас держали?

– Там была вода. – Заскорузлым пальцем Горыныч проверил остроту лезвия и, судя по улыбке, остался доволен. – Очень много ледяной воды. Сначала вот по сюда! – Он черкнул ребром ладони себя по горлу. – А потом выше. Только я смог выдержать, потому что я особенный. Мне не было больно, честное слово. Мне было страшно. Мне и сейчас иногда страшно…

– Выжил только ты? В той воде? – Вдруг заледенели и руки, и уши, будто бы это сам Роман сейчас барахтался в холодной воде.

– Ты такой глупый, хоть и смелый. – Свободной рукой Горыныч погладил его по голове. Как маленького. – Мы все выжили. Втроем… – Сказал и едва уловимым движением загнал топор по самое топорище в пень. Как перышко…

…Освободиться от ледяных объятий чужого страха получилось только в салоне джипа, да и то лишь после того, как Роман на полную мощность включил обогрев. Про какую воду говорил Горыныч? В какой воде купалась этой ночью Ева? Что вообще, черт побери, происходит?!

Еще вчера Роману казалось, что все у него получится легко и быстро, но прошли уже сутки его пребывания на Стражевом Камне, а дело лишь еще больше запуталось. Скоро позвонит заказчик, ему придется что-то рассказывать. А что рассказывать-то? Про маньяка и мертвых девчонок, превратившихся на пороге смерти в старух? Да и с собственной проблемой, ради которой он и согласился взять задание, Роман еще даже не начал разбираться. Все время находились вопросы поважнее и посерьезнее. Вот хотя бы тот, который он собирался решить в ближайшее время. Прежде чем ехать, Роман глянул на экран телефона: мигающая красная точка замерла на одном месте. Замерла и не двигалась. Это хорошо. Значит, у него есть еще немного времени.

Алену Петровну он нашел там же, где и рассчитывал, – в музее. Она сидела в своем кабинете и с сосредоточенным видом смотрела в экран ноутбука.

– Мадам! – Роман деликатно постучал по дверному стояку, привлекая к себе внимание. – Я могу войти?

– Роман! – Старушка оторвалась от ноутбука, глянула на него поверх очков. – Да вы не стойте в дверях, входите! У меня есть замечательный кофе. Не растворимый эрзац, а качественная арабика. Жан каждый год привозит мне по нескольку килограммов, знает, что отказаться от хорошего кофе у меня не хватит силы воли!

Она встала из-за стола, быстрым движением закрыла ноутбук, а Роману подумалось, что для своего более чем почтенного возраста она весьма прогрессивная.

– А я к вам с просьбой, мадам. – Он переступил порог, присел на край стула, ну точно проштрафившийся школьник.

– Хотите подняться на часовую башню? – спросила старушка, включая в розетку электрочайник.

– И это тоже, но для начала я хотел бы кое-что узнать. – Он вздохнул. – Что-то достаточно необычное. Настолько необычное, что, боюсь, вы не захотите со мной разговаривать.

– Что-то более необычное, чем то, что мы с вами видели вчера? – Все-таки она обернулась, посмотрела на Романа пристальным взглядом. – Ладно, молодой человек, не юлите, задавайте свой вопрос.

– Это как раз и касается вчерашних событий. – Роман в нерешительности покрутил на запястье браслет часов. Дурная привычка еще с детских времен. Тогда браслет был ему велик и крутился легко, а сейчас приходилось прилагать усилия, но поделать с собой он ничего не мог.

– Любопытные часы. – Алена Петровна заварила кофе, поставила перед ним дымящуюся чашку, вернулась на свое место. – Винтаж. Не думала, что молодежь сейчас носит такое.

– Это подарок. – Роман улыбнулся. – Дед подарил. Сколько себя помню, столько они со мной.

– Как зовут вашего деда? – Во взгляде Алены Петровны промелькнуло что-то такое… словно бы она услышала нечто очень важное. И в этот самый момент Роман подумал, что, возможно, у него появился шанс решить не только проблему клиента, но и свою собственную. Хотя бы попробовать ее решить.

– Его зовут Рудазов Александр Дмитриевич. Вообще-то он мне не…

Что-то он сказал не то, потому что старушка изменилась в лице, едва не выронила из рук свою чашку.

– Мне сразу показалось, – прошептала она, – как только я вас увидела, сразу вспомнила Санечку.

– Вы знали моего деда? – Возможно, он рано радуется. Дед – очень известная личность, а Алена Петровна – прогрессивная дама. Она могла его видеть по телевизору или в том же Интернете.

– Я знала вашего деда. – Старушка улыбалась. Улыбка ее была одновременно мечтательная и растерянная, так не улыбаются, вспоминая публичного персонажа. Так улыбаются, вспоминая близкого и любимого человека. – Очень хорошо знала! Как он? – Ее лицо вдруг напряглось, сделалось восковым. – С ним все хорошо?

– Спасибо, с дедом все в порядке. Он у меня крепкий мужик, до сих пор оперирует. Хотя, строго говоря, он мне не родной.

– Не родной… – Алена Петровна улыбнулась. – Вы знаете, Роман, с таким человеком, как ваш дед, это не имеет никакого значения. Мне он тоже не родной, но я до сих пор считаю его своим младшим братом.

– Я не понимаю…

Он и в самом деле не понимал. Все эти годы Роман искал свои корни, но никогда не задумывался о корнях деда. Дед просто был в его жизни, и все! Гранитная глыба, на которую всегда можно положиться, но которая не любит вспоминать прошлое. Ни свое, ни Романово. Особенно Романово! Дед обещал рассказать, но отчего-то все время откладывал свой рассказ. Наверное, это были тяжелые воспоминания. Наверное, в жизни Романа имелось что-то такое… нет, не постыдное, а травматичное. Дед говорил, что родители Романа были чудесными людьми, но при этом не называл их имен. Да что там имена! До недавнего времени Роман даже не знал, откуда он родом. Давали о себе знать последствия перенесенной черепно-мозговой травмы. Он многое забыл. Собственно, он забыл почти все, что случилось до встречи с дедом. И если собственное прошлое его мало волновало, то родители… родители – это ведь очень важно! И чем старше Роман становился, тем более усиливались его подозрения и опасения в том, что чудесные люди на самом-то деле могли оказаться садистами, которые избивали и калечили своего ребенка. Которые его почти убили… А дед просто боится рассказать такую правду. Зря боится, Роман давно уже не ребенок, его уже не напугать скелетами в семейном шкафу.

Искать свои корни он начал вполне осознанно. И так же осознанно не рассказал деду про свои изыскания. Несмотря на амнезию, кое-что Роман не так давно вспомнил. И это «кое-что», возможно, сейчас находилось в нескольких десятках метров от него. Он помнил часовую башню, помнил бронзового дракона, крадущегося к прекрасной даме, и рыцаря с занесенным мечом. Помнил веселый гул ветра в ушах и радостный смех за спиной. Сначала воспоминания прокрались в его сны и снами же притворялись, но каждый раз они становились все ярче, все детальнее. А когда ощущение дежавю сделалось нестерпимым, Роман приступил к поискам башни и нашел ее в Чернокаменске. По крайней мере, надеялся, что нашел именно ее. Осталось только подняться на смотровую площадку. Но это после разговора с Аленой Петровной.

– А я вот начинаю кое-что понимать. – Старушка выглядела одновременно и обрадованной, и расстроенной. – Я тогда обиделась просто до слез, я даже с Марком целый месяц не разговаривала, такая сильная это была обида. Я все надеялась, что Санечка приедет, все мне объяснит. Или хотя бы напишет письмо. А он все молчал. Столько лет молчал… А теперь приехал ты. – Она так легко и так по-родственному ласково сказала это «ты», что у Романа потеплело на душе.

– Что вы начинаете понимать, Алена Петровна? Расскажите мне, – попросил он. – Потому что лично я не понимаю ровным счетом ничего. Откуда вы знаете моего деда?

– Нас познакомил Стражевой Камень. – Старушка улыбнулась. – Мы все, и я, и Марк, и Санечка, были воспитанниками чернокаменского детдома. Дед тебе не рассказывал?

– Нет. – Роман мотнул головой. – До сегодняшнего дня я думал, что дед родился в Москве.

– Не в Москве, а в Ленинграде.

– А Чернокаменск?..

– А Чернокаменск стал приютом для детей врагов народа. – Алена Петровна невесело усмехнулась.

– Значит, вы все были очевидцами тех событий? Я читал про отравления, про убийства и преступления директрисы.

– Мы были не просто очевидцами, мы оказались в самой гуще тех страшных событий. Я до сих пор считаю огромной удачей, что нам довелось через все это пройти и остаться в живых.

– Расскажите, – попросил Роман. – Мне важно знать.

Он боялся, что она откажется, решит, что коль уж дед не посчитал нужным посвятить внука в тайны своего прошлого, то и ей не стоит. Но Алена Петровна не отказалась. Минуту она смотрела прямо перед собой, то ли собираясь с мыслями, то ли принимая решение, а потом начала свой рассказ.

Роман слушал и ловил себя на мысли, что не верит. Хочет поверить, но вот никак не получается. И представить деда маленьким мальчиком Санечкой тоже не получается. Между ним и прошлым непрошибаемой стеной становится настоящее.

– …А потом появилась она. – Алена Петровна распахнула настежь окно, из серебряного портсигара вытащила сигарету, закурила. – Врачи запретили мне курить, но я иногда нарушаю, – призналась она с виноватой улыбкой. – Она такая страшная, мой мальчик! Я до сих пор не могу вспоминать ее без содрогания!

– Кто – она? – спросил Роман. В районе солнечного сплетения снова засвербело – верный признак того, что он близок к чему-то очень важному.

– Албасты, – сказала Алена Петровна и достала из сейфа папку большого формата. – Проще показать, чем описать. – Она раскрыла папку, вытащила из нее пожелтевший от времени альбом, раскрыла на нужной странице, протянула Роману. – Это альбом для набросков Августа Берга. Да-да, того самого. У нас в запасниках есть и его рисунки, и его заметки. Совсем немного, но и это, я считаю, настоящее богатство.

А Роман ее уже не слышал, он смотрел на рисунок. Женщина, если это существо вообще можно назвать женщиной, всматривалась в него черными колодцами глаз, тянула к нему когтистые руки, улыбалась так, что стыла кровь в жилах. А ее косы… косы взвивались в воздух, сплетались в петли, извивались…

– Вот такой ее запомнил мастер Берг и такой ее запомнили мы. – Прямая спина Алены Петровны напряглась еще сильнее, унизанная перстнями рука с зажатой в ней сигаретой подрагивала. – Она приходила к нам каждую ночь, и каждую ночь мы ждали, что один из нас больше не проснется. Если бы не Галочка, так бы все и случилось. Тогда нам показалось, что Галочке удалось с ней как-то договориться. Хотя разве можно договориться с нежитью?..

– Вы видели эту… албасты своими собственными глазами? – Роман очень старался, чтобы в голосе его не слышалось недоверия. Наверное, не получилось, потому что Алена Петровна отвернулась от окна, посмотрела на него с легкой насмешкой:

– В это трудно поверить, правда? Я и сама долгие годы убеждала себя, что и волки, и албасты являлись лишь плодом моего воображения. Так было проще сохранить рассудок. А потом мне в руки попал этот альбом, и воспоминания вернулись. Я не знаю, что скажет тебе дед, если ты спросишь его о ней. Он тогда был еще слишком мал, я надеюсь, что он ничего не помнит. Но Марк… Марк все прекрасно помнил, и… ты видел, как он погиб. Ты видел его рану…

– Вы думаете, что его убила албасты? Женщина с картинки?

– Не женщина с картинки, а существо из Нижнего Мира. Марк любил повторять, что в Чернокаменске граница между нашими мирами особенно тонкая, что достаточно легкого касания, чтобы порвать ткань бытия. А если коснуться не рукой, а вот этим когтем?..

– А девушки? – спросил Роман. – Вы думаете, тех девушек тоже убила албасты?

– Ты видел их лица? – вопросом на вопрос ответила Алена Петровна. – И ты видел ее! – Она ткнула пальцем в набросок, а потом сказала уже другим, совершенно спокойным тоном: – Я понимаю, что все это непостижимо. Особенно для человека, выросшего в эпоху высоких технологий. Поэтому тебе совсем не обязательно верить. Я прошу тебя лишь об одном: будь осторожен. И ты, и эта твоя девочка.

– Она не моя девочка, – отмахнулся Роман, а старушка лишь понимающе усмехнулась.

– Мы были точно такими же в молодости. Я и Марк. Наверное, если бы мы оказались не столь… категоричными, все у нас могло сложиться иначе… – Ее голос дрогнул. – Возможно, не случилось бы то, что случилось…

– Алена Петровна, как вы думаете, за что его могли убить? – Признать, что ювелира убила ведьма с картинки, пока не получалось.

– Я не знаю. – Она покачала головой. – Могу только догадываться. Восемнадцать лет назад Марк совершил одни не очень хороший поступок. Я не знаю подробностей, мы говорили об этом лишь однажды, незадолго до его… смерти. Я знаю лишь, что Марк был способен помочь какому-то ребенку, но не помог, отказал его отцу. Отказал, а потом все эти годы жил с чувством вины. Он даже начал пить. Никто не знал, кроме меня. Никто не должен был такое знать!

– Так, быть может, это была месть? – предположил Роман. – Я понимаю, что прошло очень много лет, но у человеческого горя нет срока давности.

– Нет. Все изменилось буквально месяц назад. Марк повеселел, сказал, что принял единственно верное решение, что нужно хотя бы на пороге смерти поступить по совести, заплатить по счетам. Я так обрадовалась! Ты и представить себе не можешь, мой мальчик, как я обрадовалась тогда! А неделю назад что-то снова изменилось. Марк помрачнел, замкнулся в себе. – Алена Петровна подняла взгляд на Романа, сказала упавшим голосом: – Он даже составил завещание.

– Вы знаете, кого он указал наследником? – спросил Роман. – Возможно, все дело в наследстве.

– Конечно, я знаю! – Алена Петровна погасила сигарету, захлопнула окно. – Наследниками указаны я и твой дед. Некоторая часть средств перейдет на содержание музея, но Марк и раньше помогал музею материально. В этом нет ничего удивительного. Я тогда очень на него разозлилась, обозвала старым дураком, а он в ответ обнял меня. – Она обхватила себя за худые плечи, будто вспоминая, как обнимал ее друг детства Марк. – Сказал, что все будет хорошо, что если у него не получится, то поступить по совести придется мне… – Она не выдержала, упала в свое кресло, закрыла лицо руками и разрыдалась.

Она плакала, а Роман не знал, как быть. Никогда ему не удавалась роль утешителя дам, не было у него таких чудесных способностей. Он просто тихонько сидел напротив и ждал. Алена Петровна плакала недолго, очень быстро взяла себя в руки, вытерла бумажной салфеткой глаза, достала еще одну сигарету, предложила бодрым голосом:

– Ну, давай я совершу должностное преступление и покажу тебе часовую башню. Ты ведь все еще хочешь на башню?

Прежде чем ответить, Роман глянул на экран смартфона. Красная точка переместилась, но все еще находилась в поле его досягаемости.

– Хочу! – сказал он решительно. – Я буду вам очень признателен!

Они оказались точно такими же, какими Роман их запомнил: дракон, рыцарь и прекрасная дама. Они не являлись порождением его снов, они были реальными, а это могло означать лишь одно: Роман нашел свою малую родину. Теперь осталось найти себя…

Алена Петровна, к этому времени уже окончательно успокоившаяся, проводила его до машины.

– Не нужно вам жить в замке, – произнесла она, когда Роман уже уселся за руль. – Ни тебе, ни твоей девочке. Я и Жану об этом говорила, и Амалии…

– Почему? – спросил Роман, снова украдкой бросая взгляд на экран смартфона.

– Потому что озеро и замок – это ее место. Она там хозяйка. Если вдруг передумаешь, я подготовлю вам комнаты во флигеле. Здесь есть жилые комнаты. Приезжай, мальчик, не рискуй своей жизнью понапрасну. – Она ласково погладила Романа по щеке.

– А если не понапрасну? – спросил он. – Если мне важно докопаться до сути?

– Если важно докопаться до сути, – она вздохнула, – тогда береги себя. И не снимай часы, – добавила зачем-то…

Еву он нашел там, где и предполагал, – в кафе у Эммы. Она сидела на веранде за дальним столиком, перед ней остывала чашка кофе, а на крошечном блюдечке лежало крошечное пирожное. Вместо того чтобы пить и есть, хвостатая пялилась в экран смартфона.

Не то чтобы Роман так уж старался подкрасться незаметно, но двигался достаточно бесшумно для того, чтобы успеть заглянуть ей через плечо и увидеть, что изучает она гугл-мэп.

– Привет, – сказал на ухо, и Ева испуганно шарахнулась в сторону. Хорошо хоть, горячим кофе в морду не плеснула, с ее-то темпераментом и странностями всегда нужно быть начеку.

– Ты… – произнесла чуть ли не с отвращением.

– Проезжал мимо. – Он плюхнулся на свободный стул.

– Вот и проезжал бы дальше.

– Не могу! – Роман заприметил Эмму, приветственно замахал ей рукой. – Мадам! Рад видеть вас, мадам! – С Эммой тоже стоило бы как-нибудь поговорить по душам. Вдруг она сможет рассказать о смерти своей сестры чуть больше, чем вчера изложил мэр. Но это не сейчас, сейчас надо решить, что делать с Евой. А делать с ней определенно что-то нужно. И возможно, клиенту не понравятся те выводы, к которым он придет. Очень не понравятся! Сказать по правде, Роману они и самому не нравятся.

– Здравствуй, красавчик! – Эмма помахала в ответ, подошла к столику, спросила с насмешкой: – Чем же это вам, ребятки, не угодила стряпня тети Люси?

– Всем угодила, – признался Роман, – но у вас, знаете ли, атмосфера приятнее!

Про атмосферу он не соврал, и даже Ева с ним согласилась едва заметным кивком головы.

– У вас тут тишина и благодать, а у нас там убийства и полковник Бойцов собственной персоной.

– Допрашивал? – спросила Эмма, усаживаясь на свободный стул.

– Не то чтобы допрашивал, скорее вел разъяснительную беседу.

– Это он умеет. – Эмма усмехнулась как-то особенно, со значением. – Он все события, что у нас в Чернокаменске происходят, через себя пропускает. Я ему говорю – абстрагируйся, этак тебя на всех не хватит. А он только злится в ответ.

– Злится, – согласился Роман. – Сегодня утром тоже злился. – Он осмотрел пустующую террасу, спросил: – А что это у вас, мадам, тишина такая? Где ваши нимфы?

– Нимфы, – отмахнулась Эмма. – Ленка с температурой слегла, а Динка, зараза, вообще к телефону не подходит. Приходится все самой, все самой.

– И часто она так? – спросила молчавшая все это время Ева.

– Кто? Ленка или Динка? Обе те еще проходимки! Но чтобы телефон отключить… – Эмма покачала головой, на сей раз не раздраженно, а скорее уж озабоченно. – Динка, конечно, девчонка шебутная, любит покуролесить, но на работу всегда являлась вовремя, а теперь вот… – Чувствовалось, что хозяйка кафе озаботилась судьбой своей официантки не на шутку. Кстати, как и Ева. С чего бы это вдруг?

– Я могу к ней заглянуть, – сказала Ева, пряча телефон в карман. – Все равно бездельничаю.

– Точно! – Предвосхищая возражения, Роман вскочил из-за стола. – Мы, мадам Эмма, можем навестить вашу блудную официантку и передать ей ваш пламенный привет.

– Вы уж навестите! – Эмма тоже встала. – Мне сейчас кафе никак не бросить, а сердце все равно не на месте. Вот мой телефон и Динкин адрес. – Стремительным почерком она написала все необходимое на салфетке. – Если что, звоните, с меня за труды – бесплатный завтрак!

Салфетку Роман успел заграбастать первым и тем самым получил карт-бланш. Без адреса Еве ничего не оставалось, как унылой тенью плестись за ним следом.

– Ты куда? – спросил он не без ехидства.

– Я с тобой! – Она шла, чеканя шаг, засунув руки глубоко в карманы джинсов, длиннющая коса, почти такая же как у нарисованной албасты, нервно била ее пониже спины.

– С каких это пор?

– С таких!

– Тогда поедем на моем джипе. Мне некогда ждать, пока ты тут… сманеврируешь.

Сказал и уселся за руль, распахнув перед Евой дверцу со стороны пассажирского сиденья. Она забралась в салон после недолгого раздумья, засопела, завозилась, устраиваясь. А Роман уже вбивал в навигатор написанный на салфетке адрес.

Ехать пришлось на окраину Чернокаменска. Динка снимала квартиру в одноэтажном бревенчатом бараке, рассчитанном, судя по всему, на несколько семей. В обитую старым дерматином дверь Роман постучался сначала деликатно, а потом, скосив взгляд на заметно нервничающую Еву, уже настойчиво. Затем и вовсе наплевал на деликатность и чужую приватность, обошел барак по периметру, нашел неплотно закрытое окно и совершил то, что полковник Бойцов назвал бы незаконным проникновением. Ева осталась стоять на стреме. Ну, Роман надеялся, что в случае форс-мажора она хотя бы подаст ему какой-нибудь знак.

Квартирка оказалась очень маленькой и ужасно захламленной. На диване, дверце шкафа, спинках стульев и полу лежали, болтались и реяли детали дамского туалета. А содержимое косметички Роман нечаянно смахнул на пол с подоконника, когда забирался внутрь. Было очевидно, что Динка собиралась куда-то впопыхах. Перебирала наряды, крутилась перед засиженным мухами зеркалом. На краешке стола стояла чашка с недопитым кофе и огрызок черствой булки, из чего Роман сделал вывод, что сборы эти проходили еще вчера, и с тех пор Динка домой так и не вернулась. Динка не вернулась, а Ева, как только утром он заговорил про убийство, задала ему более чем странный вопрос…

Прежде чем убраться из квартиры, Роман тщательно протер все, к чему мог прикасаться, спрыгнул с подоконника на землю, едва не пришибив успевшую отскочить в сторону Еву.

– Ну что? – спросила она шепотом, и он, не церемонясь и не думая о последствиях, схватил ее за руку, поволок в кусты, прочь от дома.

Конечно, она сопротивлялась! Конечно, попыталась применить эти свои восточные штучки, но Роман два раза на одни грабли никогда не наступал, сгреб ее в охапку, развернул к себе и зашипел в это злое, побледневшее от ярости лицо:

– Рассказывай!

– Что рассказывать? – Она все еще пыталась вырваться, но уже не так энергично, как раньше, а к ярости прибавился… испуг.

– Что ты знаешь про Динку?

– Пусти! – Она замотала головой. – Пусти! Я ничего не знаю!

– Врешь! – Он умел отличать ложь от правды, это было неотъемлемой частью его работы. Но сейчас, в этом конкретном случае, Роман не ощущал полной уверенности, что она врет. Паникует? Определенно! А вот врет ли… – Когда я сказал, что у нас убийство, ты спросила, где ее нашли. Ее! А речь ведь шла об Антоне Палыче! Так кого ты имела в виду тогда?! И чего ты так боишься сейчас?!

Он чеканил каждое слово и вместе с тем встряхивал Еву за плечи. Тряс до тех пор, пока она не перестала сопротивляться, закрыла глаза и, кажется, начала медленно оседать на землю.

– Эй, хвостатая! – Роман перестал трясти, обхватил Еву поудобнее, уже не за плечи, а за талию. – Да что с тобой такое?!

– Ты не поверишь, – сказала она, так и не открывая глаз, хорошо хоть валиться перестала.

– А ты попробуй. Я сегодня таких удивительных историй наслушался. Одной больше, одной меньше.

– Отпусти меня, пожалуйста. – Глаза она все-таки открыла, красивые такие глаза – серые с серебряными искрами, посмотрела на Романа едва ли не с мольбой, и он разжал руки.

Оставшись без опоры, Ева покачнулась, но на ногах устояла. Ощупала свои плечи, словно стирая с них его прикосновения. Это же надо, какая недотрога!

– Говори! – потребовал Роман. – Только не вздумай врать. Мне надоело! – Что ему надоело, он и сам толком не знал. Просто не любил он вот такие, не поддающиеся классификации ситуации.

– Я думаю, – она перестала себя ощупывать, вытянулась по струнке, даже коса ее бесконечная вытянулась, – я думаю, что Динки больше нет в живых, – закончила шепотом.

– Думаешь или знаешь? – уточнил Роман. – Или ты ее сама?..

– Что?! – Ева глянула на него с отвращением.

– Ладно, проехали! – Он в жесте примирения поднял вверх обе руки, а она снова от него отшатнулась, чуть не свалившись при этом в кусты. – Рассказывай все как есть. Хотя нет, пойдем-ка отсюда, пока нас никто не увидел.

– Нас сюда отправила Эмма.

– Эмма отправила, но вломились в чужую квартиру мы сами.

– Ты сам.

– Хорошо, я сам! Но будет лучше, если никто нас в этом не заподозрит. Приехали, постучались в дверь, поняли, что в домике никто не живет, и уехали. Ты поняла меня, хвостатая?

Вместо ответа Ева кивнула, послушно побрела за ним к джипу.

– А теперь я тебя очень внимательно слушаю! – заявил Роман, включая зажигание. – Что тебе известно? Почему ты думаешь, что Динка мертва? И еще, раз уж у нас наконец установились доверительные отношения, расскажи мне, где ты шлялась прошлой ночью.

– Ты не поверишь… – уже в который раз повторила она.

– Хватит! – рявкнул Роман. – Ты, главное, начни рассказывать, а уж я как-нибудь сам решу, верить мне или не верить!

И Ева заговорила. Она говорила, а Роман молчал, скрипел зубами и мысленно называл себя идиотом. Уже второй раз за день женщина рассказывала ему сказку. Да не просто сказку, а очень страшную, неправдоподобную сказку! Шахерезада отдыхает, честное слово!

– …А потом у нее на шее появился этот след… – Ева ощупала собственную шею, словно проверяя, нет ли на ней никаких следов.

– След от когтя? – процедил Роман сквозь зубы. – От гребаного полуметрового когтя?!

– Я не знаю. – Она смотрела прямо перед собой, но руки от шеи так и не убрала. – Я только знаю, что ее больше нет в живых, что она стала следующей.

– А ты проснулась вся мокрая и поцарапанная?! – Сдерживаться становилось вся труднее и труднее. Не любил Роман, когда его держали за дурачка! Ну вот таким он уродился недоверчивым!

Ему уже хотелось ответить что-нибудь резкое, даже грубое, когда зазвонил телефон. Одного взгляда на экран хватило, чтобы понять, что его электронное послание дошло-таки до адресата. Роман ударил по тормозам.

– Сиди, я сейчас! – велел Еве и выбрался из джипа. Разговор, который ему предстоял, не предназначался для посторонних ушей. Но далеко от машины он отходить не стал и за Евой следил зорко. Мало ли что взбредет ей в голову.

– Привет, Елизаров! – послышался в трубке знакомый голос. – Получил я твое послание! Извини, друг, сразу позвонить не мог, был вне зоны действия Сети!

– Привет, Гришаев!

Роман и сам не заметил, как начал улыбаться. Что ни говори, а с Гришаевым, боевым товарищем и другом, разговаривать ему доводилось гораздо реже, чем того хотелось бы. У каждого из них была своя работа, каждый из них нет-нет да и оказывался «вне зоны действия Сети». Но любой из них мог рассчитывать на незамедлительную помощь. Стоило только попросить.

– Что-то случилось? – Голос Гришаева то удалялся, то приближался, в трубке выл ветер.

– Не со мной. Ты на Эльбрусе, что ли? – С Гришаева станется.

– Почти. Я на Эйфелевой башне! Алька затащила. Представляешь меня на Эйфелевой башне?!

Роман не представлял, но зато отлично представлял, что ради своей ненаглядной Альки Гришаев не то что на Эйфелеву башню поднимется, в преисподнюю спустится.

– Передавай ей привет!

– Непременно! Сразу, как только увижу, она тут где-то затерялась в толпе страждущих и жаждущих, так что давай, рассказывай, что стряслось!

Вот и наступил его черед рассказывать серьезному человеку небылицы и страшные сказки. Роман рассказывал и чувствовал себя дурак дураком. Хорошо хоть, не постороннему, а Димке Гришаеву.

– Позволь-ка подытожить, – сказал Гришаев, когда друг закончил. – Значит, в этом вашем Чернокаменске имеется озеро, в котором, согласно местным легендам, живет чудище?

– Жило, – уточнил Роман. – Согласно тем же легендам, чудовище победили добры молодцы в тридцать восьмом году, и его каменный труп теперь соединяет остров с материком. Да ты можешь сам в Интернете посмотреть. Впечатляющее зрелище.

– И есть еще какая-то ведьма с когтями и косами, – продолжал перечислять Гришаев. – А еще местный дурачок. Кстати, что там у нашего дурачка с глазами? Ничего необычного?

– Цвет радужки необычный, с яркой желтизной.

– Все время или периодически?

– Да я как-то не присматривался.

– Присмотрись обязательно.

– А еще на берегу находят трупы, лица которых обезображены нечеловеческими страданиями. И двадцатилетние девочки выглядят дряхлыми старухами.

– И у каждой из жертв перерезано горло?

– Так и есть. У тех, про которых ты рассказывал, вроде бы не было никаких ран.

– У тех не было, но общего в наших с тобой случаях много. И последний вопрос, – сказал Гришаев после небольшой паузы. – А не явилась ли на остров барышня, с виду самая обычная, но такая, с которой происходит всякая чертовщина?

Прежде чем ответить, Роман глянул на Еву. Она сидела в машине, сжав виски руками, и медленно раскачивалась из стороны в сторону, словно от сильнейшей мигрени.

– Это смотря что считать чертовщиной. То, что сегодня она проснулась в своей постели насквозь мокрая, словно ночью купалась в озере, считается? Или то, что ей снятся сны со сценами тех самых зверских убийств?..

– Еще как считается. – По голосу Гришаева не понять, что он чувствует на самом деле, но Роман был уверен, что друг пребывает в немалом волнении. – Я сейчас не могу долго говорить, скоро вернется Алька, поэтому скажу пока самое главное, а остальные свои соображения и материалы сброшу тебе на электронную почту. А пока ты готов расширить горизонты?

– Я расширяю их уже второй день подряд, – признался Роман. – Я тут такого наслушался и насмотрелся.

– Тогда тебе будет проще принять то, что я хочу тебе сказать. Поздравляю, думаю, ты имеешь дело с Василиском!

– С кем?.. – осторожно поинтересовался Роман.

– С Василиском. Можешь погуглить, что это за тварь такая. У тюркских народов ее еще называют Аджархой. От одного его взгляда человек каменеет.

– Твои покойники каменели?

– Не в буквальном смысле, но выглядели весьма специфически. Почти так же, как те девочки, про которых ты рассказывал. Про албасты ничего сказать не могу, лично не встречал, но персонаж этот все из той же тюркской мифологии. Шерочка с Машерочкой, так сказать…

– А Василиска, стесняюсь спросить, ты встречал лично?

– Да, – ответил Гришаев коротко, – с этой тварью мне дело иметь доводилось.

Вот, значит, как! Если уж Гришаев, человек, который не верит ни в черта ни в дьявола, утверждает, что василиски и прочие аджархи существуют, значит, так оно и есть. Расширились горизонты дальше некуда!

– А ты абсолютно уверен, что в тридцать восьмом его победили добры молодцы? Не мог он просто уснуть?

– Я уже ни в чем не уверен, – признался Роман, не отрывая взгляда от Евы. Она перестала раскачиваться и теперь смотрела на него сквозь запыленное ветровое стекло. Очень внимательно смотрела.

– Ладно, с этим будешь разбираться по ходу. Сейчас запомни главное: скудоумных эта тварь может использовать в своих целях. Так что за Горынычем присмотри. Кстати, что за имя такое змеиное – Горыныч?

– Обыкновенное имя, производное от Горынычев. – Тут же вспомнились слова Гордея про змея, который никого не любит и желает всем смерти. Неужто сходится?..

– И самое главное. – Голос Гришаева сделался очень серьезным. Хотя куда уж серьезнее. – Вот той девочке…

– Еве, ее зовут Ева…

– Еве угрожает опасность. Если эта тварь жива, или если она просыпается, ей нужна такая вот Ева…

– Для чего нужна? – спросил и сам испугался тому, каким может быть ответ.

– Ты просто присматривай за ней. От себя не отпускай. Особенно ночью.

Какой замечательный совет – не отпускать от себя на ночь незнакомую девицу! Разве только ради ее спасения.

– А хочешь, я приеду? К черту Париж! Алька меня отпустит, если скажу, что к тебе.

В том, что Аля отпустит к нему любимого мужа, Роман не сомневался. Вот только это его собственное дело, и решать его предстоит только ему одному.

Примерно так он Гришаеву и сказал.

– Ты смотри, я сейчас буду всегда на связи. Если что, прилечу первым же рейсом. А пока, – голос Гришаева упал до едва различимого шепота, – найди семилетнего черного петуха. Только не смейся.

– Да ты знаешь, мне уже не до смеха.

– В нашем случае помог крик петуха. Бестиарии не обманули.

– Семилетнего? – спросил Роман с большим сомнением. – Где ты такого долгожителя нашел?

– Это отдельная история, но вдруг и у тебя получится. И Еву свою береги, дружище. Если я правильно понимаю ситуацию, он будет охотиться именно на нее.

Вот на такой оптимистичной ноте они и расстались. На прощание Гришаев еще раз пообещал сбросить ему на ящик все имеющиеся материалы и потребовал, чтобы Роман поклялся не лезть в пекло и звонить при малейшей необходимости. Роман обещание дал, отключил телефон, посмотрел на Еву, которую требовалось охранять как зеницу ока. Ну что ж, надо – значит, надо!

Она не стала упрекать его за задержку, вместо этого сказала:

– Мне кажется, я знаю, где искать Динку.

– Откуда? Видение было? – Не хотел он ни язвить, ни грубить. Так уж вышло. Непросто смириться с такой информацией. Если бы она поступила не от Гришаева, то и мириться бы не стал, послал всех василисков вместе с албасты и аджархами к такой-то бабушке.

– Давай просто пройдемся вдоль берега, – попросила Ева и добавила: – Если можно.

– Давай! – Роман включил мотор.

– Их ведь всегда находили на берегу. Может быть, и сейчас…

– А что было в этом твоем сне? Ты говорила про подземелье.

– Я не знаю. – Она снова сжала виски руками. – Мне просто кажется, что то место, которое я видела, не существует. Или существует, но не здесь.

– В Нижнем Мире, – произнес и сам удивился тому, что сказал. А с другой стороны, если уж он готов поверить в Василиска, то отчего бы не поверить и в Нижний Мир!

Джип пришлось бросить на дорогое, неподалеку от въезда на змеиный хребет. Теперь к каменному монстру Роман присматривался с большим вниманием. Что, если эта тварь лишь притворяется камнем, а на самом деле вот-вот готова проснуться? Или уже проснулась?

А Стражевое озеро накатывалось на берег серебряными волнами, шумело почти как море. Высоко в небе летали ласточки, кружили, а потом какая-нибудь самая отчаянная пикировала вниз, вспарывала острым крылом водную гладь. Одним словом, красота вокруг была невероятная. И Ева, с этой ее косой ниже попы, с повадками дикой кошки и серебряными искрами в глазах, в красоту окружающего мира вписывалась весьма органично. На какое-то время Роман даже забыл, зачем они явились к озеру.

Он забыл, а вот Ева, похоже, не забывала ни на минуту. Решительным шагом она шла вперед, перепрыгивала камни, которые можно было перепрыгнуть, обходила те, что перепрыгнуть было нельзя, но упрямо старалась держаться береговой линии, не углубляться в лес надолго. Идти вот так было скучно, поэтому Роман решил потратить время с пользой.

– Что с тобой не так? – спросил он, наблюдая за тем, как мотается из стороны в сторону кончик Евиной косы.

Девушка замерла, но оборачиваться не стала, пришлось догонять.

– Почему тебе не нравятся прикосновения других людей? Боишься бактерий?

– У меня гаптофобия. – Ответила, но по-прежнему не стала оборачиваться. – Это боязнь прикосновений в крайнем своем проявлении.

– Насколько крайнем? – Роман понимал, как девчонка может бояться мышей или там пауков, но бояться прикосновений…

– Мне становится физически плохо, когда меня касается другой человек.

– Давно?

– Сколько себя помню.

– Поэтому айкидо, – догадался он. – Чтобы не трогали без лишней надобности и чтобы избегать прямых контактов.

– Да. Если за одежду или через одежду, то не так мучительно. Несколько секунд можно вытерпеть.

– А если дольше, чем несколько секунд?

– Если дольше, то может случиться нервный срыв. Рассказать, как это выглядит? – спросила она и обернулась, посмотрела со злостью и вызовом.

– Я прикасался к тебе дольше. – Взгляд он выдержал. Что ему какие-то громы и молнии! – Намного дольше. И не заметил никаких особых срывов.

Исчезли и громы, и молнии, на их место пришло замешательство пополам с чем-то отдаленно напоминающим радость.

– Да, – сказала Ева и остановилась. – Ты ко мне прикасался очень долго. – Вряд ли она это специально, но получилось как-то… эротично.

– Могу еще раз. Мне не жалко. – И тоже ведь ничего особенного не сказал, а получилось весьма двусмысленно, даже как-то непристойно.

– Можешь?

– Ты сейчас спрашиваешь или даешь разрешение? – на всякий случай уточнил он.

– Последний раз, когда ко мне прикасался незнакомый человек, чтобы не сорваться, я так сильно сжимала зубы, что у меня выкрошились пломбы. Пришлось менять.

– Как ты их меняла, если ты не терпишь прикосновений? – Ему и в самом деле было интересно. Это ж у нее не жизнь, а сплошные мучения. Это же у нее, получается, вообще никакой личной жизни…

– Под наркозом. Когда я без сознания, мне все равно.

– Под наркозом всем все равно, – согласился он и, уже не дожидаясь разрешения, поймал и сжал в кулаке кончик ее косы. – Ну как тебе сейчас? – спросил с вежливым интересом. – Не собираешься срываться?

– Пока нет. – Она потянула косу на себя, но Роман держал добычу крепко.

– Может быть, тебя отпустило? Ты так давно ни с кем не контактировала, что даже не узнала, что твоя фобия прошла?

– Я не знаю. – Во взгляде ее зажглась надежда. А ему вдруг стало немного обидно. Это же круто быть таким эксклюзивным. Никто не может вот так накрутить ее косу на кулак, а он может. И за руку взять может. И вообще…

Фантазии получались уж больно фривольные, наверное, все они отразились на его лице, потому что Ева велела:

– Отпусти!

Отпустил, но не преминул заметить:

– А что, если я единственный мужчина на земле, который может к тебе прикоснуться?..

– Упаси господь! – Фыркнула совершенно по-кошачьи, а косу перекинула через плечо, подальше от его загребущих лап. Но что ни говори, а контакт ему с ней установить удалось. Не только на ментальном, но и на физическом уровне. Вот же какие чудеса!

Мыслью этой Роман мог бы упиваться еще долго, если бы Ева вдруг сначала не замерла, а потом и вовсе не попятилась.

– Что? – спросил он, уже догадываясь, что им предстоит увидеть.

– Она там… – Ева всхлипнула. – Елизаров, это же Динка?..

К телу он ее не подпустил, наплевав на гаптофобию, ухватил за руку, задвинул себе за спину, велел:

– Стой тут!

Издалека она напоминала русалку. Длинный сарафан – вот что она выбрала! – оказался багровым от крови, а волосы колыхались в воде белыми водорослями. Белыми, а раньше были черными. К телу Роман подходил осторожно, внимательно глядя себе под ноги, стараясь не пропустить ни единой детали. Или, если повезет, улики. Вот только не оказалось улик. Не было ничего, кроме мертвой девочки, которая сейчас выглядела дряхлой старухой. Ко всему этому Роман был мысленно готов. К чему он оказался не готов, так это к выцарапанным глазам и изуродованному звериными когтями лицу. Ева рассказывала про кошку… Ева не соврала…

А поперек тонкой Динкиной шеи шла кровавая борозда, точно такая же, как у тех девочек в морге. Точно такая же, как у ювелира. Коготь… Большой, длинный коготь… Как у сумасшедшей тетки с картинки…

Позади тихо всхлипнула Ева. Разумеется, она ослушалась приказа и подошла к воде. Разумеется, она видела то же, что Роман.

– Только не рухни в обморок, – предупредил он. – Это место преступления.

– Что мне делать? – спросила Ева шепотом.

– Тебе ничего, а я звоню в полицию. – Он достал из кармана мобильный телефон.

* * *

Эти двое нашли добычу Третьего, опередили Второго всего на пару минут. Хорошо, что опередили, а могли ведь застать на месте преступления. Разумеется, он бы что-нибудь придумал, как-нибудь отвертелся, но зачем без лишней нужды привлекать к себе внимание?

Раньше ему не доводилось видеть жертв Третьего так близко. Несчастного дальнобойщика он толком не рассмотрел. Запомнил не картинку, а ощущения. Кровь, кругом кровь, и пахнет, как на скотобойне.

Сейчас пахло озерной водой и рогозом. Стрекотали цикады. Щебетали пичужки. Красота и идиллия! Если не обращать внимания на истерзанное женское тело. Если не обращать внимания на тех двоих, что над ним склонились. А ведь Первый их предупреждал, умолял держаться от озера и острова подальше. Но разве когда-нибудь кто-нибудь воспринимал Первого всерьез?! Ничего, пусть с Первым никто не считается, но у него есть свои рычаги давления. Зря эти двое вмешались. Ох, зря…

* * *

То, что происходило дальше, было похоже на страшный сон. Нет, на продолжение страшного сна, из которого Еве все никак не удавалось вырваться. Елизаров позвонил полковнику Бойцову, сообщил, что они нашли еще одно тело. Он говорил еще что-то, отвечал на какие-то вопросы, но этого Ева уже не слышала. Она стояла на берегу, достаточно далеко от мертвой Динки, чтобы ничего не видеть, чтобы сохранялась иллюзия нормальности происходящего.

Иллюзию нарушил далекий рев полицейских сирен.

– Началось, – заметил Елизаров зло, а потом так же зло велел: – Ты молчи, говорить буду я.

Он и говорил. Сначала с полковником, который выглядел еще мрачнее, еще угрожающе, чем утром в замке. Потом с экспертами.

Да, это они с Евой нашли тело. Нет, специально не искали. По просьбе Эммы Львовны съездили к Динке домой, им никто не открыл, и они решили прогуляться вдоль озера. Да, прогуляться! В этом ведь нет ничего незаконного! Почему забрели так далеко? Так увлеклись беседой! Ева подтвердила – увлеклись! И даже выдержала тяжелый взгляд Кирилла Сергеевича. Что ей какой-то там взгляд после случившегося?!

Все закончилось в отделении полиции. Ева, почти не читая, подписала какие-то бумаги. Елизаров тоже подписал, но перед этим изучил их с максимальной тщательностью.

– Из города никуда не уезжайте, – велел полковник и огромным носовым платком вытер покрывшееся испариной лицо, а потом сказал устало: – Что же это такое делается, а?..

– Это серия, товарищ полковник! Маньяк завелся у вас в Чернокаменске, – посочувствовал ему Елизаров. Получилось искренне, но полковник все равно болезненно поморщился, махнул в их сторону рукой.

– Идите уже! И не болтайте ничего! Ясно вам?

– Эмме Львовне нужно сообщить, она же волнуется.

– Эмме я сам сообщу. Идите!

В замке их уже ждали. Слухи в Чернокаменске разносились со скоростью лесного пожара. Особенно если слухи эти касались зверского убийства.

– Это правда? – Амалия вышла в холл, как только они переступили порог. Следом выбежала из кухни тетя Люся. – Нашли еще одну мертвую девушку?

– Нашли. – Елизаров кивнул. Сейчас, когда они оказались наконец на острове, выглядел он усталым. Почти таким же усталым, как полковник Бойцов.

– И кто это? – спросила тетя Люся. – Чужая или из наших, Чернокаменских?

– Это Дина, официантка из кафе Эммы.

– Божечки! – Тетя Люся схватилась за сердце. – Бедная Эмма. За что ей все это?! Сначала мальчонка, потом Мариночка, а теперь…

– Тетя Люся! – оборвала ее Амалия. – Ребята устали. Идите приготовьте им что-нибудь перекусить.

– Мне только кофе, – попросила Ева, и Амалия понимающе кивнула.

– Когда это случилось? – спросила, проходя вслед за ними на кухню. – Когда убили ту девочку?

– Эксперты сказали, что минувшей ночью, – ответил Елизаров, опускаясь на стул и вытягивая перед собой ноги.

– И она была такая же?.. У нее были те же… повреждения? – Амалия стояла у окна так, что яркое послеобеденное солнце освещало ее со спины. Ева не видела ее лица – только хрупкий силуэт на ярком фоне.

– Да. – Вдаваться в подробности Елизаров не стал, и Ева была ему за это благодарна.

– А про Антона Палыча что-нибудь слышно? – спросила тетя Люся, нарезая хрустящий багет и ветчину.

– Похоже, им там сейчас не до Антона Палыча. Вся полиция стоит на ушах. – Елизаров взял с блюда бутерброд, покрутил в руках и положил обратно. Аппетит пропал не только у Евы. – А про какого мальчика вы говорили, тетя Люся? – спросил он вдруг.

– Про какого мальчика? – Кухарка бросила испуганный взгляд сначала на Елизарова, потом на Амалию.

– Ну, вы же сами только что сказали про какого-то мальчонку, когда упоминали Эмму.

– Тетя Люся иногда бывает слишком эмоциональной, – заговорила Амалия. – Дело в том, что это не наша с ней тайна, и обсуждать ее с посторонними, – в ее голосе послышались извиняющиеся нотки, – мы не вправе. Вы уж нас простите, ребята. Мы можем еще чем-нибудь быть вам полезны? – спросила она вежливо и тут же добавила: – Со смертью Антона Палыча у меня прибавилось хлопот. Я вынуждена вас оставить.

Прежде чем выйти из кухни, она так многозначительно посмотрела на тетю Люсю, что сразу стало понятно, что все дальнейшие расспросы бессмысленны.

– Не нравится мне все это, – проворчал Елизаров, когда они снова оказались в холле. Со стороны гостиной доносились звуки клавесина и недовольное брюзжание Стеллы, а на лужайке перед замком Максимилиан и Диана играли в бадминтон. Выглядели они вполне счастливыми и довольными жизнью, чужая смерть волновала их куда меньше, чем пропущенный удар. Ева замедлила шаг у распахнутого настежь французского окна, наблюдая за этими двумя. Они с Елизаровым были не многим старше, но она отчего-то чувствовала себя почти старухой. Ей бы хоть крупицу их беззаботности…

– Его последнюю картину продали в Лондоне за семьсот тысяч фунтов, – сказал за ее спиной Елизаров. – Он и в самом деле чертовски талантлив. Жаль только, что болен.

– Болен? – Ева обернулась. Больным Максимилиан не выглядел.

– Ходили слухи. – Елизаров пожал плечами.

– В Интернете? – уточнила она.

– До недавнего времени Максимилиан Шанс вел очень активный образ жизни. – Елизаров не обратил внимания на ее иронию, наверное, и в самом деле сильно устал за этот день. – Оказывается, можно быть одновременно и гением, и светским львом.

Еве хотелось сказать, что он просто завидует чужому успеху, но промолчала. Все-таки этот день изменил ее отношение к Елизарову. Пожалуй, он оставался единственным человеком в Чернокаменске, на которого она могла положиться. Причем в буквальном смысле слова.

– А потом он на целых полгода исчез из поля зрения папарацци и светских хроникеров. Пошли слухи, что он чем-то болен, едва ли не смертельно. Болен или нет, но картины его резко взлетели в цене. Так что, если это и был пиар-ход, то весьма удачный.

– Ты про всех все знаешь? – спросила Ева, направляясь к лестнице.

– Не про всех. К примеру, про тебя я не знаю почти ничего. В интернетах про тебя не пишут.

– Как и про тебя.

– А ты уже проверяла?

Разговаривать с ним было тяжело. Вместо нормального диалога у них получалась пикировка. Поэтому вместо ответа Ева лишь пожала плечами.

– Не уезжай с острова без меня, – попросил Елизаров, когда они поравнялись с дверью ее комнаты. – А лучше вообще не выходи из замка.

– Почему? – удивилась она.

– Потому что ты можешь стать следующей. – Сказал, как отрезал. И в глаза посмотрел без этой своей привычной ухмылки. – Ты поняла меня, хвостатая?

– А с тобой можно? – Она вставила ключ в замочную скважину.

– Только со мной и можно. – Елизаров улыбнулся и стал собой прежним – разгильдяем и душкой. Вот только истинную его суть Ева разглядеть успела.

– Я тебя не знаю, – сказала она по слогам.

– Привыкла никому не доверять? – Он понимающе кивнул. – Это хорошо. Разрешаю и мне тоже не доверять. Только из замка не выходи. – На мгновение его лицо помрачнело, словно бы он вспомнил что-то не слишком приятное. – А лучше из комнаты тоже не выходи, – добавил, когда Ева уже закрывала за собой дверь.

Она и не собиралась! Она вымоталась, почти обессилела за этот безумный день. Какие уж тут прогулки! А еще она боялась. Вряд ли Елизаров имел в виду что-то конкретное, когда говорил, что она может стать следующей, но своего добился. Ева боялась. Наверное, как и каждый на острове. Отчего-то ей казалось, что у каждого здесь есть своя тайна. Даже у Елизарова. Особенно у Елизарова.

До ужина она просидела в Интернете, пытаясь узнать как можно больше о Чернокаменске и его истории, пытаясь нарыть хоть что-нибудь на Елизарова. И если с первым у нее худо-бедно что-то получилось, то со вторым был полный провал. Роман Елизаров умудрился не оставить в Сети ни одного следа. Поиск ничего не дал, но Ева не теряла надежды. В конце концов, всегда можно обратиться к тем, кто специализируется именно на поиске информации. Среди ее виртуальных друзей были и такие. Надо только бросить клич. Но это потом, вечером после ужина. Ложиться спать этой ночью Ева не собиралась, были в ее арсенале кое-какие таблетки, с которыми можно продержаться без сна пару ночей, а там, глядишь, эту сволочь поймают.

А во время ужина в замок явился полковник Бойцов, да не один, а в сопровождении двух полицейских. Выглядел он еще мрачнее, чем утром и днем. Мрачнее и решительнее.

– Что-то случилось, Кирилл Сергеевич? – Амалия вышла к нему навстречу, руку для приветствия протягивать не стала, остановилась в нескольких метрах. – Вы нашли убийцу?

– Вполне возможно. – Полковник обвел всех присутствующих тяжелым взглядом. От такого взгляда впору превратиться в соляную статую.

Ева и превратилась, когда полковник решительным шагом направился к ней.

– Прошу вас проследовать со мной, – сказал официальным тоном.

– Меня? – Ева на всякий случай обернулась, словно за ее спиной мог стоять кто-нибудь еще. За спиной не было ничего, кроме глухой стены.

– Вас.

– Вот это поворот! – нервно хихикнула Диана.

– Кирилл Сергеевич, что происходит? – Изящная рука Амалии нервно потянулась к низке жемчуга. – Прошу вас немедленно объясниться!

– Да, было бы любопытно узнать, что происходит, – поддержал ее Максимилиан. – Вы в чем-то ее подозреваете?

– Ерунда! – Орда отмахнулся салфеткой от льнущей к нему Дианы. – Ерунда и дичь!

– Ты слишком доверчив, Жан. – Стелла царапнула алыми когтями скатерть. – Особенно когда дело касается малолетних прохиндеек.

Они говорили все разом. От гула голосов у Евы закружилась голова. Ей хотелось думать, что только от этого. Молчал лишь Елизаров, с отсутствующим видом смотрел в окно.

– Вы меня арестуете? – спросила Ева. Хотела спросить с вызовом, а получилось… жалко.

– Вскрылись кое-какие детали. – Полковник замер напротив, стал так, что деваться Еве теперь было некуда. – Вы должны поехать со мной.

– Надолго?

– Я задерживаю вас до выяснения обстоятельств.

– Каких обстоятельств, Кирилл? Ева наша гостья. – Амалия попыталась встать между ней и полковником, но он легким движением плеча оттеснил ее в сторону. – Не нужно осложнять, – сказал рокочущим шепотом. – Я всего лишь выполняю свою работу.

– Это входит в ваши профессиональные обязанности? – усмехнулся Максимилиан.

– Амалия, я прошу тебя, – сказал полковник мягко и тут же добавил густым басом, так, чтобы его услышали остальные: – Господа отдыхающие, речь об аресте не идет!

– Ага, и поэтому вы явились сюда с этой сворой! – Стелла кивнула в сторону замерших в дверях полицейских.

– Это, гражданочка, не свора, а сотрудники полиции при исполнении, – пророкотал полковник. – И советую вам в следующий раз дважды подумать, прежде чем сказать что-нибудь оскорбительное в их адрес.

– А то что? – тут же вскинулась Стелла. – Арестуете и меня тоже?! Меня?!

– Так, довольно с меня этого балагана! – Полковник вздохнул и крепко сжал Евину руку своей лапищей.

…Елизаров ошибался. Ее фобия никуда не делась, не уменьшилась ни на йоту. Если бы только мгновение… Если бы полковник убрал руку, Ева бы сумела справиться и с паникой, и с нахлынувшей волной боли. Но он держал и не отпускал… И Ева чувствовала, как ее тело прошивают тысячи невидимых огненных нитей, как прорывают кожу острые шипы, как она теряет человеческий облик и превращается в обезумевшее от страха существо. Окружающий мир начал медленно сворачиваться, превращаясь в узкую черную трубу. И внутренности тоже начали сворачиваться следом…

– Подождите, Кирилл Сергеевич… – Голос доносился до нее с того края черной трубы. – Да уберите вы руку! Куда она от вас денется?!

Никуда… И черной воронки никуда не деться. И шипы уже не спрячутся обратно, и огненные нити не погаснут.

– Эй, хвостатая! – Голос Елизарова прорывался к ней через пустоту и черноту, держал на плаву. – Все хорошо. Открой глаза.

– …Что это с ней?..

– …Она эпилептичка, что ли?!

– …Тетя Люся, принесите быстрее воды!

Это были другие голоса, но Ева держалась только за голос Елизарова. Может, еще не поздно? Может, у нее получится?

Получилось. Сначала сделать вдох, потом и открыть глаза.

– Вот, пей! – Елизаров, который сейчас стоял между ней и полковником Бойцовым, протягивал ей запотевший стакан воды. – Большими глотками и до дна. Давай!

– Не надо! – Ева замотала головой, отталкивая руку со стаканом. – Все хорошо.

Не хорошо, но уже терпимо. И шипы попрятались, даже крови на коже не осталось. Даже следов от ожогов… Она жива и в сознании. Чего еще желать?..

– Балаган… – проворчал полковник Бойцов. – Цирк дю Солей! Я же только дотронулся…

– Не надо до нее дотрагиваться. – Елизаров по-прежнему стоял между полковником и Евой, говорил так тихо, что слышать его могли только они вдвоем. – Она не терпит прикосновений. У нее такая фобия.

Никто не должен верить в какую-то там мифическую фобию! Особенно полковник полиции! Но Кирилл Сергеевич неожиданно кивнул, сказал приглушенным басом:

– Значит, идешь сама. И никаких мне фокусов!

– Я с ней. – Елизаров не сдвинулся с места.

– Возможно, придет и твой черед. – Полковник недобро сощурился. – К тебе у меня тоже есть вопросы, товарищ корреспондент, – добавил многозначительно. – А сейчас я имею вопросы к ней. Очень много вопросов.

– Вы ее надолго?

– Я же сказал, до выяснения обстоятельств.

– Значит, ночь она проведет в КПЗ?

– Ты меня плохо слышал, парень?! У меня к ней очень много вопросов. Дай бог, чтобы до утра управились.

– Хорошо. – Елизаров неожиданно отступил. – Вопросы так вопросы! Вы только, Кирилл Сергеевич, проследите, чтобы ее руками никто не трогал. Боюсь, ее адвокат может расценить это как проявление давления на свидетеля.

– На подозреваемого, – отрезал полковник Бойцов и велел: – На выход, гражданочка!

Ей бы испугаться и КПЗ, и предстоящего допроса. А еще того, что полковник назвал ее подозреваемой, а она думала лишь об одном, что Елизаров отвернулся от нее, оставил один на один с системой. От нее отвернулся единственный человек в этом чертовом городе, на которого она могла положиться. Или думала, что может положиться.

К выходу шли в гробовой тишине, которую нарушало лишь гулкое эхо шагов да раздраженное сопение полковника Бойцова.

– Ева, может быть, нужно кому-то позвонить? – спросила Амалия упавшим голосом.

Ева замерла, обернулась, сказала вежливо и отстраненно:

– Спасибо, не нужно никому звонить. Я сама разберусь.

Возле патрульной машины полковник Бойцов остановился, внимательно посмотрел сначала на Еву, потом на полицейских и велел:

– На переднее сиденье! И чтобы мне без фокусов!

Хорошо, что на переднее. Потому что в тесноте заднего сиденья она бы не выжила, а так есть надежда.

Всю дорогу до Чернокаменска молчали. Полковник заговорил, лишь когда они оказались на месте.

– Ну что, вы готовы?

– К чему? – спросила Ева, выбираясь из салона.

– К чистосердечному признанию.

Она не была готова, поэтому ничего не ответила, лишь пожала плечами.

– Глупо! – Полковник вытер вспотевшее лицо. – Ладно, время у нас еще есть. И доказательства, – добавил многозначительно.

С доказательств он и начал, стоило только им с Евой остаться наедине.

– Мы сейчас с тобой, красавица, поговорим без протокола. Так сказать, по-свойски. А уж потом ты сама решишь, насколько все серьезно. Смотри! – Он положил перед Евой планшет. – Внимательно смотри и хорошенько подумай, прежде чем ответить.

Ева смотрела. Запись была любительская, сделанная скорее всего на камеру мобильного телефона, но качества съемки хватало, чтобы разглядеть, как она выходит из подъезда дома Марка Витальевича, как испуганно озирается по сторонам, а потом поспешно покидает место преступления…

– Прислали на электронную почту. Анонимно, – пояснил полковник Бойцов. – Узнаешь себя?

Ева молча кивнула. Бессмысленно отрицать очевидное.

– Он был мертв, – сказала очень тихо. – Когда я пришла, он уже был мертв.

– Проверим. – Кирилл Сергеевич буравил ее тяжелым взглядом. – А пока расскажи, что ты делала в квартире гражданина Атласа. Ты ведь была в его квартире, не отпирайся. На дверном косяке остались отпечатки. Как думаешь, твои там есть?

Отпечатки есть. Она старалась ничего не трогать руками в квартире, но про дверь не подумала. Да и кто же знал, что ждет ее за дверью той квартиры?..

– Он назначил мне встречу.

– Кто? Марк Атлас?

– Да. Больше месяца мы вели с ним переписку, вы можете проверить его электронную почту. Или мою. Мы должны были встретиться в тот день.

– Зачем?

А вот сейчас нужно очень хорошо подумать, прежде чем ответить, постараться вспомнить все, что было в их переписке.

– Марк Витальевич обещал мне одну вещь. Он собирался передать мне ее при личной встрече. – Полуправда – это ведь не совсем ложь.

– Какую вещь?

– Ювелирное украшение. Он сделал его специально для меня.

– Дорогое украшение?

– Для меня бесценное. – И снова ведь не соврала. – Я предлагала за это украшение деньги, но Марк Витальевич отказался, сказал, что это будет его мне подарок.

– И ты приехала к нему домой, чтобы забрать подарок?

– Да.

– Что было дальше?

– Дверь его квартиры оказалась не заперта. Я сначала постучала, а потом вошла внутрь. Марка Витальевича я нашла в его кабинете. К тому времени он уже был мертв.

– Значит, уже был мертв… – Кирилл Сергеевич убрал со стола планшет. – А украшение? Ты нашла украшение, за которым приехала?

– Нет. В квартире был погром. Я не знала, где искать.

– А если бы знала, забрала бы и ушла?

Он видел ее насквозь, этот провинциальный полицейский. Он лишь казался смешным и нерасторопным, но стоило взглянуть ему в глаза, как все становилось понятно…

– Я ничего не забирала из той квартиры.

– Но и в полицию тоже не сообщила. Почему ты не сообщила в полицию, если ни в чем не виновата?

– А вы бы мне поверили? Вы же даже сейчас мне не верите, товарищ полковник.

– С верой – это не ко мне. Я привык оперировать фактами. И факты такие. – Он вытянул перед собой пятерню, принялся загибать пальцы: – Ты была на месте преступления. Раз! Ты не сообщила в полицию об убийстве. Два! Если ты не нашла то, что искала, почему ты осталась в городе? Три! Что ты делала в музее? Четыре! Почему именно ты нашла тело той девочки? Пять! Скажешь, совпадения? А я тебе отвечу – уж больно много совпадений!

И тут до Евы начал доходить весь смысл происходящего.

– Вы думаете, что всех этих людей убила я?!

Полковник Бойцов ответил не сразу. Открыл картонную папку с надписью «Дело», принялся сосредоточенно рыться в каких-то бумагах и, когда Ева уже решила, что не дождется ответа, заговорил:

– Я думаю, что ты каким-то образом связана с происходящим. Ты и, возможно, этот твой дружок-корреспондент. Ловко вы меня, старого дурня, тогда обвели вокруг пальца! Прикинулись журналистами, напросились со мной к судмедэксперту. А сегодня, представляешь, является ко мне еще один журналист. Только не липовый, а настоящий. Вот, говорит, полковник Бойцов, прислал меня к вам Иван Борисыч, прошу любить и жаловать и оказывать мне всяческое содействие. Стыд мне и позор! Попался на такую уловку, даже документы ваши не проверил! Пора в отставку…

– Я никого не убивала, – упрямо повторила Ева.

– Почему не уехала из города? Зачем осталась?

– Я не могу. Мне нужна эта вещь. Я думала, что смогу ее отыскать.

– Цацка! – взвился Кирилл Сергеевич. – Да что это за побрякушка такая, что ты ради нее готова в тюрьму пойти?!

Пойти в тюрьму Ева была не готова, но интуиция, отточенная до совершенства за годы общения с доктором Гельцем, говорила: полковник Бойцов верит, что она никого не убивала, и с его стороны ей ничто не угрожает. Нет, неприятности определенно будут, но не те, что заканчиваются тюрьмой.

– Вы не поверите, – сказала она полковнику то же, что говорила до этого Елизарову.

– А ты попробуй объяснить! Я тут, знаешь ли, и не такое видывал, и не такое слыхивал. Меня уже ничем не удивить!

– Значит, и про Полозову кровь вы тоже слышали.

– Ну конечно! – Кирилл Сергеевич во всей силы рубанул кулаком по столу. – Как же без всей этой чертовщины! Куда ж деваться-то от всего этого! С тетей Леной небось уже успела переговорить. Это она тебе наплела?

– Не она, а Марк Витальевич. Он сказал, что у него есть немного Полозовой крови, и он мне ее даст.

– Вот послушай себя, Ева! Ты только себя услышь! Ты ж девка умная, образованная, а несешь несусветную чушь про какую-то Полозову кровь!

– Он мне обещал. – Стоять на своем ей было не привыкать. – И обещание свое непременно сдержал бы, если бы кто-то его не убил.

– Не ты?!

– Не я!

– И этот неведомый «кто-то», по-твоему, убил ювелира из-за какого-то, – полковник запнулся… – из-за какого-то артефакта, который некоторые граждане называют Полозовой кровью.

– Я не знаю. – Ева покачала головой.

– А девушек? Девушек за что убили?

– На момент первых двух убийств меня не было в городе. Я была в пути и могу это доказать.

– Докажешь! Потребуется, все докажешь, по секундам распишешь весь свой жизненный путь. Кстати, о жизненном пути. – Кирилл Сергеевич уперся широкими ладонями в стол, подался вперед. Ева отшатнулась. – Тебя уже проверяют. И тебя, и твою переписку с ювелиром. Молись, чтобы мои люди не нашли ничего подозрительного. Молись!

Не о том ей нужно молиться, но полковнику Бойцову о таком все равно не расскажешь. Она и так выдала очень много, не утаила почти ничего.

– А теперь вы меня отпустите? – спросила Ева и попыталась встать.

– Сидеть! – рявкнул полковник и, увидев, как Ева вздрогнула, добавил уже мягче: – Переночуешь здесь. Не Версаль, конечно, но тоже ничего.

– А дальше?

– А дальше будем разбираться!

* * *

Разбираться Кириллу Сергеевичу предстояло всю ночь. Крутилось у него в голове что-то этакое, зудело, не давало покоя. В том, что девчонка никого не убивала, он был практически уверен. Эксперты подтвердили: во всех случаях орудие убийства было одно и то же, нечто похожее на заточенный крюк, который не столько резал, сколько разрывал мягкие ткани. А девчонка в городе появилась уже после второго убийства. Ну не дура же она, в самом деле! Понимает, что алиби ее запросто можно проверить! Все она понимает, вот только что-то недоговаривает. И совпадения эти… Не верил Кирилл Сергеевич в совпадения, а вот в человеческую злонамеренность очень даже верил.

Полозова кровь опять же! Как давно он об этом ничего не слышал? Да считай, лет двадцать уже…

…Он тогда был молодой и бестолковый. Лейтенантик с амбициями! И в городе творилось черте-те что! Тетя Лена в свойственной ей манере сказала бы, что мрак пришел в Чернокаменск той снежной зимой. Пропавшие дети, нашествие волков, слухи, паника… Их искали всем городом: и милиция, и охотники, и просто гражданские. Искали, путались под ногами, попадали в беду…

Тетя Лена, отчаянная душа, тоже рвалась в бой! А куда ей в бой с ее сердцем? Кирилл Сергеевич, тогда еще просто Кирилл, помнится, специально заглянул в музей, чтобы убедиться, что крестная на месте, что не отправилась на остров вопреки его запретам. Вот тогда он и стал нечаянным свидетелем ссоры. Не то чтобы специально подслушивал, но время было такое… темное, никто никому не доверял, под подозрением был каждый. Поэтому Кирилл не прошел мимо приоткрытой двери читального зала, когда услышал приглушенные злые голоса, а затаился, прислушиваясь.

За дверью спорили или скорее ругались двое. Первый голос Кирилл Сергеевич узнал сразу. В те годы город выделил Марку Атласу при музее помещение под ювелирную мастерскую. Скорее всего помещение выхлопотала для него тетя Лена, так сказать, по старой дружбе. И вот сейчас Марк Витальевич то ли спорил, то ли оправдывался.

– Нет, прости. – Его баритон звучал мягко, но решительно. – Я не могу этого сделать.

– Марк Витальевич, да посмотрите вы мне в глаза! На меня посмотрите! Я почти все потерял, на вас одного я могу надеяться. – И этот охрипший, срывающийся от отчаяния голос Кирилл тоже узнал. Оттого, наверное, и остался, чтобы послушать. Нет, не так! Чтобы подслушать!

– Он у меня один остался мальчик! Понимаете вы это или нет?!

– Я все понимаю, Евгений. И я искренне сочувствую твоему горю.

– А вы не сочувствуйте, вы помогите! Это же ведь в ваших силах! Я знаю, у вас еще есть запас, мне Светлана рассказывала, что перед смертью ее дед Алексей свой браслет отдал вам на хранение. Тот самый, что из Полозовой крови! – Второй голос сорвался на крик. – И мы с вами знаем, что это за металл. Из чего этот металл!

– Это подарок был. Подарок мне от старого друга.

– И именем старого друга я вас сейчас заклинаю – помогите нам! Отдайте браслет! Вы только вдумайтесь, Марк Витальевич, человеческая жизнь зависит от этого браслета. Жизнь ребенка!

– Нет. – Голос мастера Атласа звучал глухо, но решительно. – Нет у меня больше Полозовой крови, Евгений. Закончилась. Вся ушла.

– Ушла? На что ушла?!

– На работы. Ты работы мои видел? Вот на них и ушла. Вся до последней капли. Евгений, у меня есть деньги. Много денег! Зачем мне, старику, столько?! Я тебе отдам. Сколько потребуется, столько и отдам.

– Не нужны мне ваши деньги, Марк Витальевич! Мне Полозова кровь требуется! Хоть немножечко… хоть одну крупиночку… Я прошу вас, поступите по совести…

– Прости, Евгений. – Марк Витальевич сказал это таким тоном, что притаившемуся за углом Кириллу сразу стало понятно: спор закончился ничем. А еще ему стало весьма любопытно, что это за Полозова кровь такая. Так любопытно, что на следующий день он спросил об этом у тети Лены.

И она рассказала! Лучше бы не рассказывала, честное слово! Потому что рассказ этот был из разряда тех страшных сказок, которые так любила крестная. Желтоглазый змей, албасты, волки-оборотни и прочие побасенки. Может, Кирилл и попытался бы поверить, нашел бы хоть одно зерно здравого смысла в происходящем, но буквально на следующий день все так закрутилось-завертелось на Стражевом Камне, что стало не до сказок! Историю ту Кирилл Сергеевич забыл почти на двадцать лет. А теперь вот эта залетная пичуга снова рассказывает ему про Полозову кровь, ту самую, которая якобы закончилась у мастера Атласа много лет назад.

Он сидел в своем кабинете, бездумно пялился в экран компьютера, когда пришло наконец сообщение, которое он ждал с самого вечера. О том, что следует непременно покопаться в прошлом залетной пичуги, Кирилл Сергеевич подумал еще с вечера. Тогда же, сразу после допроса, сделал официальный запрос, а следом сделал запрос неофициальный, потому что знал, что скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, а чутье подсказывало: копать нужно быстро и глубоко! В Перми у него имелся человечек, который землю рыть умел лучше всех. Или правильнее будет сказать, не землю, а Интернет. И человечек этот задолжал полковнику Бойцову ни много ни мало, а целую жизнь и о долге своем помнил крепко. Обращался к нему Кирилл Сергеевич только в крайних случаях, вот таких, как сейчас. Может быть, поэтому, когда он кликал по иконке конвертика, рука его слегка дрожала.

Присланные документы он читал долго и очень внимательно, кое-что перечитывал по нескольку раз, чтобы удостовериться, что ничего не упускает. А когда прочел все, выбрался из-за стола, достал из сейфа непочатую бутылку водки, прямо из горла сделал несколько жадных глотков. Дело – и это, и восемнадцатилетней давности! – нынешней ночью приняло такой оборот, что в самую пору напиться…

* * *

В то, что Ева могла кого-то там убить, Роман не верил. И не потому, что так уж сильно доверял незнакомой девице, а потому что дружил с логикой и умел сопоставлять факты. Ну и разговор с Гришаевым на него повлиял. Что есть, то есть. А то, что полковник Бойцов забрал Еву в участок, так это даже хорошо. Чем дальше она окажется от острова, тем лучше. Да и у него, Романа, на всю ночь будут развязаны руки, не нужно за ней присматривать, думать, как бы чего не вышло.

На эту ночь у него были планы. Обитатели замка врали. Все как один. Каждый из них в чем-то виноват, нужно лишь установить степень этой вины. У Романа даже имелся подозреваемый, человек, который прошлой ночью точно покидал замок, но отчего-то не признался в этом полковнику Бойцову. Человек, который, возможно, выйдет из замка и этой ночью.

Позицию для наблюдения Роман выбрал самую удобную, устроился в опустевшей гостиной, кресло развернул так, чтобы видеть коридор, который ведет одновременно и к парадному, и к черному ходу, но при этом самому оставаться в темноте. Теперь главное – не заснуть.

Заснуть Роману не дали, не успел он освоиться в своем укрытии, как мимо гостиной прошмыгнула тень. Женская тень, если уж быть точным. А если еще точнее, то к черному ходу на цыпочках, стараясь не цокать каблуками, кралась Сцилла, собственной персоной. Возможно, ночные прогулки кинодивы и представляли какой-то интерес, но точно не профессиональный, поэтому Роман не стал ее преследовать. Вместо этого он выглянул в окно и увидел, как Сцилла торопливо садится в свой кабриолет. Одной меньше.

Следующими, хихикая и шушукаясь, замок покинули Максимилиан и Диана. С этими все было более или менее понятно. Светский лев Максимилиан скучал в провинциальной глуши, а Диана, судя по всему, пораскинула мозгами и решила, что всемирно известный художник ничуть не хуже режиссера и продюсера. А может, в чем-то даже и перспективнее.

Дальше в замке надолго воцарилась тишина. Роман едва не задремал, когда услышал тихие шаги. Кто-то шел по темному коридору в сторону черного хода. Просачивающегося в окно лунного света хватило, чтобы разглядеть плечистый мужской силуэт. В том, что это Орда, Роман не сомневался. Дождался!

В руках Орда нес весьма объемную и, судя по всему, увесистую сумку. Похоже, именно эту сумку он грузил в лодку прошлой ночью. Тут Роман не без раздражения подумал, что, если продюсер и сегодня решит воспользоваться лодкой, ему самому, чтобы остаться незамеченным и не потерять его из вида, придется лезть в воду. Не то чтобы Роман боялся воды, в бассейне он плавал с самого детства, не раз погружался с аквалангом в море. Но то бассейн и море, а это темные озерные воды, навевающие тревогу даже днем, не говоря уже про ночь. Воды, в которых, возможно, – надо же в такое поверить! – притаилась древняя тварь, охотящаяся на юных дев. Хорошо, если только на дев, а не на мужиков…

Ему в каком-то смысле повезло, Орда направился не к причалу, а в глубь острова. Шел он решительным шагом, не оборачиваясь, не глядя по сторонам. На левом плече его висела сумка, а правую руку он держал в кармане, и Роман был почти уверен, что Орда вооружен. Сам он старался слиться с ландшафтом, благо ландшафт благоприятствовал, да и луна то и дело пряталась за тучи, и тогда ночь набрасывала на остров такую густую вуаль, что не было видно даже собственной вытянутой руки. Самое время для маньяков и преступников. Представить всемирно известного режиссера в роли маньяка получалось с трудом, даже несмотря на богатую Романову фантазию. Но этот человек, как тать, крадущийся в темноте, определенно что-то знал и что-то скрывал. Роману было важно понять, стоит ли эта тайна потраченного на нее времени, не окажется ли она очередной любовной интрижкой. Впрочем, кто ходит на свидание с такой вот торбой и пистолетом в кармане?

Он отвлекся всего лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы маячивший впереди силуэт исчез, словно сквозь землю провалился. Или и в самом деле провалился? На первый взгляд впереди не было ничего необычного, кроме хаотичного нагромождения валунов. Выглянула луна, и ее света как раз хватило, чтобы, не вынимая фонарика, осмотреть валуны. Большие, в два-три человеческих роста, явно природного происхождения, но все же… Узкую щель между двумя притулившимися друг к другу глыбами он увидел в тот самый момент, как луна снова закатилась за тучу. В щель эту запросто мог протиснуться человек. Но нырять в эту кроличью нору Роман не спешил, приблизился вплотную, прислушался. Снизу, откуда-то из-под земли, доносились едва различимые звуки: шуршание мелких камешков под подошвой походных ботинок, позвякивание металла, какое-то сухое костяное пощелкивание и, кажется, плеск воды.

Он мог до рассвета простоять у валунов и так и не узнать, что же происходит сейчас под землей, но все та же интуиция подсказывала, что время – нынче бесценный товар и нужно спешить. Именно поэтому Роман протиснулся в пролом между каменными глыбами.

Это и в самом деле был подземный ход – достаточно широкий, чтобы в нем, согнувшись, мог поместиться крупный мужчина, вниз он спускался под довольно сильным уклоном. Приходилось придерживаться обеими руками за сырые каменные стены и выверять каждый свой шаг, чтобы не сорваться и кубарем не скатиться в яму.

А внизу горел свет – белый свет мощного переносного фонаря. В свете этом удлинялись и причудливо изламывались тени, жили своей собственной жизнью. Теней было две, и Роман не сразу понял, что одна из них принадлежит не живому человеку, а статуе. Женщина в низко надвинутом на лоб платке стояла на берегу подземного озера, всматривалась в его отливающие серебром воды. Она была красива, добра и строга одновременно. Она казалась едва ли не живее Орды, который склонился над каким-то ящиком и сосредоточенно возился с железными защелками. Пистолет, а это и в самом деле оказался пистолет, он положил на камень рядом с собой. Очень опрометчивый поступок…

Спускаться Роман не стал, затаился за валуном, вытащил из-за пазухи армейский бинокль, незаменимую вещь во время ночной слежки. Уйти или обнаружить свое присутствие он всегда успеет, а пока ему страшно любопытно, что же такое собирается делать Орда. Любопытство его было удовлетворено очень быстро. Жан Орда, гениальный режиссер и успешный продюсер, собирал и подключал георадар. Да не лишь бы какой, сделанный в подвале на коленке, а достаточно серьезный и дорогой универсальный детектор подповерхностных объектов. Роман видел подобные раньше, читал о них на форумах кладоискателей и черных копателей. Незаменимая вещь в поисках подземных ходов, пустот, металлических и неметаллических объектов. А Орда уже принялся за работу. Было очевидно, что обращаться с георадаром он умеет, что манипуляции такие для него не в новинку. Оставалось понять, зачем. Имелись у Романа кое-какие предположения, но полагаться на домыслы не хотелось, хотелось дождаться фактов…

Осциллограф запищал минут через пятнадцать. Из своего укрытия Роман не мог видеть его экран, но по тому, как оживился Орда, понял, что за россыпью камней что-то есть. Вероятно, какая-то полость. А может быть, и не только она, потому что Орда, отложив георадар в сторону, вытащил из сумки кайло, взвесил в руке и принялся за работу. Он работал истово, с огоньком, останавливался лишь затем, чтобы вытереть струящийся по лицу пот да один раз торопливо выкурить сигарету. Спустя час он отбросил кайло, надел перчатки и принялся разбирать валуны руками. Роман затаил дыхание, увлекшись, он почти забыл, зачем спустился в пещеру.

Когда последний булыжник отлетел в сторону и с глухим булькающим звуком ушел под воду, Орда выпрямился и громко выругался. А Роман не мог отвести взгляд от его находки. Страшной находки…

Пожелтевшие кости россыпью, скалящийся череп с прикипевшими к нему клочьями седых волос. Сначала, на какую-то долю секунды, Роман подумал, что Орда нашел тело одного из пропавших восемнадцать лет назад детей, но очень быстро понял: эти кости принадлежат не ребенку, а взрослому, и умер он не восемнадцать лет назад, а значительно раньше. Или не умер, а был убит. Зверски убит… На скуловой кости, ребрах и грудине виднелись глубокие царапины. Оставить такие мог остро заточенный крюк. Или когти, длинные когти мифической албасты. Албасты, может, и мифической, а вот следы на костях и бурые от крови лохмотья, которые некогда были одеждой, вполне реальные. Вот только что все это значит? Зачем Орде этот вековой покойник? Или это всего лишь случайная находка?

Судя по реакции продюсера, находка и в самом деле была случайной. А еще неожиданной. Настолько неожиданной, что Орде понадобилось время, чтобы взять себя в руки и вернуться к останкам. Под подошвой его тяжелых ботинок захрустели мелкие кости, а крупные, он просто оттолкнул ногой в сторону. Покатился по каменному полу желтый череп, остановился у самого края озера, уставился на Романа черными провалами глазниц. А Орда уже рылся в образовавшейся нише, искал что-то конкретное, что-то определенно очень важное, но так и не нашел.

– Прячешь?! – В гулкой тишине пещеры его голос показался незнакомым, словно бы это и не Орда вовсе говорил, а вот этот скалящийся череп. – За нос водишь?!

Роман подался назад, спрятался за валун.

– Думаешь, один раз кинул кость, и всё… подавитесь?! Так мне мало?! Слышишь ты меня, Горынычев?! Мало мне того, что ты тогда дал! Всем нам мало!

Вот и стало совсем интересно! Что же такое дал им всем душегуб Горынычев? И кто такие эти «все»?

– Я же видел… – Орда больше не кричал, вытащил из пачки сигарету, закурил. – Я же своими собственными глазами видел. Куда ты его перепрятал, урод?! Когда успел?! – Он еще раз зло пнул старые кости, словно бы они принадлежали не безвестному покойнику, а тому самому Горынычу, а потом прорычал: – Ей бы ты сказал? Правда? Ради нее бы ты все сделал! Да только ей этого не нужно, ей другое нужно. Но ты ж небось знаешь, чего она хочет. Ты, скотина, сам сотворил весь этот кошмар. Хотел сделать как лучше, а теперь вот что получилось. Никому из нас счастья нет! Даже ей! Только гаденышу твоему все едино, живет себе, горя не знает.

Орда глубоко затянулся и замолчал. Наверное, затяжка привела его в чувство, потому что больше он не проронил ни слова – зажав в зубах сигарету, принялся разбирать и укладывать в сумку георадар. Роман глянул на наручные часы – половина четвертого утра. Еще чуть-чуть, и начнет светать. Если он хочет остаться незамеченным, нужно уходить. Возможно, ему еще удастся застать возвращение в замок гостей.

Снаружи все еще было темно. Нет, той кромешной тьмы, что пару часов назад, больше не было, но Роман еще вчера подметил, что ночи над островом какие-то особенно темные и густые. Аномальная зона… Бермудский треугольник местного масштаба…

* * *

Ему нельзя было охотиться на острове. За пределами – пожалуйста, если осторожно, а на острове – нельзя, потому что остров – его дом, и глупо привлекать внимание людей к дому. Но это был особенный случай, настолько особенный, что Змей не стал ставить в известность остальных. Они узнают, когда придет время. Возможно, увидят то, что Змей оставит от этого человека. Человек ему не нравился. До такой степени, что Змей решил нарушить негласное правило не охотиться на острове. Одной смертью больше. Никто не поймет. И тело или, вернее, то, что от него останется, можно будет спрятать в одной из пещер. Или утопить в озере. Озеро, в отличие от людей не предаст, спрячет тело на дне, заметет илом, позовет на пиршество острозубых рыб. Ничего не останется: ни костей, ни воспоминаний. И это будет честно и правильно! Остальные не понимают, потому что они слабаки. Потому что они трусливо закрывают глаза всякий раз, когда он принимает решение и начинает действовать. Второй хитрее и умнее, с ним можно было бы договориться, если бы Змей планировал вести переговоры. Сложнее с Первым. Первый, хоть и самый слабый из них троих, но иногда все равно самый сильный. Змей не понимал, как такое возможно, просто принимал как должное.

А человек крался в темноте. Глупый и беспечный, он думал, что нащупал истину, а на самом деле всего лишь встал на дорожку, которая вот-вот приведет его в объятья Змея. Надо только немножко подождать. Змей уже чуял, как мягко пружинит земля под ногами врага, он уже дрожал от возбуждения.

Ему помешали… В который уже раз!

Волки! Вышли из леса молчаливыми тенями, стали стеной между ним и человеком. С одним или даже двумя Змей бы справился, но стая… И эта стая не уйдет, не позволит довести до конца задуманное. Волки лягут костьми, но не подпустят его к человеку.

От бессильной ярости сделалось жарко, зазудела шкура, зашумело в голове, а жажда стала почти нестерпимой. И Змей отступил. Он убьет, пусть не этого человека, но этой ночью, потому что терпеть больше нет никаких сил. Потому что он и так слишком долго терпел!

* * *

Полковник Бойцов оказался настолько любезен, что Еву поместили не в «обезьянник», а в отдельную камеру, находящуюся в «аппендиксе» узкого коридора. Не санаторий, конечно, но и не совсем тюрьма. Плохо другое – взять с собой таблетки доктора Гельца она не успела, и бороться с дремотой становилось все тяжелее и тяжелее. Чтобы не уснуть, продержаться хотя бы до рассвета, Ева принялась мерить шагами узкую камеру. Восемь шагов вдоль, пять поперек. А можно еще и по периметру…

Она накручивала, наверное, уже сотый круг, когда забранная решеткой лампочка сначала мигнула, а потом и вовсе погасла, погрузив камеру в густую темноту. Наверное, в славном городе Чернокаменске перебои с электричеством случались нередко, потому что факт этот никого особенно не обеспокоил. Ева не услышала ни голосов, ни звуков приближающихся шагов. В темноте она нащупала койку, села, скрестив на груди руки. Ничего, скоро свет дадут, надо лишь немножко потерпеть. Ей не привыкать. Скоро в «аппендикс» заглянет кто-нибудь из полицейских. Должны же они проверить, как она тут. А она боится. Признаваться в этом тяжело, но страх темноты – еще одна ее фобия. Не самая большая, но все же.

Наверное, ее немые мольбы услышали, потому что в дальнем конце коридора сначала послышался какой-то шум, а потом и шаги. Звонкий, цокающий звук, словно бы дежурный полицейский решил примерить туфли на высоком каблуке. По ногам потянуло холодом и сыростью. Где-то совсем близко зажурчала вода. Ева сжалась в комок.

А шаги приближались. Цок-цок… Неспешная, неуверенная какая-то поступь. И звук вроде бы обычный, но на самом деле жуткий. От звука этого захотелось забиться под кровать. Как в детстве. Только детство давно закончилась. Ева больше не маленькая, напуганная девочка. Она справится. Потому что деваться ей из этой камеры некуда.

Темнота больше не была кромешной, она подсвечивалась синеватым светом, словно бы где-то далеко работал черно-белый телевизор. Света этого хватало, чтобы увидеть сначала вытянутую, искаженную тень, а потом и хозяйку этой тени. Из-за угла выглянула Стелла. Тонкие пальцы с длинными кроваво-красными ногтями скребли грязную стену, и этот мерзкий звук заглушал цоканье каблуков. Стелла двигалась медленно, как пьяная. На мгновение Еве подумалось, что она набралась в одном из злачных заведений города, устроила дебош, и полицейские привезли ее в участок. А потом она увидела ее лицо… Лицо покойницы с затянутыми бельмами глазами, с волосами, свалявшимися в колтуны, с совершенно безумной улыбкой.

Надо было поступать как в детстве: спрятаться под кроватью в тот самый момент, как погас свет, а сейчас уже поздно. И кошки, единственной защитницы от ожившего кошмара, с Евой больше нет. Кошка осталась в замке.

Стелла двигалась рывками, ее длинные ноги расползались на каменном полу и были до отвращения похожи на паучьи лапы. Но она приближалась! Вот она подошла к Евиной камере, взялась обеими руками за решетку и медленно-медленно, с ужасающими костяным треском протиснула голову между стальными прутьями. Ева видела, как вытягивается, деформируется ее некогда прекрасное лицо, как от натуги идет трещинами кожа и почти выдавливаются из глазниц глазные яблоки, как поднимаются густо подведенные веки, как невидящий взгляд ищет и находит…

Они закричали одновременно: почти мертвая Стелла и едва живая от ужаса Ева. А невидимый художник уже рисовал на белой шее Стеллы кровавый узор, заливая красным каменный пол…

– Я тебя вижу… – не то шепот, не то сипение. – Я нашла тебя…

– …Вы видите это, товарищ полковник? Видите? Эй, гражданочка, очнитесь! – Ее били по щекам и трясли за плечи.

– Попов, убери от нее руки! Слышишь меня? Руки убери! – ревел разъяренным медведем полковник Бойцов.

– Так это… товарищ полковник, вдруг у нее эпилепсия? Может, ее на бок перевернуть?

– Я тебя, Попов, сейчас самого на бок переверну! Эй, Ева! Давай-ка, девонька, открывай глазки! Сама, сама открывай! Никто тебя трогать не будет. Ну, давай же!

Открыть глаза – это значит снова увидеть страшное лицо Стеллы, эти глаза, эти когти… И кошки, которая защитит, нет. Кошки нет, а полковник Бойцов есть. И полковник обещает, что ее никто не тронет.

Ева открыла глаза и тут же зажмурилась от яркого света. Значит, электричество уже дали. Или не было никаких перебоев с электричеством? Она просто не справилась с собственным организмом и уснула.

– Вот и молодец, – прогудел над ухом полковник и тут же рявкнул: – Отойди, Попов! Выйди из камеры, я кому сказал!

Зашаркали шаги, обиженно лязгнула железная дверь, Ева зажмурилась еще крепче.

– Все, девонька. Открывай глаза.

Открыла. Потому что не век же ей прятаться в темноте. Кирилл Сергеевич стоял, прислонившись широкой спиной к стене, как можно дальше от Евы. В воздухе витал отчетливый алкогольный дух. Кто из них пил на службе: неведомый Попов или полковник? Хватило одного-единственного взгляда, чтобы понять, кто. Вид у полковника был помятый, глаза в красных прожилках.

– Ты в порядке? – спросил он и смущенно откашлялся.

– Не знаю. – Ева скосила взгляд на решетку, ту самую, сквозь которую еще пару мгновений назад к ней рвалась мертвая Стелла.

– Ты кричала так, что распугала мне тут всех.

– Я нечаянно.

– Нечаянно. – Полковник кивнул. – Дурной сон? – спросил участливо.

– Можно и так сказать. – Ева села. Потому что как-то неприлично лежать в присутствии постороннего мужчины.

– А что снилось?

– Вы не поверите. – Сколько раз она уже произносила эту фразу? Впору сбиться со счета.

– Расскажи. Вдруг и поверю. Я, знаешь ли, сейчас сам уже толком не знаю, во что мне верить, а во что нет. Так что снилось?

Все равно ей нечего было терять, она и так уже в тюрьме, повесить еще и это убийство на нее у них не получится. А в том, что Стеллы больше нет в живых, Ева не сомневалась.

– Я видела Стеллу.

– Ту самую? – Полковник многозначительно пошевелил густыми бровями.

– Ту самую. – Она кивнула.

– И что?

– Я думаю, что ее убили.

– Когда? – Полковник не насмехался, не ерничал, он словно бы продолжал прерванный допрос.

– Не знаю. Наверное, совсем недавно.

– Так же, как и остальных?

– Да.

Он тяжело вздохнул, носовым платком вытер красное лицо.

– Может, ты мне еще и расскажешь, кто ее убил?

Хотела бы она знать! Пожалуй, этот вопрос интересовал Еву куда больше, чем стоящего напротив мужчину.

– Не скажу.

– Не хочешь?

– Просто не знаю.

– Не знаешь, так же как и прошлый раз с Диной? – Полковник спрятал платок в карман.

– Да.

– Хорошо. – Казалось, такой ответ его полностью удовлетворил. Хотя поверить в подобное было невозможно. – Это я проверю. Ты мне сейчас вот что расскажи, без протокола, в порядке личной беседы…

С полковником Бойцовым никогда нельзя знать наверняка, что он спросит и как поступит в следующий раз. Наверное, поэтому Ева так испугалась этого еще не заданного вопроса. Испугалась до дрожи в коленках, до холодного пота. Почти так же, как тогда, когда увидела Стеллу.

– Как зовут твоих родителей?

Это и в самом деле был странный вопрос. Настолько, что Ева даже растерялась.

– Я сирота.

– Это сейчас ты сирота, но родители у тебя ведь были.

Родители были, и брат есть. Вот только зачем ему?..

– Ева, я тебя прошу, – произнес полковник мягко, но с нажимом. – Скажи, как звали твоих родителей.

Она сказала. Никто и никогда раньше ее об этом не спрашивал. Да и кто станет спрашивать о таком у человека, который бо́льшую часть жизни провел в сумасшедшем доме? Пусть и назывался он элегантно и сдержанно «Центр коррекции психоэмоциональных расстройств», пусть и выглядел как фешенебельный курорт, но от этого он не переставал быть сумасшедшим домом. А в сумасшедшем доме все сведения о пациентах имелись в истории болезни. Зачем о таком спрашивать?

Полковник Бойцов со свистом втянул в себя воздух, словно бы ему резко перестало хватать кислорода, снова вытер пот носовым платком и тихонечко сполз по стенке. Нет, он не упал, просто совершенно по-мальчишески уселся на корточки, сжал виски руками.

– Знаешь, девочка, – его голос звучал совсем глухо, – если бы ты не была такой недотрогой, я бы тебя расцеловал.

– Не надо. – Ева на всякий случай отодвинулась подальше к стене. Еще вопрос, у кого больше странностей, у нее или у предводителя чернокаменской полиции…

– Не буду, – пообещал он, глядя на нее снизу вверх взглядом смертельно усталой, битой жизнью собаки. – Можно, я тогда еще кое о чем тебя спрошу?

– Гулять так гулять! – Она попыталась улыбнуться. Все-таки полковник Кирюша, как называл его Елизаров, ей нравился.

– Сколько лет ты провела в том месте?

Значит, не блефовал, а в самом деле навел справки. Удивительно, что у него это вообще получилось, потому что, сказать по правде, еще пару лет назад Евы как личности не существовало. О том, что у всесильного Германа Свиридова есть младшая сестра, знали лишь самые доверенные люди. И Ева не осуждала ни покойного отца, ни брата за такую скрытность. Кому хочется иметь в ближайших родственниках психопатку? Как ни крути, а такое родство – это ахиллесова пята, и за пяту эту можно ухватиться и надавить весьма болезненно. А Ева не хотела, чтобы из-за нее Гере было больно. Ему и так больно. Да и не считала она себя такой уж обделенной. Отца ей в каком-то смысле заменил доктор Гельц, а Гера… Гера никогда про нее не забывал, делал для нее все, что только возможно. Она даже образование получила такое, которое позволило ей после получения долгожданной свободы оставаться вполне автономной. Да и несвобода, если уж на то пошло, была относительная. Ева прекрасно понимала, что долгие годы ее оберегали от нее же самой.

– Почти всю свою сознательную жизнь, – сказала она с вызовом, словно бы полковнику Бойцову было какое-то дело до ее проблем и диагнозов. Кстати, официально у нее не имелось никакого диагноза. Официально она являлась совершенно здоровой – и физически, и психически. Спасибо Гериным связям и лояльности доктора Гельца.

– Тогда еще один вопрос, девочка. – Он по прежнему оставался на корточках, только виски перестал сжимать. – Ты что-нибудь помнишь?

Наверное, это был вопрос с подвохом, потому что взгляд его из усталого сделался цепким и колючим.

– Что я должна помнить?

– Что-нибудь из своего прошлого. Из того прошлого, что было до больницы.

Она пыталась вспомнить, и доктор Гельц на своих сеансах старался ей в этом помочь. Но у них ничего не вышло, и однажды доктор Гельц сказал:

– Значит, так было нужно, Евдокия. Теперь ты должна научиться жить настоящим.

И она училась изо всех сил. А теперь вот этот провинциальный Пинкертон задает ей такие странные вопросы…

– Вы что-то знаете о моем прошлом? – Эта мысль была подобна вспышке молнии, от ее ослепительной яркости у Евы даже на мгновение потемнело в глазах. – Кирилл Сергеевич, вы меня знаете?

Казалось, он не ответит, Бойцов смотрел в одну точку прямо перед собой и улыбался совершенно идиотской улыбкой.

– Все эти годы… – заговорил он наконец, – я жил с этой мыслью все эти чертовы годы. А теперь появилась ты!

– Как Санта-Клаус… – Она не хотела язвить, просто боялась услышать правду.

– Ты лучше, чем Санта-Клаус, – полковник усмехнулся, – ты даже представить себе не можешь, насколько лучше!

– И теперь вы меня выпустите? – Быка нужно было брать за рога. А вдруг да и получится!

– Выпущу, – пообещал он. Выражение лица его при этом сделалось задумчивым и сосредоточенным. Красные прожилки на белках глаз обозначились еще отчетливее, словно мыслительный процесс давался ему с огромным трудом. – У меня к тебе еще один, последний, вопрос.

– Последний вопрос уже был.

– Как давно ты знаешь этого своего журналиста?

– Елизарова? – Еще один странный вопрос.

– Да, Елизарова. – Полковник кивнул. – Кстати, напомни-ка мне его полное имя.

– Роман. Его зовут Роман Елизаров, и я впервые встретилась с ним пару дней назад.

– Значит, Роман Елизаров! – Кирилл Сергеевич вскочил на ноги, закружил по камере, как делала это сама Ева. – Вот я дурак! – Он замер, хлопнул себя ладонью по лбу. Все-таки во хмелю полковник Кирюша делался если не опасным, то уж точно буйным. – Так-так-так… – пробормотал он себе под нос и направился к выходу из камеры.

– Кирилл Сергеевич, – позвала Ева, – вы куда?

– Я туда! – бросил он через плечо. – Мне срочно нужно кое-что уточнить.

– А я?

– А ты посиди, отдохни! – На Еву он даже не смотрел. – Я распоряжусь, чтобы тебе принесли завтрак.

– Значит, не выпустите?

– Выпущу. Только не сейчас, – сказал и тут же рявкнул: – Попов?! Попов, где тебя носит?! Сюда иди!

* * *

Выли волки. Выли приглушенно, деликатно. Так, что не сразу и поймешь, далеко они или близко. И серые тени мерещились Роману за каждым деревом. На всякий случай он достал пистолет. Береженого и бог бережет. А на этом чертовом острове опасаться нужно всего и всех.

Когда он подходил к замку, над озером уже занималась заря. Солнечные лучи окрашивали черную воду красным, и казалось, что озеро наполнено кровью. Перед автостоянкой Роман замедлил шаг, осмотрел запаркованные машины. Ни Стелла, ни Максимилиан с Дианой еще не вернулись, но вдали уже слышался шум мотора. Роман отступил за ствол старой сосны, достал бинокль.

Из автомобиля вышли двое. Оба были изрядно навеселе. Максимилиан на ногах стоял не слишком уверенно, но хотя бы стоял и даже волок упирающуюся, выкрикивающую что-то невразумительное Диану к парадному входу. Словно алкоголь придал этим двоим наглости, и прятаться от остальных обитателей замка они больше не думали.

Роман уже собирался выйти из своего укрытия, когда в проеме окна на втором этаже увидел женский силуэт. Похоже, в замке в этот предрассветный час, когда сон самый крепкий и самый сладкий, никто не спал. У распахнутого окна стояла Амалия, и Роман был готов поклясться, что она не просто дышит свежим воздухом, а зорко, возможно, даже ревниво, следит за этими двумя. Еще одна темная тайна в копилку секретов острова…

Ему было над чем подумать. Из шести обитателей замка, если не считать кухарку и Горыныча, на ночную прогулку сегодня выходили четверо. Двое вернулись обратно в целости и сохранности. Амалию он только что видел. Орда потратил ночь на раскопки, а Ева в полицейском участке под присмотром полковника Кирюши. Остается выяснить, где Горыныч, и дождаться возвращения Сциллы. С одной стороны, жаль, что за всей этой разношерстной братией он должен присматривать в одиночку. А с другой, хорошо, что Ева далеко от острова.

От размышлений Романа отвлек тихий шорох. У его ног терлась трехцветная кошка, заглядывала в глаза, урчала. А Ева что-то говорила про кошку. Уж не про эту ли?

Погладить себя зверюга не дала, раздраженно мяукнула и отпрыгнула в сторону, остановилась, посмотрела многозначительно, будто бы выжидающе.

– Что? – спросил Роман шепотом.

Кошка нервно дернула хвостом, отступила на несколько шагов, снова оглянулась.

– Мне идти за тобой? – Ситуация казалась парадоксальной, если не сказать идиотской, но в этом деле не было ничего нестандартного, и странное поведение кошки по сравнению со всем остальным – это такая мелочь. – Ну, пошли!

Поначалу казалось, что кошка его никуда не ведет, что он просто двинулся умом от недосыпа, но вот из предрассветной мглы выступила громада не то сарая, не то гаража. Кошка подошла к двери, на которой висел амбарного вида замок, снова требовательно взглянула на Романа.

– Предлагаешь совершить взлом?

С замком он справился за пару минут, толкнул деревянную дверь, и кошка тут же шмыгнула в образовавшийся проем. Роман зашел следом, закрыл дверь, включил карманный фонарик. Это и в самом деле оказался сарай, почти до самой крыши заваленный всяким потерявшим ценность барахлом, начиная со строительного мусора и заканчивая старой мебелью. А кошка уже ловко лавировала между трехстворчатым шкафом и шифоньером, призывно мяукала из пыльной темноты. Там, в самом конце узкого туннеля из мебели, обнаружилась прислоненная к стене старая дверь. Без петель, без дверного косяка. Еще один осколок старой жизни. Вытащить этот осколок оказалось нелегко, потому что весил он едва ли не больше самого Романа. Но если уж и сходить с ума, то до конца.

За дверью, которую он осторожно притулил у шкафа, зияла черная пустота. Из пустоты тянуло сыростью и холодом, доносились звуки капающей воды…

Роман не считал себя трусом, в переделки попадал разные, иногда весьма опасные, но почти никогда не боялся. А вот сейчас замер перед открывшимся проходом в нерешительности. И сердце в груди барабанило испуганно, как перед самым серьезным в его жизни экзаменом. А кошка уже терлась об ноги, мурчала ободряюще, словно чувствовала его позорную нерешительность. Перед кошкой стало неловко, настолько, что Роман решился, сделал глубокий вдох и шагнул в темноту.

Это был подземный ход, очевидно, рукотворный, со вставленными в проржавевшие держатели факелами. Двадцать крутых ступеней вели вниз, тонули во мраке. Кошка скакала по ним ловко, ей не требовался свет, в отличие от Романа. Пальцы, сжимающие фонарик, онемели и взмокли. И желтый круг света метался по каменным стенам не деловито, а истерично. Самое время взять себя в руки.

Дальше он двигался решительным шагом, наплевав на страхи и прочую рефлексию. Шел, прислушивался к гулкому эху собственных шагов и журчанию воды, время от времени вытирая с лица паутину. Подумалось вдруг, что Ева, наверное, уже давно потеряла бы здесь сознание вот от этих едва ощутимых, но таких мерзких прикосновений, а он ничего – идет себе!

А подземный ход уже не казался творением рук человеческих, Роман и не заметил, как каменная кладка превратилась в гладкие, словно отполированные стены, которые куполом смыкались над его головой. Как змеиный лаз. Думать о том, какого размера должна была оказаться змея, Роман не стал, вместо этого просто ускорил шаг и через пару мгновений встал еще перед одной дверью. На этой двери не было ни засова, ни замка, но, чтобы открыть ее, ему понадобилось собрать в кулак всю свою волю. Сердце снова засбоило, заметалось. И кошка куда-то исчезла. Куда она могла подеваться?

За дверью оказалась комната. Или не комната, а карцер? Три кровати с проржавевшими панцирными сетками, явно рассчитанные не на взрослых, а на детей. Роман сел на ближайшую к выходу, вдохнул, выдохнул, прислушался к шуму в ушах. Сырой воздух вдруг сделался густым и вязким, наполнился металлическим запахом крови…

…Флаконы с кровью обычно висели вон там, на медицинском штативе. Штатив почти не изменился, ржавчина лишь слегка тронула его выкрашенную белой краской поверхность в том месте, где Ромка когда-то выцарапал их имена. «Рома. Евка. Гордей»…

Сердце кувыркнулось в груди, а следом кувыркнулся и весь Романов мир. Покатился кубарем, полетел под откос. И он тоже полетел, рухнул на каменный пол рядом с грязным плюшевым медведем. Медведь с укором смотрел на него единственным глазом, из распоротого медвежьего брюха, точно внутренности, вывалились куски ваты. Громко замяукала кошка, впилась острыми когтями в Романову руку, раздирая кожу до крови, пытаясь вытащить его из бездонного колодца беспамятства, в который он медленно соскальзывал…

* * *

В голове словно бил набат, и во рту будто стая кошек ночевала, но Кирилл Сергеевич не обращал внимания ни на набат, ни на кошек. В темном туннеле, по которому он все это время слепо блуждал, наконец зажегся чахлый огонек прозрения. И сердце барабанило так, будто хотело выскочить из грудной клетки, а на последней медкомиссии врач сказал, что за давлением нужно присматривать, пошаливает у него давление. А как не пошаливать, когда тут такие дела творятся?! Он столько лет прожил с этим страшным, выматывающим чувством вины! Когда в зеркало на себя смотреть было тошно. И вот сегодня, бац – и зажегся огонек! И ведь никто и помыслить не мог! Никто не догадывался даже, что такое возможно! А оно вот как!

Кофе Кирилл Сергеевич себе заварил крепчайший, наплевав на врачебные рекомендации и давление. Плюхнулся с чашкой в кресло, достал телефон.

Узнать хоть что-нибудь про Романа Елизарова было едва ли не сложнее, чем про Еву. Но человечек Кирилла Сергеевича – дай бог ему здоровья! – расстарался, выяснил пусть и не все, но многое. И про деда его приемного выяснил! А дед, на минуточку, сам Александр Рудазов! Тот самый Санечка, про которого ему в свое время все уши прожужжала тетя Лена. Вот такие получаются пироги с капустой! Вот такие удивительные новости! А Кириллу Сергеевичу ведь и самому почудилось в парне что-то этакое, знакомое. Нет бы прислушаться к голосу интуиции да в тот же день начать копать. Но кто ж мог подумать! Кто помыслить мог, что они его вот так, вокруг пальца! Что весь Чернокаменск они вокруг пальца обвели! Кирилл Сергеевич сделал большой глоток кофе, обжегся, задышал открытым ртом, унимая жар. Снова уткнулся в экран своего ноутбука.

И вот опять все повторяется! Пусть не так, как восемнадцать лет назад, пусть маньяк уже другой! Маньяк, может, и другой, но они-то, вот эти ребятки, те же самые! И девочка ничего не помнит! А что ей, бедолаге, помнить, если она почти всю свою жизнь в дурке провела?! Из дурки выпустили, и она что сделала? Правильно! Сюда явилась, в самый, так сказать, эпицентр!

И парень явился! Этот-то в дурке не сидел, но и ему, если верить той информации, которую прислали Кириллу Сергеевичу, ох, как досталось! В чернокаменской больнице искать смысла нет. Если бы у них там такое случилось, то в милицию доложили бы непременно. А что там было-то в больнице? Кирилл Сергеевич наморщился.

И вспомнил! То ли водка помогла, то ли кофе! Вспомнил, что явился тогда к ним в уездный городок сам профессор Рудазов собственной персоной. Прибыл из-за мальчонки, того самого, что позвоночник на острове сломал. Папа мальчонки уже тогда был в Чернокаменске фигурой известной, имел свою долю в заводских акциях и еще какие-то там доли! Тогда Кирилл Сергеевич в это особо не вникал, а потом, после всего случившегося, семья уехала из Чернокаменска навсегда. Да вот в тот самый день, как явился профессор Рудазов, все и уехали. Прихватили мальчонку искалеченного, и поминай, как звали. Сейчас, после кофе, память прояснилась еще больше, подбрасывала все новые и новые факты.

Вертолет прилетал из Перми. То ли санавиации, то ли МЧС. У профессора Рудазова уже тогда были такие возможности, которые местным эскулапам и не снились. Тетя Лена ведь его тогда ждала! Как же она его ждала! Повторяла все: «Кирюша, вот приедет Санечка, я тебя с ним непременно познакомлю!» Санечка и приехал, да только к тете Лене даже не заглянул, в тот же день улетел обратно. Как она тогда переживала! Как обиделась на этого своего Санечку. А Кирилл Сергеевич и не удивился. Какое дело столичной звезде до какой-то там тети Лены?! Он ее тогда, помнится, еще утешал. Ну как утешал? Его самого нужно было утешать. Чуть в отставку не ушел из-за того, что натворил. Людям боялся в глаза смотреть. А к Амалии даже подойти не мог.

Нравилась она ему тогда очень сильно. Да ради нее он бы и в огонь, и в воду! Луну бы с неба достал! Амалия многим нравилась, такая уж она была уникальная женщина. Это уже потом, лет пять спустя, у них с Эммой как-то все завертелось и сладилось. Сначала вроде бы горе сближало, а потом и чувства появились. Без луны, конечно, но, вероятно, так оно даже лучше. На этом месте Кирилл Сергеевич так и замер, не донес чашку с кофе до рта. Может, день сегодня такой особенный! Если про двоих узнал, так и про третьего удастся что-нибудь выяснить?

С девчонкой разговаривать бессмысленно. Она сама правду ищет. А вот парень явно побоевитее, знает, что делает! Да и послужной список его Кирилл Сергеевич видел. По крайней мере, ту его часть, которую удалось раздобыть за столь короткий срок. Хороший такой список, на троих хватит! Вот у кого надо спросить. Не для протокола, а так… по-человечески, по-мужски. Только сначала его из числа подозреваемых надо исключить, чтобы уж совсем наверняка, чтобы не доверять одной лишь интуиции.

Доказательства того, что на момент первых двух убийств Романа Елизарова не было в городе, обещали предоставить в течение часа. Очень уж он удачно в тот день прилетел в Москву из-за границы, все задокументировано, запротоколировано, камерами заснято. Не успел бы он в Чернокаменск даже по воздуху, не то что посуху. Тогда не успел, а теперь вот явился. И если девочка приехала к ювелиру за обещанной Полозовой кровью – кстати, теперь совершенно ясно, для чего ей Полозова кровь или для кого, – то с парнем пока ничего не понятно. Но спросить-то можно! За спрос не бьют!

Он уже собирался идти спрашивать. Даже наплевать решил на этикеты и ранний час, да не успел. Зазвонили разом все телефоны, и мобильный, и рабочий. Не к добру. Ох, не к добру!

И ведь как в воду глядел! Он в воду глядел, а Ева откуда знала, куда глядела этой темной ночью? Рыбаки нашли на берегу Стражевого озера еще одно растерзанное тело. Да не абы чье тело, а той самой кинодивы, что смотрела когда-то на Кирилла Сергеевича как на пустое место. Тогда-то смотрела, а сейчас, говорят, смотреть ей больше нечем, что-то там такое жуткое случилось у нее с глазами и лицом. Во всяком случае, эксперт, когда Кириллу Сергеевичу докладывал, то и дело заикался и нервно сглатывал. А эксперт был мужик бывалый, чего только на своем веку не повидал.

Нужно ехать. Самому все на месте смотреть и разбираться. Сначала с кинодивой этой убитой, а уж потом с ребятками. И девочку, девочку нужно отпустить. Ясно же, как божий день, что этой ночью она никого не убивала. Да и вообще никого не убивала. Тут Кирилл Сергеевич был готов руку отдать на отсечение. Поговорить бы с ней еще разок по душам, но некогда. Так все закрутилось-завертелось, что вздохнуть некогда.

Приказы он отдавал уже на ходу. Отпустить нужно девочку. Утро на дворе. По утрам этот тать никогда не нападает. А к вечеру он уж как-нибудь разберется. Сейчас, когда зажегся наконец огонек, непременно разберется!

* * *

Ева не спала, сидела на койке и наблюдала, как медленно сереет клочок неба за узким оконцем, расположенным высоко, под самым потолком. Полковник Кирюша ушел, но обещал вернуться, и Ева была твердо намерена довести их так внезапно оборвавшийся разговор до конца. Они все что-то знали: и полковник, и Елизаров. Они знали про нее что-то такое, чего не знала даже она сама. И она добьется своего!

А полковник так и не вернулся, вместо него пришел рыжий и конопатый паренек, наверное, тот самый Попов. Он посмотрел на Еву со смесью злости и интереса, а потом сказал срывающимся фальцетом:

– На выход!

– На какой выход? – спросила она, вскакивая на ноги.

– Полковник велел вас освободить. – Идея эта Попову не нравилась так же сильно, как не нравилась ему Ева, но приказ есть приказ.

А Ева спорить не стала, на воле всяко лучше, чем в полицейском участке. Возникла было мысль, спросить, где сейчас Кирилл Сергеевич, но тут же исчезла. Все равно ведь ей никто не расскажет. Придет время – сама все узнает.

Снаружи уже светало, летний зной еще не вступил в свои права, и воздух был бодряще свежим. До боли в желудке хотелось есть или хотя бы крепкого кофе. Полковник пообещал ей завтрак, а вот коварный Попов начальника ослушался. В такую рань еще закрыты все магазины и кафе Эммы. Впрочем, даже если бы они были открыты, у Евы не было при себе ни копейки. Вчера вечером она не успела взять с собой ни денег, ни телефона. Теперь даже такси не вызовешь. Наверно, можно бы вернуться обратно, потребовать положенный ей по праву телефонный звонок, но что-то подсказывало Еве, что душка Попов ей не обрадуется. Она немного постояла в растерянности, посмотрела по сторонам, а потом приняла единственно верное решение – добираться до острова своим ходом. Расстояния здесь небольшие, за сорок-шестьдесят минут можно управиться. А там, в замке, ее ждет крепкий кофе и горячая ванна. Наверняка, помимо всего прочего, ее встретят полные подозрения и жадного любопытства взгляды, но это такие мелочи! Да и плевать ей на чужаков! Всегда было плевать, а сейчас тем более. Особенно на Елизарова! Почему-то думать про Елизарова оказалось особенно больно и обидно, поэтому думать о нем Ева перестала. Вместо этого она пустилась в путь.

Шла бодро, пока не ступила под своды леса. Здесь, несмотря на утро, было туманно, темно и мрачно, почти как ночью. Самое время вспомнить о том, о чем со всеми этими треволнениями Ева почти забыла. О волках! Вспомнить и задуматься о том, как быть дальше. Можно было вернуться на луг, дождаться, когда рассветет окончательно, дождаться попутной машины. Это ведь не заповедное Лукоморье! Здесь должны ездить машины!

Машины и в самом деле ездили. За спиной послышался автомобильный рев. Свет фар ударил по глазам, Ева зажмурилась, отступила на обочину и вскинула вверх руку. Вот только автомобиль пролетел мимо, она даже не успела разглядеть его марку. Ну и ладно! Все равно уже утро! Волки давно должны были убраться восвояси!

Ева подняла с земли палку, взвесила в руках. С палкой идти по лесной дороге не так страшно, по крайней мере, Ева пыталась себя в этом убедить. Шла она недолго, метров через триста в тумане забрезжил красный свет габаритов припаркованной машины. Возможно, той самой. Вдруг у водителя запоздало проснулась совесть.

Как бы то ни было, но Ева обрадовалась. Обрадовалась и расслабилась. И, наверное, поэтому не сразу услышала шорох за спиной.

– Я вижу тебя, – послышался незнакомый, шипящий голос, и шее вдруг стало больно, словно в нее впился комар. Очень большой комар.

Она медленно оседала на землю, пытаясь ухватиться за ошметки тумана, пытаясь хоть как-то устоять на ногах. А из тумана на нее с любопытством смотрели по-змеиному желтые глаза.

– Вот я и нашел тебя, Евдокия…

– …Не трогай ее, Гордей! Отойди! – Голос был злой и испуганный одновременно. – Отойди, я кому сказал!

– А если она мертвая? Если не очнется?

– Она не мертвая! Она просто без сознания! Не бойся.

Она не мертвая. Точно не мертвая! Только голова сильно болит и шея. Она шла на репетицию в театральный кружок. Папа хотел подвезти, но у него что-то не получилось, и она пошла сама. Она ведь уже взрослая, ей уже девять лет. Было холодно и скользко. Дорога на змеином хребте зимой всегда промерзала до льда, становилась гладкой, как каток. Ее постоянно посыпали песком, но это не помогало. Ветер сдувал песок, а лед оставался. Наверное, Ева поскользнулась и ударилась головой. Вот поэтому голова теперь так и болит. А голоса… это кто-то из детдомовских. Гордей – редкое имя, она помнит мальчика с таким именем. Мальчик странный, Ева слышала, как его называли юродивым. Некрасивое слово, обидное. Он просто необычный. А еще добрый. Вот сейчас он боится, что она умерла…

– Я не мертвая! – Ева открыла глаза и попыталась сесть. Голова тут же перестала болеть и закружилась. Пришлось обхватить ее обеими руками и крепко зажмуриться.

– Это пройдет, – произнес тот самый злой голос. – Он тебя чем-то накачал. Уколол что-то.

– Кто? – Глаза Ева все-таки открыла, стало интересно, кто это с ней сейчас разговаривает.

Мальчика этого она тоже узнала, встречала раньше в детском доме, когда приходила на занятия в театральный кружок. Он был детдомовский – не городской. И как все детдомовские, казался взрослее и наглее, на городских смотрел с презрительным прищуром, если вообще смотрел. Высокий, коротко стриженный, с черными бровями, длинным ресницами и ямочками на щеках и упрямом подбородке.

– Ты как? – спросил он Еву. – Очухалась?

– Кто ты? – Она перестала сжимать голову ладонями, осторожно села на кровати.

Это оказалась какая-то странная, очень неудобная кровать, провисшая и противно скрипевшая при каждом движении. Она была застелена старым, посеревшим бельем, от которого шел отчетливый запах сырости. И комната, в которой Ева очнулась, выглядела странно. Каменные стены, каменный пол, старая школьная парта у одной стены, слепленная из кирпича перегородка – у другой. И ни одного окна! Света в комнате было очень мало. Стоящего в углу торшера явно не хватало, чтобы полностью разогнать тьму. И пахло мерзко – сыростью и плесенью.

– А ты кто? – вопросом на вопрос ответил мальчик.

– Она из города. Я знаю! – Из темноты появился тот самый юродивый по имени Гордей. Он был худой, длиннорукий и длинноногий, сутулился и втягивал голову в плечи. – Она в кружок приходит, в театральный.

– Городская, значит! – Детдомовский мальчик презрительно поморщился, и Еве вдруг стало обидно.

– Городская! – сказала она с вызовом. – Я Ева. Евдокия!

– Ну привет, Ева-Евдокия! – Детдомовский мальчик продолжал кривиться. Вот только лицо его… не было в его лице той злости, которую Ева видела раньше. Он боялся. Чего он боялся?

– А как тебя зовут? – Разговор нужно было начинать со знакомства. Так учил ее папа. Уважающий себя человек должен уважительно относиться и к другим. Даже к вот таким… деловым.

– Я Рома. А это Гордей. – Мальчик кивнул на юродивого, и тот смущенно улыбнулся.

Вот теперь, когда с этикетом покончено, можно спросить о главном.

– Где мы? Что это за комната?

– Мы в подземелье. – Рома пожал плечами. – В подземелье под замком. – А это не комната, это камера.

– В каком смысле камера? – Еве хотелось думать, что это такая злая шутка. Детдомовские дети просто решили над ней подшутить. Затащили в подвал и пугают. Вот только она не из пугливых и на глупые шутки не ведется!

Ева встала, покачнулась, но на ногах устояла, решительным шагом подошла к двери, потянула на себя. Дверь не поддалась. Тогда Ева ее толкнула. А потом постучала, сначала вежливо – костяшками пальцев, а потом испуганно – обоими кулаками.

– Эй, откройте! Хватит шутить! Выпустите меня!

Она молотила в дверь кулаками и коленками, глотала злые слезы и кричала до тех пор, пока голос не охрип от крика.

– Бесполезно, – послышалось за спиной. – Мы уже пробовали. Смотри! – Рома показал ей свои сбитые в кровь костяшки пальцев. – Нас никто не слышит.

– Почему? – Она все еще не хотела верить, потому что поверить в такое невозможно! – Почему нас не слышат?

– Потому что это подземелье, я же тебе уже объяснял.

– Меня найдут, – произнесла Ева как можно увереннее. – Нас всех найдут! У меня знаете какой папа? У меня самый лучший папа на свете! И брат крутой! Они нас найдут, а потом найдут и накажут того, кто так глупо пошутил.

Они не ответили, но в глазах Ромки промелькнуло что-то вроде надежды. Конечно! Это у них никого нет, но она, Ева, не детдомовский ребенок! У нее есть семья!

И сразу стало легче. Прошел страх, и боль в голове унялась. Им просто нужно немного подождать, пока придет Евин папа. А пока можно осмотреться.

Осматривать в комнате было особо нечего. Три кровати вдоль каменных стен, парта, торшер и перегородка с фанерной дверкой, отгораживающая от комнаты небольшой закуток. За перегородкой оказалось пустое ведро и наполненный водой таз, в тазу плавал алюминиевый ковшик. А на колченогой табуретке лежало старое вафельное полотенце.

– Это туалет, – сказал из-за фанерной двери Ромка. – И умывальник.

Ева испуганно сжала кулаки. Ей не понадобится ни этот туалет, ни этот умывальник. Ни за что и никогда!

Он понадобился им всем троим. Сначала за перегородку ушел Гордей, потом Ромка. Ева держалась до последнего, но тоже не вытерпела. Папочка, ну где же ты!

Наверное, отец услышал ее мольбы, потому что с той стороны двери послышались шаги. Ева бросилась было на звук, но Ромка не позволил, схватил за руку, толкнул обратно на кровать.

– Это он! – сказал злым и одновременно испуганным шепотом. – Не высовывайся!

А дверь тем временем открылась, впуская в комнату сначала темноту, а потом и высокого человека в белом медицинском халате. Ева уже видела его в детском доме. Не один раз видела. И даже разговаривала с ним, когда расшибла на репетиции коленку, и Жан Валентинович отвел ее в здравпункт, помазать коленку зеленкой.

– Дядечка доктор! – Она оттолкнула Ромку, бросилась к мужчине, схватила за руку. – Как хорошо, что вы нас нашли!

Он присел перед Евой на корточки, так, чтобы их глаза были на одном уровне.

– Да, Евдокия, ты даже представить себе не можешь, как хорошо, что я вас наконец нашел.

А Ева больше не могла произнести ни единого слова, потому что в глазах этого человека увидела такую черноту, что от накатившего страха ее замутило.

– Не трогай ее! – А это Ромка. Подбежал, потянул Еву за руку, подальше от доктора, который больше не казался нормальным, который прятал внутри себя что-то страшное, сумасшедшее.

– Папочка, пожалуйста! – тоненько заплакал Гордей. – Папочка, не трогай нас.

– Не могу, – покачал головой человек. – Вы мне нужны. Вы даже представить себе не можете, как сильно вы мне нужны! Заходи! – обратился он к кому-то, кто все это время ждал за дверью. – Мне понадобится твоя помощь.

В комнату зашло привидение. Во всяком случае, Еве в первый момент так показалось. Этот человек был с ног до головы закутан в белый балахон, и на голове у него находился белый мешок с прорезями для глаз.

– Не бойтесь, дети, – сказал доктор и неуловимо быстрым движением схватил Ромку, кожаными ремнями прикрутил его руки к одной из кроватей.

А человек-привидение схватил завизжавшую от страха Еву. Он был взрослый и сильный, через мгновение Ева тоже оказалась прикручена к своей койке. И только Гордея никто не трогал. Он испуганно переминался с ноги на ногу, хлопал длинным ресницами и повторял как заведенный:

– Папочка, не надо! Ну, пожалуйста, папочка!

А папочка его не слышал, папочка на мгновение вышел из камеры и вернулся с выкрашенной белой краской рогатой палкой, похожей на вешалку. Следом он вкатил железный столик с медицинскими инструментами, и у Евы от страха перестало биться сердце.

– Начнем с него. – Доктор подошел к вырывающемуся, рычащему от страха Ромке, пережал жгутом руку, воткнул в вену шприц. – Не дергайся, чтобы не пришлось колоть дважды.

Ему и не пришлось. Наверное, он был хорошим доктором. Просто человеком оказался очень плохим.

Когда очередь дошла до Евы, она уже посинела от крика.

– Не надо бояться, – сказал доктор, и тьма выплеснулась из его глаз прямо в комнату, укрыла Еву с головой, утащила за собой…

– …Все, они ушли. – Кто-то хлопал Еву по щекам. – Открывай глаза, недотрога.

Над ее койкой стоял Ромка. Даже в сумраке было видно, какой он бледный. Глаза, до этого большие, ввалились, на скулах пролегли густые тени. Теперь он выглядел старше и Евы, и себя прежнего.

– Все закончилось, вставай.

– Что закончилось? – Ева посмотрела на свою руку, ту самую, что сжимал человек-привидение. – На сгибе локтя виднелся след от укола.

– Ты такая трусиха. – Ромка улыбался. Старался бодро, а получалось жалко. – Ты брякнулась в обморок из-за какого-то укола.

– Они брали у тебя кровь. – Это Ева помнила хорошо. Лучше бы не помнила…

– Брали. И у тебя тоже.

– А у Гордея?

Гордей лежал на своей койке, свернувшись калачиком, обхватив руками острые коленки. Глаза его были закрыты, но Ева знала – он их слышит.

– У него не брали, ему вливали. – Ромка, кажется, хотел погладить ее по волосам, но вспомнил, что он мужик, а она девчонка, и отдернул руку. – Ему влили нашу с тобой кровь.

– Зачем?

– Не знаю. – Он пожал плечами. – Думаю, это какие-то медицинские опыты, а мы подопытные кролики.

– Я не кролик! – возразила она.

– Ты не кролик, ты трусиха. – Все-таки он погладил ее по голове. – Ты падаешь в обморок от вида крови. А на самом-то деле ничего страшного не случилось, они взяли совсем немного. По крайней мере, у тебя.

– А у тебя? – Ей вдруг стало страшно не только за себя, но и за него. А еще за неподвижного, словно затаившегося Гордея.

– У меня побольше, но я ведь старше тебя, мелкая. – Получилось совсем не обидно, даже ласково. – Кстати, они оставили нам еду.

Ромка отошел от Евиной кровати, но тут же вернулся с подносом, на котором стояла железная тарелка со слипшимися макаронами и котлетой, а также алюминиевая кружка с компотом. Еще на подносе лежала пачка печенья.

– Я не хочу. – Ева замотала головой. – Я не могу есть такое.

– Такое мы в детдоме едим каждый день, – усмехнулся Ромка. – Это нормальная еда, вполне съедобная. Давай! – Он придвинул к ней тарелку.

– Я не голодна. Можно мне компота и печенья?

Он посмотрел на нее долгим взглядом, а потом сказал:

– Как хочешь. Но тебе придется привыкнуть, потому что на одном компоте тут не выжить.

– Я не хочу тут жить, – прошептала Ева шепотом и всхлипнула.

– Не плачь, мелкая. – Ромка поставил поднос на ее койку. – Если не хочешь, мы с Гордеем съедим твои макароны.

– Пожалуйста. – Она вытерла мокрые от слез щеки.

– Тогда это тебе. Считай обменом. – На поднос он положил еще одну пачку печенья. – Если не съешь все, то спрячь.

– Зачем?

– На всякий случай. Ты давай ешь, а потом поможешь мне уговорить Гордея. Его нужно будет покормить.

Компот был безвкусный, а печенье слишком сладкое, Ева смогла съесть только четыре печеньки, в то время как Ромка умолотил свою порцию и половину ее макарон.

– Гордей, – позвал он. – Гордей, давай поедим.

Накормить Гордея оказалось делом нелегким. Он закрывал руками то рот, то глаза, то уши. Он плакал и мотал головой, разбрасывал макароны и крошки от печенья. Но у них получилось и накормить, и успокоить.

– Тебе было больно? – спросила Ева, когда он уже сам, добровольно, допивал свой компот.

– Нет. – Гордей помотал головой. – Мне не бывает больно. – К груди он прижимал грязного плюшевого медведя. У медведя отсутствовал один глаз, и выглядел он жалко.

– За что он тебя? – Ева не могла понять, за что они с Ромкой оказались в этой комнате, но они для доктора – чужие люди, а Гордей – родной сын.

– Я не знаю. – Гордей баюкал медведя. – Наверное, он хочет меня вылечить…

* * *

…Девчонка была напугана. Самому бояться в ее присутствии Ромке теперь было как-то даже неловко. А он боялся! С первой секунды, как оказался в этом чертовом подземелье. И ведь силой его никто не тащил, он пришел сюда сам, своими собственными ногами. Доктор попросил помочь перенести старую мебель в подвал, и Ромка согласился. Лишь когда за спиной его с тяжелым лязгающим звуком захлопнулась дверь, понял, что попал в ловушку. Но даже тогда он испугался не сразу, точно так же, как Ева, решил, что это розыгрыш. Вместо того чтобы бояться, он внимательно осмотрел подземную комнату. Три койки, парта, которую он сам помогал нести доктору, импровизированный туалет и торшер с тусклой электрической лампочкой. Стало интересно, откуда здесь электричество. Это даже не подвал, а самое настоящее подземелье. То, про которое по ночам любили рассказывать малышам старшие ребята. Все знали, что под замком есть подземелье, но только Ромке довелось его увидеть. А электричество скорее всего от генератора. Где-то обязательно должен находиться генератор. Рома прислушался и услышал едва различимый шум работающего мотора. Так и есть – генератор. В детдоме их было несколько, потому что электричество здесь пропадало частенько.

В запертой комнате Ромка провел ночь, тогда и понял, что это никакая не шутка, потому что и воспитатели, и учителя и медсестра тетя Марина, особенно тетя Марина, уже давно подняли бы на уши весь остров. Тем более после того, как пропало несколько городских. Говорят, они шли на остров на занятия в театральный кружок, да так и не дошли. И домой не вернулись. Говорят, теперь их ищет весь Чернокаменск. Их ищут, значит, и Романа станут искать.

А утром, наверное, это было утро, доктор привел в подземелье своего сына. Гордей не сопротивлялся, крепко держал отца за руку, заглядывал в глаза. Ромка тоже заглянул и сразу же понял, насколько все серьезно. Не бывает у нормальных людей таких глаз. И такой сумасшедшей улыбки тоже не бывает.

Девчонка появилась, наверное, ближе к обеду. Сумасшедший доктор принес ее на руках, она была без сознания, бледная, почти неживая. Ромка даже не сразу ее узнал. А когда узнал, удивился. Эта тоже из городских, их тех, кто занимался на острове в кружке у Жана Валентиновича. Дурацкий кружок, но все отчего-то туда рвались. Особенно городские. Все эти аккуратненькие, сытые и самодовольные детки! Нет, сам Роман за свои одиннадцать лет никогда не знал голода, да и особенно обделенным себя не чувствовал. А когда в детдоме появилась новая медсестра тетя Марина, так и вовсе стало хорошо. Но при виде городских в душе его поднималась волна обиды и протеста. На что обижаться и против чего протестовать Роман не знал, но чувство это никуда не девалось.

Девчонка была маленькая и смешная – мелкая. Теперь ему, Ромке, придется присматривать не только за Гордеем, но и за ней тоже. А присматривать не хотелось. Ему хотелось на волю, на свежий воздух. А еще понять, зачем они здесь, что задумал доктор, который теперь совсем не похож на доктора. И второй человек, закутанный в белое, с мешком на голове. Кто он? Почему молчал все время, не проронил ни слова? Почему прятал лицо? Уж не потому ли, что боялся, что они могут его узнать? Наверное, это хорошо. Если он прячет лицо, значит, у них троих есть надежда, что их отпустят. Когда-нибудь…

Вот только доктор лица не прятал, и безумия своего здесь, в подземелье, не скрывал. Доктор не боялся ничего и никого. А это плохо. Это очень плохо, но остальным знать такое не нужно. Они и так боятся. Особенно Гордей. Хотя и мелкая тоже испугалась, потеряла сознание, когда доктор стал колоть ей вену. Наверное, это даже к лучшему, потому что Ромка ее обманул, крови у нее взяли не мало, а столько же, сколько и у него. Он читал в одной из книг, что после сдачи крови нужно хорошо питаться, чтобы восстановить гемоглобин. Раз нужно, значит, он и остальных заставит. А потом он придумает, как выбраться из этой дыры. Нужно только дождаться удобного момента.

Удобный момент представился на пятый день их заключения. Они устали. Каждый день вместе с кровью они теряли силы и надежду. Все, кроме Ромки. Он вынашивал план побега.

Вилок им не давали – только ложки. И он принялся точить алюминиевую рукоять. Точил все свободное время, хмуро поглядывая то на мелкую, то на Гордея. Нет, их не обижали. Можно сказать, их даже берегли. Кормили от пуза детдомовской едой. На второй день доктор принес им сменную одежду, мыло и зубные щетки, заменил лампочку в торшере на более яркую. Но опыты продолжались. Ромка не понимал, зачем все это нужно, но видел, что доктор с каждым днем делается все мрачнее и мрачнее. Однажды он даже отвесил оплеуху Гордею, когда тот заплакал.

Ева больше не плакала, только крепко зажмуривалась, когда у нее брали кровь, закусывала губу так сильно, что оставались следы от зубов. Она вообще оказалась удивительно смелой для городской девчонки. Нет, она вообще оказалась удивительно смелой. Она не заслужила такого обращения. А еще она понимала, зачем Ромка точит ложку.

– Ты хочешь его убить? – спросила она шепотом, чтобы не слышал Гордей.

– Не знаю. – Он и в самом деле не знал. – Нам нужно выбираться отсюда. Понимаешь?

– Людей убивать нельзя, – проговорила Ева убежденно.

– Даже плохих людей? А если он вообще не человек? Ты видела его глаза, Евка?

Она видела. Все они видели. И темноты в этих глазах становилось все больше и больше. Темноты и нечеловеческой какой-то злобы.

– Может быть, можно его не убивать, а только ранить? – Ева села рядом, узкой ладошкой погладила Ромку по руке. – Давай его просто… нейтрализуем.

Нейтрализуем… Такое смешное словечко, особенно если знать, кого они собираются нейтрализовывать. Но Ромка сказал:

– Давай!

И у него почти получилось. Он напал на доктора сразу, как только тот вошел в камеру. Надо было бить в шею, а он ударил в руку, потому что Ева просила не убивать, а всего лишь нейтрализовать. Острие вошло доктору в руку почти на половину длины, а он даже не ойкнул, лишь с удивлением глянул сначала на ложку, потом на Ромку. А потом ударил – сначала кулаком в лицо, а следом коленом в живот. А потом Ромка уже ничего не помнил и не чувствовал. Он пытался сопротивляться, он рычал и кусался. Ему даже удалось вцепиться зубами доктору в руку, сжать зубы с такой силой, что аж захрустело в челюстях. Но силы были не равны, его одолели, скрутили, привязали ремнями к койке. Над ним склонился сначала доктор, а потом человек-балахон.

– Ты это видишь? – Твердыми пальцами, по которым стекала кровь, сумасшедший доктор ухватил Ромку за веки, медицинским фонариком посветил в глаз. – Видишь, как меняется цвет радужки? Вот оно! – Он отошел от Ромкиной койки, в возбуждении закружил по камере. – У нас ничего не выходит, потому что они еще дети, серебряная кровь в них еще не может проявиться в полную силу. Но если стресс, если опасность или боль, все меняется радикально!

Сумасшедший, точно сумасшедший! Ведь только сумасшедший может считать, что в человеке течет серебряная кровь.

– Ее пока слишком мало. – Доктор перестал метаться. – Но и раздражитель, как ты сам понимаешь, был недостаточный. Пару ударов… А кто это тут у нас плачет?! – Он вплотную приблизился к Еве. Яркий свет фонарика теперь светил ей в глаза. – Тебе ведь его жалко? Ему сейчас больно, а тебе его жалко!

– Пожалуйста, не бейте его. Мы больше так не будем. Мы будем себя хорошо вести. – Ева говорила шепотом и щурилась от света.

– А тут все даже еще лучше, чем я надеялся! – Доктор выключил фонарик. – Теперь я знаю, что нам нужно делать. – Он обернулся к Балахону, произнес тоном строгого учителя: – Тебе это не понравится, но у нас нет другого выхода. Ты ведь понимаешь, ради чего все это? Ради кого?

Балахон молча кивнул, а Ромке стало по-настоящему страшно.

В тот день у них взяли в два раза больше крови, половину доктор ввел Гордею, а половину унес с собой. Как только за этими двумя закрылись двери, Ева сползла со своей койки. Наверное, хотела спрыгнуть, но получилось только сползти, силы ушли вместе с отнятой кровью.

– Ромочка. – Она присела на краешек его кровати, ледяными пальчиками погладила по щеке. – Ромочка, тебе очень больно?

– Нет, мне не больно. – Улыбаться разбитыми губами было неприятно, но он все равно улыбался. – Этот раз у нас не получилось, но мы попробуем еще.

– Ромочка, мне страшно. – Она продолжала гладить его по щеке, и от ее прикосновений боль отступала. А он не мог оторвать взгляда от ее глаз. Тот гад оказался прав, цвет ее радужки изменился. Вокруг черного зрачка словно бы кружился хоровод из серебряных искр.

– У тебя глаза желтые, – заметила Ева. – Почти как у кота.

– Скажешь тоже, у кота! Это просто освещение такое. – Он попытался сесть и со стоном схватился за живот.

Этим вечером всех кормила Ева. Сначала скрючившегося в своем углу Гордея, потом Ромку. Ромка пытался сопротивляться, но сил не осталось даже на такую малость.

А ночью у Гордея случился первый приступ. Они, едва задремав, проснулись от дикого крика. Гордей лежал уже не на своей койке, а на полу. Его худое тело выгнуло дугой так, что каменных плит он касался только затылком и пятками, на губах пузырилась розовая пена.

– Ева, держи его ноги! – Самому встать на ноги было тяжело, почти невозможно, но Ромка себя заставил, подполз к Гордею, ухватил за голову, прижал к полу, не давая возможности пораниться. – Это, наверное, эпилепсия!

Приступ длился долго. Они едва справлялись с беснующимся Гордеем. Ева слабела, у Ромки кололо в груди и боку, но они держались. А потом приступ закончился так же внезапно, как и начался, Гордей в последний раз выгнулся дугой и обмяк. Кое-как они дотащили его до койки, уложили, укрыли одеялом. Ева легла рядом, сунула в ледяные Гордеевы руки плюшевого медведя, зашептала что-то успокаивающее на ухо. Она шептала, а Гордей плакал, размазывал кулаком по лицу слезы.

– Тебе больно? – время от времени спрашивал Ромка, потому что не знал, что еще можно сделать. Ему почему-то казалось, что Гордею сейчас даже хуже, чем ему самому.

– Мне не больно. – Гордей мотал головой. – Просто странное все такое, необычное. Ева, ты очень горячая. – Он поймал ее ладошку, прижал к своей мокрой от слез щеке. – И очень красивая.

– Спасибо. – Ромка мог поклясться, что Ева покраснела. – А что странное, Гордей?

– Все ярче. И громче. И горячее. И кушать хочется… – Он больше не плакал, он очень внимательно рассматривал Еву, словно видел ее в первый раз. – Ты очень добрая и очень красивая, – повторил и улыбнулся.

Гордея кормили остатками припрятанного печенья, он съел все, до последней крошки, даже грязные пальцы облизал, с надеждой посмотрел сначала на Еву, потом на Ромку.

– Больше ничего нет, – сказал Ромка. – Давайте спать.

Они уснули сразу, как только попадали на свои койки, а утром их разбудило лязганье замка.

Доктор пришел не один, за ним молчаливой тенью стоял Балахон.

– Лежать! – рявкнул доктор, как только Ромка попытался встать. Подошел к его койке, задрал рубашку, разглядывая огромный кровоподтек на животе. – Больно? – спросил участливо.

– Нет!

– Значит, придется сделать так, чтобы было больно. – И это не была угроза, а всего лишь констатация факта.

Испуганно всхлипнула Ева, заворочался на своей койке Гордей.

– Ты как, сынок? – Доктор подошел к нему, вытащил из кармана стетоскоп, начал осмотр. – Как ты себя чувствуешь? – спросил тем же участливым тоном, каким до этого спрашивал Ромку.

– Папочка, я хочу домой. – Гордей говорил громким шепотом. – Папочка, мне страшно. Нам всем тут страшно.

– Страшно? Это хорошо. Это как раз укладывается в рамки эксперимента. Страх и боль – вот наши главные движущие факторы. Я должен был догадаться раньше. – Он вышел на середину камеры, в нетерпении потер руки и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь: – Ну что ж, приступим!

Ромка всегда считал себя крепким и смелым, даже вчера, когда ломило и дергалось все тело, он не плакал, но когда в руках доктора он увидел щипцы, сердце испуганно замерло…

Он кричал… Давал себе зарок не кричать, не пугать Еву с Гордеем, но у него ничего не вышло. Потому что было больно так, как никогда раньше. Потому что к боли примешивались ярость и желание убивать. Пожалуй, только ярость и позволяла ему оставаться в сознании. Хотя от беспамятства Ромка бы не отказался…

– …Вот так! – Доктор закончил бинтовать его стопу. На белой марле тут же проступили пятна крови. – Не переживай, малец. У тебя еще осталось целых девять ногтей. А уж что говорить про кости? Ты хоть знаешь, сколько костей в человеческом теле?

Если бы остались силы, хоть какие-нибудь, Ромка впился бы зубами в его худую шею и рвал бы, рвал… Но сил не осталось, все его тело наполняла боль.

– И еще одна хорошая новость! Если я правильно понимаю твою суть, то заживать на тебе все будет как на собаке. Или, точнее, как на волке. Эх, – он неискренне вздохнул, – нам бы дождаться вашего совершеннолетия, когда змеиная кровь войдет в полную силу, и тогда уж раз – и одним махом. Но времени у нас нет, так что придется выкачивать из вас серебро по капельке.

Он и выкачал, сначала из Ромки, потом из Евы. Поделил на две части, половину снова ввел Гордею. Балахон поставил на парту поднос с едой.

– С сегодняшнего дня будете есть руками. – Доктор на просвет рассматривал пробирки с кровью. Не рассматривал даже, а любовался. Чертов маньяк…

Тем утром Ромка думал, что хуже уже не будет, а оказалось, что может быть куда хуже, что все это только начало их мучений…

* * *

Эксперт не зря блеял в трубку и заикался. Кирилл Сергеевич тоже начал бы заикаться, если бы не оказался готов к тому, что ему предстояло увидеть. Кинодива была не просто мертва, она была страшна, как смертный грех, и стара, как все другие жертвы. Вот только статус никуда не денешь. И как только станет известно о ее смерти, в Чернокаменск слетится воронье: журналюги, телевизионщики, проверяющие всех мастей. Полетят погоны. Эх, полетят…

Впрочем, за погоны Кирилл Сергеевич особо не переживал, по крайней мере за свои. Он переживал за ребяток, так переживал, что аж сердце занималось. Своим полицейским чутьем Бойцов понимал, что эти убийства и те, что случились восемнадцать лет назад, связаны, что все это неспроста. И ребятки явились в город тоже неспроста. Так же как и убийца. Или убийца все это время жил в Чернокаменске, как тать прятался в темноте, не выходил на свет?

– Кто-нибудь ее видел этой ночью? – Кирилл Сергеевич принял у следователя сигарету, благодарно кивнул. Эмма станет ругаться, что он снова начал курить, но это потом, а пока нужно привести нервы в порядок. Еще бы водички ледяной.

Водички кругом было целое озеро, чтоб его! И соблазн был хотя бы просто умыться, ополоснуть лицо, отойти подальше от мертвой кинодивы и умыться…

– Ее все видели. В ресторане она сидела, напивалась. – Следователь тоже закурил.

– В одиночестве напивалась?

– Да как же такая краля может оставаться в одиночестве? Крутились возле нее постоянно всякие мужики, и молодые, и постарше. Только она их всех отшила.

– Нужно узнать, что за мужики.

– Выясняем. Вот прямо сейчас. Официантка говорит, что слышала, как Стелла по телефону с кем-то спорила.

– А предмет спора? – На разгоряченную кожу оседали холодные капли тумана, и Кирилл Сергеевич размазывал их ладонью. Вот уже и умываться не нужно. – Слышала официантка?

– Деньги. Что-то то ли с финансированием, то ли со спонсированием. Она, – следователь бросил долгий взгляд на труп, – сказала, что знает, как достать денег. Сказала, что Орда может проваливать к такой-то матери, у нее теперь новый бизнес-план.

– Так прямо и сказала?

– Да, это официантка точно запомнила, потому что специально прислушивалась. Сами понимаете, не так уж много у нас тут, в Чернокаменске, знаменитостей, простому обывателю интересно знать, чем живут небожители.

– А мне вот, наоборот, кажется, что слишком уж много у нас небожителей. Куда ни плюнь – обязательно в небожителя попадешь. Что ж у нее за бизнес-план такой был? И кого она в ресторане дожидалась? Камеры видеонаблюдения там есть?

– Три месяца как сломаны. Но официантка божится, что уходила Стелла из ресторана одна. Ей кто-то позвонил, и она сразу же потребовала счет.

– В котором часу это было?

– Где-то около двух.

– А что насчет времени смерти? – Кирилл Сергеевич снова глянул на труп, который в наползающем с озера тумане уже был едва различим.

– Около трех часов утра.

Значит, около трех. А у Евы приступ как раз около трех и приключился. И очнулась она с твердой уверенностью, что Стелла мертва. Удивительное совпадение. Просто удивительное! Но после сегодняшних ночных изысканий Кирилл Сергеевич больше ничему не удивлялся. Наоборот, он начинал верить даже в то, во что верить ему по роду службы было не то что нельзя, а и вовсе противопоказано.

Отдав последние распоряжения и убедившись, что в его присутствии на месте преступления нет никакой необходимости, Кирилл Сергеевич позвонил в дежурную часть. Сказать по правде, после увиденного он пожалел, что отдал приказ отпустить Еву. И не потому, что в чем-то ее подозревал, а потому, что сейчас ему было бы спокойнее, останься она в камере еще на денек-другой, до окончательного, так сказать, выяснения. Но что сделано, то сделано. К тому же этот ирод нападал на своих жертв только по ночам, а с первыми лучами солнца превращался в добропорядочного гражданина. Так вот они – первые лучи солнца, пробиваются сквозь густой туман. А значит, до следующей ночи опасаться нового преступления не стоит. А у Кирилла Сергеевича было еще одно нерешенное дело. И в том, что оно до сих пор оставалось нерешенным, виноват был только он сам.

* * *

Ночью Гордею снова сделалось плохо. Его корежило и выворачивало наизнанку, он кричал громко и яростно, как пойманный в капкан зверь. У Евы с Ромкой больше не получалось его удерживать. И они просто сидели, прижавшись друг к другу, беспомощно наблюдая, как Гордею становится все хуже и хуже. У них не было даже сил встать с ледяного пола. Ромкиных сил хватило лишь на то, чтобы накинуть на Евины плечи одеяло, а второе одеяло подоткнуть под мечущегося Гордея. Сам он укрываться не стал, сидел, клацал зубами и упрямо мотал головой, когда Ева пыталась укрыть и его тоже. Ей казалось, что он это специально. Раз Гордей страдает, то и Ромка станет страдать вместе с ним. А это неправильно, кто-то из них троих должен был оставаться не только смелым, но и сильным, потому что иначе им просто не выжить.

Кошка пришла, когда Гордей уже не кричал, а лишь сдавленно сипел. Обыкновенная трехцветная кошка со свалявшейся в колтуны шерстью. Они так удивились, что даже не сразу поняли, откуда она взялась. А кошка прыгнула Гордею на грудь, заурчала утробно и одновременно успокаивающе, и случилось чудо, Гордей затих, обхватил кошку обеими руками так, как раньше обхватывал своего одноглазого медведя, прижал к себе. Кошка не сопротивлялась, не пыталась вырваться, только урчать стала, кажется, еще громче. Как-то так вышло, что у нее получилось то, что не выходило у Евы с Ромкой. Им оставалось лишь перетащить уснувшего Гордея на кровать. Они тащили, а кошка наблюдала, никуда не уходила. И от оставшегося с ужина куска вареной колбасы она не отказалась, а потом позволила себя погладить. Сначала Еве, а следом и Ромке. Они гладили приблудную трехцветную кошку и чувствовали, как уходит страх, как становится легче дышать и приближающееся утро уже не кажется таким неминуемо ужасным.

Утром кошка ушла. Ромка нашел в закутке за перегородкой лаз, через который она пробралась в их камеру. Лаз был узкий, размером в один кирпич. В такой только кошка и сможет пролезть, а у Ромки получилось лишь просунуть в эту дыру руку, но он все равно обрадовался.

– Мы его расширим, – сказал он решительно.

– Чем? – спросила Ева растерянно. У них теперь не было даже ложек.

– Я что-нибудь придумаю, – пообещал он, осматривая их камеру.

– Они идут, – предупредил Гордей, не открывая глаз. Оказывается, он проснулся, а они даже не заметили. – Я слышу их шаги.

Ева прислушалась, но так ничего и не услышала. Наверное, Гордею почудилось, ему в последнее время чудилось разное. Ромка говорил, что, наверное, это какая-то инфекция, что-то с мозгом. Но Гордею не почудилось, через несколько минут мучительного ожидания лязгнул замок, и Ева затаила дыхание.

Когда-то, еще в прошлой счастливой жизни, Ева смотрела кино про войну. Там были фашисты и партизаны, партизан допрашивали и пытали. Ромку не допрашивали, его просто пытали. Сначала он кричал, и Ева кричала вместе с ним, потом, когда сил на крик не осталось, он просто тихо рычал, совсем по-звериному. А Ева сидела, вжавшись спиной в ледяную стену, зажав уши ладонями. Она пришла в себя, лишь когда в глаза ей ударил свет медицинского фонарика, попыталась закрыться, но доктор не позволил.

– Тихо, – сказал почти ласково. – Дай-ка я посмотрю.

Наверное, ему не понравилось увиденное, потому что он нахмурился, крепко, до боли, сжал Евин подбородок.

– Это совсем никуда не годится, – бросил через плечо человеку-привидению. – Она отзывается слишком медленно. Нам нужно ускориться.

Он сидел, разглядывал Еву, как диковинную зверушку, задумчиво почесывал кончик носа.

– Твоя кровь, Евдокия, моя маленькая принцесса, особенно ценна. Понимаешь ты это?

Она не понимала. Ей было так страшно, что она боялась даже дышать.

– Но ее слишком мало. И если, допустим, тебе что-нибудь сломать…

Ева испуганно всхлипнула.

– И если тебе что-нибудь сломать, – продолжил этот страшный человек, – ты будешь восстанавливаться гораздо дольше, чем твой дружок. У него несколько иная физиология, не совсем человеческая.

– Не надо… – прошептала Ева. – Пожалуйста, не надо!

– Не бойся, Евдокия, моя маленькая принцесса. – Он погладил ее по голове. – Я придумал для тебя кое-что другое!

Он сдернул Еву с кровати, поволок к двери. Она кричала и сопротивлялась. Она видела, как в бессильной ярости метался привязанный к кровати Ромка и как внимательно наблюдал за происходящим Гордей. Она все видела и все запоминала, словно смотрела то самое кино про фашистов и партизана…

Ее волокли по узкому темному туннелю, и эхо от ее крика катилось впереди, отражалось от каменных стен, дробилось на множество мелких осколков. А когда она упала, сумасшедший доктор просто перекинул ее через плечо, как тряпичную куклу. Шли долго. Так долго, что Ева успела промерзнуть до костей. Здесь, в подземелье, было еще холоднее, чем в их камере. И темнее. И страшнее…

– Вот мы и пришли. – Доктор аккуратно поставил Еву на землю и так же аккуратно придерживал за плечи, чтобы она не упала.

Они оказались в пещере, подземной пещере с круглым озером в центре. На берегу стояла статуя женщины. Женщина всматривалась в свое отражение в воде, люди ее не интересовали.

– Ты умеешь плавать, Евдокия? – спросил доктор, внимательно всматриваясь в Евино лицо.

– Нет. – Она не умела плавать. Она даже думать боялась, что придется плавать…

– Это хорошо. – Из старого рюкзака он достал моток веревки, швырнул на каменный пол, велел: – Раздевайся!

Ева думала, что не будет в ее жизни ничего страшнее того, что она уже видела и пережила. Оказалось, она ошибалась. Страшное только начиналось. Сумасшедший доктор не стал ни уговаривать, ни дожидаться, он просто отвесил ей пару затрещин и силой сорвал с нее одежду. В колготках и майке стало еще холоднее, так холодно, что зубы отбивали барабанную дробь, не переставая. А сумасшедший доктор уже обвязывал Еву веревкой вокруг талии, проверял крепость получившегося узла.

– Не надо… пожалуйста, не надо… – Кричать больше не получалось, от страха судорогой свело горло.

– Я вынужден, моя маленькая принцесса. – Сумасшедший доктор ласково погладил Еву по волосам, а потом толкнул…

Озеро приняло ее в свои ледяные объятья, оглушило холодом, закружило в водовороте, потащило куда-то вниз, на самое дно. Ева попыталась закричать, и вода хлынула ей в рот, выстуживая теперь не только снаружи, но и изнутри. Ева металась в этих страшных объятьях, пыталась выплыть. А ее все тянуло и тянуло в подсвеченные серебром глубины. Вокруг нее водили хороводы серебряные пузырьки и диковинные рыбы, и тонкие светящиеся водоросли вплетались ей в косы, а потом за косы эти тянули, тянули…

Холод прошел, вместо него пришел жар. Он рождался в легких, вспыхивал красным в голове и перед широко раскрытыми глазами, убаюкивал. И Ева сдалась, закрыла глаза, перестала бороться…

Наверное, в тот раз она умерла. Потому что впервые ей было спокойно и не страшно. Только немного больно. И снова холодно. Кто-то давил ей на грудь, переворачивал со спины на бок, не давал умереть окончательно.

– Перестарался. – Ненавистный голос сумасшедшего доктора звучал ровно, в нем не было ни злости, ни раздражения. – Следующий раз придется подкорректировать время.

Еве снова стало больно в груди, а потом изо рта вместе с криком хлынула ледяная вода. Из всего сказанного в голове осталось только одно – будет следующий раз…

А сумасшедший доктор уже бережно заворачивал ее в свою куртку и снова светил в глаза фонариком.

– Вот так уже гораздо лучше, моя маленькая принцесса. Мы с тобой все делаем правильно.

Дорогу назад Ева не запомнила. Очнулась она лишь, когда в вену воткнулась острая игла. Очнулась и закричала. Вокруг все еще танцевали серебряные пузырьки, водоросли и диковинные рыбы, они звали ее с собой на самое дно, обещали, что там, на дне, ей больше никогда не будет ни больно, ни страшно. Вот только Ева не верила. Она больше никому не верила. Эти руки… эти прикосновения… Лучше бы она умерла…

* * *

Ромка думал, что страшнее и больнее уже не будет. Как же он ошибался! Когда эти гады увели Еву, ему стало по-настоящему больно. Куда там сломанным пальцам до этой боли! Он дополз до запертой двери, прижался к ней сначала ухом, а потом спиной и заскулил от отчаяния.

– Они ее не убьют, – сказал Гордей. Он сидел на своей кровати, на Ромку смотрел широко раскрытыми глазами. Очень внимательно, словно видел впервые в жизни. – Мы им зачем-то нужны живыми.

– Зачем? – шепотом спросил Ромка.

– Я не знаю. – Гордей пожал худыми плечами, а потом продолжил: – Зато я знаю, чем можно расширить лаз. – Он спрыгнул с кровати, откинул в сторону матрас. – Видишь? – Ткнул пальцем в прикрученную болтами железную рейку. – Если ее открутить и чуть-чуть подточить, то получится почти нож.

Это была очень здравая, просто до странности здравая мысль. И если начать откручивать болты прямо сейчас, можно хоть как-то отвлечься от тревоги за Еву. Вдвоем с Гордеем они внимательно осмотрели все три кровати, выбрали ту рейку, которая оказалась закреплена хуже всего. С нее Ромка и начал.

– Ты работай, – произнес Гордей ему в спину. – А я посторожу, предупрежу, когда услышу их шаги.

– Как ты себя чувствуешь? – На Гордея он смотрел так же внимательно, как раньше тот на него.

– Нормально. – Гордей пожал плечами.

Вот это и было странно, вот эта совершенная нормальность. Но думать об этом Ромка не стал, взялся за работу.

– Они идут, – сказал Гордей, когда Рома уже почти справился с рейкой. – Застилай кровать.

Времени как раз и хватило, чтобы застелить кровать, встать напротив двери. Когда она открылась, первым вошел Балахон, оттеснил Ромку в сторону, прижал к стене. А гад, назвать которого доктором больше не поворачивался язык, внес в камеру Еву, положил на кровать, привязал кожаными ремнями. Она была вся мокрая. И одежда, которую гад небрежно бросил на пол, тоже промокла насквозь.

– Что ты с ней сделал?! – Ромка попытался вырваться из цепких лап Балахона, но тот держал крепко.

– Ничего фатального. – Гад уже набирал в шприц Евину кровь. – Ничего такого, что не укладывается в рамки нашего эксперимента. Я лишь ускорил процесс.

Дальше пришла очередь Гордея. Он не сопротивлялся, руку не прятал. На своего отца смотрел с таким же внимательным интересом, с каким до этого рассматривал Ромку.

– Как ты себя чувствуешь, сынок? – Гад казался удивленным.

– Спасибо, папочка, все хорошо. – Гордей улыбнулся и тут же стал похож на себя прежнего – беспомощного и глуповатого.

– А будет еще лучше, сынок. – Гад погладил ребенка по голове. – Скоро будет совсем замечательно!

Они ушли, так и оставив Еву привязанной. Превозмогая усиливающуюся с каждой секундой боль в ноге, Ромка добрался до кровати, дрожащими пальцами принялся развязывать кожаные ремни.

– Что они с тобой сделали? – Даже спрашивать оказалось страшно, не то что услышать ответ. Но он должен был спросить.

А Ева вместо ответа завизжала, забилась в судорогах, как когда-то Гордей. Ее пришлось держать, прижимать к кровати, успокаивать. Успокаивать Ромка был не мастак, но понимал, что сейчас ей еще страшнее, чем ему. И помощь сейчас нужна именно ей. Помощь и тепло. Не душевное, а самое обыкновенное тепло. От нее пахло озерной водой, и с тонких косичек на подушку уже натекли серые лужицы. А еще ее била крупная дрожь.

– Не бойся. – Ромка лег рядом, обхватил Еву руками, почти до самой мокрой макушки натянул одеяло. – Ничего не бойся, Евка. Все будет хорошо.

И она затихла. Не сразу, Ромка успел сам заледенеть рядом с ней, но все-таки успокоилась. Она ничего не рассказывала, только жарко дышала ему в шею и всхлипывала.

– Они возвращаются, – сказал Гордей и снова не ошибся. Через пару минут дверь открылась. Гад зорким взглядом осмотрел камеру, сделал знак Балахону. Тот втащил внутрь электрический обогреватель, сверху положил стопку одежды.

– Переоденься, Евдокия. – Гад кивнул на одежду. – А мокрые вещи просуши на батарее. Я не хочу, чтобы ты заболела. Ты очень ценная девочка. Вы все тут очень ценные.

А Балахон уже вносил в камеру поднос с едой, и Ромка с отвращением подумал, что, несмотря на все пережитое, он зверски голоден.

– Ну, приходите в себя, отдыхайте. Завтра будет новый день! – Гад попробовал погладить Еву по голове, но она дернулась, истошно завизжала. С тех пор она визжала всякий раз, когда к ней пытался прикоснуться кто-то, кроме Ромки или Гордея…

Той ночью они почти не спали. Открученной рейкой Ромка скреб кирпичную кладку, крошка за крошкой выдалбливая скрепляющий раствор. Гордей больше не кричал и не бесновался, он внимательно наблюдал за Ромкиной работой, и когда тот выбился из сил, сказал:

– Давай я помогу.

Помощник из него оказался на удивление хороший и сильный. Едва ли не сильнее самого Ромки. Ева помогать не рвалась. Она сидела, прижавшись спиной к обогревателю, обхватив руками коленки, и раскачивалась из стороны в сторону. Наверное, ее снова требовалось утешать и успокаивать, но Ромке было не до того. У него появилась цель и надежда. У них у всех появилась.

А утро принесло новую боль и новые страхи. Плавая на самой границе между явью и беспамятством, захлебываясь криком, Ромка думал о том, что костей в его теле может и не хватить. А ведь еще были иглы…

О чем думала Ева, он даже боялся представить. Да и не было у него на это сил. Собственный Ромкин кошмар засасывал, не позволял отвлекаться на чужую боль и чужие страхи. Кажется, Еву снова уводили, а потом возвращали. Мокрую, отчаянно визжащую. Теперь за ними ухаживал Гордей. Поправлял повязки на бесчисленных Ромкиных ранах, переодевал и укутывал в одеяло Еву, а потом брался за железную рейку и отправлялся расширять лаз. Он орудовал в полной темноте, ему даже не требовался торшер, он почти не уставал, только все время хотел есть.

А еще у них была кошка. Теперь она приходила, как только уходили те твари. Кошка утешала по очереди то Еву, то Ромку, то Гордея. Вот так они и жили. Вернее, пытались выжить в перерывах между болью и попытками расширить тайный ход. Они уже даже начали привыкать – оказывается, к кошмару тоже можно привыкнуть, – когда все снова изменилось…

В подземелье они уже давно потеряли счет дням. Надежду на то, что их найдут, они тоже потеряли. Оставалось надеяться лишь на самих себя. И на тайный лаз, который становился все шире и шире. А гаду снова что-то не нравилось, его больше не радовали ни их крики, ни их мольбы, ни их боль.

– Мало, – повторял он всякий раз, когда всматривался в их глаза. – Этого мало, милые мои ребятушки. – И качал головой, и хмурился. – Слишком мало и слишком медленно. Увы, у нас нет больше времени. Вы ведь даже представить себе не можете, в каких условиях я работаю, как мне приходится спешить. Я ведь не чудовище, нет! Вы меня вынуждаете.

– Мой папа убьет вас! – произнесла Ева с ненавистью. – Найдет и обязательно убьет! – Она больше не считала, что убивать плохих людей – это плохо. После подземного озера она изменилась, стала злее и отчаяннее.

– Твой папа занят, моя маленькая принцесса. – Гад протянул было руку, чтобы погладить Еву по голове, но передумал. – Сейчас он очень занят. А знаешь, почему? Потому что у него большое горе. Сначала пропала любимая доченька, а потом любимый сыночек пошел ее искать, поскользнулся на льду и упал с утеса. Упал и сломал позвоночник. Позвоночник – это очень серьезно. Это уже навсегда, моя маленькая принцесса. Есть такие болезни, которые навсегда. Он не виноват, что ослушался отца. Во всем виновата ты. Это из-за тебя, Евдокия, он останется инвалидом, из-за того, что пошел тебя искать.

– Это ты… – Еву била крупная дрожь, и зубы ее клацали так громко, что звук его Ромка слышал даже со своего места. – Это ты его толкнул!

– Я. – Гад кивнул. – Дело в том, что он подошел слишком близко. Еще немного, и он бы нашел тайный ход в нашу с тобой любимую пещеру. Ты должна быть мне признательна, я ведь мог просто его убить. Вот этим, например. – Из своего рюкзака он достал железный коготь, длинный, страшный, окровавленный. Ромка уже видел такой. Да что там видел! На его собственном теле были следы от этого когтя… – Это уникальная в своем роде вещь. – Кончиком когтя их мучитель провел по Евиной щеке, кажется, не сильно, но на коже выступили капельки крови. – Историческая вещь! Садитесь-ка, детишки, поудобнее. Я расскажу вам сказочку, которая не совсем сказочка.

Смотреть на Еву было страшно. Она не плакала и не кричала, она даже не дрожала больше. Она словно бы повзрослела сразу на несколько лет. Наверное, они все повзрослели…

– Больше ста лет назад и этот город, и этот остров держал в страхе оборотень. Да, да, самый настоящий оборотень! Не скалься, волчонок! – Гад подмигнул Ромке. – Тот оборотень не был твоим предком, и серебра в его крови не нашлось ни капли. Он жил по своим собственным волчьим законам, его вели инстинкты. А инстинкты велели ему убивать. И он убивал. Не мог отказать себе в таком удовольствии. Охотился на людишек, загонял, как безмозглую дичь, и рвал на мелкие кусочки. А у людишек была своя собственная охота и свои собственные интересы. Одни, такие, как твой далекий предок, охотились на оборотня. А другие, наоборот, хотели быть на него похожими. Один из них придумал когти. Железные когти, которыми можно оторвать человеку голову. Я помню, – гад мечтательно улыбнулся, – как хотел заполучить это чудо себе. С первого дня, как прочел о них в записках здешнего земского врача. Очень полезно читать старые записи. Этот замок, – он поднял вверх указательный палец, – нафарширован тайнами под завязку. То, что кому-то может показаться бесполезным мусором, в руках знающего человека обернется настоящим кладом. Я нашел сначала записи, потом коготь. Сохранился только один, зато со следами крови. Представляете, детишки! Кровь столетней давности! Кстати, клад я тоже обнаружил, но это совсем другая история.

– Что стало с оборотнем? – спросил Ромка. Зло спросил, с вызовом. В оборотней он не верил. Так же, как и в серебро, которое выкачивали из них с Евкой каплю за каплей. Но гад ведь верит! Пусть расскажет. Может, они услышат еще что-нибудь. Что-нибудь, что окажется им полезным. И еще… пока он говорит, им ничто не угрожает. Во время пыток он становится молчаливым и сосредоточенным.

– Его убили. – Гад покачал головой. – Кстати, твой давний предок и убил. А до этого оборотень успел его ранить. Вы ведь знаете, что бывает с человеком, которого кусает оборотень?

– Он превращается в зверя, – сказал шепотом Гордей. Казалось, его эта страшная сказка на самом деле увлекла.

– Все так, сынок! Все так! И он тоже превратился. И стал бы еще одним чернокаменским монстром, если бы ему не помогли. Я не знаю всего доподлинно. Думаю, славный доктор Палий тоже этого не знал, зато он наверняка знал другое. Он знал, какой целительной силой обладает Полозова кровь. Это еще одна страшная сказка, про еще одного монстра, и если вы будете себя хорошо вести, я вам ее как-нибудь расскажу, а пока вам достаточно знать лишь одно: от верной смерти твоего предка спасла именно серебряная Полозова кровь. А ты, моя принцесса, – он перевел взгляд на Еву, – и вовсе уникальное существо. Весь твой род уникальный. Если в жилах волчонка серебра лишь малая толика, то в твоих его много, очень много. А станет еще больше, когда мы проведем наш маленький эксперимент.

Эксперимент – это всегда боль и страх. От экспериментов кровь стынет в жилах, та самая чертова Полозова кровь! Сорваться бы с места, убежать, просочиться в узкий тайный лаз, как трехцветная кошка. Но не получится… Они кролики, подопытные кролики в чудовищном эксперименте сумасшедшего доктора.

– Начнем, пожалуй, с тебя, моя маленькая принцесса! – Гад сделал знак Балахону, и тот втащил в камеру стул, самый обыкновенный стул. Поставил его перед партой, сам поспешно отошел к двери. – Мальчика лучше бы зафиксировать. На всякий случай.

Гад уже вытащил визжащую и отбивающуюся Еву с кровати, толкнул на стул, связал руки и ноги. А на Ромку всем весом навалился Балахон, вжал в матрас, зафиксировал…

– Перестань кричать, Евдокия. – Гад уже доставал из рюкзака что-то замотанное в старую мешковину, что-то достаточно большое и тяжелое. Балахон снова отошел к двери, встал так, чтобы видеть Ромку, но не видеть Еву и то, что показывал ей гад. – Сейчас ты посмотришь в зеркало. Все маленькие принцессы любят смотреться в зеркала. Это зеркало не простое, оно удивительное. Оно показывает картинки.

Зеркало он поставил на парту прямо перед затихшей Евой так, чтобы видеть свое отражение могла только она одна.

– Не бойся, я в него уже смотрел. Тем, кого он выберет для служения, нечего бояться. А ты его плоть и его кровь. Его дочки оказались неблагодарными, предали его, заковали в камень на веки вечные. В этом зеркале – отражение иных миров. Там его тень и эхо его голоса. Может быть, он даже явит тебе себя. Ты просто посмотри, моя маленькая принцесса.

Мешковина поползла вниз, Ромка вытянул шею, чтобы разглядеть хоть что-нибудь, но смог увидеть лишь напряженный Евин профиль.

А она видела. Что-то такое она видела в этом чертовом зеркале! Подалась вперед, вцепилась побелевшими пальцами в подлокотник стула. И то, во что всматривалась Ева, жадно и пристально всматривалось в нее. Оно стремилось из зеркала в этот мир, выплескивалось волнами холода и ужаса, вырывалось ледяным ветром. Этот ветер отбросил Еву на спинку стула, растрепал ее волосы. Он крутился снежной поземкой по каменному полу, оставляя после себя мокрые следы. Тот, кто рвался из зеркала, искал выход, а нашел Еву. И Ева теперь была полностью в его власти.

Ромка тоже рвался, рвал жилы и кожаные ремни, потому что понимал, что, если сейчас не спасти Еву, потом ее не спасет уже никто. Он не чувствовал боли в искалеченных ногах, не обращал внимания на сочащуюся из открывшихся ран кровь. Его силы и скорости хватило, чтобы в один прыжок оказаться возле Евы и сбросить зеркало на пол. Оно упало с громким металлическим звоном, закатилось под парту, замерло. И мир замер вместе с ним. Этого застывшего мгновения Ромке хватило, чтобы увидеть каким удивительным серебряным светом светятся Евины глаза, чтобы понять, как сильно изменило ее зеркало. Изменило, но не сломало. Главное, что не сломало! Потому что она сильная!

А его собственные силы закончились почти в тот самый миг, когда к нему одновременно бросились и Балахон, и чертов доктор. Ромка еще пытался сопротивляться, но скорее по инерции. Сил больше не осталось. Чертов доктор бил его по лицу и в живот, бил с остервенением и яростью, а потом застыл с занесенным для очередного удара кулаком. В этот самый момент Ромка понял, почему тот такой. Их мучитель заглянул в зеркало, увидел темную сторону других миров, и темнота эта замарала его душу, убила все доброе и светлое, что в ней было. Не сумасшествие, не безумие, а черное, непроглядное зло – вот что Роман увидел в глазах этого существа, считающего себя человеком. А существо тоже что-то увидело, обрадовалось, оскалилось в звериной улыбке и вместо того чтобы ударить, потрепало Ромку по щеке.

– Вот теперь совсем хорошо! Вот с этим можно работать! Вы молодцы! Слышишь, Евдокия, моя маленькая принцесса, вы с волчонком – молодцы! – Он обернулся и то ли зарычал, то ли заскулил.

Ромка тоже заскулил, потому что Гордей, который все это время испуганно жался к стене и закрывал лицо руками, сейчас в этих самых руках сжимал зеркало. Всматривался в его мутные глубины и улыбался. А в глазах его полыхало пламя, холодное желтое пламя. Совсем не серебряное… Нет, не серебряное…

* * *

…Ева очнулась в темноте. Нет, это была не кромешная темнота, она подсвечивалась тусклым светом фонарика, который лежал на камне неподалеку. Света этого хватало ровно на то, чтобы отпугнуть тени, не подпустить их близко к Еве, удержать на самой границе паники и безумия. Болела голова. Но, наверное, это хорошо. Если голова болит, значит, Ева еще жива. Значит, есть еще шансы. Или уже нет?..

Она попробовала встать, на лодыжке звякнула цепь. Ее не просто похитили, ее приковали, посадили на цепь, как животное. И оставили фонарик, чтобы животное не сошло с ума от страха. Если есть свет, значит, нужно осмотреться. Камни, камни, клочья паутины… Кажется, это какая-то пещера. Белый луч вырвал из темноты черную глыбу. Нет, не глыбу – каменное сердце. То самое…

Наверное, Ева закричала бы, если бы ужас не сжал стальной лапой глотку, если бы воспоминания не обрушились на нее страшным камнепадом. Как тогда, восемнадцать лет назад. Если бы из-за каменного сердца не выступил человек…

– Ты?..

Где-то в глубине души она уже знала, кого увидит, но все еще не понимала, почему. За что он так с ней? За что он так со всеми остальными?

– Я. – Человек прижался ладонями к каменному сердцу, улыбнулся. – Вот я тебя нашел, Евдокия. Ты хорошо пряталась, но я все равно отыскал. Они мне помогли.

– Кто – они?

– Они, мои сумеречные ищейки. Две первые оказались бесполезными. Теперь я понимаю, это потому, что тебя тогда еще не было в городе. Чернокаменск ведь очень необычное место, тебе всякий это подтвердит. Здесь ткань между мирами так тонка, что временами появляются бреши. Не так часто, как сто лет назад, но все же. Девчонка из закусочной оказалась способной, она тебя почти отыскала, почти увидела. Кстати, что ты с ней сделала? Как тебе удалось скрыться от ее взгляда? У них ведь очень необычные глаза, у моих призрачных ищеек. В Нижнем Мире они могут видеть то, что не дано обычному смертному. А найти такую, как ты, проще из Нижнего Мира. Серебряная кровь – не водица, за тобой тянется след. – Человек втянул ноздрями сырой воздух, словно и в самом деле взял след. – А Стелла оказалась просто богиней! Строптивой, горячей и очень деятельной. Как она к тебе рвалась! Как хотела мне угодить! И ведь нашла! Только она одна и нашла.

– И за это ты ее убил? Ты их всех убил! – Эхо подхватило ее голос, спугнуло подкрадывающиеся тени.

– Не убил, а даровал милость. Ты ведь знаешь, Евдокия, что становится с теми, кто заглянет в зеркало. Ты ведь сама в него заглядывала. Но ты особенная, тебе удалось сохранить разум. Ну, по крайней мере, бо́льшую его часть, но простые смертные… Им такое не по силам. Ступить за границу миров и остаться человеком дано только избранному.

– Ты тоже смотрел в зеркало. Ты ступал за границу… – В голове бил набат, и набат этот не давал сосредоточиться. Если бы Ева очутилась в другом месте, все могло бы получаться иначе, но эта пещера парализовывала волю, лишала сил.

– Только однажды. Но того опыта мне хватило, чтобы стать тем, кем я стал.

– Чудовищем…

– Ну, почему же чудовищем? Я пытаюсь выжить. Каждый из нас пытается выжить, как умеет. Просто у меня это получается лучше, чем у остальных. Особенно теперь, когда я нашел тебя – мой серебряный источник. Ты не думай, я не стану тебя убивать, как остальных. Не могу обещать, что жизнь твоя станет радужной и безмятежной, но ты будешь жить, это я гарантирую.

– Что тебе нужно? – Она уже знала, что, но все еще не понимала зачем.

– Кровь. Мне нужна твоя кровь. Если уж у меня не вышло найти истинную Полозову кровь, то до поры до времени придется довольствоваться суррогатом. – Человек подошел так близко, что, наверное, мог бы коснуться Евиного лица, всмотрелся, сказал задумчиво: – Предполагалось, что, когда ты станешь взрослой, серебряная кровь войдет в полную силу, но я не вижу особых изменений. Я их почти не чувствую. А мне очень нужно. Ты даже представить себе не можешь, как мне нужно! Поэтому придется нам с тобой по старинке. К подземному озеру путь закрыт. Этот идиот Орда решил, что отыщет там спрятанный клад. Не отыщет. Я давно все перепрятал. Мне кажется, что так будет честно и справедливо. Но мы отклонились. – Он улыбнулся. – Сейчас, за неимением озера, мне придется придумать для тебя что-нибудь особенное. Что-нибудь такое, что причинит тебе невыносимую боль, но при этом не убьет. Я придумаю. У меня был хороший учитель.

– Кто ты такой? – Вот она и задала главный вопрос. – Кто ты такой на самом деле?

– Я тебе расскажу. Обязательно расскажу. Вот прямо сейчас, Евдокия, моя маленькая принцесса…

Она закричала. Зажмурилась, зажала уши руками и закричала. Потому что сейчас, в этот самый момент, перед ней стоял сумасшедший доктор, он улыбался своей безумной улыбкой и обещал, что будет еще страшнее, еще больнее…

* * *

Мир был горячий и колкий, он вылизывал Романа шершавым языком и громко мяукал. Под ладонь нырнула трехцветная кошка. Неужели та самая? Роман уже ни в чем не был уверен.

– Все в порядке, – сказал он, переползая с пола на койку, свою койку, теперь со мной все будет в порядке.

Не будет. После того что он вспомнил, после этой лавины боли, страха и злости прежним ему уже не стать никогда. Ни ему, ни Гордею, ни Еве. Заныли давно сросшиеся кости, запульсировали давно затянувшиеся раны, а во рту стало солоно, словно от крови.

– Нужно найти Еву, – сказал он кошке, которая запрыгнула к нему на колени и теперь выгибала спину, подставляя впалые бока под его ладонь. – И Гордея.

Нужно отыскать их всех, потому что сейчас становилось совершенно ясно, что всем им угрожает смертельная опасность. Ему бы немножко времени, чтобы все обдумать, разложить по полочкам. Детских воспоминаний слишком мало, чтобы понять, что же на самом деле случилось восемнадцать лет назад, почему это с ними случилось. Но времени не было, а значит, придется оперировать теми фактами, что есть. Только сначала бы найти Еву!

Обратно по подземному переходу его снова вела кошка, хотя дорогу он уже запомнил. Наверное, кошка по-прежнему считала его маленьким напуганным мальчиком. А в голове роились воспоминания, среди них были такие, которые больше походили на кошмары. С ними еще предстояло разбираться. Потом, когда он заберет из дежурной части Еву.

Роман быстрым шагом шел к замку, когда его окликнули:

– Эй, парень! – От парковочной площадки к нему спешил, обмахиваясь кожаной папкой, полковник Кирюша. – Погоди-ка!

Он погодил, хотя годить совсем не хотелось, но что-то было такое и в лице, и в жестах полковника, что заставило его насторожиться.

– Где Ева? – спросили они одновременно. Спросили и замерли друг напротив друга, как дуэлянты.

– Что?.. – Тревога накатила, обдала могильным холодом. Наверное, не только его, но и полковника, потому что тот побледнел, покрылся испариной. – Она ведь у вас, в КПЗ?

– Отпустил. – Полковник утер лицо измятым носовым платком. – Отпустил, старый дурак, а теперь жалею! Она не в замке?

Надежда вернула способность дышать и соображать. А ведь и в самом деле, Ева могла вернуться, пока он валялся в подземелье.

– Сейчас. – Роман достал из кармана мобильный, посмотрел на экран и застонал. Красной точки не было, а это могло означать только одно… – Аппарат находится вне зоны действия Сети…

– Что ты сказал? – Полковник Кирюша взволнованно сопел, пялился на экран, а потом вдруг спросил: – Маячок?

– Сигнал пропал.

– Куда он был установлен? Машина? Одежда? В чем был этот маячок?!

– В зубе.

– В каком зубе, парень?

– В Евином зубе, под пломбой.

…С Германом они познакомились в клинике деда. Сначала они проходили курс реабилитации в клинике, потом почти целый год плавали в одном бассейне. Достаточный срок, чтобы подружиться. В детстве с этим все значительно проще, детскую дружбу можно взять с собой во взрослую жизнь. И плевать, что дружить теперь приходится не с обычным пацаном в инвалидной коляске, а с крупным бизнесменом, олигархом, владельцем заводов, газет, пароходов. Они виделись нечасто, но встречаться продолжали. Особенно когда Роман сменил свой род деятельности. Даже олигархам могут понадобиться услуги частного детектива. Просто детектива олигархи выбирают самого лучшего. Роман и был одним из лучших. Мало того, он являлся другом, а это увеличивало его ценность в разы. Герман позвонил, когда Роман как раз возвращался с очередного задания. Звонок застал его в аэропорту. Там же, в аэропорту, его уже ждала присланная Герой машина.

Они пили виски в Герином кабинете, смотрели на звездное небо через панорамное окно.

– Мне нужна твоя помощь, – сказал Гера. – Как друга и как профессионала.

– Я тебя слушаю. – Друзьям, которых у него было совсем немного, он не отказывал.

– У меня есть младшая сестра, и, кажется, она собирается совершить большую глупость.

Вот тогда Роман впервые узнал о существовании Евы. Вся ее жизнь хранилась в тонкой пластиковой папочке. Ее жизнь и ее фотографии. На фотографиях она не улыбалась, смотрела в камеру настороженно, словно ждала подвоха. Что, впрочем, неудивительно при ее диагнозе. И надо же было такому случиться, что Ева собиралась в Чернокаменск.

– За ней нужно присмотреть и, если понадобится, защитить. – Гера рассматривал свой бокал на просвет.

– Присмотрим и защитим.

– Вот с этим будет проще. – Гера положил на стол мобильный телефон. – Здесь программа слежения. Маячок в Евином зубе. Получилось очень удачно, зубы она лечит только под общим наркозом.

– И в самом деле удачно. – Роман сунул телефон в карман.

– Она не доверяет людям.

– Я ее в этом не виню.

– Тебе она тоже не станет доверять, но ты должен сделать так, чтобы находиться как можно ближе к ней.

– Сделаю.

– И пожалуйста, Роман! – Гера одним махом выпил виски. – Что бы ни случилось, не прикасайся к ней. Не прикасайся сам и не позволяй прикасаться другим.

Прикасаться… Теперь, когда память к нему вернулась, он понимал Еву как никто другой. Мало того, он был тем единственным, чьи прикосновения не причиняли ей боль. Это теперь, а тогда он разработал план.

Ничто не сближает людей так, как совместное решение проблем. Общей проблемой стала для них перегородившая путь сосна. Пришлось купить бензопилу и слегка потренироваться на дедовой даче, но зато все получилось вполне удачно. Вот только проблема их не сблизила, после ее решения Ева умчалась вдаль. Ладно, не сблизила, так хотя бы познакомила. А знакомому человеку доверия всегда больше, чем незнакомцу.

– …И что может означать отсутствие сигнала? – Голос полковника Кирюши гремел набатом. Полковник волновался за Еву почти так же сильно, как Роман.

– Сигнал что-то экранирует.

– Что-то? Парень, – полковник схватил его за руку, – парень, ты не молчи, ты давай рассказывай! Сегодня ночью убили эту московскую звезду. Убили точно так же, как остальных женщин, а наша девочка пропала…

Он так и сказал – «наша девочка», засопел, утерся платком, на Романа посмотрел так, словно что-то знал. Бойцов и в самом деле знал, потому что в следующий момент сказал:

– Это ведь вы – те пропавшие дети. Ты и Ева!

– Мы.

Какое-то мгновение Роману казалось, что полковник Кирюша кинется его обнимать. Не кинулся, только осторожно похлопал по плечу, щека его при этом странно дергалась.

– И все это время ты знал?.. – спросил он не то с облегчением, не то с укором.

– Узнал только что.

Полковник не стал спрашивать, как это получилось, просто кивнул и сказал с кривоватой усмешкой:

– Эмма с ума сойдет от счастья.

– Почему?

– Ты ведь не знаешь. – Полковник спрятал платок в карман. – Эмма твоя тетка.

– Погодите… – Про родственные связи действующих персонажей Роман выяснил все, что можно, еще в самый первый день. Эмма Палий была родной сестрой Марины, той самой медсестры…

…Как только тетя Марина появилась в детском доме, Ромкина жизнь изменилась. Она стала светлее, теплее и радостнее. Тетя Марина была молодой, веселой и очень красивой. А еще она любила Ромку. Любила не на словах, не для галочки и проверяющих, а по-настоящему.

– Ромочка, я тебя скоро заберу отсюда, – говорила она, когда Ромка уплетал вторую контрабандную котлету. – Еще немножечко, и заберу навсегда. Ты же согласен?

Конечно, он был согласен! Он любил тетю Марину так же сильно, как и она его. Он даже называл бы ее мамой, если бы она предложила. Она бы и предложила, непременно предложила, но он пропал. А ее саму убил сумасшедший доктор…

– Я тебе расскажу, – пообещал полковник. – Все как на духу расскажу, парень. А пока найдем девочку. Что ты помнишь?

Что он помнит? Он помнит столько, что от части этих воспоминаний хочется удавиться, а вторая часть вообще похожа на страшный сон. Но кое-что Роман не просто помнит, а знает. Знает наверняка!

– Пойдемте со мной, – сказал он, вытаскивая пистолет. – Я знаю, кто был сообщником Горынычева.

– Ты это, парень… – полковник покосился на пистолет, – ты поосторожнее.

– У меня есть разрешение. – Роман глянул на дедовы часы. В первых утренних лучах тускло сверкнул железный браслет. Вот только не железный, а серебряный. Полозова кровь в чистом виде. Будь она неладна! Вот почему дед подарил ему эти часы и просил носить не снимая. Не часы, а браслет из Полозовой крови, которая и сила, и защита. А времени в подземелье Роман провел не так уж и много, ему просто показалось, что прошла целая вечность, на самом деле совсем не вечность – всего лишь двадцать минут.

– Думаю, он все еще там. – Роман быстрым шагом шел прочь от замка.

– Кто там? Где там? – Полковник, отдуваясь, спешил следом.

– Орда. Сообщником Горынычева был Жан Орда.

– Не может быть… – Полковник его догнал, теперь шел, почти бежал, рядом.

– Может. Я узнал его еще тогда, по шраму на запястье. Сразу узнал, а потом забыл. Они держали нас в подземелье, я потом покажу. Меня, Еву и Гордея.

– Зачем?

– Не знаю. Горынычев ставил на нас какие-то эксперименты.

– Какие эксперименты, парень?

– Какие? – Роман остановился, потянул вверх майку, повернулся к полковнику сначала торсом, потом спиной. – Вот такие.

Полозова кровь помогла, убила инфекцию, срастила кости, заживила раны, но шрамы никуда не делись.

– Скотина… – Полковник скрежетнул зубами. – Гадина!

– Я тоже его так звал. Почти так.

– А Ева? С Евой они тоже?.. – Полковник не договорил.

– Ей досталось еще больше.

– Поэтому она такая? Поэтому сумасшедший дом? – А он навел справки, этот провинциальный полицейский. Выяснил факты, о которых знали лишь единицы.

– Думаю, да.

– Все равно я не понимаю. Пусть Горынычев сумасшедший, но Орда… Он же всегда был нормальный.

– Или казался нормальным. Он никогда не пытал нас сам, но Горынычеву помогал именно он. Если нужно было подержать или привязать… – Теперь уже Роман скрежетал зубами. Воспоминания – это такая страшная штука. Если они вернулись, спасения от них нет. По крайней мере, до тех пор, пока он не найдет Еву, пока не найдет ответы на все свои вопросы. Воспоминания больше не рвались в его голову мощным потоком, они просачивались тонкими ручейками. Наверное, это правильно. Так было проще не сойти с ума.

– Но причина? Должна же быть какая-то причина.

– Должна. Одну причину я уже знаю. Это деньги. Горынычев говорил, что нашел клад. Здесь, на острове, чего только не спрятано. Возможно, он и в самом деле что-то отыскал. Вот только его интересовали не деньги.

– А что его интересовало?

– Вы не поверите.

– Парень, я уже готов поверить во все что угодно, даже в оборотней и албасты.

– Албасты существует, – подтвердил Роман и замер от неожиданности. Это была совершенно иррациональная уверенность. Наверное, она просочилась с теми ручейками воспоминаний, которые мозг еще не успел оценить и систематизировать. – А Горынычева интересовала Полозова кровь.

– Та самая, из-за которой убили ювелира?

– Та – да не та. – Роман дотронулся до своего браслета. – Мы с Евой, скажем так, носители. По мнению Горынычева, в наших жилах течет серебряная кровь. Не спрашивайте, почему, я пока сам с этим не до конца разобрался. Горынычеву зачем-то была нужна Полозова кровь.

– Зачем? Чтобы вылечить от слабоумия своего сына?

– Сначала я тоже так думал. Но нет, там что-то другое. Он не любил Гордея. Или любил, но потом разлюбил, перестал относиться к нему как к своему ребенку.

– Ладно, разберемся. – Полковник тяжело дышал, но не отставал. – Ты мне сейчас скажи, куда мы идем?

– К подземной пещере. Всю ночь Орда провел там. Он что-то искал. Я думаю, клад. – Пещеру эту Роман раньше точно никогда не видел, но был уверен, что именно в ней Ева изо дня в день переживала самые страшные мгновения своей жизни.

– Ты видел это своими собственными глазами? – спросил полковник.

– Да.

– Значит, убийца не он. Он физически не мог убить Стеллу.

* * *

Происходящее не укладывалось в голове, но Кирилл Сергеевич верил каждому сказанному этим парнем слову. Или не словам верил, а бесчисленным шрамам и рубцам? Верил тем документам, что пришли на его электронную почту. Не важно. Сейчас главное – найти девочку и остановить убийцу.

Орда… Кто бы мог подумать?! Они ведь знакомы уже сто лет! Полжизни точно знакомы. Орда ведь тогда помогал искать пропавших детей, а за мальчика Амалии убивался, как за своего. Стоп, мальчик Амалии!

– Роман, – Кирилл Сергеевич на полшага опередил парня, – а четвертый ребенок? Что стало с ним?

– Какой ребенок?

– Сын Амалии. Горыныч ведь похитил и его. Все это время мы считали вас погибшими. Так, быть может, если живы вы, то и он?

– Я не знаю. – Роман мотнул головой. – Мы не видели его в подземелье.

– Он пропал многим позже. Где-то за сутки до того, как весь этот кошмар закончился.

– Кошмар не закончился, товарищ полковник. Он продолжается. Расскажите мне про тетю Марину, – попросил вдруг Роман. – У нас еще есть пара минут. Расскажите.

– Она была твоей мамой. Настоящей мамой. История банальная и печальная, я знаю ее со слов Эммы. Понимаешь, Эмма не слишком любит об этом говорить. Марина еще девчонкой уехала учиться в Пермь в медучилище, влюбилась, забеременела. Она никогда не рассказывала Эмме про твоего отца, сказала только, что он был врачом и трагически погиб за пару дней до твоего рождения.

– Как он погиб?

– Я не знаю подробностей. Кажется, спасал кого-то из горящего дома, когда обрушилось перекрытие. Эмма говорит, он был хорошим человеком. Если бы он не погиб, у Марины с ребенком, то есть с тобой, все могло бы сложиться совсем по-другому. Но случилось то, что случилось. Он погиб, а у Марины случился нервный срыв. Она отказалась от тебя еще в роддоме. И не вини ее, парень. – Кирилл Сергеевич вздохнул. – Так, как она сама себя наказала, ее никто не накажет. Почти пять лет она жила с этой болью, не рассказывала о тебе ни родителям, ни сестре. Медучилище закончила, в институт поступать отказалась. Металась всё. А потом не выдержала, призналась Эмме. Вот тогда-то они и начали тебя искать. Искали долго, там какая-то путаница произошла с бумагами. Какое-то время даже думали, что тебя усыновили, а тебя перекидывали из детдома в детдом. Они уже и надежду потеряли, когда вдруг обнаружили тебя в Чернокаменске.

Парень молчал, лицо его было таким… непроницаемым. Не поймешь, что он думает, что чувствует в этот момент.

– Маринка тогда работала в областной больнице в Перми. Как узнала, что ты в Чернокаменске, так сразу уволилась, устроилась медсестрой в детский дом, чтобы видеть тебя, чтобы быть к тебе поближе. Она любила тебя, парень.

– Я знаю. – Роман кивнул. – Я помню.

– И хотела тебя забрать. Это тяжело было в те времена, но она старалась, из кожи вон лезла, характеристики собирала, бумажки всякие. У нее уже почти получилось…

– Тише, – прошептал вдруг парень. – Вон он.

Кирилл Сергеевич уже и сам видел маячащую среди каменных глыб фигуру. Так и есть – Орда!

– Не вмешивайтесь, – попросил Роман.

– Ты только без глупостей, – предупредил Кирилл Сергеевич, вытаскивая из кобуры пистолет. – Ты же понимаешь?

– Я понимаю.

Парень вскинул вверх руку, закричал бодрым и каким-то придурковатым голосом:

– Господин режиссер, как хорошо, что мы вас встретили!

Орда замер, попятился было, но взял себя в руки, помахал в ответ, направился в их сторону.

– Спрячьте пушку, – шепотом велел Роман. – Я сам.

– Что случилось? – Подойти-то Орда подошел, но держался на безопасном расстоянии, и руку правую из кармана куртки не вынимал. Что у него там? Ствол? – Товарищ полковник, какими судьбами?

– У нас еще одно убийство. – Кирилл Сергеевич откашлялся.

– Кто? – спросил Орда, свободной рукой стирая со лба пот и, кажется, грязь.

– Стелла, – сказал Роман. – Ее нашли на берегу озера.

– Мертвую? – Голос Орды дрогнул.

– Мертвее не бывает. – Кирилл Сергеевич кивнул.

– Этого не может быть! – Орда и в самом деле казался потрясенным. Или просто был не только хорошим режиссером, но и актером. Вел же он когда-то театральный кружок! – Я не понимаю…

– Я тоже ничего не понимаю. Пойдемте с нами, Жан Валентинович. Дело нешуточное, убита не простая чернокаменская девчонка, а московская знаменитость. Я хочу поговорить со всеми обитателями замка. – Не только Орда умеет роли примерять, он тоже не лыком шит!

И Орда поверил, расслабился, руку из кармана достал.

– Ты кого-нибудь подозреваешь? – Даже на «ты» перешел по старой памяти.

– Это я подозреваю, – продолжая улыбаться, Роман Елизаров ткнул в бок Орде ствол. На Кирилла Сергеевича он глянул предупреждающе, мол, не вмешивайся. – И обвиняю!

– В чем? – Орда не шелохнулся, лишь испуганно скосил на ствол взгляд. – Товарищ полковник, что вообще происходит? – спросил сорвавшимся на фальцет голосом. – Что вообще себе позволяет этот щенок?!

– Не щенок. – А вот в голосе Романа звенела сталь. Или не сталь, а это самое серебро? – Не щенок, а волчонок. Помнится, твой подельник так меня называл.

Никогда раньше Кириллу Сергеевичу не доводилось видеть, чтобы у человека так менялось лицо, чтобы на нем так явно и уродливо проступали страх и паника. В этот самый момент он до конца поверил в рассказ Романа.

– Я тебя узнал, – сказал Роман. – У тебя на левом запястье есть шрам. Ты прятал лицо под балахоном, но забыл про руки. И поверь, теперь тебе от наказания не уйти. Я не позволю.

Орда поверил. Что-то было такое и в голосе, и во взгляде этого паренька, что заставляло верить в каждое сказанное слово. Если бы вот прямо сейчас он сказал, что всадит в Орду пулю, Кирилл Сергеевич тоже поверил бы безоговорочно.

– И я видел тебя в пещере. Что ты искал? Клад? Тот самый, который восемнадцать лет назад нашел, но перепрятал Горынычев? Он платил тебе за помощь и молчание, да? Вот что стало твоим стартовым капиталом! Вот что помогло взобраться на Олимп. А теперь деньги кончились, и ты решил найти клад самостоятельно? – Роман вроде бы и не сделал ничего, а Орда вдруг очутился на коленях, уткнулся мордой в сырую землю. А пистолет его – все-таки был пистолет! – полетел под ноги Кириллу Сергеевичу. – Где Ева? – спросил Роман таким страшным шепотом, что Орда дернулся, как от удара.

– Я не понимаю… – Он все прекрасно понимал, но все еще пытался играть роль.

– Спрашиваю последний раз. – Дуло пистолета уперлось Орде в затылок, и Кирилл Сергеевич потянулся за своим оружием. Нельзя допустить самосуд. Ни за что нельзя! – Спрашиваю, а потом стреляю. Мне нечего терять. Полковник, не вмешивайтесь!

И ведь не понять, блефует или правду говорит, такое у него лицо… И в глазах – отблески ну точно серебряные. Раньше ведь не было. Или освещение такое?

А Орда поверил, не поднимая морды от земли, глухо заскулил:

– Я не убивал! Никого не убивал! Нет на моих руках крови, клянусь! Кирилл, да скажи ты ему! Ты же полицейский!

– Где Ева? – повторил свой вопрос Роман. – Кто тебе помогает?!

– Никто! Никто мне не помогает! Я сам по себе! Мне только клад нужен, больше ничего! Деньги кончились, они всегда кончаются! А проект грандиозный, вот этому всему посвященный… И бабы! Бабы меня с ума сведут! А где денег взять на все это?.. Но я никого не убивал, ни тогда, ни сейчас. Руки мои чисты!

– А совесть? – спросил Роман вкрадчиво. – Совесть твоя тоже чиста? Когда при тебе маленьких детей пытали, Еву топили, а меня на клочки рвали, ты что чувствовал? О чем ты тогда думал? Последний раз спрашиваю, где Ева?!

Спросил и на лысину Ордову надавил с такой силой, что тот засипел, задыхаясь. Кирилл Сергеевич не вмешивался, понимал, что выдержки у парня поболе, чем у него, что сволочь эту залетную он не убьет, а лишь напугает. А что до его собственной карьеры, так ничего… как-нибудь. Сейчас главное – девочку найти. Девочку найти, душегуба задержать. Этот не душегуб. Тварь мерзкая, продажная, но для убийства у него кишка тонка. У кого же не тонка?

А Роман Орду уже отпустил, дал отдышаться, отплеваться от земли, снова спросил:

– Где Ева?

– Я не знаю! Честное слово, не знаю! – Голос Орды звучал жалко. – Я ведь даже не догадывался, что вы – это они! Горынычев меня обманул. Я ведь думал, что он вас отпустит, потому и лицо свое прятал. А он пришел, сказал, что все – нету вас больше, что утопил он вас, всех троих утопил, как котят… Я ведь потом, когда его не стало, ходил в подземелье, надеялся, что еще не поздно, что он мне соврал. Но вас не нашел…

А парень серел лицом прямо на глазах, и дышать начал часто-часто, словно и в самом деле тонул. Кирилл Сергеевич бросился было ему на помощь, но тот замотал головой, словно отгоняя наваждение. Или воспоминания?

– Где мальчик? – Кирилл Сергеевич присел перед Ордой на корточки, заглянул в глаза. – Где сын Амалии? Что вы с ним сделали?

– Я не знаю. – И ведь мелькнуло что-то такое в его взгляде. Не испуг, нет. Скорее уж решимость. Что-то скрывает, сволочь. Боится до дрожи в поджилках, но все равно всей правды не говорит. И Роману из него эту правду не вытрясти, ни по-хорошему, ни по-плохому. Странно все, непонятно…

– Вызывайте своих людей, Кирилл Сергеевич. – Наверное, Роман увидел то же, что и он сам. – Пусть его пока заберут. Дальше я сам.

– Куда ты сам? – Кирилл Сергеевич сейчас метался между долгом профессиональным и человеческим. – Куда без подмоги?

– Последний вопрос. – Роман рывком поставил Орду на ноги. – Где зеркало?

– Я не знаю. Горынычев его никому не давал. Да ты и сам видел, что это за зеркало такое. Видел, какая это страшная вещь, что она может с человеком сделать.

Теперь они говорили о чем-то только им двоим понятном. Кирилл Сергеевич набирал в мобильнике номер и старался не упустить ни одного услышанного слова. Потом разберется.

– Оно и делает. С жертвами! Ты же понимаешь, почему они такие?! Не смей говорить, что не понимаешь!

– Я догадывался. Конечно, я же не дурак. Но я не знаю, у кого сейчас зеркало.

– А коготь? Про коготь ты тоже догадывался?

– Про какой коготь? – Кирилл Сергеевич оторвался от телефона.

– Железный коготь, которым эта тварь убивает. Старая вещь, считай, историческая. Еще сто лет назад фигурировала в полицейских отчетах. Горынычев коготь нашел. – Свободной рукой парень потер грудь, словно те шрамы и рубцы, которые он показывал Кириллу Сергеевичу, снова закровоточили. Значит, тем самым когтем… – Он много чего отыскал.

– Ему показали. Заплатили за служение. – Орда говорил спокойно, уверенно, словно что-то для себя решил.

– Кто заплатил? – спросил Кирилл Сергеевич.

– Тот, чью тень он увидел в зеркале, чей голос услышал. Ты же понимаешь, – режиссер в упор посмотрел на Романа, – что это не простое зеркало. Это портал между мирами. Безнаказанно в него заглянуть никто не может. Если только носители серебряной крови. Да и там своя плата есть, как я теперь понимаю. Для всех плата. Мы думали, что это лекарство, а на самом деле это наказание. Мы сами себя наказали так, как никто нас больше не накажет. Ворованное все, заемное, силой взятое. Против судьбы не попрешь. – Он замолчал, отвернулся.

– Ты ведь знаешь что-то, Жан, – сказал Кирилл Сергеевич. – Знаешь, но нам не рассказываешь.

– Все, что знал, все, что девочки этой вашей касается, я рассказал. – Орда мотнул головой. – Дальше вы сами, без меня. Только я вот думаю, что вы опоздали. Нет ее больше в живых.

– Разберемся! – рявкнул Роман и стремительным шагом направился в сторону замка.

* * *

Не было у него никакого плана! Сказать по правде, никогда он не находился так близко к профессиональному провалу и панике, как сейчас. Потому что профессиональное и личное – это две совершенно разные вещи. То, что творилось вокруг сейчас, было личным. Таким личным, что аж в груди больно. И мысли путаются. Ему сейчас как никогда нужен ясный, холодный ум, а мысли путаются.

Орда врет! Врет и что-то от них скрывает. Что скрывает?

Времени оставалось мало. Просто так людей не похищают, уж ему ли этого не знать! Людей похищают с определенной целью, чаще всего чтобы мучить. Ева намучилась достаточно. Ей нельзя больше. Он не позволит.

Замок спал. Или привычно притворялся спящим. А что делают его обитатели, Роман вот прямо сейчас и узнает!

Тетя Люся была уже на ногах, она хлопотала на кухне. Появление Романа встретила удивленным взглядом.

– Проснулись уже? – спросила, не отрываясь от плиты. – Кофе сварить?

– Спасибо, не сейчас. – Роман остановился в дверном проеме, в кухню входить не стал. – Вы не знаете, Амалия уже проснулась?

– Проснулась. Она рано встает, с петухами. Привычка такая еще с молодости.

– А остальные?

– Кто остальные-то? – Все-таки тетя Люся оторвалась от плиты. – Максимилиан до обеда спит. Жан Валентинович тоже только к позднему завтраку обычно выходит, а за девицами этими московскими, – она поморщилась, – я вообще не слежу.

– То есть вы сегодня утром никого из постояльцев не видели? – уточнил Роман.

– Не видела.

– А Гордея? Приходил он сегодня в замок?

– Нет. – Повариха покачала головой. – Этот-то ранехонько встает, но где его носит, никто не знает. Одно слово – блаженный!

Блаженный. И никто не ведает, почему он стал блаженным, что ему довелось пережить. А ведь Гордей их с Евой узнал. Он в отличие от них все помнил. Или не все, но многое. И странности у него появились еще тогда, в подземелье, когда сумасшедший доктор накачивал его их с Евой кровью. Ведь были же странности.

Роман вышел из кухни, направился к черному ходу. Начинать сразу нужно было с Гордея. И к странностям его присмотреться, и призадуматься. Ведь было над чем призадуматься.

А туман снаружи уже почти рассеялся, ошметки его отползали к озеру, растворялись в серебряной воде. Там же, у озера, Роман увидел женский силуэт. Не женский, а почти русалочий. Такое уж это было место, тут впору поверить во что угодно. Амалия выбралась на пирс из воды, отжала мокрые волосы. Сейчас, в мягком рассветном свете, она казалась совсем юной, словно и не было прожитых лет, словно бы и не было в ее жизни страшной потери. Или человек ко всему привыкает, к любой боли? Привыкли же они к подземелью.

– Роман? – Амалия набросила на плечи халат. – Что вы тут делаете?

– Доброе утро! – Приближаться он не стал, остался на деликатном расстоянии. – Я ищу Гордея. Тетя Люся сказала, что он просыпается рано.

– Все местные просыпаются рано, мы так привыкли. А зачем вам Гордей? – В ее голосе Роману послышалась тревога. – Я слышала, вы журналист. Вас, наверное, интересует не только предстоящий змеефест.

– Не только. – Что уж врать, когда кругом такое творится! – Людей убивают, Амалия. Почти так же, как восемнадцать лет назад.

Так же, да не так. Там жертвами были дети. Если не считать тетю Марину… маму. И убийца тогда был другой. И мотивы, надо думать. Или мотивы остались прежними? Ведь Ева не может быть случайной жертвой. Не верится в такие совпадения!

– Вы думаете, Гордей вам поможет? – Амалия сделала несколько шагов ему навстречу, оставляя на досках пирса мокрые следы. – Гордей несчастный мальчик. Он не может помочь даже себе. Вы думаете, я его не расспрашивала, когда он нашелся? Считаете, никто не пытался узнать у него правду? Я пыталась. – Она замерла, вытянулась в струнку, на мгновение превратилась в сотканную из тумана статую. – Нас всех тогда сломало и перекорежило. В той или иной степени. Всех, кто был к той истории причастен. И нам с этим жить. До самой смерти. И если мы можем хотя бы попытаться забыть, хоть как-то приспособиться, то Гордею не дано даже это. Вы меня понимаете?

Он понимал. Отчасти понимал, но соглашаться с услышанным не собирался. И с Гордеем ему обязательно нужно было поговорить.

Амалия обошла его по большой дуге, словно он являлся прокаженным, и как была, босая, направилась к замку. Сейчас, со спины, она уже не походила ни на русалку, ни на юную девушку. Что-то в ней неуловимо изменилось, груз прожитых лет невидимой плитой лег ей на плечи, ссутулил спину. Она сказала, что им с этим жить до самой смерти. Так вот она не справляется. Теперь отчетливо видно, что не справляется…

Гордей обосновался в одном из подсобных помещений. По крайней мере, заглянув в мутное, засиженное мухами окошко, Роман сумел разглядеть самодельную лежанку, стол с остатками ужина, стул и старый фанерный шкаф, место которому в сарае, среди прочей антикварной рухляди. Дверь в подсобку была закрыта, но разве запертая дверь может служить хоть сколь-нибудь значимой преградой?

Она и не стала преградой. Замок Роман вскрыл в два счета, вошел в пахнущее мышами и пылью помещение, осмотрелся. На что рассчитывал, и сам не знал, рассеянно повертел в руках облезлую деревянную лошадку, поднес к глазам треснувший калейдоскоп. Картинки в калейдоскопе были тусклыми, словно запылившимися, как и вся эта комната. Здесь нет ни Гордея, ни того, за что можно зацепиться, пора уходить, но что-то все равно держит, не отпускает.

Кошка, та самая, трехцветная, выступила из темноты, приветственно мяукнула. Значит, вот где она живет. Роман погладил кошку, а потом шагнул к шкафу, распахнул створки. Ничего интересного – все то же старье и тряпье, которым самое место на помойке. Кроме, пожалуй, бейсболки, самый краешек козырька которой выглядывает с верхней полки. Бейсболка была знакомая, Роман уже видел такую совсем недавно, вспомнить бы еще где. За бейсболкой потянулась черная футболка и аккуратно сложенная ветровка, солнцезащитные очки…

Вот на очках он как раз и вспомнил. Тот мужик сидел на веранде в кафе Эммы особняком, в разговоры не вступал, пялился в экран телефона. Роман запомнил его скорее в силу привычки, чем по какой-то особенной необходимости. Запомнил, а потом забыл. И вот сейчас он держал в руках ту самую одежду…

Подумать над увиденным ему не дали, за спиной тихо скрипнула дверь. Горыныч стоял на пороге и не решался войти, словно это он явился незваным гостем, а не Роман, словно этот чужак имеет полное право не только рыться в его вещах, но и наставлять на него пушку.

– Ты… – только и сказал он. – Ты меня нашел.

– А еще я нашел вот это. – Роман аккуратно, не спуская глаз с Гордея, отложил в сторону бейсболку. – Это твои вещи?

Гордей вздохнул, переступил порог подсобки. Вот только внутрь вошел уже не он, а какой-то другой, незнакомый Роману человек. Или все-таки знакомый?..

– Со стволом поаккуратнее. – Он уселся на лежак, вытянул перед собой длинные ноги, посмотрел на Романа снизу вверх, совершенно здравым, с ироническим прищуром взглядом. В полумраке не было никакой возможности разглядеть цвет его глаз, но Роману думалось, что желтого прибавилось. – Еще, не ровен час, выстрелит. – И сам он изменился. Вроде бы остался прежним Гордеем, но вот осанка, взгляд, выверенность движений. Так не бывает. Или бывает? Или уже бывало раньше?

А кошка снова мяукнула, запрыгнула Гордею на колени, заурчала.

– Твое? – спросил Роман, кивком головы указывая на бейсболку.

– Ну уж точно не его. – Гордей усмехнулся. – Нужно было спрятать получше. Он-то, блаженный человек, ничего вокруг себя не замечает, а вот ты. Кстати, здравствуй! Не могу сказать, что рад тебя видеть, но если уж так вышло, что ты снова решил явиться. Если вы оба решили явиться…

Снова натужно заскрипела дверь. Вот только не та, что вела в подсобку, а та, что была у Романа в голове, та, что не позволяла прорваться в мозг воспоминаниям. Она скрипела и трещала под их напором, пока не сдалась…

* * *

…Ромка заболел. Случилось все как-то внезапно. Сначала загноились раны, потом появился озноб, следом пришел жар. Ева почувствовала неладное первой, прижала к Ромкиному пылающему лбу холодную ладошку, испуганно вздрогнула.

– Не убирай, – попросил он. – Так хорошо.

Ему сейчас было хорошо, только когда она была рядом. Или не хорошо, а просто терпимо, но в подземелье «терпимо» – это почти «прекрасно». И Еву больше не уводили, не топили в подземном озере и не пытали. Глаза ее теперь все время были с серебряными искрами, Ромке даже казалось, что они светятся в темноте, как кошкины.

Кошка тоже волновалась, терлась о Ромкину руку горячим боком, мяукала, небольно покусывала кожу. Ее бы погладить, да сил нет. Сил нет даже на то, чтобы расширить лаз. А там осталось-то совсем ничего. Наверное, Евка и сейчас может в него пролезть, но уходить без них с Гордеем она отказывается, повторяет как заклинание:

– Там совсем чуть-чуть осталось, Ромочка. Мы скоро отсюда сбежим.

Они бы и ушли. Наверное. Если бы не сумасшедший доктор. Впервые он явился один, без Балахона. Напасть бы, вцепиться зубами в горло, да только нет сил. Ни у кого из них троих больше не осталось сил. И крови из них выкачивали теперь куда больше, чем раньше. Особенно из Евы. Ева уже едва стояла на ногах, полупрозрачная стала, как призрак. А Гордею тоже плохо. По ночам он кричал, разговаривал сам с собой, спорил с кем-то невидимым, злился.

А когда Ева пыталась его успокоить, смотрел едва ли с ненавистью, цедил сквозь стиснутые зубы:

– Это из-за вас. Из-за вас он меня нашел…

А тот, кого он когда-то называл папой, больше даже не смотрел в его сторону. Он был возбужден и чем-то обрадован. Радость его была такой же дикой и сумасшедшей, как и он сам.

– Спасибо вам, детишки. Особенно тебе, Евдокия, моя маленькая принцесса! Я ведь говорил, что ты очень особенная девочка? Так вот, ты и в самом деле очень особенная! Благодаря тебе у меня все получилось. Благодаря вам всем.

Они по-прежнему боялись его и ненавидели, но сейчас как-то вяло, вполсилы. Ромка так и вовсе лежал, уткнувшись лбом в стену. Холодная стена не заменяла Евиной ладошки, но тоже хоть чуть-чуть помогала.

– Ромка заболел. Вы должны ему помочь! – Только Ева не теряла веры и надежды. Старалась не терять.

– Заболел? – В голосе этого сумасшедшего не было даже тени интереса. – Это нестрашно. Мой эксперимент закончился. Собственно, я пришел попрощаться. Вы были хорошими детьми, поэтому я не стану вас убивать. – Тут бы обрадоваться, вдохнуть полной грудью, да вот только Ромке все равно. – Я не стану вас убивать, я позволю вам умереть своей смертью…

Вот и все. Громыхнула дверь, лязгнул запор, испуганно закричала Ева, завизжал нечеловеческим голосом Гордей. А потом погас торшер, отключился обогреватель. Вот и все…

Наверное, Роман был даже рад, что их оставили наконец в покое. Смерти он не боялся. Теперь он не боялся вообще ничего. Вот только Ева с Гордеем боялись. Их страх был густой и вязкий, от него дышать становилось еще тяжелее, еще больнее.

– Ромочка, миленький… – Даже в темноте ее глаза светились серебром. Чем тебе не торшер… – Ромочка, ты только не умирай, не бросай нас! – Она плакала, целовала его горячими и солеными губами сначала в лоб, потом в нос и щеки. – Не бросай нас… Мы без тебя умрем.

Глупая. Они умрут в любом случае, хоть поодиночке, хоть взявшись за руки. Он так и прохрипел:

– Ты глупая, Евка.

Прохрипел и сполз со своей койки. До пролома в стене он добирался ползком, несколько раз ложился на ледяной пол передохнуть, а потом снова полз. Ева ползла следом, он слышал ее частое дыхание, видел серебряные искры. Гордей тоже был рядом. Его Ромка не видел и не слышал, просто знал, что он здесь. Что ж, наверное, все-таки придется умирать, взявшись за руки…

Работали по очереди, из самых последних сил. Сколько там их осталось – этих сил? Ромка читал в книгах про второе дыхание. Так вот не было никакого второго дыхания! Они работали на последнем издыхании, вот как они работали!

Наверное, он отключился. В последнее время он часто отключался, уже не различал, где явь, а где бред. Из забытья его вытащил радостный шепот Гордея:

– Все, надо уходить!

Значит, у них получилось. Тайный лаз теперь достаточно большой, чтобы в него можно было протиснуться не только Евке, но и им с Гордеем. Ну, раз так, нужно двигаться вперед.

Первым в дыру пролез Гордей, следом Ева, Роман замыкал. Протиснулся в черный лаз и подумал, что застрял, что не двинуться ему ни вперед, ни назад, пока за руки не схватили, не потянули.

В темноте было не понять, где они оказались и куда теперь двигаться дальше. Двигались на ощупь, гуськом. Ева пыталась подержать Ромку, но он отталкивал ее руки. Ничего, как-нибудь сам. К боли он уже привык, главное – устоять на ногах, не рухнуть на землю в этой кромешной темноте. Впрочем, темнота недолго оставалась кромешной, теперь она подсвечивалась жутким тускло-синим светом, и Ромка мог различать силуэты Евы и Гордея.

Шли долго. Во всяком случае, так ему показалось. Шли, пока не очутились в каменном мешке, из которого не было выхода. Пещера почти сферической формы, со сферическим же куполом, с каменной глыбой в центре. Глыба эта была удивительно похожа на сердце. Ромка знал, как выглядит сердце, видел картинки в книжках тети Марины. Вот только сердце это было огромным, в человеческий рост.

– Что это? – прошептала Ева, а Гордей молча подошел к каменному сердцу, прижался к нему щекой, закрыл глаза.

– Не бьется, – сказал разочарованно.

– Еще не хватало, чтобы билось. – Ромка не выдержал, уселся на каменный пол, привалился спиной к стене. По стене сочились ручейки холодной воды, но ему было все равно. Только пить захотелось почти невыносимо, и он лизнул стену. Она оказалась горько-соленой, как Евины слезы. Словно бы стена тоже плакала, оплакивала их бессмысленный побег.

– Это тупик. – Ева первой сказала о том, что все они боялись озвучить. – Отсюда нет выхода.

Ромка испугался, что она не справится, заплачет. Она ведь девчонка, а девчонки любят поплакать над всякой ерундой. А тут не ерунда, тут тупик, из которого дорога только обратно в камеру.

– Тут был выход. – Гордей продолжал прижиматься к каменному сердцу, совсем так же, как раньше Ева прижималась к обогревателю. – Я видел эту пещеру на картинках.

– Каких картинках, Гордей? – Эх, сейчас бы лечь, закрыть глаза и больше не открывать. Вот бы было хорошо.

– Я не Гордей. – Он смотрел на них из темноты, смотрел без злости, лишь с легким раздражением. У Гордея не могло быть такого взгляда. Гордей никогда не сказал бы такое. Но ни Ромка, ни Ева не удивились. Наверное, в глубине души они уже знали правду. Подземный карцер и пытки ломали и меняли не только их. Точно так же они ломали Гордея, высекали из него другого человека. Еще одного человека…

– А кто? – спросил Роман без интереса. На интерес тоже не оставалось сил.

– Я Второй.

– Приятно познакомиться, Второй. – Получилось язвительно, хотя язвить он тоже не хотел. Эти двое были единственными его друзьями, и не беда, что теперь их, оказывается, уже трое.

– А где Гордей? – шепотом спросила Ева.

– Он тут. – Второй постучал пальцем себя по виску. – Прячется, потому что он очень напуган. А когда он напуган, мне легче стать самим собой. Он добрый, но его болтовня мне мешает, я не могу сосредоточиться, когда он рядом. А мне обязательно нужно сосредоточиться.

– Зачем? – Все-таки Ромка не выдержал, лег на пол, подтянул к подбородку колени. Ева присела рядом, положила ладошку на лоб.

– Чтобы придумать, что делать дальше. – Гордей – нет, теперь уже Второй! – погладил каменное сердце, запрокинул голову вверх, принялся изучать свод пещеры.

– Ты говорил про картинки, – напомнил Ромка. Боль утихала, хотелось спать. И Евины прикосновения успокаивали. – Где ты видел картинки?

– В его бумагах. – Второй не стал уточнять, в чьих. Они и так все поняли. – То есть видел Гордей, а я запомнил. У меня хорошая память. Те картинки ему принес из музея Балахон. Картинки и какие-то документы. Меня почти сразу прогнали, но я успел запомнить. Вот это, – Второй снова погладил каменное сердце, – это сердце зверя. Когда-то оно было живое и даже билось. Потом зверя победили, сердце спрятали здесь, в пещере, а вход закрыли, но он точно есть. Где-то там. – Он ткнул вверх указательным пальцем. – Над пещерой когда-то стоял маяк.

– Все это ты успел увидеть в тех записях? – Евина ладошка становилась все тяжелее и тяжелее, и собственный Ромкин язык уже едва ворочался.

– Не всё. – Второй покачал головой. Он даже двигался не так, как Гордей – решительнее и стремительнее. – Кое-что я просто знаю.

– И давно ты это узнал? – спросила Ева.

– Не помню. – В голосе Второго послышалась растерянность, а потом сразу же злость: – Не важно! Главное, что я знаю, что здесь был выход наружу.

– Значит, нам нужно его найти? – Ева не то утверждала, не то спрашивала. – Мы ведь попробуем, правда?

Ромка вздохнул. Ему не хотелось пробовать, ему хотелось лежать с закрытыми глазами и ни о чем не думать. Но Ева просила его не умирать. Очень просила…

Он встал сначала на четвереньки, потом, упираясь руками в стену, поднялся на ноги. Если выход наружу когда-то и существовал, то искать его следовало наверху, едва ли не под самым потолком. Наверное, раньше у него легко получилось бы забраться вверх по этим каменным выступам. Раньше у него были и силы, и ловкость, и смелость. А сейчас осталась только смелость. Ну, может, еще немножко злости.

Злость его и повела. Взяла за руку, как до этого Ева, потащила к первому каменному выступу. Боли в поломанных пальцах ног и ребрах он уже почти не чувствовал, наверное, из-за жара. Или из-за серебряной крови, которая помогала им с Евой до сих пор держаться на плаву. Вот только сколько ее осталось, этой крови?..

– Ромочка, – позвала Ева испуганно, – Ромочка, я с тобой.

– Сиди, – велел он. – Я сам.

– Мы сами, – сказал Второй. Он все еще осматривал, ощупывал каменное сердце, словно не находил в себе сил от него оторваться. – Я сейчас.

…Вот эти каменные ошметки были когда-то аортой. Если, конечно, это не игра воображения. И по ним когда-то текла кровь зверя. Серебряная кровь. А сейчас из них сочится вода, обыкновенная озерная вода… Сначала на руки Второму, стекает по рукавам свитера, на грудь и живот, крошечным водопадом ударяется о каменный пол.

– Что это? – спросила Ева. – Гордей, что это такое?! Что ты сделал?

А Гордей – или все еще Второй? – молчал, растерянно смотрел то на свои ладони, то на увеличивающуюся лужу у своих ног.

– Я ничего не сделал. – Все-таки это был Второй. – Я просто дотронулся. Мне хотелось понять, как это работает.

Это работало как насос. Мертвое каменное сердце вздрагивало и вибрировало, перекачивая ледяную воду из озера в пещеру. И стены вибрировали, осыпались камнями, заваливая единственный оставшийся проход, отрезая путь к отступлению. Валуны катились по стенам, с грохотом падали на пол, поднимая веер серебряных брызг. От одного такого Ромка не успел увернуться…

Боль, которую он пережил прежде, показалась ему сущим пустяком, по сравнению с той, что прямо сейчас рвала его тело на части, дробила кости ног, крошила позвоночник. Рядом заходилась истошным криком Ева. Снова у каждого из них случился свой собственный ад. Ромку пытали болью, а Еву водой, которая все прибывала и прибывала…

Сейчас, когда грохот камнепада стих, шум воды становился все громче и громче, его заглушали только их с Евой отчаянные крики.

– Не бойся! – Второй – или теперь уже Гордей? – обхватил Еву за плечи, встряхнул. – Не бойся, Ева, ты не тонешь! Успокойся, перестань кричать! – Он тряс ее сильно и безжалостно. Значит, все еще Второй. – Нам нужно сдвинуть камень, пока Ромка не захлебнулся. Помоги мне!

И Ева послушалась. Она больше не кричала, а лишь громко всхлипывала и клацала зубами от холода. Вода оказалась не просто холодной, а ледяной. Она разом погасила терзавший Ромку жар, выстудила до самых костей. Поломанных костей…

На камень они налегли вдвоем: Второй и Ева. Теперь они кричали не от боли и не от страха, а от напряжения. Ромка тоже кричал, почти теряя сознание, помогал руками, толкал из последних сил.

У них получилось. Наверное, с сотой попытки, но получилось. Камень поддался, выпуская Ромку из плена. Озерная вода окрасилась розовым. Кровоточили новые и старые раны, отдавали воде последние Ромкины силы.

– Надо подтащить его повыше! – Второй ухватил Ромку за руки, не обращая внимания на крики, поволок. Он не думал о том, что делает больно, лишь о том, как спасти, а Ромка был готов убить его за эти новые мучения. На каменном выступе места едва хватало двоим, а они пытались удержаться на нем втроем. Внизу бурлила вода, вылизывала стены пещеры, тянулась вверх, подкрадывалась… И внутри у Ромки навстречу этим ледяным волнам рвались другие, горячие волны, они закручивались водоворотом, тянули вверх, к едва различимому в темноте свету…

– …Я нашла тебя, мой мальчик. – Влажных Ромкиных волос касалась ласковая рука, разбирала их на пряди, успокаивала. – Вот я и нашла тебя. Теперь все будет хорошо.

Тетя Марина улыбалась своей особенной улыбкой, от которой на душе у Ромки делалось светло и спокойно, от которой проходила любая боль.

– Тетя Марина… – Он вцепился в ее руку мертвой хваткой. Только бы она не ушла, только бы не оставила их здесь одних. – Тетя Марина, не уходи…

Ее улыбка сделалась грустной.

– Я должна, сыночек. Я тебя нашла, а теперь мне пора. – И говорила она торопливой скороговоркой, словно боялась не успеть. – Главное, что я тебя нашла, а остальное не важно. Ты только не бойся. Будь смелым, мой маленький. Ее тоже не бойся. Она вас не обидит. Она поможет… Она обещала.

Он ничего не понимал, но слушал, боялся перебить, упустить хоть одно слово. Пусть она говорит, пусть делает что угодно, только не уходит…

– Мне пора, мой родной. – Она склонилась над Ромкой, поцеловала в лоб и кончик носа. – Я люблю тебя! Все будет хорошо! – А потом она сказала кому-то невидимому: – Все, я готова! Приходи!..

И Ромка закричал, вцепился в пустоту, пытаясь удержать ту, которой не было, ту, которая приходила попрощаться. В горло хлынула вода, придушила крик. А Ромку кто-то потянул вверх на поверхность, к воздуху.

– Ромочка, не кричи! – Евин голос дрожал не то от страха, не то от холода. – Ромочка, не кричи, пожалуйста, мне страшно.

Страшно. Им всем страшно, потому что они уже не на каменной тверди выступа, а в ледяной воде, барахтаются под самым куполом подземной пещеры. И жить им осталось совсем чуть-чуть…

– Все будет хорошо. – Одной рукой Ромка нащупал Евину руку, второй руку Гордея. Все-таки придется умереть, взявшись за руки… – Не надо бояться.

Наверное, это было настоящее чувство, сильнее страха, сильнее смерти, потому что стены пещеры вдруг задрожали, и темную толщу воды прошил луч света. Он оказался такой яркий, что Ромка зажмурился, разжал руки, а когда открыл глаза, талию его обвивало что-то белое, похожее на толстый канат, обвивало, тянуло к свету. Тянуло его и Еву. Гордею каната не досталось…

Они были уже под самым куполом, на границе между светом и тьмой, когда Ромка нашел в себе силы посмотреть вниз. В толще воды, у самого дна пещеры извивалось существо, которое больше не было Гордеем. Оно даже человеком не было… Оно смотрело на них с Евой желтыми змеиными глазами, и длинные когти в ярости скребли каменную стену…

* * *

…Из груди вырвался колючий кашель, во рту ощущался металлический вкус озерной воды, а рука сама потянулась за пистолетом.

– Вспомнил? – Второй смотрел на него с насмешкой. – Вспомнил нас всех? И Гордея, и меня, и Третьего?

– Это существо… – Пистолет вдруг сделался неподъемным.

– Это Третий. Но Гордей зовет его змеем. Хотя он не слишком-то похож на змея, однажды я видел его отражение в воде. Подсмотрел вот отсюда. – Второй снова постучал себя по виску, поморщился, словно от боли.

– Как такое вообще может быть? – Дышать стало легче, вкус озерной воды исчез, но пистолет Роман не опустил.

– Как? – Второй пожал плечами. – Если в этом чертовом городе нашлось место оборотню, то почему бы не найтись места и змею?! Природная аномалия. Но, если начистоту, я считаю, что Третьего создал Горынычев. Я появился из-за вашей с Евой крови. Все-таки Полозова кровь – удивительная штука. Первый не стал в одночасье гением, но у него возник самый лучший, самый умный и самый преданный друг.

– Ты?

– Я. – Второй снова кивнул. – Я остался с ним, не бросил его в той пещере, как вы с Евой.

– Мы не хотели… не могли…

– Знаешь, я понимаю. – Второй пересек комнату, уселся на табурет. – Вы были детьми. Маленькими напуганными детьми. Кому жить, а кому умереть в той пещере, решили за вас. Она решила. Скажу тебе правду, только поэтому я вас до сих пор не убил. Не потому, что Гордей умолял вас не трогать, а потому, что я могу отличить причину от следствия, я умею читать людей. Вы не нравитесь мне, но вы не виноваты. Вы были такими же подопытными кроликами, как и мы. Вам тоже досталось. Я же знаю. Особенно ей. Полжизни провести в дурдоме – это ли не наказание? А еще амнезия. Скажи, каково жить без воспоминаний? Каково тебе сейчас, когда ты вспомнил? Мы-то ничего не забывали, мы жили и готовились.

– К чему?

– Кто к чему. Первому хотелось покоя и новых игрушек. – Второй взял со стола калейдоскоп, осторожно повертел в руках, положил на место. – Мне хотелось новых знаний и новых впечатлений, а еще хоть иногда побыть самим собой. Я развивался, учился общаться с людьми и растворяться в людской толпе, учился жить. Для начала мне было достаточно лишь библиотеки, Интернета и подаренного Амалией мобильного телефона, а потом захотелось большего. Для большего требовались деньги. Первые деньги я украл у Амалии, потом начал продавать кое-что из безделушек, найденных в замке. В замке спрятано очень много ценных вещей, надо лишь знать, где их искать и кому их предлагать. Я знаю. Научился. За эти годы я обеспечил нам с Гордеем безбедное существование. Можешь мне поверить, если бы не Третий, все бы у нас было зашибись.

– Откуда он взялся? – спросил Роман.

– Ты ведь и сам знаешь ответ. Он появился из зеркала, в тот самый момент, когда Первый в него заглянул. Никому не дано посмотреть в это зеркало и остаться безнаказанным. Даже твоей Еве, хоть она и серебряного рода. А в тебе, кстати, и в самом деле течет кровь оборотней. Я уточнял. Чем еще заняться в этой глуши, как не выяснением пикантных исторических подробностей? – Второй усмехнулся, почесал кошку за ухом. – Твоего далекого предка укусил оборотень. По законам жанра он должен был либо издохнуть, либо стать чудовищем. Угадай, какое волшебное средство позволило ему остаться самим собой?

– Полозова кровь.

– Да, Полозова кровь и договор с албасты. Ты ведь уже вспомнил албасты?..

…Их обхватили не канаты. Это были косы, седые косы, которые казались живыми. Живее их хозяйки…

Она стояла над ними с Евой – неживая, страшная, черноглазая. Ее босые ноги по самые синие щиколотки провалились в снег, а длинные когти скребли подол ветхого платья.

– Не бойтесь. – Ее голос напоминал свист ветра. – Вам не нужно меня бояться. Только не меня.

Она улыбнулась, обнажая острые зубы, и закрыла лицо руками, а когда отняла ладони от лица, все изменилось. Она больше не была ни старой, ни страшной, ни уродливой. Она была молодой и очень красивой. И улыбалась теперь нормально, почти по-человечески. Вот только живой она все равно не была.

– У меня мало времени. Совсем мало.

За ее спиной послышался вой, а потом из снежной круговерти вышли волки, обступили их кольцом.

– Их тоже не бойтесь. – Женщина погладила одного из волков, самого большого, самого красивого, по седой холке. – Они вас защитят, не дадут погибнуть от холода. Это единственное, что я могу для вас сделать.

– Кто вы? – Еву била дрожь, ее мокрая одежда прямо на глазах прихватывало ледяной коркой.

– Я? – Женщина усмехнулась. – Не важно, кто я. Важно, что вы мои дети. – Она взмахнула рукой, и старый волк улегся на снег между Ромкой и Евой. От его лохматого бока шло тепло, к нему хотелось прижаться всем телом. – Меня привела в этот мир твоя мама, мальчик. Она нашла вас, а потом держала открытым проход. Если бы не она, я не сумела бы вас спасти. Она очень сильная женщина, ее сил хватило, но они уже на исходе.

– А Гордей? Вы спасете Гордея? – Ева погладила волка по спине, тот тихонько зарычал, уткнулся ей в ладонь черным носом.

– Он не умер. – Женщина покачала головой. – Он просто изменился. И отменить эти перемены не в моей власти. Вам больно? – Она присела перед ними на корточки, заглянула в глаза. – Вам страшно вспоминать то, что с вами сделали?

Ей не следовало спрашивать, а им не нужно было отвечать, потому что, если у них получится выжить, страх этот навсегда останется с ними.

– Не навсегда. Я могу помочь.

Ее глаза, до этого серебряные, как у Евы, снова наполнились чернотой, превратились в два бездонных колодца. И они провалились в эти колодцы вместе с болью, страхами и воспоминаниями. А когда вынырнули из черноты в белое снежное марево, остались только снег, боль и волки. Старый волк смотрел на Ромку почти человечьим взглядом, горячим языком зализывал его раны, а молодая волчица уже укладывалась рядом, обнимала лапами незнакомую Ромке девочку…

– Помнишь? – Второй усмехнулся. – Я же вижу, что помнишь. Мы ее тоже видели. Не в этом мире – в другом. Третий может уходить в Нижний Мир. Иногда мне кажется, что только там ему и место, но он возвращается, всегда возвращается.

– Почему? – Несмотря на жару, в подсобке царил такой холод, что изо рта шел пар. Или Роману это просто казалось?

– Потому что он оборотень, а оборотню для жизни нужна плоть и кровь. Сойдет и звериная, но лучше бы человечья. – Второму тоже было холодно, он ежился, потирал худые ладони. – В Нижнем Мире у него нет своего тела, но все равно он чувствует себя там как дома. А нам с Первым там плохо. Мы были там только однажды, в тот самый день, когда албасты спасла вас и не спасла нас. У нее как-то получилось усмирить Третьего, выдернуть из змеиной шкуры нас с Первым. Она сказала, что мы особенные, что ни в чем не виноваты и нам нужно бороться. Нам, маленьким детям, бороться! – Он потряс головой, словно прогоняя наваждение.

– С кем?

– С Третьим, который зло. Она даже рассказала, как мы должны бороться. Рассказала мне – не Первому. Первый все время плакал и просился к вам с Евой. И мы боролись. То есть я боролся, а Первый просто жил как умел.

– Это он убивает? – спросил Роман. – Это Третий убил тех девушек?

– Я не знаю. Я пытаюсь его сдерживать, но, когда он вырывается в этот мир, мы с Первым прячемся. А потом ничего не помним. Вообще ничего.

– Но вы были у ювелира? Кто-то из вас точно был. – Пазл медленно, но верно начал складываться в картинку.

– Первый. Его все время тянуло к тому старику. С чем это связано, я не знаю, но он часто там бывал. Тем утром тоже. Когда я пришел, – Второй посмотрел на свои ладони, – когда я пришел, когда он позвал меня, наши руки оказались в крови. Тогда я подумал, что это сделал он. Я даже пытался найти орудие убийства.

– А потом понял, что орудия убийства может и не быть, что сделал это не Гордей, а Змей?

– Да, у меня появились такие подозрения, но не сразу, далеко не сразу. Лишь после того, как я понял, кто вы с Евой такие. Вы ведь изменились почти до неузнаваемости. Да и немудрено, детство кончилось…

– Ты прав, детство кончилось, как только мы оказались в той чертовой камере.

Второй глянул на него исподлобья, кивнул, соглашаясь.

– И никто вас не узнал. Ни Амалия, ни Эмма, ни Орда. Может быть, потому, что они считали вас мертвыми. Да и Еву ведь тогда звали иначе. Ее звали Евдокией, ты помнишь?

– Ей не нравилось это имя, а твой… а тот гад, всегда называл ее полным именем. Когда не называл маленькой принцессой… – От воспоминаний снова стало горько во рту. От воспоминаний, а еще от страха за Еву.

– Где она? Второй, ты знаешь, где Змей мог ее спрятать? Она ведь ему зачем-то нужна. Зачем она ему?

– Зачем? – Второй усмехнулся кривовато, как-то недобро. – Затем же, зачем я отправил ту видеозапись полковнику Бойцову. Третий ненавидит вас. Считает вас причиной всех наших бед. Он защищает нас с Первым. По крайней мере, думает, что защищает. Если бы он знал правду… – Второй замолчал, но молчал недолго, когда заговорил, голос его звучал твердо: – Я могу только предположить, где ее искать. Есть одно место, где ему нравится. Место силы. Понимаешь? Я отведу тебя туда, но ты должен быть готов.

– К чему?

– К тому, что он ее уже убил.

– Нет. – Роман мотнул головой. – Он не убьет ее так быстро. Он мог бы убить ее раньше. Она ему зачем-то нужна.

Второй снова усмехнулся, а потом сказал:

– Хорошо, я отведу тебя. Но ты должен мне кое-что пообещать. – Он спустил кошку с колен на пол, подошел к Роману так близко, что тот почувствовал жар его дыхания на своей щеке, зашептал…

Он просил невозможное, а взамен был готов отвести Романа к Еве. Вот такая цена…

– Ты обещаешь? – спросил требовательно.

– Обещаю.

– Дай слово.

– Даю.

– Тогда ты должен знать еще кое-что. – Второй отступил на шаг. В полумраке подсобки его глаза казались желтыми, как у кота. Или как у змея… – Албасты обещала, что нам не будет больно. Ни мне, ни Первому не будет больно, когда Третий захочет проявить себя в этом мире. Что только очень особенный ребенок может пережить такое. Так вот… – Он снова замолчал. – Первый не чувствует ничего, а я… а с меня словно бы заживо сдирают кожу. Только не с тела, а с души. Если, конечно, ты вообще допускаешь, что у меня есть душа.

– Я знаю, что есть. – Роман кивнул. – Я сделаю все что нужно. Я уже не маленький мальчик.

– Я тебе верю. Ты никогда не врал нам. Иногда мне даже кажется, что без тебя мы бы не выжили в том подземелье.

– Но мы выжили.

– Только цену заплатили очень высокую. И продолжаем платить до сих пор. – Второй вздохнул, сунул руки глубоко в карманы штанов, сказал: – Ладно, пойдем. Еще одно, – он обернулся, – я не всегда могу почувствовать его приближение, поэтому ты должен быть начеку. Если мне не удастся его удержать, если он вырвется…

– Я все понял. Пойдем!

* * *

После сумрака подсобки даже робкое утреннее солнце казалось слишком ярким, резало глаза. Второй шел впереди, следом Роман. Шел и думал, что будет, если они все-таки опоздали, как он сможет после этого жить. Получалось, что не сможет, потому что Ева теперь не просто какая-то незнакомая девушка, это его Евка, девочка, за которую когда-то он был готов умереть. Да он и сейчас готов. Если придется.

– Эй, господа, вы куда?! – Со стороны пирса им махал Максимилиан. – Не хотите окунуться? Водичка – класс!

– Мы на прогулку. – Роман бросил быстрый взгляд на Второго. Вот только Второй ли это? Сутулые плечи, спина колесом, безвольно висящие вдоль туловища руки и бессмысленная улыбка. – Гордей обещал показать мне остров.

– В такую рань?

– Пока жары нет. Да и потом будет не до прогулок.

– Я вас понимаю. – Максимилиан зачерпнул в ладони озерной воды, плеснул себе в лицо. – Грех – спать в такое время. Мы вот с… – он осекся, а потом махнул рукой, словно бы на что-то решился, – мы с Дианой всю ночь на ногах. Исследовали злачные места Чернокаменска. Она после этих исследований сразу спать завалилась, а я вот не могу, сна ни в одном глазу. Решил искупаться, коль уж так. А как там Ева? Может, стоит съездить за ней, вызволить из лап нашей доблестной полиции?

– Вызволю, – пообещал Роман. – Вот как только, так сразу и вызволю.

– Удачи! – Максимилиан махнул им на прощание рукой и щучкой сиганул в воду.

– Удача нам понадобится, – процедил сквозь зубы Второй. Все-таки Второй.

Они шли не по дороге, а по едва различимой тропе, и Роман не сразу понял, что Второй ведет его к каменной змеиной голове, но только короткой дорогой. А к концу пути он уже начал догадываться, куда именно они направляются.

– Вход в пещеру где-то здесь? – спросил он в сутулую спину Второго.

– Понял, значит? – Второй замедлил шаг, оглянулся.

– Помню кое-что. Но не знаю, где вход.

– Вход был из маяка, но от маяка после землетрясения осталось только основание. – Второй махнул рукой. – Руины. Их сначала хотели снести, но потом оставили для колорита. Вот там как раз вход.

– Ты приходил туда после того раза? После того как албасты вытащила нас с Евой?

– Несколько раз. Но Третий бывал чаще, я знаю.

– Откуда?

– Просто знаю. Там пахнет по-особенному, озером и сыростью. У меня кожа и волосы иногда так пахли. – Второй остановился, посмотрел на Романа в упор, спросил: – Ты помнишь, что мне обещал?

Роман молча кивнул в ответ.

– Тогда пойдем. Мне кажется, у нас мало времени.

Если бы Роман искал вход в пещеру один, то не нашел бы его никогда, потому что обычному человеку в этом нагромождении камней отыскать его было просто невозможно. Но Второй знал, где нужно искать и что сделать, чтобы неподъемный с виду валун сдвинулся с места.

– Мастер Берг замуровал вход в пещеру, – сообщил он тихим шепотом. – Но после землетрясения образовался пролом. Горынычев, – он произнес это имя с отвращением, – нашел его по старым записям, сначала расчистил завал, потом установил запирающий механизм. В замке таких механизмов осталось несколько, нужно просто знать, где искать. Он знал.

– А ты откуда все это знаешь? – так же шепотом спросил Роман.

– Он брал с собой Первого, когда тот был еще Гордеем. Тот все запомнил, у него очень хорошая память, фотографическая. Он запомнил, а я… я помню все, что помнит он, и умею анализировать его воспоминания. – Второй дотронулся до валуна, и тот заскользил в сторону, открывая узкую щель. – Я пойду первым, ты за мной.

Роман не стал спорить, не забыв о данном обещании. Внизу, на дне пещеры, горел фонарик. В его тусклом синюшном свете они увидели Еву. Живую Еву!

– Ну вот, – сказал Второй будничным тоном, – мы ее нашли.

– Ромка! – Ева вскочила на ноги, и по каменному полу с угрожающим лязганьем зазмеилась железная цепь. – Ромочка, Гордей, вы пришли!

Это была их прежняя маленькая Ева, та самая Ева, которая со слезами просила Ромку не умирать, которая ухаживала за ними с Гордеем, когда у них не оставалось сил. И она вспомнила. Теперь она помнила все то, что и они.

– Я не Гордей, я Второй. – Второй зажег свой собственный фонарик, направил луч света Еве в лицо. Рассматривал долго, очень внимательно, а потом кивнул каким-то своим мыслям. – А с Третьим ты, судя по всему, уже познакомилась.

– Что он с тобой сделал? – Роман в несколько широких прыжков очутился внизу, на дне. А в детстве пещера казалась едва ли не бездонной.

– Ничего. Со мной все хорошо. Ромочка, это же ты? – Она улыбалась. Как в детстве размазывала по щекам слезы и улыбалась.

Дотронуться бы, обнять, прижать к себе так сильно, чтобы перехватило дыхание. Но это потом, а сейчас – цепь!

Роман хотел просто отстрелить звенья. Решение самое простое и логичное, но не самое безопасное. Он помнил обвал, что случился восемнадцать лет назад. Не знал причину, но последствия помнил очень хорошо. Значит, придется по старинке, отмычкой.

– Потерпи, мелкая, я сейчас. – Он возился с замком на цепи, а Ева гладила его по волосам. Как в детстве. И так же, как в детстве, у него замирало что-то в груди и дышать получалось через раз.

Замок поддался быстро, с тихим лязганьем цепь упала на каменный пол.

– Пойдем! – Роман схватил Еву за руку. – Второй, нам нужно уходить!

Второй усмехнулся, поднял цепь, проверил ее на прочность, обмотал вокруг своей талии, велел:

– Дай замок.

– Зачем? – Роман уже понимал зачем, но все еще не мог до конца поверить.

– Он уже близко. – Глаза Второго сделались желтыми, и зрачок начал деформироваться, вытягиваться в вертикаль. – Я чувствую. – Щелкнул замок, и Второй сунул Роману отмычку. – Уводи ее, а сам возвращайся. Ты поймешь, когда нужно вернуться, услышишь. – Второй улыбался дикой, уже не человеческой улыбкой. – Серебряная кровь – она такая, – сказал сквозь стон, – кому-то шерсть, а кому-то чешуя. Уходите, пока я вас отпускаю.

Ева не хотела уходить, Ева рвалась ко Второму, называла его Гордеем, уговаривала пойти с ними. Роману пришлось вытащить ее волоком. Его чутье, то самое волчье чутье, которое не раз выручало его в жизни, кричало, что рядом со Вторым они в опасности, в очень большой опасности.

Снаружи светило солнце, уже не робкое рассветное, а яркое и дерзкое. В свете его лучей все казалось будничным и безопасным, вот только было ли оно таким на самом деле?

– Зачем?! – Ева вырвалась из Романовой хватки, отскочила в сторону. – Зачем мы его там оставили?! Зачем приковали?!

– Так нужно. – Он не хотел ее пугать, но и на долгие объяснения не осталось времени. – Мелкая, слушай меня! Ты сейчас пойдешь в замок, запрешься в своей комнате и не выйдешь, пока я к тебе не приду. Открыть дверь ты можешь только полковнику, больше никому. Поняла?!

– Нет! – Она не понимала, не хотела понимать. – Я никуда не уйду, пока ты не скажешь, почему посадил на цепь Гордея!

– Потому что это уже не Гордей! – Он не хотел орать, так получилось. – Это не Гордей и, возможно, уже даже не Второй!

– А кто?..

– Тот, кто тебя похитил! Ева, уходи, я прошу тебя!

– Роман, я не понимаю. – Она не уходила, стояла, прижавшись спиной к валуну, смотрела испуганно, словно это он был опасен. – Ромочка, послушай меня. Просто выслушай!

Он бы выслушал, если бы снизу, кажется, из самых недр острова не доносился яростный рев, если бы у него нашлась хоть одна лишняя минутка. Но не было у него этой минутки, а Еве незачем видеть то, что он собирается сделать. Это не ее война. Ее бой закончился…

Он так бы и сказал, если бы ему не помешали. Из-за валуна не выступил даже, а выскользнул Максимилиан, удивительно ловким и быстрым движением схватил Еву за волосы, дернул на себя. Роман знал, как действовать в такой ситуации, знал, но все равно опоздал. В тот момент, когда он вытащил ствол, Максимилиан уже приставил к Евиной шее железный крюк. Или коготь…

– Не надо, – сказал мягко, с вежливой улыбкой. – Я в любом случае успею ее убить, даже если ты выстрелишь…

Он не выстрелит. Как он может выстрелить при таком раскладе? Как он может выстрелить, когда Ева прямо на глазах сереет лицом, когда пальцы ее беспомощно то сжимаются, то разжимаются, хватая воздух. Максимилиан чужак. Мало того, Максимилиан враг, который прикасается, угрожает не только личному пространству, но и жизни. Она не выдержит. Еще чуть-чуть, и случится приступ. Возможно, это даже хорошо. И тогда он успеет выстрелить…

– Брось пистолет. – Острие когтя впилось в Евину шею, прямо возле пульсирующей вены, по коже потекла струйка крови. Если она дернется… если дернется прямо сейчас, случится беда… – Бросай сейчас же!

Пистолет упал на землю, стукнулся рукоятью об камень.

– Ева, – позвал Роман, не глядя на Максимилиана, – Ева, послушай меня! У меня до сих пор болит спина. И все из-за тебя!

– Что ты несешь? – Максимилиан поморщился.

Плевать! Сейчас главное – достучаться! Заставить ее услышать, отсрочить неминуемый приступ, заставить действовать! Он ведь знает, как она умеет. Он знает, а этот выродок – нет. Только бы она услышала, только бы у него получилось пробиться к ней сквозь пелену подступающего безумия.

Получилось. Евины глаза, до этого тускло-серые, вдруг сверкнули серебром, и взгляд из беспомощного сделался осознанным, ясным, как ключевая вода. Она двигалась быстро, куда быстрее, чем любой из них мог себе представить. Роман тоже двигался. Дотянуться до пистолета, выждать, когда Ева уйдет с линии огня, выстрелить…

Выстрел позвучал до того, как Роман успел нажать на курок, сухой, словно щелчок, почти ненастоящий. Но его хватило, чтобы свалить Максимилиана с ног. Он рухнул на черные валуны, и окровавленный коготь с металлическим звоном упал рядом. Бесконечно долгое мгновение Роман наблюдал, как растекается на белой тенниске алое пятно, как удивленно и недоверчиво улыбается Максимилиан. Как Амалия, расхристанная, непохожая на себя, отшвыривает в сторону пистолет, падает на колени перед Максимилианом, прижимается к его виску своей мокрой от слез щекой, обнимает, баюкает, как маленького мальчика. Как, отдуваясь и матерясь в голос, быстрой трусцой спускается в котлован полковник Бойцов, мечется между Амалией и лежащей на земле Евой. Евой…

Все сразу ускорилось и завертелось, стоило лишь увидеть Еву. Она балансировала на самом краю, еще держалась, но уже готова была сорваться в пучину собственных кошмаров.

Он не позволил, подхватил на руки, прижал к себе, удерживая, успокаивая, уговаривая ничего не бояться. Роман все еще ничего не понимал, но наглым образом обещал, что все будет хорошо. Он готов был сделать что угодно, только бы она вернулась, посмотрела на него своим ясным серебряным взглядом.

И она посмотрела. Она даже сумела улыбнуться:

– Все хорошо, Ромочка. Я в порядке.

Она не была в порядке, но кошмары отступили, а с остальным они справятся. Справятся сразу, как только Роман разберется в происходящем.

Максимилиан умирал на руках у Амалии, и руки ее была красными от его крови. Его роскошные волосы тоже окрасились в красный, потому что она гладила его по голове этими самыми окровавленными руками, которые всего несколько мгновений назад сжимали пистолет. Она гладила и баюкала, и шептала, не переставая:

– Прости… прости меня, мой мальчик. Я виновата… Я так и не смогла тебя защитить…

Дождалась ли она прощения, сказал ли ей что-то Максимилиан, Роман так и не узнал. Наверное, нет, потому что Амалия вдруг прижала к себе бездыханное тело, завыла совершенно по-волчьи. Она продолжала выть, когда полковник пытался оттащить ее в сторону, вырывалась, кусалась и царапалась. Но он был мужчиной, и он оказался сильнее, он держал ее, прижимал к себе так же крепко, как Роман прижимал к себе Еву. Вот только Ева не сопротивлялась, Ева в происходящем, казалось, понимала больше остальных.

– Это был он, – сказала, с жалостью и болью глядя на Амалию.

– Он похитил тебя? – Значит, не Змей, беснующийся сейчас в подземной пещере, а вот этот рафинированный гений, по сути, еще совсем мальчишка. Похищал, убивал, держал всех в страхе.

– Он ее сын. – Девушка прижималась лбом к его щеке, и Евино дыхание щекотало его кожу. – Он сын Амалии…

* * *

Она хотела сказать! Собиралась объяснить Роману то, что уже знала, но он так сильно за нее боялся, что не слышал, не хотел слушать! А ведь теперь ей известна правда! Максимилиан ей рассказал.

Ему хотелось выговориться. Даже чудовищу иногда нужны слушатели. У него были зрители, которым он показывал свои страшные картины, обнажал душу, самые темные ее закутки, но они не понимали, не могли распознать в кровавых мазках его истинную суть. А Еве можно рассказать все, взять ее за руку и повести по лабиринтам своего безумия. Или поволочь силой, если станет сопротивляться…

– Они ее любили. – Максимилиан сидел на камне, скрестив по-турецки ноги, говорил с мечтательной улыбкой. – Отец, Бойцов, Горынычев. Они любили ее все, но только Горынычев пообещал ей невероятное – мое исцеление. Я ведь умирал и непременно бы умер, потому что мою болезнь не умели лечить тогда и не научились лечить теперь. А он пообещал. Нашел записи этого земского врача, прочел про Полозову кровь и стал искать дальше. Угадай, что он нашел?

– Зеркало. – Только зеркало могло превратить нормально человека в чудовище. Ева знала это наверняка.

– Правильно, зеркало! Он не просто его нашел, он в него заглянул и попался на крючок. – Максимилиан усмехнулся. – Он начал слышать голос. Или эхо голоса. Голос говорил ему, как нужно поступать, кого искать. И он нашел, сначала волчонка, потом тебя. Вы были носителями серебряной крови, которая была способна мне помочь. Вот только ее оказалось мало, слишком мало. Ее хватало только на контрольного пациента.

– Гордея?

– Да. Горынычев любил мою маму до безумия, сильнее собственного ребенка. А она до безумия любила меня.

– И она знала? Знала, что он с нами делает?! – Тонкий профиль, нитка жемчуга на идеальной шее, безмятежность во взгляде. Она знала?..

– Думаю, она догадывалась, но я умирал, а Горынычев предлагал спасение. А может быть, они ей врали, говорили, что с вами не случится ничего плохого, что они отпустят вас, как только получат лекарство.

– Кто – они?

– Горынычев и мой отец. Великий и гениальный Жан Орда – мой биологический отец. Не скажу, что он любил меня так же сильно, как мама, просто Горынычев нашел и его слабое место.

– Деньги.

– Да, Горынычев пообещал ему часть клада. Того самого, который я не так давно перепрятал, а папенька до сих пор безуспешно ищет. Впрочем, и того, что ему досталось восемнадцать лет назад, хватило бы на несколько жизней, если бы он не тратил их на всяких шалав. – Максимилиан поморщился. – Вот нам с мамой хватило. Мне – на учебу и жизнь за границей, а ей – на реставрацию замка.

– Он нас мучил… – Прозвучало жалко, словно бы Ева до сих пор была маленькой девочкой.

– Тогда мы этого не знали. Я, сказать по правде, вообще ничего не знал. Я умирал в мучениях. И уже почти умер, когда в один прекрасный момент он принес мне лекарство, сделанное из вашей крови. Я очень хорошо запомнил тот день, потому что переход от смерти к жизни был таким стремительным, таким головокружительным! – Максимилиан улыбнулся. – И мама плакала, но уже не от страха, а от радости. Я слышал, как она просила Горынычева вас отпустить. К ней приходила ее подруга Марина, делилась своими подозрениями насчет Горынычева. Я думаю, мама уже тогда начала понимать, насколько он опасен. Вот только она не успела принять решение. Марина пришла к Горынычеву с обвинениями. Я знаю, потому что я был там, мне только что прокапали лекарство.

– И он ее убил? Прямо у тебя на глазах?..

– Убил, но не сразу. Она требовала, чтобы он рассказал, где вы. Он не рассказал, он показал ей зеркало. Сказал, что она может найти вас сама, если успеет. Тогда я первый раз увидел, что делает с человеком это зеркало, как меняет. Но это не главное, главное, что она вас нашла. Там, в Нижнем Мире, она сумела взять ваш след. Я слышал, как она с кем-то разговаривает, обещает отдать все, что у нее осталось, ради вашего спасения. Все матери одинаковые, ради детей готовы пойти на все. – Максимилиан вздохнул, вздох получился почти искренний. Если бы не взгляд, по-змеиному холодный и немигаюший.

– Ты спрашивала, заглянул ли я в то зеркало. Заглянул. Не сам, он меня заставил. Наверное, проверял какую-то свою теорию. Он считал, что серебряная кровь меня защитит. Она и защитила, но не до конца. С тех пор я почти перестал спать. Стоит мне только закрыть глаза, как я попадаю в Нижний Мир. А ты ведь знаешь, как там страшно, чьи там тени и голоса. – Он помолчал, а потом как ни в чем не бывало продолжил: – Мама зашла в тот момент, когда я отбивался. Она увидела свою мертвую подругу, увидела меня и зеркало. Думаю, в тот самый момент она приняла решение убить Горынычева.

– Руками полковника Бойцова.

– Еще один влюбленный идиот. Мама ловко разыграла ту карту. Горынычев любил ее, он бы никогда ее не обидел и уж точно ни за что не убил бы. Она пыталась узнать про вас, надеялась отыскать после его смерти, но он сказал, что вы все мертвы. Он никогда ей не врал, и она поверила. Она не могла спасти вас, но все еще могла спасти меня, поэтому и приняла то решение.

– Все думали, что ты пропал, что тебя тоже похитили. – Ева смотрела на этого человека и пыталась представить, каким он был ребенком. Был ли он несчастным и напуганным? Однозначно.

– Они приняли это решение вместе с отцом. Моя болезнь… Никто бы не поверил в чудо, потому что таких чудес не бывает. А Чернокаменск помнил все, все тайны и все чудеса. Люди стали бы задавать вопросы. Да и я, маленький мальчик, мог проговориться. Отец увез меня, сначала с острова, потом из города, а спустя время и из страны. Когда у тебя много денег, новые документы и новая личность – не проблема. Мы думали, что мама приедет ко мне, как только все утрясется, но у нее все не получалось. Сначала шло следствие, потом детский дом остался без руководства, затем появились еще тысячи причин. Но на самом деле, я думаю, она боялась. Любила меня до безумия и боялась того, кем я стал. Так тоже бывает. Уж я-то знаю. Ничего. – Максимилиан пожал плечами. – Я быстро привык жить без родителей. Отец очень скоро свалил в Москву и предпочел забыть о моем существовании. А мама… мама разрывалась между мной и своим замком. Ты же веришь, что этот замок живой?

Ева чувствовала это каждой клеточкой своей души.

– Зачем ты вернулся? – спросила она. Пусть он говорит, пусть расскажет о себе как можно больше, чтобы она смогла придумать, как с ним бороться, как его победить.

– Я вернулся, потому что вернулась моя болезнь. Сначала я не поверил, но анализы – это беспощадный аргумент. Я снова умирал. Умирал спустя почти двадцать лет почти беззаботной жизни. И тогда я стал искать, узнавать все, что только можно, про Полозову кровь. Ты ведь тоже приехала в Чернокаменск ради нее? Не отвечай, я знаю.

– Это ты убил Марка Витальевича? Ты искал Полозову кровь.

– Искал, но старик оказался упрямым и на удивление крепким. Он так ничего мне и не сказал. Я уже начал было думать, что Полозовой крови больше нет, что старый хрен пустил в расход все свои запасы, когда услышал зов. Зеркало разговаривало со мной. Или тот, кто когда-то давным-давно гляделся в него. Вот так я и узнал, что ты не умерла восемнадцать лет назад. Ты – мой серебряный источник, и тебя нужно найти. Но я больше не был маленьким испуганным мальчиком, и я помнил, как работает зеркало. Они смотрели в него добровольно, я ни одну из них не заставлял. С женщинами достаточно одного лишь обаяния, а я ведь обаятельный. Дальше ты знаешь, из всех моих призрачных гончих с заданием справилась только Стелла. Ей так хотелось мне услужить, что было даже немного жаль ее убивать. Только не говори, что это бесчеловечно! – Максимилиан картинно взмахнул рукой. – Они лишь бездушные оболочки, не более того.

Он говорил, а Ева вспомнила еще одну жертву.

– Антона Палыча тоже убил ты?

– Нет. – Максимилиан покачал головой. – Его убила мама. Не смотри на меня так, это был несчастный случай, аффект. Старый проныра каким-то образом пронюхал, что я ее сын, наводил справки, отправлял запросы, даже свидетелей нашел. И все ради денег, презренного металла. Он принялся шантажировать маму, угрожал все рассказать, вытащить всех скелетов из замковых шкафов. Я не думаю, что он знал что-то по-настоящему важное, но мама испугалась и ударила его ножом для резки бумаги, попала в сердце. Она не хотела, чтобы я был в этом замешан, поэтому сама отвезла тело на лесную дорогу. К несчастью, ее видела Стелла. Одного шантажиста сменил другой, только куда более опасный. Мне пришлось принять меры. Стеллу сгубила жадность. Я ведь перспективный и очень богатый, куда богаче этого неудачника, своего отца. Я моложе и привлекательнее. Хватило нескольких комплиментов, многозначительных взглядов и шепотка на ушко. Она поверила в мою страсть. Она была слишком высокого мнения о себе. Я бы мог ее просто убить, но мне требовалась новая ищейка. Брать кого-то из замка опасно, но если у тебя есть алиби. – Он улыбнулся.

– А у тебя есть алиби?

– Диана. Она мое алиби! Всю ночь до самого утра мы провели вместе, она это подтвердит. Она ведь тоже думает, что я очень выгодная партия. Она, как и Стелла, верит, что я попался на крючок. А то, что вечером она закинулась наркотой и ничего не помнит, никто не узнает. О таких вещах не принято рассказывать посторонним. Ты как-то странно на меня смотришь. – Он склонил голову набок, направил в лицо Еве луч фонарика. – Хочешь еще что-то спросить?

– Амалия, – Ева сделала глубокий вдох, – она знает, кем ты стал? Чем ты стал…

– Она не хочет верить, но думаю, что все прекрасно понимает. И она единственная женщина, которая меня никогда не предаст.

Так и вышло… Амалия его не предала. Вместо этого она выстрелила ему в сердце…

– …Ева, иди! – Роман крепко сжимал ее плечи, смотрел в глаза. – Возвращайся в замок вместе с полковником.

– А ты? – Она боялась его оставлять, боялась того, что он может сделать. Не важно с кем: с собой, с Гордеем или с тем, кого Второй называл Змеем.

– Мне нужно выполнить одно обещание.

Он не врал, но и всю правду не говорил. А Еве нужна была правда, без правды она никуда не уйдет. Черт возьми, она просто никуда не уйдет! Она потеряла его на целых восемнадцать лет. Не просто потеряла, а забыла. Если она потеряет его еще раз, ей не жить. Она понимала это так же ясно, как и то, что никуда не уйдет.

Наверное, он тоже понимал. И что-то для себя решил.

– Я войду туда один. Слышишь? – сказал твердо. – Я знаю, что нужно сделать, знаю, как их вернуть.

– Гордея?

– Гордея и Второго. Ты только не мешай мне. Обещаешь?

Она пообещала. Боялась за него до судорог, как в далеком детстве, но понимала, что так надо. Прошлое научило их доверять друг другу. Только друг другу и доверять.

– Кирилл Сергеевич, вы идите. – Теперь Роман смотрел на полковника, который все еще пытался успокоить рвущуюся к мертвому Максимилиану Амалию. – Отведите ее в замок, вызовите своих ребят, а мы с Евой тут… покараулим.

Поверил ли он им? Скорее всего не поверил, но доверился, махнул рукой, велел строго:

– Только без глупостей, ребята.

– Да какие уж тут глупости, товарищ полковник! – Роман улыбнулся. У него еще получалось улыбаться.

Какое-то время они стояли обнявшись, ожидая, когда полковник и Амалия скроются из вида, а потом Роман сказал:

– Все, мелкая, мне пора!

– Я не мелкая. – Она вытерла мокрые от слез щеки.

– Ты не мелкая. – Он поцеловал ее в кончик носа. – Но мне все равно уже пора.

– С тобой все будет хорошо? – спросила она, пытаясь найти в себе силы, чтобы отпустить его обратно в пещеру.

– Со мной все будет хорошо. Обещаю. Я знаю, что нужно делать. Второй мне рассказал. А ему рассказала албасты. Ты помнишь албасты?

Ева кивнула.

– И у меня есть вот это. – Из-за пояса он достал кинжал с резной костяной рукоятью и лезвием. На солнце блеснул клинок. – Это Полозова кровь, Ева. И это тоже. – Он покрутил на запястье браслет часов. – Третьего можно убить только в змеином обличье. Вот этим кинжалом.

– А что станет с Гордеем и Вторым?

– Они выживут. Умрет только Змей. А когда все закончится, ты заберешь кинжал. Его должно хватить.

– Для чего?

– Для Германа. Все, Ева, мне пора. – Он снова ее поцеловал, только на сей раз не в нос, а в губы. – Я вернусь к тебе, – сказал очень серьезно. – Теперь ты от меня никуда не денешься, мелкая. Даже не надейся.

– Возвращайся. – У нее получилось улыбнуться. – Я буду ждать, сколько потребуется. Только вернись живым.

Ей хотелось кричать, когда черный провал сначала открылся, а потом закрылся за Романом, но она не кричала, она продолжала улыбаться. Как будто простая улыбка могла сотворить чудо. Ева прижалась спиной к валуну, уткнулась затылком в его нагретую солнцем твердь и приготовилась ждать.

Прошло столетие, потом еще одно. Несколько десятков раз Ева успела умереть и возродиться до того, как валун пришел в движение.

– Привет, Ева! Вот и я.

Он выглядел измученным и истерзанным, левую руку неловко прижимал к окровавленному левому боку, но он был жив, а все остальное не имело значения.

– Ромочка… – Она бы бросилась ему на шею, как в детстве, если бы не боялась причинить ему боль. Но она боялась и поэтому лишь испуганно, по-собачьи, заглядывала ему в глаза.

– Все кончено, Ева. Все хорошо.

– Змей?..

– Его больше нет.

– А Гордей и Второй?

– Пойдем, Ева. – Здоровой рукой он обнял ее за плечи, увлек прочь от пещеры. – Я думаю, с ними все будет хорошо.

Вход в пещеру он оставил открытым. Наверное, так было нужно.

Замок казался вымершим, враз постаревшим на несколько столетий. Или Еве просто так подумалось из-за царящей в нем тишины. Подозрительной тишины. Им никто не вышел навстречу, не бренчал клавесин, и в кухне не гремела посудой тетя Люся. Тишина… И лишь кровавый след от ладони на деревянных перилах указывал путь. Искать нужно было наверху.

Роман шел медленно, морщился, зажимал рукой раненый бок, и Ева переживала, что он может потерять сознание то ли от боли, то ли от кровопотери. А он лишь криво улыбался в ответ на ее опасения и говорил шепотом, как в детстве:

– Не бойся, это все мелочи.

Полковника Бойцова они нашли на втором этаже. Он сидел в коридоре, прижавшись спиной к стене, в одной руке он сжимал измятый носовой платок, а во второй – мобильный.

– Что? – спросил Роман. – Где она?

– Там. – Полковник кивнул в сторону полуприкрытой двери, ведущей в комнату Максимилиана. – Попросилась… сказала, хочет проститься… Я отпустил.

– И что? – Роман уже подходил к двери.

Вместо ответа полковник лишь беспомощно махнул рукой с зажатым носовым платком. А Ева уже догадывалась, что увидит, поэтому встала перед Романом, сказала решительно:

– Теперь я.

И он послушался, отпустил ее в комнату, как до этого она отпустила его в пещеру.

Амалия сидела на кровати, лицом к окну. Седые волосы рассыпались по острым плечам, согбенная спина мелко вздрагивала. На звук Евиных шагов она обернулась, выпустила из рук железное шестигранное зеркало, улыбнулась одновременно безумной и счастливой улыбкой.

– Я его видела, – сказала шепотом, – я видела своего мальчика…

– Да, Амалия, вы его видели. – Ева набросила на зеркало полотенце, подняла с пола, завернула поплотнее, так, чтобы никто, даже она сама, не сумел заглянуть в его мутную бездну.

…Лодка качалась на волнах на самой середине Стражевого озера, и Ева качалась вместе с ней, крепко прижимая к груди опасный сверток.

– Думаю, достаточно, – сказал Роман, всматриваясь в искрящуюся на солнце воду. – Бросай!

Она бросила. Бросила с легким сердцем и какой-то отчаянной радостью. Словно вместе с проклятым зеркалом на озерное дно уходило все их прошлое. Уходило навсегда, безвозвратно…

Год спустя

День выдался по-летнему звонким и ярким, приправленным ароматом цветущего жасмина, свежесваренного кофе и фирменной Эмминой выпечки. По случаю предстоящего события кафе было закрыто для посетителей, сегодня на солнечной веранде собрались только свои. Дед уединился за отдельным столиком с Аленой Петровной. Он говорил, она слушала, поправляла немыслимой красоты кружевной манжет и улыбалась молодой, совершенно девичьей улыбкой.

Роман знал, о чем они разговаривают. О том, что дед рассказал им с Евой почти год назад. Тогда он сказал:

– Ну вот и пришло время. Спрашивай!

Романа интересовало только одно, как дед их нашел, как спас и почему никому об этом не рассказал.

– Меня вызвал Евгений, твой отец. – Дед с виноватой улыбкой глянул на Еву. – Ты пропала, а с твоим братом случилось несчастье. Я приехал сразу. В каком-то смысле я чувствовал себя ответственным за то, что творилось в городе, я знал его тайны.

– А про меня? Дед, ты знал про меня? – спросил Роман.

– Нет. Я даже не знал о твоем существовании. Я приехал на помощь к другу, осмотрел Геру, принял решение о госпитализации. Мальчику требовалась операция, а мне было нужно увидеть старых друзей, – он помолчал, а потом продолжил: – И остров. Евгений вызвался меня проводить. Наверное, он боялся, что со мной может что-нибудь случиться. Боялся, что я повстречаю волков. – Дед усмехнулся. Теперь Роман понимал почему. – Мы решили: сначала замок, потом встреча с Аленой. Марк от встречи со мной отказался. Думаю, у него были на то свои причины. Я не стал настаивать, жизнь научила нас уважать чужие желания. Мы ехали на машине Евгения. Помню, была метель. Такая, что дворники в его машине работали беспрестанно и все равно не справлялись. А потом я увидел ее. Она стояла прямо у нас на пути, манила за собой.

– Албасты?

– Да. Я думал, что больше никогда ее не увижу. Не скажу, что тосковал из-за того, что она исчезла из моей жизни. На долгие годы я вообще забыл о ее существовании. А теперь она не просто явилась, она манила нас за собой. И видеть ее мог только я.

– Я знаю тебя, дед. Ты пошел за ней.

– Пошел. Выбрался из машины, провалился в снег по колено, но все равно пошел. А Евгений двинулся следом, даже не стал спрашивать, зачем мне это нужно, только взял с собой ружье. Албасты вывела нас прямо к волчьей стае. Пришлось уговаривать твоего отца, Ева, не стрелять, отпустить меня к волкам. Это было нелегко, но у меня получилось. Он остался в стороне, с ружьем наготове. – Дед замолчал, потянулся за трубкой. Он раскуривал трубку долго и сосредоточенно, а они с Евой ждали, не торопили. – Сначала я принял вас за мертвых, такими изможденными, изувеченными вы выглядели. Но вы оказались крепкими ребятками, вы боролись, цеплялись за эту жизнь из последних сил. А Евгений больше не боялся волков. – Дед усмехнулся. – Когда я позвал его, когда сказал, что нашел детей, он ломился ко мне прямо сквозь стаю, волки ворчали, но расступались. Волки умные звери, особенно те, которые пришли на зов серебра. Тогда я даже подумать не мог, кем окажется этот искалеченный, полумертвый мальчишка.

– А когда ты понял, что я твой внук? – спросил Роман. – Что я твой настоящий внук?

– В вертолете. В городе нас ждал вертолет санавиации, чтобы забрать Геру. Я прилетел в Чернокаменск за одним ребенком, а улетел с тремя. Вас нужно было отогреть, вывести из шокового состояния, помочь вам продержаться до Перми. Вот тогда я и увидел твои родинки. Много лет назад она пометила наш род. Такую метку не спутаешь ни с чем. Я потерял сына и едва не потерял внука. Ты умирал, мой мальчик. Ты умирал, и медицина была не в силах тебе помочь.

– Мне помогла Полозова кровь. – Роман по привычке покрутил на запястье браслет.

– Это был мой браслет, он хранился у меня еще с детских времен. Я знал его историю, но не верил в его силу. Пришло время проверить.

– А папа? – спросила Ева. – Папа тоже знал про Полозову кровь?

Дед кивнул.

– Когда случилось несчастье с твоим братом, Алена ему рассказала, направила к Марку.

– Марк отказал…

– Я не знаю, что им двигало, почему он так поступил. Но я уверен, что всю оставшуюся жизнь его мучила совесть.

– А ты? – Роман решился задать этот нелегкий, болезненный даже вопрос. – Почему ты не поделился?

– Я поделился. – Дед улыбнулся. – Как только понял, что Полозова кровь вытащила тебя с того света. Но у нас ничего не вышло. На Геру браслет не подействовал. Я думаю, он отдал тебе всю свою силу.

– И теперь это бесполезная игрушка? – Роман усмехнулся.

– Это напоминание. Напоминание о том, что человечество постигло еще далеко не все тайны мироздания. Ну, и мой тебе первый подарок. – Дед глубоко затянулся, отмахнулся ладонью от облачка дыма.

– А почему вы никому не рассказали о нашем спасении? – спросила Ева.

– Было много причин, девочка. Самая первая – это вы с Романом. Вы не помнили ничего из того, что случилось на острове. А мы с Евгением не хотели, чтобы вы вспоминали. Мы сделали все возможное и невозможное, чтобы вычеркнуть Чернокаменск не только из ваших, но и из наших жизней. Чтобы тьма не просочилась за вами, не потревожила больше никогда. Ради этого я оборвал связь не только с Марком, но и с Аленой…

– Память все равно тревожила. – Ева невесело усмехнулась, и Роман успокаивающе сжал ее ладонь.

– Прости. Мы не знали. Мы думали, что так будет лучше, что ты когда-нибудь выздоровеешь окончательно. А до тех пор за тобой присматривал мой давний друг и коллега.

– Доктор Гельц…

Дед молча кивнул, снова глубоко затянулся.

И вот сейчас дед сидел за столиком в Эммином кафе, улыбался совершенно счастливой улыбкой и гладил Алену Петровну по унизанным серебряными перстнями руке. Кстати, одним перстнем, брутальным и совсем не женским, на этой руке год назад стало меньше. Это был прощальный подарок гениального ювелира Марка Атласа.

– Ну что за жарища-то такая! – Полковник Бойцов раздраженно теребил узел галстука и с мольбой поглядывал на Эмму.

– Кирилл, даже не думай!

Эмма, нарядная, сияющая, кружила между сервированными столиками, проверяя, все ли в порядке. Между делом она ласково проводила ладонью по Романовым вихрам, словно бы убеждаясь, что он на месте, что больше никуда не денется. Романа забавляла эта ее привычка. Его забавляла, а Еву поначалу пугала. Сначала она вздрагивала от каждого Эмминого прикосновения, менялась в лице, бледнела и покрывалась холодным потом. Но с каждым разом этот страх становился все слабее и слабее. Фобия – как там звали эту чертову фобию?! – мало-помалу растворялась в тех радостных звуках и ярких красках, которые теперь наполняли Евину жизнь. Гениальный доктор Гельц мог бы ею гордиться. Роман так точно гордился! Гордился и радовался, и глаз оторвать был не в силах от своей без пяти минут жены. А внутри что-то трепыхалось и весело булькало, то ли от избытка чувств, то ли от голода. От волнения у него разыгрался зверский аппетит, а Эмма строго настрого запрещала перебиваться бутербродами перед официальным застольем.

– Держи, друг дорогой! – Гришаев присел на соседний стул, заговорщицки улыбаясь, сунул Роману под столом бутерброд с ветчиной. – Умыкнул на кухне на правах свидетеля. А то еще рухнешь в голодный обморок у алтаря. Что потом с тобой делать? – Он подмигнул Еве, послал воздушный поцелуй Эмме и с чувством исполненного долга вернулся к жене.

– Явился, – прогудел басом полковник Бойцов и украдкой расстегнул верхнюю пуговицу на вороте рубашки. – А то я уже думал, что все, откладывать придется мероприятие.

– Я тебе отложу мероприятие! – Эмма погрозила ему пальцем, а потом ласково, но настойчиво застегнула пуговицу. – Как только в голову пришло!

А на стоянке перед кафе лихо парковался черный джип. Был он огромный и чумазый, с припорошенным дорожной пылью лобовым стеклом. И Ева, враз позабыв о приличествующей всякой невесте степенности, совершенно неграциозно подхватив в охапку подол подвенечного платья, уже неслась навстречу выбирающемуся из джипа мужчине. Он обнял ее осторожно, одной рукой. На среднем пальце блеснул змеиным серебром перстень, тот самый, что носила и берегла Алена Петровна, – прощальный подарок гениального Марка Атласа. Второй рукой он опирался на трость. Поверх Евиной макушки он посмотрел на всех, кто ждал его на залитой солнцем террасе, и улыбнулся совершенно мальчишеской улыбкой.

– Ну все, начинаем! – сказал Кирилл Сергеевич густым басом и снова расстегнул ненавистную пуговицу.

Свадьба пела и плясала! И терраса Эмминого кафе ходила ходуном от этого веселья. Раскачивались на ветру разноцветные фонарики, разлетались в стороны брызги шампанского, звенел смех. Ева тоже смеялась. За истекший год она смеялась больше, чем за всю свою жизнь. Смеялась, радовалась и строила планы на будущее. Строила вместе с Романом. Оказывается, это так увлекательно, когда планы общие!

– Пойдем, хвостатая! – Роман поцеловал ее в кончик носа, дернул за косу. – Пойдем, я тебе что-то покажу!

Они уселись за дальний столик, тот самый, за которым раньше сидели Алена Петровна и Ромкин дед.

– Вот! – поверх крахмальной салфетки Роман положил белый конверт. – Это нам с тобой!

– Что это? – Ева взяла конверт в руки.

– Открытка. Поздравление!

Она не стала спрашивать, от кого поздравление, потянулась к конверту.

Открыток было две. Точнее, не открыток, а фотографий. С одной на них с ироническим прищуром смотрел Второй. Он сидел за барной стойкой с бокалом темного пива, и за спиной его тоже горели разноцветные фонарики, подсвечивали старые черно-белые фотографии в дубовых рамках и батарею разномастных бутылок. Со второй им улыбался Гордей. Улыбался, прижимал к груди трехцветную кошку, махал рукой. За спиной у Гордея было море, пенные волны облизывали его босые стопы и уже почти стерли нарисованное на мокром песке сердечко со стрелой. Ева улыбнулась. Это было не просто поздравление, это была весточка, которую они с Романом ждали почти год. «У нас все хорошо, – читалось и в ироничном взгляде Второго, и в безмятежном Гордеевом. – У нас тоже все хорошо!»

Content

Татьяна Корсакова
Зов серебра