Мила Нокс

Война на восходе

© Мила Нокс, 2018

© Макет, оформление. ООО «РОСМЭН», 2018

* * *

Макабр — по средневековому поверью — «пляска смерти» («La Danse macabre»), в которой мертвецы увлекают за собой живых в смертельный танец.

Глава 1

Об огоньке в пустующем доме

25 февраля,

за три дня до начала Макабра,

Великой Игры со Смертью

На пути к городу Китиле стояла деревенька, а на краю деревеньки — дом. Он пустовал много лет. Саманные стены обветшали, побелка и черепица осыпались, хмель оплел то, что осталось от забора. Разглядеть сараи для гусей за кущами теперь не удавалось.

Дом был мертв.

Но сегодня в нем горел огонек.

Первые звезды зажглись над вершинами Карпат. Весна уже близко и скоро распустятся подснежники, но темнело пока еще рано.

— Говорила, не надо было засиживаться, — проворчала женщина. Кутаясь в кожух, она брела по островкам хрусткого снега. — Ну, поздравили, попраздновали, и хватит. Зачем столько сидеть? Вон уже темно!

— Богдана, успокойся, скоро придем, — отмахнулся мужчина. После череды рюмок ему стало жарко, и он стянул шапку, как и усатый дородный свояк, топающий сзади.

— А если волки?

Кудрявый мальчуган, плетущийся за Богданой, округлил глаза.

— Ой, да какие волки!

— Я же рассказывала про Марту!

— Ну, выскочил на нее волк, подумаешь. С кем не бывало. Спички носи с собой, да и все. Не съел же.

— Карпаты рядом! Лес как-никак! Чего там только не водится… И волки, и шакалы, и…

С горных склонов донесся вой. Звук перекатывался по долинам, наливаясь холодом. Мальчишка подвинулся к матери. Впервые ночью он был так далеко от дома. Ему казалось, они идут вечность, хотя от Китилы до Яломицы всего час хода.

— Ну, хватит. — Мужчина махнул рукой. — Вон уже дворы.

Из мрака выступили первые дома Яломицы, а по правую сторону затемнели верхушки курганов — древних могильников, оставленных даками тысячи лет назад. Ветра до сих пор не стерли напоминание о том, что там, под холмами, лежат царственные мертвецы и их жены.

При виде курганов Богдана поежилась. Потянулась к вороту, чтобы сжать деревянный крестик, спрятанный под кожухом. А тут еще проклятый дом на пути. Она всегда отворачивалась, когда ходила в Китилу, но, если отправляешься в город, хочешь не хочешь, а придется по пути обогнуть это скверное место.

Мужчина зевнул, почесал затылок и обернулся:

— Ну, не устал?

Мальчик не ответил.

— Дануц!

— Свет.

— Чего?

— В окошке свет.

Мальчик указал на дом, стоявший в отдалении от других, — между черных скелетов деревьев белела обшарпанная хата. Мужчина хмыкнул и прищурился.

— Ба! Точно! Хе, небось какая-то малышня залезла. Идиоты, а! Ты смотри не лазь, — он обратился к мальчишке, — слышал?

Дануц охотно кивнул.

— Нехороший то домик.

— Хватит! — поежилась Богдана.

Тут их нагнал отдувающийся свояк.

— Чего, говоришь, нехороший?

— Дом.

— А, этот, с краю?

— Ага. Жила там одна семейка, как их… Лазаряну, что ль? Мужик забулдыга был тот еще, да погуливал, а потом…

— Хватит! — оборвала его Богдана. — Не надо на ночь такое рассказывать.

— Да-a, и поколачивал ее вдобавок… Ну а потом, как Лазаряну рассказывал, пришел после работы — двери открыты, ужин на столе, а жена куда-то запропала. Так и не нашлась! Всякое говорили, мужика того проверяли, мало ли, лишку дал сгоряча…

— И чего?

Сонные глаза свояка заблестели. В маленьких деревнях такие истории любили больше, чем жен: только дай опрокинуть стакан-другой, и начнутся мистические толки: там слышали, тут видели.

— В том и дело — ничего! Но потом…

— Сорин!

Сорин сделал пару шагов по хрусткому снегу и продолжил:

— В общем, нашли того мужика только через неделю. Думали, в запое. С работы пришли, а он лежит на заднем дворе. Синий. И куры все глаза уже выклевали.

Богдана возмущенно зароптала. Дануц споткнулся, засмотревшись на огонек. Вон как мерцает: то скроется за черным кружевом старого сада, то вновь запляшет. Дальний, странный.

«Это свечка, — понял он. — Интересно, кто ее зажег?»

Мальчишка вспомнил, как поп держал мерцающую свечу на похоронах бабушки. Как в ночь на Пасху целый рой огоньков, словно слетевшиеся светляки, освещал церквушку. В свечках есть что-то таинственное.

Дануц мелко задрожал, но не от холода.

Мужчины тем временем переговаривались:

— И кто это его?

— Да неизвестно. Вся деревня голову ломала. Чего только не болтали! Но не выяснили. Забросали Лазаряну землей и забыли. Детей у них не было, она вроде как… ну, не могла. Это был третий ее мужик, остальные спились. А потом всякие страхи твориться там начали…

Дом приближался. Все четверо поглядывали на огонек. В суеверной тишине каждый шаг по скрипучему снегу раздавался выстрелом, и Богдана сжала крестик крепче.

— Чего там?

— Через пару недель после похорон сосед спьяну попутал ворота, забрел к ним во двор, а выскочил протрезвевший.

Свояк крякнул.

— Его и спрашивают: «Чего несешься? Кто напугал?» А он: «Лазаряну». Все покрутили пальцем у виска. «Лазаряну в прошлом месяце закопали, совсем сдурел?», а он такой: «Лазаряну… еще там».

Дануц споткнулся, и мать подхватила его за шиворот.

— Эй, слышите? Хватит болтать! А ты уши заткни. Нечего пьянчуг слушать!

— Еще тень видели. И не раз. Да, я тоже видел.

— Да ну. — Свояк махнул рукой. — Какая еще тень?

— Там ходит тень этого Лазаряну… Видать, не лежится мужику в гробу. Говорят, ищет свою заначку. А кто бутыль найдет, брать нельзя, не то призрак явится за ним и в окно будет стучать.

Свояк фыркнул.

Ветер свистел над могильниками. Луна расстилала пепельный свет на черную землю между лоскутами снега — днем пригревало, снег таял, а к ночи снова леденел. Деревня придвинулась. Проклятый дом остался за спиной, и Дануц то и дело оборачивался, чтобы еще раз глянуть на призрачную свечку в провале окна. Где-то тявкнула собачонка, и на душе потеплело от близости жилья. Но на дороге было по-прежнему темно, а могильники наступали темными горбами.

— Ма-а-ам, — позвал мальчик. — Там кто-то кричит.

Богдане почудилось, она ослышалась.

— Что?

— Кричит. Там.

Мальчик протянул руку к дому.

Повисло молчание. Сорин обернулся и тут же столкнулся со свирепым взглядом жены. Воздух задрожал, будто близилась буря.

— Вот видишь, что вы сделали? Наболтали тут всякого! Любители чертовщины, прости господи! Ребенок же не глухой, все слышит!

Мужчины молчали. Морозный воздух звенел тишиной, только где-то тоскливо выла собака, которую не спустили с цепи.

— Ма-а-ам. Ну кричат же.

Богдана бросилась к мальчишке, схватила за руку и потянула вперед. Проносясь мимо мужа и брата, она процедила сквозь зубы:

— Мало того что один такой… Теперь и этот… Никто не кричит! Не фантазируй! А ты, — она рявкнула мужу, — попридержал бы язык. Как выпьешь, так сдержаться не можешь! Один муж ребенка с ума свел, теперь другой…

Сорин прикусил язык. В его замутненный наливкой мозг ворвалась мысль, что он наболтал зря… Прошли годы, но Богдана до сих пор ждала первого сына.

Сам-то Сорин был не родной отец Дануцу: первый муж Богданы спился, потом она встретила Сорина и переехала к нему в Яломицу с двумя детьми. Он тогда и не знал, что семейка их со странностями. Об отце детей, оказывается, ходили странные слухи. А как тот спился, так начались причуды и со старшим сынком: стал слышать непонятно откуда голоса. Сорин с Богданой повели его к бабке-гадалке. Не помогло. Еще воск вынесла в чашке: а он застыл в виде креста. Перепугались. А бабка говорит: это не крест, это меч.

И что это значит?

«Не вашего ума дела, — отвечает, — а он подрастет, сам поймет. — Потом наклонилась и жарко зашептала — так, что один Сорин услышал: — Мальчишку берегите. Особенный он. Охотник».

И больше — ни слова.

Потом мальчишка понял, что его рассказам не верят, и замкнулся. А совсем скоро ушел из дома. Богдана ждала сына, ждала. Годы шли один за другим, но мальчик пропал. Навсегда… Младший подрастал. Ребенок как ребенок. А как научился говорить — нет-нет, да скажет что-то странное. И чем старше становился, тем больше было этих странностей.

Ходили хоронить бабку, а он во время процессии все смотрел в сторону и глаза таращил так, что пришлось дать подзатыльник. А вечером спросил за ужином: «Что это за прозрачные люди на кладбище?» Мать чуть ложку не выронила.

Сорин поглядел на Дануца — мальчишка плелся, вцепившись в рукав материнской дубленки. Маленький, худой. Над воротником торчат кучерявые волосенки. Совсем как у пропавшего брата — они с каждым годом все схожей.

Сорин покачал головой.

Дануц то и дело оглядывался, но взгляд скользил мимо людей, на дом. Сорин тоже обернулся. Ему почудилось, будто в далеком окне чья-то рука накрыла свечу. Огонь погас.

Дом вновь был мертв.

Свояк брел в стороне недовольный. Эти родственнички, чуть что, сразу гавкаются. И зачем Сорин женился на женщине с двумя детьми, да еще из странной семейки? Он вдруг приметил на снегу следы от лап. «Лиса? Курей небось прибежала воровать. Эх, изловить бы…» Он оглянулся и приметил, что лиса бежала по дорожке, а потом сошла в сторону и направилась в проклятый дом.

Свояк передернул плечами.

К вечеру Мария Ливиану спустилась с гор в обличье лисы. Она думала об одном: догнать Лазара, пока тот не наломал дров. Отправился в Китилу говорить с мэром Вангели! Ну и пусть он настоящий отец Тео! Отец — тот, кто дал жизнь, а ведь Лазар спас Теодора, значит, отцом теперь можно считать его. Но Лазар вбил себе в голову, что Тео испортился… Нет, его нужно остановить.

А еще сон, в котором Тео открывал дверь, а по ту сторону стоял Лазар. Они очутились в мире Смерти… Ужасный, кошмарный сон.

Мария остановилась на пригорке у курганов. Грудь ее тяжело поднималась и опускалась. По ту сторону тракта расстилалась деревенька — кое-где горели окошки, где-то лаяли собаки, хлопали двери. Ветер доносил запахи людей и скотного двора.

Яломица.

Мария знала, что родная деревня будет на пути, но не предполагала, что почувствует, увидев ее спустя годы. Когда-то Мария сбежала в Китилу, познакомилась с Лазаром, потом согласилась стать матерью для Тео.

Они создали семью! Отец, мать и сын. И неважно, что двое мертвы, а мальчик и вовсе ни туда ни сюда. Кому какое дело? Главное, у нее есть ребенок! Мария для этого вернулась нежительницей — чтобы стать матерью.

Теперь женщина стояла у деревни, где все началось, и воспоминания нахлынули горечью. Она пробежала мимо курганов к окраине Яломицы. В стороне от дворов стоял тот, что когда-то был ее собственным. Скособоченную хатку подпирала старая слива — неужели еще цветет весной, после стольких лет? По брюху дома, кое-где еще белеющему побелкой, расползлись жуткие трещины, окна смотрели сквозь спутанные ветви, точно два темных, затаивших тайну глаза.

Она вспомнила прежнюю жизнь, и сердце защемило. Когда-то она бегала девочкой по улицам, и будущее казалось ей прекрасной тайной, которую она однажды откроет.

А потом взрослая жизнь.

Ребенок, который так и не родился. Смерть мужей. Несчастья.

Этот дом. И та ночь.

Мария долго стояла на дороге. Опомнившись, сделала шаг вперед, потом другой. Вид запущенного двора точно околдовал ее. Оказывается, после них в доме никто не поселился. Она этого не знала.

Ушла, сжигая мосты, и заставила себя все забыть. Хотя Лазару она рассказала правду. Именно потому и пошла за ним — даже зная о ее поступке, Лазар отнесся к ней с добротой. Его способность прощать и любить тронула ее, и Мария предложила вместе воспитать мальчика.

Как странно, что лучший муж у нее появился после смерти!

Мария сбежала с дороги и направилась к жилищу. Калитка обвалилась — она и при ее жизни уже шаталась, а Янко и не думал приладить! Дверь в дом заперта. Мария прикоснулась к ней лапой, и пустой двор огласил скрип. Створка отворилась сама по себе. За проемом показалась темная комната.

Мария замерла.

Она знала, пора уходить, — ведь желание увидеть дом пришло неожиданно. Проклятая тоска притянула к этому месту.

Но Мария все же перекувырнулась через порог. Когда ее лапы коснулись пыльного пола, тело вытянулось, лапы удлинились и обернулись человеческими ногами, лисий нос будто втянулся внутрь черепа, а черные круги на морде стали очками — и вот с пола поднялась женщина с лисьей шкурой на плечах. Невысокая, серенькая — таких неприметных по деревням полным-полно.

Мария вдохнула и закашлялась: даже воздух в доме протух. Она достала свечу, чиркнула спичкой и сделала несколько шагов с огоньком в руке, освещая темное помещение: кровать покосилась, стол едва стоит на кривых ножках. Кусок ткани, присохший к стене, оказался старым полотенчиком.

Женщина поставила свечу на окно и уставилась на свое отражение в мутном стекле. Сердце заныло при взгляде на обветшалое жилище, а ведь когда-то здесь она жила…

И умерла…

Мария обернулась, пробежала взглядом по утвари и остановилась на печи. Острый выступ, выложенный изразцами, голубыми, точно яйца дрозда. Марию пробила дрожь, губы затряслись, и хоть она попыталась совладать с собой, не смогла. Страх и боль пронзили ее до нутра.

Взгляд точно приковали к этому месту.

Он смог оттереть кровавое пятно.

Мария думала, они узнают. Увидят и все поймут.

Всплыли последние воспоминания. Муж, склоняющий к ней красное от гнева лицо, — дышит жарко и прерывисто. Мутные пьяные глаза вдруг округляются. Он испуган. Впервые в жизни так сильно. Она же бессильно стонет, сползая спиной по изразцовой печи, проводит дрожащей рукой по голове, на пальцах остается что-то липкое. Кровь.

А потом.

Она сползает на пол и…

Мария закрыла глаза, так же как и тогда, и попыталась угомонить сердцебиение.

Она думала, он признается. Получит наказание. Но нет.

Мария не получила могильного камня. Ее имени нет на кладбище, никто не принесет поману. Все забыли о том, что Мария Лазаряну когда-то ходила по этой земле, радовалась солнцу! Янко закопал ее в лесу на дне старой медвежьей берлоги. Тело не нашли, хотя Мария хотела, чтобы кто-нибудь предал ее земле как положено.

«Трус…» — Губы женщины скривились, всегда покорное лицо перекосилось. В глубине этой забитой женщины все еще жила душа, жаждавшая вырваться на волю. За то время, что мужья угнетали ее — второй вслед за первым, третий вслед за вторым, — эта забитая душа стала душой убийцы.

Скрип. Мария повернула голову и увидела, что закрытая раньше крышка погреба теперь открыта.

Подвальное помещение, затянутое паутиной, зияло темнотой.

Мария вздрогнула. Скорее почувствовала, чем поняла: здесь быть нельзя. Нельзя! По полу потянул сквозняк — тоненькая струйка воздуха и опасности. Мария отступила. Еще и еще. По ноге поползло мерзкое чувство холода, пронзающее до костей. Словно чья-то ледяная рука провела по коже, и женщина мелко задрожала, прикрыв на секунду веки. Воздух стал гуще. Темнее. Удушливее. Чей-то вздох коснулся щеки, скользнул за ворот рубахи, в нос ударил могильный запах.

Сердце замерло и упало.

Мария знала: позади нее что-то стоит.

И если она сейчас обернется, то…

Из глубины погреба раздался голос:

— Я знал, что ты придешь.

Мария распахнула веки.

Скрип-скрип. Рассохшаяся лесенка стонет под ногами. Шаг за шагом кто-то поднимается из подвала. Пара мгновений, и в темном квадрате появляется силуэт. Мария хотела сдвинуться с места, но не могла. Глаза ее впились в силуэт.

Слишком поздно. Не надо было приходить.

Над крышкой погреба показалась всклокоченная макушка, затем лицо. Кожа — ледяная и синюшная. На лбу — вспухшие вены, похожие на багровые ручьи. Темные глазные яблоки ввалились, зрачки сально блестят в тусклом свете, льющемся от свечи на подоконнике.

Янко.

Губы сами произнесли имя. Хотя узнать его было трудно. Он вздрогнул. Точно много лет не слыхал этих звуков. Впрочем, так оно и было.

Он умер. Сгинул.

Она сама пришла к нему, когда очнулась и поняла, что стала перекидышем-нежителем. Застряла между жизнью и «тем, что дальше», чтобы завершить какое-то дело. И она завершила, как поначалу думала. Однажды ночью, когда спала вся деревня, открыла покосившуюся калитку в этот двор. Собака не гавкнула, только заскулила и забилась в будку. Мария прошла мимо черных слив, мимо вывешенного белья и неухоженных грядок.

Он был на заднем дворе.

Там и остался, когда она ушла.

С той лишь разницей, что между его лопаток блестел нож.

Он умер, сгинул. Но он жив.

Мария втянула сквозь зубы гнилой воздух, выпрямила спину. Мысли лихорадочно метались в голове, внутренний голос приказывал бежать, но она словно застряла между выходом, возле которого притаилось что-то жуткое, и этим трупом у подвала. Янко растянул неожиданно яркие, красные губы:

— Не дергайся.

Перевел взгляд на что-то позади нее.

Она потянулась рукой к ножу, но он захрипел:

— Нет.

— Ты же умер, — выдохнула Мария.

— Как и ты.

Сделал шаг, другой. Скрип-скрип. Ноги попали в круг света. Босые, грязные, между пальцев — черные комки. Пахнет так же: она и отсюда чувствует. Сырая холодная земля. Глина. Старое тряпье. Сырое мясо. Мария содрогнулась снова, по позвоночнику пробежала волна мурашек.

— Я ждал тебя. Знал: придешь. — Усмешка Янко расползлась по лицу раной.

Он осмотрел ее с ног до головы, задержал взгляд на шкуре и тяжко засипел:

— Перекидыш-ш.

Марии стало не по себе.

Его красные губы расходились и смыкались, точно края пореза. Кожа обвисла, космы болтались перед лицом, когда мужчина двигал головой. Плечи прикрывали нестираные лохмотья, на рукавах темнели пятна. Кровь? Его ли? Нет, не его: он хватал кого-то руками, а потом… Темные пятна на груди, у ворота. На шее тоже видны засохшие кровавые дорожки. То есть потом он…

Марии стало плохо.

Янко приподнял подбородок. Сощурившись, поглядел на нее. Молчание затягивалось, а тьма собиралась вокруг как туча в ненастную ночь. Мария взяла себя в руки, чтоб выровнять голос:

— Зачем ждал?

— Знаешь.

— Ты — нежитель. Вернулся, значит…

Не договорила. Нежитель. Вернулся. Ради цели. Какой? У него может быть только одна цель… Ей вдруг стало ясно. В животе похолодело, и Мария тяжело задышала.

— Стригои могут впадать в спячку. Особенно когда напьются крови. Знала? Может, и не слышала про таких, а? Ну так узнаешь… Месяцы, годы в оцепенении. Только укромное место найти, чтоб никто не беспокоил. Я искал тебя, но ты исчезла из Яломицы. А я очень хотел найти и решил дожидаться тебя здесь. Ты ведь такая слабая… Всегда жалеешь о прошлом, цепляешься за былое. Все равно пришла бы сюда рано или поздно. Правда, здесь рядом люди, но об этом я позаботился. Сюда они не сунутся. Побоятся.

Он перевел взгляд за ее спину.

— И есть чего.

Ухмылка стала пугающей.

— Ты не уйдешь отсюда, Мария. Я ждал тебя. Десять лет. — Он вытянул костлявую руку и указал на погреб. — Здесь. Выходил раз в несколько месяцев, потом прятался. И дождался. Теперь я тебя не упущу. Это будь увере…

Мария дернулась к рукояти, торчащей из голенища, но из темного угла вынырнула сотканная из дыма лапа, и страшная кисть перехватила женское запястье.

Мария вскрикнула. Замогильный ужас сковал все тело, и последние остатки храбрости испарились.

— Моя тень… — донесся голос Янко.

Мария взглянула на сгущавшуюся темноту, которая быстро приняла вид безликого человека, казалось, сотканного из мрака, ненависти и цепенящего ужаса. Ноги Марии подломились, она упала на колени, а окрепшая рука тени сильнее сжала ее запястье.

Янко воздел грязные ладони:

— Возьми ее.

Тень надвинулась на Марию, женщина слепо забилась и закричала, пытаясь вырваться, но бесполезно. Цепкие руки мрака оторвали ее тело от земли и подняли в воздух. Пламя свечи на окне дернулось и погасло. Дверь со скрипом распахнулась.

— В лес! — приказал Янко.

И тень повиновалась.

Глава 2

Об Йонве и той, что зовется «Л»

Ветер носился над пустырем. Сдувал пыль со ступеней сторожевой башни, переносил на изъеденные временем зубцы. Трепал волосы Тео, но тот, не отрываясь, все смотрел на пять букв, начертанных Кобзарем на земле:

— ВОЙНА.

— Чего-о? — протянула Шныряла.

— Вы не ошиблись, — грустно ответил Кобзарь. — Йонва — он и есть Война. Или, как его звали по-латински, Bellum!

— Стоп, Беллум?

Санда ахнула и прикрыла рот ладонью.

— Беллумгард!

— Именно. — Кобзарь кивнул. — Беллумгард — башня в Черном Замке Смерти, замке, где хранятся самые страшные предметы из ее коллекции и, безусловно, именно там место для одного из главных чудовищ мира — для Войны. Беллумгард — «Башня Войны»! Там и находится трон Йонвы…

Змеевик вгляделся в Кобзаря.

— Он не взял нас с собой, когда мы оказались в Беллумгарде. Значит, железный венец…

— На самом деле его собственный. Йонва сам его выковал — этот артефакт может скрыть его от глаз Смерти, где бы он ни находился.

Санда нервно заломила руки:

— Помните, эти барельефы… На стенах и потолке… Люди с копьями в груди… Кричащие… Со страшными лицами… И эти рыцари…

— Да-да-да, — нетерпеливо заговорил Кобзарь, — Беллумгард — твердыня Йонвы! Вы, наверное, видели барельефы его прошлых «побед». Кто бы ни сражался по ту или эту сторону — победители не люди, а война. Даже выигрывая, люди несут потери, лишь война получает выигрыши — убитых. И, знаете, большего победителя мир не знал…

Макабр — партия, в которой бросают не кости, а людские сердца. И следующий ход за Йонвой.

— Знаете что, — подала голос Шныряла. — Меня ничего не удивляет. Смерть нас обманула? Ну, будто в первый раз! Путеводитель оказался предателем? Разве я не говорила, что вы ведете себя как толпа баранов, еще и друга остав…

Шныряла метнула взгляд в сторону Тео и осеклась.

— …не хотели слушать меня, и все тут! Я же чуяла подставу! И заметьте — я одна не поклялась своим истинным именем ради этого Йонвы, чтоб у него зенки повылазили! А вы так сразу — ой, спаситель наш, Путеводителюшка, конечно-конечно, сейчас поклянемся!

Шныряла сплюнула:

— Меня удивляет одно: почему вы такие идиоты? Будто не Йонва слепой, а вы!

Кобзарь воздел палец к небу:

— Ну, не забывайте, что у Йонвы с собой был артефакт лжи…

— Четки, что ль?

— Именно — хрустальные четки, которые искажают любое сказанное слово или взгляд! Таким образом Йонва усиливает свой природный дар — лгать…

— Отличный дар! А не могла природа выдать ему какой-нибудь другой? Ушами шевелить, например?

Ветер усилился — летящие над землей порывы трепали молодую траву, раздували полы кожухов, рвали волосы, — и оттого стало неуютно и тревожно. Ошарашенный новостью, Теодор поднял беспомощный взгляд на Китилу — над крышами еще взлетали струйки фейерверков, рассыпая искры, но уже таяли; город погружался в ночь. Игроки зароптали и зашумели.

Кобзарь покачал головой.

— Так я и думал, — пробормотал он.

Шныряла размахивала руками и вопила «идиоты», Змеевик неопределенно мычал, Раду пытался что-то втолковать Санде, но та недовольно отступила от альбиноса. Кобзарь свистнул, и с подножия холма поднялся малюсенький вихрь, Глашатай сунул руку в воронку, вытянул большой сияющий громкоговоритель и приложил его ко рту:

— ТИ-И-ИХО!

Эхо отлетело от каменных стен и жутко исказилось — звук голоса Глашатая, казалось, достиг самых небес. Фейерверки вдруг погасли, игроки Макабра умолкли. Кобзарь опустил рупор:

— Я прошу вас, не ссорьтесь! Неужели вы не видите? — Он был в отчаянии. — Ну, хоть ты, Тео!

Теодор поглядел на лица игроков, перекошенные от гнева, и понял.

— Они под действием Йонвы?

— Ну хоть один очнулся! Так, послушайте теперь меня. Вы все! Хоть с ваших глаз спала обманная пелена, вы все равно ссоритесь — видимо, Йонва копнул так глубоко, что затронул самое дурное в каждом… Но вы должны вспомнить: вы друзья. Думаете, друзья не совершают ошибок? Не ругаются? Чушь! Правда в том, что друзья придут на помощь, когда все остальные — с кем ты даже не ссорился — отвернутся.

Вилочка, хрустальный глаз и пружинка истерично позвякивали на груди Глашатая.

— Макабр — больше, чем просто игра. Макабр — это война. Предсказано, что именно война во время великой кометы, — Кобзарь указал на хвостатую звезду, сияющую над руинами, — станет для людей последней.

— О чем вы? — сощурилась Шныряла.

Кобзарь сжал пуговицу-сердечко под ключицей и нервно зашагал по площадке:

— Понимаете… Йонва… Он не просто хочет позабавиться… Он — ненависть… Гнев… Ярость… Единственное, чего он жаждет — уничтожить всех людей до последнего!

— Э-э… зачем? — хмыкнула Шныряла. — Шило в одном месте не дает покоя?

Кобзарь покачал головой:

— «Война видит все, но она слепа» — так говорят в Полуночи. Йонва видит столько человеческих пороков, что обезумел и не в силах расслышать за криками гнева тихий голос любви. Он не человек. Беллум возник в тот миг, когда возникли люди — это существо породили они. Война будет существовать до тех пор, пока на земле остается хоть один человек. Ему тысячи и тысячи лет — ведь кровавый след битв тянется сквозь всю историю человечества, и все это время Йонва мечтает лишь об одном: заставить людей перебить друг друга и исчезнуть самому.

— Как так?!

— Когда на земле не останется людей, не останется войн, и Беллум исчезнет. Вся его жизнь — это заточение в Ноктумгарде и попытки вырваться на свободу. Не лучшая судьба, верно? Йонва хочет прекратить свои мучения.

— Ты гляди, какой страдалец! — фыркнула Шныряла. — Ну и пусть мучится. Мне какое дело?

— Вам не повезло стать игроками Макабра. Вы — те, кто его выпустил.

— Ну, выпустили и выпустили! И чего теперь?!

— По высшему закону выпустить Йонву в людской мир может лишь человек. Как и вернуть обратно.

— Вы на что это намекаете?

Шныряла хищно надвинулась на Глашатая, и тот отшагнул, отстраняя девушку рупором:

— Говорят, больше всего шансов вернуть Йонву в тюрьму у того, кто его выпустил… А эти люди — вы. Игроки Макабра!

— Вернуть? Йонву? — Шныряла развернулась к спутникам. — Не, ну вы это слышали?

Она заорала так, что во все стороны полетела слюна:

— Слушай сюда, розовенький ты наш! Да я уже десять раз пожалела, что встряла в этот ваш Макабр! «Сыграй со Смертью», — говорили они. «Получишь приз!» — говорили они. А тут тебе и волчица огненная, и мерзопакостные тени, и карлики-людоеды… С меня довольно этой свистопляски! Я нашла то, что мне нужно, и точка. А вы если хотите плясать под эти макабровские дудки — то валяйте. Ищите-свищите своего Йонву, хоть возвращайте его, хоть рожу чистите, хоть целуйтесь с ним — мне плевать! Я иду домой!

Шныряла забросила концы платка через плечо и потопала мимо игроков к спуску с холма. Кобзарь, скривив губы, глядел ей в спину и качал головой. Он сжал пальцы на переносице и резко выдохнул. Затем схватил рупор и проорал вслед:

— ЙОНВА ЗАХОЧЕТ ВАС УБИТЬ!

Шныряла остановилась.

— Он прекрасно знает о Великом Законе! Знает, что его главная угроза — вы. Развязывая войну, Йонва постарается в первую очередь уничтожить именно вас, чтобы вы не смогли вернуть его обратно!

— Нет, ну это никогда не кончится! — круто развернувшись, прорычала Шныряла.

Кобзарь обвел взглядом Тео, Санду, Змеевика и Раду — последний сторонился, по-прежнему не зная, куда себя деть, — игроки даже не глядели на предателя. Глашатай Смерти тяжко вздохнул:

— Простите…

Кобзарь снял с головы шляпу, и его волосы затрепетали разноцветными волнами на ветру.

— Вы победили в Макабре, с достоинством выдержали испытания моей Госпожи, даже отыскали выигрыши — пусть и с помощью врага, Войны, — но отыскали, с чем я вас поздравляю. Это огромная удача! Теперь вы свободны! Но я хочу предостеречь: пока не нашелся храбрец, который обуздает это чудовище, вы — первые кандидаты на то, чтобы отправить Йонву обратно в тюрьму, — в опасности. Он попытается добраться до вас. Не сам — Йонва хоть и могущественное существо, но не может воевать с вами лично. По высшему закону Йонва не может и пальцем тронуть тех, кто его спас. Даже если вы будете стоять в шаге от него, Йонва вам ничего не сделает. Но Война будет использовать силу убеждения, лжи, гнева, чтобы дотянуться до вас чужими руками — и…

Кобзарь крутанул шляпу, и она сделала гигантский оборот, рассыпав сноп искр и «дзиньков». Музыкант поднял зелено-голубые глаза:

— Если вы разделитесь, он найдет вас поодиночке, чтобы… — Кобзарь вновь сделал жест «пуф». — Держитесь вместе! И лучше всего помогите людям победить его.

— Воевать? — спросил Змеевик.

— Воевать.

— Но…

Кобзарь перевел взгляд на Санду: бледная девушка нервно кусала губу.

— Ох, да, моя девочка… Я понимаю, что вы хотите спросить: неужто я советую вам, представительнице прекрасной половины человечества, воевать? Беззащитной, нежной, слабой девушке? Ожидаете услышать «конечно нет»? Вы ошиблись, ибо я говорю «да»!

Санда испуганно поглядела на Вика и Теодора, ища у них поддержку, но Кобзарь поспешил объяснить:

— Я не прошу вас брать в руки оружие. Но, дорогая, я действительно прошу вас воевать. Пули и мечи — пустяк. Величайшая битва происходит не на поле боя, а в сердце.

Кобзарь коснулся левой стороны груди и нервно улыбнулся, вспомнив, что у него самого-то сердца и нет. Музыкант перекинул со спины сверток с кобзой, отбросил ткань и коснулся струн. Кобза отозвалась глухим ударом сердца, а затем полилась мелодия. Долгая, тоскливая и тревожная. Предчувствие перемен. Предчувствие войны.

Зачарованные игроки слушали песнь Кобзаря — и звезды словно заблистали лучезарней, а сердца наполнились давним тихим светом — тем, что горит ярче, лишь когда тьма сгущается над головой. Они обратились взглядами к городу — по темным холмам разбросала свои огоньки Китила, и каждый огонек значил, что возле него греются чьи-то руки, а может, и душа. От взгляда на беззащитные огоньки сердца сжались от тревоги: на миг почудилось, будто над землей пронеслась черная тень — быть может, лишь облако, но может, и предзнаменование войны…

Когда мелодия угасла, игроки какое-то время оставались погруженными в себя.

Тео припомнился Йонва, склоняющий к нему в лодке холодное, белое лицо. На щеках ни кровинки. Пустые глаза. Затравленное, но горделивое выражение. Сжатые губы. Шрамы разверзаются, из багровых ран выглядывают глаза… Тео вздрогнул. Неужели этот беловолосый хрупкий человек на самом деле не человек, а самое страшное существо на свете — ну, разве что после самой Смерти?

— Война…

Музыкант оторвался от кобзы.

— Да, Тео?

— Но как… Как люди возвращали Путе… Йонву в тюрьму?

Тео бросил взгляд на руины, словно ожидая, что сейчас из-за стены выскочит Йонва с белым флагом.

Кобзарь пробормотал что-то про молчание, но потом все-таки решился:

— Я думаю, он уже далеко. Йонва сейчас беззащитен и не стремится сразиться с вами пятью сразу. К тому же он лишился своего артефакта лжи. Но, боюсь, скоро он отыщет новый… Четки Йонвы… — Кобзарь взглянул на Змеевика. — Ох! Йонве нужен особый горный хрусталь, чтобы сделать из него четки. Он не добудет его у людей, только у того, кто владеет волшебством земных недр.

Змеевик медленно повернулся к Карпатам — далеко под лунным светом сияли горные пики. Где-то там под горой его ждал отец — Господарь Горы.

— Боюсь, скоро Йонва получит новые четки, станет сильнее и сможет разрабатывать план войны!

Змеевик сдвинул брови, а Кобзарь вдруг выхватил из-под куртки будильник и ахнул:

— Я слишком долго с вами разговариваю!

Он воровато огляделся, словно теперь уже сама Смерть могла выглянуть из-за поворота и помахать перед болтливым Глашатаем щипцами.

— Госпожа попросила проследить за вами, но я задержался. Мне нужно лететь! Срочно! Простите!

Все возмущенно зароптали, но Кобзарь уже вызвал вихрь. Смерч, плавно изгибаясь, выплыл на вершину холма и засвистел между вековыми стенами. В сгущающейся тьме возникли тени, в руках которых горели призрачные свечки, и окружили площадку. Стражи войны.

«Вот что они сторожили! Вот чего ждали! — внезапно понял Теодор. — Войну не живых людей, а… мертвых?»

Смерч подплыл к игрокам и, остановленный ладонью Кобзаря, застыл на расстоянии. Он бешено крутился и свистел, и, когда свист заглушил все звуки ночи, Кобзарь вдруг подскочил к игрокам, поманил их пальцем и заговорил:

— А теперь слушайте внимательно, что я скажу… — Перепуганный и бледный Глашатай Смерти воровато оглянулся. — Если война будет проиграна, Йонва вернется в тюрьму! Но он очень, очень силен! Есть еще одно средство вернуть его в Полночь! Без сражений, без смертей!

Кобзарь метнул взгляд на смерч — тот продолжал свистеть — и вновь горячо зашептал:

— Высший закон гласит: когда в мире людей появляется великое зло, оно вызывает ответную реакцию — не менее великое добро. Ведь миром правит Равновесие! Именно в то время, когда Йонва в мире людей, можно освободить… ее.

Игроки вопросительно подняли брови, но Кобзарь лишь подавал им непонятные знаки и то и дело оглядывался. Вдруг между плечами Тео и Вика высунулось ехидное личико Шнырялы.

— Ее?

— Ее!

— Бабку-ежку?

Кобзарь попытался разлепить губы, но будто невидимая рука сжимала ему рот, и он мог лишь мычать. Кобзарь прижал кулаки к вискам, поднатужился и, придвинув лицо так близко, что чуть не столкнулся лбами со Шнырялой, выдавил:

— Л…

Где-то бабахнуло. Кобзарь, выпучив глаза, натянул на уши поля шляпы. Все оглянулись: над городом таял огромный красный цветок — последний из фейерверков. На лице Кобзаря отразилось облегчение, он попятился к смерчу и через десяток шагов оказался в объятиях ревущего ветра. Глашатай помахал платочком на прощание, и спустя пару мгновений его пестрая фигурка растаяла в воздушных потоках.

Шныряла сплюнула на место, где только что стоял Кобзарь.

— Это уже ни в какие ворота! — завыла она. — Поди туда, не знаю куда, принести то, не знаю что! Рискуй своей задницей сотню раз! Суй нос в логово жутких тварей! Ах, объяснить? Да зачем, так неинтересно! Добро пожаловать на Макабр, дамы и господа… Тьфу, как же он меня достал, этот розовый… пернатый… рюшчатый…

В горле Шнырялы заклокотали десятки ругательств. Змеевик, прищурившись, смотрел вслед уплывающему вихрю. Тео нахмурился.

— Что он хотел сказать?

— Если то, что сказал Волшебный Кобзарь, верно — нам действительно стоит остерегаться. Дика…

Шныряла продолжала изрыгать ругательства.

— Дика, послушай! И вы, Санда, Тео… — Взгляд Вика скользнул в сторону Раду, но он смолчал. — Сейчас, как никогда, нельзя расставаться. Слышите?

— И что предлагаешь? — фыркнула Шныряла. — Поселиться вчетвером и забаррикадировать дверь от Йонвы? Да пусть лезет, я этому бледнолицему зенки-то…

Шныряла сделала жест, будто раздирает кого-то в клочки.

— Нет.

— Неужто?

— Не вчетвером, а втроем.

— То есть?

— Думаю, я с некоторых пор перестану представлять опасность для Йонвы.

Змеевик умолк. Шныряла прожигала в нем дыру глазами, но он перевел взгляд на Тео:

— Не спускай с них глаз, Тео, — указал Вик на Дику и Санду. — Теперь ты старший. Мне жаль, что так получилось с твоим выигрышем… Я хочу, чтобы ты знал: наши жизни оплачены тобой, и все мы, — он глянул на Раду, — твои должники. Если когда-нибудь тебе понадобится моя помощь… Или даже жизнь…

Вик засунул руку под рубашку, снял с шеи черный шнурок и протянул Тео. На веревке закачалась змейка из зеленого змеевика — точь-в-точь Вик, каким предстал им впервые статуей в сокровищнице Господаря Горы.

— Если я понадоблюсь тебе, найди любую змею, покажи ей этот кулон и попроси передать мне просьбу, тогда я приду к тебе, где бы ни был. Даже если… ты меня не узнаешь.

Вик глубоко вздохнул, сжал походную сумку. Он собирался оставить их — но почему-то не мог сделать и шагу, переминаясь с ноги на ногу, точно ребенок. Он разглядывал спутников так пристально, будто пытался запомнить каждую черточку их лиц, унести с собой в памяти туда, где вековечный мрак.

Тео вдруг понял, что ему понятны чувства Змеевика. Прежде он не ощущал эту связь с людьми, а теперь стало ясно: Змеевик не хотел с ними расставаться! Сердце Тео сжалось оттого, что на этом самом месте два месяца назад они встретились — игроки Макабра, — поначалу чужие, а затем отправились вместе в Полночь, пережили там столько всего, что теперь и расставаться-то трудно…

Да, они ошиблись. И Теодор тоже. Всех одурманил Йонва! Тео пытался убедить себя, что они сами его бросили, но сварливый голос звучал тише, а потом и вовсе смолк, словно обессилел. Радость прошлого вернулась. Он родился заново, и теперь рядышком с одиноким и одичалым Теодором воскрес другой — Тео-ребенок, верящий в лучшее.

— Спасибо, Тео, — выдавил Змеевик. — Ты настоящий друг.

Вик смотрел ему в глаза, и Тео понимал это. Чувствовал взгляды тех, кто стоит рядом, и понимал: он — их друг.

Друг!

Змеевик протянул ладонь — немного смущаясь, — и они пожали друг другу руки. Пальцы Вика были холодные и твердые, точно мрамор. Вик пожал руку Санде и чуть улыбнулся ей, а когда повернулся к Шныряле, та обмерла, и все вдруг почувствовали нарастающее между ними напряжение. Воздух словно расплавился и застекленел, когда Вик взял в свои ладони руку Дики, и сжал ее так, что Тео ненароком заметил — на миг их пальцы переплелись. Это касание длилось чуть дольше, чем у остальных, и, когда Вик отпускал руку Дики, казалось, он заставляет себя оторваться от Шнырялы.

Тео мог только догадываться, что творилось в этот момент в душе Вика, — ведь ему предстояло расстаться с девушкой навсегда! Он невольно посмотрел на Санду и подумал, что бы он чувствовал, если… Вдруг в поле зрения попал Ворона, и Теодор невольно отвел взгляд.

Змеевик глубоко вздохнул, закинул за плечи мешок и распрямился — бесчисленные склянки и баночки, спасавшие их в путешествии, зазвенели в сумке. Парень отвел длинную прядь и устремил на них ярко-зеленые глаза:

— Вы — единственные друзья, которые у меня были.

Затем Вик нехотя отступил и шепнул:

— Прощайте.

Тео хотел ответить, но горло сжалось, и он лишь больно сглотнул. Вскоре высокая фигура Змеевика растворилась в ночной мгле…

— Что же нам теперь делать? — спросила Санда.

Они стояли на вершине холма, в темных провалах руин еще мелькали призрачные свечи, и от этого жуткое чувство ползло мурашками по коже. Ветер летел над землей, бросая в лицо запахи свежей травы и полуночи, а они все стояли, уставившись в темноту, освещаемые лишь светом звезд, и молчали.

— Жить дальше… — выдавил Тео.

Путешествие окончено. Пора домой.

Тео чувствовал радость от того, что все страхи остались в Полуночи, но вместе с тем пустоту. «Яломица, — повторил он, — тропа в горы». Соврал ли Йонва? Действительно ли мать там — и если да, то почему? А вдруг это ловушка?

«Мама… — подумал Тео. Он вдруг впервые осознал: мама — единственная, кто у него остался. — Что я скажу ей о папе, когда увижу? Как сообщу, что его нет?»

У него по-прежнему не было дома, он лишился отца, и единственное, что осталось, — хрупкая надежда на то, что мама отыщется…

«Нет, не все», — подумал Тео.

Он поглядел вслед Вику, перевел взгляд на Санду и Шнырялу — те стояли рядом, рука об руку. Тот Тео, который вошел в Полночь, и тот, который оттуда вернулся, — два разных человека.

«Вы не останетесь прежними».

Что-то изменилось. Теодор явился на Макабр одиноким, а теперь у него есть друзья, которых он никогда не имел… Он отыскал детское воспоминание о том, как смотрит в зеркало: перед глазами встал задорный мальчишка, взгляд сияет от радости и нетерпения, любопытства и жажды жить. Тео признался себе: он хочет быть таким.

Пока не знает как, но хочет.

И быть может, за все эти годы он еще не разучился быть счастливым и однажды вспомнит, каково это — радоваться только потому, что над землей взошел новый сияющий день.

Глава 3

О Мертвом Господаре

Он вошел в лес, и лес принял его точно старый друг. Прохлада дохнула в лицо, мох и трава влажно зачавкали под ногами — недавно прошел легкий дождь, какие сопровождают наступающую весну. Лес застыл в ночной тиши, и во всем чувствовалось: апрель близок. Где-то прокричали птицы, они возвращались с юга и искали свои гнезда, сидевшие на корявых ветвях точно короны. Ветви оплели небо черной паутиной. Змеевик замер на секунду, поднял голову к зениту: тысячи холодеющих солнц смотрели на него из вечной глубины.

Он гулко сглотнул.

Нужно попрощаться с этим миром как человек. На рассвете он станет змеем и будет служить отцу до конца своих дней. Юноша медленно поднес руку к груди, вынул из-за пазухи Лучезар. Камень разгорелся ярко-зеленым осколком звезды: прекраснейший, чудный свет — и скоро он будет литься из его груди, там, где сейчас бьется сердце.

Змеевик спрятал камень обратно и зашагал быстрей.

Пальцы горели, словно он водил ладонью по пламени, все еще помня прикосновение Дики. Юноша снова замер, прикрыл глаза. Грудь тяжело поднималась и опускалась, он был не в силах сдвинуться ни на шаг и слушал, как за его спиной птицы радуются весне. Скоро каждая птаха в этом лесу сыщет себе пару. Совьет гнездо, натаскает перьев, травинок. Будет петь гимн жизни и любви.

Только не он.

Когда-то Вик бегал с Дикой по городу, просиживал ночи напролет в канализационном люке, устроившись на лежанке между девочкой и ее псом, и даже не думал, что это единственные часы человеческого счастья, которые ему отмерены. Понял это Змеевик, лишь когда лишился всего, провалив испытание.

Умер.

Стал нежителем.

Из-за нее.

Узнал, что умерла она.

Из-за него.

Змеевик охватил лицо ладонями. Щеки горели. Веки бешено пульсировали под пальцами. Раздув по-змеиному ноздри, он жадно втянул воздух.

Его руки пахли ею…

Она уже вернулась домой. Змеевик представил, как Дика отводит ветви шиповника, открывает дверь своего дома. Сразу ли увидит на столе бумагу, придавленную зеленым камнем? Ее в приюте научили писать, она научила его. Он не мог сказать слова прощания — слишком тяжело, — лишь написать. Все путешествие Змеевик не позволял себе остаться с Дикой наедине. Хорошо, когда они прощались на холме, там были другие. Если бы они остались вдвоем…

Сердце радостно подскочило. Забилось, жалкое, от одной мысли об этом.

Змеевик не знал людской жизни, пока не увидел своими глазами на вылазке в город. Однажды он подглядел за двоими: девушка и юноша стояли на улице, держась за руки. Юноша вдруг наклонился и прижался ко рту девушки губами, а она оплела нежной рукой его шею, притянула к себе — и Вик, никогда прежде такого не видев, не мог оторвать взгляда. Сам не знал почему. Он вдруг перестал чувствовать себя змеенышем. Змеи такого не испытывают.

Он ощутил себя человеком.

И до сих пор не искоренил тягу к людям. Путешествие в Полночь не прошло бесследно: отправляясь в страну Смерти, он еще был змеем — но теперь… какой же он теперь змей? Вик смеется. Хохочет. Даже шутит. Он чувствует, чувствует! Слишком много! Он хочет того, чего хочет лишь человек.

Будто путешествие в мир Смерти подарило ему жизнь.

Вик открыл глаза.

Впереди между деревьями показалась старая сосна: ветви раскинулись в стороны, могучие корни у основания сплелись, точно гадюки во время змеиной свадьбы. Там находился лаз, и только Вик знал этот путь.

Он знал все пути, ведущие в царство Господаря Горы.

Не знал лишь пути обратно из ловушки, в которую попал.

Шаги разносились эхом под тысячелетними сводами — здесь под землей всегда холодно и темно. Так любят подданные Господаря Горы. Так любил он, пока не увидел солнечный свет. На стенах сверкают камни, кристаллы и змейки — и не понять: то ли часть барельефа, то ли живая медянка притаилась на потолке. До того как Змеевик побывал в Золотом Дворце, великолепней этих он не видал палат.

Змеевик сбежал по ступенькам, мимо его ног во тьму скользнул черный хвост — значит, о его возвращении доложат. Вик прошел через анфиладу и наконец очутился перед огромными створками из позеленевшей меди. Два стража склонили перед ним змеиные головы. Створки медленно распахнулись, и Вик вошел в тронный зал.

По обе руки на пути к трону все кишело от сотен блестящих, извивающихся тел. Вик прошел вперед. Отовсюду устремились хищные взгляды, но Змеевик взял себя в руки.

«Я принц! — сказал он себе. — Я спустился в царство мертвых, единственный из детей отца говорил с Балауром, ранил Отца всех змей — я больше не последний из сыновей!»

Сердце Вика бешено колотилось о Лучезар, спрятанный на груди. Змеи шипели и сползали с колонн и стен, чтобы взглянуть на возвратившегося сына Господаря. Вик подошел к тронному месту, встал на колени перед статуей гигантского змея и склонил голову. С высоты донесся голос, древний, как шепот звезд:

— С-с-сын мой, ты вернулс-с-ся.

— Да, отец!

Вик не смел поднять глаз. Было страшнее, чем при встрече с Балауром, — мысли еще одолевали образы, что пришли в голову во время прогулки по ночному лесу. Он думал о ней. Волосы, одежда, вещи — за время путешествия все пропахло звериной шерстью. Отец это почует. А то, что Вик вернулся иным? Что больше не слышно в его голосе каменного равнодушия? Он слишком человечен!

«А если он мне откажет?» — Вик взглянул на черное кольцо и содрогнулся.

— Отец! Я прошел испытание.

Змеи и змееныши окружили Вика — он застыл посреди шума, свиста и скользящих теней.

— Я добыл Лучезар!

— Покаж-ж-жи!

Змеевик выхватил камень и поднял над головой. Залу осветили призрачно-зеленые лучи, и свист подданных Господаря пронесся ветром. Удивлены! Поражены! Вик почувствовал себя увереннее. Он поднял глаза: отец казался довольным. Два черных глаза вспыхнули даже ярче, чем алмазы в роскошном венце, покоящемся на его длинных волосах. Он протянул руку, и Вик вложил Лучезар и перстень в мраморные пальцы отца. Господарь сжал кольцо, и камень рассыпался пылью.

— Да будет так! С-с-сын мой, я рад принять тебя как нас-с-следника моих богатств и тайн земных недр. Отныне ты…

В воздухе просвистело — но не по-змеиному. Длинное лезвие ножа скользнуло по воздуху и воткнулось в горло Господаря. Змеиный король распахнул глаза, широко открыл рот и схватил воздух, но из горла вырвался хрип. Вик застыл, змеи обмерли. Повисла гробовая тишина, и в этой тишине слышалось лишь прерывистое сипение правителя.

Он потянулся к горлу — но из раны хлынула кровь. Пролившись на пальцы, она зашипела и зашкварчала, точно вода на сковородке. От багровых капель пошел сизый дым — и Господарь, закатив глаза, рухнул на колени.

— Отец!

Рядом с Виком возник гигантский Желтый змей — старший из сыновей Господаря. Одновременно со стороны кто-то отчаянно завизжал:

— Отвалите, гады! Ах вы, скользкие… ползучие… мерзкие…

Змеевик едва не упал, услышав этот голос. Он бросил взгляд на нож: рукоять из белой кости! Юноша развернулся. По правую сторону одна из дверей приоткрыта — та самая, ведущая на поверхность через Чертов палец. И вопили оттуда!

Никто не смел приближаться к задыхающемуся змею. Никто не знал, что предпринять, — такого в подземном мире не происходило еще никогда! Господарь взглянул на сына — Вика обдало леденящим холодом, — и его черные глаза застыли.

Господарь Горы дернулся и с последним хрипом испустил дух.

Какое-то время висела тишина.

Змеи зашипели разом. Громкий и страшный свист чуть не сбил с ног Змеевика — он прокатился по залу чудовищным ветром, всколыхнув волосы и пламя светильников. Тело Господаря Горы начало окаменевать. От кончиков пальцев окаменение расползалось выше и выше, пока наконец змеиный правитель не обратился в глыбу черного камня весь. Корона упала с головы и, звонко цокнув о каменные плиты, покатилась по ним сияющим кольцом.

За долю секунды, в которой смешались шипение, девичий вопль и ужас, Вик понял.

Выбора не оставалось.

Юноша кинулся к венцу, протянул руку и сомкнул на нем пальцы, но тут же в корону впились зубы Желтого змея.

Они схватили венец одновременно.

Корона загудела — будто зазвенел колокол, — и этот долгий гул прокатился сквозь тело Вика, отозвался в стенах и пронесся дальше, через залы и сокровищницы, пока не ухнул в глубины земли.

— Господарь Горы мертв! — кто-то громко прошипел в толпе.

Змеевик поднялся на ноги, не выпуская венца, — ас другой стороны корону по-прежнему сжимала пасть Желтого змея, вытаращившего лютые глаза. Вик развернулся к змеиной толпе. Тысячи разноцветных колец поднимали головы, со всех сторон на Вика и его брата громко шипели. Возле двери, ведущей к Чертову пальцу, появилась девичья фигурка — и сердце Вика полоснуло болью. Змеи оплели Дику с головы до ног и вытолкнули в зал. Стражи угрожающе распахнули пасти у горла девушки.

— Стойте! — приказал Змеевик.

Змеи застыли, но девушку не отпустили.

Подполз дряхлый полоз — его зубы давно вывалились, но ему, древнейшему и мудрейшему, приносил еду молодняк. Полоз прошипел:

— Нес-с-слыханное дело… Нес-с-слыханное…

— Что гласит закон? Что глас-с-с-с-сит закон?

— Закон глас-с-сит, — полоз прищурился, — что кос-с-снувшийся первым венца Господаря — буде тот мертв, — и с-с-станет новым Господарем!

— Двое! Двое! — зашипели змеи.

Змеевик почувствовал их ненависть и зависть — на его месте хотел оказаться каждый из этих тысяч! Ведь прежде никто и предположить не мог, что Господарь Горы, проживший вечность под Горами, может умереть.

Как обычный человек.

Пот струился по лицу Вика, его колени дрожали, но он нашел силы стоять перед советом змей, который решал его судьбу.

Его и Дики.

Если они выскажутся не в его пользу, в тот же миг стражи вонзят зубы в ее горло, и тогда… «Дика!» — мысленно вскрикнул Змеевик. Их взгляды столкнулись: голубые глаза блеснули, точно осколки льда. Так же режут, колют, причиняют ему боль.

«Дика… Милая… Что же ты наделала?»

Змеевик понял: вот зачем она пошла в оружейную палату! Чтобы найти оружие против Господаря Горы. Но ведь нож ее собственный! Что за оружие она тогда отыскала?

Змеевик нахмурился и тут же ахнул от понимания: он сам боялся одного — яда своего отца, который, в отличие от других змей, мог его убить. А его отец боялся… Вик вспомнил, как выплеснувшаяся из раны кровь зашипела, испуская дым.

«Яд! Нож был обмазан ядом. Кажется, я знаю чьим».

Если он боялся своего отца, то Господарь Горы тоже… боялся своего отца!

«Балаур!»

Шипение взорвалось громогласным эхом:

— Битва! Битва! Битва!

Змеи сползлись плотным кольцом, и Вик судорожно сжал одеревеневшие пальцы на короне, боясь ее отпустить.

— Битва! Битва! Битва!

Полоз поднял подслеповатую голову:

— Мы порешили-с… Двоим Государям не бывать — с-стало быть, выход — это битва. Один из вас-с-с станет Государем — тот, кто ос-с-станется жив!

Желтый змей подтянул тело, сворачиваясь в мощные толстые кольца, и грозно взглянул на своего брата Змеевика. «Люди назвали бы это братоубийством, — подумал вскользь Вик. — Но это змеиный закон». Он знал, что иного выхода не будет. Один из них останется. Другого ждет смерть. Таков закон природы. Без жалости и милосердия. И коли приходилось решать спор — то проигравшего не оставалось, лишь мертвец.

Их окружили змеи. Вик положил корону на каменные плиты. Отошел. Его брат отполз дальше. Юноша оглянулся на Дику — сердце гулко и дробно стучало, и вдоль позвоночника струился холод. Змеевик бросил на пол заплечный мешок, смахнул с лица косицы. Рука нащупала ножны, сжала холодную рукоять — и Змеевик выхватил сияющий клинок.

Змеи зашипели.

— С-с-сражайся как з-з-змей! — свистела толпа. — З-з-змей!

Но Вик ослушался. Вдруг он перестал быть испуганным юнцом; древний боевой дух воспрял в его крови, и Змеевик, получивший благословение в схватке с Балауром, стал теперь воином.

Янтарные чешуйки на теле брата отблескивали глянцем в мерцании светильников. Желтый змей — старший из его братьев. Самый сильный, рослый и длинный из всей сотни сыновей, рожденных от союза Господаря Горы и людских женщин, — и прежде Вик никогда бы не помыслил поднять на него руку. Но теперь все изменилось. Из последнего ребенка Государя Змеевик стал вровень с первыми и теперь будет биться за право стать новым правителем.

«Дика! — подумал Вик. — Если я проиграю…»

— Раз-с, два-с, три-с!

Громадный змей развернул огромные кольца и бросился в атаку. Зубастая пасть распахнулась, и юноша едва успел отскочить и занести длинный меч — но змей, оказавшийся проворней тяжелого клинка, ускользнул за спину. Мелькнула желтая молния — хвост прорезал мрак и ударил Вика в грудь. Удар вышиб воздух из легких, и Вик полетел на пол.

Юноша грохнулся на лопатки, а хвост взметнулся над ним колонной и тут же обрушился, чтобы раздавить ужасающим весом. Вик собрал все мужество, сжал пальцами рукоять и со всего маху резанул клинком. Воздух свистнул, — лезвие мелькнуло серебром и полоснуло летящий хвост. В лицо Вика брызнул багровый фонтан.

Сзади яростно зашипело. Змеи вокруг сплелись плотнее, свистели, шипели и раскачивались, высовывая раздвоенные языки. Вик с трудом перевернулся и встал на колено. Вовремя. Желтый змей подтянул к себе окровавленный хвост, распахнул пасть и, обнажив острые клыки, напал вновь.

Кровь Змеевика вскипела. Посреди его лба полыхнуло, будто кто ткнул горящей головней — словно глаз, нарисованный Йонвой, а затем стертый, вновь пробудился. Юноша вскочил на ноги, обуреваемый жаждой сражения, и бросился навстречу брату.

Меч сверкал и со свистом обрушивался на противника, Желтый змей изгибал блестящее тело, норовя сбить Вика раненым хвостом, шипел и хрипел, а Вик, сцепив зубы, раздавал удары. Вдруг змей извернулся и вонзил клыки ему в руку — и Вик вскрикнул от боли, но не растерялся: голова брата оказалась совсем рядом, и Змеевик, воспользовавшись этим, разрубил могучую шею пополам. Из обрубка вырвался фонтан крови и окатил лицо юноши, а гигантская голова подлетела в воздух, прокрутилась несколько раз, упала на пол и в полной тишине откатилась в сторону.

Вик тяжело опустил меч, отбросил с глаз окровавленные косицы и утер лицо подолом рубашки. Сердце бешено колотилось, боль обжигала лоб и левую руку, а тело звенело как металл.

Он победил.

Убил брата.

И стал первым из змей.

Змеевик почти не слышал, как засвистели и зашипели змеи, сползаясь со всех сторон — уловил лишь вопль Дики: «Вик!» Вдруг змеи расступились, и к нему подполз бронзовый полоз, неся в зубах сияющий венец.

— Преклони колени-с!

Вик послушался и склонил голову. Тяжелый венец, украшенный самоцветами и смарагдами, едва коснувшись головы Вика, вновь загудел; гул пронесся сквозь тело и через палаты — но не такой, как прежде, а серебряный, звонкий и юный.

Вик поднял лицо. Дряхлый полоз, сощурившись, оглядел нового короля и вдруг на всю залу воскликнул:

— Да здравс-с-ствует Мертвый Господарь!

Шипение тысяч змей слилось в единый долгий шум, и Змеевик почти оглох. Он не испытывал радости, до сих пор не понял даже, что стал верховным змеем, что теперь великолепный дворец и многочисленные слуги — его. Что Вик отныне и до конца времен — правитель Горы.

Любой из миллионов змей, окруживших его, потерял бы сознание от счастья и гордости.

В голове же Вика билась одна мысль: «Дика будет жить».

Несколько могучих змеев подхватили юношу, подняли в воздух над ликующей толпой и отнесли к тронному месту. Там еще темнело окаменевшее тело его отца.

— Мертвый Гос-с-сподарь, Мертвый Гос-с-сподарь, — шипели змеи.

Змеевика поставили на ноги. Прежде здесь стоял его отец, теперь с пьедестала взглянул он сам.

Вик выпрямил спину. Мышцы отяжелели, налитые силой. Раненая рука, все еще сжимающая рукоять, теперь не дрожала — душу юноши наполняла радость от невероятной победы. Вик поднял голову, увенчанную великолепной короной, и воздел руку. Когда он повел ладонью справа налево перед толпой, ползучие твари упали перед ним ниц.

Он больше не Виктор. Не Змеевик. Отныне и до конца времен его истинное имя — Мертвый Господарь. Теперь он — Хранитель сердца Карпат.

Вдруг Вик заметил, что над кишащей массой возвышается одна голова. Синий змей, чье тело украшали лучезарные сапфиры, второй по старшинству после Желтого, высоко держал голову и смотрел на нового короля с вызовом. Змеевик указал на него, но тот не склонился. Гады подле него зашипели и засипели, а Синий змей четко проговорил:

— Я не поклонюсь Господарю, который человек.

Движение в живой массе замерло. Весь мир, казалось, стих — и в этом молчании послышался долгий нарастающий ропот, словно из-за гор шла и наливалась электричеством гроза. Сначала загудели дальние ряды, затем ближе и ближе, и Синий змей повторил громче и уверенней:

— Я НЕ ПОКЛОНЮСЬ ГОСПОДАРЮ, КОТОРЫЙ ЧЕЛОВЕК!

Ропот волной захлестнул зал, и толпа взорвалась криками: «Он прав!», «Ты — человек!», «Мы подчинимся лишь змею!», «Ты не наш король!». Нахлынувшая было радость покинула Змеевика. Парень бросил взгляд на Дику — бледная девушка по-прежнему стояла у стены, обвитая стражниками. Взгляд ее голубых глаз заставил Вика очнуться и собрать все мужество. «Я должен. Ради нее». Скрепя сердце Змеевик повысил голос:

— Я добыл Лучезар. Сразился с Балауром Великим и получил благословение на царство. Я первый коснулся Господарева венца. Я победил Желтого змея! — Он вскинул окровавленные руки. — Я убил своего родного брата, следуя вашему — нашему! — закону змей! Я — ваш Господарь! Подчинитесь!

Змеи зароптали, зашипели, со страхом отползая от Вика, — и он чувствовал, что его окропленное кровавой росой лицо внушает им ужас, но по-прежнему в толпе витало сомнение. Синий змей подобрался ближе, извиваясь гибким блестящим телом, — твари так и расползались у него с пути. Змей поглядел на девушку, затем на Вика — и Вик испугался той непокорной злобной искры, что вспыхнула в ярко-синих глазах.

— Ты отправилс-ся в царство С-с-смерти, чтобы добыть Лучезар и с его помощью отринуть человеческую кровь и стать змеем. Но ты так и не использовал камень… Я не назову тебя с-с-своим Господарем, покуда ты не обратишьс-с-ся до конца!

Вик сухо сглотнул. Глаза змей нацелились со всех сторон, и сердце колотилось до боли. Больно, слишком больно. Если он использует Лучезар, больше никогда не станет человеком. Никогда не будет с ней. Балаур же проклял его: и если Змеевик использует камень, он вечно будет страдать оттого, что в своей жалкой и краткой человеческой жизни так и не испытал любви.

«Что мне делать?»

Еще недавно безысходность сменилась ликованием, а вот теперь нахлынуло отчаяние. Он в ловушке!

— С-с-совет, с-с-совет, — зашипели змеи.

Старейшины королевства окружили Вика и свистели, шипели и клекотали, с жаром обсуждая, следует принять им Господаря-человека или послушать слова его противника. Наконец совет расступился и к Вику подполз бронзовый полоз:

— Не гневайс-ся, Мертвый Господарь. Мы согласны принять тебя и будем верны вашему Змеиному Величеству до тех пор, пока Луна не взойдет на западе, однако сделаем это лишь, если ты отринеш-ш-шь человеческий лик и примешь змеев — навсегда! Иначе власть перейдет к тому, кто победит тебя в с-с-смертном бою. А выступать против тебя будут вс-с-се твои братья: победив одного, ты будешь сражаться с другим — и так, покуда не одолеешь всю с-с-сотню — или кто-то из них не одолеет тебя! Даем срок в одну луну — по окончании этого срока ты должен явиться к нам змеем!

Змеи зашипели и заерзали, но Вик сдвинул брови и кивнул.

— Да будет так!

«Ты должен платить за то, что коснулся венца. За то, что спас ее от гибели. И ты заплатишь эту цену, — сказал себе Вик, — но не сейчас».

Змеевик сжал в руке Лучезар. Этот месяц он — Мертвый Господарь. Пока еще. Сразиться с сотней братьев? Он не выстоит! Останется лишь принять их условие. «У тебя останется еще месяц, чтобы прожить его как человек».

Весь этот месяц ему придется держать змей в узде, чтобы они слушались его — совсем юного, — Господаря, да еще и человека. Змеи не какие-нибудь котята. Вдруг кто-то из них задумает отомстить Дике, как сделал его отец? Нет! Он станет Господарем навсегда, чтобы уберечь ее от мести…

Осталась лишь одна задача. И если они сейчас не повинуются… «Они будут слушать меня. Я — их Господарь!» — сказал себе Вик. Допусти он сейчас малейшую ошибку, все это несметное полчище растерзает и его, и ее… Змеи подчиняются лишь сильнейшему. Ему нужно задушить в себе чувства. Чувства — это слабость.

Змеевик знал, что сейчас испытывает последнее терпение своих подданных, но не мог поступить иначе. Именно для этого он и стал правителем смертельно опасного народа, чтобы сказать:

— Отпустите девушку!

Стражники заколебались. Новый Господарь отпускает убийцу своего отца? Возмутительно! Змеи ожидали, что человека ожидает долгая и мучительная казнь, как только окончится выбор нового Господаря, — а тут такое! Глаза Синего змея вспыхнули вновь. Змеевик видел недовольство толпы, но поднял руку и заставил всех замолкнуть:

— Отпустите!

И, взглянув на его окровавленное лицо, змеи повиновались.

Какое-то время Дика стояла не шелохнувшись. Смотрела на него, Вика. Парень смог лишь кивнуть, надеясь, что она прочтет в его глазах: «Беги!» Девушка скользнула взглядом по его рукам, с которых все еще капала кровь, вздрогнула и метнулась к щели в дверях.

«Только не оборачивайся, — взмолился про себя Вик. — Беги, милая, беги так быстро, как только сможешь, — и не оборачивайся на меня».

И только когда девушка выскочила в дверь, он сделал то, что должен был выполнить победитель смертельной схватки. Вик отстегнул от пояса меч, один из слуг сразу подхватил драгоценный клинок. Снял с себя сапоги, расстегнул рубаху и наконец разделся донага.

Змеевик спустился с возвышения к лобному месту, где собирался совет. Здесь в полу было вытесано углубление в форме прямоугольника. Юноша приложил ладонь к выпуклому камню у подножия трона. Пол прямоугольника начал опускаться.

В этот бассейн когда-то окунался его отец. Теперь очередь Вика.

— Великая земля,

Я — твой сын,

Ты — мать моя.

Из щелей в камнях забили ключи, и бассейн заполнился водой. От фонтанов поднимался пар, из самых глубин земли вырывалась горячая вода. Змеи приволокли тело мертвого Желтого змея, бросили в купальню, и вода окрасилась в красный цвет.

Вик опустил ноги в воду, чуть не вскрикнув от обжигающего кипятка, но не отступил. Вода поднялась до места, где посередине его грудной клетки белел шрам в виде креста.

— Змею — змеево!

То была главная клятва подгорного царства.

— Змею — змеево! — подхватила толпа слова Змеевика, и между колонн пронеслось громогласное эхо.

Вик сделал несколько шагов в кровавой воде.

— Камню — каменное!

Вода схлынула. Из щелей с шорохом посыпались мелкие алмазы, и бассейн наполнился сверкающей массой.

— Камню — каменное! — подхватил хор.

Вик сделал еще несколько шагов.

— А человеку…

Горло перехватило. Он понял, что не может это сказать. «Давай. Соберись! Ради нее!»

— А человеку, — прошептал Вик, — прах.

Сияющие камешки быстро втянулись, пыль схлынула в щели, каменные плиты опустели. Зал замер. «Услышит ли меня земля?» — испугался Змеевик.

Плиты вздрогнули и разошлись — из темных отверстий вырвались густые пепельные облака, и обнаженное тело юноши потонуло в серой пыли.

— А человеку — прах!

Так звучала главная присказка этого народа: «Змею — змеево, камню — каменное, а человеку — прах». Дети Господаря должны были отринуть человеческую природу, чтобы взойти на престол, ибо то, что предназначено человеку — прах; лишь камень и змеиная мудрость вечны.

Небо на востоке заалело. От реки разливался перламутровый туман, и в деревьях на холме запели птицы. Наступало утро. Дика захлопнула дверь каморки на засов. Не достанут. «Гады. Твари ползучие!» Сердце колотилось, как у бешеного зайца, и девушка никак не могла отдышаться. Поднесла руки к лицу. Дрожат. Вот как. Она, Шныряла, дрожит! Небывалое дело.

Да и ночка выдалась небывалой.

Когда Вик прощался, Дика поняла, что произойдет в царстве Господаря Горы, — времени оставалось мало. Она вспомнила, как Чертов палец перевернулся во время испытания Макабра, рванула туда — и примчалась вовремя! Вик только вошел в залу, как она появилась у двери. Девушка не стала дожидаться, пока отец прикончит парня или сделает его одним из мерзких змей. Всем сердцем Шныряла ненавидела Господаря.

«Ты у меня поплатишься за все, — скрежетала зубами девушка. — За то, что сделал меня нежительницей! За то, что чуть не убил Виктора! Старый червяк!»

Оказавшись тогда в оружейной палате, Дика взяла то, что могло убить Господаря Горы — яд Балаура! Ну, а ножи метать она всегда была горазда.

Но то, что произошло дальше…

Квадрат окошка понемногу светлел: рассвет захватывал небо. Шныряла плюхнулась на кровать и сжала руки на коленях. Нет сил ждать, думая-гадая, как же он там!

«Виктор…»

Дика подловила себя на том, что не может выкинуть его из головы. А то, как сердце колотилось при взгляде на его будто выточенное из мрамора лицо? Когда смотрела в эти глубокие зеленые глаза, обрамленные длинными ресницами…

— Дура! — упрекнула себя девушка. — Дура набитая, и башка твоя — мешок с соломой! Ты Кобзаревой брехни наслушалась?

Но Шныряла давно поняла, что так просто от этих мыслей не избавишься.

— Идиотка, — подытожила она. — Виктор уже не тот, что прежде. Ты просила его остаться. Если бы он действительно… тебя… Если бы он дорожил тобой, — поправилась Дика, боясь сказать лишнего, — не поперся бы к отцу в его идиотское царство! А тут вернулся — и ты снова уши развесила… Тебе ли о нем мечтать? Будто в зеркало себя не видела! Друг детства? В детстве детям все одно: лишь бы играть с кем-то… он и играл с тобой… А это — другое. Думаешь, ты ему нужна такая?

Дика с досады пнула горшок, и тот откатился к куче хлама. Шныряла подскочила и зарылась в мусор: где-то там под треснутыми кувшинами поблескивал осколок зеркала.

Дика ненавидела зеркала за то, что в них можно было увидеть себя.

Она распрямилась, трясущейся рукой подняла к лицу зеркальце. Убрала непослушную прядь, заглянула в осколок. Повертелась вправо-влево.

Бледное острое личико. Подбородок торчит. Губы тонкие, а зубы — не зубы вовсе! Настоящие клыки. Нос длинный, таким только прорехи в занавесях делать. Тени под глазами. А сами глаза? Один влево смотрит, другой вправо. Красота, куда уж там! Разве что цвет интересный — льдисто-голубой… Лишь одно в ней хорошее… Шныряла стащила косынку, и на плечи хлынули золотисто-рыжие волосы. Длинные ручьи заструились до пояса огненным каскадом.

Да, красивые. И все же…

Дика скривилась.

— Он зовет тебя Дакиэной, но разве ты волчица? Подзаборная шавка! — горько выплюнула она в отражение. — Шныряла, вот ты кто! Думаешь, они зря тебя так прозвали? Да погляди на свою рожу! Кому ты нужна такая — рябая, косая? Ему ли, принцу? Тьфу…

Шныряла сплюнула.

— Зря ты рисковала, спасая его от отца… Может, ему и не хотелось вовсе…

Шныряла вспомнила, как Виктор вел себя после боя с Балауром. Сердце радостно сжалось, но тут же заныло. «А может, Балаур про другую говорил! С чего ты взяла, что о тебе? Не забывай, ты — Шныряла, и всегда ею будешь! Та, кто шныряет под заборами, кого все пинают, кто никому не нужен!»

В дверь неожиданно постучали, и Шныряла напряглась. В мыслях нарисовалось змеиное полчище, притаившееся за крокусами, но девушка спохватилась: «Ага, стали бы эти ползунки стучаться». Дика схватила со стола нож, подкралась к двери и, прижавшись ухом к косяку, прохрипела:

— Кто там?

Тишина. Лишь ветер свистел на холме. Дика оглянулась на окошко: между деревьями посветлело, от травы поднимался курчавый туман. Она рванула засов, и дверь со скрипом приоткрылась. Дика высунула острое личико в щель и обомлела.

На пороге стоял он. В новых одеждах, черных, будто полуночная мгла. По низу мрачного камзола — вышивка змей, переплетенных в танце. Руки сцеплены за спиной. Не шевелится. Смотрит. Косы закинуты за плечи, лицо — осунувшееся, бледное. Лишь глаза светятся изнутри зеленым огнем.

Дика вдруг вспомнила, что оставила косынку на столе. Она швырнула на кровать осколок зеркала и вышла на порожек. В горле пересохло, да еще парень смотрел так, что ей стало не по себе. От его лица веяло опасностью и огнем. Дика мысленно дала себе пощечину. «Не смей раскисать. Ни один взгляд не превратит тебя в тарелку манной каши!»

— Что тебе, Вик?

Грудь юноши тяжело вздымалась и опускалась. Он продолжал смотреть. Шныряла скользнула взглядом по его шее — чистая. Кровь хоть отмыл, а то после того как тюкнул змея, с головы до ног был в красном.

Наконец парень разомкнул губы:

— Я больше не Вик.

Шныряла хотела пошутить, но слова застряли в горле.

— Отныне мое имя — Мертвый Господарь.

Юноша приподнял подбородок, по-прежнему не отрывая от нее глаз — и в животе Шнырялы заныло от этого взгляда. Она прокрутила в памяти сцены, которые видела в подземелье. Тот бой… И то, что Вик надел венец…

— Дика…

У Шнырялы поползли мурашки по коже от его низкого, мягкого голоса. «Дика…» — пронеслось в голове эхо, и на мгновение Шныряла растеряла всю ершистость.

— На исходе этой луны я окончательно стану Господарем. В моей груди будет биться Лучезар, который навсегда превратит меня в змея. Нет пути обратно. — Вик покачал головой. — Дика…

Шныряла переступила порог и закрыла за собой дверь. Туман выползал из-за деревьев белым и сизым кружевом, вился у ног. Под корягами еще таилась ночная тьма, и на небе по-прежнему сияли последние звезды, но утро побеждало. Воздух пах сыростью и весной. Ветер едва заметно перебирал волоски на голове Вика, и вдруг Шныряла вспомнила первую встречу с ним. Каким он был… Совсем мальчишка! Наивный Виктор смотрел огромными от удивления глазами на город. Все ему было в новинку! И он слушал ее, всезнающую подругу-бродяжку! Сейчас перед ней стоял другой человек — взрослый и холодный. Интересно, остался ли тот мальчишка внутри Мертвого Господаря?

— Прости.

— За что?

— Прости, что появился в твоей жизни в тот вечер. — Голос его был тих и неловок. — Прости, что причинил тебе столько зла. Я — причина всех твоих бед.

Змеевик поглядел на ее каморку, и Шныряле вдруг сделалось стыдно за лачугу. За кровать, сколоченную из ящиков. За накиданное грудой тряпье и горшки, которые Вик увидел, когда она приоткрыла дверь. И особенно за то, что перед его приходом она смотрелась в зеркало.

— Если бы я только мог — ты даже не знаешь, что бы я отдал, чтобы никогда, никогда не пересекать твой путь. Быть может, прыгни ты в соседний люк… Или если бы я выбрался на другой улице… Мы бы не встретились. Сейчас ты жила бы в Китиле и была счастлива. Я все испортил, Дика. Это все из-за меня.

Шныряла хотела прикусить язык, но слова помимо воли ринулись наружу.

— Из-за тебя, Вик? Чушь! Смерть такая — бьет всех без промаху. Плевать ей, принц ты или нищенка, она подкосит всех. Отнимет все, что у тебя есть! Ты не можешь знать, как и что было бы. Вдруг я бы получила бутылкой по башке? Или свалилась с лестницы? Сдохла от голода?

Вик отшатнулся.

— У Смерти свои планы. Не вини себя, понял?!

Змеевик закрыл глаза, прижал пальцы к векам и тяжело задышал. Мотнул головой, и косицы грустно звякнули:

— Дика… Я думал… Думал…

Змеевик вдруг отнял ладони от лица, перехватил ее руку, и от этого прикосновения девушка вскрикнула. Юноша сжал ее пальцы в своих ладонях — чуть влажных и холодных, точно камень, и Шныряла обмерла.

— Дика, у меня есть только месяц, чтобы прожить его как человек. Но послушай же меня внимательно!

Он глубоко вдохнул и разразился тирадой — столь горячей, что Шнырялу бросило в жар.

— Если бы я родился в городе и мы встретились как обычные дети, все могло быть иначе! Но, Дика! Мне плевать на это, слышишь? Плевать, что теперь я не смогу коснуться тебя, что ты никогда не станешь моей женой и что будущее у нас в прошлом. Мне плевать! Живым или нежителем — я бы все равно сказал то, что скажу. Дика, слышишь? Я счастлив как никто другой на этом свете! Потому что мне не придется дожидаться, пока луна покатится вспять, чтобы сказать… Дика, я люблю тебя!

Шныряла задержала дыхание, не веря своим ушам. Сердце неистово колотилось в ее груди, и она подумала было, что ослышалась. Это сон? Нет же! Виктор из плоти и крови, хоть и мертвец, спустя годы стоит перед ней и держит ее за руку. И это его слова. И как Вик на нее смотрит — бледный, потерявший все самообладание. Какой еще Господарь! Он сейчас точь-в-точь тот взъерошенный мальчишка, которого Шныряла встретила в прошлой жизни.

— Пусть для всех я буду Мертвым Господарем, но ты знаешь другое мое имя — и оно также будет истинно. Дика… назови его. Пожалуйста, назови меня по имени.

И Шныряла, с трудом сглатывая комок, выдавила:

— В-виктор…

— Дакиэна…

Виктор какое-то мгновение колебался, глядя на нее — и Дика даже не поняла, что он собирается сделать, — а когда поняла, уже было поздно. Он глубоко вдохнул и сделал то, чего ни один нежитель делать не мог — потому что после смерти у нежителей не было семей. Не было детей. Касаться друг друга так было не положено, и Вик совершил величайшую дерзость. К счастью, никто из кладбищенских их не видел, и этот миг разделили лишь тишина и рассвет.

Шныряла невольно застыла под его прикосновением, которое оказалось неожиданным, точно удар. Когда же она наконец поняла, что Виктор ее целует, Дика попыталась отстраниться, но он не дал ей это сделать, удержав ее руки в своих. Губы Виктора нежно касались губ Шнырялы, оставляя на лице запах травы и тумана. Юноша часто и тяжело дышал, его дыхание скользило по ее щеке — и от этого по коже бежали мурашки. Он прикасался губами снова и снова, одну ладонь робко положил на талию, а второй провел по волосам. Его пальцы бережно касались длинных рыжих волн, перебирали локоны, и он крепко прижимал ее к себе. Шныряла закрыла глаза.

Весь мир исчез.

Она перестала быть ощеренной дворнягой и стала девочкой — беззащитной девочкой, которую обнимал тот, о ком она грезила холодными ночами в детстве.

Только сейчас все происходило на самом деле.

Глава 4

О невидимке, стучавшем в двери

Весна приходила из года в год, тысячи лет.

И каждый раз — словно в первый и последний.

Так было и сейчас.

Тео надеялся обрести счастье в Макабре, вернуть семью, но Смерть нарушила его планы. Поиграла и бросила. Насовсем ли? Он сомневался… И все же, пусть у Теодора ничего не осталось, он был счастлив — странно-то как! — вернуться на кладбище. Словно за это время погост, бестолковые и странные нежители, чердак проклятого дома стали ему родными. Стали домом.

Прошла всего пара дней, как Тео вернулся из Полуночи — в мире Смерти он пробыл почти что месяц, здесь же прошла секунда: он вернулся в ту же ночь двадцатого марта. Санда отправилась в город, и на следующий вечер Тео пришел к ее дому, но в комнате девушки окна были темны. Санда не вернулась домой. Он искал ее, бродил по улицам и выискивал вихрастую челку среди прохожих, и всякий раз, встречая невысокую темноволосую девушку, чувствовал, как сердце в груди екает.

Санды он не нашел.

Теодор приглядывался к людям, прислушивался к разговорам в городе, ожидая уловить новости о необычных событиях, — но впустую. Мир затих. Было то затишье перед бурей?

В Трансильвании тем временем наступила весна. Горные склоны, великолепный вид на которые открывался с чердака проклятого дома, еще покрывала бурая растительность, но лес уже подернулся зеленью. Вечером от реки поднимался белесый пар. Тео просыпался, лишь когда на востоке загорались первые звезды. Они вспыхивали из ночи в ночь, всегда. Ничто в природе не угасает. Нет в мире ни начала, ни конца — лишь беспрерывный ход жизни по кругу. «Время — это плоский круг». Как и Макабр. Смерть устраивала игру каждое столетие, чтобы выпустить Йонву… Так было всегда, сказала Горгулья, и добавила, что Смерть — самое упорное существо… Она всегда устраивает Макабр, чтобы исполнить свое желание.

Значит, вот чего она хочет!

Смерть ждет, чтобы Йонва разрушил этот чудесный мир. Чтобы эта весна стала для людей последней. Смерть хочет увидеть жестокую бойню, которая закончится гибелью человечества. Вот что ей нужно. Трупы.

У нее нет иных развлечений.

Тео вспомнил лицо, смотрящее с трона. Его собственное лицо, но даже у угрюмого Теодора не было того выражения, что имела Смерть: двойник пугал одним лишь взглядом — холодным, бесчувственным, беспощадным.

— Я отомщу. Не знаю как, но однажды мы поквитаемся! И если ты меня сейчас слышишь, — шептал Теодор, выискивая силуэты в пляске вечерних теней на опушке леса, — если ты меня слышишь, знай: я отомщу тебе!

Однажды вечером произошло забавное событие.

Теодор открыл глаза, лежа на жесткой доске под крышей чердака. Откуда-то доносилось настойчивое пиликанье. Тео зажмурился и перевернулся на другой бок. Пиликанье усилилось, стало еще надрывней.

— Да господи, кому не спится!!!

Тео потянулся, вдохнул сумеречный воздух и подошел к слуховому окошку. С ржавого гвоздя спустился жирный паук и закачался перед носом.

— Привет, дружище! — буркнул Тео.

Он даже по паучкам соскучился! Тео приоткрыл дверцу и глянул вниз, на кладбище.

— Хватит пиликать так, как будто кошку мучают!

Из клумбы вылезла всклокоченная голова мороайки. Тетка Фифика, зевая во весь рот, погрозила кулаком скрипачу — тот стоял под чердаком и выводил пассажи, от которых уши сворачивались в трубочку.

— Нашел время для концертов! Спать честным людям не дает! Я тебе эту скрипку сейчас…

Подле Фифики из земли высунулась голова нежительницы Марты и захлопала сонными глазами. Чуть не столкнувшись друг с другом носами, тетушки на мгновение застыли — и вдруг, позабыв о скрипаче, кинулись друг на друга:

— Ты снова улеглась в мою могилу?! Чтоб тебя пес побрал, Марта-а-а! Иди в свою!

— Это ты в мою залезла, карга старая! А ну кыш отсюда! Иди своих червей пугать!

И тетушки, вцепившись друг другу в призрачные волосы, принялись кататься по земле.

«Да… — хмыкнул Тео, — пройдет одна ночь или тысяча, а эти соседушки все будут выяснять, кто где захоронен! Чем бы нежители ни тешились, лишь бы меня не доставали…»

Скрипач завидел Теодора и махнул рукой. «Чего ему нужно?» Теодор поправил теплый кожаный плащ и спустился на землю. Весна вступила в права: тут и там трава налилась изумрудной сочностью, а у оградки в ветвях деревца суетливо переговаривались горлицы, облюбовав ветви для маленьких гнездышек. В небе разгорелась комета: прежде чем спуститься, Тео задержал взгляд на хвостатой звезде. Сияющая голова звезды отливала багрово-красным, точно воспаленный глаз.

Кладбищенский музыкант вновь провел смычком по рассохшейся скрипчонке, — и, рассекая ветер, над землей пронеслись душераздирающие звуки.

— Сколько можно дрыхнуть! Наконец-то разбудил тебя! — накинулся старик.

— И не только меня, — хмыкнул Тео.

Из земли высунулось еще несколько голов — морои грозили скрипачу кулаками и обещали сделать из его кишок новые струны, но тот лишь отмахнулся.

— Это какое-то безобразие! — возмутился он.

— Так почему вы не прекратите эту игру?

— Да я не про скрипку! — вскинулся скрипач. — Звезда!

— Что?

— Лежу я, значит, на могиле, никого не трогаю. Смотрю в рассветное небо. Мечтаю о новой скрипке. И тут — пшшшш! — через все небо звезда. Ну, думаю, надо загадать себе новую скрипку! Но не успел я и рта раскрыть, как эта самая звезда рухнула — куда бы вы думали, юноша? Прямо на мою могилу! Я еле успел отскочить, как этот огромный огненный шар грохнулся о мое надгробие и — кракс! — расколол его! Святые угодники, за что мне это?! Я же просил подарить мне новую скрипку, а не угрохать старую!

Старик протянул Теодору смычок — на старом дереве темнела трещина.

— Я должен немедленно подать жалобу!

— На что?

— На звезды! Нельзя просто так падать на головы честным людям только потому, что надоело висеть на небе!

Теодор буркнул что-то невразумительное и потопал мимо. «Нашел ради чего будить!» Но едва он отошел на несколько шагов, позади послышалось суетливое пыхтенье.

— Черт возьми, ну что еще?

— Но-но-но, юноша, не сквернословьте! — нагнавший старик погрозил пальцем. — Я вспомнил, зачем пришел! Ей-богу, только эта проклятая звезда грохнулась и расколотила мою могилу, а с ней скрипку, я вдруг понял, что мне до жути хочется…

— Сыграть кому-то истерику под окнами?

— …рассказывать сказки!

Тео уставился на скрипача.

— Сказки?

— Именно! — серьезно заявил старик. — Отныне я прекращаю занятия музыкой и буду зваться Кладбищенским Сказочником!

«Да хоть Кладбищенским Болтуном, отстань же от меня!»

— Когда я чудом выжил после падения этой звезды…

— Выжил? Но вы же и так мертвы!

— Не перебивай! Когда я спасся от этой звезды, то меня словно осенило — я должен пойти и рассказать сказку Теодору Ливиану!

— Знаете, мне не пять лет, чтобы слушать сказки… и у меня дела. Прощайте.

— О нет, юноша! Сказки — это удел взрослых! Вы обязательно должны уделить мне пять минут и послушать…

— Нет!

— Сказки — это мудрость веков! В сказках сокрыта истина! В сказках есть ключи ко всем дверям!

— Нет!

— Вы должны послушать! Погодите! Как насчет сказки о трех поросятах?

Теодор отмахнулся и зашагал прочь.

— А о злом волке? О Фэт-Фрумосе и его летающем коне? О волшебных бобах, светлячках, бедных музыкантах и их невестах-принцессах? О Ненависти? А, юноша? О Храбрости? О Совести? Ну, погодите! А о Любви-и-и?..

Тео остановился, будто влетел лбом в невидимое надгробие.

— Ага! — Старик хихикнул. — Так и знал! Все в вашем возрасте хотят знать о любви!

Тео судорожно соображал, переводя взгляд с одной могилы на другую.

«Л…»

Юноша гулко сглотнул, прищурил глаза. Над горизонтом угасал огонь заката, и теперь багровое око бросало на землю призрачно-красные лучи. Тео оглянулся.

Они еще не знают, что Йонва на свободе. Где же он? Что сейчас делает? Сначала Тео подумал, что ничего страшного не случилось: мало ли что там Кобзарь сказал… Ведь все по-прежнему. Больше не нужно искать загадки, носиться в поисках игральной кости. Все живы, счастливы.

Шныряла отмахнулась, едва Тео заикнулся о Йонве. Но Теодору что-то не давало покоя. Что Глашатай пытался подсказать на этот раз? Ведь и в Полуночи он советовал… Они же пропустили все мимо ушей.

«Когда в мире людей появляется великое зло, оно вызывает ответную реакцию — не менее великое добро».

— Рассказывайте.

Старичок ехидно захихикал.

— Итак, сказка о Невидимке!

Скрипач запрыгнул на ближайшее надгробие, и тут же из могилки, поросшей крокусами, высунулась всклокоченная голова Бужора Болдуряна:

— А ну слезь! Слезь, я тебе сказал!

Музыкант отмахнулся от мороя и, подманив юношу, проскрипел:

— Значит, так, юноша… Откуда история — не помню. Другие матушка рассказывала, какие-то я слыхал у костра от чабанов, а откуда эта — не помню, хоть убей! Однако сказка забавная, что ни говори…

— Ближе к делу можно?

— Тра-та-та, какая спешка! Ох уж эта молодежь — впрочем, оно и понятно, не зря-то вернулся ради сказки о любви, а?

Старик хмыкнул.

— На рассвете всех времен, когда небо было светлее и птицы пели громче, жили на самом краю земли люди. То были совсем иные люди, не то, что сейчас, — предки наши жили песнями, дарами лесов и солнца. Но можете себе представить, юноша, что никто из них не знал величайшего дара человечества — любви?

Да-да, все они жили-поживали без семей — каждый поодиночке, и омрачало быт лишь то, что в мире появилась Смерть — ведь теперь каждый год кто-либо умирал. Но где великое зло, юноша, всегда есть не менее великое добро.

Один златокудрый юноша отправился к реке стирать одежду и вдруг спугнул девушку, пришедшую искупаться. Он смутился и отступил за деревья, но, единожды увидев юную красавицу, не смог ее позабыть. На следующий вечер у входа в его жилище послышался стук. Юноша увидел у порога женщину: с плеч незнакомки струился белый плащ, ее лицо будто светилось, а глаза лучились неземной мудростью.

— Кто ты?

— У меня еще нет имени, — сказала незнакомка. — Но я пришла в этот мир благодаря тебе в тот самый миг, когда ты первый почувствовал то, что никто из вашего рода прежде не испытывал.

Юноша понял, что незнакомка говорила о девушке.

— Ты — мой отец, человек! Дай мне имя!

И он дал ей имя:

— Любовь.

Юноша впустил незнакомку в дом. Женщина прошла к огню и села у пламени, лизавшего свод пещеры раздвоенным языком, протянула белые ступни к теплу — а за порогом уже сгущалась ночь и где-то за пределами поселения, на земле мертвых, пробудились первые нежители.

— Отныне я буду жить среди людей, — сказала женщина с улыбкой, — ибо я дар, который может противостоять даже Смерти.

— Чем же ты поможешь?

— Я дам людям исцеление от зла. Великое счастье. И даже подарю новую жизнь! Ты — первый, кто это познает!

Юноша обрадовался. Надо же, какой он удачливый! На следующий день он явился к жилищу понравившейся ему девушки. Любовь научила, что сказать — и девушка, услышав речи молодого человека, ответила взаимностью. Он привел ее к себе домой, и с тех пор они стали жить втроем: юноша, девушка и Любовь.

Прошла тысяча ночей. Однажды юноша возвращался с охоты. Ему так и не удалось ничего поймать, всю добычу распугал появившийся в окрестностях ужасный лев. Юноша уже увидел выступившую из-за ветвей возлюбленную, которая спешила навстречу, чтобы обнять его, и он почувствовал то же, что и всегда, когда видел ее: счастье. Усталость, боль в ногах покинули его — то было исцеление от необыкновенного чувства.

Все это являлось дарами Любви.

Вдруг над тропинкой метнулась тень. Лицо девушки исказилось от ужаса, она отпрянула… но было поздно. Лев, прокравшийся за юношей в деревню, бросился на девушку и ударил ее лапой в грудь. Девушка вскрикнула и упала, и крик этот отозвался в сердце юноши оборвавшейся струной. Он подумал, что сердце его вмиг разорвется, но вдруг невиданная смелость, граничащая с безумием, охватила юношу — и то тоже был дар Любви. Жители деревни уже пытались победить льва, но все эти смельчаки лежали в земле. Он это знал. Однако юноше было плевать. И когда лев вновь кинулся на девушку, юноша выхватил нож и бросился на чудовище.

Он кромсал и резал толстую шкуру, лев ревел и раздавал удары — и острые когти рвали одежду парня, оставляли глубокие порезы на его ногах, груди и лице. Но юноша, вне себя от ярости, продолжал бороться как никогда в жизни и наконец вонзил лезвие в грудь льва. Чудовище дернулось, забило лапами и стихло.

Чудом — иначе то не назвать — юноша победил!

Но когда он подбежал к девушке и упал перед ней на колени, единственное, что успел услышать, это ее прощальные слова. Глаза возлюбленной закрылись, и дыхание стихло навсегда. Юноша согнулся над ее телом, из его глаз брызнули слезы — первые слезы, пролитые человеком. Он схватился за сердце и закричал столь громко, что сбежался весь люд из деревни.

Его пытались успокоить, но те, кто прежде не терял любимых, не могли понять его чувств. «Все будет хорошо, ведь ты жив», — говорили ему, но что было юноше до той жизни, когда он потерял возлюбленную? Вдруг в толпе он увидел знакомое лицо.

— Ты! — вскричал он. — Ты меня обманула!

Юноша метнулся к Любви и сдернул с нее белый плащ, и оказалось, что под сияющим одеянием было другое, черное, как само горе. Едва юноша коснулся Любви, открылся ее истинный облик: когти льва ранили не только юношу, но и саму Любовь, и из многочисленных рваных ран струилась кровь, а по щекам стекали багровые слезы.

— Так вот каков твой истинный лик! — воскликнул юноша. — Ты позволила мне узнать величайшее счастье, и теперь я его лишен — большего горя в мире я не знал!

— Такова Любовь, — отвечала женщина, — ибо за каждый дар человек должен платить. Любить — значит познать великое счастье, но за любовь тебе придется и страдать.

— Если так, я не хочу знать любви отныне! Я проклинаю тебя: да будешь ты скитаться по деревням и стучать в дома, но пусть ни одна душа не услышит твоего стука! Пусть ни один человек не узрит твоего кровавого лица! Пусть твой голос станет не громче дыхания мертвеца! Отныне я закрываю для тебя свою дверь!

— Одумайся, — умоляла Любовь. — Закрывая дверь для других, ты сам запрешься! Обратишься в живой труп!

Но юноша не хотел ничего слышать.

И все произошло, как он сказал, — Любовь иссякла и стала невидимкой. Она хотела сказать что-то еще, но юноша прошел мимо, не слыша ее слов. Любовь стучала в дверь, но юноша не открывал.

Ночи сменялись рассветами, но юноша, закрывший сердце для любви, этого не замечал. Отныне ничто не нарушало его спокойствие. Он проходил мимо умирающего на холоде сородича и не подавал тому руку. Слышал мольбы о помощи и молчал. Юноша перестал чувствовать. Высох изнутри. Когда же он состарился и умер, никто не пришел на его могилу — ибо люди сторонились нелюдимого и черствого человека.

Любовь же прозвали Той, что не имеет лица. Смерть одолевала людей, их род угасал. И пошла молва: тот, кто сумеет найти Любовь, получит средство от Смерти — ведь скоро на земле не осталось бы ни одного человека! Люди искали Любовь, звали ее, но услышать голос невидимки не могли.

И однажды, когда сто лет безутешных поисков подошли к концу, житель последней на свете деревни проходил через могильники. Он услышал голос того самого юноши, Первого и Последнего Влюбленного. И голос сказал: «В моем сердце хранится ключ — им ты сможешь вывести Любовь в мир. Хочешь ли ты этого?»

Путник был готов на все, чтобы спасти свой род. И согласился.

Но Последний Влюбленный сказал: «Отныне Любовь не предстанет людям просто так. Лишь через тернии вы увидите звезды. Любовь просит, чтобы ты дал клятву». И Путник дал клятву Безликой: «Я знаю, что, если буду любить, стану и плакать».

И вдруг Путник услышал мелодию — она шла от могилы Первого Влюбленного, из его сердца, что когда-то познало Любовь. Путник пропел эту песнь и вдруг узрел Любовь!

И нашлось решение против Смерти: у человека родились дети. Когда он умирал, то потребовал клятвы от своих сыновей — и тогда его дети стали Последними Влюбленными. А после — дети их детей. Не все на это соглашались, ибо любить — означало страдать. Но благодаря тем, кто все же впускал в сердце любовь, человечество продолжало жить. И живет до сих пор.

Так-то, юноша! И не верьте тем, кто говорит, будто любовь — это сказка. Лицо любви ужасно: оно черно, на нем застыли кровавые слезы — но, юноша, дары ее прекрасны. Ведь они — сама жизнь! И Любовь — единственное, что дает отпор Смерти уже многие тысячелетия. Так будет продолжаться до тех пор, пока найдется хоть один человек, кто впустит ее в сердце.

Глава 5

О кровавом рассвете

— Больно, черт возьми!

— Ш-ш-ш, успокойся, идиот. А ты как хотел? Чтоб как маслице, ага? Это ж настойка на чистотеле! Нахватал ссадин — терпи. На вон, чай хлебай и зубами не клацай. Е-мое, кожа да кости, — приговаривала Шныряла, замазывая порезы на спине Тео и попутно тыкая его в худые выступающие ребра.

Теодор вздрагивал и ежился, сидя в холодной комнате без рубашки. Сам дотянуться до ушибов на спине он не смог, пришлось просить Шнырялу.

— Ну и дрищ ты, Теодорка, — заключила девушка, — кто ж на тебя посмотрит такого?

— С каких пор тебя это волнует?

— Не вертись, червяк патлатый! Ну как, у вас же там с Сандой…

«Шныряла заговорила со мной о девушках? Ей-богу, в лесу что-то сдохло… Медведь, наверно. Или сразу сотня».

— Так, все ссадины замазала! Ох уж эта Полночь — по тебе будто телега проехалась, а поверх того еще Кобзарь на своих каблуках проскакал.

Тео сгреб со стола рубаху и юркнул головой в ворот. Шныряла завинчивала баночки и что-то напевала под нос.

«Еще и поет! Нашу Шнырю подменили, что ль?»

— Знаешь, я с Сандой так и не увиделся.

— Она в приюте.

— Что?!

— То. Оказалось, ее мать в психушке, а отец умер — он вроде как болел долго, а от дочки скрывал. Симион Стан же был начальником полиции, у него хорошая квартирка — только девочка еще малая, отдали ее тетке, так тетка в квартиру заселилась, а Санду упекла в приют! Теперь ей только ждать, пока восемнадцать лет стукнет, чтобы вернуть себе дом. Если сможет. Тетка уже на все руки наложила. А приют этот… — Шныряла хмыкнула и поскребла шею. — Лучше туда не попадать.

Вот почему Тео не заставал Санду, хотя ходил к ее дому который вечер!

— Черт возьми… — Тео сжал кулаки. — Чем ей помочь?

— Ничем. Мы — нежители, Тео. У нас нет прав. И голосов тоже нет.

Тео уставился на железную кружку.

— Ты пей. А то, глядишь, и сопли на кулак начнешь наматывать!

— Я ухожу, Дик.

— За мамой? Веришь этому Йонве?

Тео покачал головой. Не верил. Но вдруг все-таки? За пару дней Тео очухался, собрался в дорогу и сегодня должен уйти.

— Не ходи, Тео.

— Я не могу.

— Тогда возьми с собой кого-нибудь. Того же Вика.

— Я думал, он…

— Тео. — Голос Шнырялы дрогнул. — Господарь Горы мертв.

Тео выплеснул на пол добрую половину чая.

— Чего-о?!

Шныряла обернулась. Щеки ее горели.

— Теперь Виктор — новый Господарь!

Тео почувствовал, как челюсть медленно отвисает. Шныряла кратко пересказала события, но он чуял, что девушка многое недоговаривает. Не зря же время от времени ее рассказ неловко прерывался, а щеки вспыхивали.

— Санда в приюте… Вик — новый Господарь… А где Ворона?

— Исчез.

Все это Теодору отчаянно не нравилось. Он попрощался со Шнырялой и вышел, хлопнув дверью. За то время, что Тео просидел в лачужке, закат уже отгорел, и лишь тонкая полоска багрянца напоминала об ушедшем за горизонт солнце. Теодор отправился к речке — там наверняка можно было найти змей, и потратил битых полчаса, чтобы отыскать хоть одну.

Наконец ему попался старый, неповоротливый уж, и Тео почувствовал себя полным идиотом, когда схватил бедолагу и, подняв его перед собой, принялся махать кулоном Змеевика у морды ужика и орать:

— Мне нужен Мертвый Господарь! Слышал? Мертвый Господарь! Эй, ты оглох или как?

Уж не подавал признаков ума — хотя, быть может, именно бешеные вопли Теодора лишили его последних капель рассудка, — и Тео махнул на него рукой и отпустил. Он уже возвращался к проклятому дому, чтобы забрать вещи и пуститься в опасный путь, как вдруг увидел знакомую фигуру.

Вик сидел, прислонившись к стене, и смотрел на звезды.

— Хотел меня видеть?

Вик встал и отряхнул черные одежды. Казалось, за пару ночей он повзрослел на несколько лет — скулы заострились, складка на лбу стала глубже.

— Я хочу отыскать маму… — Тео взглянул на Вика. — Но не верю Йонве. Знаю, что это ловушка, и все-таки хочу проверить. Вдруг…

— Я понимаю.

— Я не стану тебя просить. Тем более сейчас. Дика рассказала… Но если ты можешь… Если хочешь, — поправился Теодор.

— Тео, — Вик чуть заметно улыбнулся, — ты же помнишь, что я тебе сказал? Ты — мой друг. И Глашатай Смерти все-таки прав. Друг — тот, кто отдает, ничего не взяв взамен. Я пойду с тобой хоть на край света, и если тебе понадобится моя жизнь — я отдам ее. Ты нас спас.

От этих слов будто рассветные лучи пролились в душе Теодора. На какой-то миг он почувствовал, что годы, разделившие его с безоблачным прошлым — годы долгие и темные, — вовсе не существовали. И Шныряла, и Змеевик — его друзья. Друзья!

От этой мысли Тео вздохнул легче. Он быстро забрался на чердак, схватил походный мешок. Они зашагали по тропинке к зеленым склонам Карпат, а через несколько минут позади послышался звонкий цокот. Тео оглянулся: по гаснущему небу, перескакивая с воздушного потока на другой, к ним опускался черный конь. Едва копыта чудесного животного коснулись травы, Вик протянул руку — и конь, склонив огромную голову, радостно ткнулся мордой в ладонь хозяина. Тео залюбовался: таких больших и статных коней, пожалуй, не было даже в конюшнях мэра города.

— Мы полетим на Темногоре, — сказал Вик. — Так гораздо быстрее.

Ветер раздувал волосы Тео, и он подумал, что зря не заплел косу. Порывы норовили стащить с седла, но Тео упорно цеплялся за коня, стараясь не глядеть, как внизу проносятся сначала ветви деревьев, затем верхушки, а после — горы. Ветер холодный. Приставучий. Злой. Совсем не по-апрельски кусал за щеки, хватал ледяными пальцами за одежду. Но даже в доводящих до дрожи порывах ощущалось новое чувство. Природа нынче дышала иначе.

Так, как дышится лишь весной.

Внутри Тео все замерло, когда он решился взглянуть вниз: далеко по левую руку мерцали огоньки Китилы. Городок, ставший ему почти родным — все же столько улочек он облазил в поисках игральных костей! — уплывал далеко-далеко к горизонту, а впереди распахивалось темное море леса и вершины трансильванских Карпат.

С высоты птичьего полета мир казался необъятным, и Тео подумал, каково Вику быть Господарем этих самых гор? Что известно ему о тех чудесах и, быть может, ужасных тайнах, скрываемых корнями древних Карпат?

Он заметил мелькающие тени сов и вспомнил своего погибшего друга. Сердце екнуло — и вовсе не оттого, что конь сделал вираж. Ему почудилось, будто на тропинке мелькнуло маленькое рыжее пятно — быть может, перекидыш-лис?

Не его отец.

Тео сжал пальцы. Больно. Пусть так. Пусть больно будет пальцам, щекам и волосам, которые нещадно трепал ветер, но только не сердцу.

«Мама, — мысленно обратился Теодор. — Где же ты? Если я тебя увижу…»

Он представил ее лицо. Вдруг до жути захотелось обнять ее, пожаловаться на то, что случилось, — совсем как в детстве.

«Когда я увижу тебя, я…»

Тео не знал, что скажет, но сердцу было известно больше. Спереди, заглушая ветер, донесся крик Змеевика:

— Яломица!

Тео разглядел в долине между двух хребтов светящиеся квадратики. Окна. Они пошли на снижение, ели словно подпрыгнули к ногам Теодора, и через несколько стремительных мгновений, когда звезды и взошедшая луна замельтешили в глазах искрами, копыта коня коснулись земли, и Теодора встряхнуло в седле. Темногор немного проскакал по тропинке за поселком и остановился.

— Вот она, тропа, ведущая на восток. — Вик указал на хребет.

Тропа уползала в лес. Узкая. Кривая. Но почему-то светлая — точно с небес бросили веревку и она упала между деревьями извилистыми петлями. Из лесу веяло тишиной. Сыростью. Лес дышал туманом и ночью — и звуки раздавались уже не вечерние, а именно ночные: тот самый неясный шелест, шорох, от которого мороз по коже.

Дальше двинулись пешком. Змеевик вел Темногора за луку, и единственное, что нарушало траурную тишину на тропинке-петле, обвившей гору, словно шею висельника, — негромкий цокот копыт, когда Темногор наступал на камни, крики сов и собственное дыхание Теодора. Частое, сбивчивое.

«Она по-прежнему в Трансильвании. Пойдешь по тропе от села Яломица через Сычий перевал на восток в гору. Запомнил?»

Когда-то отец собирался в долгое путешествие на Сычий перевал — там, на дне долинки, располагалось село Яломица. Лазар обещал взять Теодора с собой. Но что-то услышал и передумал. Как он только новости узнавал? Теодор знал, что, когда его не оказывалось дома, к отцу приходили посетители. Отец, бывало, отсылал мальчика по делам в деревню или в лес, а когда Тео возвращался, понимал, что в доме кто-то был. Незнакомый запах в комнате. Грязная посуда. Странные разговоры родителей.

Тео понял лишь сейчас. У отца бывали нежители.

После того как отец не взял Тео в поход из-за чьего-то ночного визита — так и оставшегося неузнанным, Лазар долго ходил нахмуренный, перешептывался с матерью, — так, чтобы он, Теодор, не слышал. А Тео бесился.

Отец обещал!

Затем Тео нашел окровавленные полоски ткани в костровой куче. Отец кому-то помогал. Не из деревни. Лечил — а кого, Тео так и не дознался. И кто-то рассказал отцу нечто, из-за чего Лазар передумал брать Тео на Сычий перевал. И сам не пошел.

Почему?

Теперь Теодор идет сюда без отца. Сам.

Вот как.

Ночь наплывала — звездная, сырая, тревожная. Земля чавкала под сапогами, и Теодор то и дело оступался на извилистой тропке. Змеевик замирал, отводил от уха косицы и прислушивался. Они забрались уже высоко, но Тео все оглядывался, высматривая далеко в долине мерцающие огоньки Яломицы.

Вдруг из низины поднялся туман. Наползло большое облако — стремительно, точно вырвавшийся из-под крышки чайника пар, только сырой и холодный. Облако протянуло щупальца к обрыву, помедлило и двинулось прямо на путников.

Змеевик поежился.

— Тео, держись рядом. Скверное дело.

Еще в Полуночи Тео знал, что Вик питал страх перед туманами, но только после Баговых Топей понял почему. В тумане не видно. Ни тебя самого. Ни того, что может скрываться в пелене. Есть ли что-либо более пугающее?

Темногор всхрапывал, и оба парня прижались к коню, двигаясь вместе с ним сквозь плотную серую завесу.

— Ничего не видно. Хоть бы скорее проползло это облако!

Лес пошел иной — деревья изгибались, расступались перед большими валунами. Ближе к вершине гора вспучилась, пошла трещинами, ощетинилась в небо частоколом узких скальных выступов. Между впадинами сгустилась темнота. Тео уж думал предложить подождать, пока туман рассеется, и тут Вик остановился.

— Следы.

На влажной земле темнели углубления.

Вдохнув сырой туман, Тео нагнулся и осмотрел вмятины на земле.

Сомнений быть не могло.

Человеческие следы.

Тео глядел на маленькие выемки, оставленные пальцами, округлую вмятину от пятки. Здесь, на вершине горы, человек ходил босиком. Почему?

Быть может, кто-то решил, что достаточно тепло, чтобы побродить в лесу без обуви? Теодор всмотрелся в обступившие их сумрачные стволы. Этот лес не походит на тот, где можно нежиться на лужайке.

По коже поползли мурашки — медленно, противно.

Вик прошел вперед, осматривая землю. Нагибался, водил пальцами по грязи, что-то бормотал под нос. Жилка на виске Теодора билась точно обезумевшая. «Йонва, Йонва, Йонва, — стучала колотушка в голове. — А вдруг не солгал? Мама…»

Тео привел с собой Вика, и если ошибся… Он подведет друга! Змеевик оглянулся.

— Где Темногор?

Тео тоже оглянулся. Коня не было.

Вик свистнул, и жутко исказившийся звук проглотил туман. Парень сжал рукоять меча и вытянул длинный клинок из ножен. Если прежде Тео не решался высказать мысль об опасности, то этот жест буквально отрезал от них спокойствие.

— Стой здесь.

Вик с мечом наперевес зашагал назад, и через какое-то время до Тео вновь донесся свист, и в тот же миг…

Тео круто развернулся. Глаза расширились, впились в крутой поворот, за которым сгустился туман.

Он не ослышался.

«Нет», — сказал себе.

Впустую. Сердце решило за него.

«Стой!»

Ноги сами понесли вперед. Утопая в грязи, вытаскивая сапоги и увязая вновь, Теодор ринулся вперед по тропе — и глаза шарили меж деревьев, пытались отыскать источник звука в клочьях тумана. Он расставил руки, растопырив пальцы, словно хотел поймать снова то, что услышал.

Крик.

Откуда-то кричали. Может, ослышался?

«Топи! — закричал голос в голове. — Топи! Ты ошибся, Теодор. Вспомни Топи!!!»

На этот раз не ошибся.

Он слышал.

Голос.

Ее, черт возьми!

Ее!

Тео позабыл обо всем, только на бегу оглянулся, окликнул Вика. Вдали раздался ответный свист, но Вик не появился. Тео выскочил к повороту — дальше тропинка уходила вверх, виднелся просвет ночного неба: среди белесых клочьев мерцали звезды. Вершина горы.

И тут закричали снова.

Совсем близко.

Теодор пошел туда, откуда донесся тихий отзвук, и увидел. Там, слева. Расщелина. Сердце заколотилось как взбесившееся. Тео дышал с трудом. Каждый вздох — боль в ребрах, сердце.

— Ви-и-ик! — снова крикнул Теодор в туман. Но Виктор не отозвался. — Где же ты?

Тео выругался, дрожащей рукой нащупал рукоять ножа и осторожно сошел с тропы, внимательно оглядывая кусты. На одном он заметил обломанные ветки. Кто-то проходил здесь, и совсем недавно! Вверху над скалой проплывал туман — от дыхания леса ветви гнулись и колыхались, точно волосы утопленника на дне реки. В десяти шагах от дорожки обозначилось черное отверстие между камней, точно скала набрала полный рот мрака.

Тео уставился на провал. Там? Там.

Там-там-там, стучало сердце, и Тео обернулся на стену тумана и деревьев. Никого. Сглотнул комок в горле и подошел ближе.

Всмотрелся в темноту. Ничего не видно.

Тео нащупал в кармане отсыревший коробок. Отшагнув в сторону, поднял сосновую ветку посуше и, постоянно оглядываясь, принялся чиркать спичками. Пальцы не слушались. Туман плыл и плыл. Деревья толпились за спиной, смотрели черными листьями в затылок. Наконец по сухой коре пробежали искры, ветка задымила и загорелась. Тео выставил ее перед собой и, зажав в другой руке нож, на подгибающихся ногах двинулся к провалу.

Ему казалось, сейчас он упадет от волнения и страха. Мысли путались. Язычок пламени обозначил низкий свод, затем осветил пещеру. Лежак у стены, тряпье. Миски какие-то. Кувшин. Еще один, уже разбитый. Кости. Посередине — погасший костер. Больше ничего. Просто выемка в скале, уголок, чтобы пережидать холод.

Запах такой, что задохнуться можно.

Тео сделал шаг внутрь, и в дальнем углу в неверном свете заметил силуэт…

— Мама!

Он в два прыжка пересек пещеру и, склонившись над матерью, позвал ее, но она лишь пошевелила губами, что-то бормоча и стеная.

Теодор провел рукой по синим запястьям, прошелся пальцами по засаленной веревке и принялся кромсать ее ножом.

Работал быстро. Даже не оглядывался — слух удесятерился, он слышал любой шорох за спиной. Вдали засвистели, донеслось ржание коня, но Тео продолжал. Пот стекал со лба, он закусил губу так сильно, что почувствовал на языке кровь. Взгляд Тео скользнул по ужасным грязным веревкам. По ссадинам на руках, налившимся кровью и синью. По кровоподтекам на шее. «Кто? За что?» Ярость подкатила к горлу тошнотой. Тео колотило и потряхивало, и в глазах потемнело от гнева.

Худая. Кожа да кости. Волосы закрыли лицо — даже глаз не видно, но локоны колышутся от бормотания и стонов.

Веревка упала к ногам Тео, и он замер с ножом в руке. Страшная мысль поразила точно удар молнией. На ум сразу пришла камера с Лизой — теперь воспоминания вернулись. Он помнил смерть Лизы. И теперь… Тео еще раз поглядел на мать.

Шкура. Ее нет.

Тео бешено заозирался. Подскочил на ноги и заметался по пещере, переворачивая миски, тряпье, лежак. Пусто! Бросился к костру, зарылся руками в пепел. Поднес ладони к глазам. На ладонях осталась сажа. И длинные рыжие волоски.

Шкуру сожгли.

«Тварь! Кто эта тварь?!»

Тео словно окатили кипятком. Ярость поднималась жгучей, давящей грудь волной. Теперь-то Теодор прекрасно знал, что значит для нежителя лишиться шкуры! Его ждет мучительное угасание — точно у человека, лишенного еды. Добыть новую шкуру можно, но почти невозможно…

«Так, стоп! — приказал себе Теодор. — Об этом подумаешь позже. Придумаешь что-то, найдешь новую шкуру! Сейчас — помоги ей!»

Тео бросился обратно к матери, упал на колени и легонько тронул худое плечо.

— Мама! Мама!

— Беги… — едва слышно выдохнула Мария.

Теодора обдало холодной волной. Он обхватил маму одной рукой за плечи, другую подсунул под колени и поднял. Голова кружилась, Теодора шатало из стороны в сторону, но он понес маму к выходу из пещеры.

Теодор услышал свое имя на тропинке и на этот раз не допустил ошибки, доверившись себе!

Мама ждала его?

Сердце сжалось от этой мысли.

«Мама… Мамочка…»

Лес побелел от тумана. Тео только пересек поляну, как впереди послышался частый цокот копыт. Из мутной пелены выскочил Вик на Темногоре.

— Скорее, Тео! — закричал Вик с перекошенным лицом.

Конь заржал, и Тео поспешно отступил в сторону. Темногор пронесся мимо, всхрапывая и выдыхая клубы пара, и резко остановился. Тео заметил на его темном крупе длинную багровую полосу, похожую на следы от когтей.

— Что случилось?!

Вик в одну секунду соскочил с седла и бросился к Тео. Парень мельком взглянул на Марию, пробежал взглядом по ее лохмотьям и ссадинам и, опомнившись, подхватил женщину под спину.

— Янко! — послышался тихий стон.

— Мам, это я!

— Янко…

— Она что, не узнает меня?

— Быстрее, быстрее, Тео! Темногор не унесет троих! Усади ее в седло!

Вик помог Теодору поднять Марию в седло, затем выхватил меч и бешено заозирался, готовый отразить нападение.

— В седельной сумке веревка, привяжи ее, пусть летит! Скорей, Тео, давай же!

— Он здесь… — хрипло выдохнула Мария. — Здесь… бегите…

И Тео ощутил: что-то не так. Не видя, не слыша, не зная. Нутром, быть может, или шестым чувством — как животные знают о приближении землетрясения и начинают беспокойно метаться, искать укрытие, в то время как человек ни о чем не догадывается. Так и он догадался о приближении чего-то. Теодор поспешно открыл сумку, вытащил моток веревки, попутно придерживая мать на седле, но вдруг конь замотал головой и громко всхрапнул.

— Стой, Темногор! Тп-р-р-ру!

Лошадь не послушалась, попятилась — и Теодор, вытянув руки, кинулся следом.

— Нет, куда?

Внезапно дохнуло могильным холодом. Запахи стали ярче, а мир — четче.

— Тео-о-о, скорее-е-ей!

Теодор обернулся на секунду и увидел, что Змеевик стоит с занесенным мечом — и от поворота, сквозь подсвечиваемую луной пелену, к ним движется темный высокий силуэт…

Темногор заржал от ужаса и попятился.

Тео хотел было обернуться к коню, но руки и ноги его буквально оледенели, застыли при взгляде на ползущую жуть. Длинное, точно сотканное из дыма тело. Нечеловечески вытянутые конечности. Ни глаз, ни рта. Лица тоже нет. Просто черный силуэт, наплывающий из пепельного тумана. От ужаса хотелось кричать — но из горла вырвался только сип.

Это, движущееся сквозь пелену, не было человеком.

Сгусток ненависти, ледяного холода и ужаса.

Дыхание самой могилы.

«Это — тень», — понял Теодор.

Она пришла за ним. Снова. Но как так? Ведь к нему вернулись воспоминания. Их вернул тот, кого Теодор ненавидел всей душой, он до сих пор запрещал себе думать о случившемся. Еще не смирился с мыслью, что Вангели — его отец.

Тео вернул память! Исцелился от ненависти! От тени!

Он чувствовал, что изменился…

И вот теперь — вновь.

Но Теодор не находился внутри этой тени, как тогда. Он ее вообще не ощущал.

— Янко! — вскрикнула мать.

Тень колыхнулась, отступила.

Исчезла.

Змеевик, оглянувшись на Теодора, заорал:

— Тень ранила Темногора! Мы должны найти ее хозяина и…

Темногор вновь испуганно заржал и попятился.

— Ma!

Тео бросился к Темногору, следом — Змеевик, что-то вопя на ходу про хозяина, нож и живого охотника…

— Ma!

Темногор заплясал, забрыкался, забил передними копытами, несколько раз лязгнул зубами — и вдруг вскинулся на дыбы. Тень гигантского коня упала на тропу, и Тео даже охнуть не успел, лишь увидел, как что-то сдернуло Марию с крупа Темногора во тьму.

Дальнейшие секунды слились в один нескончаемый кошмар. Перед глазами скакал обезумевший Темногор, а на тропе сцепились два силуэта. Вскрики, звуки борьбы, хриплый вопль:

— А-а-а-а!

Наконец Темногор поймал воздушный поток, перелетел через голову Теодора и приземлился за его спиной. Рядом с Тео блеснул меч Змеевика, но поздно.

Тень метнулась обратно в лес и растворилась между темных деревьев. Мария Ливиану осталась лежать на земле. Теодор подбежал к ней, не слыша воплей Змеевика, упал на колени, перевернул лицом вверх — и оторопел.

Лицо матери было покрыто длинными кровавыми порезами, а из рваной дыры на шее толчками выплескивалась кровь.

— Мама!

Мать схватила Теодора за плечо и выкатила огромные голубые глаза. Один смотрел на него, другой на луну. Открыла рот, тяжело сипя.

Тео перестал дышать.

Мир замер.

Застыл.

Воздух загустел, словно расплавленное стекло, которое вынули из печи: ни вдохнуть, ни выдохнуть. Свет погас, наползла темнота.

Мария шевелила губами. Тео не слышал ровным счетом ничего.

И спустя много дней после этого Теодор все возвращался к тому мгновению. Что мама хотела ему сказать? Что? Этот вопрос не покидал его, мучил вновь и вновь долгие бессонные дни, когда он лежал омертвевший, смотрел в никуда и понимал, что так и не расслышал ее слов.

Не услышал последних слов матери.

Мария вздохнула и застыла. Тело перестало дрожать, пальцы, вцепившиеся в плечи Теодора, ослабили хватку и разжались. Косые глаза остекленели.

Один глядел на Теодора. Другой — на луну. Но Мария их уже не видела.

— МАМА! — закричал Теодор, еще не понимая, не веря, что это бесполезно. — МАМА!

— Тео… Она тебя не слышит…

— МАМА!

Что он понимает, Вик? Ярость охватила Теодора, и слезы ярости и боли застлали глаза. Что он понимает, черт возьми? Нет, не может быть так! Он прошел весь Макабр ради этого, только ради этого! Разве он не понимает? Тео отправился в саму Полночь! Искал маму в этих проклятых Пустошах, Топях, Черных, чтоб они провалились, Замках! Искал везде! Не может быть, чтобы сейчас — когда он наконец-то ее нашел, только что нашел, чтобы…

— Вик, помоги…

Теодор прижался ухом к ее груди — так делал отец, чтобы проверить умирающих пациентов. Некоторые не подавали признаков жизни, но сердце их еще билось. Иногда он таких спасал.

Сейчас все получится. Ну же. Он должен услышать!

— Помоги, Вик…

Но какая-то часть сознания уже поняла: ни одно снадобье из сумки Вика, даже самое лучшее, не поможет. Случилась беда. Непоправимая беда. Тео попытался нащупать пульс. Сжал окровавленными пальцами холодное мамино запястье.

— Тео, послушай меня…

Вик мягко положил руку на плечо Теодора, но тот вскинулся:

— Отвали, Вик!

— Тео, хватит…

Позади испуганно заржал Темногор.

— Отвалите оба!

— Ты не поможешь своей маме, Тео…

Нужно сопротивляться этим словам до последнего. Должна быть уловка. Как в Макабре, разве нет? Если есть вход, есть и выход! Он сейчас что-нибудь придумает. Тео вскочил, но мама так и осталась лежать на траве, глядя на луну широко раскрытыми глазами. Виктор, принявший движение Теодора за решимость, вцепился в его плечо и развернул к себе, заставил посмотреть в глаза.

— Тео, мы должны найти хозяина тени…

— Что?

— Это человек! Он прячется где-то здесь! Ты видел его? Ты не сможешь убить тень, не убив хозяина!

Вик схватил Тео за руку, вложил в его пальцы нож.

Он сказал что-то про «убить»? Именно это сейчас Теодор и хотел больше всего. Убить. Теодор отомстит. Сейчас. Прямо сейчас.

— Где он?

Тео развернулся. Невдалеке переминался с ноги на ногу Темногор. Тео шарил глазами меж деревьев — тень исчезла.

— Почему она не набросилась на нас?

— Не знаю. Возможно потому, что хозяин рядом и хочет удрать. Он может управлять тенью на расстоянии, но сам должен хорошо спрятаться, чтобы его не нашли, — смертный с тенью не справится, а вот тело хозяина беззащитно. Если его найти…

«Пещера!»

Тео оглянулся на маму, но Виктор уже потянул его за собой.

«Нет, нет, нет… Я вернусь. Скоро. Сейчас, только найду этого… Мама, подожди, я сейчас вернусь».

Тео почудилось, что мама чуть шевельнула рукой — или это колыхнулась тень от дерева? Он сморгнул, хотел подойти, но Вик не позволил, упорно тащил за собой. Проклятый Вик!

Ярость застлала глаза, когда Тео наконец осмелился признаться себе в том, что мама не пошевельнулась. Почудилось.

Теперь Тео не боялся. Он убьет хозяина тени сразу, как только увидит. Тео развернулся, ноги сами понесли его вперед.

— Я нашел следы и остатки его трапезы, — сказал Вик. — Понял, что это нелюдимец.

— Нелюдимец?

— Да, это его тень! Он был где-то совсем рядом, не ожидал гостей. Я спугнул его, бросился преследовать, и тогда он решил выпустить тень. Она напала на Темногора, и нам пришлось удирать по воздуху. Я сразу бросился к тебе, потому что в одиночку тень не одолеть.

Змеевик вдруг перехватил Теодора за локоть, развернул к себе. Ноздри раздуты, на щеках — кровавые мазки, жилка над виском билась со страшной силой.

— Тео, я могу убить тень лишь в одном случае: если она нападет на человека. Например, на тебя. Но это смертельно опасно, ты можешь не выдержать ужаса.

Жилка продолжала биться.

— Боишься?

Тео посмотрел в холодные глаза Змеевика. Боится? Он? Ответил не моргнув. Так же холодно. Почти спокойно.

— Нет.

Вик вглядывался секунду. Понял, что Тео уверен как никто. Кивнул.

— Хорошо.

Тео сжал нож. Он сможет все. Вернется к маме и, может, сможет даже…

Сверху посыпались камни. Змеевик задрал голову:

— На скале!

Он ринулся вверх, крича Теодору:

— Когда убьем тень, сразу же уничтожай хозяина!

Тео карабкался следом. Травы хлестали по щиколоткам, ветви цеплялись за одежду. Они двигались по тропе вверх, преследуя в тумане невидимого беглеца.

Тео то и дело оборачивался в поисках тени. Поскальзывался на влажных камнях, падал и раздирал кожу на руках, но снова и снова лез по тропе. Наконец Змеевик выхватил с пояса нож и метнул куда-то в туман.

Раздался вскрик.

Змеевик зашипел и рванул вперед, Тео за ним — и через какое-то время они настигли беглеца — тот, подтягиваясь на одной руке, упорно полз к кустам. Змеевик подскочил к нему и приставил меч к горлу. Следом подоспел Теодор, но Вик остановил его:

— Нет, еще нельзя, Тео!

Однако ярость была столь сильна, что Теодора ничто не могло успокоить.

— Я УБЬЮ ТЕБЯ! УБЬЮ, УРОД, СЛЫШАЛ? Я УБЬЮ ТЕБЯ!

Мужчина хрипло рассмеялся и тут же застонал, схватившись за плечо, в котором торчал нож Вика. Человек скорчился на земле, дергая босыми грязными ногами. Одежда невыносимо воняет, порвана и заляпана чем-то бурым. Кровь? Змеевик склонился, схватил мужчину за шиворот и заорал:

— Где она?!

Беглец повернулся к Вику лицом — и Тео отшатнулся. Нечто подобное он видел, когда бежал через Ноктумгард, — лица, бывшие когда-то человеческими. Теперь — нет. Это лицо принадлежало монстру.

Налитые красным глаза уставились на Вика, губы растянулись в злой улыбке.

— Боишьс-с-ся?

— Это была твоя тень! — заорал Тео. — Ты убил мою маму!

Монстр перевел безумный взгляд на Теодора и рассмеялся.

— Тео, да? Тот самый… Она ждала тебя… Звала в бреду… Тебя и его… Обоих… Ждала, что ты придешь за ней… Заберешь… Но ты не пришел. Откуда тебе догадаться, где она?

— Я нашел ее! Нашел!

— Наш-ш-шел, — прошипел монстр, — но поздно.

— Я убью тебя!

— Давай, — кивнул тот, — давай, малыш. Убей меня. Ну же, никчемный сосунок. Твоя мамаша свихнулась еще при жизни, пытаясь выносить ребенка. Безуспеш-ш-но. Вернулась, чтобы обзавестись семьей. Женщины — дуры, что ни говори. Из могилы встанут, лишь бы кого-то понянчить! И до чего это ее довело?

— Не смей так говорить о моей матери!

Теодор зашипел и рванулся к монстру с ножом, но Змеевик его удержал. Парень постоянно оглядывался, всматривался в деревья — тени не было.

— Я уко-кош-ш-шил ее, да! Как и хотел — чтобы она мучилась, зараза! Чтобы сдохла, как я, в навозе, в хлеву, среди дерьма! Так ей и надо! И толку, что ты приперся, когда она уже мертва?! Дур-р-рак!

Мужчина вновь расхохотался, но тут же застонал — Теодор поставил ногу ему на грудь и надавил.

— Убей меня, да, убей… А потом я тебя найду. Ты же не Охотник.

— Верно, — проговорил Змеевик. — Он не Охотник. А вот я — да.

Мужчина уставился на Вика и часто задышал.

— Вреш-ш-шь.

— Ты больше не вернешься, чтобы мстить людям. Я убью тебя. Мы убьем.

В глазах монстра мелькнул страх, тут же сменившийся лютой злобой:

— Дур-р-рень. Любишь людишек, да? Сдохнуть ради них готов? Защитничек. Сдохнут скоро твои люди! Все!

— Что?

Вик убрал меч, схватил пленника за грудки и встряхнул.

— Говори!

Мужчина зашелся воем.

— Говори!

Вик тряхнул еще раз.

— Слепо-о-о-ой!

— Что?

Вик выпустил монстра, и тот, корчась на земле и хватая пальцами торчащий из плеча нож, завыл:

— Вам конец-с-с! Всем конец-с-с! Он скоро соберет всех, еще немного — и соберет, и тогда… грядет война-а-а-а!

Из-за деревьев послышалось истошное ржание Темногора — он звал так громко и испуганно, что Змеевик вздрогнул. Тео знал, что они с Темногором без слов понимали друг друга. Сейчас то, что кричал Темногор, заставило нового Господаря Горы бросить все и ринуться к деревьям.

— Не успее-ш-ш-шь!

Вик развернулся на безумный хохот. Глаза его пылали от ярости, и Теодор еще никогда не видел на лице Виктора такого выражения. Вдруг Змеевик, сплюнув, бросился обратно, размахнулся и одним движением засадил меч в грудь хохочущего безумца… Тот захрипел и засипел, задергался. Вик вытащил клинок и кинулся в лес.

Тео оглянулся.

Туман на вершине хребта расползся в стороны, наконец-то проступило ясное ночное небо. Раскинувший руки человек глядел пустыми глазами на луну. Тео затрясло от злости, и ему захотелось всадить нож в труп. Пусть монстр уже мертв, но… еще раз… и еще…

«Нет, — словно подсказало что-то. — Нельзя».

И Тео понял: нельзя.

Спотыкаясь, он ринулся вслед за Змеевиком. Перемахивая через покрытые испариной валуны, оскальзываясь, Теодор выбежал на тропинку, которая привела его на поляну.

Посередине поляны на коленях стоял Вик и гладил лежащего коня по голове.

Темногор, вытянув шею, хрипло и часто дышал. Живот его был иссечен множеством красных полос — кровь выплескивалась на землю от каждого вздоха. Глубокие, незаживляемые раны. Конь подрагивал, а Змеевик что-то бормотал ему. Парень прикоснулся пальцами к шее Темногора и провел ладонью по гриве. Конь уже не пытался встать, лишь косил глаза на своего хозяина и тяжело дышал.

— Т-ш-ш, — услышал Тео слова Вика. — Пожалуйста.

Темногор ткнулся окровавленной мордой в грудь Змеевика, захрипел. Вик обхватил его голову, притянул к своей груди и низко наклонил лицо, что-то шепча на ухо Темногору.

Конь содрогнулся всем телом…

И затих.

Вик замолчал. Прижал лоб ко лбу любимого коня, многочисленные косы рассыпались с грустным переливчатым звоном.

Тео подошел и тихо встал рядом.

Поляна представляла собой место побоища: взрытая земля, колдобины и вырванные клочья травы. Следы босых ног, сапог и копыт. Брызги крови…

Змеевик оперся на меч и поднялся на ноги. Какое-то время он стоял, судорожно сжимая пальцами рубашку на груди. Затем провел ладонью по лицу, вытирая мокрые глаза.

— Я найду его, Тео… Человеком или змеем, найду. И убью. А потом снова найду и снова убью. И так столько раз, покуда твоя и моя боль не утихнут. Темногор был мне ближе, чем вся сотня моих братьев. Ближе, чем родной отец. Когда я был маленьким, у меня не было друзей. Мать бросила меня, убежав из царства отца, ей не было дела до того, что будет со мной. А я остался. У змей. Один… Темногор единственный меня любил. Не отец, не братья, — грустно скривился Вик. — Никому я не был нужен. Только ему. Он чувствовал все, что я хотел сказать. Как человек, понимаешь?

Вик покачал головой.

— И он единственный, кто был со мной рядом всегда — в радости, в беде. Он столько раз спасал меня! Ты бы знал, сколько! Теперь никогда не расплачусь. Я должен похоронить его. Как человека. Со всеми почестями. Потому что, Тео… Некоторые животные — они лучше, чем люди. Понимаешь? Лучше.

Змеевик замолчал.

— Нам не донести тела до деревни, — тихо проговорил Тео. — Нужно что-то придумать.

Змеевик поглядел поверх верхушек деревьев, на восток. Еще темно.

— Я скоро. Подожди.

Вложив меч в ножны, Вик побрел вниз по тропинке и скоро скрылся из виду. Тео посидел немного возле Темногора, а потом спустился на поляну, где лежала Мария. Как он прожил эту ночь, Теодор не знал. Все было как в тумане. Он сидел рядом с мамой. Ждал возвращения Змеевика, по привычке дышал, хотя иногда все же забывал, и тогда боль пронзала легкие, а следом все тело.

Невыносимо.

Тео прошел сотни километров, чтобы найти маму. Отправился в мир самой Смерти. Йонва не солгал! Она действительно была здесь. Но лжец оказался лжецом и утаил от Теодора то, что его поджидает засада.

Кто этот монстр, охранявший маму?

Одно из чудовищ Йонвы?

Тень…

Тео содрогнулся.

Эта тень — совсем как у него.

Значит, он мог бы стать… таким.

Тошнота подкатила к горлу. Тео взял мать за руку. Холодная. Открытые, остекленевшие глаза смотрели в небо, и Теодор прикрыл ей веки. Похоже, будто спит. Пусть спит…

Она отмучилась.

За него.

«Она ждала тебя… Звала тебя в бреду… Тебя и его… Обоих…»

Тео закрыл глаза. Он снова был самым одиноким человеком на всем свете. И пока никто не видит, Тео дал себе волю — и заплакал.

Вик принес из Яломицы лопаты. Они работали молча. Никто не проронил ни слова. Глухо стучали отбрасываемые комья, скрежетали лопаты. Теодору хотелось этого — боли в руках, во всем теле, чтобы отключить мозг. Он копал с остервенением, будто рыть землю теперь стало самым важным в его жизни. Ничего иного не осталось. Работал с таким усердием, что, когда могилы для троих были выкопаны, на его ладонях набухли мерзкие пузыри с жидкостью. Он тут же с остервенением их полопал.

Тео не хотел хоронить чудовище, но Змеевик потребовал.

— Люди придут, — сказал он. — Не сейчас, так позже. Никто не должен знать, что здесь могилы.

— А как же крест? Неужели…

Змеевик покачал головой.

Вот как. Значит, из-за этого чудовища у матери даже креста не будет!

Тео притащил тряпье из пещеры нелюдимца и устлал могилу для матери. Жалкая жизнь и такая же смерть. Он набрал в руку земли, но долго не решался бросить. Так и стоял на краю могилы, смотрел на маму, лежащую там, в глубине, и прижимал дрожащую руку к животу.

Он не мог.

Этот ком навсегда отделит Теодора от мамы.

Змеевик подошел, встал рядом. Нагнулся, зачерпнул горсть чернозема и произнес:

— Матерь-земля, услышь слова своего сына… Прими в вечные объятия ту, что отдала сердце и всю себя ради новой жизни. Которая даже после смерти стала Матерью, не переставшей дарить любовь. Пусть следы ее пребудут в мире и не сотрется память о ней до тех пор, покуда живы те, в чьей памяти Мария Ливиану останется жить…

Змею — змеево…

Вик бросил ком, и тот, разлетевшись в воздухе, дробно застучал по телу матери Теодора. Тео содрогнулся, его живот скрутило от боли.

— Камню — каменное…

Вик вновь зачерпнул землю, бросил.

— А человеку — прах.

И только тогда, когда Вик выполнил половину работы, Теодор нашел в себе силы последовать его примеру. Вик же долго сидел на могиле Темногора, склонив голову, — и Тео знал, что тот чувствует. То же, что и сам Теодор, когда лишился Севера.

Иногда животные человечнее людей.

А люди становятся хуже монстров.

Вскоре небо на востоке посветлело. Из-за гор вставало огромное солнце, пробиваясь сквозь пелену облаков. Наконец светило прорвалось сквозь тучи и оказалось ярко-красным, точно свежая рана.

Природа чувствовала боль Теодора. Слышала его сердце.

Потихоньку лес пробуждался. Просыпались птицы, светлеющее небо пересекли черточки — птичьи караваны возвращались из дальних краев. Жизнь продолжалась.

Но не для всех.

Роса выпала на свежевскопанную землю. Пройдут дожди, летом вырастет трава, зимой холмы покроет снег. Следующей весной, быть может, взойдут подснежники — здесь, на вершине горы, распустятся первые в году цветы. Пройдут годы, когда-нибудь Теодор уйдет в землю и сам. Не найдется никого, кто бы помнил о подвиге Марии Ливиану. О том, что она была мамой Теодора.

Пусть приемной.

Но родной.

Самой родной.

Не менее, чем та, которая осталась в прошлой жизни.

— Тео, нам пора, — наконец сказал Змеевик.

Тео мотнул головой.

— Я понял, что задумал Йонва. — Вик подошел ближе.

— Что?

Тео уже и позабыл о словах нелюдимца. «Слепой», «война»… Он действительно говорил о Йонве! Почему-то Тео это не казалось удивительным. Словно он ожидал.

— Перед тем как я вернулся в подгорное царство, там побывал Йонва. Он получил от моего отца четки. Но чтобы напасть на людей, Йонве потребуется армия. И я знаю, где он возьмет солдат. Наберет нелюдимцев.

Таких, как тот монстр. Таких, каким чуть не стал сам он, Теодор Ливиану. Тео догадывался, что Вик слишком много знает о нем.

— Почему ты молчал, хотя знал, что я — нелюдимец?

— Ты им не был. Но… я сомневался. Еще никогда не видел живого, призывающего тень. Такого не бывает.

Змеевик покачал головой. Тео гулко сглотнул.

— Тео, настал миг, когда я сброшу еще одну маску. Да, не зря меня прозвали Маской во время туров Макабра. Когда я вернулся нежителем из-за любви к людям, то — вопреки воле отца — стал кое-кем другим. Отныне я — Господарь Горы. Но остаюсь верен и своему первому призванию. Я — Охотник, Тео. И это не прозвище. Я один из малочисленного народа, чья жизнь посвящена одному: исправлять ошибку Смерти.

— Ошибку Смерти?

— Нелюдимцев. Нежители должны возвращаться, чтобы завершать прижизненные дела. Они не такие, как считает Вангели — тот метет всех под одну гребенку, ненавидит мертвецов только потому, что они не лежат спокойно по могилам. Но нежители кладбища — мирный и тихий народ с единственной целью — исполнить долг и уйти. А вот нелюдимцы — побочный эффект нежительства. Это те люди, кого к жизни вернула особая цель… Ненависть.

У Теодора мурашки побежали по коже. Тень появлялась, когда он злился. И сама тень — воплощение ужаса и ярости.

«Каким же чудом я удержался на краю и не стал… этим».

Только сейчас Тео понял, чего на самом деле избежал.

— Грядет война, на которую Йонва намерен привести нелюдимцев. Ты даже не понимаешь, насколько это страшное войско. Даже один нелюдимец может перебить кучу народа. Сегодня ты в этом убедился. Их просто так не убить. Да, война грядет, но это значит: пробил наш час. Час Охотников. Ведь я такой не один. И если Йонва собирает войско, настало время и нам собрать свое.

Глава 6

О том, что произошло в таверне

Таверна «Веселая фляга» дремала на краю города Китилы. Светила окнами в темноту на дорогу, что уводила из города далеко-далеко — куда, быть может, и ворон костей не заносил. «Веселая фляга» высматривала посетителей. Зазывала желтыми огоньками: там, за стеклами, полыхало пламя очага, а на столах горели свечки. Ну и, конечно, привлекала своим названием (которое полностью оправдывала).

К таверне шагал человек. Задул ветер, резко похолодало. На улице стоял неуютный, пасмурный вечер — на какое-то время весна отступила, впустив в город сырость и дожди. Порывы норовили сорвать с путника шляпу, трепали ее длинные перья.

На втором этаже постоялец смахнул занавесь в сторону и, расплющив нос, прижался к оконному стеклу. Незнакомец, поправив полы куртки, ступил на порог таверны и потянулся к дверной ручке.

«Черт побери, что это? — подумал постоялец. — Сегодня будет нескучно! Ей-богу, надо спуститься и поглядеть».

Дверь со скрипом впустила нового посетителя в теплый зал. Поначалу на вошедшего не обратили никакого внимания. Но едва он сделал пару шагов, все присутствующие повернули к нему головы. Тавернщик многое повидал на своем веку. Залетных ученых — те, едва сунувшись в дверь, тут же выскакивали наружу. Любопытных алхимиков — эти чудаки обсуждали кладбища, трупы и полуночные дела в уголке. Бродячих музыкантов. Цыган. Растерянных девушек, которые с округленными глазами просили «просто воды». Как-то раз даже фокусник заглянул.

Но такого посетителя он не видел никогда.

По таверне «Веселая фляга» — месту сбора людей самого низкого пошиба, от карманников до беглых преступников, от пьяниц до опаснейших драчунов Китилы — вышагивал страннейший посетитель.

Его туфли с поблескивающими бусинами звенели при каждом шаге. Розовые штаны, по сути являющиеся панталонами, тоже звенели, как и голубая с зелеными листками курточка, с которой свешивались страннейшие предметы: ключи, кости, пружинки, хрустальные глаза и мэрцишоры. Но громче всего звенела шляпа — столь огромная, что, казалось, на широких полях унесла бы все бутылки, которые сейчас держали в руках многочисленные постояльцы.

Человек растопырил украшенные кольцами пальцы и провел ими по волосам, приглаживая спутавшиеся от ветра разноцветные кудри, перехватил взгляд трактирщика и лучезарно улыбнулся. Трактирщик поперхнулся. Стакан выскользнул из рук старика, кувырнулся в воздухе и со звоном разбился под стойкой. Будто ничего не заметив, незнакомец обвел взглядом зал, приметил в дальнем углу одинокую худую фигуру и направился к ней.

Отовсюду послышался кашель, кудахтанье, по таверне пробежал удивленный ропот. Только справа от стойки слышался басок Кишки, переругивающегося с Булыгой: самые опасные посетители «Веселой фляги» так ничего и не заметили, увлеченно шлепая по столу картами.

Трактирщик перевел взгляд с незнакомца в розовых штанах на двоих амбалов. На его лбу выступил пот. «Пес меня раздери! Если сегодня эта лачуга выстоит — случится чудо!» Из кухни высунулся чумазый мальчишка. Трактирщик кивнул:

— Конопатый, готовь швабру.

Мальчишка округлил глаза и юркнул обратно. Он уже знал, для чего швабра и тряпка. В прошлый раз он битый час оттирал пол от крови, перемешанной с пылью и выбитыми зубами! «Тьфу». — Конопатый передернулся.

Тем временем чудак подошел к заинтересовавшему его посетителю. Человек сидел за бочкой, приспособленной вместо стола, низко склонив голову. Волнистые волосы скрыли лицо.

— Вечер добрый! — лучезарно проговорил Волшебный Кобзарь — а это был конечно же он. Глашатай Смерти присел напротив мужчины. Тот промолчал.

— Ну же. — Глашатай надул губы. — Неужели так сложно сказать «доброе утро»?

— Нашел меня?

— Ты сам хотел, чтобы тебя нашли.

Кобзарь кивнул на железный венец, лежащий рядом на лавке. Затем спохватился — слепой собеседник наверняка не увидел.

— В общем, ладно… Обычно люди говорят: «Сто лет не виделись, дружище!» — но не стану врать. По крайней мере насчет второй части фразы. Первая-таки верна.

Бледные ноздри собеседника раздулись, на его лбу выступила жилка. Пару секунд казалось, что Кобзарь разбудил дракона. Но вот — лицо вновь холодное и сдержанное, будто мраморная маска.

— Подходящий вечер для игры, — сказал мужчина.

— Я бы сказал, подходящий год. Но и вечер тоже.

Глашатай Смерти повернулся к стойке и подозвал официантку. К ним подошла хорошенькая брюнетка: большие карие глаза, пышная коса.

— Принесите карты, пожалуйста, — попросил Кобзарь.

«Пожалуйста» редко звучало в стенах «Веселой фляги». Девушка удивленно приподняла брови, но через пару минут поднесла им колоду.

— Выпить?

— Да.

Кружки, покрытые испариной, с пеной на ободке, Кобзарь отодвинул в сторонку. Он осуждающе скривил губы, глядя, как посетитель за соседним столом опрокинул в глотку пол-литра махом.

— Кружки зачем? — спросил бледный.

— В этих местах так положено, а я боюсь вызвать подозрение! — шепнул Глашатай. Так, словно на него и не таращился весь зал и люди на лестнице, ведущей на второй этаж, в придачу.

— Итак, игра! — Кобзарь хлопнул в ладоши. — Наконец-то сыграю и я!

— Твоя ставка?

Кобзарь достал из широкого рукава свиток и положил его перед противником. Слепой повернул голову, ориентируясь на шорох. Одной рукой потянулся к бумаге, другой — к вороту, чтобы приоткрыть шрамы.

— Сто-о-оп, стоп! Ты так все увидишь даже не разворачивая свитка… Ты же смотришь насквозь!

— Что это?

— Карта.

— Та самая?

— Разумеется! Я что, когда-нибудь лгал? Это вообще-то по твоей части! Теперь твоя ставка.

Бледный человек грохнул на бочку тяжелые наручники — шипастые железные обручи, скрепленные короткой цепью. Грубая, топорная работа — казалось, их выковал сумасшедший кузнец.

— Вот.

— Хм… И зачем мне это?

— Это единственное, что способно мне удержать. С венцом я, конечно, останусь невидимым для всех. Для Смерти, для мертвых, для живых…

— А что, если я привел сюда кого-то из игроков и они сейчас стоят на пороге? Ждут моего сигнала, чтобы схватить тебя, а, Йонва?

Мужчина вздрогнул при звуках своего имени. Сжал губы.

— Нет.

— Почему же?

— Я знаю, что ты пришел один.

— Неужели ты устраивал в «Веселой фляге» шоу? — удивился Глашатай. — Бог ты мой! Нет, я слышал, что они любят всякие представления, в том числе без одеж…

— Помимо этого таланта у меня есть множество других способов узнавать, что творится вокруг.

Йонва кивнул куда-то в сторону. Кобзарь проследил за направлением. В другом углу у окна стоял человек. Люди проходили мимо, будто не видя его. Просто незаметный тихоня или…

Кобзарь прищурился. В зале темновато. Кажется или у мужчины отсутствует тень?

— Ох, вот как… — пробормотал Кобзарь. — Это что-то новенькое.

Йонва взял колоду, пробежался тонкими пальцами по шероховатому срезу и стал тасовать карты. Быстро-быстро, словно колода попала в руки фокусника. Карты мелькали в паучьих руках с фантастической скоростью. Наконец резкими движениями Йонва выложил перед Кобзарем шесть карт.

— «Дурак»?

— Именно. Кто-то из нас в итоге останется в дураках. Как думаешь, тебе легко будет пережить новое прозвище, любитель философии?

Кобзарь звонко рассмеялся. Но вдруг прикусил губу, стрельнул глазами в сторону наручников и свитка. На его лбу выступила едва заметная испарина. Глашатай Смерти украдкой вытянул платок и беззвучно, чтобы Йонва не заметил его волнения, смахнул пот. Выглядел он напряженно, хоть смех по-прежнему звенел колокольцами. Кобзарь вытащил из рукава будильничек, глянул на циферблат и покачал головой.

— Давай скорее. Если я задержусь… в общем, у меня совсем нет времени.

— Зато у меня его всегда полно. — Йонва не спеша выложил перед собой шесть карт.

Кобзарь поджал губы.

— Итак, что выберем? Абсолютно честная игра или мошенничество?

— Что предпочтешь ты?

— Разумеется, второе.

— Не стану спорить.

Йонва потянулся рукой к вороту, но Кобзарь издал предупреждающее «А-а-ааа!».

— Так от тебя ничего нельзя будет скрыть. Ты же видишь все! Нет, Йонва, твои глаза останутся закрытыми. По крайней мере те, что под кожей.

Йонва нахмурился, но промолчал. Подозвал официантку и положил перед ней бумажную купюру.

— Будешь называть мне карты на ухо, в порядке слева направо. Так, чтобы он, — Йонва кивнул на Кобзаря, — не услышал. Поняла?

Девушка обеспокоенно посмотрела на Глашатая, но Кобзарь ободряюще улыбнулся. Официантка встала за спину Йонвы, заглядывая тому через плечо в карты.

— Что ж… Да продлится Макабр!

— А что такое Ma… — начала было девушка, но Йонва знаком велел ей помалкивать и протянул Кобзарю колоду.

— Выбирай.

Кобзарь провел пальцем по срезу и, подцепив угол колоды, вытянул карту.

— Козырь крас-с-сной-крас-с-сной масти. Как руки войны. Как кровь, что бежит по венам. Как восход солнца. Как… сердце.

Кобзарь развернул карту к девушке и улыбнулся. Король червей.

— Черви, — подсказала брюнетка.

Йонва раздул ноздри.

— Какая удача! Моя любимая масть… — проворковал Кобзарь. — Извини, Йонва. Не везет, так не везет.

Кобзарь положил червового короля на бочку, девушка склонилась к уху слепого и шепотом назвала карты в его руках. Глашатай Смерти посмотрел в свои карты и разочарованно выдохнул. Сплошные пики. Черные пики. Любимая масть Йонвы, конечно же… Кобзарь бросил взгляд на противника, неуверенно вытянул пиковую шестерку…

— Шестерка пик.

— Валет пик.

Кобзарь пробежался взглядом по картам. В углу затесался червовый валет. Выложить?

— Бито.

Кобзарь сграбастал карты. Радость сдуло с его лица. Игра пошла всерьез. Кобзарь то и дело бросал взгляды на колоду, руки Йонвы пробегали хищными белыми пауками по вееру. Девушка-официантка с любопытством поглядывала на свиток и жуткие наручники, придвинутые к двум нетронутым кружкам пенистого. Воздух вокруг игроков раскалился, стало жарко, на лбу Йонвы тоже выступил пот. Оба хмурились, закусывали губы, ругались под нос. Глаза Кобзаря то и дело метались от колоды к лежащим на столе картам, также он не выпускал из виду Йонву — пальцы противника двигались с фантастической скоростью.

Впрочем, руки Кобзаря были вряд ли медлительнее. Его тонкие пальцы, украшенные перстнями, танцевали над бочкой словно элегантные танцоры — скорость, четкость движений, изящество. Но за всем этим крылась тайна. Да, на кончиках этих пальцев творилось настоящее искусство — искусство шулерства.

Когда на столе в третий раз оказалась бубновая шестерка, девушка приоткрыла рот сказать об этом, но Кобзарь отмахнулся.

— Все в порядке.

— Но…

Не пойман — не вор. Таково было правило этой игры. И Макабра тоже.

— Семерка треф.

— Валет треф.

— Валет бубен.

— Дама бубен.

Кобзарь закусил губу… слишком велик соблазн. Глашатай Смерти перевел взгляд на неразыгранные карты. Стопка над червовым королем истончилась. Кому же достанется козырный король? Кобзарь посмотрел на своего червового валета. Подбросить или нет?

— Бито.

Разобрали последние карты. Кобзарь довольно ухмыльнулся, увидев червового короля.

— A Deo rex, a rege lex!

Брюнетка приподняла бровь.

— «От Бога король, от короля закон», милочка. Латынь — чудесный, великий язык. Правда, чуточку мертвый. Впрочем, для нас это в самый раз.

Кобзарь перевел глаза на Йонву.

— Ита-а-ак…

Кобзарь шутил, улыбался — в свете свечи зелено-голубые глаза блестели, как два драгоценных камушка. Огонек почти истаял, грозя вот-вот утонуть в озерце расплавленного воска. Но девушке не разрешили отойти и принести новую свечу.

На бочке лежала растрепанная куча отбитых карт. Последний козырь отправился к Кобзарю. На какое-то время повисло молчание. Затишье перед бурей.

Они должны были разыграть последние карты.

И тогда станет ясно, кому отправится выигрыш.

Эти двое словно не замечали, что в зале царит неразбериха. Трактирщик что-то кричал, посетители отвечали ему пьяными воплями. Кто-то поспешно встал, но не успел сделать и шага, как вдруг споткнулся, словно запутался в собственных ногах, и растянулся на полу. Грянул хохот. Никто и не заметил скользнувшую по стене тень.

Игра Кобзаря и Йонвы достигла пика. Эти двое не замечали ничего. Казалось, сама Вселенная затаила дыхание в ожидании финального хода. Именно здесь, в «Веселой фляге», на глазах одной лишь официантки решалась судьба человечества.

На руках Глашатая осталось две карты. У Йонвы — три.

— Шестерка червей.

Слепец едва сдерживал улыбку. Кобзарь закусил губу, зыркнул на девушку. Провел пальцем по двум картам. Выдохнул.

— Король червей.

Осталась одна карта.

— Я знаю, что у тебя там.

— Да ну?

— Шестерка.

Йонва вдруг сдвинул брови. Выхватил одну из оставшихся двух карт и выбросил перед Глашатаем Смерти.

— Дама червей. Ты забираешь.

Йонва подвинул стопку к Кобзарю, держа в руках одну-единственную карту. Кобзарь, поджав губы, посмотрел на свою. Глаза его резко погрустнели. По лбу еще стекала струйка пота, но он даже не задумался о том, чтобы промокнуть ее кружевным платком.

— Что молчишь? Проглотил язык? Неужели наш известный философ в кои-то веки говорит меньше, чем сто тысяч слов в минуту?

Йонва поднял подбородок.

Кобзарь мог бы сказать что-нибудь в духе: «А ты, я вижу, за сотню лет научился шутить. Заключение пошло на пользу!» Но он молчал, уставившись на карту.

— Нужно уметь признавать поражение.

«Тебе это известно как никому другому», — также мог бы сказать Кобзарь, но не проронил ни слова.

Йонва взял наручники, сгреб свиток и передал девушке.

— Разверни.

Официантка развязала ленточку и развернула бумагу.

— Что там?

— Я… — девушка покраснела, — не умею читать.

Йонва поджал губы.

— Ка… кажется, это карта Трансильвании?

— Какое счастье, что хоть это ты прочесть смогла.

Девушка поджала губы.

— Какие города?

— Эм…

— Там должны быть обведены города.

— Ки… ки…

— Китила, Сигишоара и Брашов, — донесся голос Кобзаря.

— Я уж думал, ты и вправду язык проглотил.

Йонва выхватил карту из рук девушки, затолкал в складки белой одежды. Встал. Кобзарь встал тоже.

— Уметь проигрывать красиво — искусство. Кажется, тебе оно незнакомо…

Вдруг проходящий мимо конопатый мальчишка поскользнулся. Поднос с кружками выпал из его рук, девушка с криком отскочила и толкнула Йонву — слепой повалился на бочку, но Кобзарь вовремя перехватил его запястье и помог противнику удержаться на ногах.

— Не трожь меня, — прошипел Йонва, отдергивая руку и тыча игральной картой в Кобзаря. — Слышал? Никогда.

— Нет, чтобы сказать спасибо!

Йонва швырнул карту на отбитую колоду и отряхнул длинные одежды. Наступив босыми ногами на осколки стекла, он зашипел.

— Люди… — покачал он головой. — Единственное, в чем вы превзошли остальных, — глупость.

Йонва развернулся к девушке:

— Мне даже не нужно видеть, чтобы сказать правду: в том дальнем углу за моей спиной сидит отпрыск одного из видных домов Китилы. Юнец сбегает от отца в поисках приключений, бродит по таким вшивым местечкам, как это. И ты знаешь его правду, но хранишь в секрете. Знаешь почему?

Девушка густо покраснела.

— Ты стояла у меня за спиной. Всякий раз, как юнец проходил мимо, я слышал, как ты задерживаешь дыхание. Думаешь, он приходит сюда ради тебя, не так ли?

Девушка нервно сглотнула. Слова Йонвы звучали тихо и спокойно, но источали холод.

— Он никогда — слышишь? — никогда не будет твоим. Ты будешь обслуживать его, можешь отдаться ему, но никогда не станешь вровень с тем, чья булавка стоит дороже, чем твоя жизнь. Потому что ты — ничтожество. Вот они, люди, — мечтают о несбыточном, хотя даже не умеют читать!

Ты проведешь всю жизнь в этой забегаловке. Твои руки покроются цыпками, загрубеют, одежда провоняет пивом и куревом. Тебя будут лапать приставалы, и не всегда ты будешь говорить «нет». И однажды, когда ты превратишься в сморщенную старуху, к тебе придет Смерть.

Вот что тебя ждет. Не забывай. Ты всего-навсего… человек.

В глазах девушки заблестели слезы. Йонва перешагнул лужу расплеснутого пива и прошествовал к выходу. От стены отделилась фигура и неприметной тенью скользнула за ним вслед. Дверь распахнулась, Йонва вышел. Резкий порыв свежего воздуха всколыхнул пламя свечей.

Девушка еще стояла, комкая свой фартучек, и глядела на разыгранные карты. Верхняя карта — та, которую бросил Йонва перед уходом, лежала рубашкой вверх.

Это должен быть червовый туз.

Вдруг кто-то вскрикнул, совсем рядом. Девушка подняла голову, Кобзарь тоже. К ним шагали два амбала. По виду они больше походили не на людей, а на два замшелых булыжника. Один — метра два ростом, со сросшимися на переносице черными бровями. Булыга. Второй чуть ниже, но с такими же здоровенными кулачищами. На рябых щеках рыжела косматая борода. Все звали его Кишкой.

— Эй, ты! — пророкотал Булыга Кобзарю. — Я видал, чего ты учудил. Какого ты ставишь подножки этим… как их… разносчикам? Типа самый умный тут, да? А ну отвечай.

— Простите, дорогой. Кажется, вы меня с кем-то спутали, — заулыбался Кобзарь.

— Чего-о-о? — прорычал Булыга. — Эй, девка! Видала, он подножку подставил Конопатому, чтоб тот поднос грохнул? А? Ты че тут творишь, думаешь, все позволено? Дерзкий такой, да?

Брюнетка с испугом глянула на Кобзаря.

— Уверяю вас, вы ошибаетесь. Что ж, приятно было провести вечер. Пожалуй, мне пора!

— Погоди-ка, дружок… — прошепелявил Кишка. В его рту не хватало пары зубов. — Куда собрался?

— Дела, понимаете ли! Дела!

Кобзарь с улыбкой двинулся к двери. Булыга и Кишка шагнули следом. Весь зал замер и уставился на эту троицу, посетители, спускавшиеся и поднимавшиеся по лестнице, остановились и вытянули шеи.

— Не, вы поглядите, че он на себя напялил! — загоготал Булыга. — Эй, пернатый, откуда у тебя трусы с рюшками? Ты их у своей бабули стырил?

— Это панталоны, дорогой мой. — Кобзарь не удостоил амбала взглядом. — Их носили в семнадцатом веке. Мужчины. Генералы, принцы и даже короли.

Кишка и Булыга зашлись диким ржанием.

— Чего-о-о?

— Короли, ага! Не, парень, у нас в розовых трусах ходят другие… Знаешь кто? Эй, да ты не спеши. Давай с нами пивка!

— Извините, я сегодня на работе. Не пью!

— Не пье-е-ешь? — протянул Кишка. — Булыга, парниша-то реально странный.

Кобзарь вдруг споткнулся. Раздался странный тягучий звук. Его нога угодила в гармошку, стоявшую возле крайнего стола, за которым сидели два паренька. Парни время от времени развлекали посетителей «Веселой фляги» игрой на гармошке и флуере, а также пели.

Кобзаря осенило.

— Может, музыки?

Глашатай щелкнул пальцами, в воздухе сверкнула золотая монетка и упала прямо перед музыкантами.

— А вот я думаю, — насмешливо протянул Булыга, — как будут эти… как их? Панталоны, да, как они будут смотреться… вот тут? — И он указал на голову Кобзаря.

— Обычно люди их так не носят, — улыбнулся Глашатай. — Впрочем, если вы так хотите, могу дать примерить.

— Эй, а ну не шути так!

Музыканты тем временем взяли флуера и заиграли грустную «Миорицу» — балладу о бедном пастушке́, убитом двоими чабанами. Кобзарь надул губы.

— Ой, ну давайте что повеселее.

— Ты че, совсем оборзел? Я тебе эти панталоны на го…

Музыканты грянули бодрую молдовеняску. Едва Кобзарь услыхал радостные ноты, глаза его просияли.

— Вот это я понимаю музыка! Ой, так и хочется… потанцевать!

Кобзарь начал притоптывать. Музыканты наяривали все громче, и остальные — уже изрядно подпившие — зрители приветствовали музыку радостным галдежом.

— Громче! Давай громче!

— Наяривай!

Лица расплылись в улыбках. Кто-то тоже начал притоптывать. Кобзарь подмигнул оторопевшей официантке и закружился, выкидывая остроносые туфли вправо-влево.

— Эй, ты! — пытался перекричать музыку Булыга. — Куда пошел? Вернись!

Кобзарь, в упор не замечая Булыги, увильнул и сделал круг. Амбал сгреб рукой воздух.

— А ну иди сюда! Я сказал, стой!!!

Но Глашатай Макабра уже забыл обо всем. Радостные ноты захватили зал, кружились и танцевали вместе со столами и пламенем свечей. Кобзарь выхватил полотенце из рук Конопатого и, взмахнув над головой, пустился в дикий пляс.

Булыга было сунулся следом, но полотенце хлестнуло его по носу. Амбал охнул и схватился за переносицу, а затем ринулся за Кобзарем, но тот с хохотом вскочил на лавку, следом — на стол и, лихо взбрыкивая, закружился в безумном плясе между кувшинов с вином. Кружки, тарелки и ложки прыгали по столу от энергичных ударов его каблуков, а вокруг свистели веревочки с многочисленными бирюльками.

Кобзарь закружился. Кишка сунулся было в кружащееся облако, но хрустальные рыбки, пружинки, подковы захлестали его по щекам, и он, завопив от боли, отскочил.

— Ах ты черт! Хватай его!

Кобзарь словно не слышал — он жаворонком перелетел на другой стол и продолжил танцевать уже там. Глашатай самозабвенно прикрыл глаза, воздел руки к потолку и кружился, кружился, кружился, казалось, позабыв про весь мир. Сейчас остался лишь он да танец. К нему потянулись чьи-то руки, но тут же отдернулись, получив по пальцам свистящими в воздухе бирюльками.

— Я тебе покажу, уродец! Я тебя свои же панталоны сожрать заставлю, слышал?!

Булыга с рычанием схватил табуретку и швырнул в Кобзаря — тот как раз повернулся спиной. Глашатай легко шагнул влево, табуретка пролетела в паре сантиметров от его локтя и грохнулась на голову посетителя таверны, пытавшегося схватить танцора.

— Ой! — Кобзарь остановился и приложил ладонь ко рту.

— Батюшки-светы, какой я неуклюжий!

Извиняясь, он шаркнул ножкой. В это время Кишка распихал толпу и ринулся к своей цели.

— Ну что ж, продолжим… А вы, — Кобзарь махнул музыкантам, — хорошо играете!

В этот миг полотенце в его руке метнулось и задело лампу под потолком — свечка вылетела из чашки и плюхнулась прямо в бороду Кишки.

— А-а-а-а-а-а!

— Да! — вскричал Кобзарь. — Я тоже прямо сдержаться не могу! Как играют, как играют!

Зал охватило какое-то безумие. Посуда со звоном падала со столов, грохотали отодвигаемые стулья и скамейки. Одни посетители кричали, другие улюлюкали. Кто-то пытался схватить лихого танцора, кто-то им препятствовал. Музыканты все наяривали, а Кобзарь скакал, точно горный козел, со стола на стол, попутно шлепая полотенцем по лицам, скидывая на пол кувшины, сбивая светильники на головы тех, кто пытался встать на его пути.

Попутно он не забывал делать круглые глаза:

— Ой, простите. Ой, извините! Какой я неуклюжий!

— Берегись! — крикнула официантка, когда в Глашатая метнули подкову.

Кобзарь отскочил, балансируя на краю стола, и подкова со свистом пронеслась мимо.

— Спасибо!

Глашатай с улыбкой отвесил девушке поклон. За ее спиной вдруг возник темноволосый юноша — тот самый сын богача. Кобзарь хотел что-то сказать, но вдруг рядом вновь вырос Кишка с тлеющей бородой. Глашатай быстро наклонился к девушке, схватил поясок ее передника и дернул так, что официантка закружилась как юла.

— Осторожно!

Девушка поскользнулась, но сын богача подскочил к ней, протягивая руки, и поймал в свои объятия.

— У вас борода горит, дорогой!

Глашатай развернулся к Кишке. Амбал заскрежетал зубами, а Кобзарь со всего маху хлестанул передником по щекам Кишки, сбивая пламя. Кишка вслепую замолотил огромными кулачищами, поскользнулся на пролитом масле и грохнулся на пол.

— Ну-у-у, надо быть аккуратнее!

Кобзарь укоризненно поцокал языком, подмигнул остолбеневшей официантке и ее возлюбленному, а затем круто развернулся и поскакал дальше. Следом за ним устремилась целая толпа разъяренных посетителей, которые рычали, скалили зубы и тянули к танцору волосатые лапы. Мимо Кобзаря со свистом пролетела чья-то вставная челюсть, кувшин и половник. Глашатай вскочил на бочку рядом с очагом, одной рукой перехватил половник, другой сцапал пролетающую мимо банку. Поднес банку к носу, издал «Фи!», отшвырнул в сторону — и банка как бы случайно отправилась в очаг.

— Нет! Масло! — вскрикнул тавернщик.

В очаге полыхнуло. Из каменного углубления вырвалось пламя, толпу обдало горящими брызгами. Они мигом впились в одежду, шапки, бороды; лужицы пролитого абсента и рома мгновенно вспыхнули, и пол, усеянный битыми черепками, охватило синее пламя.

— Не-е-ет!

Тавернщик схватился за голову.

Кобзарь дирижировал музыкантам половником, постоянно ударяя кого-нибудь по лбу.

— Ой! Простите! Случайно!

В «Веселой фляге» разверзся ад: люди носились туда-сюда, пытались потушить горящую одежду, сталкивались, ругались, кто-то сцепился в яростной драке. Через несколько мгновений гармошка надрывно взвизгнула и заглохла.

Посреди столпотворения на самой высокой бочке стоял Кобзарь.

Закончив дирижировать, он окинул взглядом таверну.

Кишка и Булыга растянулись на полу без чувств. Рядом приходили в себя еще несколько человек, оглушенных тяжелыми светильниками. Кто-то скулил, хлопая ладонями по горящей бороде.

Кобзарь округлил глаза, будто не понял, что же тут случилось, пока он танцевал. Тавернщик голосил и причитал, глядя на барную стойку, охваченную огнем. Посетители больше не хотели скрутить Кобзаря, место вокруг центральной бочки опустело. Все уставились на пришельца как на беса, и тут Кобзарь выдал неуверенное:

— Ой…

Шаркнул ножкой и застенчиво покраснел.

Затем он ловко спрыгнул и сделал пару шагов к бочке, за которой сидел Йонва. Посетители отпрянули.

— Это бес!

— Не трогай его!

Конопатый выбежал из кухни с ведром воды, плеснул на стойку, и языки пламени поутихли. Тавернщик осенил себя крестным знамением — уже, наверное, пятидесятым по счету.

— Господи, спаси и сохрани, спаси и сохрани…

Кобзарь подошел к официантке, которую сын богача по-прежнему держал в объятиях, и улыбнулся.

— Ах да, дорогая. Не слушайте того, бледного. Иногда иметь лишние глаза вредно — такие, как он, не видят главного и способны упустить то, что под носом.

Кобзарь перевел взгляд на карты, поднял ту, что лежала сверху, и с усмешкой развернул к девушке.

Пиковая шестерка.

— Иногда, — продолжил он, — чтобы выиграть, нужно проиграть. Впрочем, это знает каждый, у кого есть туз в рукаве.

Тут Кобзарь дернул свой рукав, и на стол вылетела карта. Именно она была в руках у Йонвы, но Кобзарь успел ее поменять на свою шестерку, прежде чем игра закончилась — это случилось, когда Конопатый упал на слепца, и Кобзарь перехватил Йонву за руку.

Кобзарь бросил туз поверх шестерки.

— У нас в Макабре считается, что пика — это масть Войны. Треф — крест — символ Смерти. Ну а черви… это, безусловно, любовь.

Кобзарь улыбнулся молодой парочке, в его глазах плясали бесенята и искорки, но отчего-то в глубине затаилась и грусть.

— Amor vincit omnia. Любовь побеждает все.

Кобзарь выхватил из кармана будильник.

— Ах да! Батюшки-матушки, как же я опаздываю! С этими плясками я забываю ну просто обо всем! Впрочем, — он оглянулся на зал, — вечер был чудесен. Всем спасибо, клянусь панталонами, — уж лет сто так не танцевал!

Кобзарь приметил что-то на полу рядом с Кишкой.

— Пожалуй, нужно бы сохранить в памяти этот вечер!

Глашатай вытащил розовую нитку, нагнулся и в следующий миг подвязал к своей шляпе выбитый зуб бандита.

Когда он вышел на крыльцо, уже совсем стемнело. Закат угас, и воцарилась ночь: над землей ползла унылая сырая мгла. Лишь в вышине над кладбищем мерцала Большая Медведица. Кобзарь вдохнул полной грудью и шагнул с порога. Дверь скрипнула, послышался топоток и вскрик:

— Постойте!

На порог выскочила официантка. Порозовевшая, с искрящимися от радости глазами, девушка была на редкость хороша.

— Скажите, кто вы? Я вас тут впервые вижу.

— Да, я здесь нечастый гость, — улыбнулся ей Кобзарь, уклоняясь от ответа. — А сейчас мне пора. В мире происходят великие дела, даже если люди этого не замечают.

Загадочные слова озадачили девушку.

— Но… мы еще когда-нибудь встретимся?

В ее голосе было удивление. Тревога. И надежда.

Кобзарь шагнул к официантке, протянул ей руку. Девушка думала, что ладонь его будет тепла, ведь этот человек сиял, точно солнце в летний день. Почувствовав на коже ледяные пальцы, она вздрогнула. Кобзарь взял ее ладонь в свою и покачал головой. Тяжело вздохнул.

— У тебя чудесные глаза, Марта.

Девушка вспыхнула.

— Откуда вы…

— И кожа. И румянец. И коса. Ты прекрасна, запомни это — кто бы что ни говорил! В мире людей все возможно. Путей тысячи тысяч — ты можешь найти новый. Увидеть мир. Научиться читать, писать. Говорить на десятках языков. Танцевать финскую польку, петь по-английски. Можешь завтракать с королями, а ужинать с крестьянами. Говорить с толпой и даже вести кого-то в бой. Ты — человек. Ты можешь все, и, пока ты жива, для тебя открыта любая дверь. Слышала?

Девушка робко кивнула.

— Он ждет тебя.

Кобзарь улыбнулся.

— Да, но Ионел… Я не думаю, что мы можем…

— Тсс!

Кобзарь приложил палец к губам.

— Amor vincit omnia. Запомни это, моя девочка. Однажды ты поймешь, что я имел в виду.

Кобзарь отпустил руку Марты и спустился по ступеням.

— Но вы так и не ответили. Мы еще увидимся?

Музыкант замер и поднял голову к мерцающим в холодной высоте звездам. Казалось, его охватила небывалая грусть, и у девушки пробежал по коже мороз, когда она вот так слушала тишину и смотрела на силуэт человека в огромной шляпе и с кобзой на фоне всевечной тьмы.

Кобзарь развернулся.

— Конечно. — Он улыбнулся. — Я обещаю.

Зелено-голубые глаза сияли, и лишь затаившаяся в их глубине печаль говорила: все не так просто.

В этом мире просто не бывает.

Он лгал насчет того, что все могут выбирать свой путь. Ведь есть же на свете он. Тот, кому не дали выбора, кого обманули.

И ничего не изменить.

Обрадованная девушка поспешила обратно в таверну. Дверь захлопнулась. Кобзарь остался наедине с тьмой — единственным, что сопровождало его на пути в вечность.

«И так будет всегда. Покуда тьма не придет за последним днем…»

Глава 7

Об отце и сыне

Тео Ливиану быстро оглянулся: вдали чернел вход в поместье — высокие ворота, охраняемые людьми Вангели. Тео знал, через них не пробраться. Но он нашел способ, ведь теперь он помнил все. Детство. Дом. И даже тайный путь отсюда — его знал лишь один человек: Кристиан Вангели. Тео пробрался к особняку, нашел тот самый угол, густо поросший плющом. Плети добрались до самой крыши, так плотно сросшись со стеной, что могли выдержать вес человека — по крайней мере Тео на это надеялся. Когда он лазил тут последний раз, ему было десять лет, а с тех пор он явно прибавил в весе.

Тео ухватился за плющ и принялся карабкаться наверх. Если все по-прежнему, он попадет в комнатку, в которой окно не закрывалось на щеколду.

Наконец Тео добрался до окна второго этажа и, повозившись с минуту, приподнял раму. Спальня мэра Вангели должна находиться на этом же этаже, чуть дальше по коридору. Тео выскользнул из комнаты, быстро огляделся и свернул налево. Он узнавал каждый уголок особняка. Вдыхал знакомый запах и пытался сдержать нервную дрожь. Но волна тревоги росла, грозя затопить его трюмы.

Это — его дом.

И Кристиан Александру Думитру Вангели — это тоже он.

Тео вовсе не хотелось попасть в ловушку, хоть он и приготовился к худшему. Тео не даст себя в обиду, но все же…

Родной дом превратился в обитель врага.

Вдруг в конце коридора показался чей-то силуэт, и Тео застыл, вжавшись в стену. «Скорей! Черная дверь напротив креста!»

Тео скользнул мимо древнего деревянного креста, который, вероятно, когда-то висел в церкви. Вангели повесил его на стену так, чтобы, выходя из спальни, первым делом видеть распятие. Человек — судя по всему, служанка — приближался. Тео рванул ручку, скользнул внутрь и захлопнул за собой дверь, отрезая путь к бегству.

На него смотрел Александру Вангели.

Какое-то мгновение в полутемной комнате, освещаемой одной лишь лампой, висела тишина. Вангели полусидел в кровати, укрытый одеялом. Рука его дернулась к столику, уставленному пузырьками и баночками, но Теодор предостерегающе шикнул.

— Пришел убить меня? — Вангели сузил глаза.

Живот Теодора нехорошо скрутило, казалось, вот-вот вывернет наизнанку. «Чертов Вик! Зачем я пришел?» Видя, что Тео в сомнении топчется на месте, Вангели поправил подушку.

— Как ты пробрался сюда? Дом охраняют мои люди.

Вангели покрутил головой: в доме было тихо. Он догадался, что Тео сюда пробрался сам.

— Молчишь? Тогда второй вопрос: зачем?

А на это у Тео был ответ.

Он нащупал за спиной металлическое кольцо и повернул ключ в замке. Осмотрел комнату: до окна далековато, если что… На стене перед кроватью висела коллекция крестов, а правее — портрет… Тео сглотнул комок. Он едва заставил себя оторвать взгляд от женщины с волнистыми светлыми волосами и мальчика лет десяти… Тео притянул к себе стул и сел.

— Зачем вы сделали это?

Тео знал: Вангели поймет, что он имеет в виду.

Вангели прищурился. Выглядел мэр плохо: серое лицо, под глазами — глубокие тени. Казалось, крепкий мужчина всего за несколько недель постарел.

— Ты за этим пришел?

«Нет. Но это тоже хочу знать».

Тео до сих пор не верил, что Вангели решил спасти его и вернуть ему память. Одно ясно: мэр знал, что Тео — его сын Кристиан, которого все считали умершим. Вдруг Тео заметил, что Вангели разглядывает пол у его ног.

— Тень.

Голос — холодный. Тяжелый.

— Она человеческая. Ты — человек.

Вангели прикрыл глаза, склонил голову и сложил ладони в молитве.

— Еже еси на небеси…

Мэр прочел молитву. Третью. Тео, окаменев, слушал металлический голос, которым, казалось, можно было рубить лед. Он совсем не подходил к молитвам.

Вангели перекрестился. Тео сдвинул брови. На миг показалось, мир вокруг стал рушиться: две картинки наслаивались друг на друга. Кристиан. Тео. Кристиан. Тео. Теодор смотрел на Вангели и видел своего отца — смеющегося, обнимающего его. Но, сморгнув видение, он вновь смотрел на злейшего врага. Перед ним было перекошенное от ненависти лицо Вангели, вырезающего крест поверх шрама на его щеке. И вновь — объятия отца.

Тео стало душно.

Воздуха не хватало.

— Зачем вы сделали это?

Голос хриплый и — о черт! — такой же, такой же скрипучий, как тот, другой.

Вдруг дверь дернулась. Раздался стук.

— Простите, господин мэр. Я принесла лекарство! Вы просили.

— Позже, — каркнул Вангели.

— Помогает? — вырвалось у Тео.

— Что?

Тео покачал головой.

— Ничего.

Было странно беседовать с мэром без лезвия у горла. Без ножа, приставленного к ребрам. И Тео заговорил. О Путеводителе. О венце, добытом ими, чтобы скрыть Йонву от глаз Смерти, и том, как Госпожа их поймала. Как Йонва вырвался на свободу, оказавшись на самом деле Войной.

— Война? — хмыкнул Вангели. — Чушь.

— Не чушь.

Тео раздул ноздри.

— Чабаны на перевале Трандафир. Те двое к северу от Китилы. Компания за Извором. И группа на Стежаре. Вам ведь приходили сообщения, не так ли?

В глазах Вангели появилось понимание.

— Что-то происходит. Люди пропадают. Повсюду! И деревенским это не нравится. Ходят слухи. Разговоры о незримом зле. Старики рассказывают о том, что некий убийца подстерегает людей у трактов на тропинках и разделывается с ними так, что… — Сердце Тео больно колотилось.

— Так, как не разделывается даже зверь, — закончил Вангели. — Так они говорят. Те, кто находил обглоданные трупы в кострах. Отсеченные головы с отгрызенными носами и пустыми глазницами, словно сумасшедший каннибал устроил себе пир.

Голос Вангели зазвенел. Из-за маски спокойствия проступила ярость. Тео содрогнулся: «Он точно чокнутый». Тео понял: слишком много лет прошло. От того мужчины в строгом костюме — сдержанного, но умеющего быть ласковым, — не осталось и следа.

— Я уничтожу их.

— Вы не сможете в одиночку.

Вангели раздул ноздри.

— С чего ты взял?

— Вик. То есть Маска. Он рассказал, что вы поймали его и преследовали, приняв за нежителя. Затем он надел маску и вышел к вам сам, рассказал, что ищет нелюдимцев. Как и вы. И предложил помощь. Он говорил, тогда вам впервые удалось убить нелюдимца. Так, чтобы тот не вернулся.

Вангели сжал губы.

— Вы не трогали Маску потому, что он один знал секрет, как убивать нелюдимцев. Вы гадали, что же за тайну он скрывает, все оказалось очень просто. Нелюдимца могут убить лишь…

— Хватит!

— …живой и нежитель вдвоем.

Подбородок Вангели дернулся. Тео показалось, мэр сейчас бросится на него, и сжал в руке нож. Кровь гулко долбила в висках.

— Один убивает тень, другой — тело. Если убить лишь тело, тень исчезнет, но на время. Вы убивали одного и того же нелюдимца несколько раз, а он все равно возвращался. Нелюдимцы — единственные нежители, кто умирает не единожды. Они будут возвращаться снова и снова, пока кто-нибудь не уничтожит их тень. А уничтожить тень может лишь нежитель.

Вангели сжал пальцы на висках, словно слова Теодора гвоздями вбивались ему в голову. Мэр едва слышно простонал и какое-то время так и сидел сгорбившись.

— Хотите вы или нет… Это единственный способ уничтожить нелюдимцев. Змеевик отправился в горы и нашел других, таких же, как он, Охотников. Они говорят… говорят, будто нелюдимцы обычно не высовываются. Но сейчас они словно сорвались с цепи. Отовсюду доносятся слухи о странных делах, будто все эти твари…

Голос Тео дрогнул. Он вспомнил хохочущее лицо с безумными глазами. «Она ждала тебя… Звала в бреду… Тебя и его…» Окровавленный рот. Губы, багровые, точно рана.

— Все эти твари пробудились. Они собираются вместе, по двое-трое. И уходят. Никто не знает куда. Но Вик считает, они идут к нему. К Йонве. Он созывает их.

Сердце быстро молотило по ребрам.

— Их нужно уничтожить, пока они не собрались в стаю и не…

Самое страшное, о чем говорил Вик, — это стая нелюдимцев. В этих существах от человека осталось одно: ненависть. Даже пятеро — почти неодолимая армия. Объединившиеся тени столь сильны, что даже одного нелюдимца убивать приходится вдесятером. Охотники долго учатся, чтобы быть ловкими, быстрыми и сильными. Но они никогда не будут ловчее, быстрее и сильнее, чем тень.

Тень не имеет тела — стрелять в нее все равно что пытаться продырявить дым. Лишь прикасаясь к человеку, тень обретает плоть — и именно в этот момент ее можно убить. Для этого требовалось двое людей: один как приманка — и такие выживали не всегда. Другой — Охотник, который убивает тень в момент нападения на приманку. В ту самую секунду, когда тень уже коснулась жертвы, но еще не убила.

Секунда, решающая все.

Редкие люди отваживались становиться Охотниками.

И главное, они должны быть рождены с видением — способностью разглядеть нежителей, ведь для обычных людей мир кладбища незрим.

Самое худшее — не бестелесность тени. Не скорость. Не мощь. А ужас. Именно страх парализовывал людей, позволяя тени делать с ними все, что она захочет.

Быть может, нелюдимец — самое опасное существо в мире.

— Вик собирает отряд. Он с друзьями обойдет все кладбища Трансильвании. Отыщет Охотников, разбросанных по Румынии, и вместе они устроят облаву на нелюдимцев. Вопрос лишь в том, кто соберет свою армию быстрее: нелюдимцы или… мы.

Вангели поднял голову.

— Что ты сказал?

От взгляда мэра Тео похолодел. Воспоминания об отце испарились. Перед Тео вновь был тот, кого он всегда боялся. Он напрягся и вновь сжал нож.

— Мы?

Мэр сузил глаза.

— Змеевик хочет, чтобы вы поехали… поехали с нами.

Все произошло в долю секунды.

Вангели буквально подбросило на кровати, он рванулся к столику и схватил что-то блестящее. Тео тоже вскочил, опрокидывая стул. Он мог бы метнуть нож — нескольких мгновений бы хватило — и даже вскинул руку, но вовремя спохватился.

— Стой!

Вангели был лишь в белой сорочке, волосы разметались вокруг его серого лица. Мэр резко развернулся к Тео, выставляя нож — обычный кухонный нож, но Тео вовсе не желал ощутить что-то лишнее между ребер.

— Как я понимаю, ответ отрицательный.

— Ты не понимаешь.

Нож дрогнул и чуть опустился, словно мэр вспомнил, на кого направил оружие.

— Я не причиню тебе вреда.

— Правда?

— Ты — живой человек. У тебя есть тень. И ты… ты… — Вангели сглотнул комок.

Секунду их взгляды встретились, и по спине Тео побежали мурашки. Он понял, что хотел сказать Вангели.

«Ты — мой сын».

— Я…

Вангели глубоко вздохнул. Впервые за эти годы мэр не мог выдавить ни звука. Теодор тоже.

— Кристиан.

Мурашки по коже. Тео чуть опустил нож. Вангели это заметил.

— Ты не понимаешь. Нелюдимцы — ужасные… твари. Они не достойны жизни. Это ошибка природы и огромная угроза живым людям. Посмотри в окно! Там, в городе — женщины, дети. Они беззащитны перед этими чудовищами.

— Тогда почему вы не хотите помочь? — вскричал Тео.

Крик зазвенел, отлетел от оконных стекол, затерялся среди пузырьков с лекарствами.

— Вик сказал, что вы… вы — Охотник! Он сказал, что вы — один из лучших Охотников в Румынии! Что вместе вы уничтожили много нелюдимцев! Что вы ездили в другие города, отыскивали этих тварей и… — Тео поперхнулся и на всякий случай попятился. — Он сказал, вы были приманкой.

«Дверь. Ключ. Скорее».

Вангели молчал. Мэр рисковал собой, чтобы спасать людей, позволял тени овладевать своим сознанием? Умел сдержать страх, чтобы тень захватывала его, — и тогда Вик нападал на нее и уничтожал, а затем они убивали хозяина, и тот больше не возвращался. Это — правда? Вик сказал, да.

Вангели и Маска были одними из сильнейших Охотников Трансильвании. Пока мэр не узнал, что партнер на самом деле и сам мертвец.

— Вик хочет, чтобы вы снова работали с ним! Потому что Охотников меньше, чем нелюдимцев! Если они соберутся стаей… Охотников уничтожат всех! Он хочет, чтобы вы отправились с ним и… выполнили свой долг.

— Я выполняю свой долг перед людьми уже много лет, — ответил мэр уставшим голосом. — И сделал больше, чем кто-либо другой.

Вангели отодвинул ворот сорочки, и Тео открылась сеть белых шрамов на ключицах и груди, а ниже, где висел серебряный крестик, — шрам в виде буквы «икс».

Тео вздрогнул. Вот, значит, какова плата за спокойствие людей. Вангели был весь покрыт шрамами от сражений с нелюдимцами. Сатана и святой в одном лице. Холодный. Страшный. Садист для мертвых. Спаситель для людей. Вероятно, сам мэр считал себя именно вторым.

— Я сделаю все, чтобы не пустить этих тварей в город. Слышал? Я уже на ногах. И мне не нужен этот… предатель…

— Этот предатель, как вы говорите, причина того, что вы все еще живы! — вскричал Тео. — Это все… — Он кивнул на ряды скляночек. — Все, чем вы лечитесь, — его снадобья!

— Что?!

— А вы думали, почему вы все еще тут, на этом свете? Все лекарства, что вам поставлял аптекарь, — снадобья Вика! Вик делал эти все лекарства на своей крови и волшебных травах, чтобы спасти вас! Если бы не он, вы бы…

Казалось, Вангели дали пощечину. Он побледнел еще сильнее.

— Почему ты все еще общаешься с ними? Почему? Я дал тебе то, что вернуло тебя к людям! — Казалось, Вангели сорвал с себя маску. — Я отказался от оружия ради тебя! Я думал, когда ты… когда ты станешь нормальным…

— Нормальным?

— Ты должен быть здесь! В городе. Среди живых.

«И подле меня». Это хотел добавить Вангели, но смолчал?

— А ты… ты… по-прежнему с ними… Он позвал тебя с собой?

— Да.

— Кристиан! — От этого голоса, полного муки, у Тео мурашки побежали по коже. — Разве ты еще не понял, чем заканчивается связь с мертвецами? Разве ты не понял, что они опасны? Разве он не сказал тебе, что именно нежители превращаются в нелюдимцев?

Тео насупился.

— Он сказал, что нелюдимцами становятся люди, которые вернулись после смерти из-за ненависти.

— О, да! Одна тварь на пятерых. А остальные? Остальные четверо — это нежители, которые обрели тень! Именно тому, кто уже мертв, стать нелюдимцем проще всего! И такие вот, как Маска, неприкаянные, бродят по земле, не зная зачем, пока вдруг — слышишь? — вдруг что-то не сдвинется в их головах и они не начнут убивать людей. Нежители не должны существовать! Мертвое должно оставаться мертвым! Это все — проделки Сатаны! Как! Ты! Не можешь! Понять! А теперь скажи, что будет, если нелюдимец придет на кладбище? Ну!

— Что?

— Они прогонят его?

Тео не знал, что ответить. Вангели покачал головой.

— Я постарался искоренить всех нежителей на кладбище, потому что знаю: если нелюдимец явится на погост и потребует свое место… Знаешь, что произойдет?

Тео отшагнул к двери.

— Кое-кто из нежителей рассказал мне правду!

— Может, вынужден был рассказать? — вскричал Тео. — Когда сидел у вас на привязи в подвале, как я, а?

Теодора всего трясло, подбородок дрожал. Он вспомнил ужасную темницу, кровавые сгустки на стенах, грязное ведро… Ненависть к Вангели заполнила его до краев.

Он держал меня, своего сына, на привязи. Чертов, чертов садист! Ненавижу!

— Это… не имеет значения. Он рассказал…

— Думаете? Не имеет? В вас нет ни капли человечности! Вы считаете, что вы — святой, раз спасаете людей. Но ценой уничтожения других, которые виноваты лишь в том, что существуют! Нежители не опасны! Они просто люди! Они выживают, прячутся. Они просто хотят жить! И среди них мои друзья! А вы… вы… Зачем вы, черт возьми…

— Не богохульствуй!

— …принесли те черновики?! Зачем вы спасли меня?

На лбу Вангели колотилась жилка. Комната поплыла перед глазами Тео. Вот зачем он пришел на самом деле. Хотел узнать. Эти воспоминания, которые Тео получил, внезапно нахлынувшая тоска к родному отцу, которого он вспомнил… Тео хотел прийти, но боялся, а Змеевик воспользовался этим.

— В вас нет ничего живого, хотя вы — не мертвец! Вы никого не любите и никогда не…

«…не любили». Ложь. Тео знал. Вангели любил его. И больнее всего было то, что приходилось говорить об этой любви в прошедшем времени…

— Я ненавижу вас!

Теодор развернулся, повернул ключ в скважине — и даже не задумался, что оказался спиной к врагу. Он распахнул дверь и выскочил в коридор. С другого конца бежала служанка, дворецкий и еще несколько человек — видимо, услышали крики. «Черт». Тео рванулся в сторону.

— Стой!

Мысль о том, что еще чуть-чуть — и он окажется вновь в плену, пробрала Тео до дрожи. Он собрался с силами, мысленно отвесил себе пощечину. Кинулся к комнате в конце коридора, рывком распахнул дверь и подскочил к окну.

Тео принялся спускаться, обдирая кожу о жесткие плети. Спрыгнув на землю, он глянул вверх: из окна второго этажа Вангели наблюдал за ним. Тео помедлил секунду и был таков…

Глава 8

О человечности того, кто не имеет сердца

Тео открыл походную сумку и принялся укладывать свое скромное имущество. Он работал быстро, смахивая дрожащими руками волосы с лица. В голове все скрипел свинцовый голос: «Я думал, когда ты станешь нормальным…» Его обуревала ненависть. Он только-только обрел душевный мир и вновь его потерял.

Тео не мог спать. Мысли о могиле матери на Сычьем перевале сводили его с ума. Он вспоминал лицо хохочущего нелюдимца, и руки сжимались в кулаки. Хуже всего было то, что они так и не убили тень, а это значит, тот самый нелюдимец вернется. Или уже вернулся.

Этот урод — жив.

И мысли о том, что, быть может, за растерзанными путниками стоит убийца матери, вонзались в Тео гвоздями. Убийца сказал, что Йонва собирает нелюдимцев… Значит, он с Йонвой. Именно поэтому Тео так рвался отправиться с Виком и Охотниками на поиски нелюдимцев. Чтобы отыскать того самого.

И отомстить.

Открыв дверку чердака, Тео на мгновение замер, глядя на красную комету, полыхающую над горизонтом. Над погостом разносились скрипучие звуки — кладбищенский музыкант мучил поломанную скрипку. Тео вспомнилась сказка скрипача.

Сказка о Любви.

Что-то кольнуло в памяти. Это все рассказы Кобзаря… Шныряла — та отмахнулась, едва Тео заикнулся о Йонве. Но Теодору что-то не давало покоя. Что Глашатай пытался подсказать на этот раз? Ведь и в Полуночи он советовал… Они же пропустили все мимо ушей.

— Если ты меня слышишь, Кобзарь, — произнес Тео в сумерки, — если только слышишь — отзовись!..

Ветер унес зов на север, но ответом было молчание.

Спустившись в сырую мглу, едва озаряемую звездами, Теодор обнаружил в силках кролика. Выдвигаются в поход лишь в двенадцать, можно перекусить. Но только Тео пристроил кроличью тушку на огонь, как послышался странный перезвон. Казалось, какой-то пони, обвешанный с гривы до хвоста бубенчиками и колокольцами, скачет к нему во весь опор.

Дзиньк-брямц-бумц!

Пымц-пымц-пымц!

Ты-дыщ!

Тео удивленно приподнялся. Не может быть! Из-за холма выскочил Кобзарь. Согнувшись в три погибели, краснощекий Глашатай взбежал на пригорок и кинулся к Тео:

— …ива… вляется в путь… корее… рять ни мину… ах-ах-ах!

Кобзарь схватился за бок. Казалось, еще чуть-чуть, и запыхавшийся Глашатай грохнется в обморок. Тео пинком отправил бревно под ноги музыканту, и тот рухнул возле костра. Хлебнув из протянутой фляги, Кобзарь откашлялся:

— Обычно я люблю появляться более изящно, но дело не терпит отлагательств! — Он с трудом оторвал взгляд от кролика и тихо заговорил: — Йонва набирает силу. И теперь ищет тебя. Вас всех. Ты знаешь, Тео. Разве нет? Перевал Трандафир…

— Извор, Стежар… Да, знаю. Это все — Йонва?

Теодор до последнего надеялся, что они ошиблись и, выпустив Йонву, не совершили непоправимого.

— Ты звал меня? Я услышал тебя, как раз когда…

Кобзарь запнулся, отмахнулся от стукнувшего по носу здоровенного зуба, обмотанного розовой ниткой.

— Я спешу! Так что ты хотел, мальчик мой?

— Вы сказали… Сказали, что, когда в мире людей появляется великое зло, оно вызывает ответную реакцию — не менее великое добро. И я подумал… вдруг есть способ победить?

Кобзарь сощурил глаза.

— Ох, Тео… — Музыкант пробежался взглядом по лицу Теодора, читая что-то сокрытое от глаз, и вдруг помрачнел. — Мне очень жаль…

Тео знал, что Глашатай Смерти прочел в его глазах — отвернуться, чтобы скрыться за волосами, было уже поздно. На миг ярость и ненависть всколыхнулись чернотой. Он не желал, чтобы кто-либо читал его чувства — потому что там, в глубине сердца, он истекал кровью.

Кобзарь встал и шагнул ближе, но Тео отодвинулся.

— Почему ты думаешь, что, если запрешь боль внутри, тебе станет легче?

— Я… не хочу говорить об этом.

Тео уже жалел, что позвал Кобзаря. Зачем он это сделал? Мелодия скрипача напомнила о странной фразе, только и всего… Тео не желал, чтобы кто-либо сейчас читал все, через что он прошел в эти дни. Чтобы хоть единая душа узнала, что Теодор Ливиану впервые за долгие годы днем не спал, а сидел, прислонившись к чердачному окну, смотрел на ползущую по доскам полоску света и утирал при этом слезы.

— А если… со мной?

— Ни с кем.

Глашатай тяжело вздохнул.

— Нельзя перестать кого-то любить лишь потому, что он умер. Так же как нельзя потерять его любовь. Человек как цветок — он приходит в этот мир для того, чтобы весной расцвести, а после, когда наступит осень, умереть. Но разве он исчезает бесследно?

Тео отвернулся.

— Пожалуйста, прекратите!

— Если ты запретишь себе любить, потому что терять любимых — больно, то совершишь ошибку…

— Вам легко рассуждать об этом, не имея сердца!

— Напротив. Мне — труднее всех.

— Я хочу уничтожить этого Йонву. И… и всех нелюдимцев. Тео повернулся к Кобзарю и наткнулся на обеспокоенный взгляд. Но внутри уже поднималась волна. Решимость. Гнев. Жажда мести.

— Охотники ищут Йонву по всей Трансильвании, но его нигде нет. Словно он сквозь землю провалился. Это из-за венца невидимости? Вы сказали, что есть способ вернуть его в тюрьму. То есть я могу найти Йонву и этих нелюдимцев. Но как?

Кобзарь покачал головой:

— Ты не готов.

— Почему? Разве не это вы советовали тогда на холме? Объединиться против Йонвы? Воевать?

— Ты хочешь сделать это из ненависти. Не из любви. Кобзарь сощурил глаза, Тео стало немного не по себе — но он не отступил.

— Какая разница?

— Такая же, как между костром, который развели, чтобы согреться, и костром, на котором кого-то жгут.

— Вы не поможете?

— Ты же помнишь, на моих устах заклятие… Я вынужден молчать…

— Да, но… Если не можете сказать — напишите. Не знаю… покажите! Станцуйте, в конце концов, или сыграйте на кобзе! Ведь способ — есть? Я же прошу не подсказки в Макабре! Это другое!

Глашатай отвел взгляд и, покусывая губу, уставился на белые нарциссы, пробившиеся на верхушке холма. Крохотные цветы танцевали на ветру.

— Если я сделаю это, Теодор Ливиану, Смерти это не понравится.

— Я понял…

Теодор заправил волосы за уши и стал медленно переворачивать кролика. Так он и сидел, думая о чем-то своем — только о своем, чем не делился ни с кем. Никогда. Сзади не доносилось ни единого звука — видимо, Глашатай исчез внезапно, как и всегда. Но когда Тео обернулся, Глашатай по-прежнему стоял на холме. Крутя шляпу, Кобзарь нервно покусывал губы.

— Теодор Ливиану, кто я, по-твоему?

«Что он имеет в виду?»

— Ну. Скажи.

— Глашатай Смерти, — пожал плечами Тео.

Уголки губ Кобзаря дернулись, донесся едва слышный смешок и бормотание: «Да, разумеется…» Кобзарь устремил зелено-голубые глаза на восток. Он опустил шляпу, держа ее в одной руке, а другой задумчиво коснулся пуговицы-сердца. Наконец Кобзарь перехватил взгляд Теодора и сказал без своих обычных ужимок:

— Я помогу тебе. Если пообещаешь одну вещь.

— Какую?

— Ты откроешь сердце людям, которые этого ждут. И когда настанет час выбирать ненависть или любовь, ты вспомнишь…

— Вспомню что?

— Что даже в самом темном лесу обязательно есть поляна, на которой растут цветы, Тео. Но ее найдет лишь тот, кто ищет. Понимаешь?

— Вновь загадки…

— Некоторым нельзя знать много. По крайней мере сразу. Пообещай.

Тео кивнул. Кобзарь поднял шляпу, богато расшитую бирюльками и, пожалуй, самую огромную в мире. Что только не украшало ее поля и тулью… Золотые звезды, глаза, пуговицы, перья, но больше всего было колокольцев и бубенцов.

— В мире Полуночи живет некое существо… Оно зовет себя Черный Кик.

— Черный… кто?

— Кик, — улыбнулся Кобзарь. — О, это великое существо… Одним из первых пришло оно в мир Полуночи и обитает там поныне, сокрытое от глаз. Лишь единожды в год можно узреть Черного Кика — в Ночь всех Ночей, тогда, когда, по легенде, был создан мир Смерти. Кик, огромный черный козел, пляшет на перекрестках дорог в честь праздника. Сказывают, если какой смельчак выступит против Кика и сумеет чудом сорвать один из волшебных бубенцов — а они, между прочим, говорящие! — то может узнать ответ на любой вопрос. Стоит лишь задать его. Но если не справишься, не сорвешь бубенчик — Кик затопчет копытами.

Кобзарь протянул Тео шляпу. Бубенцы бряцнули, и Тео вдруг осенило.

— Черный. И не медли, пока я не передумал!

Тео нашел взглядом черный бубенчик — явно старинный, с вытравленной буквой «К».

Протянул руку, схватил его, и нитка, на которой он висел, тут же лопнула. Тео почувствовал, как металл завибрировал, и с удивлением увидел, что образующие крест зубчики бубенца раздвигаются. Из черного зева донесся скрипучий голос:

— Кристиан Вангели, он же Теодор Ливиану.

Тео чуть не разжал руку. Бубенец поворочался в пальцах, словно разглядывая юношу.

— О-о-о… Я вижу тебя насквозь, юнец. Не из мира Смерти ты — живой мальчишка, получивший в дар меня!

— Да будет ночь, — произнес с улыбкой Кобзарь.

Бубенец повернулся зубцами к музыканту.

— О, это вы… Во имя Истины — да будет ночь!

В их голосах слышался особый трепет — тот же, что звучал в тоне Кобзаря, когда тот впервые показал игрокам Полночь. Гордость и страх. Восхищение и ужас. Преклонение и печаль. Вот что послышалось Тео, когда эти двое обменялись странной присказкой — видимо, был в ней более глубинный смысл, чем тот, что открылся Теодору.

— Я слушаю тебя! Задавай вопрос — и узнаешь любую истину, что известна Великому Кику, да будет его тень бесконечна!

Бубенец буквально леденил пальцы, и по коже Тео поползли мурашки. Он открыл рот, но язык примерз к нёбу.

— Йонва… т-то есть Война… Он вырвался в наш мир, и я узнал, что есть нечто, способное его одолеть. Что это, как мне это получить?

— А-а… — раздался скрипучий смешок. — Ну что ж, Теодор Ливиану, слушай внимательно, ибо дважды я не повторяю.

Комета на небо восходит опять,

Свободу почуял воинственный тать.

Война тяжелеет на чаше весов —

Любовь открывает столетний засов!

Алтарь Невидимки сокрыт от людей,

Его и боится стоглазый злодей,

Но коли ты смеешь любить — то ищи,

А если ошибся, мой друг, трепещи!

Могилы скрывают заветный Алтарь,

Макабр восстанет как будто бы встарь:

Ступай от гробницы к гробнице вперед —

И где-то в конце тебя верная ждет!

Звезда начинает, ведет и вершит,

И ты за звездою идти поспеши!

Каждый игрок ключ хранит от двери,

И ключ ты увидишь, лишь сердцем смотри.

Пение бубенца стихло. Зубчики сомкнулись, дрожь прекратилась. Это снова был обычный металлический бубенец, какой можно купить на любой ярмарке.

— Какой-то Алтарь…

— Не какой-то, а ее самой!

Тео нахмурился. Кобзарь вытащил три карты:

— Если есть на свете Смерть…

Он развернул первую карту: туз треф.

— Война…

Кобзарь показал вторую: пиковый туз.

— То, стало быть, есть и…

Туз с красным сердцем по центру.

— Любовь?

— Amor vincit omnia, Тео. Безусловно, она существует, но вот уже добрую сотню лет ее никто не видел. Любовь появляется, лишь когда чаши весов Мира колеблются, когда Война тянет человечество вниз… Стало быть, у людей появится возможность получить что-то равное Войне по силе, и это приведет чаши в равновесие! Тот, кто разыщет Любовь, победит и Йонву, и нелюдимцев, ибо они есть порождение ненависти. Ты уже понял, как это сделать?

— Макабр?

— О, да!

Крутя в руках шляпу, Кобзарь зашагал вокруг Тео.

— Когда-то Любовь перестала показываться людям. Тот, кто заслужил право ее увидеть, получал имя Последнего Влюбленного. Он передавал ключ от Алтаря достойному преемнику, а тот — своему, и так далее… В какой-то момент Смерть решила включить в Макабр Войну, и эстафету перехватили игроки — в прошлом столетии один из них вновь упрятал Йонву за решетку.

— Я должен найти могилы игроков Макабра, потому что кто-то из них в прошлом столетии вызволил Любовь?

— Он был тем, кто видел Любовь в последний раз, прежде чем она вновь исчезла. И теперь хранит ключ от Алтаря.

— Но… Макабр проходил в другой стране, разве нет?

— О, да. И последний раз очень далеко отсюда.

— Как же тогда…

— Алтарь Любви откроется там, где вырвалась на свободу Война. То есть в Трансильвании. Правда, отыскать его нелегко. С некоторых пор Безликая не дается людям просто так. Они обидели ее в прошлом, так что теперь Любовь нужно… заслужить, — ухмыльнулся Кобзарь.

— О… И я?..

— Теодор Ливиану, извини, на твоем лбу не написано «Последний Влюбленный». По правде, как раз с любовью у тебя проблемы… Так или иначе, Преемником может стать любой из вас. Тот, кого выберет Она сама.

— И где же мне искать могилу?

— Действительно, где! — Кобзарь обвел взглядом надгробия вокруг себя. — Прям даже не знаю!..

Тео с подозрением заглянул за могилу.

— Эта?

— Балаур Великий, ну что за юноша! Тео, включи все же смекалку… «Звезда начинает, ведет и вершит, и ты за звездою идти поспеши!»

— Ни черта не понимаю!

— ЗВЕЗДА!

И тут в голове Теодора щелкнуло. Пазл сложился. Сказка о любви! Скрипач рассказал сказку о Любви, и упомянул, что его внезапно озарило после того, как…

— Звезда упала на могилу?

Кобзарь драматично закатил глаза. «Почему так долготе!» — перевел про себя Тео.

— Послушай моего совета, Тео… Ты мог бы отправиться один. Но если честно… — Кобзарь покачал головой. — У меня есть сомнения относительно того, выдержишь ли ты испытание. Выдержит ли вообще кто-либо из вас — ведь ваша компания далеко не сахар! И каждый носит под сердцем тьму. Но я говорю то, что и говорил… Человек становится иным, когда «я» превращается в «мы». Вам нужно измениться, чтобы найти Безликую…

— Искать Любовь?

— О, боже! Ты наконец-то произнес больше, чем первую букву! Кажется, ты меняешься, мой мальчик…

— Не знаю, это как-то… странно.

— Ты сам хотел.

— Да, но я не думал…

— Что? Теперь слабо? Или, быть может, не веришь в существование Любви — хотя уж ты во время Макабра насмотрелся на всякое!

— Просто снова эти загадки…

— Выбор за тобой. И если ты мне не веришь…

— Нет, просто…

— Я хоть раз подводил тебя, Тео? Хоть раз?

Казалось, с Кобзаря спала обычная маска беззаботного весельчака. Его скулы заострились, в глазах полыхало самое настоящее упрямство.

— Вспомни первый тур Макабра.

Тео смотрел в разноцветные глаза музыканта — и вдруг провалился в воспоминания… Кобзарь подсказывает ответ на загадки. Кобзарь просит не ходить в Золотой Замок. «Макабр — больше, чем просто игра!» И потом — когда друзья попали в ловушку Смерти, Кобзарь подсказывает, как их вытащить…

— Кто я, по-твоему? Человек без сердца? Глупец, позволивший себя обмануть? Очередной раб Смерти? Да? — Кобзарь горько усмехнулся. — А ты не думал, что я тоже могу чего-то хотеть?

Тео удивленно воззрился на Глашатая.

— Чего же?

Кобзарь уставился на бледные нарциссы.

— Я хотел бы жить, Тео. Как любой из вас. Хотел бы… — Кобзарь поднес руку к волосам, и локоны затрепетали на ветру. — Просто любить этот мир. Слушать пение птиц и людской гомон в городах. Я бы многое отдал, Тео, чтобы хоть на миг освободиться от договора. Я бы отдал что угодно, лишь бы…

Тео увидел перед носом Кобзаря кость — ту самую, обвязанную красной ниткой косточку кролика, которым он поделился с Глашатаем при знакомстве.

— И быть может, я желаю тебе счастья потому… — Кобзарь сглотнул. — Что ты для меня больше, чем игрок Макабра. Я рискую ради тебя, так как хотел бы… Хотел бы назвать тебя своим…

Слова давались Кобзарю тяжело. Он вцепился пальцами в пуговицу-сердце, по-прежнему вглядываясь в туманную даль. Только сейчас Теодор понял: это правда. Он всегда думал, что Вик, Шныряла и Санда — его друзья. Волшебный Кобзарь — Глашатай Смерти, он на вражеской стороне. И все-таки…

— Вы тоже мой друг.

— Ты уверен?

Теодор кивнул.

— Если Смерть посчитает, что я перешел границы дозволенного…

— Что с вами будет? — нахмурился Тео.

— Теодор Ливиану, ты волнуешься за меня? — Кобзарь приподнял бровь. — Воистину, ты уже не тот Теодор Ливиану, которого я встретил на этой самой поляне месяц назад. Я ведь говорил: никто не останется прежним. Что будет со мной… никто не ведает этого. Даже я, Волшебный Кобзарь, которому известна Истина.

Кобзарь снял с пальца кольцо и протянул Тео.

— Сохрани это у себя.

Вместо камня на кольце блестел хрустальный глаз.

— Это… не тот ли самый…

— Да, глаз Йонвы. Но не волнуйся — этот будет нам в помощь, так мы сможем общаться, если вдруг… — Кобзарь нахмурился. — Я должен спешить. И да сияют звезды над твоей головой, Теодор Ливиану. Ибо где сумерки…

— Там рассвет.

— Найди других игроков! Они в опасности!

Волшебный Кобзарь отступил на несколько шагов; его улыбка была печальна, и Теодор подумал, каково это — служить Смерти целую вечность? Он впервые представил себя Глашатаем Смерти. Чем занимается Кобзарь, когда его никто не видит? Улыбается ли так же, как на людях? И о чем говорит со Смертью, когда они остаются одни в черном зале…

От этих мыслей по спине побежали мурашки.

Закружил вихрь, Кобзарь махнул рукой, и Тео впервые ответил — ему вдруг захотелось, чтобы Глашатай задержался еще ненадолго. Они всегда говорили о Макабре… Но если кто-то тебе друг, ты должен знать о нем все. Какой чай любит Кобзарь? Какой его любимый цвет? О чем он мечтает, глядя на звезды?

Тео пообещал себе спросить его об этом, когда они увидятся вновь. Ведь этот человек, хоть и не имеет сердца, один из лучших, кто попадался Тео на пути.

На душе потеплело.

Тео понял: в этом мире у него появился еще один друг.

Глава 9

О расколотой могиле

До полуночи оставалось немного. С ночью кладбище ожило, и Теодор бросился на поиски скрипача — как назло, когда старик оказался нужен, того словно ветром сдуло. Тео даже не знал, где находится его могила. Он уж было совсем отчаялся, как вдруг на западной окраине кладбища заслышался дребезжащий звук. Тео увидел на холме знакомую фигуру и бросился к скрипачу.

— Вы нужны мне!

— Святые угодники, я как раз хотел рассказать тебе новую сказку. Слышал про Горбатую Принцессу?

— Погодите! Я хотел спросить про звезду. На вашу могилу действительно упала звезда?

— Я, по-твоему, лгу? Точнехонько на надгробную плиту — теперь там отвратительная трещина, и всем наплевать…

— А не происходило ли что-то странное?

— Честно говоря… — Старик склонил седую голову. — Мне все время чудится, что из моей могилы доносится голос. Но это абсурд — ведь в ней похоронен я сам! Не могу же я говорить сам с собой? Или… — он почесал подбородок, — могу?

— Не пускайте никого к могиле! Если кто-нибудь ей поинтересуется — тресните его скрипкой. Я скоро вернусь и все объясню!

Тео припустил в лощину, где за кущами колючек и чертополоха прятался домик Шнырялы. Тео так разогнался, спускаясь в яр, что пролетел колючие кусты, даже не оцарапавшись, и, бахнув кулаком по косяку, рванул дверь.

Раздался вопль.

Шныряла отпрянула от застывшего столбом Змеевика. Тео остановился, едва перенеся ногу через порог, и с большим опозданием понял: нужно было стукнуть еще разок.

А то и десять.

Лицо Шнырялы багровело, будто ее ошпарили кипятком. Она открыла рот и тут же захлопнула. Тео мог бы поклясться — еще секунду назад рука Змеевика, сейчас странно зависшая в воздухе, лежала на ее плече.

— Чего влетаешь как бешеный?! — наконец очнулась Дика. — Придурок! Недоумок! Болван! Вик, так сколько тебе нужно… э-э… полыни?

— А?..

— По-лы-ни!

Дика с яростью схватила со стола пучки каких-то трав. Тео неловко замялся, но отступать было некогда. Он быстро рассказал о том, что услышал от Кобзаря. Едва Шныряла услышала слово «Любовь», ее щеки вновь вспыхнули. Девушка запрокинула голову и ядовито расхохоталась, а затем посоветовала Теодору сходить к лекарю.

— Тео, а ты уверен? — нахмурился Вик.

Теодор вдруг приметил, что волосы парня как-то странно взъерошены. Да и голос у Вика был охрипший, словно тот выпил кувшин ледяной воды.

— Нет. Но мы можем проверить.

— Я уже сказала: мне ваш Макабр в печенках сидит!

— Кобзарь сказал, мы в опасности. Йонва где-то поблизости… и, быть может, он попытается…

— А это верно, — кивнул Вик. — Охотники нашли около Китилы следы нелюдимцев — они где-то здесь… Один из следопытов сообщил, что среди нелюдимцев заметили и его самого…

— Раз так, — заявила Шныряла, — я иду с вами.

Тео приподнял бровь, заметив, что Шныряла с Виком обменялись странными взглядами. Теодор уже начал догадываться, что все-таки происходило тут, прежде чем он рванул злосчастную дверь… «Господи, никогда бы не подумал!»

— Значит, мы втроем…

— Будем под охраной Охотников — а это лучшая охрана во всей Румынии. Сюда уже едет группа, чтобы подхватить нас, а после мы поедем по городам разыскивать остальных.

— Санда! — ахнул Тео.

Когда Шныряла рассказала, что Санду упрятали в приют, Теодор несколько вечеров околачивался под окнами унылого здания на окраине Китилы. Затем все-таки подкараулил, когда воспитанников вывели в сад на прогулку, и там, среди бледных детей, одетых во что-то похожее на робы, он приметил Санду. У Тео сердце екнуло при взгляде на девушку — до того потерянная и беспомощная. Он шикнул ей из-за изгороди, и они договорились встретиться ночью.

Наконец-то после Полуночи Тео и Санда смогли побеседовать наедине — правда, разговор то и дело перемежался неловкими паузами. Они не знали, как вести себя друг с другом. Девушка сожалела обо всей ситуации с Раду, и Тео сам до конца не простил…

Он все думал, как ей помочь. Будь у Тео дом… И если бы он вернул родителей…

— Я навещала ее вчера, — заговорила Шныряла. — Санда сказала, произошло что-то странное. Ее тетка, которая отхапала квартиру, куда-то запропала…

Тео заскрипел зубами.

— Чего ж ты раньше молчала?

— Ну, я не подумала, что…

Тео бросился к Вику:

— Это может быть Йонва! А если он ищет ее?

Шныряла уловила дрожь в голосе Тео. И Вик тоже. Они переглянулись.

— Мы договорились на полночь, так что времени немного…

Теодора не нужно было уговаривать: хлопнула дверь, и он бросился по направлению к Китиле, подгоняемый мыслью: «Пусть с ней все будет хорошо! Я уже бегу!»

Перемахнув забор, Тео бросил взгляд через плечо: вдалеке скользили две тени: человеческая и собачья. Тео не стал дожидаться друзей, сразу рванул к окну Санды и стукнул раз-другой по стеклу. Окно распахнулось, и появилось личико Санды — припухшее ото сна и такое милое, что Тео чуть не грохнулся: пальцы сами разжались, чтобы потянуться к девушке.

— Тео?

— Я за тобой, Санда.

Девушка жаловалась на то, как плохо ей живется в приюте, и просила друзей забрать ее. Но разве может жизнь на кладбище быть лучше? Теперь по одному только взгляду Тео Санда поняла, что он имеет в виду — и лицо ее озарила улыбка. Через несколько минут она появилась вновь — в другой одежде, с большой сумкой.

— Подержи, Тео!

Она быстро перекинула ноги через подоконник, а в следующее мгновение Теодор почувствовал ее маленькое теплое тело в своих руках, и теперь, когда у него появился предлог, Тео сделал то, что хотел уже долгие-долгие дни — прижал Санду к себе. И сердце ухнуло вниз, и колени задрожали — но не от высоты. Тео помог Санде спуститься, заметив, что ее темные отросшие локоны пахнут цветочным мылом, и мигом позабыв ту обиду, которая прожигала душу с тех пор, как Санда оставила его после покушения на Вангели и ушла с Раду…

Тео не хотел прощать.

Но знал, что бессилен перед этим чувством.

И простил.

Когда они перелезли через забор, Санда бросилась к Шныряле — та по-дружески похлопала девушку по плечу.

— Ну что? Теперь не будешь есть приютскую кашу.

— Ну ее. — Санда передернула плечами. — Это не самое худшее… Тетя Констанца…

Нижняя губа Санды задрожала. Услышав опасливый тон, все застыли.

— Она… Ее нашли… — Грудь Санды тяжело поднималась. — Нашли… Мертвой.

Змеевик сжал рукоять меча и заозирался — и всем вмиг стало неуютно.

— Нам нужно спешить… если это действительно один из нелюдимцев Йонвы и он охотится за тобой — это… очень плохо. Я не могу убивать нелюдимцев в одиночку, а мои друзья прибудут лишь к полуночи! Скорее, мы должны укрыться на кладбище!

— А как же могила? — удивился Тео. — Ведь Кобзарь…

— Хватит слушать этого рюшчатого! — перебила Шныряла. — Нам нужно спасать задницы, а не пускаться в новые приключения!

Тео насупился.

— Мы можем просто проверить…

— На это нет времени, Тео, — мягко сказал Вик. — А теперь — достаньте оружие. Нам предстоит пройти через город, где, возможно, затаился нелюдимец… или не один…

Путь по городу, казалось, тянулся бесконечно, но наконец компания добралась до кладбища. На главной тропинке околачивалась разъяренная тетка Фифика, тут же набросившаяся на друзей с жалобами:

— Это возмутительно! Нужно немедленно лишить его прав нежителя — пусть ищет другой погост! Старик Ионел сошел с ума! Напал! На меня! Средь самой ночи! И треснул своей мерзкой скрипчонкой по голове!

Тетушка зашаталась, драматично приложив руку ко лбу.

— Ах-ах… Я сейчас упаду в обморок…

— Эм… Но вы же мороайка и… как бы это… бестелесны… Разве вам больно?

Фифика, уже распластавшаяся на надгробии, вскинула голову и яростно зыркнула на Тео:

— Бестелесная — ну и что? Какая бестактность мне об этом напоминать!

Тетка подскочила и, подобрав юбки, с гордым видом двинулась мимо:

— Я всего-то хотела разузнать, что там приключилось на его могиле, — все кладбище только и гудит о падающих звездах!

Тео так и застыл, хлопая глазами. Потом резко развернулся.

— Что?!

Но тетушка Фифика уже растворилась среди надгробий. Тео взглянул на друзей — те лишь приподняли брови. Внутри его зародилось предчувствие, и на какой-то миг он даже испугался.

Макабр.

— В том стихе было сказано: «Звезда начинает, ведет и вершит!» Я уверен…

— Тео! — рявкнула Шныряла. — Я не буду искать эту… эту… любовь.

На последнем слове Шнырялу передернуло — слово связало ей язык, точно горсть черемухи. Теодор нахмурился, перед глазами вновь возник Кобзарь.

«Я рискую ради тебя, так как хотел бы назвать тебя своим…»

«Вы тоже мой друг».

Он принял решение.

— Тогда я иду сам.

— Тео, через час уже Полночь…

— Знаю.

«Я успею. Посмотрю, что там, и вернусь. Если не сделаю это сейчас — наверняка пожалею. Они ведь не слышали того, что слышал я. Кобзарь не мог ошибиться. Он был прав. Всегда».

— Ждите меня возле часовни.

Тео шел по кладбищу. Тут и там слышались шепотки:

— Снова звезда!

— Вы тоже видели?

Около часовни группа нежителей громко обсуждала недавнее чудо: на закате небо прочертила падающая звезда, а затем упала на западную окраину кладбища.

— Что-то происходит! — покачала головой Илиуцэ. — Но что?

Кладбищенские сплетники, заметив юношу, замахали ему руками, но Теодор проскочил мимо.

«Где же он? Сказал, его могила где-то тут…» Вдруг Теодор увидел ряд корявых слив — деревья скорчились, обугленные, будто в них ударила молния. Трава у корней почернела. Тео нагнулся к обгоревшему цветку, но от прикосновения бутон рассыпался в прах.

— Теодор Ливиану!

Перед носом Тео вырос кладбищенский скрипач: одежда прожжена, щеки испачканы в золе. От Ионела несло палеными волосами. Он поднял скрипку, корпус которой пересекла огромная трещина.

— Это уже ни в какие ворота! Звезда! Снова! Прямо с зенита — бац! — и снова на мою могилу! Вон до сих пор черная полоса на небе… Еле успел отскочить! А теперь, юноша, если вы что-то знаете — жду объяснений!

Старик упер руки в бока. Теодор заглянул за спину Ионела и посреди круга обожженной земли увидел разрушенную могилу. Надгробная плита была черная, будто прямо на месте упокоения какой-то вандал развел костер. Камень, весь в трещинах и подтеках, раскололся надвое. Теодор заглянул в раскол, ожидая увидеть там гроб или — не дай боже! — скелет, но в проеме царили лишь холод и тьма. Тео передернулся.

— И голос! Никак не замолкнет!

— Голос?

Тео склонился ниже и, когда неуемный старик наконец замолчал, сквозь шелест травы и ветра расслышал тихое:

— Назови… Назови…

Тео послушал бы еще, но над ухом запыхтели:

— Ну, теперь хоть по-румынски, а то лопотал на каком-то странном языке…

Тео отодвинул старика в сторону, встал на колени, затем сунулся в провал — и тогда услышал:

— Назови имя Безликой и войди…

Чарующий далекий голос заставил мурашки выступить на коже, но Теодор быстро сообразил, что от него требуют:

— Л…

В затылок снова захрипели. Теодор почувствовал себя полным идиотом — он собирался выкрикнуть в могилу это слово?

— Не могли бы вы заткнуть уши?

— А?

— Заткните уши!

И только когда скрипач с изумлением зажал ладонями уши, Теодор склонился к могиле и шепнул:

— Любовь?

Земля под его коленями вздрогнула. Могила затряслась и стала расходиться в стороны, а земля и камушки посыпались в черную пропасть. Тео вовремя отскочил, не то бы полетел носом в самую бездну. Скрипач же, увидев, что происходит с его могилой, бросился вперед, но Теодор вовремя перехватил его за ворот.

— Что ты наделал? Ты должен был все исправить, а не усугубить!!!

Пока Тео боролся со взбешенным скрипачом, могильная плита распалась на две половины и расползлась, открыв широкий проход во мрак.

— Успокойтесь, это всего-навсего могила!

— Это моя могила! Вот когда у тебя будет собственная, юнец, я посмотрю, как ты будешь говорить «всего-навсего могила»!

— Надеюсь, у меня она появится не слишком скоро… — буркнул Тео и подобрал с земли сухую ветку.

К счастью, в кармане нашлись спички, не то бы возился с кремнем еще лет сто. Подняв горящую ветку над головой, Теодор опасливо осветил провал — никакого гроба там не оказалось, только каменные ступени, уводящие в темноту. Тео глянул на перстень — в кристалле вдруг привиделось лицо Кобзаря. «Не подведи», — шепнул он кольцу, сделал первый шаг, затем еще и еще и наконец полностью исчез в могиле.

Вокруг быстро сгустился удушливый мрак, а язычки пламени затрепетали. Теодор на миг замер. Сердце гулко колотилось, в горле пересохло. Он был совершенно один — в могиле…

Одиночество подступило совсем близко, задышало в затылок холодом.

И вдруг наверху послышалась возня.

— А ну, отойдите! Моя могила что, медом помазана? Дома бы им сидеть, так нет — лезут и лезут! Что у вас с головами-то?

— Эй, харе языком чесать. И пиликалку убери, я сказала! Ишь ты, размахался! Патлатый туда полез?

— Я сказал, не пущу! Это моя могила!

Снова крики и звуки борьбы. Наконец с поверхности донесся крик и эхом разлетелся по подземелью:

— Теодор, ты там?

Одиночество, угрожающе нависшее тенью нелюдимца, растворилось во мраке. Сердце вдруг подпрыгнуло и пустилось в пляс.

— Я здесь! — крикнул Тео и с удивлением заметил, какой радостный у него голос.

Наверху затопали, зашуршали, и вскоре Теодор в свете горящей ветки увидел знакомые лица. Они пришли — те, с кем он прорывался через ужасные Багровые топи. Кто держал ладони на его плечах, когда он, терпя адскую боль, отрывал от себя воспоминания. Те, кого он назвал друзьями. Шныряла с ухмылкой на все лицо, высокий невозмутимый Змеевик, а чуть поодаль, с лучиной в руке, перепуганная и бледная, но все-таки пришедшая на помощь Санда.

Они снова были вместе. Как во время путешествия.

«В этом мире у вас одно оружие — то, чего не бывает в землях Полуночи. Это свет». Кобзарь был прав. Они не остались прежними. Шныряла спустилась на пару ступеней и хлопнула Тео по плечу:

— А старикан прав: не сидится же тебе дома! Да и всем нам.

— Вы не обязаны… Я сам…

— Идиот. Если б твои извилины были такие длинные, как волосы, ты бы уже понял — мы не отпустим тебя одного.

По лицу Теодора медленно расползалась ухмылка, а Шнырялина стала еще шире. Он оглядел друзей — все они стояли рядом, готовые пуститься с ним в очередную авантюру, но теперь их объединяли не Макабр и мир Смерти, а нечто… иное. И Теодор признался себе, что слова Шнырялы, черт возьми, сделали его счастливым.

— Итак, ты хочешь найти… эту любовь.

Тео развернулся в темноту:

— Я услышал голос, и могила открылась, когда я сказал это слово.

— Тебя не смущает, что при слове «любовь» открылась… могила?

— Ну да. Это немножко могила.

— Немножко?

— Послушайте, это все-таки… любовь! — Язык Теодора тоже с трудом выговаривал это слово. А уж тем более в могиле. — Она не может быть опасной.

Они спускались в гулкую темноту. Пламя факелов лизало низкие стены, а время от времени за шиворот падали влажные комочки земли — и в этот момент труднее всего было забыть, где именно они находятся. Вдруг ступени закончились. Теодор сделал еще пару шагов и оказался в каменном коридоре.

— Что ты сказал, Тео? Не может быть опасной? А теперь… повтори это еще раз!

Шныряла подошла к стене напротив проема и осветила надписи. Многие были на камне выцарапаны, какие-то — выведены копотью от свечей. Надписи покрывали пол, стены и даже — кто умудрился туда забраться? — потолок.

Liebe.

Rakkaus.

Amore.

У Тео мурашки побежали по загривку от этих древних и не очень слов, оставленных неизвестно кем и когда — и было в этих черточках и мазках что-то… жуткое. Тео сам не знал что. А потом понял. Слишком резкие штрихи. Слишком глубокие царапины. Слишком корявые буквы.

Все это писали безумцы.

Слова, сказанные минуту назад — «Любовь не может быть опасной», — теперь показались ему насмешкой. Тео обменялся обеспокоенными взглядами с притихшими спутниками. Он поднял факел и с трудом проговорил:

— Нужно бы осмотреться.

Коридор оказался лишь каменной кишкой, соединенной с десятками других — лабиринт, подобный Полуночному. А может, и тот самый. Копотью от факела они оставили на стене метку и двинулись дальше. Длинные коридоры, к счастью, были не так уж темны: кое-где на стенах висели небольшие масляные лампы. Когда друзья заходили в новый коридор, лампы загорались сами по себе, и это было жутковато, словно в пустынном лабиринте прислуживали призраки. Тео время от времени слышал голос. Под землей зов стал отчетливее:

— Войди… Войди…

Тео перехватил факел поудобнее, свернул за угол и разочарованно остановился.

Коридор оканчивался тупиком. Теодор махнул веткой, и пламя рассыпалось оранжевыми искрами, отразившись в гладкой стене.

Зеркало.

Какое-то время Тео рассматривал свое бледное лицо, выхваченное светом из мрака. Давно он не глядел на себя… До чего ж стал тощий! И будто еще вытянулся — правду Шныряла говорила: «Жердь, ну жердь!» В отражении показались Санда, Шныряла и Вик.

— Тут никого нет!

В этот момент раздался голос:

— Никого? А вы — кто?

У Тео отвисла челюсть. Остальные тоже застыли. Говорило зеркало!

— Хотя, если рассуждать словами Рене Декарта: «Я мыслю — следовательно, я существую», можно сделать вывод: в ваших головах слишком мало извилин, чтобы называться человеческими существами.

Поверхность Зеркала подернулась рябью, из темной глубины приблизился чей-то силуэт.

— Я тут, понимаете ли, ору-ору как идиот уже несколько недель — и никого! Чем вы там занимались, преферанс раскладывали? Котят гладили? Ей-богу, устал ждать! Пришлось сбросить вторую звезду, чтобы вы пошевелились…

В Зеркале появилось светлое и благородное мужское лицо. Блондин погладил горло пальцами, украшенными перстнями.

— Кхе-кхе… Охрип уже звать — один, в этом мерзком коридорчике… То ли дело, когда я висел в Версале! Людовик Восемнадцатый, Луи-Филипп, фрейлины, дворцовые интрижки… — Мужчина хихикнул. — Да, было время! Бонжур, мадмуазель, вы сегодня так прекрасны! Ох, нет, бородавка на вашем носу совсем не видна под десятью слоями пудры!

Между Тео и Виком высунулась острая мордашка Шнырялы:

— Э… вы кто?

— Вообще-то, мадмуазель, здороваются не так, но я уже сложил мнение о вашем уровне культуры! Меня зовут… — Мужчина слегка поклонился, страусиное перо на его голубом берете всколыхнулось. — Валет Червей.

«Господи, это же он самый!» — ахнул про себя Тео.

Сколько вечеров он играл в карты с отцом, а пару раз — с изворскими ребятами, пытаясь влиться в компанию… Обычно все оканчивалось плохо: он проигрывал, ребята придумывали «дураку» идиотское задание, и Теодору приходилось скрипя зубами это выполнять. Но он точно помнил изображения на картах. И это — тоже!

Лицо молодого аристократа с тонкими усиками и хитрой улыбкой. Кудри цвета пшеницы вьются до плеч. Роскошный голубой с красным камзол, через плечо перекинута портупея, расшитая знаками, а под горлом собрано снежно-белое жабо. В левой руке Валет вальяжно держал алебарду, на блестящем лезвии которой краснел знак червей.

Валет зевнул:

— Еще вопросы?

— Валет Червей? — недоверчиво переспросила Шныряла.

— Господь всемогущий! Так и знал. Едва я увидел ваши грязные несимпатичные лица — ну, кроме твоего, юноша со змеями на костюме… А кстати, костюмчик хороший — хочу такой себе! В общем, я сразу понял: тут произошла ошибка! Мало того что вы не одарены благородством, так еще и обделены умом.

Валет выхватил из кармана свиток и зачитал:

— «Карточная колода европейского типа. Четыре масти: трефы, бубны, черви и пики». Так… Дама бубен… Шестерка треф… Ага! Валет Червей. «Червовый Валет питает отвращение ко всему низменному, недостатки окружающих его раздражают. Тяга к творчеству, актерские способности и блестящий ум ставят его намного выше обычных людей!» Слышали? «Недостатки»… — Восторженный тон Валета сменился неясным бормотанием: — «Любовь к спорам. Заносчивость. Пустая болтов…» Так, если честно, это устаревший список!

Валет с фырканьем швырнул свиток за плечо.

— Итак, я — Валет Червей. А вот кто вы такие — ума не приложу, хотя в уме-то у меня недостатка нет! Я звал смельчака, который мог бы дерзнуть и вызволить Ту, что дарит счастье — Безликую, способную осветить землю подобно солнцу… И тут пришли… — Валет передернулся. — Вы.

— Вы — страж Л… Любви? — поинтересовался Тео.

— Да, чумазый юноша, — отведите уже кто-нибудь его к цирюльнику! — я страж Безликой, да воспоют ее благодетель в одах!

Валет Червей приложил руку к груди и затянул арию — и Тео отметил про себя, что при всех «артистических способностях» хорошим голосом Валета обделили: мужчина пел так, словно ему что-то прищемили.

— Простите, но у нас нет времени! Вы не могли бы прерваться? Мы пришли сюда потому, что… в общем, мы хотим освободить ее!

Валет смолк и вылупился на Теодора.

— Ты хочешь… что?

— Я пришел освободить вашу Госпожу.

— Безликую? Амор, да будет свет ее подобен солнцу?

— Да.

— Ис-клю-че-но! — Валет Червей отодвинулся, будто вместо Тео перед ним сидел огромный паук. — Вы шутите!

— С чего бы это? — Тео начал раздражаться.

— Ho… mon cher… Это невозможно! Я ждал, — Валет развел руками, — кого-то достойного величайшей миссии… Лицо благородное и прекрасное, а ваше… Святые апостолы, ваш лик внушает мне опасение. И еще этот ужасный…

Валет содрогнулся, прочертив крест на щеке. Тео почувствовал, как в нем поднимается волна злости.

— Дражайший, не обессудьте, но на вашем лице отразились душевные изменения. Понимаете, я легко читаю такие вещи. И уверяю вас: открыть усыпальницу игрока Макабра вам не удастся. Приведите кого-нибудь посимпатичней.

— Тео, ты точно хочешь связаться с этой говорящей стекляшкой? — вкрадчиво поинтересовалась Шныряла.

Теодор уже и сам сомневался. Но голос Кобзаря в его мыслях заглушал болтовню Валета. Он кивнул.

— Ну ладно… Тогда ты, напомаженное чучело, слушай меня! Он хочет открыть эту чертову дверь! Хватит усами шевелить — закрывай вякалку и делай, что велено!

Усики Валета задрожали.

— Как раз для таких самонадеянных выскочек, как вы, существует… испытание.

— Че?!

— Любовь проверит вас и, если вы окажетесь достойны ее выбора, допустит в Первую Усыпальницу. А если нет…

— То что?

— Домой пойдете, — отмахнулся Валет.

— Тео, это какая-то засада, — буркнула Шныряла. — У меня плохие предчувствия!

Тео сжал кулаки.

— Я… я попробую.

— Тео!

— Дик, у меня нет выбора… Что мне делать? — обратился он к Валету.

— Для начала научиться добавлять к вопросам «пожалуйста». За моей спиной — Зал Зеркал. Отыскать среди тысяч то самое, которое является дверью Усыпальницы, не так-то просто, а уж для вас… Ладно…

Валет откашлялся и завел очередную арию:

Чтобы открыть Безымянный Алтарь,

Древний Макабр восстанет как встарь —

В первом из туров откроешь ты дверь

И обойдешься без лишних потерь.

В Зале Зеркал не ищи зеркала,

Память ищи, что могла быть светла.

День, когда силу Любви потерял, —

Он открывает итоговый зал!

Нужно, мой друг, отгадать свою масть —

В сердце свое ты попробуй попасть.

Коли исправишь ошибку тех дней,

Козырь тогда назовешь у дверей.

Валет издал оглушительную трель, смолк и многозначительно подмигнул.

— Чего? — Вид у Шнырялы был самый что ни на есть бестолковый.

Блондин закатил глаза:

— Госпожа слишком милосердна! Она дает шанс даже таким, как вы… Я вижу ваши сердца насквозь — и, право, видеть их мне больно! Сколько разочарований, страданий и одиночества! Ошибки, совершенные в прошлом, повели вас по ложному пути, но Безликая предоставит шанс это исправить — прямо сейчас, на испытании. Если справитесь, откроете дверь…

— Мне послышалось или ты сказал «Макабр восстанет как встарь»? Макабр? НИ ЗА ЧТО!

— Я, кажется, понял… — начал Теодор. — К Алтарю ведут могилы игроков.

— Гробницы, — поправил Валет.

— А «как встарь» — это испытания, которые проходили игроки в прошлом Макабре! Если мы искали игральную кость, то они…

— Масть! — воскликнул Змеевик. — Они искали игральные карты.

— И мы отгадывали свои стихии, а они…

— Свои масти! — ахнула Санда.

— Козырь. Там что-то еще говорится про козырь…

Валет приподнял бровь и буркнул:

— Неужто проблески ума? Ушам своим не верю… Но вы догадались и хотите пуститься на поиски Любви. Только Алтарь откроет лишь достойный — тот, кто пройдет испытания. Ныне игра другая! Чтобы вступить в нее, отыщите свою собственную масть, а затем угадайте козырь. И — играйте.

Шныряла замотала головой.

— Не нравится мне это!

— Кобзарь говорил нам, что «кости — это потери», — задумчиво проговорила Санда, — а тут: «Обойдешься без потерь». Это не должно быть опасно!

— Ага, как же, — фыркнула Шныряла. — Я уяснила для себя одно: слышишь слово «Макабр» — хватай ноги в руки и беги!

— Впрочем, если вы пройдете испытание, — бодро вклинился красавчик Валет, — мне не придется снова надрывать горло и сбрасывать еще одну звезду! Может, я даже вернусь в Версаль! Ахаха, ну, ладно, ладно… так и быть — открываю проход в Зал Зеркал! Стих запомнили?

Все, кроме Шнырялы, закивали.

— Готовы? Ну, тогда… Да начнется Макабр!

Валет перекинул алебарду на другое плечо и, насвистывая, удалился в глубину зеркала. Тео прищурился и в полумраке разглядел, что Валет спускается по ступеням в какой-то зал, полный прямоугольников и овалов. Он еще напряг зрение. Прямоугольники стали отчетливее — и Тео вдруг понял, что преграда в виде зеркала исчезла. То, что было рамой, превратилось в пустой дверной проем. Тео протер глаза: по ту сторону порога открылся огромный роскошный зал, полный зеркал разных форм. Отражаясь друг в друге, они образовывали сверкающий зеркальный лабиринт.

Валета нигде не было.

Тео шагнул внутрь.

Ветки к этому моменту уже прогорели, но, к счастью, зал наполняло множество свечей. Одни стояли вдоль стен, капая воском на ступени, другие мерцали на рамах. Зал был полутемный и призрачный — неясно, где настоящий огонек, а где лишь отражение. Тео с друзьями спустился по каменным ступеням туда, где блестели миллионы зеркал. Всюду, куда ни брось взгляд, — зеркала, зеркала, зеркала…

Огромные, выше человеческого роста, и совсем крохотные. Пузатые и вытянутые, точно столбы. В золотых рамах, рамах резного дерева, вовсе без них. На некоторых рамах разворачивались сюжеты: вот двое обнялись, сидя под деревом; вот мужчина стоит на коленях, держа девушку за руку; а вот… Тео покосился на Санду — та тоже разглядывала зеркало, но, видимо, еще не дошла до той части, где двое…

«Черт!»

Тео покраснел до самых ушей и шмыгнул вперед.

Они блуждали довольно долго, иногда звали Валета, но мужчина не показывался. Наконец Тео наткнулся на странное зеркало: рама была образована из рук скелетов — костлявые пальцы переплетались между собой и, по-видимому, принадлежали двум усопшим любовникам. «Любовь не может быть опасной!» — вспомнил он свои слова.

Тео сглотнул и поежился.

И вдруг понял, что не слышит шагов друзей. Проход был пуст, как и соседний. Куда все запропастились? Подступила паника, и Тео крикнул:

— Эй!

Эхо, отражаясь от гладких поверхностей, разнеслось по залу, но никто не ответил. Он оказался в бесконечном лабиринте своих отражений. Окружен. Загнан в ловушку с самым пугающим существом на свете.

С собой.

Тео метнулся вправо, побежал влево — пусто.

Никого не было: только он.

Он один.

И в этот момент с зеркалами начало происходить нечто странное.

Глава 10

О гробнице Первого Игрока

— Я же говорила, не нравится мне это!!!

Шныряла оскалилась и зарычала. Ноздри девушки раздулись, втягивая затхлый подземный воздух. Только воск, горелый фитиль и пыль. Запахов спутников не было!

— Где вы, черт возьми? Эй?!

Шныряла снова бросилась искать друзей по проходам, но зеркала окружали ее словно войско, выставив блестящие щиты, — и везде отражалась невысокая девчонка с перекошенным личиком, в юбке до пола и переднике, расшитом красно-черными крестами. На плечах — лохматая собачья шкура. Платок сбился, приоткрыв золотисто-рыжие пряди. Шныряла запихнула локоны под ткань, затянула концы платка и вытащила любимые ножи.

— Идиоты! Говорила же, не надо слушать этого напомаженного! И Кобзаря тоже!

— Интересно, насколько горячо сердечко в вашей груди?

Глаза Шнырялы распахнулись во всю ширь. Это был… голос Кобзаря! И она уже слышала от Глашатая эти слова!

Шныряла обернулась вокруг своей оси и рявкнула:

— Где ты прячешься? А ну выходи!

Шныряла сунула голову между зеркальных рам, но, обнаружив пустоту, отскочила и кинулась к противоположному ряду.

— Что для вас любовь, дорогая?

«Любовь…» Сердце быстро-быстро стучало в груди. Сейчас, наедине с собой, Шныряла смутилась. «Дорогая»? Что Кобзарь себе позволяет!

— Итак, любовь для вас — это…

— Бред сивой кобылы!

Второй голос принадлежал ей, Дакиэне Драгош, собственной персоной! Шныряла немного отдышалась и наконец определила, куда идти — где-то там, за стеной зеркальных «щитов», говорили Кобзарь и… она сама?

Девушка вышла в соседний проход и сразу увидела, что здесь не было ни ее двойника, ни Глашатая.

Только зеркало в полный рост, в котором разыгрывалась знакомая сцена. Поляна под черным небом, освещенная ярким пламенем костра. По одну сторону костра Тео с Сандой, по другую — она сама и Змеевик. Тут же прыгал Кобзарь, размахивая измерительной лентой. Шныряла подошла ближе, не отрывая глаз от зеркала. Вот она хмыкает и скалится, выдавая остроумные, по ее мнению, шутки про эту самую — тьфу! — любовь, чтобы скрыть чертово смущение. Вик же — теперь она ясно видела — то и дело на нее поглядывает. С любопытством и даже ожиданием. Но она выдает: «Я эту любовь ему знаете куда засуну!»

И лоб Вика пересекает складка.

Шныряла брызжет слюной, Кобзарь то и дело косится на парня — наблюдает, как тот реагирует… А после выхватывает колбочку: «Сто кошачьих выдохов! Теплеет!»

Шныряла смотрела и смотрела на эту сцену, разглядывая себя и Вика со стороны. И заметила… когда она не глядела в сторону Вика, тот постоянно бросал на нее взгляды. На ее руки, шею… От этого внутри как-то екнуло.

Шныряла вспомнила вечер после смерти Господаря Горы и то, что было, прежде чем идиот Тео вломился в каморку без стука.

«Я не могу остаться… я дал клятву Охотника — пока Йонва собирает армию, я нужен им. Дика, я уезжаю…»

«Значит, я уеду с тобой».

Шныряла прикрыла веки. Обхватила плечи руками, вспомнила, где лежала его ладонь. «Черт! Вик!» — мысленно взревела девушка. И вдруг услышала голоса. Множество голосов наводняло проходы, и скоро Шныряла почувствовала, что ее обступила толпа. Она распахнула глаза: поверхность зеркал дрожала и зыбилась. В глубине появлялись фигуры. Силуэты говорили на все лады — но из всех зеркал звучал лишь один хорошо знакомый голос.

Ее собственный.

Шныряла в изумлении пошла вдоль зеркал.

Она стоит на кладбище перед Кобзарем, спрашивает про Макабр. Бежит в образе собаки по Китиле, выискивает еду у помоек. Тычет Тео в ребра. Орет на нежительницу Фифику. Сидит на холме, глядя на закат, и тихонько мычит полузабытую колыбельную.

Десятки дней и ночей ее жизни.

В голове раздался мечтательный голос Валета Червей: «В Зале Зеркал не ищи зеркала, память ищи, что как солнце светла».

— Сволочь! Вот что придумал? А если я не хочу? Эй, усатый! Выпусти меня отсюда!

Ругательства Шнырялы потонули среди ее собственных голосов. Рядом стоящее зеркало вздрогнуло и закричало: «Я не хочу испытаний! И Макабр свой засунь в…»

— Заткнитесь! Заткнитесь! Заткнитесь!

Шныряла скорчилась на полу, окруженная гудящими зеркалами, и прижала руки к ушам.

— Прочь! Не хочу вас слушать! Не хочу видеть! Сгиньте!

Паника нарастала и нарастала, покуда Шныряла не поняла одну простую истину: ее пугает вовсе не то, что говорят зеркала.

Ее пугает то, что в каждом зеркале — она сама.

Шныряла осталась наедине с собой настоящей. Приоткрыв глаза, она увидела, как размахивает ножом и рычит, и лицо такое отталкивающее и неприятное, что к горлу подкатил комок.

Смотреть на себя со стороны было мерзко.

И Шныряла поняла вторую правду. Она злая.

Каждое отражение рычало, вопило и язвительно плевалось — и, казалось, плевки летят из зеркал под ноги ей самой — единственной настоящей Шныряле среди тысячи копий. Девушка сжалась в комочек. «Чего он хочет, этот Валет?!»

И озарение пришло само собой.

«День, когда силу Любви потерял».

Сколь бы злой ни была Шныряла, одна черта ей была чужда: трусость. Она привыкла находить выход сама. «Думай, думай!» И Дика наконец поняла, что требуется. «Он хочет, чтобы я нашла день, когда я…» Она стиснула зубы. «НЕТ!»

Но выбора не было.

Собравшись с силами, Шныряла встала с пола и отряхнула юбку. Подняла оброненный нож и побрела дальше, искать тот самый день… Казалось, прошла вечность, прежде чем Шныряла привыкла к звукам своего голоса со всех сторон, но все равно вздрагивала, если какое-то зеркало начинало орать над самым ухом. Она тащилась по проходам, забиралась по ступеням, чтобы заглянуть в стоящие на возвышении зеркала, и наблюдала со стороны всю свою жизнь. Будто доАгую-долгую пьесу, поставленную в театре Мира. И поняла: если бы ее жизнь была пьесой, то определенно драмой. А о главной актрисе в газетенках бы написали: «Некрасивая, да еще и переигрывает в каждом акте».

Шныряла устала, присела на ступеньку и вытянула ноги. Прислонившись к массивной раме, она вдруг услышала за спиной: «Мне нужно уйти. Быть может, навсегда. Или нет. Решит судьба».

И сердце екнуло.

Медленно обернувшись, Шныряла увидела себя и Вика — они беседовали в подземелье. В полумраке было видно, какое чумазое у нее лицо, но даже так различие между ею нынешней и той восемнадцатилетней Дикой оставалось разительным. Пусть лицо в пыли и царапинах, волосы растрепаны, а одежда обтрепалась, но там, в зеркале, она — живой человек. Красивая загорелая кожа, глаза яркие и ясные.

Тогда Дакиэна еще не была нежителем.

Еще не умерла.

Шныряла коснулась поверхности — зеркало зарябило, но не погасло. Виктор стоял высокий и стройный, точно деревце, облаченное в листву, — его стан в тот вечер облекал ярко-зеленый камзол. Но глаза все равно были зеленей. Он сложил руки на груди и чуть склонил голову — и видно было, как тяжело даются ему слова, как складки пересекают лоб. И хотя он держался, глаза выдавали грусть — даже отчаяние!

Девушка в отражении распахнула глаза. На какой-то миг потеряла дар речи. Сперва лицо ее было растерянным и удивленным, а затем… Шныряла узнала это выражение. Она видела его сегодня тысячу раз. Злость.

Это воспоминание было знакомо лучше других. Она уже видела его, когда искала ключ у Господаря Горы, и помнила, что будет дальше… Пока она, восемнадцатилетняя, боролась с собой, Виктор глядел на собеседницу и молчал.

И только сейчас Шныряла поняла одну странную вещь…

То, чего не замечала никогда.

Подобный взгляд был у Вика, когда Кобзарь расспрашивал ее о любви.

Он ждал.

Молчал и ждал.

Всегда.

Она поняла это лишь сейчас.

Ей стали ясны его странные фразы, которые прежде казались просто красивыми словами, а теперь обрели смысл: «Любовь — это ждать. Ночь, всю жизнь или вечность. Чтобы однажды быть вместе».

И в этот роковой момент Виктор ждал…

Чего же?

Она вглядывалась в его зеленые глаза, подернутые печалью. Вик затаил боль. Его рука то и дело дергалась по направлению к девушке, но вновь и вновь он сжимал пальцы в кулак и прятал за спиной. Сомнение.

— Ну и уходи! Катись ко всем чертям, тоже мне… друг!

Глаза Виктора распахнулись. На какое-то мгновение он потерял самообладание, потом его охватила решительность, как тогда, на рассвете у каморки.

«Дика, — зовет Виктор, глядя ей прямо в глаза. — Ты будешь ждать меня?»

Его рука тянется дальше, чем обычно, но юноша ее отдергивает. Боится дотронуться до нее. Хочет что-то сказать, но давит в себе слова. Молчит. Ждет, когда скажет она…

И ничего не слышит в ответ.

Девушка толкает его в грудь, и он отступает с поникшими плечами.

«Я должна была сказать. В ту ночь, прежде чем Вик ушел на испытание, — я должна была сказать то, что хотела! Но, черт возьми, мне было страшно!» Если бы она преодолела себя в тот миг, если бы победила гордость и призналась ему — он мог бы остаться… От этой мысли сердце в груди заныло. «Если бы…» Он был змеем, выросшим без людей, что мог этот мальчик знать о человеческих чувствах? Виктор, вероятно, даже не понимал, что с ним происходит. Если что и хотел — боялся этого. И она боялась. Но знала, что чувствует к другу на самом деле…

Виктор всегда был с ней. Она научила его языку людей, подарила имя. Сколько ночей они сидели рядом и разговаривали, завернувшись в потрепанное одеяло, так близко, что стоило двинуть рукой…

Шныряла прикусила губу.

«Если бы…»

Она могла сказать ему…

…и этот камешек, упав в воду, изменил бы течение всей жизни…

…все было бы иначе…

Но она смолчала.

И он ушел.

А вернулся мертвым.

Дакиэна умерла — из-за него. И Виктор тоже умер — из-за нее.

Вдруг до боли захотелось увидеть его прекрасное лицо. Почувствовать его запах — теперь, будучи перекидышем, Шныряла ясно его различала: Виктор пах по-своему. Немножко землей. А еще туманом и свежей травой. Его волосы пахли ярче всего — еловыми иголками. Захотелось обнять его, как тогда, на рассвете. Он прижался лбом к впадине у ее шеи, спрятал смущенное после поцелуев лицо, боясь поднять на нее глаза, и только прерывисто дышал. Она стояла ни жива ни мертва от случившегося и чувствовала его дрожащие — черт возьми, как же сильно дрожащие! — пальцы на своей спине, когда он перебирал складки платья, боязливо касался ее… Шныряла тяжело вдыхала запахи туманного рассвета. И этих волос, пахнущих хвоей.

Словно не человек заблудился в лесу.

Алее заплутал в человеке.

И остался навечно.

Шныряле так захотелось коснуться его снова. «Вик, мой Вик…»

Ее.

Господи…

От этого сердце чуть не остановилось. До боли хотелось зарыться пальцами в шелковистые косицы…

Дзинь-дзинь.

Они всегда звенели, когда Вик кивал.

— Ви-и-ик!

Ее крик разнесся по залу, отражаясь от зеркал — эхо заметалось по проходам, и Шныряла съежилась от громких звуков.

— Дика-а-а-а!

Она вскинула голову.

— Дика!

Девушка спустилась на ступеньку. Потом еще на одну. Послышался приближающийся топот, и вскоре в проход влетел растрепанный Змеевик.

— Дика!

Рядом стоящие зеркала подернулись волнистой дымкой, зарябили, Шнырялины голоса стихли, а вместо них… Вик запнулся о собственный сапог и застыл. Из зеркал послышалось шипение.

Змеи.

Тут и там.

Вик-мальчишка играет с длинным чешуйчатым полозом. Тянется к нему ручонками, а змея распахивает пасть и шипит, и мальчишка начинает хныкать. Вот Вик уже постарше, в обществе своих братьев: разноцветные змеи склоняют головы перед отцом — грациозно плывущим по Тронному Залу Господарем Горы. Остальные воспоминания… В них все шипит и обнажает зубы. Клыки, пасти, яд. Брызги крови. Душераздирающие вопли.

Господарь Горы жесток.

И жестоки законы змеиного мира.

Шныряла распахнула глаза, вперившись в зеркала. И даже то, что она увидела на последнем, где грозный и окровавленный Вик снимает с себя одежду и спускается в алый бассейн, не заставило ее покраснеть — лицо девушки посерело от страха.

«Змею — змеево, камню — каменное, а человеку — прах!» — кричит Вик, и змеи шипят и свистят в ответ, а он воздевает багровые руки к высоким колоннам, стоя в бассейне, полном серой пыли…

Полном праха мертвецов.

Память Вика сочится ядом, кровью, страхом и темнотой… Вечный мрак подземелий и кровожадные змеиные обряды. Как, ради всего святого, в этом царстве ужаса и смерти выжил человеческий мальчик? Кем пришлось стать Вику, чтобы его не уничтожили? Что людское — нормальное и живое — пришлось ему убить в себе, дабы слиться с толпой?

— Ты — з-з-змей.

Шныряла вздрогнула от холода, звучавшего в змеином голосе, отшатнулась.

Чудовище твердит это слово, склонив громадную башку над белокожим мальчишкой с зелеными глазами, который обхватил руками голову.

— С-слышал меня?

И мальчишка, подняв мокрое от слез лицо, кивает.

Встает, делает кувырок и поднимается с пола зеленым змеенышем… Ему тяжело ползти, он корчится от боли — змеиное обличье причиняет ребенку страдания, но громадный змей свистит над ним:

— Не с-с-смей оборачиватьс-с-ся человеком! Ты — з-з-змей!

Змееныш сворачивается кольцами, юлит и ползет по каменным плитам, шипит от боли — и держится, держится из последних сил…

Этот голос из зеркала — шипящий и свистящий — словно гипнотизировал. Шныряла спустилась с постамента и уставилась в зеркало широко распахнутыми глазами.

— Давай же! Терпи-с-с! — ревет Господарь. — А теперь… ведите его!

В зал втягивают маленького олененка. Он трясется от страха и жалобно кричит, парализованный взглядом гигантского гада.

— Давай же!

Змееныш корчится и отползает.

— Если ты не с-с-сделаешь это, тебя ждет наказ-з-зание!

И змееныш, подтягивая тело кольцами, ползет к обезумевшему от страха олененку…

То, что произошло дальше, заставило Шнырялу отшатнуться. Девушка попятилась, спотыкаясь и зажимая уши руками, а из зеркала летели кошмарные звуки: ледяной свист Господаря и предсмертные крики бедного олененка…

— Змею — змеево! — просипел Господарь Горы.

Позади Шнырялы что-то глухо ударилось об пол. Девушка оторвала взгляд от зеркала и увидела, что на месте Вика покачивал головой огромный змей, стягивая в кольца длинное мощное тело.

— Вик! — вскрикнула Шныряла.

В ее голосе прозвучал неприкрытый ужас. Из жалкого змееныша в воспоминании Виктор превратился в огромного и сильного змея. И сейчас Змеевик, кажется, был полностью околдован голосом из зеркала. Чешуйчатое тело скользнуло по проходу прямо к Шныряле…

— Вик… ты что?

В голосе Шнырялы зазвенели истерические нотки. Она выхватила нож, поколебалась.

— Вик!

Девушка отскочила в сторону, запуталась в юбках и упала. Ногу свела судорога, и Шныряла поползла назад на четвереньках, а зеленый змей стремительно рванулся следом. Монстр распахнул огромную пасть и, вытянув тяжелую голову, придавил Шнырялу мощным телом так, что она закричала от боли.

Змей завис над ней, свирепо свистя.

— Ви-и-ик, — жалобно заскулила девушка — совсем как собака, которой переехало колесом лапу. — Ви-и-ик… это же я… Шныряла!

Змей склонился ниже.

— Это я… Дика! Остановись! Прекрати! Не надо!

Змей на миг застыл. Казалось, в узких глазах мелькнул проблеск понимания, и придавившая Шнырялу туша чуть приподнялась. Но голос из Зеркала скомандовал:

— Делай то, что тебе велит природа-с-с-с!

Змеиная пасть вновь распахнулась: два острых клыка опустились ниже, а раздвоенный язык скользнул прямо над лицом…

— Вик… — прошептала Шныряла. — Вик…

Змей прижимал ее к полу все сильнее, выдавливая воздух из легких — еще чуть-чуть, и она задохнется, а потом он сделает с ней то, что сделал с тем бедным олененком… Шныряла почувствовала на голых щиколотках скользкую чешую, на мех накидки капнул яд. Худший кошмар из тех, что снился по ночам, прежде чем она стала нежительницей, сбывался. Однако теперь в сто крат хуже.

Не в характере Шнырялы было сдаваться без боя. Нож по-прежнему в ее кулаке. Один меткий удар — и она вгонит лезвие через глазницу в мозг… Дрожащая рука Шнырялы сжала рукоять и потянулась вверх.

Шныряла ненавидела змей. Но его — нет. Еще тогда, в детстве, она догадывалась, кто Виктор на самом деле. Какая ирония, что одному из ненавистного рода отдано ее сердце! От боли и страха на глазах девушки выступили слезы. Кольца змеиного тела сдавливали сильней. Нужно ударить прямо сейчас, не медлить, или будет поздно…

Но это же Вик.

Шныряла сцепила зубы. «Ты всегда была одна против всего мира. Ну!» Девушка приоткрыла глаза и собрала силы для удара… Откуда-то донесся голос: «Дакиэна!», и Шныряла краешком обезумевшего сознания узнала его. Валет.

И все поняла.

Кулак разжался, и нож со звоном упал на каменную плиту. Глотая слезы, Шныряла протянула руку и коснулась чешуйчатой головы…

— Н-не надо…

Боль пронзила легкие — еще чуть-чуть, и он переломает ей кости. В висках стучало от нехватки воздуха, по щекам струились горячие слезы. Трясущаяся ладонь Шнырялы скользнула по крупным чешуйкам…

Это не змей. Не один из тех тварей.

Это же Вик, черт возьми, ее Вик!

— Я же… так долго… тебя ждала, Вик…

Шныряла почти ничего не видела из-за застилавших глаза слез. Она зажмурила опухшие веки, напоследок увидев, как змей склоняет голову к самому ее лицу. Шипение змея скользнуло по шее, а в следующее мгновение Шныряла почувствовала прикосновение змеиной кожи к щеке…

Хвост ослабил хватку. Шныряла лежала в кольцах могучего тела и дышала тяжело, но наконец-то свободно. Пятиметровый монстр ласкался так, словно был котенком. Шныряла почувствовала толчок в ладонь, с трудом разлепила опухшие глаза. Розовый раздвоенный язык скользнул между ее пальцев, от липкого прикосновения Шныряла чуть вздрогнула и снова зажмурилась.

В следующее мгновение хвост стал разворачиваться, и тяжесть пропала. Со змеем что-то происходило: громадная туша уменьшалась в размерах, но Шныряла по-прежнему боялась открывать глаза. Вдруг девушка ощутила прикосновение прохладных пальцев. Дрожащая ладонь провела по левой щеке, к лицу девушки прижалось другое лицо, длинные волосы посыпались на шею. Дика даже не открывая глаз поняла, кто это. По одному лишь запаху заплутавшего в кудрях леса.

Шныряла лежала в объятиях Змеевика. Парень обвил руками ее тело и, прижав к себе так крепко, как только мог, прошептал на ухо:

— Я тоже ждал тебя… Черт возьми, так долго… Дакиэна…

Они свились в одно целое на полу — так змеи обвивают друг друга во время весенних свадеб, и Шныряла плакала, уткнувшись носом в его хвойные волосы. Все одиночество этих лет порознь, скитания, мороз и вечная ночь нахлынули вмиг, стирая остатки гнева в душе, смывая горячей волной заборы, огородившие ее сердце. Он был рядом. Здесь и сейчас. С ней.

И она действительно ждала этого так долго.

Сколько холодных ночей она смотрела в пустоту, думая о своем одиночестве! Шныряла всхлипнула и прижалась к Вику сильнее, и он ласково погладил ее по голове.

— Ну… милая…

Девушка плакала и не могла остановиться.

— Все хорошо…

Она больше не была той Шнырялой, что кричала и вопила из каждого зеркала, брызгала слюнями и сыпала проклятиями. Она на самом деле другая Шныряла — и даже не Шныряла вовсе, а Дакиэна. Волчица. Девочка-сиротка, сбежавшая из приюта и нашедшая в темном подземелье друга, с которым даже темнота стала светлой.

— Люблю тебя… — всхлипнула она. Сжала пальцы на его камзоле. Она бы лучше умерла, чем отпустила его сейчас. Где-то раздался треск стекла.

— Вик… слышишь?

— Слышу.

Он действительно слышал. Впервые от нее — эти слова.

Шныряла почувствовала, как сильно ударило его сердце — словно каменный кулак стукнул изнутри по грудной клетке. Камнем его сердце и было, но лишь наполовину.

— Я не хочу, чтобы ты уходил к ним.

— Все хорошо.

— Не надо, пожалуйста, не оставляй меня, Вик!

— Все будет хорошо, — твердил он раз за разом, но каменное сердце билось все чаще и чаще. Парень содрогнулся и зашелся кашлем.

— Вик! — жалобно вскрикнула Шныряла.

— Все… нормально.

Он вдруг глухо закашлялся в кулак, и на пальцы брызнули мелкие капли крови. На лбу и шее юноши выступили жилы, но он пытался делать вид, что ему не больно. Рядом послышалось неловкое «кхем-кхем». Шныряла встрепенулась и отодвинулась. Из ближнего зеркала на них смотрел Червовый Валет.

— И долго ты наблюдаешь?!

— Ну, скажем так, момент «Я долго ждала тебя, Вик» я тоже… кхм, ждал довольно долго.

Шныряла дернулась.

— Ты говорил, — процедила она и вскочила на ноги, — что никакой опасности…

— Я бы не допустил фатального исхода. Но, согласитесь, это по вашей милости пришлось тянуть так долго… — Валет нахмурил брови. — Увы, некоторые люди способны понять правду лишь под конец. Или не понять совсем. Последнее печальней всего. Так или иначе, прошу прощения…

Валет, кажется, тоже был не в себе: приложился бледным лбом к алебарде и покачал головой.

— У меня началась мигрень… говорил же: лучше бы привели кого посимпатичней! В вашем случае открыть дверь безболезненно никак не получилось бы!

— Дверь?

Валет указал на постамент с зеркалом, в котором Шныряла видела воспоминание с Виком.

— Теперь осталось отгадать свои масти и назвать козырь.

Валет исчез в зеркале и возник в другом, шагая по призрачному зеркальному коридору. Он обернулся:

— Ну, идете? Или продолжите обниматься на полу? Впрочем, не советую: можно застудить поясницу!

Шныряла переглянулась с Виком и чуть покраснела, затем отвернулась и поскорее утерла заплаканное лицо концами платка. У нее не было сил ни язвить, ни вообще что-либо говорить. Вик и Шныряла двинулись к возвышавшемуся на постаменте зеркалу. Когда они подошли, девушка поняла, что это был за звон: оказалось, зеркало покрылось сетью мелких трещин.

— Что ж, вы нашли тот самый момент, с которого ваши жизни потекли по иному руслу — черному и холодному. Хорошо, что спустя годы вам удалось исправить ошибку. Итак, если воспоминание у вас одно на двоих, то и дверь одна. Осталось назвать свои масти и войти…

Шныряла посмотрела на раму и заметила, что две ее боковые стороны красные, а верхняя и нижняя — черные. Кроме того, на каждой панели блестел серебром один из четырех символов карточных мастей.

— Дика, присмотрись. — Виктор указал на треснутую поверхность зеркала.

Шныряла прищурилась: трещинки складывались в буквы, а буквы — в слова. Кусок же зеркала из середины вывалился, за ним обнаружилась замочная скважина.

— О-о-о! — Валет захлопал в ладоши. — Итак!

Масть твоя, игрок, темна —

Этот знак несет чума,

В стариках он сеет страх,

Но его же чтят в церквях.

— Темная? В смысле, черная? — предположила Шныряла.

— Я, кажется, понял, — сказал Вик. — Во время эпидемий люди умирают, и то, что оставляет после себя чума, — кресты. Но этому же символу поклоняются в церкви. А крест — это… трефы.

— Вас связывает одно воспоминание. Одна судьба. Одна масть — потому и ключ с дверью у вас один на двоих. Эта ли масть оставила знак на вашем прошлом? Решайте. Если да — берите ключ и открывайте!

Шныряла глянула в ярко-зеленые глаза Вика. Он чуть нахмурился.

— Крест?

— Это же Смерть. Знак Смерти.

И поняла: да, это их масть. Та, что разделила их. Смерть. После того как Вик ушел, они оба погибли и вернулись обратно нежителями, потому что обратно их тянула одна цель.

Найти друг друга.

И быть вместе.

По ее взгляду Вик все понял. Он протянул руку и провел пальцами по ее запястью, но зеленые глаза оставались холодны — так, как может оставаться холодным лишь камень. Вик потянулся к знаку треф на раме и, поддев его, вытащил ключ. Знак треф оказался головкой, от которой отходил стержень с зубцами. Вик вставил бородку в скважину, открывшуюся на зеркале, и повернул.

Раздался треск: «кр-ракс».

— Отойдите! — только и успел крикнуть Валет. — Быстрей!

Взвизгнув, он уронил алебарду и шмыгнул в другое зеркало. А зеркало-дверь тем временем задрожало и задребезжало, трещины в стекле расширились — Вик только и успел схватить Шнырялу и метнуться с ней за соседний постамент, как зеркало взорвалось, разлетевшись на тысячи осколков.

Они загрохотали, зазвенели по полу, ступеням, рамам и зеркалам. Вик прижал голову Шнырялы к груди, закрывая ее лицо от осколков.

Наконец наступила тишина, лишь время от времени звякало — отдельные осколки еще падали с постамента на пол. Вик отпустил Шнырялу, и они выглянули из-за угла. Пол сплошь покрывали блестящие осколки разных размеров и стеклянная крошка. В раме теперь темнела дверь с серебряным ключом, торчащим из скважины прямо посередине доски с нарисованным знаком треф.

— Угадали!

По другую сторону прохода Валет боязливо выглянул из-за рамы. Он встряхнулся, сбрасывая невидимые осколки с пышных одежд.

— А нельзя было без этих чертовых взрывов?! — Шныряла заскрежетала зубами. — Нам что, по-твоему, мало досталось?

Валет пискнул и спрятался вновь.

— Идиот чертов!

Девушка фыркнула и тревожно повернулась к Вику.

— Ты не ранен?

— Нет, все хорошо.

На его лице по-прежнему зеленели вспухшие жилы, и Шныряла с беспокойством оглядела юношу, но Змеевик лишь подтолкнул ее к открывшейся двери.

— Пойдем…

Они поднялись по ступеням, хрустя осколками. Вик толкнул дверь, и створка со скрипом отползла, открывая темный проход. В конце прохода виднелся тускло освещенный выход и две высокие фигуры. Через десяток шагов стало ясно, что фигуры — это рыцарские латы. В полумраке отсвечивали забрала в виде сердец, на алебардах Шныряла тоже приметила сердца. В латных рукавицах рыцари держали зеркальные щиты — в одном мелькнуло ее отражение. Вдруг латы вздрогнули и опустили алебарды, преградив путь.

— Козырь в игре!

— Давай их просто тюкнем по башке?

Вик ухмыльнулся. В уголке его губ проскользнуло то самое чувство, что Шныряла порой замечала в детстве, когда предлагала ему очередную безумную затею.

Нежность.

— Черви, — бросил он стражникам.

— Проходите.

Алебарды стали на место.

Шныряла с опаской шагнула мимо рыцарей и вместе с Виком вошла в какую-то комнату. Едва девушка привыкла к тусклому свету лампадок и огляделась, то потеряла дар речи. Ее рука тут же поползла к рукаву Вика…

— Что это… за чертовщина?

Комната была квадратной, небольшой, а в каждой из четырех стен темнел проход, который охраняла пара грозных стражей. По углам темнели кованые подсвечники — внутри чаш мерцали огоньки. А в их тусклом свете белели десятки, нет — тысячи черепов. Над каждым из проходов они складывались в тот или иной знак карточной масти.

Ажурные узоры из крупных костей тянулись до самого потолка и сходились в его центре в громадный костяной светильник. Там, где обычно располагают чаши-подсвечники, белели черепа. Внутри черепов горели свечи, проливая сквозь глазницы свет на постамент посередине комнаты.

На постаменте находился саркофаг из черного мрамора в виде человеческой фигуры. Шныряле показалось, что силуэт саркофага женский.

Вдруг послышался торопливый топот, и в усыпальницу ввалились Санда и Тео. Едва увидев костницу и стоящий посередине саркофаг, друзья распахнули рты. Но Шныряла не дала им полюбоваться костяными кружевами.

— Чертов! Теодор! Ливиану! Я! Тебя! Ненавижу!

Девушка схватила Тео за грудки, прошипев прямо в лицо:

— Ты бы знал, через что мне пришлось пройти, чтобы…

Но вид у Тео был не лучше — он лишь сдвинул черные брови и пробормотал:

— Я уже и так понял…

— Кхем-кхем…

Шныряла развернулась, отпустив Тео. Один из рыцарей поднял щит на высоту взгляда — в его зеркальной поверхности улыбался Валет.

— Ну что же, добро пожаловать в Усыпальницу Первого Игрока. Надо же, кто-то из вас умудрился открыть гробницу, а Госпожа впустила всех четверых! Но у нее, право, всегда причуды… Да простит меня Безликая!

Валет постучал по зеркалу с той стороны.

— Эй, дубина железная, вперед!

Латы зашагали к саркофагу, неся перед собой щит так, чтобы Валету открывался хороший обзор.

— Знаете, я… — проговорил Тео, бледный больше обычного. — Я не думал, что будет… так.

— Думали, вам поднесут ключ на блюдечке с золотой каемочкой? Юноша, — усмехнулся Валет, — безусловно, Любовь сильна. Ее не просто так ждут. Она стирает с земли тени, наполняет жизнь смыслом. Но неужели вы были столь наивны, что думали, будто Любовь сродни херувиму, который прилетает, рассыпая лепестки роз, и всем мило улыбается? Не дай господь!

— У меня мурашки по коже от вашей Любви… — Шныряла покосилась на черепа. — Ощущение, что она жутче, чем Смерть…

Валет загадочно ухмыльнулся.

— Мурашки? Так и есть. Любовь пугает тех, в чьей душе она никогда не бывала. Впрочем… неужели после испытания вы не чувствуете себя другими?

Валет подмигнул Шныряле. Девушка покраснела.

— Ты… ты… о чем? Понятия не имею!

— Если вы пройдете испытания, Любовь откроет свой Алтарь. И — я точно знаю — вы будете вознаграждены. А теперь… — Валет постучал по щиту, и рыцарь приблизил его к могиле. Игроки тоже подошли ближе.

— Она была прекрасна, не так ли?

В голосе Червового Валета послышалась грусть и что-то сродни восторгу (так порой жители Полуночи говорили о другой — темной — Госпоже).

Крышка саркофага представляла собой мраморное ложе, на котором лежала, скрестив руки на груди, каменная девушка. Искусный резчик изобразил ее так живо, словно рисовал с заснувшей натурщицы. В лице, хранившем спокойствие вот уже сотню лет, чувствовалась затаенная нежность и прекрасная печаль.

Но было понятно, что усопшая родом не из этих краев: высокие и широкие скулы, пухлые губы. На плечах лежали две тяжелые каменные косы, переплетенные лентами. Да и наряд на девушке отличался от румынского: длинное пышное платье со множеством оборок было разрисовано огромными цветами.

— Кто это?

— Каталина Фернанда Кастро.

Рыцарь чуть повернул зеркало, и Валет склонился прямо над лицом каменной девушки.

— Она прекрасна… — прошептал он. — Вы так не считаете?

Валет задумчиво крутил ус, глядя на смиренный лик.

— В начале девятнадцатого века жители далекой Мексики увидели в небе странную звезду. Она с каждой ночью становилась все ярче и ярче, а вскоре у нее появился хвост…

Валет отшагнул в сторону, зеркало зарябило и показало черное небо с огромной звездой, и игроки узнали комету.

— Это случилось первого ноября… Dia de los Muertos, как говорят мексиканцы, — в День мертвых, когда, по поверьям, души умерших возвращаются из своего мира в наш…

В зеркале показалась улица, дома на которой были сплошь увешаны гирляндами и цветами, всюду ярко горели огни. Прямо по проезжей части двигалось пышное шествие — сеньориты в пестрых нарядах и кабальеро в великолепных костюмах и сомбреро. Шумная толпа веселилась и распевала на неизвестном языке, и отовсюду слышались выкрики: «Санта Муэрте!»

День мертвых в Мексике вовсе не походил на румынский: в Трансильвании поминать родственников было принято на кладбище и куда более скромно, здесь же поминовение походило на праздник для всех от мала до велика, и чувствовалась в этом странная, дикая радость…

В зеркале появилось кладбище на холме. На склоне среди могил стояли мертвые и смотрели на город, провожая буйную ночь, посвященную празднику Смерти.

— Это… она?

Санда указала на одну из нежительниц — совсем юная девушка возраста Шнырялы, с бледным лицом, но горящими карими глазами и двумя пышными косами на плечах.

— Да… — ответил Валет. — Каталина…

— Она что, была нежительницей?

— Как видите. И в ту самую ночь ее жизнь полностью перевернулась…

Вдруг нежители в зеркале вздрогнули и стали один за одним оборачиваться, будто что-то заслышали. Скоро и игроки различили знакомый им до боли звук!

— Кобза! — ахнула Санда.

Толпа расступилась, и на пригорке появилось ярко-розовое пятно. В волосах Кобзаря красовались пышные цветы, и он выглядел еще более веселым, чем обычно.

— Буэнас ночес! — воскликнул Глашатай и поклонился.

Нежители поклонились в ответ.

Кобзарь ударил по струнам и заиграл веселую мелодию, какой в Трансильвании никогда не слышали. Нежители вдруг заулыбались, схватились за руки и ударились в пляс; Каталина же стояла в стороне, скрестив руки на груди.

Вдруг ее заметил симпатичный юноша с кудрявыми волосами — тоже нежитель, — схватил ее за плечо и потянул за собой в пляс. Пока они танцевали, юноша все глядел на Каталину, но та его словно не замечала, и лицо девушки оставалось грустным.

Кобза стихла, Глашатай заговорил на незнакомом друзьям языке, но они по вытянувшимся лицам нежителей сразу поняли, что Глашатай рассказывает о Макабре.

Глаза Каталины вспыхнули. Она придвинулась к Кобзарю, впившись взглядом в его лицо, ловя каждое слово.

— Санта Муэрте! — воскликнул Кобзарь.

Девушка зашевелила губами, повторяя странные слова. И кивнула.

— Она стала игроком?

— О, да… — ответил Валет. — А затем начались поиски игральных мастей…

Друзья видели сцены из прошлого Макабра, и мурашки бежали по их спинам — до того это было знакомо и незнакомо одновременно.

Ночь. В небе сияет комета. Игроки ищут по городу знаки — то тут, то там спрятаны загадки и игральные карты. Среди ищущих выделяются трое. Каталина упорно высматривает на улочках торговцев Библией — оказывается, некоторые карты были запрятаны в книги. За ней повсюду следует кудрявый юноша-мексиканец — нежители звали его Себастьян. В одной из церквей они обнаруживают загадку и бросаются к Библии, чтобы отыскать карту. В этот миг дверь распахивается и появляется молодой человек в одежде послушника — блондин с ледяными глазами, от одного взгляда которого веет холодом. Увидев нежителей, блондин что-то кричит. Хватает распятие в одну руку, в другую — нож и бросается на нежителей.

Он ранит Себастьяна и нападает на девушку, опрокидывая ее на пол прямо перед алтарем. Хватает одной рукой девушку за горло. Его глаза — безумны, полны ледяной ярости. Каталина начинает задыхаться, из рассеченной скулы хлыщет кровь, и она лишь молотит руками по груди послушника, пытаясь отбиться. Блондин вот-вот задушит ее, но вдруг словно вспоминает, что они в церкви. Он тянет жертву наружу, чтобы прикончить за пределами храма.

Кудрявый мексиканец ползет следом и у самого порога настигает блондина. Завязывается драка. Наконец мексиканец оглушает послушника, и им с Каталиной удается скрыться. Блондин, очнувшись, возвращается к алтарю и видит загадку. Открывает Библию и берет в руку игральную карту…

Пики.

Каталина и Себастьян возвращаются на кладбище. Молодой нежитель попадает в жилище девушки — нежительница обитает в часовне. Там, сидя на замшелой лавке, Каталина промывает раны Себастьяна, а парень то и дело глядит на нее — но Каталина лишь хмурится.

Затем и они находят игральные карты: Каталина — трефы, а Себастьян — черви.

У кометы появляется второй хвост…

Первый тур. Зеркало подернулось дымкой, Мексика исчезла, и в зеркало вернулся Червовый Валет.

— Итак, вы увидели воспоминание одного из игроков, дошедших до самого конца. Вам предстоит найти еще несколько могил…

— Это еще зачем? А нельзя сразу?

— Вы не готовы. Алтарь отыщут лишь те, кто прошел все испытания. И добыл карты всех игроков — только так в итоге вы узнаете, где же спрятан Алтарь…

— Карты?

— «Каждый игрок ключ хранит от двери, и ключ ты увидишь, лишь сердцем смотри».

— Погодите… это же тот самый стих, который мне пропел бубенец Кика!

— Кика? — Валет встрепенулся и взглянул на Теодора. — Матерь Божия… Самого Кика?

— То есть каждый из игроков, прошедших в финал, имеет ключ от Алтаря?

— Часть ключа.

— А сколько их было, этих игроков?

— Не скажу!

— «Ключ увидишь, лишь сердцем смотри»… это как вообще?

Валет пожал плечами и отвернулся, что-то насвистывая и протирая кружевным платочком острие червовой алебарды.

— Он издевается, — прошипела Шныряла.

— Глаза закройте, — буркнул Валет. — И представьте, что бы вы сделали, будь у вас шанс прожить то воспоминание заново.

Шныряла и Вик закрыли глаза, а через какое-то время на груди усопшей что-то вспыхнуло.

— Это… вы про это говорили? — воскликнула Санда.

Она указала на руки девушки. В пальцах, переплетенных на груди, появилась игральная карта.

Валет, кажется, выглядел довольным — впервые за весь вечер его лицо будто осветилось изнутри.

— Не думал, что получится… Что же! Первый ключ к Алтарю. Карта одного из игроков — когда-то, сотню лет назад, ее держала в руках сама Каталина Кастро. Теперь она ваша. Вам требуется собрать еще несколько, прежде чем вы получите ключ к Алтарю. «Звезда начинает, ведет и вершит!»

— Чего?

Валет лишь подмигнул.

Санда взяла карту — осторожно, будто опасаясь, что та рассыплется в пальцах. Она была старая и потрепанная, и в одном уголке темнело бурое пятнышко. Санда вздрогнула. Кровь.

Впрочем, обычная шестерка треф, какую можно увидеть в любой колоде… Девушка перевернула карту, ожидая увидеть клетчатую рубашку, одинаковую для всей колоды.

— Смотрите! Это же часть Трансильвании! Вот этот гроб и знак треф наверняка обозначают Китилу.

— А второй гроб, южнее, — прищурился Вик, — Сигишоара?

— Именно так, mon cher! — Ободрившийся Валет, казалось, был готов пуститься в пляс. — Надеюсь, вам удастся открыть и эту гробницу. Тогда над ней появится масть захороненного там игрока, и вы получите вторую карту. И если все удастся и вы дойдете до конца — о, mon ami, я буду так счастлив! Отправлюсь обратно в Версаль, а этот темный, погрязший в пороках мир озарит голос прекрасной Аморе — да будет свет ее ярче солнца! Ну, а вы получите свое вознаграждение.

— Я не хочу награду, — покачал головой Теодор. — Я просто хочу, чтобы Йонва и его нелюдимцы…

Он тяжело задышал и сжал кулаки.

— Вознаграждение для каждого свое, mon cher. А теперь я должен раскланяться. Впрочем, сперва провожу вас обратно, а то в этих зеркалах недолго заблудиться… Вот я, например, никак отсюда не выберусь… За мной!

Глава 11

Об Охотниках и нелюдимцах

— Позвольте узнать, что вы делали в моей могиле целый час, да еще вчетвером?!

— Отвянь, малахольный… — отмахнулась Шныряла, выбираясь из раскола.

Лицо Ионела-скрипача перекосилось, он гневно затряс кулаками:

— Возмутительно! Средь самой ночи — лезть в чужую могилу! Вот это жадность — будто своей мало!

За ними выбралась Санда. На последней ступени она споткнулась и вскрикнула, но Теодор перехватил ее за запястье, и девушка устояла на самом краю темного провала. Поддерживая Санду, он помог ей выбраться наружу.

— Еще и живую с собой потащили! Да, не та нынче молодежь пошла… Вот сто лет назад…

Раздался гул. Земля задрожала, и расколотая могильная плита со скрежетом начала сходиться, закрывая проход. Старик ахнул и прижал к груди скрипчонку. Какая-то минута — и половины камня сошлись, встав точно на место.

— Можете не волноваться, — ответил Тео. — Никакого голоса больше не будет.

— Уверен?

Тео кивнул. Скрипач Ионел пригладил подпаленные пряди, поджал губы и кивнул:

— Спасибо.

Тео чуть нахмурился. Внутри зашевелилось странное чувство. Его что, волнует этот старик, который так слезно протягивал руки к своей могиле? Раз он даже попытался его утешить… Видимо, да. И это «спасибо» в конце. Сотню лет Теодор не слышал в свой адрес этих слов. Разве что от Санды.

Санда…

Когда он коснулся ее запястья, сердце так и екнуло — будто вместо девушки оступилось и рухнуло в пропасть. Что же он творит? Теодор вспомнил теплое, влажное прикосновение к ее губам в полной темноте Ищи-не-Найдешь, и у него скрутило живот. «Тсс, прекрати думать об этом, болван!»

— Вы в порядке? — обернулся Змеевик.

Тео кивнул.

— Что ж, до полуночи еще есть время. Я думаю, Охотники уже близко. Когда мы будем с ними, бояться будет нече…

Вик осекся, уставившись на что-то позади могилы Ионела.

— Назад… — прошептал он сипло. — Назад, за меня! За спину!

— Что… что происходит? — жалобно пискнула Санда.

Тео сообразил быстрее. Одной рукой он выхватил нож, другой притянул к себе Санду.

Сначала Тео ничего не увидел.

Комета горела в полную силу, освещая искореженные от старости деревца, мемориальные доски и черные кресты. Ничего особенного, но вдруг… Рядом с надгробием, в паре десятков метров, что-то шевельнулось. Секунда — и Тео различил выползающую из-за надгробия руку… Узкую, длиннопалую руку тени он сразу узнал. Волна жара хлынула по венам Тео; боль, острая как щепотка перечной приправы, пронзила его до нутра. Нелюдимец!

Толчок. Тео невольно шагнул в сторону.

Это Змеевик выскочил вперед и поднял меч, загораживая друзей от тени. В зловещей тишине было слышно его шумное дыхание, звяканье колец.

— Он нашел нас, Тео! — В голосе парня послышалась паника. — У нас несколько секунд. Бегите!

— Но…

— Я прикрою!

Теодора пробил озноб, а затем тут же окатило горячей волной гнева — белая вспышка: ослепительная, яростная. Он выставил перед собой нож и рванулся к Вику.

— Тео! ТЫ НЕ ПОМОЖЕШЬ!

Тео запнулся, словно его ударили по лицу.

— Спасай Санду!

Два противоречивых чувства разрывали Тео. Если бы не капля здравого смысла, он бы бросился на эту чертову тень с голыми руками. Вспышка затуманила разум, и Тео мог лишь смотреть на темный силуэт, тяжело дыша и сжимая пальцы на рукояти. Комок темноты слился с надгробием и пропал.

— Она сейчас появится с другой стороны! Ну же!

Тео вспомнил то, что было на вершине холма. Тень пропала, а потом… «Не допусти ту же ошибку дважды!» Он обернулся к Санде, схватил ее за рукав и рванул прочь, крикнув:

— Шныряла, беги!

— Беги! — рявкнул и Вик.

Тео и Санда побежали к выходу из кладбища: ноги заплетались от слабости, цеплялись за кочки, но Тео упорно тащил девушку за собой. Он знал, что будет, если тень их настигнет.

Белое лицо матери, искаженное предсмертным страхом, появилось перед глазами, и Тео споткнулся. Они замешкались на какие-то доли секунды, снова рванулись туда, где уже белела тропинка, ведущая к кладбищенским воротам, как между ними и тропой вырос черный силуэт…

— Нет!

Тео загородил собой Санду. Высокая фигура, будто сотканная из дыма, поползла к ним. Тео сжал вспотевшими пальцами рукоять ножа, сердце подскочило в самую глотку и отчаянно забилось. Смертельный ужас все больше охватывал Тео по мере приближения тени…

По земле потянуло могильным холодом, и откуда-то издали донесся тонкий, леденящий душу вой — будто из-под толщи льда утопленник взывал к наступающей весне, — холодный и мертвенный клич, от которого кровь стыла в жилах и сердце пропускало удары. Ноги подогнулись, и Теодор понял то, что имел в виду Змеевик, — противостоять ужасу тени — все равно что противостоять ужасу самой Смерти. Страх этот не победить.

Санда вдруг обмякла, а сам Теодор почувствовал, как воздуха не хватает, перед глазами все расплывалось, и он беспомощно осел на землю вслед за девушкой…

Тишина стала еще более гнетущей — словно в мире умерли все звуки. Тень качнулась и поползла быстрее. Тео пытался поднять нож, но рука не послушалась. Впрочем, он и так знал: сталь тут не поможет. Тень — это дым, лишь прикоснувшись к живой плоти, она сама обретет плоть, однако тогда будет уже поздно. Это конец.

Вдруг раздался стремительный цокот копыт — конь мчался по кладбищу, взбирался на холм. Из мглы справа от них вырвалось пламя.

— In nomine Domine!

Факел вспыхнул ярче, поднятый над землей чьей-то рукой. Конь перемахнул надгробие и с цокотом приземлился перед Сандой и Теодором.

Загудел рог — над угрюмыми могилами разнесся долгий и тревожный звук, всколыхнувший кладбищенское молчание. Черная дыра в темноте замерла.

Совсем рядом послышался топот и легкий звон. Косицы Вика! Наездник повернулся, на его лицо упал свет факела — и Теодор даже рот открыл.

Александру Вангели.

— Давай же!

Мэр метнул факел, и тот, перелетев через головы Тео и Санды, упал в руки подбежавшего Змеевика. Вангели спрыгнул с коня и, выхватив кинжал, рванулся к тени. Дохнуло нечеловеческим холодом. Вангели споткнулся, не в силах противостоять этому дуновению. Вновь раздался долгий, доводящий до безумия вой. Ненависть и злоба звучали в этом кличе, и Теодор подумал, что сейчас упадет в обморок. Сквозь туман перед глазами он все же различил, как Вангели с искаженным лицом оседает на землю, а тень ползет к нему, протягивая черные руки…

«Нет! — вскрикнул про себя Теодор. — Она же сейчас…»

В тот самый миг, когда тень коснулась Вангели, из-за надгробия вырвался огненный сполох.

Вскрик. Сверкание клинка разрезало темноту. Вой подлетел до неба, и Тео беспомощно скорчился на земле. Змеевик продырявил черную тень в сердце — клинок прошел сквозь дым с усилием, так как на какое-то мгновение тень уже затвердела. Тень дохнула мраком — не хлопком развеялась.

В свете факела было ясно это видно, как Змеевик протянул руку мэру, лежащему на спине. Вангели же уперся в землю ладонью и поднялся на ноги сам. Он поднял кинжал, но Змеевик тоже выставил свой клинок. Между ними гудело напряжение, казалось, еще несколько секунд — и эти двое бросятся друг на друга.

Наконец Вангели чуть расслабился.

— Где хозяин?

— Кажется, я видел его за теми могилами. — Вик махнул влево. Он по-прежнему смотрел на мэра, не опуская меча. Вангели скривился и, проведя рукой по щеке, развернулся и перескочил через могилу.

— Скорей, — бросил он не глядя.

И Вик, встрепенувшись, пустился за ним.

Какое-то время Тео пытался сообразить, что же произошло. Вангели. Тут. Каким образом? Тень… Она исчезла — навсегда ли?

К чему был этот рог, которого, кажется, испугалась тень — или почудилось? И этот выкрик на неизвестном языке… Тео с трудом встал, потянул за собой Санду, но та лишь неясно что-то пробормотала и осталась сидеть на земле.

Они снова были одни, в темноте, и лишь у тропинки топтался конь мэра, который то и дело всхрапывал и жалобно ржал.

Одно в этом всем понял Тео.

Их спас Вангели.

Как он узнал?

Неизвестно.

Но все же пришел.

«Черт возьми…» Перед глазами Теодора вновь встал образ отца… Не нынешнего Вангели-мэра, а именно отца. Тео попытался прогнать видение, нутром понимая: это не так просто…

И все-таки с того момента как Вангели появился с факелом, преграждая тени дорогу к Тео и Санде, и до самого последнего мига, когда отвернулся, чтобы перескочить могилу, он не посмотрел на него, Теодора, ни единого раза.

Словно сына не существовало.

Издали донеслось гудение — такое же долгое, тревожное, как пение рога Вангели. Отчего-то клич зарождал в душе волнение и предчувствие. Гул рога пронесся над кладбищем, всколыхнув звездную темноту — и, кажется, даже комета вздрогнула в зените от того, что услышала этот таинственный звук. Теодор повернулся к востоку — туда, где высился проклятый дом, за которым начинался тракт, уводящий из Китилы дальше в Извор. За трактом высились неприступные и загадочные склоны Карпат.

Он внимал долгому гулу, и в этот момент из темноты появилось несколько черных всадников. Они мчались, перескакивая через могилы, и каждый держал в руках горящий факел. Всадники — Теодор насчитал пятерых — промчались мимо, лишь последний чуть задержался, пламя выхватило из темноты его лицо, и Теодор с удивлением заметил, что это был юноша его возраста.

Юноша грозно вскрикнул:

— Igni!

Тео лишь округлил глаза.

— Igni?

Увидев, что Тео не понимает, юноша тронул поводья и помчался нагонять других всадников. Несколько секунд спустя над кладбищем раздались крики, было слышно, как несколько людей перекликаются, кто-то свистнул. Снова загудел рог. Вдруг из темноты возник еще один факел, а следом послышалось знакомое позвякивание — это спешил к ним Змеевик.

— Тео, Санда!

Парень бросился к ним, пристально разглядывая при свете пламени.

— Вы целы?

Тео до сих пор находился во власти странного, полного ненависти клича — будто какой-то частью души ушел в мир иной. Теперь же свет факела ослепил его. Но Вик словно нарочно светил в лицо, прогоняя тьму:

— Все хорошо. Мы расправились с ним. Охотники проверят кладбище — но, кажется, нелюдимец был один… Пойдемте со мной.

Словно в тумане, Тео побрел за парнем. К ним подъехал один из всадников, быстро спешился и развернулся к Вику. Тео узнал своего ровесника. Незнакомый юноша протянул руку, и они обменялись со Змеевиком рукопожатиями, как старые друзья.

— Igni…

— …et ferro!

— Рад встрече, Вик.

— А где Иляна?

— Чуть отстала, скоро пригонит лошадей.

— Нам нужно больше. Со мной трое.

Парень округлил глаза:

— Ты говорил, только один…

Вик покачал головой, и косички его тревожно зазвенели.

— Обстоятельства изменились. Теперь у нас другая цель.

Взгляд юноши скользнул по Тео и Санде, переметнулся к Шныряле — девушка, отряхиваясь, тоже семенила к ним. Вик посветил на Тео и Санду факелом.

— Вот мой спутник, о котором я говорил. И его двое друзей.

— Меня кличут Герман, — звонко произнес юноша.

— Это Дакиэна…

— Шныряла!

Вик пропустил ее слова мимо ушей:

— Санда Стан и Теодор Ливиану.

Взгляд Германа был ясный и светлый, блестящие в свете факела глаза казались огромными, как у зайца. Надо лбом торчал вихор — волосы непослушные, буйные, порядком отросли, — и кое-где Тео приметил блеск колечек, вплетенных в косицы — такие же, как у Вика. Сам юноша был хоть и невысокий, но очень бойкий и юркий, явно не нежитель.

Глаза Германа задержались на шраме Тео, и от этого пристального взгляда ему стало неуютно. Он нахмурился в ответ и посмотрел на парня в упор — и знал в этот момент, что его взгляд не сулит ничего хорошего. Но Герман тут же взял себя в руки и ответил прямым взглядом, чистым и смелым.

Внутри этого мальца был стержень.

В стороне послышался цокот копыт, и юноша встрепенулся. С запада через кладбище шагал еще один Охотник, ведя за луку двух лошадей. Когда он приблизился и откинул капюшон, Тео с удивлением увидел, что это не Охотник, а… Охотница.

Девушка окинула друзей холодным взглядом, словно плеснула водой в лица — такие пронзительные были у нее глаза. Они с Виком поздоровались, и незнакомка остановилась подле Германа. По плечам девушки струились длинные рыжие волосы, также заплетенные в косицы. Чем-то они со Шнырялой были схожи, но все-таки различались. Эта была красива: от точеного лица будто веяло прохладой, из-под тяжелых синеватых век смотрели молчаливые голубые глаза, взрослые и понимающие. И во всей ее внешности чувствовалось что-то зрелое: будто прожила она гораздо больше лет, чем ей было. Впрочем, стоило только заметить выбивающийся из-под плаща рыжий мех, как все становилось ясным.

Девушка была нежительницей. Перекидыш-лиса.

— Кажется, у нас не хватает лошадей, — обратился к ней Герман. — Поедешь со мной?

Девушка приподняла бровь и кивнула:

— Ладно. Но почему вас так много? Ты говорил, только один молодой господин.

— Сейчас объясню, — ответил Вик.

Вскоре возвратились Охотники. Всего их собралось шестеро, в основном взрослые люди. Все мужчины, кроме Иляны. И — совпадение или нет? — трое живых и трое нежителей. Тео начал догадываться…

Змеевик пустился в объяснения, утаив главную причину их путешествия.

Еще когда друзья поднимались по ступеням из гробницы игрока, они заспорили. Продолжать поиски или нет? Следующая могила находилась в Сигишоаре — южнее Китилы. Они могли добраться туда с Охотниками, но Шныряла ни в какую не хотела продолжать поиски Алтаря. И Тео ее отчасти понимал. Но все же…

Охотники глядели на них тяжелыми, хмурыми взглядами. По истрепанным одеждам и сапогам, облепленным грязью, Тео стало ясно: это скитальцы. На горделивых, но затаивших печаль лицах кое-где белели шрамы. Глаза смотрели прямо и ясно, что у живых, что у нежителей. Лишь Иляна и Герман выделялись юностью — и все же даже в этих двоих, ровесниках Тео, было что-то таинственное. Лица их вызывали те же чувства, что Тео испытал, слушая пение далекого тревожного рога.

— Сколько вам лет? — спросил один из мужчин — могучий и высокий, он казался настоящим богатырем. Волосы его были заплетены в косы и густо усыпаны кольцами, а через плечо висел на ремне огромный рог.

— Шестнадцать. — Тео поднял лицо.

«Черт возьми, я такой же, как этот Герман! Почему такие взгляды?!»

— За нами могут увязаться стригои, — покачал головой громила-Охотник, — вернее, точно увяжутся. А с тобой две беззащитные девушки.

— Чего?

Шныряла выхватила ножи и оскалилась так, что даже Тео попятился, а лица Охотников вытянулись.

— Кого ты назвал беззащитной?! Это оскорбление! Возьми свои слова обратно!

Шныряла гордо шагнула вперед, совсем не боясь могучего мужчины.

— Ну, хочешь померяться силами? Давай, слезай со своего коня, толстяк!

Вик округлил глаза, но верзила с рогом лишь запрокинул голову и рассмеялся, и смех тот, низкий и ясный, словно хранил отзвук пения рога. Было в нем что-то горное и весеннее, чистое, отчего на душе становится светлее. Шныряла зло зарычала, видимо, решив, что он хохочет над ее вызовом.

— Что ж, я принимаю твое предложение. Когда закончим ночной переход — можем померяться силами. Мы, Охотники, никогда не запрещали женщинам вступать в наши ряды, и так продолжается с давних времен до сих пор. — Богатырь указал на Иляну.

Шныряла удовлетворенно кивнула и спрятала ножи. А Охотник улыбнулся Вику:

— Извини, что сомневался, — конечно, спутники самого Змеевика не могут быть беззащитны.

— Извини, Харман, у нас нет выбора. За нами и так хвост. Этот нелюдимец сегодня…

— Их было двое, — поправил Харман. — Мы разобрались со вторым.

Он указал на спутника — нежитель-перекидыш в серой волчьей шкуре зажимал рану на предплечье.

— Так, и почему за вами хвост?

Вик пустился в объяснения о связи Йонвы с игроками Макабра.

— Стало быть, вы — те, кто может отыскать этого белого вожака нелюдимцев?

— Именно так.

— Это все меняет, — нахмурился Охотник. — Тогда наша главнейшая задача — найти Белого Слепца. Он созывает нелюдимцев, а те не собирались в стаю уже очень долго. Если это не остановить…

Лицо Хармана помрачнело.

Издали послышался конский топот и ржание, и Охотники повернулись к тропинке, по которой несся наездник в черном. Он перескочил через пару могил, приподнял факел, и все увидели его холодное, злобное лицо, окропленное кровью.

Теодор вздрогнул всем телом.

Охотники ахнули, зароптали, выхватили оружие, но тут грянул крик Змеевика:

— Стойте!

Охотники окружили новоприбывшего, выставив мечи и револьверы, в руке Вангели также сверкнул ствол.

— Стойте, я сказал!

— Что за черт…

— Это же сам…

— Проклятье, какого лешего? Не шевелись! Я знаю, кто ты!

Холодный свинцовый голос проговорил:

— А я знаю, кто вы. И что с того?

Мэр Александру Вангели поднял факел выше, освещая толпу, — пламя выхватывало лица из темноты, и мужчина осматривал каждое, а пристальнее всего — лица нежителей. На какой-то миг его губы искривились, и в глазах угрожающе вспыхнули огоньки.

— Тракт чист. — Игнорируя возмущенные взгляды, он обратился к Змеевику: — Но я чувствую их.

Охотники ошеломленно переглянулись, зароптали.

— Как это понимать?

Какое-то мгновение Вик молчал. Впервые его лицо потеряло хладнокровность — на секунду из-под маски Мертвого Господаря проступил мальчишка, уличенный в чем-то запретном. Он гулко сглотнул и открыл было рот, но раздался голос Вангели, тихий и угрожающий:

— Я — Охотник.

Мужчины взорвались криками, вскинули оружие, лица их исказились от изумления, неверия, даже ужаса. Вангели поднял факел выше и оглядел всех тяжелым взглядом, будто придавливал могильной плитой. Мало-помалу гомон утих.

— Я — Охотник, — повторил он.

Заговорил громила с рогом:

— Я знаю тебя. Ты — Александру Вангели. Мэр Китилы.

Вангели приподнял подбородок:

— Да.

Харман сплюнул и процедил:

— Убийца.

Вангели чуть усмехнулся:

— Сказал убийца.

— Как ты смеешь… — Харман подал коня вперед. — Как ты смеешь говорить мне это… Я все знаю, чертов набожный садист! Если ты пришел что-то вынюхивать, я…

Харман оглянулся на своего спутника, волка-перекидыша. И Тео понял, что так возмутило Охотников: Вангели убивал нежителей. А живые Охотники, по-видимому, были дружны с мертвыми… Нелюдимца можно убить лишь вдвоем, лишь в паре живой — нежитель. Значит, их шестеро не просто так. Половина — живые, половина — нежители. Они — напарники.

— Александру…

Вик посмотрел Вангели прямо в глаза. Между ними происходил безмолвный разговор: на какой-то миг темнота на кладбище всколыхнулась, будто их окружили тени. Вангели скривил губы и убрал револьвер в карман черного пальто, затем потер седой висок и вновь поднял окровавленное лицо:

— Ignis…

— …et ferro, — кивнул Змеевик.

Охотники округлили глаза. Вик, преодолевая стыд уличенного в проступке ребенка, глубоко вздохнул и произнес:

— Мэр Китилы Александру Вангели… мой Названый.

Казалось, сейчас Охотники попадают с лошадей. Они широко распахнули глаза, а Герман и вовсе приоткрыл рот.

— Что… — глухо выдавил Харман. — Что ты сказал?

— Я сказал то, что сказал, Харман.

Наконец Вик совладал с собой. Детское виноватое выражение исчезло, и вновь перед ними был молодой человек: статный, высокий и сильный, и сейчас, полный решимости, он горделиво смотрел на собратьев. Зеленые глаза вспыхнули огнем.

— Тот самый, о котором ты никому не говорил? Почему ты молчал? Поэтому?! Черт бы тебя побрал! Из всех людей этого проклятого мира, из всех тысяч ты выбрал своим Названым… — Казалось, Хармана сейчас хватит удар. Он не верил своим ушам. — Ты… выбрал… чертова садиста Китилы?!

Казалось, еще чуть-чуть — и Охотники наставят мечи на самого Вика. Дружелюбие, что сияло на их лицах при встрече, исчезло. Вик какое-то время, видимо, собирался с духом, а затем заговорил:

— Вы знаете… что видящих слишком мало… что половина из них даже не способны держать в руке оружие, а другая половина — боится. Кто по своей воле полезет в пасть к стригою? Кто согласится стать наживкой, приманкой, жизнь которой в любой момент может оборваться?! Вам легко было найти своих Названых? Вы искали по всей Трансильвании годами, скрипя зубами оттого, что ничего не можете сделать, когда убивали стригоя и тот возвращался вновь… Я не прав? Скажи мне, Харман, сколько лет ушло у тебя на то, чтобы найти Тамаша, выучить его на Охотника? А?

Харман покосился на нежителя в волчьей шкуре.

Змеевик вспыхнул:

— Вы знаете, кто я, знаете, скольких я убил! — Он указал на свои косы. — По кольцу на каждого нелюдимца! Я охранял Китилу и другие города годами! Годами! — Вик нехотя повернулся к Вангели. — С ним.

— С садистом из Китилы… — неверяще проговорил Тамань — Черт бы меня побрал, Змеевик… А я-то думал, чего ты молчишь про напарника.

— Вы ничего не знаете! Ничего!

Тео почувствовал, как взгляд Вика от Вангели скользнул к нему. Но Змеевик вовремя спохватился. Вангели же, сощурившись, молчал и слушал их разговор. Он достал платок и вытер с лица кровь, а после вновь обменялся с Виком странными взглядами. Парень чуть кивнул.

— Он поедет с нами.

— Что-о-о?

Охотники снова зароптали.

— Я не могу сражаться в одиночку! — рявкнул Вик. — Так что вы либо со мной, либо без меня!

В этот миг лицо его будто вспыхнуло тьмой; за его плечами раздался странный звон — долгий и гулкий. Звон всколыхнул воздух, прошел волной сквозь тело и ухнул в землю, загудев в могилах. Вик коснулся заплечного мешка, затем вновь посмотрел на Охотников — и такого взгляда Теодор никогда не видел.

Во внешности Вика проступил змей: черты лица заострились, зеленые жилы проступили на коже рельефным узором. Зрачки превратились в щели, а за спиной, затмевая могилы, выросла тень гигантского змея. И Теодор ощутил тот же страх, что испытал когда-то перед Господарем Горы — почти животный, когда хочется бежать что есть мочи и спрятаться где угодно от надвигающейся грозы. Казалось, стоит Вику что-либо прошипеть, как отовсюду полезут-поползут бесчисленные гады, его войско.

Мертвый Господарь.

Вот кем он стал.

Теодор ехал на лошади, пытаясь не заснуть, — и в целом ему это удавалось: позади сидела Санда, обхватившая его руками, и, судя по всему, клевала носом — ее лоб то и дело тыкался в его спину.

Охотники спорили еще некоторое время, прежде чем прикусили языки; разговор был долгий и сложный. Тео и друзья слушали, многого не понимая из того, что говорил Змеевик. Но кое-что об Охотниках Тео уже знал от Вика…

Затем Теодору подвели лошадь, и он с ужасом понял, что придется ехать верхом, причем с Сандой: подготовили лишь одного коня. Иляну подхватил к себе на седло Герман — по-видимому, для них это было привычно. Они ехали как раз позади Тео и негромко переговаривались, иногда переходя на шепот. Чувствовалось, что у них долгие и доверительные отношения. Шнырялу же позвал к себе Вик, но девушка ни в какую не хотела садиться на лошадь:

— Животное верхом на животном — что это за новость? И вообще зверье боится нежителей!

— Эти не боятся, — пояснил Тамаш, указывая на своего коня, серого под стать его волчьей шкуре. — Впрочем, могу тебя понять: мне самому проще волчьим ходом. Однако так быстрее.

Услышав ободрение нежителя, Шныряла смирилась. Но когда Вик усадил ее перед собой, она так и вспыхнула:

— Эй… не прижимайся так сильно!

Вик нахмурился.

— Мне… — Шныряла еще больше смутилась. — Мне твои косы в лицо лезут!

Тракт уводил в сторону от Китилы, и отряд сперва ехал на восток. Темной молчаливой вереницей всадники пересекли мост над рекой, затем спустились по раздвоенной долине, зажатой справа и слева Карпатами. Тео не удержался и оглянулся: там, позади, горели огоньки Китилы — словно кто-то просыпал угли меж Карпатами. Он окинул прощальным взглядом город, который стал ему родным на время Макабра, и устремил взор дальше: где-то там, за горами, приютился его родной Извор… На миг сердце тоскливо сжалось, ведь Теодор никогда не отдалялся от дома настолько…

«Увижу ли я когда-нибудь Китилу вновь? — подумал он. — Лягу ли на доску под крышей проклятого дома? Кто знает».

Тео никогда не бывал в других городах Трансильвании. Лишь слышал о них от отца, когда водил пальцем по карте, а отец рассказывал — он-то успел попутешествовать. По каким делам — молчал.

Теперь же Тео предстояло путешествие в этот старинный и загадочный край, он наконец-то сможет увидеть свою родину во всей красе, полюбоваться местами, о которых знал лишь из рассказов и легенд…

Проводив Китилу прощальным взглядом, Тео потянул поводья и углубился за всадниками в звездную темноту. Мимо тянулись поля и сады, дальше — пастбища овечьих отар. Река, берега которой густо поросли ольшаником, осталась позади. Отряд запетлял по нагорьям — дорога то и дело огибала холмы. Тут и там в долинках прятались деревни и поселки, путь пересекали речушки, и приходилось перебираться по каменным живописным мостам. Тео все заглядывал в реки: в черной быстрой воде отражалась комета и Млечный Путь, раскинувший светящееся коромысло над землей.

Когда они оставили жилую местность, Теодор почувствовал себя как-то иначе. Была звездная ветреная ночь. Порывы трепетали в полах плаща, забирались под одежду и щупали прохладными пальцами кожу, вызывая мурашки. Санда, видимо, тоже замерзла и прильнула к спине Теодора, примостив голову у него между лопаток.

Он же все глядел по сторонам, не смыкая глаз. Горы мирно спали в наступлении нового дня — по обе руки от путников воздымались темные и величественные склоны Карпат, и когда Теодор глядел на вершины, у него перехватывало дыхание. Казалось, они остались во всем мире одни — он, его конь и спящая девушка позади, а также эти угрюмые люди, больше похожие на тени.

Тео оглянулся: позади всех в отдалении следовал Вангели.

Туманные очертания вершин поднимались высоко в небо, дотягиваясь до мерцающих древних созвездий. И Тео подумал: сколько людей вот так, как он, глядели на эти вечные вершины? Тысячи тысяч? Миллионы? Раньше, чем пришел сюда Господарь Горы, или уже при нем?

Сколько же людей рождалось в этих деревеньках, которые Охотники проезжали мимо? Скольких крестили в островерхих деревянных церквях, построенных без единого гвоздя для потомков неизвестно кем и когда…

Внезапно словно вся Трансильвания распахнулась перед ним: на многие-многие километры на север за спиной и на юг впереди. Тео чудилось, будто он видит и слышит людей, спящих под крышами домов Сигишоары, улавливает цокот копыт заблудшей овечки на вершине перевала и даже различает тихую песнь монаха в далеком монастыре Албы-Юлии далеко на западе.

И только сейчас он понял эту фразу, которую слышал от людей: «В Трансильвании часы отмеряют не время, а вечность».

Глава 12

О связи Названых

Ночь истончалась — на востоке посветлело, и звезды начали таять, но тьма еще царствовала в диких лесах и на тракте. Наконец отряд подъехал к неизвестному городишке; впрочем, Охотникам он, видимо, был знаком.

— На кладбище! — скомандовал Харман.

«Снова-здорово, а я уж думал, хоть какое-то разнообразие, поспим на постоялом дворе…» Неожиданно по правую руку раздался звонкий голос:

— У Охотников свои понятия о постоялых дворах!

Герман, юноша с вихрастой головой и заячьими глазами.

Тео насупился.

— В каком смысле?

Герман чуть улыбнулся — в темноте сверкнули белые зубы.

— Не замечал, что рядом с кладбищами обычно есть дом-другой, прозванный проклятым? Или заброшенная часовня?

— Я бываю на кладбищах не так часто, уж извини.

— Так повелось у кладбищенских: это для пришлых нежителей. Или же Охотников. Но дольше, чем на несколько ночей, нам задерживаться нельзя…

— Почему?

Юноша прикусил язык и вырвался вперед.

— Эй, Герман! — раздался голос Хармана. — Ты там не выбалтывай новеньким. Охотники — древнее сообщество, мы не выдаем своих секретов. — Здоровяк обернулся к Теодору: — Извини, ничего личного.

Вик поравнялся с Тео:

— Мне все равно придется им кое-что рассказать, Харман… Да они и так уже в курсе.

— На твоей совести, молодой господин.

— Знаю.

— Почему тебя зовут молодым господином, Вик? — спросил Тео как можно тише.

Юноша сверкнул глазами.

— Ну… Как бы тебе сказать… Им известно, кто я. В моих жилах течет кровь величайших королей, Теодор Ливиану. — Вик обратил к нему строгий и сияющий взор. — Теперь я — Мертвый Господарь. Просто так подобное имя не дарят.

— А что это гудело у тебя в сумке?

Вик усмехнулся.

— Корона.

— Ты возишь ее в мешке, вместе с кастрюлями и склянками?!

Вик захохотал и кивнул, а Шныряла возмущенно завопила:

— Хватит косами трясти! И не прижимайся!

Впереди показался погост с белеющей часовенкой, к которой и направились Охотники. Как только они ступили на могильную тропку, из-за надгробий вынырнули серые, точно запылившиеся фигуры нежителей. Морой и перекидыши с любопытством глядели на процессию.

— Добрый вечер, вечный народ, — здоровались Охотники.

— Доброе утро, — отвечали голоса, не громче шелеста ветра.

Тео во все глаза смотрел на новое кладбище: к своему-то он привык и даже не думал, что на каждом погосте есть свои нежители. Он вдруг выхватил из толпы лицо Вангели: мужчина, кажется, едва-едва сдерживался. Зубы сцеплены, брови сдвинуты на переносице, а когда они спешились у часовни, Тео даже расслышал, как мэр бормочет под нос что-то вроде молитвы:

— Domine… Domine…

Развели костер, хоть на ветру это было сделать не так просто, а к утру шквал поднялся нешуточный. Звезды так и дрожали в вышине. Приготовили ужин и наспех перекусили. Когда уже почти рассвело, забрались в часовню и заперли дверь. Комната была тесна для одиннадцати человек, но выхода не оставалось — здесь им придется заночевать. На улице посветлело: сквозь щели в запертой двери и занавешенных окнах забрезжил серенький рассвет. Охотники расстелили соломенные тюфяки и шерстяные одеяла и улеглись прямо на полу, Санда же забралась на лавку и завернулась в одолженное Виком одеяло. Пожелав Тео спокойной ночи, она быстро засопела в кулак. Один из Охотников предложил другую лавку Шныряле, но та фыркнула:

— Издеваешься, да?

Она воткнула нож в деревяшку, перескочила через рукоять и приземлилась собакой. А затем, демонстративно зевнув, свернулась калачиком на каменном полу. Тео ухмыльнулся и сомкнул веки, чтобы наконец уснуть, как вдруг услышал собачий взвизг. Оказалось, Вик подхватил Шнырялу на руки — та отчаянно забрыкалась и завизжала, будто ее режут, — и посадил рядом с собой на одеяло, сложенное в несколько раз. Когда парень улегся, Тео ясно видел, как он прячет ухмылку. Шныряда тявкнула на Вика — злобно и презрительно, но уходить не стала. Охотники наблюдали за этими двумя, пряча усмешки.

Теодор проснулся оттого, что кто-то зацепился за его сапог и с громкой руганью полетел на пол.

— Эй, ты, завтрак проспишь! Лежебока!

Продрав глаза, Теодор потянулся. Сначала он тупо смотрел на выцветшую икону, оставшуюся с давних времен в часовне, и сообразил: он не дома. За приоткрытой дверью виднелось красноватое небо — уже закат. У порога слышались голоса, до Тео даже донесся запах дыма — видимо, жарили какую-то дичь на завтрак. Санда еще спала на лавке, и Тео с улыбкой вспомнил, что в Полуночи ее вечно было не растолкать. Больше в часовне никого не было. Он хрустнул костями и выбрался на улицу: большинство Охотников отсутствовали, двое готовили завтрак, а неподалеку Герман и Иляна тренировались на кинжалах: юноша нападал, девушка отбивала его атаки одну за другой.

Они запыхались: видимо, тренировались уже давно. Время от времени Иляна поясняла парню, как лучше отражать нападение. Затем спрятали ножи, и девушка продемонстрировала пару захватов, которые Герман принялся повторять. Его лоб взмок, щеки покраснели, и видно было — он старается изо всех сил. Иляна же то и дело его поправляла:

— Черт возьми, Гер, у меня ощущение, что я дерусь с мешком овса…

— Чего-о-о? — Парень возмущенно округлил и без того огромные глаза. — Ну, я тебе покажу!

Герман сделал ловкий бросок в сторону и обхватил девушку рукой поперек живота, подняв над землей, но Иляна молниеносно извернулась и врезала ему локтем в живот, а затем, когда он ослабил хватку, оказалась у него за спиной. Рука рыжей нежительницы схватила парня за горло, а другая нащупала какую-то точку на теле — нажав туда, девушка заставила Германа выгнуться и засипеть от натуги. Ноги его подломились как тростник, но Иляна лишь давила сильней, сжимая Герману горло.

— Хва…

— Что-что?

— Хват…

— Не слышу! Ты, наверное, хотел сказать: «Извини, Иляна», да?

— Изви…

Девушка чуть ослабила хватку, чтобы дать Герману сказать те самые слова. Но тот оказался хитрее: вырвался, свалил Иляну на траву перед могилой и уселся на нее сверху, сжав коленями кисти рук.

— Все, не вырвешься!

Улыбка осветила его довольное лицо.

— Ты тяжелый!

— Ага, а то, что ты меня придушила, — ничего, да?

— Жрать меньше нужно! Слезь, иначе…

— Что?

Герман хмыкнул, продолжая сидеть на Иляне и смотреть сверху вниз. На щеки девушки хлынула краска, и даже Тео почувствовал: это слишком уж близкое. Один из Охотников оглянулся и с прищуром оглядел пару.

— Ну, что сделаешь? Я победил! Так что теперь… ааа!

Герман ухватился за колено, Иляна мигом спихнула с себя парня, и Тео приметил, как между ее пальцев блеснуло что-то острое.

— Черт… — Герман зашипел сквозь зубы. — Больно!

— Привыкай.

— У меня в штанах теперь дырка!

— Зашьешь, — фыркнула Иляна и отвернулась, но Тео видел: лицо ее так и горит — а ведь у нее, нежительницы, была синеватая и бледная кожа! Вдруг взгляд ее смягчился. — Впрочем… ты был не так уж и плох сегодня.

Парень, сжимавший колено, уже красное от крови, поднял лицо и выдал такую бешено-ликующую улыбку, что, казалось, вся полянка осветилась. Правда, его напарница этого не видела.

— Коня чистишь и моего тоже.

— Как обычно! — вздохнул он и вдруг перехватил взгляд Тео. Смутился, но все-таки не отвел глаз.

«Не так-то он прост», — решил про себя Теодор.

Они позавтракали и стали ждать возвращения остальных. Охотник по прозвищу Бор объяснил, что Вик с Харманом поехали на поиски кое-кого из друзей — обычно найти Охотников можно через нежителей на кладбище, — а заодно проверить тракт и разузнать новости.

Затем Бор отошел и, сняв рубашку, принялся промывать рану подогретой водой из котла. Тео попался на глаза странный шрам в виде креста на предплечье нежителя. Почти как на его скуле. Нечто подобное Тео вдруг увидел и в вороте расстегнутой рубашки другого Охотника. Что это? Как это понимать?

Шныряла отправилась ловить мышей, а Санда — в часовню, досыпать. Смена режима на ночное бодрствование ее подкосила. Тео сидел, прислонившись к двери часовни, и смотрел, как вечер бросает тени на величественные Карпаты, как скрываются лучи света среди могил и все окутывает темнота. Огонь вдруг вспыхнул ярче и уютней, подбрасывая оранжевые искры в темно-синее, словно платок деревенской красавицы, небо. Кто-то подошел и присел рядом. Тео повернулся и увидел Германа — юноша протягивал ему кружку.

— Мяту любишь?

Тео любил. Даже очень. Но брать кружку не спешил. Дерзость парня его напрягала, но было и еще кое-что… Тео пока не понимал, что именно. Какое-то смутное предчувствие. Все же, помедлив, кружку он взял. Герман, видимо, принял это за знак дружбы и стал расспрашивать, откуда Тео родом и долго ли живет на кладбище, и как он — живой — попал в компанию нежителей. Тео отвечал односложно, чтобы отвязаться. Но юноша не отставал:

— Ты, получается, видящий?

— Чего?

Герман приподнял брови.

— Ну, ты видишь нежителей без труда, так ведь?

— А что в этом такого?

Юноша удивленно крякнул.

— Да что же ты… — Он покачал головой. — В самом деле…

Герман оглянулся на Охотников и, убедившись, что те не обращают внимания на их шушуканье, продолжил полушепотом:

— Ну, обычные люди ведь не видят нежителей. Кроме тех случаев, когда те сами открываются. Или если очень-очень захотят и будут искать мертвых специально, и то… Я слыхал, Вангели такой. То есть… — Парень склонил голову набок. — Он не видит. Все были уверены, что мэр Китилы невидящий. Мне нежители из Китилы рассказывали, будто он ходит вокруг кладбища, но никого не замечает. Говорят, он видит только нелюдимцев. Редкий случай!

— А ты — видишь? — вдруг заинтересовался Тео.

Герман прикусил язык, вновь вгляделся в лицо Теодора, скользнул взглядом по его шраму.

— Ну… да. Я всегда видел. У нас это из поколения в поколение передавалось, понимаешь… Но я не сразу понял, что вижу. И…

Он вздохнул, отвернулся и смолк.

— И что за особенность с видящими? — Тео отхлебнул мятный чай.

Юноша помедлил и еще раз оглянулся, а потом шепнул:

— Только видящий может стать Охотником, понимаешь? А таких раз, два — и обчелся.

— Сколько тебе лет?

Тео сам удивился, что разговорился. Чего он беседует с этим выскочкой? Но отчего-то заткнуться не мог.

— Шестнадцать.

— Мне тоже. И как ты стал… Охотником?

Герман стал отнекиваться, дескать, история долгая. Но в итоге не удержался — видать, язык у него был что твое помело. Правда, он то и дело смолкал и боязливо оглядывался то на Охотников, то на Теодора — и Тео чувствовал: парень что-то упускает.

Герман рассказал, что сбежал из дома и бродяжничал по городам — просил милостыню, ночевал под мостами, воровал. А потом шарился на окраине одного поселка, возле самого леса, и решил переночевать в заброшенном доме на старом кладбище.

Дом, оказывается, не пустовал. Ночью дверь отворилась, и потянуло холодом. Герман испугался, хотел было убежать, но нелюдимец учуял его и напал. Может, был голоден, а может, просто охранял свою территорию — он, видать, прятался в заброшке от людей. Ужас от тени шел такой, что парня парализовало — не мог двинуть ни рукой, ни ногой, а тут и этот, с кровавой мордой — склонился над ним и давай одежду разрывать, а сам уже облизывается…

Когда Герман рассказывал это, Тео чуть не вывернуло.

— Ненависть нелюдимцев к людям столь сильна, что они готовы на самое худшее, — пояснил Герман.

И Тео понял, что тот имел в виду.

— А потом?

— А потом, — послышался холодный голос, — началось главное веселье.

Герман округлил глаза: Иляна стояла у них за спиной, и как только подкралась? Тео нахмурился, но девушка лишь глянула на Охотников — не смотрят ли — и продолжила:

— У меня тогда Названого не было, сколько ни искала — не могла найти… Помогала Харману выслеживать тварей, а он уже со своим напарником уничтожал. Я долго шла по следу того нелюдимца, но одна убить не могла, и он возвращался вновь и вновь.

Иляна помолчала.

— Оторвали эту дрянь в тот самый момент, когда он Герману глотку разодрал. Сделали, значит, все дела… Нелюдимец резвый оказался, — девушка показала шрам на запястье, — вот, подарочек оставил на память… К этому подошла, — она кивнула на Германа, — а он ну что труп… Лежит синий и глаза закатил. Из горла кровища хлыщет. Короче, натурально мертвяк. Но надо же хоть как-то помочь. Горло ему зашили, травы в глотку залили и оставили у костра — переживет ночь или не переживет… Нам-то уезжать надо, а тут возись. Утром подхожу, думаю, пора могилу копать. Щупаю — теплый и дышит.

— Да уж, — ухмыльнулся Герман. — В рубашке я родился, что ни говори!

— Ага! В общем, Харман уехал, а я осталась его лечить. Кабы знала, кем он станет, — лечила бы с утроенными силами, а так — чего уж там — не хотелось обузы! Ну, и вылечила… к счастью.

Лицо юноши вновь озарила та же улыбка — так, наверное, лишь псы радуются, когда видят своего хозяина после долгой разлуки. По холодному лицу Иляны тоже скользнула ухмылка. Видимо, где-то внутри этой суровой воительницы пряталась девушка — такая же, как Санда, нежная и чувственная, но, как речная вода, скрытая под твердой льдистой корочкой.

— Возвращаюсь как-то, а он уже сидит и рукой машет. Очухался. Думаю, как так — заметил? Ну, бывает, но все же… А он оказался видящим. И с ходу: что это за чудище, как ты его победила? Ага, так ему и расскажи. Но он, видать, сам скумекал — да и не в отключке лежал все время, слышал разговоры с Харманом. Я думаю: пора отвязываться от малахольного, да еще живяка, собрала вещи и за дверь — а он следом несется: «Возьми меня с собой!»

Иляна покачала головой. А Герман лишь тихонько — чтобы Охотники не услыхали — расхохотался, запрокинув голову.

— Ну… тогда я совсем болван был.

— Ага, сейчас хоть без «совсем». В общем, решил стать Охотником. Я ему объяснила, в чем риск. Не отступает. Ну, думаю, приведу в лагерь, покажу их лица изуродованные — поймешь. Будто самому мало — горло-то перерезали, еле-еле говорил после ранения.

Герман чуть смутился, а Тео действительно разглядел у него на шее длинный рваный шрам. И еще кое-что: с правой стороны в волосах белело пятно. Седина.

— А он не отступил. Привязался, ну и… Я долго искала Названого. Годами. — Иляна покачала головой. — Я не сразу поняла, зачем вернулась. Бродила по городам в этом обличье пятьдесят лет…

— Пятьдесят лет?! — удивился Тео.

Она кивнула.

— А как сделалась Охотницей, так сразу пошла искать напарника. Но Вик-то верно говорил: найти живого, кто будет видящим и согласится стать приманкой, — где это видано? Потому и мало нас, Охотников. А становится еще меньше оттого, что многие… Когда нелюдимцы…

Иляна сдвинула брови, помолчала.

— В общем, решила, чем черт не шутит. Ведь чтобы стать Охотником, одного желания мало. Надо заслужить право носить крест.

— Крест? — насторожился Тео.

— Каждый Охотник крест носит, то есть знак скрещенных мечей нежителя и живого. Как заслужит это право, с напарником братается. Этот обряд посерьезней, чем супружеские узы. Нет, не в том смысле! — округлила глаза Иляна, когда Тео охнул. — Просто узы эти боевые. Когда человек тебе роднее брата, понимаешь? Не думай ничего такого! Ой, да что тебе объяснять, не Охотнику-то… — Девушка с досадой отмахнулась. — Не поймешь ты никогда, как это страшно, одному на нелюдимца идти…

— Почему же, — помрачнел Тео. — Пойму.

Иляна хмыкнула, но, увидев взгляд Тео, смолкла.

— Я видел нелюдимцев. Не один раз.

Внутренний голос подсказывал: про то, что сам чуть не стал таковым, лучше бы помолчать. Но в душе Тео вспыхнул огонь: ему не верили! Считали каким-то слабаком! Он сжал кулаки. Иляна же кивнула:

— Ну, тогда, может, и поймешь… Только Названому ты можешь вверить жизнь. Вот ты абы кому согласился бы? И получается такой союз: нежитель и живой, названые братья. И живут, и умирают вместе. Понимаешь?

Иляна вдруг спохватилась, бросила недовольный взгляд на Германа и покачала головой:

— Это ты, болтун, вынудил меня все рассказать! Харман узнает — три шкуры сдерет. Хотя, если честно, когда я тебя увидела, — она кивнула Теодору, — то не сомневалась, что ты один из нас…

— Так и я тоже, — поддакнул Герман. — Потому и крикнул наше тайное приветствие: «Ignis et ferro» — «Огнем и мечом». Так мы здороваемся и проверяем, свой ли человек. Шрам увидел и подумал…

Герман пожал плечами. Вдруг Тео понял, отчего парень так пристально разглядывал шрам, — думал, что он, Теодор, один из Охотников! Вот оно что! От души как-то отлегло.

— А у тебя есть шрам?

Герман потянул за шнурок и распустил ворот:

— Вот.

Тео кивнул. Значит, стесняться нечего: какое совпадение, что у них почти одинаковые шрамы! Или не совпадение? Но Тео — не один из них. Отчего-то внутри кошки заскребли от этого, да и требования Хармана не рассказывать им еще звучали в ушах…

Со стороны тракта раздался стремительный конский топот и голоса. Через несколько мгновений на тропе показались всадники, впереди всех несся Вик: косы разметались по плечам, брови сурово сдвинуты.

— Дорогу! — рявкнул он. — Бор, нагрей воды! Скорее!

Иляна с Германом встрепенулись, Тео приподнялся со ступеней. Вик спрыгнул с коня и помог спешиться неизвестному мужчине. В лице того не было ни кровинки, глаза безжизненные, а рука крепко сжимала локоть, обмотанный окровавленной тряпкой, ниже которого… Тео содрогнулся… Ниже локтя ничего не было. Мужчина глухо стенал, сжимая кровавую культю.

— Давай! Сюда!

Вик протащил раненого мимо остолбеневших Тео, Германа и Иляны, крикнул им не входить и запер дверь. Впрочем, она тут же распахнулась, выпустив насмерть перепуганную Санду.

Теодор знал, что сейчас будет. Помнил из практики отца. Эти крики: «Воду! Нитки! Сюда, давай сюда!» — были ему знакомы. Нахлынули воспоминания из прошлого, когда он помогал отцу. Кровавые бинты в железной миске. Чистые белые расстелены на столе. Вода, в которой плавают темно-красные сгустки. Иногда — желтый гной.

— Тебе лучше уйти, — сказал он остолбеневшей Санде. — Пошли!

И Тео потащил ее прочь, провожаемый взглядами Иляны и Германа. Увидев, что девушка ежится, Тео снял плащ и накрыл ее плечи. Санда смутилась. Какое-то время они молчали и глядели вверх: закат потух и на небе густо вызвездило. Тео не мог смотреть на Санду спокойно — его так и кусал червь сомнения. Да, он простил ее — сам знал. Но все же… Тео все никак не мог набраться храбрости задать вопрос, а сейчас отчего-то решился:

— Слушай… — Он вдруг заинтересовался носками своих кабаньих сапог. — Хотел спросить…

Тео бросил взгляд по ту сторону тракта: между холмов ползла туманная вечерняя дымка, кружилась завитками среди поросших молодой травой вершин.

— Что, Тео?

— Раду… — Тео почувствовал, как Санда вздрогнула. — Я давно его не видел. А… ты?

Сразу после того, как они выбрались из Полуночи, Тео пару раз замечал альбиноса — то в яре, где жила Шныряла, то дальше к омуту Ольшаника. Всякий раз его передергивало при взгляде на предателя. Да, Тео считал его предателем. Вот только… считала ли Санда так же? Ведь прежде она защищала этого своего… друга.

Кулаки сжались сами по себе так, что костяшки побелели. Тео сцепил зубы, но отвернулся. Слушал тишину, ожидая ответа.

— Да… — тихо ответила Санда.

«Черт!» Значит, он не ошибся, когда увидел беловолосую голову около приюта. «Он ходил к ней! Санда и Раду…» В голове словно открыли коробку с тенебризом — темная вспышка затмила сознание.

— Он приходил ко мне… Мы разговаривали…

«Разговаривали! Да, конечно!»

— И?

— Ничего.

— Ясно. Пойду проверю, что с раненым, — стараясь не выдавать дрожь, бросил Тео и рванул прочь. Санда так и осталась стоять в его плаще, обескураженно глядя вслед.

«Значит, она с Раду. — Тео скрипнул зубами. — Вот как. Почему тогда не взяла его с собой? Наверное, потому, что Вик бы этого не допустил! Ворона приходил к ней, а она мне ничего не говорила! Ни словом не обмолвилась! Я думал, один ее навещаю… Думал, ей одиноко… А оказывается, она одновременно еще и с ним встречалась. «Разговаривали». Ну да, конечно!»

Теодора потряхивало от одной мысли, что Санда с Раду сидели в приютском саду, спрятавшись за кривыми деревцами на лавочке, и… «разговаривали». Ему привиделось, как этот ухмыляющийся блондин Раду тянет к девушке руку, охватывает ее пальцы своими. Другую руку кладет Санде на шею и касается родимого пятна, потом обхватывает ладонью ее голову и тянет к себе… а Санда и не сопротивляется.

Тео запнулся, налетев на надгробие, и чуть не пропахал носом борозду в клумбе. Из-под блеклых цветочков высунулась голова мороя и закричала:

— Не смей сквернословить, дрянной мальчишка! Вот скажу твоим родителям, чтобы всыпали тебе розог!

«Давай, валяй, — подумал Тео. — Моих родителей даже ты не достанешь, мертвяк…»

Этой ночью они так и не тронулись в путь. Приехавшие легли отдохнуть, раненого устроили в часовне и дали выспаться. Настроение в отряде переменилось: Охотников и без того нельзя было назвать веселыми ребятами, теперь же лица мужчин стали мрачными как грозовая ночь. Они негромко совещались, склонившись друг к другу, и даже Вик с ними шушукался так, чтобы Теодору не было слышно. Это злило.

Глава 13

О Белом Слепце

К рассвету легли спать, а когда проснулись на закате, внезапно распогодилось. Ветер стих, и сразу потеплело. Подле часовни уже горел костерок, рядом сидел вчерашний незнакомец, а над огнем побулькивал большой котелок, распространяя пряный аромат похлебки. Тео подсел к пламени, чуть поодаль от незнакомца. Тот сидел, завернутый в одеяло, и безучастно смотрел в огонь. Лицо его было молодым: прямой нос и строгие губы, в уголках раскосых глаз — крохотные лучистые морщины. В вороте рубахи болтался деревянный крест, какой носят крестьяне. Да и сама одежда была бедная и латаная, но было в мужчине что-то приятное, подкупающее. Может, те самые морщинки — такие бывают от улыбок.

Сейчас он не улыбался. Пламя плясало в его глазах, но он не шевелился, даже когда все собрались вокруг костра и приступили к ужину. Вик дотронулся до плеча раненого, мужчина вздрогнул.

— Поешь, Дан.

Дан скривился, но послушался: пристроил миску между коленей и принялся вяло черпать похлебку. Когда с едой было покончено и кое-кто из Охотников закурил, откинувшись на ствол дерева, Змеевик обратился к раненому.

— Дан, твоя очередь.

Дан молча отставил миску и закутался плотнее в плащ. Охотники молчали. Раненый покачал головой.

— Я…

Его горло вдруг перехватило, и он смолк, — лицо мужчины выражало такую муку, что Тео вздрогнул от жалости.

— Мы с Гривой… — Голос Дана вновь дрогнул. — Мы… преследовали нелюдимца… Никак не могли поймать. Он подался высоко в горы — какого черта его туда понесло, думали мы, может, нас заметил? Преследовали несколько дней. Потом нагнали на опушке. Обрадовались, что сейчас расправимся и возвратимся в Гидут. А он был не один.

Дан побледнел, стиснув пальцами здоровой руки шерстяную ткань одеяла. Уставился в костер, и пламя отразилось в остекленевших глазах.

— Засада. Мы не справились. Двоих нелюдимцев убили, но их была целая стая, мы никак не ожидали… Думали, это конец. А они… не стали нас убивать. Пришел их главный, они звали его Цепень… Такой черный, как будто из цыган. Цепень этот говорит, — Дан задохнулся, — «Господин сказал их брать живыми. Отведите». И эти твари потащили нас в гору. У них там оказалась стоянка, и нелюдимцев был целый десяток, не меньше.

Охотники охнули и зароптали, на их лицах отразился настоящий ужас. Дан передернул плечами:

— Что там творилось… Не передать… Цепень притащил нас с Гривой в какую-то пещеру, а там сидит, — голос Дана дрогнул, — маленький такой человек… Не нелюдимец, представьте? Человек. К костру босые ноги вытянул, тонкие руки греет. А сам какой-то выцветший, как моль. И одежда белая, и волосы, и лицо. И глаза. Слепой…

— Белый Слепец, — выдохнул Бор.

Подбородок Дана задрожал, но мужчина справился с собой и продолжил:

— Я подумал, что за черт? Человек? Ничего не ясно. Цепень перед ним выслуживается, как та дворняга… Чуть не пятки лижет. С какой стати, думаю? Такому-то худосочному, как этот белый, раз по хребту ударь, и все. А он оказался та еще тварь… Он начал… пытать Гриву…

Дан замолчал. По коже Теодора побежал холодок: он представил себе, что там происходило. Грива, стало быть, Названый брат Дана, нежитель?

— Выспрашивал про Охотников… Куда мы идем, какие планы, про тебя, Вик… Про тебя много спрашивал. А потом про игроков каких-то. И так разъярился, что Грива ничего ему не говорил… — Дан закрыл лицо рукой. — Когда понял, что Грива не расскажет…

Охотники тяжело вздохнули. Потом один за другим стали выплескивать понемногу из кружек в костер. Пламя вспыхивало, шипело, и ветер, подхватывая искры, нес их в самое небо — к звездам.

— Мы соболезнуем, Дан, — проговорил Харман.

Всем видом он показывал сочувствие, да и Теодору от слов Охотника стало так мерзко, больно и горько… Господи… Йонва…

— Он принялся за меня. И потом… Я думал, отправлюсь за Гривой, хоть умереть вместе доведется. Но эта тварь поиздевалась и говорит: «Отпускаю тебя. Иди к своим и передай мои слова: «Все напрасно. Прячьтесь где хотите — везде вас найду. Я пришел — а значит, конец близок. Для всех. Кто станет у меня на пути — сделаю так с каждым, и даже хуже». Тут нелюдимцы меня схватили, вытянули руку на камень, и этот Белый… — Дан содрогнулся. — Топором… Я думал, сдохну от боли… Ничего уже не соображал. А Белый потом говорит: «Дайте ему лошадь, пусть скачет». Я решил: никуда не поеду! Лучше тебя затопчу, тварь! Усадили меня на коня его нелюдимцы, и все — со смехом, улюлюканьем. Я рванул поводья и прямо на Белого. И что думаете? — Дан скривился. — Конь сквозь него проскакивает и мчит дальше! Я оглядываюсь, а этот слепец хохочет: «Дурак! Стригоя ты, может, и победишь, Охотник, если они тебя не сожрут. Но Войну не победишь никогда!» Похохотал, а потом: «Бросьте этого голодным!» Они подхватили Гриву и…

Дан осекся и замолчал, кусая губы.

Теодору казалось, внутри его все рушится, будто карточный домик. Йонва… Чертова тварь, Йонва! Это они — Тео, Санда, Вик и Шныряла — выпустили его!

— Я слышал про Белого Вожака нелюдимцев, но думал, он какой-то альбинос, а этот… Лучше б я вместе с Гривой…

— Не говори так, — печально сказал Вик.

— Как я теперь, Змеевик? — Голос Дана звучал глухо, безжизненно. — Как?! Я даже отомстить не смогу! С этой-то…

Он кивнул на культю. Вик смолчал. Теодор и сам понял: Дан лишился своего напарника и даже руки, теперь он инвалид и навряд ли сможет стать в строй.

— Иди отдохни…

Дан встал и, пошатываясь, побрел к часовне. Одеяло сползло с его плеч и упало на траву, но он даже не обернулся. Охотники засовещались, вспоминая со вздохами погибшего Гриву.

Тео скрипнул зубами, поднял одеяло и пошел в часовню. Дан уже лег на соломенную подстилку и отвернулся к стене. Услышав шаги, раненый обернулся. Теодор, преодолевая смущение, протянул одеяло:

— Извини…

— За что?

— Я… — еще чуть-чуть и Тео бы рассказал все. Совесть жгла изнутри огнем. — Мне жаль твоего напарника…

Дан покачал головой, пробормотав слова благодарности. Теодор шмыгнул к двери, но вдруг оглянулся.

— Я уверен, — сказал он. — За него отомстят.

«И этим кем-то буду я».

Дан остался в часовне под защитой одного из Охотников, а остальные двинулись на юг. Задерживаться было нельзя, нужно было срочно выяснить, где укрылись стригои, чтобы сделать засаду. Настроение у всех было тревожное — предстояло сражение не на жизнь, а на смерть.

Ярость прожигала Теодора изнутри, словно там тлела головня, которую никак было не потушить. Он вспоминал и вспоминал рассказ о Гриве и схватку с нелюдимцем на Сычьем перевале. Грязная пещера с тяжелым духом. Кости. Осколки. Хохот из окровавленного рта.

«Мама… — Тео почувствовал себя страшно одиноким. — Я отомщу. За тебя, за Гриву, за Дана. Я наконец-то отомщу за всех! И за себя тоже». Потому что наконец-то месть, тлевшая на донышке души, нашла цель. Теодор хотел уничтожать. Стирать в порошок. Хотел найти чертову тварь и отправить ее обратно в ад навсегда.

Он представлял это снова и снова и, когда Вик его окликнул, с удивлением увидел, что луга и холмы заливает желтоватый свет заката. В его же мыслях все было красное от крови.

— Дым! — крикнул кто-то.

Тео прищурился: над холмами поднималось несколько дымовых столбов. Пара Охотников вырвалась вперед, и вскоре послышался звук горна. Охотники выхватили оружие, Змеевик достал свой рог, оправленный зелеными камнями, и над долиной прокатился тревожный долгий гул.

— Оставайтесь здесь! — закричал Вик. — Иляна! Герман! Охраняйте их! Если что — скачите прочь, не оглядывайтесь!

Юноша ударил шпорами коня и понесся вперед. Сердце в груди Теодора бешено колотилось. Нелюдимцы?! Черт возьми! Тео сжал пальцы на рукояти ножа, всматриваясь в дымные клубы. Все внутри горело и полыхало: ярость и месть отвоевывали по кусочку его душу, оставляя после себя выжженное плато, и Тео не мог сопротивляться; он отдался разрушающим чувствам, гнев и чувство мести захватили его полностью. Если бы он сейчас увидел нелюдимца, бросился бы не раздумывая, несмотря на опасность.

«Ну, давайте же! Где вы?»

Тео нетерпеливо ерзал в седле, стискивая в руке нож. Нет сил терпеть. Скорее же. Пусть Охотники позовут Иляну с Германом тоже, и Тео присоединится. Чем он хуже? Он столько всего испытал в Макабре! Хотя… нелюдимцы… тени…

Мурашки поползли по коже. Тень все-таки отличалась от других чудовищ. Это был сгусток мрака, распространяющий ужас и могильную ненависть. В животе все заледенело от одной мысли о сражении с ним, и Теодор поймал себя на том, что дрожит. Он боялся тени больше всего. И совсем плохо было оттого, что он не просто видел тень, а был ею.

Через несколько минут томительного ожидания послышался топот копыт. Возвращался Вик — лицо перекошено от испуга, плащ за плечами сбился. Иляна с Германом бросились навстречу.

— Ну, что там?

— Они ушли… — На лице Вика застыло странное выражение. — Едем. Но в саму деревню… лучше не надо.

Когда всадники обогнули холм, они поняли, что это был за дым. Ворота на въезде в деревню дымили, сорванные с петель и брошенные в лужу. От большинства строений остались лишь черные руины, а какие-то еще догорали, испуская густо-серые клубы, которые ветер поднимал в небо. Трава была покрыта копотью и сажей… Воняло гарью. Тео вспомнил, как стоял на руинах своего дома, и содрогнулся всем телом.

— Дика, позаботься о Санде. Ждите здесь.

— Что? — Шныряла вскинулась. — Я тоже хочу…

— Пожалуйста. Тео, и ты останься. Иляна, Герман, помогите мне… Там… — Лицо Вика перекосилось. — Там никого не осталось…

Мурашки поползли по хребту Теодора, Санда и вовсе обмерла от ужаса. Ее круглые глаза не отрываясь смотрели на покосившиеся черные стены… У дорожки валялись какие-то доски, разбитые горшки, обрывки… одежды? Тео затрясло.

«Твари!»

Вик со спутниками уже скрылись из виду, но Теодор никак не мог найти себе место.

— Дика! — рявкнул он. — Последи за ней!

— Ты издеваешься?! — Девчонка заорала вслед проклятия, но Тео было плевать. Он рванул вперед. — Эй, вернись!

Тео бегом миновал проем ворот и припустил по главной дороге. Вскоре дорога повернула, и на пути ему попался козел со вспоротым брюхом. Чуть поодаль виднелись петушиные тушки. Тео перепрыгнул кровавый ручеек и побежал дальше. Он заглядывал в распахнутые двери обгоревших домов, и ему открывались комнаты: мебель перевернута, на полу валяются лоскуты одежды, битая посуда…

Тео заметил на пыльной дорожке отпечатки босых пальцев… Нелюдимцы? Его затрясло, сердце подскочило к глотке и заколотилось со страшной силой. Когда же он примчался в центр деревни, то увидел главный источник дыма — большой костер, языки пламени которого лизали что-то черное, по очертаниям напоминающее…

И этот отвратительный запах… Он чуть не сложился пополам. Там, в костре, горели человеческие тела.

Распахнулась дверь ближнего дома, и Теодор от неожиданности вздрогнул. Двое Охотников вынесли длинный белый сверток, на котором проступили красные пятна. Оказалось, все Охотники ходили по домам, искали убитых и приносили их на главную площадь, укладывая в ряд. Потом тела перенесли на кладбище и заработали лопатами.

Теодор, едва добредя до кладбища, встал в стороне и замер. Вдруг ему на плечо легла рука. Тео дернулся, готовый бежать сломя голову, но знакомый голос мягко сказал:

— Тео, ты что?

На него глядел бледный, уставший Вик. Он всмотрелся в лицо Тео пронзительно, как всегда умел.

— Ты в порядке?

Теодор дрожал. Его подбородок трясся, и на какой-то миг — да, он определенно это почувствовал — мир сокрыла черная тень. В ушах прозвучал долгий и полный ненависти вой.

— Ты не в себе.

— Все… все в порядке.

«Неправда». Левую руку покалывало. Теодор вздрогнул и опустил взгляд на ладонь. Фух… нет никакого пореза. И все же пальцы холодны как лед. Взгляд Тео не укрылся от друга: Вик сразу же отвел его в сторону и, сжав пальцами плечо, зашептал:

— Что такое? Не молчи, Тео! Говори мне! Ты должен со мной делиться всем. Всем, слышал?

— С тобой? — рявкнул Тео. — Почему еще?

— Я… — Вик растерялся. — Я твой друг.

— Ты молчал про Охотников, про Вангели. Почему? Что за дела у вас были?

— Не понимаешь… — Вик запнулся. — Ладно… Ты ведь слышал, что сказал Герман. Нам нельзя оставаться на кладбище, ведь мы лишены права жить на погосте. У нежителей правило: любой мертвец получает укрытие на кладбище. Это — территория, выделенная для них еще в незапамятные времена. Нежители не смеют убивать других нежителей. За этим следует наказание. Поэтому… мы храним наши дела в тайне. Если бы нежители узнали, что мы убиваем нелюдимцев…

— Они же плохие! Они твари! Неужели нежители были бы против?..

Вик помолчал.

— Да.

— Почему?

— Они были бы не рады такому соседству, но правило есть правило. Нежитель не смеет убивать нежителя. Даже стригоя. Потому мы все храним в секрете. Иначе нас ждет расправа. И я не говорил вам, ведь если бы вы узнали, что я убийца…

— Ты убиваешь не людей!

Вик нахмурился.

— Думаешь?

— Да.

— Хорошо… Не все так считают, Тео. Грань между человеком и нечеловеком слишком тонка. И ты знаешь это по себе.

Он пронзительно взглянул на Теодора.

— Вик… — проговорил Теодор. — Я хочу преследовать этих тварей, как и ты. Я не считаю нелюдимцев за людей. Я хочу… их…

Он сжал кулаки. Змеевик прищурился, и его зрачки по-змеиному сузились.

— Я тоже хочу быть Охотником!

Змеевик скрестил руки на груди.

— Нет.

— Что? Почему? Ты считаешь, что я недостаточно взрослый? Мне шестнадцать! Да я такие испытания проходил в Макабре! Шрамы? Ты видел мое лицо? Я…

— Видел. И говорю «нет» не потому, что ты молод или слаб. Это не так.

— Тогда почему?

Вик оглянулся и, убедившись, что они одни, проговорил:

— Потому, что ты чуть не стал… одним из них.

Внутри Тео все перевернулось. Вик грозно сдвинул брови.

— Если честно, я хотел убить тебя, когда ты вызвал тень возле Двери в Ищи-не-Найдешь. Но я никогда не встречал живых людей, которые бы вызывали тень. И я засомневался. А потом ты очухался и вновь стал собой. И я… не смог. Но если бы ты обратился в нелюдимца, Тео, я бы тебя не пощадил.

Тео вздрогнул.

— Послушай меня внимательно. Сейчас ты находишься среди людей, которые всю жизнь охотятся на нелюдимцев. Стригои убивали на глазах Охотников. Отнимали их любимых. Родных и детей. Названых. Калечили судьбы. Просто так Охотником не становятся. Нас всех связывает месть. Нам нечего терять. Поэтому если хоть кто-то из них узнает, что у тебя была тень…

Змеевик покачал головой.

— Молчи об этом. Я уже наказал Санде и Дике ничего никому не говорить. Иначе…

— Но я же не такой! Я другой! Когда ко мне вернулись воспоминания, Вик, я вылечился.

— Знаю. И все же…

Вик многозначительно кивнул на руку Тео.

И Теодор понял: он отреагировал слишком эмоционально, увидев зверства нелюдимцев. Он был действительно не в себе.

— Если хочешь быть полезным — помоги на кладбище. А я проведаю девушек.

Глава 14

О Червовой Даме

Они ехали в молчании, мимо проплывали Карпаты — дорога петляла меж нагорий, уводила в низины, затем поднимала их вверх, так что открывались захватывающие дух виды. Санда и подумать не могла, как прекрасна ее страна…

Ехала она одна. Свободная лошадь оказалась как нельзя кстати: Теодор не заговаривал с девушкой. Ехали они порознь, ночевали тоже. Охотники двинулись на юг, после того как предали земле тела убитых крестьян: вряд ли теперь в разоренном селении кто-то еще поселится. Выглядело все так, словно там полыхал большой пожар, но кто знает, какой вывод сделает местная власть? Нужно было скорее уезжать.

Тело Санды болело, и про себя она уже тысячу раз пожалела, что ввязалась в эту свистопляску. Но мысли о смерти тетки буквально примораживали ее к седлу. Если бы она задержалась в Китиле еще чуть-чуть… Впрочем, их и так едва не поймали на кладбище! Хорошо, что Вангели оказался рядом. Мэр ехал позади всех. Он отказывался ночевать рядом с нежителями и вел себя крайне замкнуто, общался лишь со Змеевиком. Санда то и дело замечала, как Тео косится на мэра, а когда Тео отворачивался, уже Вангели посматривал на юношу.

— Эй, чего скуксилась?

Шныряла скакала рядом, неуклюже подпрыгивая в седле — видать, ей тоже было жутко неудобно. У Санды болело все тело, а больше всего — копчик.

— Ну… — Девушка покосилась на Тео — он трусил впереди, не оглядываясь. — Как-то грустно…

— Да неужели? — хмыкнула Дика. — Небось снова чего-нибудь ему ляпнула?

— Что?!

— Ты знаешь, о чем я, дорогуша.

— Ничего подобного! — возмутилась Санда.

Она никому никогда не желает дурного. Все, наоборот, хвалят ее за порядочность! Эта Шныряла вечно придирается… Нет, Санда уже привыкла к тому, что Дика постоянно злая (хотя в душе другая!), но иногда уж больно надоедало. Ничего, кроме хмыканья, от нее не дождешься. Лучше б поддержала, они же девушки! Могла бы и посочувствовать!

— Хотя да, мы поссорились. Тео надулся ни с того ни с сего.

— Но чем вы говорили? О цветочках? Звездочках?

— О… Раду.

Шныряла издала звук сродни хрюканью и пробормотала:

— Вот идиоты. Ох, Санда, Санда… Послушай меня. Я могу закрыть глаза на многое. Твое это дело. Но речь о Тео.

— А что Тео? — Голос Санды дрогнул.

— Не прикидывайся только, ты не слепая. Прекрасно видишь, что Тео в тебя влюблен.

Санда ахнула, но Шныряла не дала ей ничего сказать:

— Мне плевать. Честно. Просто знай: Теодор — мой друг. Как и ты. И ты, Санда, поступаешь с ним как последняя свинья. Его жизнь здорово побила. Ты же знаешь, что случилось с его матерью. А после этой деревни с нелюдимцами вообще сам не свой, ходит с такой рожей, будто на любого броситься готов. Так что не добавляй еще.

— Я не добавляю! Мы просто друзья. Но ты права. Тео, он… всегда замкнутый, озлобленный. Мне тяжело с ним общаться. Если честно, я сомневаюсь, что мы и друзьями-то сможем остаться…

— Он-то озлобленный, но на тебя смотрит равно что как на ангела. «Ах, Сандочка! Да-да, конечно, я прискачу и спасу тебя, бедная девочка! — Шныряла изменила голос на приторно-сладкий. — Уже бегу, любимая!»

— Тише ты! — Санда шикнула и покосилась на Тео. — Не надо так…

— Он не видит или не хочет видеть правды.

— Какой еще правды?

— Что ты его не любишь.

Санда покраснела.

— И Раду не любишь. Просто вьешь из обоих веревки. Никто тебе не нужен. Только ты сама и твои проблемы, которые должен решать кто-то другой. Например, парень, которого ты водишь за нос, не говоря ни да ни нет.

— Прекрати!

— Сама прекрати. Я буду защищать Тео, поняла? Пора взрослеть, Санда. Хватит делать вид: «Я маленькая! Не бейте!» Решай уже свои проблемы сама. Жизни плевать, кто ты — ребенок или старик, здоровый или больной. Она бьет всех.

Голос Шнырялы звучал глухо, но она говорила спокойно, что было для нее редкостью. На глазах Санды выступили слезы обиды.

— Вы же целовались в этом чертовом Ищи-не-Найдешь! Тоже мне нашли время! Чего ты ему позволила?

— Да он сам, я же ничего…

— «Да он сам», «да я ничего»! — передразнила Дика. — Хватит! Просто скажи этому идиоту «нет», чтобы перестал надеяться.

— Послушай, ты неправильно все…

— Подъезжаем! — гаркнул Харман.

Санда обрадованно встрепенулась. Ночевка! Отдых!

В рассветных сумерках показался большой город. Он раскинулся в долине между возвышенностями, поросшими густыми лесами.

Шныряла вырвалась вперед, и Санда не смогла ей ничего сказать. Снова помрачнев, она ехала в одиночестве. Шныряла-то что в этом понимает? Теодор сам ее поцеловал, не она же — его! И вообще она хотела оттолкнуть, но… не вышло.

Санда вспомнила, что под конец ответила ему, и покраснела.

«Он был слишком настойчивым. Дело в этом. И вообще он с той змеюкой тоже целовался! Парни, они все такие… Для них это ничего не значит. Уж я-то знаю. — Тут Санда вспомнила, что лидерц-то был в ее обличье. — Может, он думал, что это — я, и поэтому целовался с ней? — вдруг осенило ее. — О-о-о…»

— Добро пожаловать в Сигишоару, — возвестил Харман. — Жемчужину Трансильвании!

Они спустились с холма и поскакали по кривой улочке. Цокот копыт далеко разносился в предутренней тиши. Город еще спал, все двери были заперты, а окна закрывали ставни. Правда, кое-где уже загорались лампы: сейчас, весной, вставали рано. Маленькие кривые домишки, многим из которых, по всей видимости, уже перевалило за сотню лет, крытые красной трансильванской черепицей, были окрашены в цвета, будто взятые из детской коробки красок Санды: в тусклом рассветном свете они вырывались из темноты то небесной синевой, то желтым отблеском солнца, то ярко-алым заревом.

Отряд проехал через весь город и остановился на одном из кладбищ.

Пока Охотники готовили ужин, игроки Макабра отправились выяснять у местных нежителей про упавшую звезду. Санда же сослалась на усталость и осталась у костра. «И без меня решат, — подумала она. — Я и нежителей-то никогда не замечаю первой. Они с кем-то общаются, а я ничего не вижу, не слышу. Надоело». И правда, нежителей Санда видела, лишь когда те ей открывались. Впрочем, слова Шнырялы немного ее укололи. «Может, правда мне стоило помочь? Все-таки я тоже игрок…»

Друзья вернулись злые: никто из нежителей не видел падающую звезду.

— Неужели мы поняли что-то не так? — озадаченный Вик разглядывал карту из гробницы Каталины Кастро. Могила была нарисована над Сигишоарой. Но где именно? — Завтра узнаем в городе, не видел ли кто чего-нибудь подозрительного.

Однако следующий день тоже не принес результатов. Они обшарили другое кладбище, а Санда даже поспрашивала живых сигишоарцев, но никто не слышал про расколотую могилу или упавшую звезду. Вернулись на стоянку раздосадованные. Тео и вовсе сжал кулаки, зубы сцепил и молчал. Ага, подойти к такому с разговором! «Не буду ничего говорить, — решила Санда. — Я не обязана». Шныряла — та и вовсе брякнула:

— Вас надули с этим испытанием! Ну и черт с ним! Давайте просто так сыщем Йонву и накостыляем ему!

Но Вик ответил:

— Не слышала, что сказал Дан? Йонва — не человек. Похоже, он вовсе бессмертен. Да и Кобзарь об этом говорил.

Их разговор услышал Харман — здоровяк как раз помешивал похлебку.

— А как насчет церкви там, на холме?

Вик вдруг подскочил и посмотрел вверх — там над крохотными домишками города воздымалось нагорье, поросшее кущами деревьев, из вершины которого торчал шпиль.

— Точно! Старое церковное кладбище! Это единственное, что мы не проверили. Тео, Санда, Дика, за мной!

Едва они вышли на дорогу, как послышался топот копыт. Оглянувшись, они увидели Вангели, который во весь опор несся к ним. Он ночевал в одном из постоялых дворов неподалеку, вновь наотрез отказавшись оставаться с нежителями.

— Стойте!

Вангели остановился неподалеку, сверля их колючими глазами — Санде сразу захотелось врасти в землю.

— Почему вы идете одни?

Змеевик не нашел, что ответить.

— Я узнал, что вы ходили осматривать другое кладбище в одиночестве. Это непозволительно!

Санда удивленно поглядела на мэра. Голос его был такой же свинцовый и тяжелый, ни капли тепла. Однако он что, волновался за них? Или это какой-то хитрый план? Девушка до сих пор не понимала, что же среди них делает враг.

— Ты мне обещал… — процедил Змеевику мэр.

Вик чуть покосился на Теодора и кивнул. Вангели удовлетворенно приподнял подбородок.

— Вы должны находиться под охраной все двадцать четыре часа в сутки. Даже когда меня нет. Я ясно выразился? Или вам не хватило того, что случилось в Китиле?

Тео нахмурился, а Змеевик вернулся и позвал Охотников — и так, в сопровождении компании вооруженных скитальцев, они двинулись через город. Поднялись по узкой улочке в центр и оказались на площади в тот самый момент, когда высокая башня с часами, проткнувшая шпилем звездное небо, начала бить полночь. Вдруг рядом с циферблатом что-то зашевелилось: фигурки в оконце менялись, и вместо женщины выехал грозный мужчина с мечом. Харман кивнул:

— Богиня луны, которая смотрит на сигишоарцев в понедельник, сменилась вторником — богом войны.

— Богом войны? — поежилась Санда. — Это совпадение или?..

— Надеюсь, что да, — сквозь зубы проговорил Вик.

По еще одной узкой улочке отряд подошел к странной лестнице — проход, зияющий чернотой, представлял собой деревянную кишку. Кое-где сквозь щелки в крыше пробивался лунный свет, оставляя блики на сотнях ступеней, ведущих вверх. Игроки и Охотники нырнули в тишину и гуськом стали подниматься. Санда от страха принялась считать ступеньки: их оказалось сто семьдесят пять.

Наконец они выбрались на вершину, с которой распахивался великолепный вид на полуночную Сигишоару — город рассыпал огоньки между гор, и над ним свисала луна, заливая все белым светом. По скрипучему гравию они прошли к церкви, завернули за нее и оказались возле кладбища. Около ворот стоял высокий священник. Он пристально глянул на пришедших и буркнул что-то на неизвестном языке.

— Извините?

— Шьто за беспредьел! — отвечал с сильным акцентом человек. — Я — сторож этого кладбьища, и я вас не пропущью!

— Интересно как, учитывая, что вы — морой? — насупился Теодор.

Священник насупился.

— Ну, держись, невоспитанный мальчьиш-ш-шка!

Он воздел крест, который держал в руке, и шагнул к Тео, как вдруг вперед выступил Александру Вангели и заговорил на том же неизвестном языке — резком и рваном, и вдруг грозное лицо мужчины расслабилось. Оба сложили руки на груди и принялись читать молитву, осеняя себя крестными знамениями. Затем Вангели задал пару вопросов — и священник распахнул глаза, упал на колени и стал креститься с неморойской энергией.

— Amen!

— Amen! — ответил Вангели и повернулся к друзьям. — Ступайте за мной.

Священник засеменил следом, бормоча что-то вроде: «Tag des Gerichts». Наконец они вышли на залитый лунным светом обрыв, где, возвышаясь на сонной Сигишоарой, стоял высоченный склеп, покрытый готическими письменами, — от колонны до колонны протянулась громадная черная трещина, и вокруг трава также была черна.

Тео уже знал, что делать, — едва подскочив к могиле, он шепнул заветное слово. Земля задрожала, будто при оползне, ближайшие могилы затряслись, а древние памятники еще сильнее накренились. Священник, увидев, что происходит, упал наземь, принявшись биться лбом о могилу и продолжая креститься:

— Судный день! Судный день! Бегите, грешники!

Однако скоро все закончилось — трещина разошлась, и открылся проход в глубину холма.

— Я подожду вас здесь, — бросил Вангели.

Санда обернулась на мэра, но он не смотрел на нее — черный взгляд был направлен прямиком в затылок Тео. «Он точно хочет его убить!» — решила про себя девушка и полезла в темноту следом за Шнырялой.

Под землей было тихо. Игроки долго блуждали в темноте и наконец уже решили сдаться, как вдруг в одном из коридоров что-то сверкнуло. Они бросились туда и обнаружили огромное, во всю стену, зеркало.

— Эй, мы здесь! Мы пришли!

Никто не ответил.

— Не работает, что ли?

Тео забарабанил в зеркало:

— Эй, впустите нас! Эй!

Послышался далекий смешок, затем еще и еще. Там, за зеркалом, кто-то глухо похихикивал и повизгивал. Тео снова постучал.

Пространство зеркала помутнело, и в его глубине друзья разглядели тяжелые бархатные шторы. Шторы пошевелились. Оттуда высунулась белокурая голова хорошенькой, но чуть полноватой женщины с мушкой на губе. Пышные телеса незнакомки были затянуты в корсет, а вырез в виде сердца был столь щедрым, что открывал даже больше, чем требовалось. Теодор вытаращил глаза и уставился в вырез. Санда вспыхнула и тут же вздрогнула от Шнырялиного вопля:

— Эй, я не поняла, ты куда смотришь?!

Взгляд Змеевика также был прикован к женщине.

Незнакомка ойкнула:

— Вы кто?

Тео открыл рот и похлопал губами, словно рыба на берегу. Санда взяла все в свои руки:

— Мы были избраны, чтобы найти Алтарь!

Барышня снова ойкнула и округлила глаза.

— Ну где же ты там? — Между штор высунулась чья-то златовласая голова, увенчанная короной с громадным рубином в виде сердца.

— Погоди, у меня дела! — недовольно отмахнулась женщина. — Я занята!

— Какие еще дела? Я с таким трудом сбежал с поста!

— Вот и возвращайся! — вспыхнула дамочка. — Забыл, что ли, зачем нас сюда поставили? Давай-давай!

Она пихнула голову с короной обратно за шторы.

— Ну хоть один поцелуй!

— Тебе сотни было мало?

— Ну… — задумчиво проворковал кавалер. — Вообще-то да.

Дамочка закатила глаза.

— Всегда с ним так! Но что поделаешь — какие у него глаза… Ах… Знаю, что он повеса, и всякий раз говорю себе: «Ты же Дама Червей! Не должна ему такого позволять!» Но при взгляде этих глаз сразу все забываю.

Дамочка выплыла к ним навстречу, обмахивая декольте веером. В другой руке она держала красную розу и то и дело наклоняла хорошенькую головку, чтобы понюхать цветок.

— Вы… Дама Червей? — наконец-то сумел выдавить из себя Теодор.

Барышня подмигнула:

— Да, мой милый.

Тео густо покраснел, и даже в свете факела Санда увидела, как его уши приобретают отчаянно-малиновый оттенок.

— А какие у вас характеристики? — не сдалась Санда. Она-то помнила, как Валет смутился, прочитав свои недостатки.

Дама выхватила откуда-то из-за спины пергамент и сладко замурлыкала:

— «Червовая дама привлекательна, доброжелательна и наделена природным обаянием! Сердце ее безгранично: она дарит любовь всем, кого встречает на своем пути!» — Дама подмигнула Теодору, а после — Змеевику. Парней будто половником по затылку огрели — вид у них был ошарашенный: глаза круглые, рты приоткрыты. Казалось, еще чуть-чуть, и оба бросятся к зеркалу, отпихивая друг друга.

— А недостатки? — грозно спросила Санда.

— «Даме не следует потворствовать своим низменным интересам, иначе она становится легкомыс…» — Дама запнулась. — Ой, пергамент здесь обгорел! Ума не приложу, кто же это сделал!

И она отшвырнула свиток в сторону.

— Ага, как же… — пробурчала Санда. — Небось сама и сожгла.

— Так-так-так, мои милые. — Дама достала увеличительное стекло в форме сердца и принялась разглядывать их с той стороны зеркала. — Ой… — Ее улыбка угасла. — Ах-ах… Какой ужас… Какой кошмар-то!

— Чего такое? — хмыкнула Шныряла. — Блоху увидела?

Дама поджала губы.

— Извините, миленькие, вам хода нет. И как вас Валет-то пропустил? Ваши сердца… сколько в них тьмы и холода! — Она содрогнулась и натянула на плечи меховую накидку (но таким образом, чтобы оставить открытым вырез). — Не могу вас пропустить!

— Эй, ты! — насупилась Шныряла. — Мы знаешь сколько проехали, чтобы сюда добраться? Впускай нас или пожалеешь! Валет сказал, ваша Госпожа нас выбрала!

Дамочка поджала губы.

— Ладно… Но только вам придется пройти испытание.

Она на миг задумалась и вдруг пропела:

Того, кто тебе ненавистен, найди,

Сыграй — и, быть может, тогда

Любовь расцветет точно роза в груди —

И в Дверь ты войдешь без труда.

— Че-е-е? — осклабилась Дика. — Снова эти «сыграй со мной в игру»? Вам, стекляшкам, делать нечего, как только друг с другом зажиматься и с людьми играть?

— Если вы хотите попасть в гробницу игрока Макабра, вам придется доказать, что вы достойны быть Стражами самой Любви! Если вы согласны, то… идите сюда!

— Я согласен! — выпалил Тео.

— Я тоже! — вырвалось из груди Змеевика.

И они сиганули к зеркалу. Но Шныряла была начеку: мигом ухватила обоих парней за одежду и дернула на себя.

— Стоять! У меня тут пара слов этой стекляшке. Последи за ними, — бросила она Санде.

Санда встала на пути у Тео и Вика. Те, кажется, были околдованы Дамой Червей по самые уши — по крайней мере, уши их стали такого же цвета, как дамочкина помада. Девушка услышала за спиной:

— Только тронь его — нос откушу. Поняла?

— Пфи! Какая бескультурщина!

— Даже не представляешь какая. Я тебя предупредила. И декольте свое прикрой!

— C'est scandaleux! Вы ничего не смыслите в la mode!

— Ага, ля мод, хватит языком чесать! Санда, пошли! А эти оболтусы — следом. Двигайся, толстуха.

Дама оскорбилась и, перекинув русые волосы через плечо, махнула розой и двинулась внутрь зеркала.

— Эй, а оно исчезать-то будет?

— И так пройдете!

— Ну, хорошо! — прорычала Шныряла.

Она дотронулась до зеркала, и ее рука прошла насквозь. Девушка фыркнула, перешагнула порог и исчезла. Санда последовала ее примеру.

Глава 15

Об игре и ненависти

Ощущение было странное — будто проходишь сквозь завесу холодного водопада. Когда Санда оказалась по ту сторону зеркала, то увидела большой зал, также полный зеркал и очень похожий на первый.

Ни Дамы, ни друзей. Она попыталась вернуться, но зеркало не пустило. «Вот дела… — подумала девушка. — И где же все?» Подняв лампу, она спустилась по лестнице, освещая по пути зеркала. Когда Санда подошла к одному из самых больших, то оно начало рябить и туманиться, и сквозь полумрак проступило знакомое лицо.

— Папа?

Симион Стан — седой мужчина с бакенбардами и теплыми карими глазами — глядел на свою дочь и улыбался.

— Здравствуй, Санда.

— Папа!

Симион Стан протянул ей руку, и сердце радостно подпрыгнуло — девушка соскучилась по отцу, так соскучилась! Несмотря на то что он постоянно пропадал на службе и они редко виделись, Санда плакала по ночам, когда он пропал. А теперь…

— Дурочка, — донесся откуда-то недовольный женский голос, — я же сказала: «того, кто тебе ненавистен».

Санда разочарованно отступила. «Прости, пап…» Симион Стан грустно глянул в ответ и, покачав головой, ушел обратно внутрь зеркала. Санда все смотрела ему вслед. Вдруг ее позвал другой голос:

— Пташка!

Санда, вздрогнув, обернулась. Позади нее стоял Раду — тот, прежний, — брюнет с глазами, полными искр и веселья. И он до мурашек был похож на Теодора — на лучшую, радостную версию Тео. «Тот, кто тебе ненавистен». Санда снова покачала головой. Тогда Раду обиженно надул губы и вдруг… внешность его начала меняться: глаза покраснели, а волосы выцвели до снежно-белых, и вот перед ней стоял нежитель Ворона, в вороте разорванной рубахи которого виднелся черный месяц, знак раба Смерти. Что-то было в нем иное. Словно то дурное, что таилось в прежнем Раду, после смерти утроилось — задор во взгляде превратился в дерзость, улыбка — в ухмылку.

— Ненавидишь меня? — каркнул Ворона. — И правильно делаешь. Знаешь, зачем я вернулся нежителем? Какая у меня цель? Знаешь?

Санда поежилась от отвращения. Что-то не так стало с Раду, когда он вернулся Вороной, она почувствовала это еще в Полуночи. Ее друг стал… другим. Напористым. Эгоистичным. Злобным.

— Я вернулся за тобой, Пташка.

Девушка вздрогнула. Красные глаза сверкнули угольками.

— Ты всегда обрывала меня, когда я хотел сказать тебе о том, что чувствую. Но теперь я скажу. Этот черный упырь мне не помешает. — Раду сплюнул. — Чего он возле тебя ошивается? Кто он тебе?

«И это с ним я должна сыграть?» — Санда отступила. Раду взмахнул рукой, и за его спиной встал темный силуэт.

— Меня всегда бесило, Санда, что я родился таким никчемным! Что никто меня не любил, даже родная мать! Что твой отец меня презирал, ведь я бедняк и тебе, дочери начальника полиции, не ровня! Бесило, что мне приходилось прислуживать богачам и выносить помои! Зачем я родился таким?!

Санда попятилась и вдруг услышала другой голос за спиной — тот, что не слышала много лет.

— Боже, ты такая наивная…

В другом зеркале стоял юноша в форме гимназиста и глядел на девушку красивыми насмешливыми глазами.

— Думала, я буду дружить с тобой просто так? Ходить за ручку, пока нам не стукнет восемнадцать? Санда, какой же ты ребенок… — Он цокнул языком. — Извини, но твоя соседка по парте куда сговорчивее.

Девушка подпрыгнула и сжала кулаки. Так и хотелось дать пощечину ему — ему! Тому, кто разбил ее сердце! Она содрогнулась от ненависти.

И вдруг…

— Спи, дитятко, сладко-сладко,

Ангел встанет у кроватки,

Будет рядышком стоять,

Сон твой охранять…

Этот голос… Санда вздрогнула и чуть не бросилась прочь. Немного поодаль стояло еще одно крупное зеркало, где сидела женщина — босая, в длинной белой робе и с распущенными темными, давно не чесанными волосами, и, сложив руки на груди, баюкала пустоту. Подняв налитые кровью глаза, она бросила на Санду строгий взгляд:

— Почему не в кровати, Санда?

Девушка попятилась. Страх вперемешку с ненавистью, злостью, отвращением всколыхнулись в самой глубине души.

— Ах ты, непослушная девчонка! Ну, ничего… Я заставлю тебя уснуть!

И женщина продолжила петь нестройным болезненным голосом:

— Спи, дитятко, сладко-сладко,

Ангел встанет у кроватки…

Санда сделала шаг-другой назад, но вдруг почувствовала невероятную усталость. Ноги подогнулись, в глазах все затуманилось, и девушка осела на пол, думая только об одном: сейчас бы вздремнуть… Хоть немного… Она так долго путешествовала, прошла столько дорог… Пора бы отдохнуть и ей…

Веки Санды опустились, налитые тяжестью, и она провалилась в сон.

Что-то было не так. Санда падала в пустоту. Девушка вздрогнула, подняла голову и поняла, что лежит на полу в странном помещении: стены сверкали и сияли, переливались на свету — казалось, она попала внутрь драгоценного камня. Совсем рядом стоял зеркальный стол, а по ту сторону, сложив руки на столешнице, сидела… ее мать.

Санду пронзил настоящий ужас, она подскочила и попятилась, но наткнулась спиной на что-то твердое. Обернувшись, она увидела зеркало — самое обычное зеркало, в котором отражался зал, полный зеркал, и там, в проходе между зеркалами, лежала… Сомнений быть не могло. Лежала она сама.

— Сюда, — позвала мать, и девушка вздрогнула. — Сюда!

Ничего не оставалось, как только подойти на подгибающихся ногах к столику. Мать смотрела исподлобья — мрачно, тяжело и жутко, так что спина Санды заледенела от противных мурашек, накатывающих волна за волной. Она не видела мать давно и всегда представляла ее именно такой — с безумным взглядом, всклокоченными патлами.

Посередине зеркального стола высились большие песочные часы, внутри которых краснели сверкающие камни, и лежала колода карт с красно-зеленой рубашкой. «В стихе говорилось, нужно сыграть с тем, кто тебе ненавистен… Боже, не могу поверить, что Любовь придумала такие безумные и страшные задания! Да она не лучше Смерти!»

Мать тем временем стала тасовать карты синими дрожащими руками.

— Как у тебя дела, детка?

Санда поежилась.

— Х-хорошо…

Мать улыбнулась, но взгляд ее оставался безумным.

— Ты здорова?

— Д-да…

Мать раздала по шесть карт каждому, но, когда Санда потянулась к своим, вдруг перехватила ее руку, и девушка вскрикнула от холодного, влажного прикосновения. Мать цепко держала ее за запястье.

— С-сначала козырь, — прошептала она и разжала пальцы.

Медленно, очень медленно Санда вытащила из колоды карту и, перевернув ее, обнаружила червовую даму. Совпадение? И вдруг… Изображение на карте ей подмигнуло. Санда с удивлением уставилась на Даму Червей, принявшуюся обмахиваться веером. Из карты донесся тоненький голосок:

— Правила таковы: всякий раз, если ты не сможешь отбить карты и будешь вынуждена их принять, я задаю вопрос. Ответишь верно — игра продолжится. А нет — проиграешь.

— И… и что будет, если я проиграю?

— Домой пойдешь, — хихикнула Дама. — Ну, или останешься здесь — путешествовать по зеркалам очень весело!

«Нет уж, спасибо…» Девушка поежилась.

Игра началась. Синеватые руки матери пододвигали к Санде карты, и она, пытаясь вспомнить все уловки игры в дурака, отбивала одну за другой. Наконец мать подкинула ей пикового короля, а Санда в прошлый ход выложила последний козырь, чтобы отбиться. Она замялась, на лбу выступил пот.

— Ну что, будешь принимать?

— Д-да…

— Тогда вопрос! У тебя будет минута, чтобы ответить!

«Это же второй Макабр! — воскликнула про себя Санда. — Что они творят?!»

Но Червовая Дама не дала ей времени на размышления, пропев загадку:

— Он старый стоит новых двух,

Дает, не взяв взамен,

С тобой готов делить испуг,

Дорогу, смерть и плен.

Часы перевернулись, и на донышко со звоном посыпались камни — Санда метнула на них взгляд и увидела, что каждый камушек, проскальзывающий в узкое отверстие, — красное сердечко.

— Ну!

Санда округлила глаза. Сердечки все падали и падали, ускоряясь, а собственное сердце лишь гулко отстукивало в груди, отдаваясь в ушах. «Они правда меня отпустят? — засомневалась девушка. — Или… Стоп! Прекрати думать об этом! Размышляй над загадкой — ты уже проходила такое в Макабре! Ну, давай же!»

Санда уставилась в зеркальный стол и вдруг увидела там движущиеся картины. Сначала она подумала, что ей почудилось, ведь это было их путешествие в Полночь. Вот четверка друзей продирается через темные, опасные леса. Вот Санда крадется к пещере, трясясь от страха: ей не хочется, но Теодор… Она должна ему помочь! Нельзя же бросать его, ведь парень спас ее от спиридушей, значит, она в долгу! Вдруг девушка видит ужасных птенцов, но Теодор хватает ее на руки и вытаскивает из логова ужасной майастры. «Тот, кого ты спас сегодня, завтра спасет тебя».

«Дорогу, смерть и плен…»

Вот они со Шнырялой, прежде ненавидевшие друг друга, плачут и скулят в клетке кэпкэунов. А потом мирятся и вместе придумывают план побега.

— Скорее! — пропищала Дама.

Санда, вздрогнув, оторвала взгляд от стола.

— «Он старый стоит новых двух», — выдохнула она. — Я знаю. Это друг!

Камушки перестали сыпаться, и Санда удивленно уставилась на Даму — та замерла, даже перестала обмахиваться веером, пробуя ответ на вкус алыми пухлыми губами. И вдруг улыбнулась:

— Это было легко! Старый друг лучше двух новых, особенно тот, с кем ты не просто веселился и проводил время, а прошел через множество испытаний.

«Это она о Раду? Что мы никогда не проходили испытания вместе?»

Санда подняла глаза на мать и вдруг заметила, что в уголке тонкого, бледного рта скользнула улыбка. Или почудилось? Странно, но когда мать бросала следующую карту, дрожащие пальцы показались чуть розовее. Игра пошла всерьез, и Санда умудрилась заставить противницу взять карты, но следом допустила ошибку и вновь не смогла отбить.

— Вторая загадка! — пропищала Дама с карты, потирая миниатюрные ладошки.

Он говорит не словом, а делами,

И знает нечто, что сильней, чем Смерть.

Его одна разлука устрашает,

Готов с тобой и жить, и умереть.

Часы перевернулись, и вновь послышался легкий, призрачный звон сыплющихся камушков-сердец. Санда же, дожидаясь подсказки, вновь уставилась на зеркальный стол, чтобы усмотреть там какое-либо из своих воспоминаний. К сожалению, стол показывал ей только гимназию или то, как она читает книгу. Камушки сыпались и сыпались, и понемногу на висках Санды начал выступать пот. «Так… это что-то связанное с любовью тоже?» Вероятно, если бы она сидела вот так дома под пледом, ей было бы легко, но сейчас, под давлением со стороны, когда на нее смотрела обезумевшая мать, сидя в каком-то метре… Готовая чуть что броситься и впиться в горло, как тогда…

Голова у Санды пошла кругом, и она уже ничего не соображала. Вдруг к запястью вновь прикоснулись чужие пальцы. Девушка передернулась и отодвинула стул подальше, сунув руки под стол. Впрочем, отчего-то кожа матери уже не была такой ледяной, как прежде.

— Подумай, деточка… — прошептала мать.

Санда вздрогнула. Голос был странный, казалось, в нем скользнуло что-то вроде… нежности?

«Не думай об этом, думай о загадке. „Он знает нечто, что сильней, чем Смерть". Что там Кобзарь говорил… есть то, что сильнее Смерти? Сильней Полуночи? Он говорил: свет».

И вдруг Санда все поняла.

Ей даже не нужно было глядеть в стол, чтобы эти воспоминания возникли в памяти. Она спускается по отвесной скале и вскрикивает: от ее руки вспархивает золотая змейка, а сама Санда, громко всхлипывая, оседает в руках Теодора. Позже парень, преодолевая смущение и отвращение, высасывает яд вместе с кровью. И в десятках воспоминаний Теодор рядом, несет ее на себе, вытягивает из оврага, делится едой. А потом, в Ищи-не-Найдешь, прижимается к ней всем телом, словно ища защиты, и признается, что тень — это он сам. И в тот момент Санда словно стала какой-то другой. Не побоялась признаться в том, чего всегда в глубине сердца стыдилась: и она монстр тоже.

За столько лет она так и не нашла сил навестить мать… Боялась. Всегда боялась. А потом, когда Тео врывается в Тронный зал и кричит: «Йонва — мой выигрыш!» Черт возьми, Тео… Шныряла была права. Он же действительно влюблен в нее! Да, мрачный и замкнутый, но если взглянуть со стороны, он ради нее столько сделал…

И потом, когда Тео прикоснулся к ней и поцеловал.

Она ведь тоже…

— Это влюбленный! — выпалила она. — Влюбленный человек.

В часах что-то дзинькнуло. Санда глянула на стеклянные половинки и с удивлением увидела, что еще и половины минуты не прошло. Вовсе не так, как было в Макабре, когда перед ней сидела сама Смерть! Девушка ободрилась.

— Ты молодец, дочка.

Санда перевела взгляд на мать и с удивлением увидела, что женщина изменилась еще больше: волосы ее разгладились, как и морщины, и глаза просветлели и уже не пугали чернотой и красными, лопнувшими капиллярами. Мать кивнула:

— Еще чуть-чуть.

Они продолжили играть, но Санда чувствовала: будет и третий вопрос. Она всегда играла в карты не очень хорошо, но Дама явно чего-то ожидала, даже подсказывала ее матери ходы, чтобы завалить Санду. И ей это удалось: Санда снова должна была принять карты, за самый шаг до конца игры. Но почему-то внутри была уверенность: и на этот вопрос она ответит.

— Ну что ж, — промурлыкала Дама. — Загадка номер три!

Жизни без этого слова не будет, —

Тот, кто тебя никогда не забудет,

Кровью обязан ей, именем тоже,

Кто тебе золота будет дороже?

Часы вновь перевернулись, сверкнув стеклянным пузом, и стекляшки начали ссыпаться, издавая тихий переливчатый звон. Санда, до этого ерзавшая на сиденье, теперь приросла к стулу и глядела перед собой, не шевелясь. Она знала ответ на вопрос, но… «Это не всегда так, — проговорила она про себя. — Не всегда. Это — ложь». И все-таки… Девушка прикусила губу, сцепила пальцы в замок и уставилась безучастно на стол. Но зеркало молчало. Видимо, знало, что она догадалась. Внутри вскипела обида, дрожь, холод. Боль — столь острая, что пронзала до самого нутра.

У маленькой Санды все было так, как в загадке. С вечно занятым отцом она виделась редко, но девочка не чувствовала себя одиноко. Она никогда не могла уснуть без маминой сказки и стакана молока с печеньем перед сном. Мать ходила за нею по пятам, часто брала за руку, то и дело обнимала, и кожа мамы пахла мылом и лавандой. Но потом что-то случилось, и мама изменилась. Стала раздраженной, непонятной. Это пугало. Отец стал часто приходить домой раньше положенного и отводить Санду к соседям. А однажды, когда Санда стирала в ванной, они с матерью начали препираться… Мать рассердилась и…

Хорошо, что отец оказался дома. Если бы не он, Санды бы уже не было. Он оттащил мать тогда, когда Санда почти задохнулась под водой. Мать вопила в истерике и размахивала руками, царапала лицо отца, осыпала грудь ударами — будто озверела, и Симион насильно запер ее в комнате, а потом вызвал врачей и… Больше Санда не видела свою маму. И видеть не хотела. Боялась. Мать стала кошмаром, что снился каждую ночь, и все повторялось по кругу: нежные руки матери вдруг обращались когтями, а хриплый истеричный голос кричал вслед проклятья. И наконец худшее. Голова Санды под водой, она пытается вырваться, поднять лицо над ванной, молотит руками и ногами по бортикам, но ей в затылок давят со страшной силой, не позволяют всплыть. Санда делает вдох и захлебывается.

Мать посылала ей открытки, писала письма, но как только девочка видела корявые, будто нацарапанные куриной лапой надписи на конверте, сразу же выбрасывала в мусорное ведро. И была счастлива, что мать решили не выпускать из дома для умалишенных.

Отец просил ее проведать маму. Умолял. Но каждый раз Санда говорила «нет».

Мама перестала для нее существовать.

Но только на словах: все-таки в сердце она ее… жалела.

— Прости… — шепнула мать, сидящая по ту сторону зеркального стола.

Санда отвернулась, сцепив зубы, и скрыла покрасневшие глаза за волосами.

— Мама, — тихо сказала она Даме.

Вовремя. На дно упали последние камушки, и время вышло. Санда по-прежнему глядела в сторону, желая, чтобы все скорее закончилось. И вдруг почувствовала теплое прикосновение к запястью. Она шмыгнула носом и повела плечом, но руку не убрала. Наконец, собравшись с силами, девушка повернулась к матери — не к безумной ведьме со всклокоченными волосами, а к обычной женщине. Чуть более бледной, чем положено. Постаревшей. Но все-таки обычной. Мама смотрела грустными и виноватыми глазами, затем отняла руку и спрятала под стол.

— Я так хотела бы тебя увидеть… — прошептала она. — Даже во сне. Но мне они не снятся…

И мама, печально улыбнувшись, сбивчиво зашептала:

— Ангел встанет у кроватки,

Будет рядышком стоять,

Сон твой охранять…

Глаза заволок противный белый туман, тело ослабло. Санда попыталась не засыпать, но ей это не удалось. Перед тем как закрыть глаза, она бросила последний взгляд на маму и содрогнулась от жалости — к ней и к самой себе. «Мамочка…»

Санда вздрогнула.

Она лежала на полу, прильнув щекой к ледяным каменным плитам. Приподняв голову, девушка потерла саднящий лоб — кажется, ушиблась. Вдруг она вспомнила, что происходило до этого, и бросилась к зеркалу — но то уже опустело. Никаких следов матери, стола и игральных карт. Просто обычное зеркало. Санда сжала кулаки. Сердце еще щемило от воспоминаний, и было на душе как-то печально, так, что захотелось броситься на пол и расплакаться…

Но вдруг зеркало пошло полосами, а потом в нем появилась Дама Червей, которая устало обмахивалась веером.

— Что ж, неплохо. Хотя могло быть и лучше. Я надеялась, ты хоть поговоришь с матерью…

Санда лишь качнула головой.

— Так или иначе, но ты смогла превратить самого ненавистного тебе человека в того, кого ты все еще любишь. И будешь любить всегда. Потому что в глубине души знаешь: это не ее выбор и не ее вина. А теперь… я покажу путь в гробницу! За мной!

Санда на ватных ногах поплелась за Червовой Дамой, появлявшейся то в одном зеркале, то в другом и болтавшей что-то на французском языке. Девушка понимала лишь отдельные слова, а про себя думала о матери… «Она ведь правда писала мне. Что, если она действительно хотела меня видеть? Может, мне стоило навестить ее… Вдруг она изменилась…» И для себя Санда решила: когда вернется из путешествия, обязательно навестит мать в этом самом доме умалишенных. «Я должна это сделать», — сказала себе девушка. Вдруг то, чему она выучилась в Полуночи, придало ей сил. В голове еще звучал упрек Шнырялы: «Пора взрослеть, Санда. Жизни плевать, кто ты, — она бьет всех». Обидно, но в глубине души девушка понимала: доля правды в этом есть. Слишком она полагается на других, вместо того чтобы самой принимать решения.

«Я должна понять, чего хочу, — твердо сказала она сама себе. — И это сделать. Вот так».

Стало чуть легче от принятого решения, а также от мысли, что, быть может, мать ее все еще ждет… И если они увидятся, то… Внутри затеплилось то самое утерянное чувство, которое она испытывала в детстве, лежа под одеялом с матерью, прижимаясь своими ледяными ступнями к ее теплым ногам, чтобы согреться. Слушала сказку на ночь…

Зеркала заканчивались, а лестница шла дальше.

— Тут уж ты сама, — сказала Дама.

В иной раз Санда бы струсила, но сейчас она была на подъеме сил. Девушка подхватила с пола один из подсвечников и шагнула вверх, освещая неверным огоньком вереницу ступенек. Она поднималась, наверное, целую вечность, как вдруг увидела впереди две высокие фигуры. Девушка оглянулась на пройденный путь и, содрогнувшись, шагнула к грозным рыцарям. Те немедленно выставили перед собой копья, и Санда вскрикнула от ужаса.

— Ч-ч-черви…

— Верно, проходите, — ответил металлический голос.

Когда девушка вошла в гробницу, она ожидала увидеть там что угодно — те же черепа до потолка, — но это было всего лишь небольшое квадратное помещение с маленькими зарешеченными окошками, сквозь которые внутрь проникал лунный свет, отблескивая на многочисленных крестах, развешанных по стенам… Железные, серебряные, золотые, большие и маленькие распятия — кресты окружили Санду со всех сторон. А в центре гробницы высилось каменное надгробие, на которое падал самый яркий лунный луч.

— Второй игрок… — пробормотала девушка непослушными губами.

Она подошла ближе, вгляделась в посмертную маску и вздрогнула.

— Это же… Себастьян!

Это был второй игрок Макабра. Луч света мягко ложился на каменное лицо мексиканца, сомкнувшего веки множество лет тому назад. Себастьян лежал на своем последнем ложе, сложив на груди руки, и спал сном без сновидений. Санда заметила надпись на боку саркофага и провела пальцем по металлической табличке, стирая пыль: Себастьян Альфонсо Кортасар. Грустно было глядеть на лицо усопшего, думая о том, что этот юноша, чьими чертами лица Санда даже залюбовалась, уже давным-давно стал прахом, ушел в землю. Не осталось людей, помнивших его. Не осталось, быть может, дома, где он жил. И потаенные желания, мечты, смех игрока Макабра исчезли, словно сон, будто он никогда и не жил.

Быть может, помнила о Себастьяне одна лишь Смерть.

Сердце чуть вздрогнуло от острой меланхолии, кольнувшей Санду словно шипы розы. Не хотелось верить, что однажды и ей придется… так же… Она вздрогнула, заслышав далекий топот, и минуту спустя в гробницу из разных проходов ввалились Тео, Вик и Шныряла. Едва увидев Теодора, Шныряла вцепилась в грудки оторопевшему парню, вопя на всю усыпальницу:

— Теодор! Ливиану! Я! Тебя! Точно! Убью!

— Погодите! — строго заметил хорошо знакомый женский голос. Из темного угла шагнул закованный в латы рыцарь, обеими руками держа отполированный до зеркальности щит. — Не оскверняйте память игрока Макабра, вашего достославного предшественника, смертоубийством над его могилой! — Дама жизнерадостно улыбнулась и добавила: — Вот выйдете из крипты — тогда можно.

— Крипты? — Змеевик выглянул в одно из окошек. — Под окнами погост… мы что, внутри той самой церкви?

— Именно так, в самой крипте, которой уже сотни и сотни лет. А теперь, пожалуй, вы можете получить и награду… На этот раз справился другой игрок. Что же, Санда, удалось тебе перешагнуть свою ненависть?

Санда сомкнула глаза, сосредоточившись на игре с матерью и тех чувствах, которые она испытала там, внутри зеркала… В крипте что-то сверкнуло, раздался хлопок, и в сложенных ладонях Себастьяна появилась карта. Девушка протянула руку и взяла ее. Старая, истрепанная червовая десятка.

Вик тут же достал из кармана шестерку треф, взятую у Каталины Кастро, и они совместили эти две карты. Над Сигишоарой теперь появилось красное сердце. Змеевик провел пальцем на юг и постучал по картонке:

— Брашов.

Тео заглянул Санде через плечо, она почувствовала прикосновение его груди к своей спине и вздрогнула. Они стояли слишком близко.

— Значит, на юг… А что потом? Не будет ли целая сотня этих гробниц?

— Не-ет, — протянула Дама Червей, — в финал вышло не так уж много людей… Впрочем, отдаю должное Валету, — барышня приосанилась и ухмыльнулась, — все-таки вы прошли испытания… Значит, Госпожа выбрала именно вас…

Голос ее звучал мечтательно.

— А что случилось с игроками дальше? — спросила Санда.

Дама покачала головой:

— А дальше… что ж…

Барышня щелкнула пальцами, к друзьям размашистым шагом подошел еще один рыцарь и выставил свой зеркальный щит, в котором тут же появились движущиеся картины. Вот они, уже известные игроки: темноволосая и мрачная Каталина — невероятно красивая и печальная, Себастьян, следующий за ней повсюду, и блондин-священник. Они видели, как юноша — церковники звали его Фредериком Фармером — стоит на коленях в церкви изо дня в день, сосредоточенный на молитвах.

Своей целью Фредерик ставит искоренение нежителей: вместе с другими священниками ратует за то, чтобы наказывали тех, кто не верен Господу. А больше всего ему ненавистны те двое, что ворвались в храм, и он рыщет по всему городу, чтобы их найти. Ловит слухи, бродит по ночам, подбираясь к погосту. К нему подходит Кобзарь, юноша неистово крестится, а когда музыкант рассказывает тому о чем-то личном, передергивается. Вскоре Кобзарь играет странную, холодную и пугающую мелодию и уходит. Фредерик же остается сидеть на кладбище, глядя с высоты на город. Достает крест, целует распятие и тоже уходит — искать ключи.

Второй тур. Игроки отчаянно соревнуются за ключи. Каталина и Себастьян помогают друг другу — происшествие в церкви будто объединило их. Во время испытания Каталина попадает в лапы речному чудищу, которое охраняло ключ, и ее противником оказывается сам Фредерик. Молодого священника буквально трясет от ненависти, когда он видит, кто же его соперница. Чудовищный змей набрасывается на Каталину, девушка дает ему отпор, сражается изо всех сил и наконец-то вырывается из когтистых лап. Тогда змей хватает Фредерика. Он вопит в мощных зубах, молотит руками по воде, но вдруг воздух прорезает стрела и впивается в глаз чудовищу. С жалобным воем чудище уплывает. Фредерик хватается за плывущее по реке бревно и с трудом плывет к берегу. По лицу молодого священника струится кровь: щека разорвана в клочья.

Священник выбирается на берег и замирает: над ним стоит Каталина, на плече у нее висит лук. Фредерик смотрит на нее, захлебываясь собственной кровью, и не может поверить, что девушка его… спасла? Каталина перебрасывает за спину косы, бросает пару фраз, от которых лицо парня перекашивается, и исчезает.

Фредерик оказывается в больничной палате, водит дрожащим пальцем по строкам какой-то книги. Медленно закрывает книгу. Библия. Его лицо скрыто под повязкой, видны только губы, исцарапанный нос и один глаз. Священник встает и медленно подходит окну, скрежещет что-то, устремив взгляд единственного глаза на кладбище, что виднеется там, высоко на холме.

Третий тур.

Фредерик, уже с черной повязкой на глазу, открывает дверь в Полночь. В отдалении появляются Каталина и Себастьян, тоже с ключами, и на какой-то миг взгляды всех троих пересекаются — и глаз Фредерика вспыхивает еще более лютой злобой.

По юноше совсем не видно, что он хоть сколько-нибудь благодарен за спасение. Фредерик бросает Каталине:

— Te matar!

А затем шагает в дверь.

Дама Червей поясняла игрокам все, что происходило на их глазах, а они не могли оторваться от чужих воспоминаний и, казалось, болели всей душой за храбрую Каталину, которая-таки сумела пройти все испытания и открыла дверь в Полночь…

— Фредерик… — пробормотала Санда. — Он что, так и не переменил своего решения? Ведь Каталина спасла его…

— Нет, — покачала головой Дама Червей, — такой уж был этот юноша. Его отец-француз прибыл с экспедицией в далекую Мексику, сошелся с местной девушкой, а после умер, оставив мексиканку с близнецами на руках. Фредерик — один из близнецов — решил стать священником и, как видите, хорошо справлялся со своими обязанностями, правда, был слишком зациклен на убийстве нежителей.

— Прямо как Вангели… Зачем он отправился в Полночь?

— Хотел добыть там оружие против своих врагов.

Санда покачала головой:

— Но Вангели так и не вынес ничего… ведь правда? Значит, Фармеру тоже не удалось ничего раздобыть? Надеюсь, что так!

Дама Червей постучала пальцем по подбородку, сложив губы сердечком:

— Вам нужно кое-что понять из того, как поступали ваши предшественники… и тогда, быть может, вы узнаете, как открыть сам Алтарь.

— Он в конце концов был открыт?

— Да, — кивнула Дама. — Был открыт, раз этот мир все еще на месте…

Вдруг снаружи церкви прогудел горн. Теодор оторвал глаза от зеркального щита, встрепенулся и бросился к зарешеченному окошку. Тревожное молчание разорвал его крик, сорвавшийся в хрип:

— ОНИ НАШЛИ НАС!

Глава 16

О нападении Цепеня

На долгое-долгое мгновение ступни Теодора приросли к многовековому полу крипты. Он глядел в крохотное зарешеченное оконце, спрятавшееся в ступенчатом углублении толстых церковных стен. Его взгляду открывался кусочек кладбища: деревья, синеватые в лунном свете, листья которых перебирал ветер, белые лунные лучи, косо ложащиеся на тропинку и надгробия, и еще — мелькание черных фигур. Казалось, за окном мечется стая воронов. Прямоугольник оконца сокрыла тень, свет померк — будто крыло махнуло, и в этом промельке Теодору почудилось…

За шиворот будто выплеснули лохань с ледяной водой.

Он вдохнул ночной воздух, вливавшийся сквозь разбитое стекло в крипту. Ветер дышал могильным холодом. И вдруг… по кладбищу разнесся долгий, жуткий вой — так, вероятно, кричит душа, прежде чем ее затащат в ад: столь сильна была ненависть в этом лютом завывании, что, казалось, нет места во всем мире, где бы этот вопль не был слышен; и хотелось исчезнуть, лишь бы это нечто — дикое, лютое, яростное — не сыскало тебя.

Ибо оно — сама смерть.

Теодор обернулся к спутникам:

— Они нашли нас!

Глаза Вика сверкнули в полумраке яростно-зеленым, он молча выхватил длинный сияющий меч. Вой прокатился по холму вновь, к нему примешался долгий гул охотничьего рога, лязг оружия и вскрики — кричали совсем рядом, у подножия церкви.

Змеевик метнулся вверх по лестнице, тяжело забухав сапогами, распахнул деревянную дверь и высунул голову в проем. Теодор бросился следом и замер за спиной Вика, заглядывая тому через плечо. Внутри церковь была красива и печальна: высокие колонны поддерживали готические своды, сквозь стрельчатые окна белый свет проливался на хоры и позолоченный алтарь. Стекла задребезжали и зазвенели, будто в них ударил ветер, и по кладбищу снова пронесся лютый вой.

— Стой у двери и охраняй девушек! — Змеевик бросился к двери на улицу.

Позади Теодора послышался топот, кто-то толкнул его в бок, и тут же заорала Шныряла:

— Что происходит?!

— Мы в осаде, — прохрипел Теодор. — Нелюдимцы! Повсюду!

Под окнами церкви меж деревьев скользили высокие черные силуэты.

— Приготовьтесь!

Стекла вновь задребезжали — на пороге церкви трубно и печально прогудел рог. «Вик зовет остальных Охотников!» — Теодору вдруг захотелось броситься вслед, выхватить свое оружие и… — Черт возьми!» Сердце больно рванулось из груди туда, где кипела битва. Охотники что-то кричали, слышался топот, лязг оружия, вопли — и от смешения звуков в голове Теодора помутилось. Он покачнулся, и ноги сами понесли вперед.

— Тео!

— Закройтесь! Не выходите!

Он метнулся к двери, выхватывая оба своих ножа, но тут раздался громкий звон: стекло в одном из готических окон разбилось, посыпались сверкающие осколки, зазвенели о пол и скамьи, и в узком проеме появилось чье-то злобное лицо. В лунном свете были ясно видны спутанные космы, раскосые темные глаза, крючковатый нос и осклабившийся рот. Нелюдимец сомкнул заскорузлые руки на железных прутьях, забиравших окно, и заглянул внутрь, обшаривая злющими глазами пространство церкви. Он увидел оцепеневшего Теодора и вперился в него с такой свирепостью, что юноша приоткрыл рот. В горле тут же пересохло, словно он не пил три дня, а по ногам пополз мерзкий холодок.

Нелюдимец ударил по решетке еще раз и вдруг исчез. Теодор не мог сдвинуться с места. Он узнал его.

Припомнился дрожащий голос Дана.

«Пришел их главный — они звали его Цепень… Такой черный, будто из цыган…»

Цепень.

А точнее…

Цепеняг.

Игрок Макабра, которого Тео возненавидел еще в детстве, получив в ногу дробью из ружья. Жуткий цыган утонул в Окаянном омуте перед вторым туром. Но вернулся нелюдимцем. «Нелюдимцами становятся люди, которых обратно ведет цель — мстить людям». В голове все помутилось, тени заскользили перед глазами, и Теодору почудилось: еще чуть-чуть, и он потеряет сознание.

И тут распахнулась дверь, и на залитом лунным светом пороге показалась чуть горбатая, косматая фигура.

— Помню тебя… мальчик… — прохрипел Цепеняг, осклабившись так, что Теодор невольно попятился. За его спиной истошно заверещала Санда, что-то рявкнула Шныряла. Цепеняг заглянул за спину Теодора — там была открытая дверь и ступени в крипту. Стригой шагнул вперед.

— Дика, спрячьтесь!

Теодор судорожно сжал ножи.

Ненависть накатила такой мощной волной, что Теодору почудилось, будто его тянет на дно, а он барахтается, бултыхается в зловонной жидкости. Потом сознание затмила черная вспышка — это взорвалась вся боль, горечь потери, ярость и неотмщенная, несправедливая смерть матери.

— Иди с-с-сюда, — просвистел осклабившийся Цепеняг. — С-с-сюда иди…

Нелюдимец дернулся вперед, в его глотке заклокотало, изо рта полетела слюна и пена, и Теодор в ужасе отпрянул. Цепеняг шикнул, припугнув жертву, и остановился, чтобы долго, протяжно и жутко расхохотаться.

— Боишьс-с-ся, парш-ш-шивец-с? Мерзский человечиш-ш-шко, иди с-с-сюда! Или я с-сделаю тебе очень плохо…

Стекло вновь задребезжало, Тео на миг оторвал взгляд от лютых глаз стригоя и увидел в окне длинный темный силуэт. Тень на четвереньках вползла внутрь церкви сквозь разбитое окно, и по залу потянул холод и пронзающий до глубины души ужас. Ноги Теодора подкосились, в голове всколыхнулась та же тьма, что и на погосте в Китиле.

Видя, что Теодор парализован страхом, нелюдимец рванулся вперед, точно шакал, и, вцепившись юноше в грудь, повалил его на пол. В лицо Тео полетели слюни, пена, по шее скользнуло зловонное дыхание, отдающее смрадом тухлого мяса. Послышался звук разрываемой ткани.

Вскрикнув, Теодор задергался, попытался защититься ножом, но удары по запястью выбили оружие из его слабеющих пальцев. Лучи, льющиеся по готическим сводам над головой Теодора, померкли — наползла тень, затмив собою весь мир. Мрак сплетал вокруг Тео холодный мертвенный кокон, отчего в глазах все выцвело и почернело.

Грудь пронзила острая боль, когти рвали и кромсали плоть, и Теодор замолотил руками, пытаясь отстраниться от дышащего смрадом и жаром рта. Острые зубы впились в его кожу, отрывая ее кусок за куском, и Теодор обезумел от ужаса и боли. Он кричал проклятия, захлебывался стонами в попытках оторвать Цепеняга от себя, но ничто не могло остановить этот кошмар.

Что-то коротко свистнуло, упырь вскрикнул и отпрянул, выпустив жертву. Цыган опустил голову: из его плеча торчала костяная рукоять ножа, толчками выплескивалась кровь.

«Шныряла!» — мелькнула в голове Тео догадка.

Цепеняг вцепился когтистыми пальцами в нож и, скривившись, попытался вытащить лезвие. Он метнул черный взгляд на тень и заклекотал:

— Убей ее! Их!

Тень перемахнула Теодора, дохнув запахом могилы, и скрылась в крипте. То ли опасность, грозящая девушкам, то ли ненависть обострила чувства, но в этой каше из темноты, крови и воплей обезумевший Теодор вдруг приметил на полу блеск своего ножа. Тео метнулся к нему, Цепеняг навалился ему на ноги, заполошно вопя и брызжа слюнями, но Теодор дотянулся скользкими пальцами до оружия, схватил его и со всей силы ударил противника. Он бил вслепую, зажмурившись. Цепеняг орал и метался, подминая Теодора под себя, и юноша вдруг услышал чей-то крик — и запоздало понял, что полный ненависти вопль принадлежит ему самому.

Наконец хватка стригоя ослабла. Теодор спихнул его с себя и оказался сверху. Вырвав нож из тела Цепеня, он замахнулся снова. На какой-то миг луна блеснула в смольно-черных глазах Цепеняга, и Тео вздрогнул, но тут же ненависть вскипела, затуманивая разум, и он всадил лезвие нелюдимцу в сердце.

Ноги упыря задергались в предсмертной агонии, но Теодор не отпускал стригоя, наблюдая, как из него уходит жизнь. Какое-то время Цепеняг хрипло дышал, а потом затих.

Теодор почувствовал, что больше не может. Остатки сил покинули его, и он упал прямо на труп, проваливаясь в полный безысходности и омерзения липкий мрак.

Вынырнуть из этого мрака было не проще, чем из бочки дегтя, если бы Теодору какого-то лешего привелось в нее нырнуть. Он раз за разом пытался выплыть. Медленно тянулся к свету, точно выросший под дровником стебелек нарцисса к солнцу, а когда мрак сгущался вокруг, плыл быстро, рвано, чтобы выпрыгнуть из тягучей темноты. И раз за разом проигрывал.

На дне этой мутной ямы что-то таилось.

Он не знал еще что.

Но хотел скорее выбраться на свет из тошнотворной грязной жижи. Захлебывался, выплевывал темноту, набирал ее в легкие снова. Вдруг, оказавшись у самой поверхности, он почувствовал: еще чуть-чуть. Даже на миг ощутил себя в реальном теле — тяжелом, словно мешок с ячменем. Веки дернулись, пальцы зашкрябали по жесткой подстилке.

— Ты, кажется, не понял, — прошипел рядом чей-то голос. В нем, обычно свинцово-тяжелом, сейчас звучали полуистерические ноты. — Но я объясню еще раз. Наш союз был обманом. Ты провел меня. Я не прощаю предателей.

Слышно было, как кто-то ходит рядом, стуча каблуками по каменному полу. Шорох одежды, тяжелое, сиплое дыхание.

— Вы дали обет.

— Разве можно считать обет нерушимым, если он был основан на лжи?

В ответ — тревожная тишина.

— Это твоя вина.

— Я…

— Ты дал обещание. Последнее, во что я поверил.

Кто-то развернулся на каблуках, голос зазвучал громче — словно человек стоял к Тео лицом и, быть может, даже глядел на спящего.

— Он не останется здесь.

— Это не вам решать.

— Он не останется.

— Посадите в клетку своего сына?

Кажется, во втором голосе — более звонком, но таком же холодном — скользнуло нечто сродни удивлению. Двое молчали. Вероятно, сверлили друг друга взглядами. Молчание перекатывалось по тихому помещению рокотом жерновов. Тяжелое молчание. Нехорошее. Тео попытался встать, но нечто на дне стоячего болота потянуло к себе, цепляясь длинными черными руками.

«Хозяин…»

«Нет, нет! — рванулся он к свету. — Черт возьми, нет».

— Ты никогда, — процедил холодный злой голос, — никогда не узнаешь, каково это — быть на моем месте… Каково это быть отцом. Никогда, мертвец.

Второй помолчал, потом тихо проговорил:

— Вы не защитите его в одиночку.

Усмешка пронеслась дуновением зимнего ветерка.

— Разумеется, с твоей точки зрения, ночевать в окружении дюжины мертвецов, на которых охотится самая большая стая стригоев в Трансильвании, — верх безопасности.

— Нет. Но проблема в том, что этой стае нужны не Охотники.

Мерный стук каблуков.

— Когда на нас напали нелюдимцы, я слышал, что они кричали друг другу. Они искали именно нас. И Тео в том числе. Нелюдимцы напали на Китилу в тот момент, когда мы вышли из гробницы. В Сигишоаре это повторилось. Я думаю, это вовсе не совпадение. У меня ощущение, что он знает, зачем мы отправились на юг… возможно, он будет поджидать на каждом кладбище.

Шаги стихли.

— Он мог догадаться, потому как Макабр уже несколько раз чуть не завершался войной. Это значит, нравится вам или нет, а Теодор должен продолжать путешествие с Охотниками, потому как если он останется один…

— Он не останется один, — ответил холодный голос. — В том-то и дело.

Кто-то развернулся на каблуках так, что скрипнула пыль, и зашагал прочь.

— Погодите… — окликнул второй.

Первый остановился.

— Что еще?

— Вы согласились сражаться со мной в паре, чтобы пойти за ним и следить.

— И?

— Это говорит о многом.

— Вот как?

— Скажите… Вы делаете это все потому, что теперь он точно не склонен к… Что теперь он не опасен. И вы можете принять его обратно, чего не хотели прежде. Но если бы вы не успели? Если бы Теодор прошел по этой дороге дальше, откуда нет возврата? Что бы вы сделали?

— Как будто ты не знаешь. Я бы его убил.

Дверь податливо охнула, а затем грохнулась о косяк.

Над ухом Теодора пронесся тяжелый вздох.

Когда Тео приоткрыл глаза, первым делом он увидел белое пятно. Проморгавшись, понял, что пятно — это рубаха. Ее обладателю явно было жарко: он сбросил жилетку — комок стеганой ткани валялся рядом на лавке, — а сам сосредоточенно перебирал в руках какие-то веревки. От напряжения над верхней губой парня выступила испарина, он то и дело сдувал падающие на нос локоны. Вдохнув пыльный воздух нежилого помещения, Тео закашлялся. Юноша поднял голову и встретился с ним глазами.

— О, ты проснулся!

«Нарочно не сказал „очнулся“?» — мелькнуло в мыслях Тео. Верно, он же упал в обморок. Теодор приподнял голову, и в ней взорвалась тысяча фейерверков. Ох, и тяжелая выдалась ночка. Тео даже не помнил, как его дотащили в часовню — а это явно была кладбищенская часовня в Сигишоаре, где они остановились. Последнее, что он помнил, — как упал на труп Цепеняга в церкви на холме, а это в нескольких километрах отсюда.

Герман подпрыгнул и, отшвырнув коричневый шнурок, схватил со стола глиняный кувшин и протянул Теодору. Тот с жадностью припал сухими губами к холодной воде. Утерев рот, он прохрипел:

— Где все?

— А, все… — Герман вновь уселся на лавку. — Ну, девушки пошли купаться. Змеевик отправился с другими Охотниками за город, остальные у костра травят байки.

— Мм… — Теодор приподнял бровь.

— Меня Вик попросил за тобой приглядеть, а я между делом решил… — Парень со вздохом покосился на свое рукоделие, напоминающее всклокоченную косицу какой-нибудь барышни, которая не расплела волосы на ночь.

— Что это?

Герман потупился, зарылся пятерней в волосы и смущенно засмеялся:

— Понимаешь, у Иляны скоро день рождения… И я хотел сделать что-нибудь своими руками. Что эти безделушки с рынка? И сам сделаю. Может, не так красиво, но говорят, так лучше… Санда предложила сплести пояс, показала как, но я тот еще ученик…

Герман поднял рукоделие, которое больше походило на коричневую змею, сдохшую в период линьки, чем на пояс.

— А что ты дарил Санде?

Тео хрустнул шейными позвонками и сел.

— Ну… мне… еще не довелось. Если честно, мы…

— О, я понял. — Герман сверкнул глазами. — Ладно, придется придумать что-то другое! Хоть бы успеть: день рождения послезавтра!

«Что бы я подарил Санде?»— подумал Теодор. Первое, что пришло в голову — песня.

— Давно вы знакомы?

— Нет, — покачал головой Герман. — Дай подумать… Да, все случилось позапрошлой осенью. Год — слишком мало, чтобы стать хорошим Охотником, но тут дело в практике, а мы с Иляной умудрились в такие передряги угодить, что… По правде, не думал, что она так быстро согласится побрататься.

— А то, что вы называете друг друга сестрами и братьями, не мешает вам?..

— В чем?

— Ну… — Тео запнулся. С его стороны все было ясно. — Ну, вы же… Как бы…

Глаза Германа буквально вылезли из орбит как у придушенного кролика.

— Ты… о том, что мы как бы…

— Э… Да.

Герман глядел на него так, что Тео забеспокоился о состоянии глазных яблок парня — казалось, они вот-вот лопнут. Герман смерил собеседника странным взглядом — было в нем и смущение, и возмущение, и испуг, и чего только там не было!

— Ты хоть сам знаешь, что сказал?

Слова прозвучали резко. Теодор не понимал, в чем же его проступок.

— Что?

— Не шути так. Это не смешно. Если б ты при Иляне такое ляпнул, ей-богу, она бы тебе кишки выпустила. А другие нежители и вовсе… — Юноша содрогнулся. — Они же такие… Правила у них. Им предписано сверху, и только попробуй не повиноваться.

— Какие правила? О чем ты?

— Ну, про живого и нежителя, — пробормотал Герман. — То, что ты сказал… нельзя это.

Теодор растерянно уставился на кувшин. У нежителей были странности, но, пожалуй, насчет такого он не слыхал… Разве что нежители не имеют детей. Ах да, кладбищенские глядели на него вот так же, как Герман, когда он рассказал, что жил в семье нежителей.

— Почему?

Он искренне не понимал. Герман же скривился, словно Тео ткнул прутиком в воспаленную рану.

— Нежители, понимаешь ли, мертвы. Не может у них быть детей. У них после перехода, как бы… ну, пропадает желание. Но если при жизни они были супругами, духовная связь у них останется. Они же люди! А вот то самое, ну, ты понял, — это нет. Нежитель и живой же… — Герман покачал головой и передернул плечами. — В общем…

И вдруг он как-то резко сгорбился, зажал между колен длинные веснушчатые руки, тяжело вздохнул и уставился в пол.

— Нельзя с мертвецом. По их мнению, это нехорошо.

— Что в том нехорошего?

— Мертвый же, Тео. Другой. Не понимаешь? Иляна мне долго втолковывала, я же такой, как ты, сперва был… Эти нежители — у них свои странные правила, привычки… Я и не сразу-то подстроился…

— Значит, если бы я стал нежителем, я бы не смог быть с живой девушкой?

— Да. И хватит говорить об этом. Даже думать не смей.

Казалось, Герману аж тошно от разговора. Теодор насупился. Стало быть, обратись он в нелюдимца-нежителя, даже если бы тень и не взяла верх, с Сандой он бы быть не смог… А что Герман? Теодор бросил взгляд на юношу — тот зашвырнул под стол неудавшийся ремень и потащился на улицу. И взгляд у него был такой тоскливый, что Теодору вновь пришло на ум сравнение с псом, которого хозяин выдворяет из теплого дома под осенний дождь.

Как только смерклось, вернулись Змеевик и другие Охотники, и отряд сразу же выступил в путь. Когда выбрались на тракт, вдали послышалось цоканье копыт, и на пыльной дороге, ведущей от последних скособоченных домов Сигишоары на юг, появился черный силуэт. Вангели следовал за ними молчаливо, будто тень. Не говорил. Не пил, не ел вместе. Лишь изредка перебрасывался парой слов со Змеевиком. Да еще порой Теодору казалось, что между его лопаток прохаживается, точно колотушка, тяжелый взгляд. И тогда вставал в памяти тот разговор. Слова, ударившие точно свинцовые пули: «Я бы его убил».

Что ж, как бы то ни было, а Вангели оказался прав: не возьми игроки с собой охрану, так бы и остались на том кладбище, присоединившись к мертвым сигишоарцам и немецкому священнику. Правда, увидев, что перевес на стороне Охотников, нелюдимцы разом сгинули — даже их тени словно ветром сдуло с холма. Охотники бросились в погоню, но стригои затерялись в городе.

Во время привала их нагнал бледный Тамаш, рухнул возле костра и рассказал, что в городе ночью произошло таинственное событие, как раз перед тем, как Теодор с компанией отправились на испытание. Всех стражников и заключенных сигишоарской тюрьмы, всех до единого перебил неизвестно кто. Утром пришла новая смена и увидела за приоткрытыми дверями кровавую баню: на полу, на стенах и даже на потолке были кровавые лужи и потеки.

Правительство Сигишоары на ушах. Неслыханное дело! Пытались замять, да как тут? Так ничего и не выяснили. Потому Змеевик с Харманом решили, что отряду нужно скорее убираться, дабы не вызывать подозрений — их компания, заселившаяся на кладбище, и так привлекала внимание, а в свете этих событий…

— Думаете, это нелюдимцы? — спросил Теодор.

— Скорее всего, — ответил Тамаш. — Но если со стражниками все ясно, как убили заключенных? Говорят, двери камер были закрыты.

— Тени, — прошептал Теодор и повторил громче: — Это могли сделать тени. Я видел, как тень проскользнула сквозь зарешеченное окно в церкви! Они как будто дым!

— Так-то оно так, — отозвался Харман, метнув на Тео острый взгляд. — Только зачем Белому Слепцу убивать тюремных? Они ненавидят людей, это верно. Но он скорее уничтожит целую деревню мирных, чем заинтересуется этим сбродом. Коли на то пошло — спасибо им надо сказать. Неужто Белый Слепец решил добро творить? Избавлять мир от порченых людей, так, получается?

Да уж, странное происшествие.

Отряд сумрачной вереницей двигался на юго-восток мимо виноградников и садов, от которых по ночному воздуху струился сладковатый, дурманящий аромат. Казалось, расцветающая природа родного края лишь усугубляет холод, застывший в сердцах Охотников и игроков. Тяжко было Теодору на душе, будто внутри кто проделал дыру в зиму — и ледяной, черный ветер задувает внутрь. То и дело он вздрагивал. Чудилось, будто позади кто-то крадется, — и когда Охотники не смотрели, Теодор украдкой оглядывался. Но нет, лишь Вангели трусил на фоне белеющих в ночи деревьев, выпустивших в небо душистые облака. Перехватив как-то острый взгляд отца, Тео поежился, но оглядываться не перестал.

Пыльная дорога таяла в полумраке, и Тео чудилось, что там, на темной кромке, маячит что-то черное. Следует за ними, будто приставший к каравану призрак. И однажды настигнет.

Ночью снились кошмары. Теодор тонул в мутной воде, полной заразы и гнилья, кашлял и давился чернотой. Раз за разом смотрел во взбешенные, багровые глаза Цепеняга, раз за разом всаживал ему в сердце лезвие.

Это было тошно.

Поутру, когда подъехали к Брашову и решили заночевать в лесу неподалеку от деревеньки — тамошний погост не годился для ночевки, — прискакал гонец. Соскочил со взмыленной лошади и бросился прямиком к Змеевику. Остальные, глядя на взмокшее, красное лицо посланника, быстро подошли ближе. Молодой Охотник суетливо заговорил, и Теодор, стоявший рядом, уловил:

— Только… что из Брашова…

Гонец откашлялся, отбросил мокрую прядь с лица и выпалил:

— Он уже собрал стаю!

Охотники взорвались криками, взволнованно забухали по земле тяжелыми сапогами.

— Что?

— Быть не может!

— Черт бы его побрал!

— Сколько особей?

— Не меньше двадцати пяти.

Повисло гробовое молчание. Воздух задрожал, раскаляясь от нарастающего гнева. Казалось, еще чуть-чуть, и от Охотников можно будет зажигать лучины.

— В Сигишоаре их было всего пятеро, и мы едва выстояли всем отрядом, — покачал головой Харман. — Здесь же… Откуда он набрал столько?

— Есть сведения, что к нему идут еще с десяток.

Охотники завопили проклятия, сжимая в гневе кулаки.

— Нас здесь всего пятнадцать, — заговорил Змеевик. — Со дня на день подойдут северяне: братья Урсу из Алба-Юлии собрали всех тамошних Охотников, чтобы мы не тратили время. Это еще с десяток. — Змеевик покачал головой, голос его был полон безнадежности. — Что же нам делать?

— Северяне прислали весть, — кивнул гонец. — Будут через день в Брашове! Нелюдимцы обосновались на Тымпу, это гора над Старым Городом Брашова, если кто не знает. Но часть пасется на одном местном погосте. Даже странно, что они разделились, зачем им кладбище?

— Могила игрока! — вырвалось у Теодора.

Охотники только сейчас заметили его, но Тео, наплевав на их секреты, выступил вперед:

— Вик, Йонва откуда-то знает, где могилы! Он нас поджидает!

Сердце Тео гулко грохнуло в груди, а на висках выступила испарина. На миг ему почудилось, что рассвет повернул обратно в ночь — тень пронеслась перед глазами. Тео сморгнул. «Держи себя в руках! Тебе лишь кажется!» Левая рука зазудела… или почудилось?

— Стало быть, решение одно, — жестко сказал Вик. — Битва!

Охотники зароптали.

— Собрать всех, кто есть, встретиться с северянами перед Брашовом. И напасть на нелюдимцев! Застанем их врасплох и разобьем!

— Так скоро… — тихо выдохнул Герман.

Какое-то время висело молчание. Тяжелое и гнетущее, будто природа замерла перед бурей — и обреченность пронзила воздух тысячей ледяных стрел, заставляя ежиться и вжимать голову в плечи. Смерклось; казалось, вот-вот из-за горизонта донесется рокочущий гром. Лица осунулись, помрачнели.

— Да будет так, — выдавил Харман.

Здоровяк оглядел отряд:

— Выхода нет. Мы были призваны, чтобы выполнить свой последний долг, и час настал! Долгие годы мы скитались, уничтожая нелюдимцев по одному-двум, теперь же нас ждет битва не на жизнь, а на смерть! То, к чему мы шли эти годы…

Словно тень пронеслась над Охотниками: скулы и подбородки заострились, глаза вспыхнули грозными молниями. Каждый глядел прямо перед собой, думая о затаенном, самом сокровенном. Молчали. Тяжело, нехорошо молчали. Харман схватился за рукоять меча и, кивнув своему Названому, выкрикнул:

— Igni!

— Et ferro! — глухо отозвались Охотники.

Голос юного Германа прозвучал в грубом многоголосье особенно звонко.

Вик отозвал Теодора с девушками в сторону. Вангели стоял неподалеку и вроде бы глядел куда-то на Карпаты, но Тео знал: ловит каждое слово.

— Тео, Санда, Дика… мы вынуждены оставить вас.

— Что?!

— Я и Александру — одни из тех, на кого все надеются. Мы отправимся с Харманом и остальными в Брашов.

Санда округлила глаза, ее нижняя губа задрожала.

— Но… это же опасно.

Вик не ответил.

— А как же мы?

— Укроетесь в городке на подходе к Брашову вместе с нашими людьми, поселитесь в центре. Никаких кладбищ. Быть может, среди людей будет безопаснее — нелюдимцы не рискуют разгуливать там, где полно народу. Да и вряд ли на вас будут охотиться: Йонва собрал стаю и поджидает нас на кладбище в Брашове. Вы даже не представляете, что там будет… Если я не вернусь… Тео, — вы продолжаете наше дело вместе, на тебя вся надежда!

Взгляд Шнырялы сверкнул ледяной молнией.

— Я поеду с тобой.

Глаза Вика блеснули в ответ.

— Нет.

Девушка негромко зарычала, Вик смотрел так холодно и жестко, что даже Теодору стало ясно: не переубедить его Шныряле. Теперь, когда Вик стал Мертвым Господарем, — нет. Он будто накинул десяток лет, повзрослев за одну ночь.

— Завтра выезжаем.

Глава 17

О том, кто звал себя Германом

На стоянке витало недоброе, тягучее предчувствие. Точно кокон темноты, окутывало оно Охотников, и даже яркие костры не могли прогнать липкую мглу. Уже забрезжил ясный рассвет, в перелеске защебетали скворцы, ныряя в озеленившиеся ветви и вспархивая к зениту с тростинками в клювах. Небо очистилось и стало прозрачным, точно слюда.

Теодор сидел, прислонившись к корявому корню, и глядел на собственные сапоги. Кабанья кожа выдержала все: острые камни Карпат, топи Полуночи, пыльные дороги. Тео тяжело сглотнул, вспомнив, как отец подарил ему сапоги перед тем, как уйти… «Прости…» Тео прикрыл глаза.

Вангели вынес его воспоминания, которые оказались излечением от нелюдимства. Значит, он все еще считал себя отцом Тео. Странно, что чаша весов со спасением сына перетянула ту, на которой лежало оружие против нежителей. Ведь Вангели так их ненавидел…

Неужто Тео оказался ему дороже?

Они не разговаривали. Но когда Вангели проходил мимо — высокий, строгий, молчаливый, — Тео чувствовал: еще немного, и мэр не выдержит. Подойдет. Лишь найдет повод. И что тогда? Скажет: «Как ты, сын?» Смешно подумать. Или обратится по делу, например, попросит сходить за хворостом? Будет ли называть его Теодором или так же, как у себя дома, когда из его груди вырвалось отчаянное «Кристиан»?

Но больше всего беспокоило не это.

Холодно. Левая рука заледенела, и Тео боялся опустить взгляд на ладонь — чудилось все, увидит красную линию пореза — разбухшую, воспаленную, сочащуюся кровью. Нет, лучше не смотреть.

Что с ним происходит?

Тео вжал голову в плечи. Страх заползал в его горло, точно скользкая змея, скручиваясь в животе тугим комком. Тео подловил себя на том, что мелко дрожит. Послышался шелест травы, звуки шагов. Кто-то подошел и остановился рядом.

— Кхм…

Тео поднял голову. Над ним высился Герман — заячьи глаза распахнуты, надо лбом взвился локон, а пальцы теребят потрепанный край стеганой жилетки. Солнце уже встало, по лесу скользнули первые лучи, и один упал сквозь крону на лицо Германа, позолотив кончики его волос.

— Я хотел спросить…

Парень запустил пятерню в волосы, взъерошил золотистое гнездо.

— Не выходит ничего с подарком. А день рождения завтра. Хочу перед битвой подарить. — Герман помрачнел. — Мало ли что потом… Всякое бывает. Я, знаешь, никогда не бывал в такой бойне, и… — Мысли унесли его далеко, но Герман оборвал себя и вновь улыбнулся. — Слышал, как ты играешь на флуере. Здорово! Знаешь, Илянатоже играет. Только на свистульке. И поет красиво. Любит музыку, всегда тащит меня послушать лэутаров, мы на ярмарки приезжаем в город, прокрадемся к площади, где-нибудь спрячемся в уголке и слушаем. Я-то равнодушен, но подумал, может, она захочет научиться играть на флуере… Я представляю себе, как делают дудочки, но ты, наверное, знаешь лучше меня… Не мог бы ты помочь?

С появлением Германа липкая змея, забравшаяся в грудь, рассосалась. Отчего-то просьба парня тронула Теодора — тому действительно хотелось сделать девушке приятное. Тео глянул за спину юноши: Иляна стояла на пригорке рядом со Шнырялой — девушки-перекидыши, такие похожие и одновременно разные, беседовали. До него донесся ядовитый хохоток Шнырялы, а следом — холодный, легкий Иляны. Она перехватила взгляд Германа и чуть улыбнулась. Парень помахал ей рукой.

— Пойдем, — бросил Тео.

И, поднявшись на затекшие ноги, Тео зашагал к речке. Камышей росло тут порядком. Он и Герман выбирали нужный тростник довольно долго, солнце уже поднялось над Карпатами желтым сияющим колесом, разливая золотистые лучи по нагорьям и тракту, убегающему на юго-восток, в Брашов. Над деревьями позади вилась струйка серого дыма — Охотники, вероятно, завтракали у костра.

Тео забрался в гущу тростника, набрав в сапоги воды, и наконец отыскал подходящий стебель. Срезав его, он выкарабкался вместе с Германом на берег. Парни негромко переговаривались, обсуждая привычные Теодору вещи: Герман сам успел пожить и в лесу, и в городе, и понимал Тео с полуслова. Заметив уцепившуюся за рогоз соню, парень кивнул, и они с Тео, не проронив ни звука, долго наблюдали, как мелкий зверек карабкается вверх, перебирая крохотными мохнатыми лапками.

На лице парня сияла улыбка.

Герман был ниже Теодора и более щуплый, зашитая тут и там рубашка свисала с тонких плеч, оголяя костлявые ключицы. И казался младше, хоть они были одногодки. Даже будучи Охотником, Герман относился к Теодору, точно к старшему брату, — и отчего-то в груди Тео разрослось, разбухло приятное и мягкое облако. Он дал волю этой радости. Давно не давал, но с тех пор, как получил обратно свои воспоминания и поклялся, что станет прежним, позволил улыбчивому, щуплому пареньку войти на ту поляну своего леса, о которой говорил Кобзарь. Место, о котором знали лишь близкие друзья. Теодор подумал: стать друзьями так легко! Он часто слышал: «Мы будто всегда знали друг друга», но впервые испытал такое в своей жизни…

Приятели уселись на камне, и Теодор стал показывать, как мастерить из тростника дудочку: выровнял срезанные края, удалил внутренние перегородки, вычистил полую трубку и прорезал прямоугольное отверстие свистка. Смастерил пыж из кусочка дерева, подогнал под трубку. Ниткой стянул край дудочки, чтобы не треснула. Провертел отверстия и снова почистил флуер.

— Не бог весть что, конечно… Инструментов нет, так бы лучше сделал. Но раз день рождения завтра, то… — Тео протянул Герману флуер.

Парень заулыбался и, блеснув на Теодора огромными глазами, кивнул:

— По-моему, отлично! Еще бы набрать цветов по пути, чтобы сплести венок…

Парень мечтательно вертел в пальцах дудочку. Вдруг он закусил губу и, отправив взгляд блуждать над рекой, в туманные дали, заговорил. По тому, как дрогнул его голос, Тео сразу почувствовал: парень собирается сказать нечто важное.

Ведомый воспоминаниями о себе — светлом, радушном, — Тео позволил себе слушать, открыв сердце. Герман действительно хотел поделиться чем-то очень важным. Разве не это делает тебя другом — выслушать, помочь?

— Знаешь, я правда хотел ей подарить что-нибудь… Неважно, что будет потом, когда мы окажемся на кладбище в Братове и встретим нелюдимцев. Мне плевать, уйду я в землю или ее самой не станет. Плевать. Просто хочу… Понимаешь… — Он вздохнул, и Тео внимательно слушал и будто предчувствовал, что тот хочет открыть ему. — Я люблю ее.

Он сорвался на хрип, чуть кашлянул. Горло от волнения перехватило, длинные пальцы дрожали.

— Я впервые это говорю. И знаешь, Тео… удивительно, как ты сразу это понял. Другие-то не догадываются. Даже она. Я хорошо прячу, что думаю.

— Почему не скажешь?

Герман смолк, провожая взглядом летящую по небу стаю — птицы возвращались в родные леса после зимних холодов, чтобы вновь дарить этим местам щебет, суету, жизнь.

— Это ничего не изменит.

Теодор тяжело выдохнул, уставился на веснушчатые пальцы парня — те мелко тряслись, вертя дудочку.

— Мне жаль.

— Ты и Санда. Вы…

— Не знаю.

— А я знаю. Она говорила о тебе.

Тео вскинул брови.

— Что?

— Ну, проскальзывало в разговоре — сам знаешь, как бывает… И, черт возьми, не знаю, что у вас там с ней, Тео, но я-то вижу. Что-то между вами есть. Хорошее. Так она говорит о тебе. И даже в тех нескольких словах, что ты сказал о ней. Не подумай, я не лезу в твою жизнь, просто… посмотри на меня. Тео, я бы все отдал, чтобы изменить… что-нибудь. Но даже так мне плевать! Знаешь, я просто хочу, чтобы ей жилось легче с тем бременем цели, которое потянуло ее назад… Если я могу хоть что-то сделать…

Герман покачал головой.

— Иногда я так ненавижу себя.

— За что?

— Всегда все упускаю. Бестолковый, понимаешь? Какой-то не такой родился, не пришей кобыле хвост… Лишний. — Он выдавил из себя. — Жалкий.

— Ты? Жалкий? — Теодор задохнулся. — Тебя приняли в свои ряды Охотники! Если бы мне кто позволил, я бы… Но ты же видишь: они даже не хотят, чтобы я рядом стоял и слушал!

— Не обижайся. Если вправду хочешь, быть может… Присмотрись к брашовским или к северянам, авось кто-нибудь и возьмет тебя в ученики. А потом — чем черт не шутит — и побратаетесь! Я же сам не знаю, как меня взяли… Как Иляна согласилась…

— Ты не думал, что она тоже… тебя…

— Нет.

Тео промолчал.

— Ты не жалкий. И если захочешь сказать — скажешь. Как будет время. Даже если это ничего не изменит.

Тео поднялся на ноги, но Герман продолжал сидеть, сведя колени, и глядел на свои измазанные илом сапоги. Он грустно усмехнулся.

— Ты правда так думаешь?

— Да.

— Тео… — Герман поднял глаза. — Ты… простил меня?

Теодор какое-то мгновение тупо смотрел в широко раскрытые глаза паренька, в которых плескался, точно речные волны, страх.

— За что?

Герман ответил тем же долгим молчанием.

— Ты не помнишь?

Вдруг Тео показалось, его внутренности скрутили в жгут. Черный, плотный жгут. По спине пронесся холодок, всколыхнулось что-то на окоемке памяти. Но вновь — апрельское утро, солнце заливает светом высокие стволы деревьев, ветер шелестит прозрачной, будто дымка, листвой.

— Меня зовут не Герман. — Кадык парня, усыпанный веснушками, дернулся. — Нелюдимец разорвал мне горло, я не мог говорить. Когда Харман спросил имя, я выдавил: «Ге… Ге…», а он махнул рукой. Иляна говорит: «Герман небось». И когда речь ко мне вернулась, я не стал ничего менять. Я ненавидел прошлую жизнь. Говорят, имя многое значит. Мол, хочешь перемен — возьми новое. Ну, думаю, проверю: тем более сама Иляна так меня назвала. Никто ведь не знал, откуда я родом, кто на самом деле. Сбежал давно, даже не знаю, живы ли родители… Мой батя спился, мать вышла замуж за другого. Это было вскоре после того, как… — Герман скользнул взглядом по щеке Теодора, не смея назвать то, что имел в виду. — Тогда и сбежал.

Теодору почудилось, его засунули в мельничный жернов и раздавили. Холод сковал внутренности. Ужас. Отвращение. Ненависть. Воспоминания о счастливых моментах детства, радость, что он наконец-то впустил кого-то в сердце…

Рассыпались в прах.

Образ улыбчивого Германа слетел с парня, и теперь Теодор видел другое лицо. То, которое вспоминал так часто. То, которое проклинал. Лицо мальчишки… Он отшагнул, сапог угодил в воду и чавкнул. Герман поднялся, неуверенно переступил с ноги на ногу. Явно почувствовал волну холода, повеявшую в его сторону от Тео.

А Тео наконец понял, что его смутило в первый вечер. Что резануло по памяти, но тут же ушло, когда Герман дружески заговорил с ним.

Обман.

Ложь.

Он обманул его.

Снова.

— Гелу, — выдавил Теодор.

Юноша вздрогнул, слова будто хлестнули его по лицу, и он скривился. Сжался и кивнул.

— Убирайся!

— Тео…

— Я сказал: пошел прочь!

Крик Теодора, отразившись от воды, разлетелся по лесу эхом.

— Послушай…

— Закрой! Свой! Рот! — Теодор двинулся на парня, и тот попятился. — Я сказал вон, сейчас же!

Теодор будто с цепи сорвался. Сердце молотило кулаком по ребрам. Телу оступился и чуть не упал, попятился вновь, а после его тонкий силуэт растворился между деревьев, подернувшихся зеленистой кашкой почек и листвы. Теодор же, тяжело дыша, глядел вслед, и, если бы можно было убить взглядом, Телу — тот самый, который предал Теодора, не подав ему руку при побеге от Цепеняга, — был бы мертв.

Шрам отчаянно горел. После стольких лет.

Он будет жечь всегда, как память о том, что второе имя людей — предатели.

Тео места себе не находил. Прошло уже, наверное, несколько часов — точно он не знал. Солнце поднялось выше, но вскоре скрылось за тучами, небосвод набряк темнотой. Собирался дождь, скорее даже ливень. Из-за горы выползло громадное темно-синее облако и, угрожающе погромыхивая, тяжело покатилось к стоянке Охотников. Потемнело, поднялся ветер. Но Теодор не мог вернуться. Все внутри его рвало и метало, и он бродил по заиленному берегу речки, то карабкаясь на холм, то плюхаясь на травяную кочку под деревом, но тут же подскакивал. Обида ни минуты не давала высидеть спокойно.

Жгла его, точно головня, засунутая в желудок.

Трудно было даже глотать. Он сто раз хотел вернуться, разыскать Германа, броситься на урода, разбить его лживый рот. Лгун. Подлый лгун. Хуже было то, что Теодор снова, как последний дурачина, поверил. «Как, черт возьми, ты не понял? Прошло лет пять, неужели он так изменился? Где были твои глаза, в каком месте?»

Хотя нет, не это было хуже всего. Под солнечным сплетением ворочалось странное чувство, от которого хотелось плакать. Тео вспоминал растерянное лицо парня, когда орал на него. Тот съежился как щенок, которого вздумал поколотить хозяин, лишь глядел жалобно в ответ. Наверное, если бы Теодор занес нож, чтобы и вправду его убить, Герман бы так и стоял, подставив шею под удар.

— Герман… тьфу, Гелу! — проворчал Теодор. — Вот же!..

Левую руку снова обжег лед — кисть совсем окоченела, будто отмороженная, хоть воздух вокруг и дышал теплом. «Больно…» Тео инстинктивно коснулся ладони и похолодел уже изнутри. Нащупав пальцем полоску рваной кожи, он поглядел на руку. Ровно по линии жизни кожа разошлась, будто вспоротая ножом. Края вздыбились, вывернулись, набухли и покраснели, а там, где в глубине разреза зияло мясо, собралась кровь.

Липкий, холодный страх прошелся по затылку, забираясь мерзкими ручонками за шиворот. Резко задул ветер, деревья гулко и натужно застонали и заскрипели, сгибаемые грозовыми шквалами. По земле промчалась тень. Казалось, близится судный день. Мир сжался в преддверии бури.

Тео же не мог оторвать взгляда от раны, хоть дерево за спиной угрожающе затрещало от ветра.

Снова.

Почему?

К нему же вернулись воспоминания. Теодор чувствовал: душа и тело его очистились. Почему же? За что?

Ветер метался над рекой, хлеща тяжелыми волнами берег. Шквал нагибал камыши, ломал старые рогозины, разметывал прошлогодние метелки. Над горой прокатился раскат грома. И где-то за стеной деревьев ему ответило протяжное гудение охотничьего рога.

Вначале Тео не понял.

Но рог прогудел снова.

Он оглянулся: над лесом неслись тяжелые рваные тучи, просветы меж деревьев сокрыл полумрак. Вдалеке надрывался рог Охотников. Раз за разом, долго и натужно.

Теодор остолбенел.

Нелюдимцы.

Он сорвался с места, вскарабкался на поросший молодой травой холм. Вновь спустился и побежал в том направлении, куда ушел Герман. Сердце барахталось в глотке, молотило по груди. Чувство липкости, чего-то нехорошего спутывало ноги Теодора точно леской. Он спотыкался, с трудом переставляя отяжелевшие кабаньи сапоги. Вдали деревья уже разошлись и открылся краешек поляны, на которой еще дымил костерок. Ветер волочил серые клубы по земле. Вдруг Тео понял: он не один. Оглянулся и чуть не полетел наземь.

Позади.

Темное и высокое, меж стройных березок. Казалось, это дым, который ветер принес с одного из костров, но во сто крат чернее. Скользнуло вслед, спускаясь с холма.

«Нет! — вскричал про себя Теодор и метнулся к стоянке. — Скорее добраться до Охотников, кто-нибудь поможет прикончить эту тварь! Что там кричал Вангели? Домени? Домена? Если тень меня коснется, тело парализует!»

Оглянувшись еще раз, Тео понесся дальше. По правую и левую руку между деревьев что-то метнулось, утробно взрыкивая. Боковым зрением Тео выхватил косматые головы.

Нелюдимцы.

Звук битвы приблизился. Надрывно гудел рог — от этого звука тени на пару секунд замирали, давая Охотникам драгоценное время на то, чтобы проткнуть на миг обретшие плоть тела. На поляне сражались Охотники и нелюдимцы. Крики, лязганье и скрежет оружия, ледяные вопли теней уносились к небу и терялись в свинцовых облаках. Землю взрывали десятки сапог, тут и там с криками на траву падали нелюдимцы, рядом валились Охотники. Кто-то корчился, схватившись за грудь, захлебываясь предсмертными хрипами.

С холма между поляной и трактом на востоке сползали, будто гонимые ветром, тени. Они крались на четвереньках, приникая к земле, и их было так много, что зеленый холм почернел, будто покрытый черной поземкой.

Над головой рванула небо молния, вспорола оранжевым ножом тучи, и сию же секунду ливанул дождь. Косые струи били Тео по лицу, затекали за шиворот, он поскользнулся и упал, и тут же поднялся. Холм моментально стал склизким и опасным, так что, неудачно поставив ногу, можно было запросто заработать вывих. Струи дождя хлестали по поляне, гася еще тлевшие кострища. Но бой продолжался, несмотря на бурю, — напротив, в месиве дождевых капель, ветряных порывов и тяжелых ударов клинков бойня стала еще ожесточенней.

Тео растянулся на краю поляны, проехав на животе с полметра. Он попытался встать, но вскрикнул от боли: ногу свела судорога. Катаясь по земле, он перевалился на живот, вытащил нож и метнул взгляд на бушующую схватку.

Харман на пару со своим Названым волком-перекидышем отражали нападение сразу двух теней. Мужчина рухнул на землю, и тени протянули к нему руки, смыкая длинные пальцы на горле. Что-то завопил Названый и бросился на теней со спины, но в то же мгновение его хребет проткнул летящий дротик, и Охотник повалился в метре от душащих Хармана теней.

В середине поляны один из мечей сверкал зелеными вспышками. На миг тени расступились, и Теодор выхватил взглядом высокого Змеевика: юноша заносил и обрушивал на атакующих горящий меч, а в шаге от него темнела высокая фигура мэра. В руке Вангели сверкнуло, следом раздался грохот выстрела. Мэр отстреливал из револьвера нелюдимцев, лишившихся теней и бегущих к перелеску. Приученные к огромной силе помощников, без теней хозяева предпочитали удрать — ведь если они не погибнут в ближайший час, тень вернется вновь.

Скуля и пытаясь подняться, Тео не оставлял попытки найти взглядом девушек.

«Санда! Где же ты?!» — билось в голове. Он цеплялся за каждый светлый промельк, надеясь увидеть ее перепуганное личико. Или хотя бы серую накидку Шнырялы. Вдруг совсем рядом полыхнуло рыжим. Но то оказалась не Шныряла. Выскочила Иляна и бросилась к особенно высокой тени, в ногах которой скорчилась щуплая фигура в белом.

— Герма-а-а-ан! — сквозь дождь донесся испуганный крик.

Тень уже смыкала длинные руки на горле юноши, а тот смотрел на нее, широко распахнув глаза и рот.

Зашипев, Тео перевернулся на спину, чтобы встать, и в десяти шагах от себя увидел тень. Застыл. Дыра в пространстве в форме человеческого силуэта расплывалась по краям. Тень склонилась и на четвереньках поползла к юноше на самых кончиках пальцев.

Тео судорожно задрыгал ногами, отползая прочь. Рывком попытался встать, упал. В голове помутилось от выстрелов, криков, воя. Тео почудилось, он растворяется в дожде. Остался лишь страх. Гулкий, дребезжащий, пульсирующий в ушах страх.

— Помогите! — пискнул Тео, осознавая, что Охотники слишком далеко. — На помо…

Голос сорвался. Руки заскользили по мокрой траве, Тео опрокинулся на лопатки. Ноги отняло от ужаса и холода. Сердце стучало в висках — бам-бам-бам, — разрывая перепонки. Дождь хлестал траву, лицо Тео, разбивал ползущую фигуру на кусочки дыма, но тень собиралась вновь и упрямо двигалась дальше.

Тео еще раз хотел крикнуть, но из глотки вырвался лишь жалкий сип, тут же заглушенный грохотом грома.

«Конец», — подумал Тео.

Он тупо глядел, как тень склонила голову и выгнулась, протягивая к нему когтистые дымчатые руки. Пытаясь глотнуть немного воздуха и пожить еще чуть-чуть, Тео хватал ртом дождинки и моргал от капель, попадавших в глаза. Тень замерла. Будто чего-то ждала. «Чего ей нужно от меня?»

Мгновение длилось слишком долго.

И вдруг Теодор понял. Нет, почувствовал.

Какой-то древней, спрятанной на самом дне сознания, прослойкой себя.

Это его тень.

Небо расколола слепящая вспышка, поляна на мгновение озарилась светом, в глазах стало белым-бело. Следом по ушным перепонкам долбанул гром, звуковая волна прокатилась сквозь тело. Молния ударила в поляну, расколов и небо, и землю, и Теодор потерял сознание.

Медленно, очень медленно, будто преодолевая окаменение, Тео открыл глаза. Вверху неслись тучи. Подгоняемые ветром, высоко над головой пробегали облака и исчезали.

Тео вздохнул.

Тело содрогнулось от боли. Не телесной. Внутренней. Под сердцем ныло и свербело, так что каждый вздох отдавался острым уколом, но Теодор еще не понимал почему. Предчувствие. Горькое и тяжелое, оно окатило его черной волной.

Рядом раздался голос:

— Тео? Тео!

Змеевик.

Парень опустился на колени и помог Тео встать. Лицо его было бледным, на белых скулах чернела грязь. Правая бровь рассечена, кровавые потеки залили щеку.

— Ты цел?

— Кажется, да…

Тео ощупал себя, потом быстро оглянулся. Пасмурный, влажный лес стоял молчаливый и пустой. Тени сгинули.

— Пошли.

С трудом переставляя ноги, Теодор зашагал следом за Виком. Сначала широкая спина парня загораживала обзор, но когда Тео отстал и остановился перевести дыхание, ему открылось поистине ужасающее зрелище.

Ноги подкосились, дурнота подкатила к горлу. Перед Теодором — от одного холма до другого — тут и там лежали окровавленные тела Охотников и нелюдимцев. Землю изрыли сапогами и ботинками, ямы были полны дождевой воды, смешанной с кровью. В глинистом месиве валялись мечи, ножи, револьверы.

От запаха ржавчины и соли Теодора скрутило. Охотники бродили по поляне, поднимали тела своих собратьев и относили в сторону, складывая в ряд. Там же Тео увидел знакомую сгорбленную фигурку, облегченно вздохнул, и ноги сами понесли его к девушке. Он шагал к краю поляны, стараясь не смотреть по сторонам, но чувство дурноты лишь усиливалось: он то и дело выхватывал боковым зрением чье-то изрубленное или переломанное тело.

Санда всхлипывала, размазывая слезы по щекам. Теодор подошел и встал рядом. Девушка, увидев его, всхлипнула и шагнула ближе.

Тео посмотрел на убитых и содрогнулся от боли и потрясения. Так и стоял, не в силах сдвинуться с места, что-либо сказать. Охотники ходили взад-вперед, толкая их и ругаясь. Санда громко завывала над ухом, что-то бормоча.

Первым лежал, выкатив грудь, огромный Харман. Глаза закрыты, синие губы сомкнуты. Лицо — суровое и безмятежное. Густые каштановые кудри разметались по мешковине, на которую положили убитого витязя. Дальше за ним покоился Охотник в волчьей шкуре. Названые и после смерти оставались рядом. Видимо, их намеренно положили друг к другу. Рог, который Харман сжимал синевато-белой рукой, лежал на плаще погибшего напарника.

Тео почувствовал, как силы покинули его.

Харман… Самый сильный из всех, кого встречал Теодор: казалось, мужчина может выдернуть дуб из земли, стоит ему лишь напрячься (или выпить лишний стакан вина). Он говорил громко. Решительно. Будто резал слова. Смеялся — еще громче. Тео сам слышал, как Харман рассказывал байки у костра и хохотал над своими же шутками.

Теперь же он лежал мертвый.

Его напарника застрелили на глазах Теодора. Значит, никто не подоспел на подмогу Харману. Две тени, напавшие на великана, наконец задушили его.

Взгляд Тео скользнул дальше.

Он едва слышно застонал, Санда вновь всхлипнула.

— И-иляна…

Лицо Охотницы было бледно как снег, в уголках глаз и рта залегли синие тени, руки и ноги изломаны, вывернуты под немыслимыми углами, одежда заляпана грязью. Вероятно, перед смертью девушку пытали так… что она умерла.

Кулаки Теодора сжались от ненависти, ярости, гнева. Потрясенный, он не мог выдавить ни звука. Лишь содрогался от каждой волны боли, что накатывала изнутри всплесками, как горная река на камни.

— Расступитесь!

Тео отшагнул. Двое поднесли еще одно тело, и, едва увидев белую ткань, Теодор вскрикнул. Двое Охотников уложили подле Иляны Германа. Санда зашлась плачем, и вдруг Тео почувствовал ее руки на своем предплечье: девушка, всхлипывая, уткнулась в его плащ.

— Герман…

Никто, кроме Тео, не знал, что на самом деле это Телу.

Но было уже неважно.

Теодор шагнул к Телу и склонился над ним, всматриваясь в бледное лицо. В пустых заячьих глазах отражались быстро плывущие в небе облака. Тео протянул руку — его пальцы на миг отразились в стеклянных глазах мертвеца — и опустил юноше холодные веки.

Тео не мог поверить. Еще час назад он говорил с ним.

Гелу был живой, теплый, из плоти и крови. Говорил и сидел рядом, мастеря дудочку. Тео слышал его дыхание. Голос. Теперь этого не стало. Мгновение было очень хрупким. Теодору не верилось. Нет, не верилось.

Но он попытался осознать то, что был должен. Никогда больше он не заговорит с парнем. Жизнь в нем замерла. Остановилась. Ушла.

Куда — Тео не знал. Наверное, в пустоту.

После смерти люди исчезают. Не остается их голоса, запаха, дыхания. Мыслей. Надежд. Желаний. После смерти нет ни-че-го. Просто пустота. И даже меньше, чем ничего. Час назад Тео орал на Германа, плевался в него. Был готов его убить. И убил бы, не уберись тот вовремя.

А теперь юноша и вправду мертв.

Так почему же Тео не стало легче?

Почему так дурно, так плохо? И почему… черт возьми…

Тео вспомнилось.

«Я жалкий».

«Меня зовут не Герман».

«Ты простил меня?»

«Прости…»

Почему, черт возьми, почему так щиплет глаза?

Рука парня, усыпанная веснушками — те на синеватой коже побледнели, почти пропали, — лежала подле руки Иляны. Тео вспомнил, как Гелу рассказал, что влюблен в Иляну. И что не может быть с ней. Теперь, после смерти, они вместе. Руки лежали так близко, что мизинцы соприкасались.

Вместе, но поздно.

Из кармана Гелу высовывался кончик коричневой трубочки. Флуер. Он так хотел подарить дудочку Иляне.

Но не успел.

Теодор копал яму, стирая кожу на ладонях в кровь. Взбухли волдыри, но он продолжал работать. Только это могло задушить боль. Приглушить ее — но не прогнать прочь. За этот месяц он успел похоронить троих: двоих, кого любил. Одного, кого ненавидел.

Теперь же предстояло проводить в последний путь еще нескольких.

Пусть они провели вместе так мало времени.

Но все они — люди.

Защищали его. Отдали жизни за него, Санду, Шнырялу.

И Теодор был благодарен.

Ему было больно. Жалко. Их. Себя.

Но хуже всего, больнее всего были воспоминания — смешно подумать — сегодняшней давности. Всего пара часов, а уже прошлое, которое не вернуть. Оно ушло вослед мертвецам.

«Тео… ты простил меня?»

Теодор вонзил лопату во влажную почву. Земля чавкнула, когда он отодрал пласт скользкого чернозема и отбросил в сторону. Ком упал монолитной глыбой, тяжело откатился и даже не разбился на кусочки.

Почему Тео все время думал о словах Телу? Почему?

Змеи в желудке мерзко заскользили, впиваясь во внутренности, высасывая силы. Тео остановился, уставился в черное дно ямы. Стены могилы сдавили со всех сторон.

Скоро сюда опустят Гелу.

Впервые в жизни Теодор хоронил своего врага.

И почему-то его жалел.

После похорон, когда Охотники разошлись, Змеевик подозвал к себе друзей. Тео и девушки уселись у костра, Вик передал всем немного еды и начал разговор:

— Это были те самые нелюдимцы, которых мы собирались окружить с северянами в Брашове.

— Но как они… — начал Тео.

— Видимо, разведчики Йонвы донесли ему про братьев Урсу. Он не стал дожидаться, пока мы объединимся. Судя по всему, разделил нелюдимцев на два отряда: один атаковал нас, а второй… Я послал гонца к братьям Урсу, но, боюсь, уже поздно. Если они выживут, мы встретимся на подходе к Брашову. Нас, Охотников с востока, осталось всего четверо…

Змеевик протяжно выдохнул. Сцепил пальцы в замок.

— Однако Йонва поступил неразумно. Он рискнул, а мы все равно победили. Ценой истребления почти всех Охотников, но победили. Теперь у Йонвы нет стригоев.

— Он может снова набрать отряд?

Змеевик покачал головой.

— Тео, пойми. Нелюдимцы — страшнейшая сила. Даже вдвоем они могут уничтожить целое селение, ты видел это своими глазами. Но стригои — большая редкость. К тому же они могут впадать в спячку. Спят обычно в темных укромных местах: подвалах, криптах кладбищенских часовен, пещерах… И пробуждаются, чтобы убивать. А затем впадают в спячку вновь. Они не люди. Уже нет. Когда-то их было гораздо больше, но Охотники не дремали. И сейчас они рыщут по всей Трансильвании и с риском для своей жизни уничтожают угрозу жизням чужим. Ведь именно нелюдимцы — настоящая угроза. Не нежители, как думал Вангели. А стригои.

Теодор вспомнил, что говорил Вангели: «Именно тому, кто уже мертв, стать нелюдимцем проще всего». И решился.

— Это правда, что нелюдимцами становятся в первую очередь нежители?

Змеевик оторопело глянул на Тео, затем нахмурился.

— Значит, правда, — зло бросил Тео. — То есть Вангели прав!

— Вангели не прав, — сказал Вик, поднимаясь на ноги. — Запомни это. Были живые, которые уничтожали миллионы людей. Но задумайся. Станешь ли ты потому лишать жизни весь род людской?

— Так, — прищурилась Шныряла. — Если у Йонвы, считай, нет нелюдимцев… То он должен исчезнуть! Помните, как сказал Кобзарь? Эта тварь сгинет, если мы либо найдем эту чертову… э-э-э Любовь, либо победим его в битве. Мы надрали зад нелюдям, так что теперь Йонва должен свалить! И нам нет нужды искать этот Алтарь! Едем в Китилу!

Она зло ухмыльнулась.

— Подождем вестей от братьев, — сдержанно ответил Вик. — И в Брашов все-таки съездим.

Двинулись на юго-восток ввосьмером. Часть коней оказалась перебита, часть сбежала, но несколько все же бродило неподалеку, их и оседлали.

Теодор же простил Санду, и вновь она ехала с ним. Больше не было того смущения, что он испытывал вначале. Теперь сидеть рядом с девушкой, чувствовать ее руки у себя на спине было для него само собой разумеющимся, да и сама Санда как-то переменилась.

Девушки спаслись от нелюдимцев чудом — пошли на реку стирать одежду, а нелюдимцы напали на лагерь с другой стороны. Радость от того, что они спаслись, до сих пор переполняла Тео: он насмерть перепугался за Санду. Но битва и гибель Охотников сильно повлияла на девушку. И Тео почувствовал, что Санда как-то повзрослела. Даже сама спрыгивала с лошади, когда они делали остановку, а потом и вовсе попросила Теодора возобновить тренировки с оружием. На ее белом, веснушчатом лице проступало упрямство — и Теодор про себя ухмылялся: от Шнырялы заразилась? Того и гляди, скоро кусаться начнет, чуть ляпнешь что-нибудь не то!

Не давало покоя лишь одно: мысли о погибших. И особенно о Телу. Тео тысячу раз прокручивал в памяти ссору. Что-то не давало покоя. И Тео наконец понял что.

Из рассказов Вика он знал, что за юным Охотником закрепилась хорошая репутация. Собратья искренне оплакивали его гибель. Парень был юн, но уже успел их не раз выручить. Они с Иляной уничтожили многих нелюдимцев, никогда не отказывали в помощи, даже если это грозило смертельной опасностью…

И Теодор понимал: все, буквально все, что говорят о Гелу-Охотнике, противоречит его воспоминаниям о Гелу-мальчишке.

Гелу-мальчишка был трусом. Забитым трусом, которого поколачивал отец-пьяница. И еще подхалимом. Всегда искал сильного, чтобы за его счет что-то получить. А в ту самую ночь… Он колебался, когда обвиняли Тео, но не посмел сказать слово против Думитру, и гад оставил Теодору шрам.

Теодор никогда бы не простил того Телу.

Но взрослый Телу был другим.

Как трус превратился в Охотника, пожертвовавшего собой ради других? Ради самого Тео? Как?! Могло ли вообще такое произойти? И как бы ни был силен гнев Теодора, он понимал: каким-то чудом это произошло. Тот Телу, которого он встретил, а после похоронил, был не Телу.

Новое имя действительно дало ему новую жизнь.

И того, нового Телу — Германа — Теодор жалел.

И жалел, что наговорил ему ненужного.

«Тео, ты меня простил?..»

Если бы он мог отмотать время вспять…

Но уже было поздно.

…и сотрется память о них, изгладятся могилы и порастут травой, и колесо времени покатится дальше, но огонь будет жить вечно.

Глава 18

О последних словах Вороны

Темной ночью, опять же перед рассветом, они добрались равниной к долине между гор — снизившиеся было до предгорий, Карпаты тут выросли вновь.

В рассветных лучах они проехали по городу, цокая по брусчатке. Нежители надели маски, чтобы живые ничего не заподозрили. Миновали арку и выбрались в Старый город — то поселение, вокруг которого и выросли все остальные дома. Над древнейшей частью возвышалась гора Тымпа. Поросшая темным лесом, она затмевала звездный свет.

— Когда-то на вершине Тымпы, — проговорил Змеевик, — стояли алтари даков. Они поклонялись там своим богам. Даков уже многие века как нет, стоят лишь их курганы… интересно, когда исчезает народ, исчезают ли его боги вместе с ним?

В Брашове было много узких улиц, сказочных старых домиков, покрытых цветной черепицей, и древних церквей. Миновав старую часть города, обнесенную крепостной стеной, маленький отряд углубился в лес Тымпы. Как только поднялись по тропке, по одному ему ведомым приметам Змеевик вывел к лагерю северян.

Северяне уже пировали вовсю. Возле костра сидело восемь человек, из которых выделялись двое в медвежьих шкурах: в свете костра Теодор различил, что лица этих двоих одинаковы. Только один бледный и будто посеревший. Нежитель. Другой, брат Урсу, завидев Вика, бросился вперед:

— Ба-а-а! Пожаловали! Ну, вовремя: мы тут уже медвежатину жуем!

Он расхохотался и стащил Вика с лошади.

— Ну, привет, братец.

Здоровяк заключил Вика в объятия. Косы Охотников так и зазвенели, сталкиваясь друг с другом, и не сказать, у кого колец было больше. Охотники у костра загалдели, поднимая кружки, а как приметили девушек, то и присвистнули. Спешившись, Тео сразу дернул Санду за руку к себе.

— Добро пожаловать, дамы! — Округлое смуглое лицо Урсу расплылось в улыбке, и он наигранно отвесил поклон Санде, взмахнув кружкой. Затем Урсу уставился на Шнырялу. Та сплюнула на землю и ответила сердцееду таким взглядом, что Тео почудилось: еще чуть-чуть, и каштановые кудри на макушке молодого мужчины вспыхнут.

— Надеюсь, жратвы у тебя столько же, сколько и слов, болтун! — рявкнула Шныряла. — Хватит языком чесать, давай нам уже хавать!

Спрыгнув с лошади, она уперла руки в бока. Урсу оторопел. Глаза его округлились, в них вспыхнули искорки.

— Что это за дама? — шепнул он Вику.

Взгляд его продолжал гореть. Вик закашлялся в кулак.

— Ну… наш друг…

Шныряла прожгла Змеевика яростным взглядом, хмыкнула и протопала мимо.

— Проходите, проходите! Еды навалом — тут за нами увязался медведь. Вконец одичалый: задрал нескольких городских, что полезли на гору, ну так и мы его с братцем…

Все прибывшие расселись вокруг костра. Тео по-прежнему держал Санду при себе, и та не сопротивлялась — девчонка явно чувствовала себя неуютно среди когорты буйных мужиков. А вот Шныряла плюхнулась на камень и, выхватив у кого-то из рук тарелку с мясом, принялась ее опустошать под удивленные взгляды. Обглоданные косточки она бросала в костер и то и дело прикладывалась к кружке. Ее острое личико по-прежнему кривилось от недовольства, а Урсу так и стрелял в нее глазами — Шныряла, правда, этого и не замечала. Зато замечал Вик: он сидел, будто облитый водой, и то и дело кхекал, что было на него совсем не похоже.

Из разговоров стало ясно, что братья Урсу — как Змеевик с Харманом, только для северян. В детстве их украли цыгане, и все, что они помнили о прошлом, это фамилия Урсу. То есть Медведь. У цыган они ухаживали за ручным медведем, но как-то тот взбесился и напал на старшего брата. Младший его защитил ценой жизни. И вернулся нежителем-бераколаком, то есть перекидышем-медведем.

— Ох и достали нас медведи, — вздохнул старший Урсу. — Ей-богу, когда уж отстанут? Чуть в лес — сразу какой-нибудь шатун притащится. Проклятье медвежье, чтоб его… Но напасть у нас была и похуже…

Урсу звучно отхлебнул питье.

— Белый Слепец?

— Белый… Червец, — процедил Урсу и, отхаркнув, сплюнул в костер. — Чертова тварь… Припоздал твой гонец, стригои напали раньше. Мы тоже потеряли добрую половину…

Урсу помрачнел, уставился в костер, потом плеснул из кружки в огонь.

— Братья, братья… Ввосьмером мы остались. Хорошо, мой Названый уцелел — впрочем, мне он всегда братом был, не Названым, а родным! — Он махнул кружкой в младшего Урсу. — Если б его грохнули, я бы этого Белого Червеца так легко не отпустил… Легкая ему смерть досталась. Он появился посередь битвы словно из воздуха: правду говорят, невидимка! Давай орать на нелюдимцев, трясти какой-то ерундовиной блестящей в руках — четки, что ль… А твари совсем озверели. Он вроде как ненависть в них усилил, а они и так злющие — сам черт их, видать, боится! Брат, не знаю, каким чудом мы их порешили. Господь помог, не иначе…

Старший Урсу перекрестился и прочел коротенькую молитву. Вангели, сидевший в отдалении по другую сторону костра, вскинул голову, и Тео заметил, что глаза мэра удивленно округлились.

— Я бросился на Слепца, но… Не представляешь, брат! Прошел сквозь него! Но зато как увидел он, что его нелюдимцы побеждены, издал крик — веришь, громче, чем те твари черные? Аж до костей пробрал! Топнул ногой… и растворился. Сгинул. Так что… — Он плюнул и, утерев нос рукавом, поднял чашу. — До дна пьем! Мы победили Белую Тварь!

— До дна!

Охотники загалдели, застучали кружками. Шныряла разом опустошила свою, и по раскрасневшимся щекам девушки Тео понял, что она уже не совсем трезвая. Вик это тоже заметил. Но в первую очередь — старший Урсу. Он расплылся в ухмылке и встал с места.

— Чего молчим? Оболтусы, давайте музыку!

Охотники вытащили сопелки, наи и заиграли. Старший Урсу вразвалку подошел к Шныряле:

— Не желает ли дама танцевать?

— Дама желает по мордасам надавать!

Урсу хохотнул:

— Это мы мигом организуем! Эй, громче музыку!

Охотники заиграли веселенький жок, Урсу подхватил Шнырялу с земли и, прижав к себе, понесся вскачь вокруг костра. Девушка что-то орала, но Урсу только сильнее ее кружил. Санда захихикала, а Тео вдруг предложил:

— А ты — хочешь?

— Смеешься?

— Нет.

Их обуяла радость. Они победили! Йонва сгинул! Выпитая брага хлынула Теодору в голову, и горести отступили. Он подхватил Санду под локоть, и они присоединились к танцующим. Вскоре заплясали и остальные Охотники, и пошла пьянка и танцы до упаду. Тео кружился с Сандой, обнимая ее за талию, и девушка заливисто хохотала, когда он наступал ей на ноги. Шныряла громко топала, размахивала кружкой и ругалась направо и налево, грозя отрезать Урсу ноги, если тот еще раз на нее наступит, а Охотник восхищенно таращился на Дику.

Один Змеевик сидел возле костра точно в воду опущенный. Он, вероятно, пытался делать «пристойный вид», но видок у него был как на поминках.

Шныряла вошла в раж: столько проклятий от нее Тео никогда не слышал. Она кружилась вокруг костра, размахивая платком, и ее длинные золотисто-рыжие волосы полыхали в ночи вторым костром. Урсу завороженно топал следом, а под конец празднества и вовсе бухнулся перед ней на колени.

— Еще не видал такой чертовки!

— И не увидишь! Я тебе глаза сейчас… ик… выколю!

Урсу эта угроза не остановила, он пополз к дикарке, протягивая к ней руку. Шныряла на заплетающихся ногах побрела на свое место.

— Не уходи! Шныряла! Погоди!

— Чего те?

Она развернулась и снова икнула, растрепанная и красная от танцев и вина. Из-за ее спины выглядывал обомлевший Вик.

— ВЫХОДИ ЗА МЕНЯ!

Музыка взвизгнула и стихла. Кто-то рядом с Тео пробормотал:

— Так, Урсу перепил — уже к нежительнице пристает!

— Стригоем буду, если набрешу: такую невесту и искал!

— Опоздал, голубчик, ик! — хихикнула Шныряла и, потеряв равновесие, рухнула навзничь прямо на колени сидящему Вику.

Тот секунду глядел на нее стеклянными глазами. Шныряла что-то пробормотала. Он склонился, бренькнув косами, и девушка закинула руку ему за шею. Шныряла пыталась что-то выговорить непослушными губами, и едва Вик это услыхал, как вскинул подбородок. На его лице сияло редкое чувство. Победа. Мертвый Господарь подхватил вялую Шнырялу на руки и понес под деревья.

— Кхем, ну, я думаю… Этой барышне нужно просто хорошенько выспаться… Уложу ее спать… Извините…

Тео уловил на его губах довольную улыбку.

Они улеглись под елями на лежанки из лапника, постелив сверху соломенные подстилки. Тео засыпал сытый и счастливый. Новость о том, что Йонва разбит, грела изнутри так сильно, что ему было даже жарко. А может, долю тепла добавило выпитое варево? Он слышал, как веселые Охотники укладываются, перебрасываются шутками и что-то напевают. Шныряла уже давно храпела под елью, а Вик лежал рядом, сложив руки на груди, и смотрел в ночное небо распахнутыми глазами. О чем он думал, оставалось гадать. Урсу улегся тоже, недовольно зыркнув на эту парочку. Кажется, он уже начал смекать, что к чему.

«Два больных нашлись, — хохотнул про себя Тео. — Что один странный, что другой. Глядишь, еще и передерутся из-за нее! Ну и дела, может, и вправду на свадьбе Шнырялиной потанцуем?!»

Костер еще выпускал в небо искры. Забрезжил серенький рассвет. Тео уже почти заснул, как различил, что пришла Санда. Легла и начала возиться.

— Ты чего?

— Уснуть не могу… — пробормотала она. — Не привыкла спать днем…

— Неужто не устала?

Санда замолчала. Вдруг подняла голову и посмотрела в лес. Тео перехватил ее взгляд.

— Что такое?

— Да… показалось…

Это Теодору не понравилось. Он притворился, что спит. Но ясно слышал: Санде неспокойно. Наконец она снова встала и побрела прочь. Теодора разрывали противоречия: с одной стороны, он понимал, что идти вслед за девушкой дурная затея. Может, ничего особенного? И все же… Ему вспомнилось путешествие в Полночь, когда Санда стала секретничать. Тогда Вангели пытался склонить ее на свою сторону, убедив, что Тео опасен…

Вдруг до Тео донесся легкий вскрик. Он встрепенулся, приподнялся на локте. Охотники мирно спали вокруг костра, оглашая громким сопением и храпом округу. Не было только Вангели, который стоял в дозоре.

Теодор выбрался из-под одеяла, надел плащ и пошел наугад, не забыв прихватить оружие. Чуть поодаль он услышал голоса. Санда с кем-то говорила, жалобно, почти хныча. Сердце Тео забилось с частотой кошачьего; он зашагал быстрее и очутился на краю небольшого просвета в деревьях. Под сосной стояла Санда и протягивала руки к кому-то, скрывающемуся в темном густом ежевичнике.

— Пожалуйста…

— Нет… Прости… Я только…

— Что с тобой? Почему ты не выйдешь?

— Пташка, я…

У Тео перехватило дыхание. Он спрятался за деревом и увидел в просвете кустов что-то белое. Санда и Раду говорили.

«Как, ради всего святого, он мог очутиться здесь? За километры от Китилы?! — Теодору почти не верилось в то, что он слышит. — Может, это и не Раду совсем?»

Он чуть шагнул в сторону, стараясь разглядеть белое пятно. Вдруг по ногам прокатилась волна холода. И Теодор мигом этот холод узнал. Он заозирался, вглядываясь в темные стволы.

«Только не это….»

Разговор продолжался:

— Прости меня… прости…

— Раду, пожалуйста. Нам нужно поговорить. Как ты здесь очутился? Что с тобой? Ты ранен?

— Да… нет… я не знаю, Пташка!

Голос был растерянный, хныкающий. Наконец белая фигура вышла из-за деревьев, и Теодор оторопел: это действительно был Раду. Высокий и угловатый, он казался еще худее, чем был в Полуночи. Слезы блестели в глазах, до того красных, что казались налившимися кровью, и смотреть на них было страшно. Темные, затравленные, угасшие. От Раду разило жутью. Санда попятилась, но парень шагнул к ней, жалобно протягивая руки…

— Пожалуйста… Пташка!

— Что? Что такое? — Голос девушки дрожал.

В спину Тео вновь дохнуло могильным холодом. Он вздрогнул. Нужно уводить Санду! Здесь происходит что-то нехорошее! И вдруг… Тео увидел: мимо него среди деревьев двинулось нечто темное и высокое, проплыло совсем рядом, в десяти шагах, и появилось на краю просвета. Увидев тень за спиной Санды, Раду округлил глаза и захрипел:

— Нет! Прочь! Не подходи! Уйди!

Тень остановилась, а потом попятилась, скрывшись за стволами.

Теодор рванул к Санде.

— Санда, скорее, уходим!

Услышав шаги и голос Тео, девушка вскрикнула и обернулась. Тео подбежал к ней и, схватив за руку, потянул на себя.

— Скорее!

— Пташка! Подожди, я должен тебе сказать…

Но Тео уже потащил Санду прочь, ошарашенно таращась в сплетения ветвей. Где она? Чья?

Неужели… его?

За спиной еще слышалось хныканье Раду, который тащился за ними по пятам. Вдруг Санда начала упираться:

— Подожди, Тео! Куда ты…

— Санда, здесь тень!

Девушка замерла. Тео же смотрел в лес, сжимая нож, хоть и понимал: это пустое.

— Я должен тебе кое-что сказать, — заныл Раду. — Пташка, послушай, я…

Голос нежителя сорвался. Теодор развернулся и уставился на парня, который заламывал руки, а из его багровых, темных глаз по лицу струились слезы.

— Прости… Я совершил ошибку… Я не знал… Он просто пришел и сказал, что хочет поговорить, а потом… Эти четки… У меня в голове словно помутилось. Не знаю, не понимаю, как это произошло!

Голос его сорвался на крик, и он захлебнулся плачем.

— Что… о чем ты? Что случилось?

Раду замотал головой, стиснул виски руками и попятился. Вдруг за его спиной в просвете ветвей показалась темная высокая фигура. Увидев тень, Санда вскрикнула и дернулась назад, к Тео, но и сам Теодор замер — не в силах пошевелиться, он словно в кошмарном черно-белом сне глядел на сгусток темноты, пришедший из того мира, — и мало-помалу его охватывал уже знакомый ужас, из-за которого тело переставало подчиняться.

— Прости… Прости… — рыдал Раду. — Я не хотел… Не хотел вас предавать… Только не тебя!

Он широко распахнул глаза, и Санда вскрикнула — взгляд Раду был безумен. Глазные яблоки вращались, Ворона закрыл рот рукой и стал давиться слезами. Тень за его спиной качнулась к друзьям, вытянув перед собой длинные дымчатые руки.

— Раду! — Санда бросилась к юноше, но Теодор перехватил ее и прижал к себе. — Раду! Раду!

Тень встала за спиной юноши, выпрямившись во весь рост — будто черная колонна, высился ее дымный силуэт, и черные руки легли на белые вздрагивающие плечи.

— Нет! Она же убьет его!

— Санда, — дрожащим голосом выдавил Тео. — Санда… это его тень.

— Чт… что? — всхлипнула девушка.

— Скорее. Уходим, — осторожно проговорил Тео.

Раду что-то бормотал, глядя на свои исцарапанные запястья. Вдруг тень склонилась и что-то шепнула ему, Ворона задрожал и захныкал, затем вскинул голову. Его взгляд нашел Теодор — и взгляд этот не сулил ничего хорошего.

— Ты… — прорычал Ворона. — Все из-за тебя. Это ты — нелюдимец, не я!

И Раду двинулся к ним, переставляя тощие босые ноги. Тишину леса разорвал громкий хлопок. Раду отшатнулся. Еще один хлопок.

Санда заверещала. Ворона медленно поднял руку и, словно не веря, провел ладонью по животу. На белой истерзанной рубахе расплывалось два красных пятна. Нежитель застонал и повалился навзничь.

Тень за его спиной судорожно дернулась, пронеслась над поляной темным облаком и сгинула. Тео и Санда пригнулись, а когда мрак развеялся, девушка бросилась к Вороне, и Теодор не смог ее удержать. Он обернулся: на краю поляны под елью стояла высокая черная фигура. Лунный луч блеснул на револьвере. Взгляды Тео и Вангели пересеклись на миг — и такая ненависть полыхнула в черных глазах, что Теодор задохнулся.

Санда плакала, что-то кричала и звала Раду, сжимая его белую руку. Теодор, преодолевая дрожь, шагнул и услышал прерывистый хрип Раду:

— Бе… белый… армия… собрал… больше… тюрь… тюрьмы… нелюди… мцы…

Тео упал на колени рядом с Вороной: лицо юноши стремительно синело, на лбу и шее вспухли жилы, он задыхался. При каждом слове из раны толчками выплескивалась кровь. Санда держала его за руку, ничего, вероятно, не слыша, только бормотала:

— Раду… Раду…

— Пришел… сказать… нападет… Алба… Алба… Ю…

Раду дернулся, захрипел и наконец-то застыл. Его распахнутые глаза смотрели в небо, на бегущие там белые облака, но уже их не видели. Сердце в груди Тео тяжело бухало, словно ведро в колодце: сорвалось и падало куда-то вниз, вниз…

На выстрелы прибежали Охотники, засуетились, зарыскали по лесу. Где-то вдали гудел взволнованный басок старшего Урсу, ему отвечал холодный стальной голос Вангели. Наконец пришел Вик и попытался оттащить Санду от мертвеца, но та ни в какую не хотела его оставлять.

Не говоря ни слова, Змеевик дернул Тео за рукав. Теодор наклонился и, обхватив тонкие плечи Санды, потянул ее к себе. Девушка размазывала слезы по лицу, упершись рукой ему в грудь, требовала отпустить ее, но Тео повел ее прочь.

День прошел как в тумане. Все слилось в долгую пелену мглы, окутавшей Теодора коконом. Растерянный Раду, который пришел к ним предупредить об опасности. Могильный холод тени, обнимающей новоявленного нелюдимца. Кровь, расплывающаяся по животу Вороны. Крики. И наконец беспощадный взгляд Вангели. Мэр принял решение молниеносно. Застрелил парня. Так легко и быстро, как Тео не смог бы застрелить даже больную, умирающую собаку. В глазах мэра не было сомнения. Сожаления. Ничего. Только холод и уверенность в решении, которое он принял.

Теодор укутал Санду одеялами, дав ей хорошенько выплакаться. Она не видела, как Охотники рыли могилу там, под ежевичником, как положили в нее Раду. Девушка прорыдала весь день, накрывшись с головой, и Теодор лишь время от времени подавал ей кружки с ароматным горячим чаем, и она, икая, выпивала все до дна. Он бы сам хотел впасть в оцепенение, но не смог, потому что должен был позаботиться о ней.

Наконец, выплакавшись, Санда свернулась калачиком у него под боком и уснула. Теодор отогнул край одеяла, чтобы ей легче дышалось, и посмотрел на осунувшееся, бледное лицо. Веки опухли от слез, веснушки побледнели. Тео не сдержался и провел рукой по вихрастой макушке, коснулся пальцами щеки. Санда не проснулась.

Тео какое-то время обдумывал предсмертные слова Раду, потом пошел к Вику и все рассказал. Змеевик устало поворошил палкой в углях костра.

— Что он имел в виду, Вик? Насчет тюрем?

— Прибыл гонец из Брашова. Снова напали на тюрьму, Тео. Еще когда мы уезжали из Сигишоары, я получил известие, что в одном из злачных мест произошла настоящая бойня. Полицейские посчитали, что местные преступники устроили разборку и поубивали друг друга. Но факты говорят о другом…

— Мне кажется, — выдохнул Теодор. — Мне почему-то кажется… что Йонва с помощью четок обращает в нелюдимцев. Вот как обратил Ворону.

Вик тяжело задышал, уставившись на Тео. Не хотелось верить, что Белый Слепец может обратить любого человека в подобную тварь…

— Но если это действительно так, — продолжил размышлять Тео, — зачем же он собирал нелюдимцев по всей Трансильвании? Наверное, Йонва все-таки не может просто так помахать своими четками перед носом и обратить всех в тварей. Он ведь нас не обратил.

— Не обратил, — согласился Вик. — Но был очень к этому близок…

— Ты о чем?

Вик нахмурился, в задумчивости покусывая губу.

— Причина, по которой возникают нелюдимцы, — ненависть. Они возвращаются, чтобы мстить людям. Когда мы спасли Йонву, он мгновенно настроил нас друг против друга. Подсаживался к каждому, говорил о неприятном, будто специально разжигая в нас огонь ненависти… И под конец разжег. Видимо, больше всего досталось Вороне, и в итоге Йонва смог обратить его до конца… Ведь нежителю стать нелюдимцем гораздо проще!

Казалось, Змеевик сейчас подскочит и куда-то ринется.

— Тюрьмы! — охнул Тео.

Они переглянулись. Братья Урсу, сидящие неподалеку, тоже крякнули.

— Бесы меня задерите, не может быть! — вскричал старший. — Не хотите вы сказать, что эта тварь жива?!

— Он мог остаться в живых только в одном случае… — пробормотал Тео.

— Если у этого гада где-то запрятаны еще нелюдимцы! — прорычала Шныряла.

Охотники какое-то время молчали.

— Ты говорил, Йонва уничтожил заключенных, преступников, — проговорил, холодея, Теодор. — Мы еще удивлялись, зачем ему помогать людям. Но что, если он делал это не для людей, а для себя? Что, если все убитые им — отребья общества, самые опасные из людей! Готов поспорить, он выбирал тех заключенных, кто совершил самые тяжкие преступления! Значит, эти люди ненавидели людей, и поэтому…

— Они смогут вернуться к жизни как нелюдимцы, — завершил свинцовый голос.

Оказалось, что за их спинами стоял Александру Вангели, скрестив руки на груди. Столкнувшись взглядом с Тео, он прищурился. У юноши мурашки побежали по коже от этого взгляда, и он вдруг ощутил себя на месте Раду.

Какое-то мгновение Охотники не шевелились.

— Чтоб меня медведь сожрал, — выдавил Урсу. — Я не мог даже представить…

Мужчины поспешно поднялись, проверили оружие. На лицах всех читался страх, но и мрачная решимость. Теодор оглядывался, часто дыша сквозь зубы: ему казалось, что нелюдимцы уже окружают их со всех сторон.

— Обычно погибшему требуется какое-то время, чтобы вернуться обратно, — процедил Вик. — Неделя. Или месяц.

— С тех пор как мы были в Сигишоаре, уже прошло несколько дней! Это значит, что…

— Скоро у Йонвы будет армия самых бешеных нелюдимцев из всех, что мы знали, — завершил Урсу. — А нас всего двенадцать…

Охотники смолкли. Потрескивал огонь, искры таяли в кружеве ветвей.

— Я дам знать в Китилу, — отозвался Вангели. — Мне пришлют людей.

— Людей, — фыркнул Урсу. — Людишек. А нам нужны Охотники, черт возьми! — Мужчина бахнул кружкой о бревно и скривился. — Охотники! Но где их, скажи на милость, взять? Где?

Он обвел кружкой присутствующих, вытаращив глаза так, будто подозревал, что кто-то из его друзей прячет в мешке орду Охотников.

— Пегий Пес, — отозвался Змеевик.

Урсу покачал головой.

— Он не отзовется. Мы… не в ладах.

— Мы должны попробовать! — В голосе Змеевика послышался металл. — Оставь свое себялюбие! Это наше общее дело, неужели ты не понимаешь? Если мы не остановим Йонву, он наделает себе новых стригоев!

Урсу вскочил на ноги.

— Себялюбие?! Кому ты это говоришь, а? Да этот чертов венгр не отозвался на мою просьбу, когда я в прошлом мае…

Охотники начали кричать, взмахивать кружками и плеваться. Змеевик и Урсу пошли друг на друга, сцепившись в перепалке. Санда проснулась и, выглянув из одеяла, с ужасом спряталась назад.

«Что происходит?! — недоуменно подумал Тео. — Их будто подменили… Прямо как… Ох, черт!»

Он вскочил на ноги и заорал:

— Прекратите! Слышите? Эй! Послушайте меня, я хочу сказать!

Грянул выстрел. Все смолкли и оглянулись. Вангели стоял с револьвером и смотрел так, что никто не захотел продолжить спор. Мэр глянул на Теодора и кивнул.

— Говори.

Тео растерянно моргнул, потом, все еще дрожа, повернулся к Охотникам.

— Это… это все Йонва. Он нарочно так воздействует на людей. Вы не должны ссориться. Вик… — Он умоляюще глянул на парня. — Черт возьми, вы же братья!

Голос Тео взлетел до крика. Он сам от себя такого не ожидал. Охотники оторопели.

— Вы сражались вместе годами. Хоронили своих напарников. Неужели вы сейчас перессоритесь? Это все он, Белый Слепец. Он же… Война.

Урсу сдвинул косматые брови, сплюнул.

— И что прикажешь делать, юнец, а? Чесать языком-то горазд. А делать что будем?

— Вик, — обратился к другу Теодор. — Ты знаешь. Иного пути нет. Мы еще можем успеть! И пошлите за этим Пегим Псом. Кто это вообще?

Урсу усмехнулся.

— Ого, молодой господин, тебе указывает простой мальчишка? Где ты его откопал-то, этого нечесаного, который так всем указывает?

— Он мой сын.

Голос Вангели прозвучал словно лязг стали. Урсу зыркнул на него и прикусил язык. А Теодору показалось, что его ударили обухом по голове. Сердце дернулось и взлетело в самую глотку. «Он мой сын».

— Тео прав, — хмуро отозвался Вик. — У нас нет выхода.

И Змеевик, призвав всех к молчанию, начал рассказывать.

О Макабре. О том, как они отправились в Полночь. Переглянувшись с Теодором, он пропустил то, что именно они вызволили Йонву: теперь все выглядело так, будто предатель сам затесался к ним в команду, а потом проник в этот мир. Если бы Охотники узнали, что Вик с Тео и компанией выпустили Йонву, от них бы и пепла не осталось…

— Значит, — сплюнул Урсу, — ты и твоя компания — те, кто может вернуть эту гадость обратно? Я правильно понял?

— Да.

— Если это так — помоги вам Господь найти эту самую… — он громко фыркнул, — Любовь. Иначе, молодой господин, я не посмотрю, что ты тут Господарь. Шкуру с тебя сдеру. И людскую, и змеиную. Понял?

Решительно кивнув, Урсу развернулся к Охотникам.

— Слушайте все меня! Я пошлю гонца в Венгрию и Молдавию, будем просить Пегого Пса и Штефана чел Маре о помощи. Если Бог нас услышит, Охотники присоединятся к нам. А нет… готовьтесь к худшему. Пока же мы сделаем все, чтобы эти, — он обвел рукой Змеевика, Тео и девушек, — нашли свой чертов Алтарь.

— А не сочинили они это все? Звучит как сказка… — с сомнением проговорил один из Охотников.

В этот же миг у его глотки сверкнул нож и остановился в каком-то миллиметре от кожи.

— Я тебе сейчас кое-что кое-куда засуну, — прорычала Шныряла. — И ты поймешь значение слова «сказка».

— Понял, молчу, — сглотнул Охотник.

Глава 19

О Червовом Короле

Теодор никак не мог заснуть. Санда весь день пролежала, спрятав голову под одеялом, а Тео слушал ее мерное дыхание и думал, спит она или же просто не хочет ни с кем говорить, погруженная в свои мысли? Быть может, он должен радоваться, что тот, кто его ненавидел, сгинул? Но, черт возьми, Теодору было лишь хуже. Раду… всегда ли был он таким или же это Йонва свел его с ума во время путешествия в Полночь? Ведь в турах Макабра Ворона казался Теодору дружелюбным, а потом… что-то в нем резко изменилось, и в конце концов Раду решился на предательство.

Да и Теодор изменился, стал другим человеком.

Тот, прежний, пожалуй, затаил бы удовлетворение: враг получил по заслугам. Но после случая с Телу Тео стал сомневаться. Кто враг, а кто друг? И может ли первый стать вторым? Когда-то он был уверен, что нет. Но теперь…

Санда, бедная Санда… Теодор знал, каково это — терять друзей. Даже если Раду ее разочаровал, она ведь продолжала считать его другом.

А может, кем-то больше?

Тео и Санда, бывало, сидели так близко друг к другу, и девушка позволяла прикасаться к себе, чтобы помочь слезть с лошади, или во время тренировок, но все же — это было не то…

Тео смотрел в небо, которое мало-помалу начало темнеть. Вот загорелась первая звездочка. Рядом — вторая. Вдруг над лесом что-то вспыхнуло. На темнеющем полотне неба появился оранжевый яркий шар, который буквально прошивал горизонт, оставляя за собой огненный след. Теодор подскочил.

Звезда пронеслась по небу в направлении города и ухнула за ели.

Тео среагировал мгновенно: выбежал на тропу и увидел, что звезда упала в Старом городе, раскинувшемся прямо под Тымпой. Он ринулся, прорываясь через колючие кустарники, к уступу — внизу, на пологих спусках, разрезали зеленые кущи просветы улочек и дома с красными черепичными крышами. Теодор крякнул. Огненный след, оставшийся после падучей звезды, обрывался над площадью, рядом с которой… Тео прищурил глаза: кажется, там белела какая-то церквушка…

Кладбище рядом с церковью? Может ли это быть оно?

«Значит, третья гробница там! И мы опаздываем, потому как стражу гробницы пришлось сбросить еще одну звезду! А что, если и страж прекратит звать, и раскол сомкнется? Нельзя терять времени!»

Теодор метнулся назад к лагерю, разыскал Вика и быстро объяснил ему, в чем дело.

Вик прищурился.

— Стало быть, решено: отправляемся в третью гробницу! Я созову Охотников, чтобы они нас сопровождали. Если Йонва решил устроить засаду, мы одни не справимся.

Они спустились в город пешком. Шныряла обернулась собакой, а перекидышам покрупнее пришлось идти в человеческом обличье — вряд ли кто обрадуется, увидев под окном медведя! Наконец добрались до той самой церкви, на которую указывал Теодор.

— Церковь Святого Николая, — пробормотал Вик, когда они остановились в тени перед красивым старинным зданием: белая церковь поднималась узкими башенками, крытыми темной черепицей. Башенки венчали шпили с золочеными крестами. Территория была обнесена кирпичной стеной.

— Мы проверили, — доложил один из Охотников. — Там вроде все чисто.

— Ну, пошли.

Несколько Охотников остались снаружи, а еще несколько и игроки Макабра один за другим перемахнули через забор. Тео спрыгнул и распрямился: он стоял на церковном кладбище, совсем маленьком, но сплошь усеянном каменными крестами. Тео быстро оглянулся и рванулся к высокому серому надгробию, увенчанному крестом. Камень наискось пересекала трещина: удар расколол даже стоящие рядом каменные чаши с цветами, и стебли стояли черные.

— Вот она!

Тео махнул рукой друзьям. Охотники рассредоточились по периметру, осматриваясь: пока что все было тихо и спокойно. Может, у Йонвы сейчас действительно не осталось нелюдимцев и он ждет, когда вернутся те, кого он уничтожил в тюрьмах, — ждет эту армию? Кто знает…

Тео шепнул заветное слово, и могила начала раздвигаться, открывая широкий проход вниз. Переглянувшись с друзьями, Тео взял зажженный факел и шагнул в могилу первым.

Они брели по темным сырым коридорам, и Тео думал, до чего же этот лабиринт похож на тот, в котором они очутились, когда вышли из Двери в Полночь! От этого становилось жутко. Факелы выхватывали многочисленные надписи, и вдруг Тео запнулся: он осветил знакомую уже фразу, выцарапанную чьими-то ногтями в чуть влажной коричневой стене: «Amor vincit omnia».

— «Любовь побеждает все», — пробормотал Теодор. Он передернул плечами и осмотрелся: они под кладбищем, бродят по пугающему, изрисованному безумцами лабиринту, в гулкой темноте, где и дыхание-то пугает. Любовь побеждает все. Если бы это было так просто…

Издалека донеслась песня. Игроки переглянулись, вскинув брови. Было странно слышать это, но где-то там, в пугающей темноте, наигрывал какой-то музыкальный инструмент и кто-то пел. Высоко и лучисто разливался мужской голос:

— Я наряжал тебя в атлас,

От головы до ног твоих,

Купил сверкающий алмаз…

— Эй, кто это? — рявкнула Шныряла.

Крик понесся по коридору, отражаясь от стен эхом. Шныряла бросилась на голос, остальные поспешили за ней.

— Весь день твой услаждают слух

И музыка, и пение.

Но ты меня, мой милый друг,

Отвергла тем не менее…

Коридоры заполнил звучный, обволакивающий кристально чистый голос. Струны звучали ясно и чарующе, куда тоньше, чем гитарные, — такой приятный, переливчатый звук…

Даже приближающийся топот не заставил мужчину смолкнуть, он по-прежнему заливался соловьем, не обращая ни на что внимания. Совсем рядом, уже где-то здесь, скорее же…

Тео поднажал, повернул за угол, остальные вылетели следом и чуть не повалились друг на друга.

Прямо перед ними красовалось высоченное, до самого потолка, зеркало в шикарной золотой оправе, с обеих сторон которого горели масляные лампы. В нем сидел необыкновенной красоты голубоглазый мужчина. По его широким плечам рассыпались золотистые волосы, кое-где заплетенные в косицы и перевязанные бархатными бантиками. Мужчина был облачен в парадную алую мантию, с плеч сбегали белые меха с черными хвостиками — шкурки горностаев. На голове красавца сияла золотая корона, в центре которой блистал множеством граней рубин в форме сердца. В тонких пальцах, обтянутых белыми атласными перчатками, мужчина держал золотистую лютню и изящно перебирал струны, аккомпанируя себе:

— Твоим зеленым рукавам

Я жизнь безропотно отдам,

Зеленые, словно весною трава,

Зеле-е-ные рукава-а-а…

Чудесный голос взлетел, словно птица, струны бренькнули в последний раз, и лютня смолкла. Красавец ослепительно улыбнулся, осматривая подошедшую компанию; в нем чувствовалась стать, гордость, величие, и от единой его улыбки все озарялось. Даже Теодор почувствовал, будто все горести на миг отступили, когда он взглянул в лучистые голубые глаза.

— Добрый вечер, молодые люди. — Голос мужчины очаровывал.

Шныряла открыла рот что-то вякнуть по обыкновению, но не смогла. Только выдавила:

— Д-доброе утро.

— Вы — Червовый Король? — ахнула Санда.

Улыбка златоволосого красавца стала еще шире. Он отложил лютню на столик, где также лежали держава, украшенная самоцветами, и широкий короткий меч. Выхватил свиток из рукава и зачитал, по-прежнему улыбаясь:

— «Эта карта — единственная в своем роде; о ней почти ничего не известно. Она независима и обладает тайной мудростью. Весел, оптимистичен, изобретателен. Главное преимущество — феноменальная притягательность, может ослеплять окружающих своей харизмой. — И красавец, приподняв брови, будто впервые увидел это примечание, дополнил: — Любит котят».

— Это был недостаток? — хмыкнула Шныряла.

— Недостатки? Какие недостатки?

Король искренне не понимал.

— Да ладно, не прикидывайтесь!

Шныряла чуть нагнулась к пергаменту и прочла то, что было написано на его обратной стороне:

— «Недостатки. Переменчив, двуличен. Из дружелюбного человека может мгновенно стать опасным врагом, и наоборот».

Игроки опасливо покосились на Короля. Мужчина развернул свиток обратной стороной к себе и хмыкнул.

— С этой стороны тоже что-то написано? Не знал! — И он поскорее упрятал пергамент в рукав. Затем взял в правую руку усыпанную камнями державу, а левой поднял меч, гарду которого украшало выкованное изображение червей, поверх которого была начертана буква К. Приосанился и улыбнулся.

— Рад приветствовать вас, дорогие искатели. Вы услышали мой зов, чему я сердечно рад. Что же, настал час, чтобы открыть дверь…

И тут Король закатил долгую, пространную речь, из которой Теодор понял только одно: любовь побеждает все, а остальное неважно.

— А можно… — еле выдавил Теодор.

— Да, дорогой мой?

— МОЖНО НАМ УЖЕ ПРОЙТИ?! — выпалил Тео с такой мощью, что зеркало задребезжало.

Король округлил глаза.

— Вам не понравилась моя речь?

— Очень понравилась, — дружно соврали все четверо. — Просто мы спешим.

— Ах, ну разумеется. — Король ничуть не смутился. — Я хотел только добавить, что человек без любви…

— Не надо! — взмолилась Шныряла. — Просто пропустите нас!

Король нахмурился.

— Хм, все это очень странно. Мою речь прерывают! Такого еще не бывало…

Он прищурился и пристально оглядел их с ног до головы. Задержал взгляд на шраме Теодора, прищурился еще сильнее. Что-то Королю явно не нравилось. Он отложил державу, вынул из-под мантии пенсне и водрузил его на переносицу. Затем еще раз тщательно осмотрел каждого, начав со Змеевика, при этом задержал взгляд на левой стороне груди, где билось каменное сердце, и забормотал что-то под нос. Потом переключился на Шнырялу и еще сильнее помрачнел.

— Злоба… Безапелляционность… Своенравие… Пренебрежительное отношение к окружающим, — пробормотал он себе под нос.

Наконец Король перевел взгляд на Санду и просто покачал головой.

— Что ж, — вздохнул он. — Вижу я, вы вовсе не те кандидаты, которых я ожидал. Да, Дама говорила… Но я вижу, что мои предшественники успели над вами хорошо потрудиться и развеяли часть тьмы, окутавшей ваши сердца. Что ж, что ж… Может быть…

Тут Король вперился лазурными глазами в Теодора. Его взгляд остекленел. Король что-то судорожно пробормотал, бросил взгляд за спину Тео и вскрикнул:

— Прочь!

— Но… погодите, что?

— Я СКАЗАЛ, ПРОЧЬ!

Голос Короля грянул так, что зеркало зазвенело и зашаталось, грозя вот-вот разлететься на кусочки.

— ВЫ ПОСМЕЛИ ОСКВЕРНИТЬ ГРОБНИЦУ СТРАЖЕЙ ЛЮБВИ! — Король Червей вскочил с золотого кресла. — ПРИВЕЛИ С СОБОЙ НЕЛЮДИМЦА? ВЫ, ЖАЛКИЕ ПРИСПЕШНИКИ ВОЙНЫ! Я СОТРУ ВАС В ПОРОШОК СИЛОЙ, ДАННОЙ МНЕ СВЫШЕ! ВЫ НЕ ПРОЙДЕТЕ!

Огоньки масляных ламп заколебались — вот-вот погаснут. Король поднял меч и двинулся на них — казалось, еще шаг, и мужчина выскочит им на головы, каким-то чудом преодолев барьер зеркала. А вдруг и вправду сможет?

— Мы никакие не приспешники… — запищала Санда.

Король ее не слушал.

— НЕЛЮДИМЕЦ! ПРОЧЬ!

Король с ненавистью уставился на Теодора, и юноша попятился — сердце так и ушло в пятки.

— ЗАБИРАЙ СВОЕГО МРАЧНОГО ПРИХВОСТНЯ, ПРИСПЕШНИК ТЬМЫ, И УБИРАЙСЯ ПОДОБРУ-ПОЗДОРОВУ, ИНАЧЕ ТВОЯ ГОЛОВА ПОЛЕТИТ С ПЛЕЧ!

Король размахнулся и швырнул в Тео свой меч. Клинок яростно сверкнул, преодолев зеркальный барьер, со свистом рассек воздух и пролетел в паре сантиметров от лица Теодора. Юноша отпрянул и обернулся: в том месте, куда воткнулся меч, что-то всколыхнулось. Душа ушла в пятки, когда Тео различил сгусток мрака, который тут же осел и, сливаясь с темнотой, скользнул в боковой проход.

«Тень. Моя тень. Она пришла за мной».

Король продолжал гневно вопить, в его руках возникла глефа, и он вновь замахнулся для броска.

— Бежим! — завопила Шныряла.

Змеевик схватил оторопевшего Теодора за шиворот и втолкнул в соседний проход. За спинами просвистело и гулко ударило. Оглянувшись, друзья увидели, что рядом с мечом в стену воткнулось острое лезвие на длинном древке. Вслед игрокам еще долго неслись крики Короля, от которых сотрясался весь коридор. Факелы начали трещать и угасать, и Теодор с ужасом думал, что будет, если в этой наступившей темноте их таки настигнет его тень…

Следуя от метки к метке, игроки нашли лестницу и рванули вверх, топоча и вскрикивая. Факелы потухли окончательно, и друзья сбавили ход, пробираясь на ощупь.

Теодор замыкал шествие.

Окруженный чернотой, он мог думать лишь об одном.

Дуновение холода позади…

Просто сквозняк из коридора?

Или?

«Почему? — думал он. — Почему? За что?»

Наконец они выбрались наружу, Охотники их дожидались, рассевшись вокруг могилы.

— Ничего не получилось, — выдохнул Вик.

Урсу нахмурился. Змеевик покосился на Теодора, затем переглянулся с девушками. Он ничего не рассказал, но Тео чувствовал этот взгляд: Вик уже начал догадываться. Может, и вовсе заметил тень, следовавшую за ними по пятам? А может, понял все еще со стычки с нелюдимцами перед Брашовом? Мог он видеть, как на Тео напала тень? Впрочем, для остальных это наверняка было нападением тени…

Но Теодор знал, что было на самом деле.

Тень пришла не нападать. Тень явилась служить.

Если бы в тот момент Теодор дал слабину, был обуян гневом, как во время путешествия в Полночь, он стал бы этой тенью. И присоединился бы к нелюдимцам, которые жаждали лишь уничтожать…

Тогда, в Полуночи, он не доверял друзьям.

Хотел настигнуть Вангели, ведомый ненавистью к нему. Ведь Вангели убил его тетю. И он совершил непростительное: напал на человека. Почти убил. Каким-то чудом Вангели выжил. И почему-то пришел спасти его, Тео.

Теодор молча брел за остальными игроками — им ничего не осталось, как вернуться к стоянке на Тымпе. В каждом шорохе ему слышались легкие шаги, в каждом промельке черного между стволов виделся черный силуэт… Наконец он не выдержал. Теодор сжал до боли кулаки, зажмурился, чтобы не глядеть по сторонам. Ему было страшно. Окруженный Охотниками, он брел будто под конвоем.

«Если хоть кто-то из них узнает, что у тебя была тень…»

«У тебя есть тень! — крикнул сам себе Теодор. — Она не исчезла, она есть! Ты — нелюдимец! Так кричал Король!»

На стоянке Тео уселся под деревом, закутавшись в плед, и тупо уставился в огонь. Через некоторое время подошел Змеевик.

— Можно тебя на пару слов?

Они отошли от костра, углубившись в темную, влажную тишину леса. Змеевик остановился, скрестив руки на груди. С его широких плеч ниспадал черным каскадом плащ, глаза смотрели ясно и твердо, и все же в них мерцало что-то сродни тревоге.

— Как это понимать, Тео?

Теодор тяжело и гулко сглотнул.

— То есть?

Вик не отвечал. Сверлил взглядом, чуть склонив голову.

— Король говорил о тебе, Тео.

Под пристальным взглядом Теодору стало не по себе. Из холода бросило в жар. Мысли судорожно заметались, и большого труда стоило не выдать беспокойство и твердо ответить:

— Он считает меня нелюдимцем. И я не понимаю почему. Ты знаешь о том, что случилось в Полуночи, знаешь, что было после…

— Ты видел тень? — резко оборвал его Вик.

— Нет.

Голос прозвучал глухо.

Вик изучал, казалось, каждую клеточку его лица. Как бы ни было это больно, но Теодору пришлось солгать, чтобы защитить себя и защитить Вика. Если бы Охотники проведали, что тот привел с собой нелюдимца… Мурашки снова пронеслись по спине леденящей волной.

Змеевик покачал головой, потер переносицу и выдохнул:

— Не знаю, что происходит… Тео, месяц на исходе. Если я не справлюсь с Йонвой до той поры, мне придется уйти. Я дал обещание своим подданным. Змеи не простят. Явятся сюда и потребуют битвы. И мне придется выступить против них. Я должен оставить вас в скором времени и уйти к ним… — Змеевик оглянулся на пробивающееся между ветвей пламя костра и помрачнел. — Но я боюсь за вас. И мне бы не хотелось бояться не за тебя, а… тебя.

Плечи парня опустились, и он ушел. Теодор остался один на один с темнотой леса и мыслями. Его колотила дрожь. Будто впервые ясно предстала картина: Вик — его друг, но он Охотник. Вангели — отец, но также Охотник. И люди, окружившие его заботой, также Охотники. Если кто-то из них узнает… Увидит… Ему конец.

Теодор побрел сам не зная куда. Руки задевали низко растущие замшелые ветви, иголки кололи кожу, но ему было все равно. Через какое-то время он услышал журчание и вышел на поляну, по которой бежал, извиваясь змейкой, ледяной ручеек. Теодор присел на камень и уставился на свое отражение в воде. Он прикрыл глаза, сосредоточившись на своем дыхании и дыхании леса. И вскоре услышал.

Она стояла там, прячась за темными замшелыми стволами. Длинная, вытянутая — слилась с темнотой леса. От тени разило лютым холодом и ненавистью. Ненависть буквально заставляла дрожать воздух между Теодором и тенью — и наплыли самые ужасные моменты из его прошлого. Огонь костра. Боль в правой щеке. Хохот и крики. Вопли умирающего филина. Лиза задыхается в его руках, и пальцы заливает ее кровь…

Теодор задрожал и сцепил руки в замок.

— Пожалуйста… — прошептал он.

И в этот миг…

— Тео?

Кобзарь!

Теодор распахнул глаза. Его вновь позвали — громко и четко, откуда-то снизу. Теодор с удивлением уставился на кольцо — из хрустального глаза, будто из маленького окошка, смотрело знакомое лицо.

— Кобзарь! — вскрикнул Теодор.

Счастье забурлило по крови, будто он выпил стакан увеселительного напитка. Юноша бросил взгляд на лес — тень исчезла.

Теодор снова всмотрелся в кольцо и тут заметил, что лицо музыканта не радостное, как обычно: щеки измазаны чем-то темным, глаза запали. Шляпы нет, кудри спутались и потускнели. Сам музыкант казался каким-то жалким и растерянным.

— Кобзарь, ты знаешь, Йонва…

Музыкант приложил палец к губам:

— Тише, ради бога, тише. Мне все известно.

— Почему вас так долго не было? Где вы? Нам нужна ваша помощь!

Кобзарь замялся.

— Я в тюрьме.

— Что?!

— Смерть узнала, что я помогал тебе. И… она меня…

Кобзарь уронил голову и закрыл лицо руками. Бубенчики на вороте и рукавах трагически тренькнули.

— Она хочет меня казнить.

— ЧТО-О-О?! НЕТ!

Тео почувствовал, что ворот плаща давит слишком сильно. Воздуха не хватало.

— Говорит… — всхлипнул Кобзарь. — Говорит, не справляюсь с обязанностями… Болт… болтливый… Го-говорю… много лишнего… Одни хло… поты… Нового, говорит, Тео… Найдет нового Глашатая!

Кобзарь тоненько взвыл и мелко задрожал, и до Теодора донесся грустный перезвон его бирюлек. Сердце в груди Теодора забилось быстро, как у загнанного зайца, перед глазами все поплыло.

— Она же не может, — пробормотал Тео. — Не может просто так… Но ведь…

— Не может? Тео, ты забыл, кому я служу…

Кобзарь поднял лицо, и Теодор отшатнулся.

Странно было видеть улыбчивого, радостного Глашатая таким: растерянным, блеклым, пустым, будто высосанное кем-то яйцо, от которого осталась одна скорлупа. Тео присмотрелся: за спиной Глашатая темнела серая, обшарпанная стена, а чуть дальше угадывался узор сетки: прутья решетки.

— Прости…

Кобзарь покачал головой.

— Таким, как я, бессердечным, нельзя иметь друзей. Я знал это, Тео. Знал, что поплачусь за свои слова. Но не сдержался. Понимаешь, видеть каждый раз Макабр, общаться с игроками, помогать им, терять их… Мне так хотелось… Боже, Тео, мне всегда — понимаешь? Всегда — в душе хотелось, чтобы кто-то из тех, для кого я был лишь посланником Смерти, разглядел меня настоящего. Ах, Тео… но я забыл, что тот, у кого отняли сердце, не может просто так взять и полюбить. Я забылся…

У Теодора внутри все сжалось.

Смерть казнит Кобзаря.

За то, что он помогал им.

Нет!

— Смерть довольна тем, что Йонва на свободе. Но она боится, что вы ему помешаете. Когда она узнала, что я дал тебе подсказку, Госпожа вышла из себя и приказала схватить меня и отправить в Ноктумгард. В ту самую камеру, где сидел Йонва.

Кобзарь провел ладонью по щеке, стирая сажу. Уставился куда-то поверх кольца, закусив нижнюю губу. Его подбородок трясся.

— Нет! — твердо повторил Теодор. — Нет же.

Он стиснул пальцы в кулак.

Смерть отняла у него все. Родителей. Филина. Тетю. И теперь хочет отнять настоящего друга, который ничего плохого не хотел сделать… От несправедливости у Теодора выступили на глазах слезы.

— Нужно что-то придумать, — процедил Тео. — Я обязательно придумаю что-нибудь!

Нижняя губа музыканта задрожала.

— Прости, мой мальчик… я не смог тебе помочь. Но теперь мне все-таки не так грустно. Впервые за многие века я совершил хороший поступок. Я всегда боялся, понимаешь? Мне было страшно выступить против нее… Хотя я желал. Конечно, желал. Смерть обманула меня, отняв сердце, ты ведь знал это. Но, Тео, люди без сердца, оказывается, такие трусы…

— Вы не трус!

— Теперь, пожалуй, нет. — Кобзарь слабо улыбнулся. — Благодаря моей подсказке вы сможете открыть Алтарь. И когда вы выпустите Любовь, Тео, мир озарится… И если мое заключение — это плата за счастье, да будет так. О, ты еще не видел, как она прекрасна.

Волшебный Кобзарь покачал головой, на его бледных губах скользнула призрачная улыбка, а лицо озарилось полузабытым светом:

— Я видел ее, Тео. Видел Любовь, да будет свет ее ярче солнца… Она прекрасна в своем величии. Когда слышишь ее песнь, забываешь обо всем — будто все ангелы небесные и птицы, что таятся в лесах, вспорхнули тебе навстречу и поют для тебя. Тебя одного. И от ее пения, Тео, веришь… — глаза Кобзаря засверкали, — душа наполняется теплом, и ты согреваешься от величайших звуков, какие слышал мир. Ибо мелодия та сильнее, чем Смерть, она стирает все преграды, всю тьму и все тени. Люди, погрязшие в холоде и ненависти, забывают про вражду. Забывают даже про Смерть, Тео. Ибо Любовь побеждает все…

— Я спасу вас, — прошептал Тео. — Когда я вызволю Любовь, если она побеждает даже Смерть, я попрошу ее… Попрошу вызволить вас… Она ведь сможет?

Казалось, Кобзарь вот-вот заплачет.

— Я… не знаю.

— А я знаю, — твердо сказал Теодор. Будто что-то ему подсказало. — Все будет хорошо. Карты сказали, Любовь наградит своего стража. Я хочу… хочу, чтобы она спасла вас!

Кобзарь смотрел на Теодора, не отводя глаз. Что-то странное мелькнуло у него во взгляде.

— Ты хочешь освободить меня?

— Да.

— Уверен?

Глашатай Смерти сглотнул.

— Теодор Ливиану… ты воистину не тот, кем был прежде. И послушай внимательно, что я тебе скажу. Просто поверь, пусть не веришь себе сам. Поверь мне, своему другу. У тебя самое чистое сердце из всех, что я встречал.

Теодор почувствовал, как кровь прилила к щекам.

— Даже в самом темном лесу обязательно есть поляна, на которой растут цветы. И твоя поляна, Теодор, скрыта в самой глубине дремучего, холодного, мрачного леса. Но я искал ее в тебе и увидел, Теодор Ливиану. Увидь же ее и ты.

— Вы вновь говорите загадками?

— Нет, — грустно ухмыльнулся Кобзарь. — Какие уж тут загадки? По твоим пылающим щекам ясно: ты все понял.

Тео смущенно потупился, а Кобзарь растроганно поморгал и шепнул:

— Я знаю еще один секрет, Тео.

Какое-то мгновение музыкант колебался, но затем все же решился:

— Третья гробница — последняя. Три могилы указывают путь к Алтарю. «Звезда начинает, ведет и вершит». Алтарь находится в четвертом городе… И в этом городе… будь осторожен, Тео! Тш-ш… — Кобзарь приложил палец к губам. — Алтарь… подумай, Тео, где обычно находится алтарь?

— В церкви?

Глашатай чуть заметно кивнул.

— Алтарь в сердце звезды, Тео!

Кобзарь поднял голову, прислушиваясь к чему-то, бросил взгляд на Тео и шепнул:

— Кто-то идет!

Кольцо тут же заволок туман, и музыкант исчез.

Теодор какое-то время сидел, пялясь на свои руки.

«Алтарь в сердце звезды».

О чем он?

Теодор был без понятия. Третья гробница — последняя. Если он пройдет испытание, то узнает, где Алтарь. Тео поднялся на ноги и уставился в сплетения угольно-черных ветвей, слушая ночное беззвучие. Из-за него Король Червей не пустил его друзей. Из-за него! Он посчитал Теодора нелюдимцем, увидев тень. Но Тео не такой.

«Я не хочу быть чудовищем, — признался Теодор. — Я не чудовище. И не стану им. Я лучше умру, чем превращусь в нелюдимца».

Выпрямив спину, он зашагал к Старому городу.

«Я пойду в эту могилу один».

Уже перевалило за полночь. Теодор ускользнул от Охотников — еще неизвестно, кто страшнее — нелюдимцы или же Охотники, если увидят скользящую за ним тень.

Церковь Святого Николая, белая и светящаяся в ночи, упиралась в ночное небо, грозя проколоть шпилем звездную мантию. Теодор нашел могилу, открыл ее и спустился в лабиринт. Внимательно выискивая метки, оставленные командой, Теодор быстро обнаружил тот самый поворот. К этому моменту он весь вспотел: идти одному по извилистым, гулким коридорам лабиринта было страшно, но больше всего пугала темнота, сгущающаяся за спиной. Теодор то и дело оглядывался, впивался глазами во мрак. Все казалось, вот-вот из вековечной мглы выступит высокая темная фигура…

Наконец он оказался перед тем самым зеркалом. Ярко-оранжевое пламя факела отражалось в черном глянце, скользя по стеклу и рассыпаясь тысячей искр и бликов, в свете которых Тео видел свое лицо — бледное, вытянутое. Брови сдвинуты на переносице, губы решительно сжаты. В глазах горит упрямство — то самое, что не удавалось переломить еще никому.

Тео провел ладонью по стеклянной поверхности.

Пусто. Мертво.

Может, Король ушел?

Но ведь он так никого и не впустил в усыпальницу… А значит, будет вынужден ждать до тех пор, пока не придет кто-то другой. Теодор решился.

— Эй! Я пришел снова… Послушайте…

Тишина окутала, затыкая ватой уши. Кровь прилила к голове и застучала молоточками в висках. Тео обернулся: позади собиралась темнота, а он стоял в пустом коридоре глубоко под землей, и никто не знал, что он здесь…

«Ты сможешь, Ливиану. У тебя получится. Вспомни, что говорил Кобзарь!»

Воспоминание о том, что в нем нуждается друг, придало Тео уверенности. Он вновь обратился к зеркалу:

— Я не знаю, слышите вы меня или нет. Надеюсь, что вы уже остыли и можете меня спокойно выслушать. Я не нелюдимец.

Тео запнулся, пытаясь подобрать слова. И рассказал свою историю: как ввязался в Макабр, путешествовал в Полуночи, боролся с тенью и победил ее. Зеркало оставалось пустым, ни промелька фигуры или света, но Тео упрямо говорил и говорил — убеждал скорее себя, а не Короля, если тот действительно прятался во мгле стекла. Затем Теодор дошел до рассказа о Йонве и том, что нелюдимец, служащий Войне, убил его мать. Помолчал и снова продолжил:

— Я не хочу быть героем. Становиться этим самым Последним Влюбленным, как желали бы другие. Не знаю, что мне это даст. Я просто… просто хочу победить Йонву…

Теодор гулко сглотнул и поднялся на ноги, стряхнул пыль с колен. Тишина. Нигде никого.

— Может, я вовсе не тот, кого вы ждали. Но ведь никто другой не пришел. Пришел я, и я хочу открыть Алтарь. Если нужно пройти испытание, я пройду его. Что бы это ни было. Можете выставить против меня чудище, мне без разницы. Хуже, чем тень, в моей жизни уже ничего не будет.

Тео поднял факел повыше. Посмотрел на лицо в обрамлении длинных волос, на уродливый крест на щеке, поискал в этом лице хоть что-то от Кристиана Вангели — улыбчивого, светлого мальчишки, которым он был много лет назад. Умер ли Кристиан в нем? Или жив?

Тео прищурился, и на миг ему почудился промельк знакомого выражения в лице: его карие глаза посветлели до янтарного цвета, как у совы. Он попытался придать своему лицу дружелюбное выражение, прогнав грусть и озабоченность. «Твоя поляна, Теодор, скрыта в самой глубине дремучего, холодного, мрачного леса».

И Тео увидел. На миг из-под черной маски выглянул мальчишка. Тот самый, которого Тео все еще не потерял — мальчик, способный любить свою маму, дарить отцу открытку на день рождения, висеть у него на шее, играть с соседской девочкой… Этот мальчишка по-прежнему жил где-то в глубине его сердца.

Тео не видел его множество лет.

Не знал, что хранит в себе Кристиана.

«…но я искал ее в тебе и увидел, Теодор Ливиану. Увидь же ее и ты».

И Тео увидел.

В тишине раздался трагический вздох.

Теодор так пристально смотрел на свое отражение, что не заметил — в зеркале проступили очертания тяжелых гардин, а в левом крайнем углу, прислонившись к косяку, стоял Червовый Король. Мужчина, по-видимому, давно наблюдал за Теодором. Он скрестил руки на груди и внимательно смотрел — так, что Тео на миг потерял самообладание.

Король все слышал?

В зеркале зажегся свет. Король медленно двинулся на середину, встал перед Теодором.

— Хорошо, — тихо проговорил Король. — Но я скажу тебе одну вещь. Тебе не избавиться от тени просто так. Она пойдет с тобой и дальше. Чтобы стать Последним Влюбленным, открыть Алтарь, тебе придется потерять часть себя. — Это звучало пугающе, и Король, по-видимому, не решался озвучить всю правду. — Когда душа слишком долго пробыла во мраке, вырвать ее можно, лишь совершив невозможное.

— Я сражался с гигантской волчицей! — выпалил Тео. — Я побывал в мире Смерти, прошел через леса, населенные тварями, через Кровавые топи, спасся из Ноктумгарда! Я и так совершил много невозможного!

— Но не все, — невозмутимо продолжал Король. — Еще нет.

«Он хочет, чтобы я снова с кем-то сразился? Я чего только не натерпелся! Мне уже на все плевать».

— Ты не прошел самый темный лес в своей жизни, Теодор Ливиану. Свой собственный.

Тео тяжело задышал.

— Ну вот, ты хмуришься и думаешь уйти?

— Нет, — отрезал Теодор. — Нет. Я согласен.

Король развел руками и хлопнул в ладоши:

— Твое задание таково. Ты войдешь в этот зал и встретишь там кое-кого. И ты должен отгадать, кто же он на самом деле. Готов?

Теодор подобрался, коснулся пальцами рукоятей ножей.

— Готов.

— Что ж… тогда добро пожаловать в третью гробницу!

Король отступил, и гардины разъехались в стороны, открывая зал. Теодор проморгался и с удивлением обнаружил, что стекло исчезло, а он глядит в проход.

Рама еще качалась, вероятно, подвешенная на крюке, и Тео не без боязни переступил через нее, вскарабкиваясь внутрь зеркала. Оглянувшись, он приметил над входом в зал надпись — она шла полукругом, будто вывеска над лавкой: «Зал перемен».

«Что бы это значило?»

Положив угасающий факел и взамен подняв с пола лампадку, Тео спустился по пыльным ступеням и осмотрелся. Место было… странным. Всюду косо и криво стояли высоченные зеркала, окружавшие небольшие сцены, а круглые площадки перетекали одна в другую, отделенные тяжелыми бархатными гардинами. Подняв лампу и освещая себе путь, Теодор двинулся вперед.

Однажды к ним в город заехал бродячий театр. Лазар поддался уговорам и привел Теодора в центр, где на площади стоял яркий фургон, одна сторона которого открывала за шторами небольшую сцену, похожую на окошко. Там шло представление кукольного театра. Теодор как завороженный впервые смотрел на выступление: куклы двигались, дергали ручками, говорили друг с другом, и Тео догадался, что там, за ширмой, спрятались настоящие артисты — они и двигают куклы, заставляя тех открывать рот.

Теперь же Теодор находился в зале, подобном тому самому театру: в тусклом свете он замечал в зеркалах очертания человеческих фигур, всюду куклы, замершие то тут, то там в странных позах. Он остановился перед одной из сцен. Разыгрывалась казнь. Кукольный палач замахнулся топором над девушкой, голова которой лежала на плахе. Лицо осужденной выражало ужас.

Сзади закашляли. Тео вздрогнул и обернулся: из зеркала глядел неизвестный мужчина, но Тео с ходу определил, что это также одна из карт. Мужчина чем-то походил на Короля Червей, вероятно, они были братья. Правда, у Короля Червей волосы горели золотом, а глаза лучились голубым светом. У этого же волосы были черные как смоль, глаза — темные, цепкие, вороньи. На голове мерцала серебряная корона, усыпанная черными камнями. В одной руке мужчина держал скипетр, увенчанный перевернутым сердцем — пикой, а в другой — огромные песочные часы.

— Девять минут на загадку и минута на обдумывание. Готов?

Тео кивнул.

Король перевернул песочные часы, и на стеклянное донышко с шелестом посыпались крохотные черные сердечки.

— Я — перемены, знай, мой друг,

Один такой средь всех.

Давай, взгляни сейчас вокруг:

Я — плач, и я же — смех!

Позади Тео что-то зашумело, и он обернулся. Оказалось, деревянные куклы зашевелились, предметы задвигались, везде что-то дергалось, свистело и шуршало. Деревянный петух на заборе вытянул шею и закукарекал, искусственные деревья зашелестели бумажными листьями, свечи с треском вспыхнули. Стоящая рядом с Теодором кукольная девочка громко заплакала, утирая слезы подолом, но в следующий миг кукольный мальчик протянул бродяжке бумажный цветок, и она рассмеялась.

Голос Короля зазвучал тише, звон ссыпаемых сердечек отдалился, и Тео понял, что Король хочет, чтобы он следовал за ним. Тео ринулся вслед, преодолевая сцену за сценой, где куклы разыгрывали маленькие представления. Топор палача обрушился на шею девушки, Тео вздрогнул, но в следующий миг раздался хлопок: топор превратился в крест, палач отбросил капюшон и обратился в священника. Он протянул руку осужденной и помог ей встать. Где-то впереди Король продолжал читать загадку:

— Вода есть яд, а яд — вода.

И нет, быть может, да.

Тео рванулся следом: он видел, как увядающие розы вновь расцветают, на деревьях распускаются почки, из них вырастают зеленые листы, а затем желтеют и съеживаются, вжимаясь в почки вновь, и опять вырываются зеленой свежей листвой.

— Поторопись! — крикнул Король.

Он остановился и потряс песочными часами. Черные сердечки все падали и падали и уже образовали на донышке небольшую горку.

«Думай, думай! — крикнул на себя Теодор. — Написано: «Зал перемен». Здесь все меняется. Листья становятся желтыми, потом снова зелеными. Что-то бред какой-то… Неясно! Он же сам сказал: «Я — перемены». И здесь все меняется, превращаясь во что-то другое. Что же это такое? О чем загадка?»

Тео судорожно соображал, и сердце все ускорялось в груди, но ничего путного в голову не шло. Загривок вспотел, на лбу выступили капельки пота. Тео не выпускал из виду Короля — а тот, исчезнув в одном зеркале, появился в соседнем и продолжил:

— Ключ закрывает дверь, но вот

Забавная игра:

Ведь тот же самый ключ ее

Откроет без труда.

Тео рванулся дальше. Сидящая невдалеке собака вдруг кинулась на него, он с криком отпрянул: деревянная псина клацала железными зубами, громко рыча. Тео вдруг увидел рядом кость, будто приготовленную для этого случая, и бросил в волкодава. Перехватив лакомство, пес сразу успокоился и, замотав хвостом, побежал за Теодором. Тео мельком заметил, как в одной из сцен Смерть занесла руку над девушкой, но та упала на колени, взмолившись, и вдруг — хлопок и вспышка! Черное одеяние Смерти спало, открывая другое, белоснежное. Перед девушкой стоял юноша в ослепительно-белом наряде, золотистую голову украшал венок. Юноша протянул девушке руку, помог ей подняться с колен и повел любоваться бумажным цветущим садом.

Черные бесы, гнавшиеся в другой сцене за грешником, вдруг обратились ангелами. Обтрепанный заключенный в кандалах преобразился, став принцем.

— И я таков, как этот мир —

Я ангел, я же бес,

И тьма, и солнечный эфир,

Я — сердце, я же — крест.

Теодор рванулся следом, но вдруг кто-то схватил его за локоть. Оглянувшись, Тео оторопел: рука высовывалась… из зеркала. И тут раздался знакомый хрипловатый голос:

— Стой, Ливиану!

Из зеркала таращился Ворона: налитые красной кровью глаза, исхудалое лицо.

— Не уйдеш-ш-шь…

Теодор в ужасе отшатнулся, попытался вырвать руку, но не тут-то было. Раду высунулся из зеркала и зашипел:

— Знаешь, почему ты меня бесил? Знаешь? Потому что мы похожи. Да, что удивляешься? — каркнул Ворона, и осознание того, что он мертв, окатило Тео холодной волной. Чья же это рука?! — Мы оба бедные. Оба изгои. Только я был всегда рядом с ней. Понимаешь? Я! Но когда я погиб, то вернулся нежителем. И не мог с ней быть, никак. Это я понял еще в Полуночи. А ты мог! Ты был живой и мог быть с ней!

Раду дернул Теодора за руку к себе и зашипел:

— Посмотри на себя. Разве ты достоин ее? Достоин? Ты прятал от всех свою тень, чертов нелюдимец, ставил их под угрозу. Ты должен был сам уйти! Сам! Трус.

Ярость вскипела внутри Тео, он выхватил нож и замахнулся, но где-то вдали раздался голос Короля — чуть более высокий и, казалось, угрожающий:

— Таков, как я, и человек —

Ты должен то понять,

Я враг, но, может, друг навек —

Все тот же я, все я!

Теодор занес лезвие над запястьем Вороны, готовясь воткнуть острие в его бледную кожу, и вдруг выхватил взглядом черные цифры. 12. 12. 12.

— Что смотришь? — ощерился Ворона. — Да, я был ей как брат! И я хотел быть с ней во что бы то ни стало. Но я совершил ошибку. Сказал Смерти «да»! И всю дорогу пытался найти способ что-то изменить. Я не хотел быть предателем! Не хотел! Только не для нее! Я любил ее. И этот чертов Йонва воспользовался моей слабостью. Задурил мне мозги. И я смог преодолеть это лишь под конец…

Ворона шипел и брызгал слюной, и она долетела до Теодора из зеркала, отчего Тео чуть не вывернуло.

— Но я постарался загладить вину. Сбежал от него к вам. Я хотел… хотел предупредить. Передать, что знаю о Йонве. Хотел спасти… ее.

От этих слов решимость Теодора куда-то исчезла, рука дрогнула, и он не мог найти силы воткнуть нож в Раду. А тот дернул Теодора к себе и, уставившись красными глазами, зашипел:

— Скажи мне, Теодор Ливиану, ты готов защищать ее так, как я защищал эти годы, прежде чем вынужден был умереть, чтобы искупить вину? Ты готов на это ради друзей? Ради Санды? Готов?

Ненависть Вороны была столь сильна, что Тео показалось, еще чуть-чуть, и цепкие пальцы переломят ему руку, но он бросил в обезображенное лицо Вороны:

— Да.

— Что ты сказал?

— Да, я готов!

Какое-то время Ворона смотрел на Теодора, люто вращая красными глазными яблоками, потом отпустил руку и шагнул назад. Внешность его мигом переменилась: волосы потемнели, как и глаза, и он обратился тем самым Раду — живым другом Санды, каким был до того, как пропал в Омуте.

— Я прощаю тебя, — кивнул юноша. — Иди.

И Тео, спотыкаясь, рванул прочь. Внутри все дрожало и переворачивалось.

Король встряхнул часами: уже половина времени прошла.

«Скорее! Что все это значит? Что же?»

— Ну, Тео, догадался, кто я?

«Он — Король Пик, это же ясно. У него черные волосы и глаза, в песочных часах — черные сердца. Ответ — Король Пик? Так?»

Король Червей приподнял бровь, постукивая по часам.

— Я такой же, как они все. — Он обвел глазами зал. — Во мне и в людях много общего. Можно сказать, у нас одинаковая суть.

Тео услышал за своей спиной вскрики: в зеркалах пылали костры, где-то улюлюкали и кричали: «Ты — ненормальный, понял? Кивни, урод!», и эти вопли были до боли знакомы. «Урод!», «тварь!», «мразь!» — от криков по телу пронеслась волна ярости, всколыхнулись старинные обиды, уже позабывшиеся, но гнившие внутри все эти годы. Тео слышал, как над ним издеваются. Как дети плюются и хохочут, заставляя его встать на колени перед Думитру. «Ты — сын колдуна. Об этом должны знать все. Все люди в Изворе и не только в нем. Тебя будут узнавать. Поверь. Я об этом позабочусь».

Посреди пышущего пламени, лизавшего черную ночь, стоял Телу. Маленький, щуплый, с синяком под глазом. Он потупился, не смея поднять глаз, и что-то мямлил. Боялся посмотреть в сторону Тео. Открыть рот и сказать: «Прекратите!» Тео двинулся прочь, не в силах больше слышать ядовитые, мерзкие вопли, но вдруг различил:

— Подожди…

Он оглянулся.

Маленький Гелу смотрел ему вслед. Лицо растерянное, бледное.

— Что? — зло бросил Тео.

— Прости.

Теодору почудилось, он ослышался. Вдали все еще слышались крики и смех, и вдруг раздался дикий вопль, от которого мурашки побежали по коже. И Теодор узнал в нем свой собственный.

«Тео, ты простил меня?»— прошелестел над ухом голос.

Тео попытался сглотнуть, но не тут-то было. Как можно простить? За это? Как?

И все же… Перед глазами встал Герман-Гелу. Взрослый Охотник, который рассказывал о том, как его спасла Иляна. С седой прядью на виске, ужасным шрамом на шее и шрамом-крестом. Почти как у Тео. Который он поставил на себе сам. Чтобы стать Охотником. Гелу по своей воле взвалил на себя ужасное, тяжкое бремя. На такое мог решиться лишь самоотверженный человек. Который сражался с ужасными нелюдимцами и погиб как герой.

Таким станет этот мальчишка.

И Теодор кивнул.

Он отвернулся, не в силах больше смотреть на костер. Крики стихли, будто кто-то выключил звук. Тео бросил взгляд через плечо — там, в зеркале, стоял взрослый Гелу — Герман, и он слабо и грустно ему улыбался. Из кармана жилетки торчала знакомая дудочка — с ней Германа и похоронили, он не успел подарить ее своей девушке. За спиной парня Тео различил Иляну. Они оба улыбались ему и махали рукой на прощание, и сердце Теодора сжалось от боли и жалости.

Они мертвы.

Он никогда их больше не увидит. Они лежат в земле, в могилах, которые он сам и вырыл для своих друзей.

И Тео никогда не скажет Гелу, что простил его.

Никогда.

Он смог сказать это только себе.

— Время на исходе, — проговорил голос Короля.

Верно, десять минут заканчивались. Загадка… О чем она? Что имел в виду Король? Голова гудела, в груди щемило от воспоминаний, Теодору хотелось просто лечь и лежать, он не в силах был о чем-либо думать.

«Давай. Ты должен. Ради Кобзаря. Ради остальных. Пойми, что он хочет! Отгадай! Думай, тупая башка, думай! «Таков, как я, и человек, ты должен то понять». Зеркала показывают тебе, что люди… люди меняются».

Тео бросил взгляд на ту раму, где видел Гелу.

Парень изменился. Из друга стал врагом. Потом снова другом.

Так же и Раду. Значит, он прошел к ним, чтобы спасти Санду, сбежал от Йонвы. Верно, Йонва тоже сумел его околдовать, но Раду поддался ему легче, чем другие, и Йонва сумел довести задуманное до конца. Вот почему Раду будто подменили в Полуночи. Он пытался сопротивляться, но не вышло. В итоге Ворона выступил против Тео, начал лгать. Это вовсе не походило на то, что Санда рассказывала о своем друге…

Значит, вот о чем загадка.

В каждом есть что-то дурное. Но и что-то хорошее. Ключ закрывает, но может и открывать. Деревья желтеют, но весной зеленеют вновь, чтобы снова пожелтеть.

У него, как и у человека, одна и та же суть.

Одна и та же суть!

Голова, казалось, сейчас развалится на куски. Скорее, Ливиану!

Время подходило к концу. Теодор подошел к пристально глядевшему на него Королю. Этот Король — другой. Черный и мрачный, Король Пик. Но внешне уж очень похож на Короля Червей. А что, если они вовсе не братья? Что, если…

— Поторопись, у тебя осталась минута!

«Соображай, Тео! Ответ — Король Пик? Или Король Червей? Или они оба? Оба — это ответ?!»

— Время на исходе!

Тео смотрел, как последние сердечки проскальзывают в узкое отверстие чаш-половинок и с шорохом катятся по сверкающей горке.

И вдруг его осенило.

Нет, не оба.

Один такой на всех.

Он — один. И он…

— Ты Джокер, — выпалил Теодор.

Король, сузив черные глаза, вперился в Теодора. Последние сердечки рухнули на дно.

— Ты не Король Червей. И не Король Пик. Мы не видели, что написано у тебя на пергаменте. И ты не зачитал, что название карты именно Король Червей. Там было сказано: ты переменчив, можешь превратиться из друга во врага, и наоборот. Значит, можешь превратиться также в другую карту. В Червового Короля. Или Пикового. Ты — карта, которая меняет обличье. Ты Джокер!

— Валет червей, шестерка пик —

Никто из них не я,

Меняю много раз свой лик,

Но кто же я тогда?

Король усмехнулся и приподнял подбородок. Он явно тянул время. И Тео ждал тоже. Правильно? Нет? Сердце ускорилось, отбивая сумасшедшую чечетку. Что будет, если он проиграет и ответ окажется иным?..

Третья могила указывает на Алтарь.

Эта самая.

Вдруг Тео заметил, что черная горка на дне часов меняется. Черные сердца одно за другим окрашивались в красное. Одежда Короля также превращалась: из черной мантия стала красной, мех побелел и обратился горностаевым воротником, волосы посветлели. В глазах сверкнула голубизна. Минуту спустя перед Теодором стоял Червовый Король.

«Значит, это был Червовый Король… В чем же тогда загадка?!»

В тот же миг внешность Короля Червей вновь стала преображаться: золотистые волосы посветлели, лазурные глаза побелели и превратились в бельма. Кожа выцвела, обратившись белой как бумага, по ней поползли уродливые шрамы. Улыбка погасла, губы сомкнулись в тонкую линию. Лицо вытянулось и приобрело надменное, холодное выражение. Пышное одеяние обратилось белой робой.

Теодор ахнул.

Перед ним был Йонва.

На белых волосах — железный венец, усеянный шипами. В центре венца — глаз. Йонва поднял руку, перевернул венец, и оказалось, что корона имеет две стороны. И на той, второй, был начертан другой знак.

Острая черная пика.

Тео выхватил нож и застыл. Йонва смотрел сквозь него пустыми бельмами.

— Знаешь, кто я, Теодор Ливиану?

До Тео донесся холодный, сдержанный голос. Но этим было не провести: Тео знал, что Йонва на самом деле — безумец. Беспощадный и кровожадный монстр, который приказал пытать Охотника Дана и убить его Названого, а затем отдать на съедение нелюдимцам…

— Йонва, — прохрипел Теодор. — Тварь…

Йонва приоткрыл губы. Казалось, он сейчас улыбнется. Но уголки рта даже не дрогнули.

— Нет. Я спрашиваю о другом. Кто я?

«Это продолжение загадки?! Стоп… значит, это не Йонва. Это лишь Джокер, который показывает Йонву! Корона у него с пикой… Но я уже видел Пикового Короля, значит, это не Король. Это…»

— Туз?

Тео ошарашенно глядел в зеркало.

— Ты — Пиковый Туз.

— И это тоже.

Одеяние Йонвы стало меняться: роба потемнела, превратившись в черные штаны и свитер, поверх которых появился тяжелый кожаный плащ. Тео с изумлением отшатнулся: лицо Йонвы также изменилось, кожа потемнела, глаза загорелись янтарными огоньками, а волосы почернели и отросли.

Спустя минуту в зеркале стоял… сам Тео. Но в то же время не он. Кто-то другой.

Смерть?!

Двойник Тео сжал губы, сунул руку за пазуху и вынул флуер. Только он прикоснулся губами к дудочке, на его лице открылись многочисленные порезы: лоб пересекла трещина, крестообразный шрам открылся и закровоточил, и Тео с ужасом смотрел на себя самого, истекающего кровью. По его темному лицу, черной одежде и волосам сбегали струи алой крови. Красное на черном.

Теодор попятился и наткнулся на одну из театральных кукол: захлопали крылья, над плечом Тео вытянулась шея деревянного петуха, и птица огласила зал громким «кукареку».

Тео в зеркале перестал играть. Опустил флуер и вновь преобразился, на этот раз в Червового Короля.

— Ты прав. Я Джокер. И мы с тобой, человек, очень похожи. Тот, кто был другом, станет врагом. И наоборот. Человек — не камень. Он вода. И меняется — каждый год, месяц, мгновение своей жизни. Ты никогда не поймешь, кто из тех, кто вчера подал руку тебе, сегодня ее отрубит. Но, остерегаясь врагов, помни: тот, кто хотел тебя убить, быть может, сегодня тебя спасет. Помни об этом всегда…

А теперь ступай за мной.

Они прошли в другой зал, и Теодор очутился в гробнице игрока прошлого Макабра.

Это была крипта, посередине которой стоял каменный саркофаг. На стене висел простой черный крест, и больше ничего не было. Тео остановился перед саркофагом. Юноша его возраста, с тонкими чертами лица, в сутане послушника, шляпе и с крестом на груди. Тео мигом его узнал. Третья могила принадлежала Фредерику Фармеру.

Глава 20

О звезде, которая вершит

Теодор стремглав несся на Тымпу, спотыкаясь на крутой тропинке. Он прижимал к груди карту — пикового короля, добытого в могиле Фредерика Фармера. На оборотной стороне была часть карты Западной Трансильвании, но вот значок Алтаря отсутствовал.

Каждый игрок ключ хранит от двери,

И ключ ты увидишь, лишь сердцем смотри.

Может ли быть так, что каждый из игроков хранил ключ? Тео хотелось проверить одну теорию, но вначале требовалось разыскать Санду и быть предельно осторожным…

Джокер открыл ему воспоминания Фредерика Фармера. Каталина Кастро, красивая девушка-нежительница, спасла Фармера. Но в битве со стражем юноша потерял глаз. После этого Фредерик стал сам не свой. Когда игроки предыдущего Макабра открыли дверь и оказались в Полуночи, мире Смерти, то Фредерик — юноша в сутане, с крестом на груди и черной повязкой на глазу — повсюду следовал за Каталиной и влюбленным в нее другом Себастьяном. Залы были другие, Тео узнал лишь некоторые. Например, зал с масками и комнату тишины, в которую Себастьян тоже попался, а Каталина его спасла. Эти двое были все ближе и ближе друг к другу, как Тео и Санда, и девушка также не замечала, что друг в нее влюблен, — но Тео это было прекрасно видно.

Фредерик Фармер буквально сходил с ума, подобно Вангели, — он преследовал игроков, пытаясь их поймать, но тем удавалось в последний момент избежать встреч с обезумевшим священником. Но когда Фредерику все же удалось поймать Каталину, загнав ее в угол, и парень уже занес кинжал, девушка крикнула что-то на испанском, и Король объяснил, что нежительница напомнила Фармеру о том, что он у нее в долгу, ведь она спасла ему жизнь.

Лицо Фармера буквально перекосило от ненависти, но все же он отступил и позволил Каталине уйти. Но потом еще долго смотрел вслед, и во взгляде его читалось сожаление.

Себастьян же безуспешно пытался добиться Каталины, но когда они очутились в Ноктумгарде, оказалось, их опередили: Фармер успел вызволить Йонву раньше и сбежал со слепцом той же подземной рекой, что и Тео с друзьями. Каталина и Себастьян бросились вслед. К тому времени, как они настигли и перехватили Йонву, тот уже успел околдовать Фармера и подсказал ему вынести наружу мощный артефакт, способный уничтожать нежителей — так думал Фармер, но на деле артефакт был губителен для всех людей.

Выйдя из Полуночи, Фармер присоединился к Йонве, и они вместе разожгли войну. Однако в конце концов Фредерик разгадал замыслы Йонвы и понял, что тот является именно Войной, а вовсе не его благодетелем, и задумал уничтожить все человечество. Да, Фредерик опомнился, но было поздно. Ему пришлось бежать, и в тот момент он проведал, что Каталина и Себастьян ищут Алтарь Любви.

Фредерик отправился по их следу, теперь с другой целью: чтобы помочь найти средство против Йонвы. Фредерик ненавидел нежителей, но он вовсе не желал истреблять людей — в этом они были с Вангели схожи. Когда он все-таки нашел игроков, Себастьян хотел убить Фредерика, но Каталина не позволила. Фредерик присоединился к ним, и они втроем отправились на испытания, позволяющие отрыть Алтарь Любви.

Во время этих испытаний Фредерик начал меняться. Пообщавшись с нежителями, он понял, что не все из них враги. И тот взгляд, который он бросал на Каталину, говорил Тео о том, что Фредерик явно скрывал что-то. Причем не только от девушки, но даже от самого себя.

Но затем Каталина и Себастьян исчезли. Фредерик думал, они покинули его, но оказалось, что их похитили слуги Йонвы. К этому времени Фредерик был уже тайно влюблен в Каталину и не мог отступить. Ему не оставалось ничего другого, как открыть Алтарь самому, чтобы спасти девушку и всех людей.

На этом воспоминания заканчивались, и Теодор не видел, что случилось, когда Фредерик открыл Алтарь.

Тео рывком преодолел последние несколько шагов. Вот и та самая раздвоенная сосна, если свернуть направо, он выйдет к стоянке Охотников. Хватились его? Наверняка… Что же делать?

Тео обернулся. Деревья качались, промеж ветвей мелькали далекие огоньки города — где-то в домах горит свет, кто-то не спит поздно ночью. Впрочем, скоро рассвет… По коже вдруг пополз холодок, будто ветер вдруг задул с севера, и внутренности пробрала могильная дрожь. Она рядом. Не ушла. Следует за ним. Тео выискивал силуэт среди ветвей. Где же она?

Тряхнув головой, Теодор решительно двинулся к лагерю. Все или ничего. Больше нельзя оставаться с Охотниками. Еще чуть-чуть, и его раскроют. Но он добыл последнюю карту, и теперь… На стоянке почти никого не было, чуть поодаль Шныряла со Змеевиком о чем-то спорили. Санда сидела, прислонившись к сосне. Тео не стал выходить к костру, лишь выглянул из-за сосен и шикнул. Девушка, увидев Тео, округлила глаза, поспешно встала и подошла к нему. Он же, схватив Санду за руку, увел ее подальше от костра.

— Тео, что… почему тебя не было… все обыскались… мы думали, Йонва… Погоди! Да куда ты меня тащишь…

— Тише, — шикнул Теодор.

Он повел ее на тот самый уступ, с которого открывался вид на Старый город. Усадил на камень, а сам встал рядом и принялся рассказывать о том, что произошло. Санда слушала с приоткрытым ртом, родимое пятно в виде желтого листа на ее шее поднималось и опускалось от быстрого дыхания.

— Ты добыл карту? — ахнула девушка.

Тео протянул ей пикового короля. Санда перевернула карту рубашкой вверх, всматриваясь в черточки дорог и рек, названия городов.

— Но тут ничего не написано… Где же Алтарь?

— Джокер повторил: «Звезда начинает, ведет и вершит».

— Что это значит?

— Понятия не имею, но у меня есть идея. Мне нужны все три карты… Ты могла бы достать ту, которая у Вика со Шнырялой? И не говори им, что я здесь, хорошо?

Санда открыла рот, чтобы задать вопрос, но Тео оборвал:

— Я потом объясню.

Девушка кивнула и скрылась среди ветвей. Теодор дожидался ее со смесью нетерпения и страха. Он чувствовал, что за его спиной меж ветвей бродит нечто опасное и темное, и ему было страшно оттого, что он подвергает Санду опасности. Ее и остальных. Ему здесь не место. Что будет, когда он откроет Алтарь? Поможет ему Любовь? В силах ли она исправить это? И спасет ли Кобзаря?

Карты и Глашатай говорили так, будто Любовь — спасение от всех проблем. Действительно ли это так, Теодор не знал. Все было слишком рискованно. Слишком шатко. Непонятно. И страшно.

Через несколько минут томительного ожидания трава зашелестела, послышались шаги. Тео съежился, но между деревьев показалась не тень, а низенькая хрупкая фигурка. Санда кралась к нему, сжав в руках две карты.

— Кажется, Вик что-то заподозрил…

— Неважно. Давай скорее!

Теодор выхватил из рук Санды карты, на мгновение коснувшись ее кожи — и это прикосновение отдалось в нем и в ней дрожью. Они переглянулись и тут же потупились. Снова это смущение…

Тео постарался придать лицу сосредоточенное выражение.

Он положил три карты на камне в ряд. Они образовывали карту Трансильвании — рисунок на первой перетекал во вторую, а со второй — на третью. Тео сдвинул карты как можно ближе друг к другу, и в этот самый миг тучи разошлись, выглянула комета и осветила уступ, камень и карты на нем, и вдруг…

Санда ахнула.

Три отмеченных города — Китила, Сигишоара и Брашов — налились серебристым светом. От них протянулись три сияющих луча, сходясь в одной точке, которая вспыхнула ярче городов. Загорелась и заблестела, и над названием города зажглась семиконечная звезда…

— «Звезда начинает, ведет и вершит!» — воскликнул Теодор. — Так, этот город называется Алба-Юлия… О-о… Помнишь, мы ехали с Виком, и он рассказывал про все города, в которых побывал?

— Да, он много чего интересного рассказывал. Кажется, про Албу-Юлию тоже что-то говорил…

— Конечно! — Тео почувствовал, как к щекам прилил жар. — Он рассказывал про крепость Алба-Юлия. Крепость, выстроенную давным-давно, но не круглую, как все, а… Эта крепость выстроена в форме звезды!

Тео подскочил на ноги. Мысли крутились в голове как картинки калейдоскопа.

— Алтарь находится в сердце звезды. Значит, он в крепости! В церкви!

Три карты слились краями, образовав одно целое, и Тео поднес карту к глазам. В город Алба-Юлию, над которым светилась огромная звезда, сходились три луча, берущих начало из трех городов: Китилы, Сигишоары и Брашова. И все это вместе походило на…

— Это же треххвостая комета! — округлила глаза Санда.

— Именно. — Голос Тео охрип.

Вдруг он поднял лицо и в ужасе уставился на Санду.

— Раду…

Руки девушки дернулись, от щек отлила кровь. Слово подействовало будто отрава. Но Теодору пришлось сказать то, что он собирался:

— Раду пришел, чтобы сообщить нам об этом.

— О нападении Йонвы?

— Да! Он говорил «белый», и я думал, что это про Белого Слепца, как все зовут Йонву, но Раду, кажется, имел в виду другое… Он знал, что Йонва убивает заключенных, чтобы получить больше нелюдимцев, и готовит нападение! Йонва поджидал нас в каждом городе: у гробницы в Китиле, в церкви Сигишоары, караулил в Брашове — помнишь, Охотники говорили, что он пасется на одном из кладбищ?! А потом не стал дожидаться и атаковал на подходе к городу! А что, если он знает, где находится Алтарь, Санда?!

Тео опустил взгляд на карту, судорожно соображая. Белый… Алба…

— Значит, «Алба» означало не «Белый Слепец», а город: Алба-Юлия. Поэтому нелюдимцев здесь нет. Йонва будет ждать нас со всей ордой… там.

— О боже…

Санда схватилась за голову. Теодор стиснул карту, заскрипел зубами. Что же делать? Алтарь наверняка охраняется стригоями. Прорваться можно будет только с Охотниками… но их так мало. И вдобавок, если он останется, Охотники узнают в нем нелюдимца, и…

Теодор судорожно потер переносицу, на загривке выступила испарина. Он бросил взгляд на кольцо — не покажется ли Кобзарь, не даст ли подсказку? Но Кобзарь молчал. А что, если его уже… Только не это! Нельзя думать об этом! Времени нет, что же делать?!

Санда ждала его ответа, нервно кусая губы. На миг сердце Тео сжалось от жалости. Ему так захотелось поднять руку и провести пальцами по щеке девушки, что от этого желания скрутило живот и рубашка под плащом взмокла. Рука дернулась к Санде, та вздрогнула, почувствовав прикосновение, опустила глаза.

Тео вложил в ее пальцы карту.

— Покажи это Вику, — хрипло сказал он. — Собирайте людей и поезжайте в Албу-Юлию. Йонва наверняка будет ждать их. Но теперь они предупреждены. Пусть знают… Нельзя тянуть время: Йонва наверняка разоряет другие тюрьмы, и чем дольше мы ждем, тем больше у него становится нелюдимцев… Теперь мы знаем его план. Если так пойдет и дальше, мы проиграем.

— Но Охотников так мало… — выдохнула Санда.

Теодор сглотнул.

— Значит, мы должны попытаться победить его другим путем. Я попробую открыть Алтарь.

— Но… как? Там же тебя поджидает Йонва!

— У меня есть одна идея.

Мысль о том, что он собирался сделать, обдала ледяным холодом. Это будто утроило влечение к тому темному, что пряталось за ветвями. В любой момент Тео мог не выдержать, перестать сопротивляться… Но у него есть то, что может ее остановить. Что всегда останавливало тень.

Теодор решился.

Он неловко обхватил Санду за плечи и притянул к себе. Сжал в объятиях и, вдохнув нежный запах пышных каштановых волос, прошептал:

— Мне жаль твоего друга… Может, он и оступился, но явно не заслужил смерть… Это все Йонва. Я отомщу за Раду. Слышишь?

Санда, тяжело дыша на его груди, едва заметно кивнула.

«Я отомщу за всех этим чертовым нелюдимцам. Я не такой, как они. Не такой!»

Тео ослабил объятие и отпустил Санду.

Получилось так, как он и хотел.

Дружеское прикосновение, ничего большего.

— Пока…

Тео развернулся и пошел к краю поляны. Сердце стучало гулко и быстро. Он дурак, но что с этим поделаешь? Нельзя было объяснить то, что он чувствовал: слова действительно пустой звук. Даже после всего произошедшего. После того, как Санда его покинула. Выбрала Раду. Он, дурак, все равно продолжал думать о ней.

За спиной зашелестели поспешные шаги, кто-то крепко ухватил его за локоть. Тео развернулся и наткнулся на горящие глаза Санды. Девушка смотрела на него снизу вверх, задрав подбородок, — Тео был куда выше.

Что-то екнуло внутри, но Тео продолжал спокойно смотреть и молчать.

Санда смущенно скривилась, но заговорила низким, тихим голосом:

— Тео, я просто хотела сказать…

Было видно, как она собирается с духом. На маленьком веснушчатом личике отразились душевные метания, замешательство, стыд.

— Я думаю, ты должен знать… Просто хотела сказать, — сбилась она и покраснела. — Я и Раду… Понимаешь…

— Понимаю.

— Правда?

Тео кивнул. Лицо девушки чуть прояснилось, хотя по-прежнему было грустное.

— Мы были лучшими друзьями, и потом…

— Санда, я понял. Это моя вина: я же знаю, что сам к тебе приставал.

— Ты… — Санда вспыхнула. — Ты не приставал…

Санда отпустила его локоть, и Тео, глядя в сторону, покачал головой:

— Ну, мне следовало немного открыть глаза.

— Наверное, мне тоже.

Санда упрямо сжала губы и сдвинула брови.

— Ты мне нравишься, Тео.

Какую-то секунду ему казалось, он ослышался. В ушах загудело так, словно в ушные раковины залетел пчелиный рой. Теодор, хлопая глазами, таращился на девушку — на ее щеках полыхал румянец, но в лице сквозила решимость и упрямство. Волна чего-то странно-щекочущего, теплого и холодного одновременно, разлилась по телу, и Теодору почудилось, он сейчас осядет на землю подобно снеговику, на который выплеснули ушат горячей воды. Растает, растечется.

Санда смущенно прочистила горло. Тео молчал уже, наверное, минуту.

— Ты… что-нибудь скажешь?

Он наконец опомнился.

— Ты… — решил он не давать слабины. — В каком смысле?

«Она и в Полуночи говорила, что я ей нравлюсь! Но что имела в виду?!»

— Ну…

Санда забормотала что-то вроде «ну давай же, давай», и Тео склонился, чтобы расслышать, а в следующее мгновение девушка быстро вскинула руку, положила ему на затылок и притянула его голову к себе. Встала на цыпочки и вытянулась в струнку, упершись другой рукой в его грудь.

В следующий миг Тео почувствовал на своих губах тепло.

Перед глазами все помутнело, будто наплыло облако, сквозь полуопущенные дрожащие ресницы Теодор едва видел перед собой веснушки. Он зажмурился.

Влажные губы снова прижались к уголку его рта, и Теодор вздрогнул. Ноги вдруг стали мягкими, как у войлочной игрушки, а Санда крепче сжала пальцы на затылке Тео, притягивая его к себе. Ее пальцы на груди скользнули чуть выше, под расстегнутый плащ, и даже сквозь рубашку и свитер Тео чувствовал теплую ладонь у себя на сердце. Вероятно, девушка слышала, как быстро оно бьется, но с этим ничего нельзя было поделать: от прикосновения Санды в голову ударила такая горячая волна крови, что Тео побоялся, не отключится ли от переизбытка чувств.

Губы Санды скользнули чуть правее, Тео приоткрыл рот и попытался ответить, перехватив нижнюю губу девушки, но это прикосновение вышло ужасно неловким.

Он снова вспомнил, что вместо губ у него вареники.

— Что? — послышался голос Санды. — Что такое, Тео? Что-то не так?

Близость девушки, ее рука на сердце, отчаянное, безумное сердцебиение — все нахлынуло такой волной жара, смешанного с желанием, смущением и стыдом, что голос сел, из губ вырвался сип. Откашлявшись, Тео прошептал:

— Я… не знаю… кажется, у меня ничего не получается.

— Ты когда-нибудь целовался?

Кровь прилила к щекам. Было стыдно признаваться: ведь ему уже шестнадцать, черт возьми. Но о каких девушках могла идти речь, если он рос с Лазаром и Марией в глухом лесу? Конечно, когда он бродил по улицам городка, заглядывал в окна, видел там девушек, тайком наблюдал за ними, но не мог даже подумать, чтобы подойти к какой-то из них… Заговорить… На него бы посмотрели как на умалишенного.

Потому Тео не подходил. Бродил по лесам с Севером, в одиночестве. И девушку никогда даже за руку не держал.

— Ну… — Голос предательски сорвался. — Извини.

Санда провела ладонью по свитеру, и Теодору почудилось: еще чуть-чуть, и он не выдержит. Упасть в обморок из-за поцелуя. Так держать, Ливиану! Пальцы Санды коснулись его шеи, прокрались выше. Тео гулко сглотнул. Наконец девушка отодвинулась и посмотрела ему в лицо. Щеки ее горели, глаза полыхали упрямством. Вдруг пальцы нащупали то самое, чего Теодор больше всего стыдился, и он мелко задрожал.

Санда провела подушечкой пальца по очертаниям креста, спустилась ниже и дотронулась до губ.

Тео прикрыл глаза.

Никто не касался его так.

Еще никогда.

По спине прокатилась дрожь, отдаваясь в самую глубину живота. Теодор вновь ощутил влажное прикосновение, дыхание девушки скользнуло по щеке.

— Просто повторяй за мной.

И Тео послушался.

Когда Теодор подходил к лошадям, его ноги заплетались. Перед глазами все плыло, сердце колотилось, спине было холодно от высыхающего пота: ощущение, словно он переборщил с яблочным вином. Услышав шаги, лошади забеспокоились, стали бить копытами и мотать головами.

— Т-ш-ш…

Тео хотел уцепиться за луку седла, но конь, на котором он ехал до Брашова, фыркнул и отступил. «Соберись, Ливиану! Сейчас не время для того, чтобы превращаться в тающего снеговика!» Мысленно дав себе пощечину, Тео отвязал лошадь и потянул за собой. Животное, по-видимому, его боялось.

Тео оглянулся. Только не это…

Ему почудилось, будто между ветвями колышется что-то темное.

Конь тряхнул головой и тихо заржал.

— А ну тише! Погоди! Тсс!

И вдруг позади раздался холодный голос:

— Стой.

Волна паники окатила Тео с головы до ног. Он медленно повернулся. Под сосной стоял Вангели и, прищурившись, смотрел злыми черными глазами. Теодор крепко сжал луку, чтобы лошадь не вырвалась. Животное тревожно всхрапнуло.

— Тебя искали.

— Я знаю.

— Где ты был?

Вангели сложил руки на груди. Тео нервно сглотнул, пытаясь собраться с мыслями. Что делать? Мэр чуть двинул рукой, в белых пальцах что-то блеснуло. Револьвер!

— Я был в третьей могиле, — глухо ответил Тео.

Александру Вангели перевел взгляд на лошадь, оторвался от сосны и сделал пару шагов навстречу. Теодор попятился, конь же уперся, мотнул головой и протестующе заржал. Вангели приближался, продолжая сверлить Теодора взглядом.

— Не подходите.

В руке Теодора блеснул нож. Вангели сжал губы, приподнял острый подбородок. На его груди сверкнул серебряный крест, выскользнув из-за ворота пальто.

— Убьешь меня?

В голосе, казалось, ни одной эмоции.

— А вы меня?

Голос Теодора дрогнул, когда он это говорил.

Вангели.

Вновь картинки зарябили, наслаиваясь одна на другую. Он убил Лизу, его тетю-нежительницу. Уничтожал кладбищенских обитателей. Он садист. Ведь так говорили все. Но в то же время… При взгляде на Вангели в памяти Теодора всплывали картины его детства. В нос ударял щекочущий запах одеколона. Терпкий. Холодный. Строгий. Но родной. И перед глазами стояла улыбка отца, от которой что-то екало в груди. Та самая улыбка, которую Вангели отдал Смерть-Двери, заплатив за проход воспоминанием. Улыбка, которую Вангели подарил ему и вошедшей вслед за мальчиком матери.

Кто же Александру Вангели для Теодора теперь? Кто?

Теодор попятился, а мэр двинулся следом, не сводя с него глаз. Револьвер он по-прежнему прикрывал второй рукой, но Тео-то уже заметил блеск ствола.

— Ты странно ведешь себя последнее время.

В холодном голосе скользнуло что-то сродни беспокойству. Или грусти? Вангели надвигался.

— Я следил за тобой. Что-то происходит.

Вангели сдвинул брови, продолжая шелестеть лакированными ботинками в густой траве. И от шелеста шагающего к нему отца у Теодора внутри все сжалось. Кажется, он понял, что сейчас будет…

— Кристиан.

— Я не Кристиан, — выплюнул Теодор.

Он уставился на отца со всей свирепостью. Ярость всколыхнулась за спиной, тень, отступившая при поцелуе с Сандой, вдруг почувствовала гнев Теодора — впервые за все это время такой явственный, четкий, пылкий.

— Я — Теодор. Ясно? Я не знаю, почему вы спасли мне жизнь, но что бы вы ни думали: я не Кристиан. Я другой. Понимаете? Того Кристиана, которого вы знали. Может, любили. — Голос Тео дрогнул, и горло сжало от нахлынувших слез. — Его нет. Он умер в тот день, когда случился пожар. Теперь я другой человек. И быть может, вовсе вам чужой.

Вангели остановился. Тонкие губы искривились, будто Теодор задел рану, — и в свете кометы, падающем на лицо мужчины, было видно, как бьется жилка на лбу.

— Это правда? — глухо спросил Вангели.

— Что — правда?

— Тень.

Тео тяжело задышал.

— Я видел ее. Думал, того белого нелюдимца, который погиб. Но он, скорее всего, не вернется: еще до конца не обратился, ни на кого не напал. Если такого пристрелить сразу, до того, как он совершит первое убийство, нежитель не вернется… Но это был не он.

Вангели вскинул револьвер и наставил дуло на Теодора.

— Это был ты.

Миг — и Теодор метнул нож. Мэр отшатнулся, а Тео вскочил на коня, пришпорил его, и тот, истошно заржав и приподнявшись на задних ногах, рванулся вперед.

Вангели что-то крикнул.

Тео вылетел на тропу. В висках судорожно билась мысль: «Я бы убил его. Я бы убил его. Я бы убил…» Казалось, еще чуть-чуть, и раздастся свист пули, Тео ощутит жгучий укус в спину — такую беззащитную, открытую для Вангели. И в следующий миг упадет с лошади, скатится в траву и будет лежать, глядя на звезды, и смотреть, как угасает небо. Вангели может попасть в глаз кролика, бегущего на другом холме, говорила Шныряла. Попасть в спину улепетывающего беглеца для мэра проще простого.

Тео несся вниз по крутой тропе, лошадь спотыкалась, хрипела, и, казалось, они вот-вот ухнут вниз, в бездну.

Теодор специально метнул нож мимо.

Он не мог.

Не мог причинить Вангели боль после того, что увидел в своих воспоминаниях.

«Я бы убил его».

А Теодор его убить не смог.

«Я бы убил…» — сказал Александру Вангели, мэр города Китилы.

Но просто стоял, держа в руках револьвер, и смотрел, как Теодор уносится вскачь и тает на ночной тропе.

Значит, и он — не смог.

Теодор спустился со склонов горы Тымпа и помчался прочь от Брашова, по тракту, ведущему на северо-запад. Он пришпоривал коня как сумасшедший, никак не мог остановиться, и конь, обезумев, мчался вперед. То и дело юноша оглядывался на тающий вдали Брашов, спрятанный в долине между гор, и сердце его сжимала непонятная, тягучая и певучая тоска. Глаза слезились — то ли от ветра, то ли от этого неясного чувства, сжавшего сердце в кулаке. Теодор оставлял позади себя все: девушку, которую любил. Друзей, которых любил не меньше, и теперь это понимал. И даже отца.

Он мчался во весь опор, будучи уверенным, что Вангели пустит по его следу погоню. Охотники, узнав про Йонву и Албу-Юлию, недолго будут оставаться на месте. Но Тео надеялся, что они поверят Санде. Змеевик уж точно поверит.

Тео перешел на средний темп, чтобы не загонять лошадь. Ему предстояло долгое путешествие.

Позади опасность. Впереди опасность еще большая.

Он оказался зажат между молотом и наковальней, и единственное, что у него оставалось — это вера. В то, что он сможет открыть Алтарь. И добудет для мира Любовь. А после этого… что будет после этого, казалось ему неважным.

Глава 21

Об Алтаре Безликой

Тео скакал на запад. Проезжал мимо деревенек, в которых лаяли собаки, дымили бани. На колесах, венчающих трубы домишек, темнели гнезда аистов. Птицы уже вернулись из южных краев, и на рассвете Теодор то и дело замечал крестообразную тень, пересекающую дорогу по направлению к деревне. Природа вокруг пробудилась. Сады пышно расцвели, разливая по округе сладкие ароматы. Мимо проносились равнины и горы, а Теодор все скакал и скакал к западной окраине Трансильвании, где раскинулся древний и загадочный город Алба-Юлия, разросшийся вокруг старинной крепости в виде звезды.

Когда приходила пора ночевать, Теодор сходил с тропы и находил укромные места в лесу, недалеко от дороги. Даже если Охотники ринулись в погоню, он опередил их на полночи как минимум: все же собраться так быстро и выехать у них бы не получилось. Кто-то отлучился по делам, кто-то отправился на разведку. Так что Тео был уверен: у него еще есть фора.

Как-то на закате, когда Тео сошел с дороги и направился с лошадью в рощицу, к реке, с тракта вдруг послышались голоса. Теодор завел коня поглубже в заросли, привязал там и отправился на разведку.

Меж ветвей он увидел около десятка конников, которые, по-видимому, устраивались на ночлег. Тоже сошли с дороги и разжигали костер совсем неподалеку. В животе у Тео все скрутилось от тревоги. Он прокрался ближе и, спрятавшись в кустах, пригляделся к лицам, мелькающим средь ветвей в отблесках костра.

Вот тебе на!

Охотники.

И живые, и нежители — у некоторых на плечах шкуры перекидышей.

В волосах что-то поблескивает в отсветах пламени. Кольца. Стало быть, точно Охотники. И даже женщина среди них! Только все незнакомые. Свою компанию и отряд братьев Урсу он хорошенько запомнил. А этих не знал. Теодор вернулся в заросли.

Дела плохи.

А ну как увидят его, перехватят и начнут расспрашивать?

На свой страх и риск Теодор вскочил на коня и быстро, не глядя по сторонам, промчался через лес и выскочил на дорогу. На миг почудилось, сзади донеслись крики, но, может, фантазия разыгралась. Так или иначе, а нужно уносить ноги подобру-поздорову.

Дожил.

Теперь тех, кого считал друзьями и спасителями, боится.

Как самый настоящий нелюдимец.

Тень следовала за ним по пятам, обгоняя скользящие блики света, которые сквозь редкие облака бросала на дорогу луна. И Теодор знал: если остановится, даст волю чувствам — тень овладеет им. Но он сдерживался из последних сил, говоря себе: «Еще чуть-чуть. А потом будет можно…»

Потом он позволит ей взять себя.

Лишь когда Тео доскакал до Сибиу и заночевал по охотничьей привычке на кладбище, ему вдруг пришла в голову ошеломительная мысль. Те Охотники — они же прибыли по тракту с запада и явно направлялись на восток, в сторону Брашова. А что, если это и есть подкрепление? Братья Урсу хотели позвать отряд Пегого Пса из Венгрии — а венгерская граница-то как раз на северо-западе, за Албой-Юлией! Стало быть, Пегий Пес откликнулся на зов трансильванцев и спешил на битву с Йонвой.

«Скоро они встретятся, — сказал себе Теодор, — и отправятся в Албу-Юлию. Но я уже буду там. Буду в тылу врага».

Вздрогнув, Теодор перевернулся на другой бок. Ткнулся носом в плащ и забылся тревожным, мучительным сном. На закате он проснулся и, потянувшись, выбрался наружу. По земле стелился туман, заволакивая кладбище, конь щипал траву под часовней, и Теодор уже хотел было его отвязать и пуститься в путь, как вдруг сумеречную тишину огласил цокот копыт.

Шарахнувшись в сторону, Теодор выглянул из-за стены. Среди туманной мути виднелись какие-то фигуры — кажется, по дороге кто-то двигался. Теодор, согнувшись в три погибели, прокрался к изгороди и выглянул наружу, осматривая дорогу. Процессия двигалась в пепельной пелене, оглушая округу топотом и негромким позвякиванием уздечек. В клубах тумана Теодор насчитал не менее пары десятков фигур — все они, выстроившись в цепочку, двигались на запад, мимо, и через какое-то время стук копыт совсем заглох.

Вот оно что.

Охотники.

Настигли его.

Теодор принялся мерить шагами землю перед часовней, поглядывая на грустного коня. Значит, скоро они будут в городе. А ему придется подождать, чтобы невзначай не столкнуться.

Теодор поужинали, лишь когда совсем смерклось, решился.

До Албы-Юлии он добрался на исходе ночи. Город раскинулся на равнине, и лишь там, за окраиной, виднелись далекие нагорья — их силуэт едва чернел на фоне блеклого неба. Теодор промчался через город, судорожно соображая, где сейчас могут быть Охотники. Оглядывался, искал глазами, прислушивался. Город еще дремал, но скоро проснется — через пару часов первые ранние птахи откроют окна для нового дня…

Теодор не станет терять еще одну ночь.

Все должно решиться сегодня.

Теодор достиг центра города и остановился среди деревьев — тут, на подъезде к холму, раскинулся дикий парк, все заросло кущами. По городу расползался предрассветный туман: белесая дымка стелилась над землей между старинными домишками, кралась по площадям, и между деревьев тоже клубились перламутровые завитки. Тео поежился, замедлил ход. В сгущающемся тумане топот копыт звучал напряженней, хоть и быстро глохнул. Он привязал лошадь к стволу, про себя молясь, чтобы рядом ненароком не оказались конокрады-цыгане, и принялся за дело.

Вынул из походного мешка отрезок бечевки. Распустил длинные волосы, заплел их в плотную косу, перевязал веревкой и упрятал под плащ, а ворот поднял — теперь со стороны и не догадаешься, что у него длинные волосы. Затем вытащил жестяную кружку, зачерпнул горсть земли и бросил внутрь, плеснул воды. Размешав массу, принялся обмазывать лицо грязью, старательно втирая комья в шрам, чтобы скрыть главную примету. Он также втирал грязь в волосы, лоб, шею, обляпал липкими комьями одежду, а под конец вымазал руки: кусочки земли тут же забились под отросшие ногти. Вид у Тео теперь был, конечно, ужасный. Но не настолько, насколько должен быть. Раскрыв пошире мешок, Тео вынул нечто тяжелое, обмотанное тканью. Внутри свертка оказалась тушка кролика. Тео выхватил нож, вспорол кролику брюхо и, нацедив в ту же кружку крови, глубоко вдохнул.

— Давай же.

И, собравшись с духом, плеснул кровавую жижу себе в лицо. Остатки вытряхнул на макушку, и липкие струйки крови затекли за шиворот. Ничего, зато теперь точь-в-точь один из нелюдимцев, что прятались по подвалам и погребам. У них, правда, вид еще хуже: на одежде не только свежие, но и застарелые пятна крови, ноги босые и замызганные, зубы — желтые, с кусочками чего-то темного, застрявшего между клыков.

Но Тео уповал на то, что во мраке не очень-то разберут. А даже если и заподозрят, у него есть главный аргумент. Его тень.

Спрятав мешок и попрощавшись с конем — тот так и шарахнулся, учуяв запах крови от руки Тео, — он прокрался к возвышению. Там, среди темных стволов, слегка замутненных пеленой тумана, виднелись высокие стены. Выложенные из обожженного красного кирпича, в свете красной кометы они казались багровыми. Стены были могучие, несколько метров высотой.

Теодор вытянул шею, приглядываясь: по ту сторону виднелись крыши зданий, а чуть дальше стояло длинное строение, на вершине которого мерцал крест. Колокольня.

Сердце Теодора зарысило, понеслось вскачь. Вот она. Церковь, выстроенная в сердце звезды, крепости Алба-Юлия. Засев среди зарослей, Теодор судорожно соображал. Стены высокие и гладкие, не забраться. Чуть поодаль в полумраке белел арочный вход в крепость. Луна уже зашла, потемнело, и в рассветных сумерках Теодор осмотрел дорожку. Арка пуста. На страже — никого, лишь деревья бросают тени на тускло мерцающую тропу.

Тео выскочил из укрытия и перебежками, скользя в тенях, так, как он научился за долгие годы бродяжничества по Извору, двинулся к арке. Что откроется по ту сторону? Тео видел часть мостовой за аркой, уводящей вверх, видимо, через площадь к церкви.

Тео подскочил к каменным вратам и запнулся.

В лицо дохнуло мертвящим ветром. Дуновение шевельнуло волоски на голове, и ноги тут же подогнулись от нахлынувшего ужаса. Впереди, в полумраке выросли две высокие темные фигуры.

Тени…

Тео стоял и ждал, когда они подберутся ближе: ничего больше он сделать не мог. Холод разливался внутри, сердце оцепенело от леденящей ненависти, которой дышали тени, и сопротивляться этому ужасу было невозможно.

Тени поползли быстрее, и Тео вскричал:

— Погодите! Я… я пришел служить вам. Пришел служить Йонве!

Его неуверенный вскрик затерялся следи туманного полумрака. На миг в голове Тео мелькнула мысль: хуже этой идеи он не мог придумать! Все пропало…

Сзади раздался хриплый, надломленный голос:

— Кто ты?

Дрожа всем телом, Теодор обернулся.

Перед ним маячили две темные, ужасные фигуры — в полумраке блестели жадные глаза, дыхание вырывалось из впалых грудных клеток с хрипом и зловонием. Один стригой, повыше, с рассеченной наискось щекой, рывком приблизил свое лицо к лицу Тео, и парень отшатнулся.

«Давай, Ливиану!» — рявкнул про себя Теодор. И позволил себе отдаться тем чувствам, что сдерживал так долго. Они нахлынули. Разом. Перед глазами плясало высокое пламя, лижущее полуночное небо. Он слышал крики: «Тварь! Нечеловек! Стой передо мной на коленях, мразь!», вопли обезумевшей птицы, звон стекла, стон матери, которую Тео несет на руках, визг и рявканье нелюдимцев, ожесточенный ледяной вой теней во время бойни под Брашовом, причитания Дана, сжимающего культю, его голос: «Тут нелюдимцы меня схватили, вытянули руку на камень, и этот Белый…»

Ненависть всколыхнулась жаркой, душащей, могучей волной. Ароматы и звуки стихли, будто кто прикрутил. На миг глаза застлал туман — но не белесый, а черный. Все заволокло серой пеленой, сквозь которую Тео едва видел блеск страждущих глаз нелюдимцев. Мир заволокла пелена из тишины, Тео слышал лишь собственное хриплое дыхание и бешеный бег крови. И — далеко за спиной — легкую поступь своей тени.

Она откликнулась.

— Я пришел, — прохрипел он низким, гулким голосом, — служить Йонве.

Нелюдимцы шагнули к нему: плотную черную пелену прорвал хрип из их глоток, в нос ударил тлетворный запах, но Теодор уже отдался тем чувствам, которые сделали его нелюдимцем.

— Что за паскуда такая, а? А ну глянь на него, Жила.

Второй, пониже, с когда-то рыжими волосами — сейчас же макушка облезла и блестела как яйцо, а оставшиеся патлы сбились в колтуны и болтались перед лицом — сунулся мордой к Тео и звучно втянул воздух ноздрями.

— Аррр, — проскрежетал Жила. — Паскуденький какой-то, что ни говори. Пахнет-то слышь как? Кролика жрал, что ль, а, крысеныш-ш-ш?

— Ну жрал! — рявкнул Тео в ответ.

— Аррр! — заклекотал стригой, расширив ноздри и щелкая зубами. — Сожрать, что ли, Косой, а? Жрать-то хочетс-с-ся. Очень хочетс-с-я, с ночи на посту. Никакой человечины уже какой день, а?

Позади Тео всколыхнулись тени, обдав спину мертвецким дыханием. Тело пробрала дрожь, но изнутри вставал жар — в животе клокотал, кипел гнев. И его тень чувствовала это. Шла на зов.

Жила протянул заскорузлую лапу и ткнул Тео в ребро.

— Фу, крысеныш вонючий! — Он сплюнул на сапоги Тео. — Кролик и то жирнее будет, этот тощий как доска. Жрать нечего.

— Слышь, Жила, а не тот ли пацаненок, что нам сказали? Да пасть-то паскудную защелкни, разорался тут. Белый Слепец что говорил: сунутся четверо — поймать живьем, тащить к нему.

— Так то четверо, Косой, у тебя мозги прогнили, что ли? — прохрипел Жила. — Где четверо видишь, где? Один. Значит, жрать можно.

Теодора аж затрясло, когда он услышал про Белого Слепца.

— Да плевать мне на Слепца, слышишь? Жрать хочу. Он, конечно, молодец. Значит, детенышей — к нему на стол, да? А я что, псина, его объедками кормиться? А? Давай сожрем по-тихому, никто и не заметит. А, Косой?

И нелюдимцы принялись лаяться, но Теодор взял себя в руки. Уж верно говорил Змеевик: не подобны они людям. Лишь образ былых людей, раз опустились до того, чтобы заниматься людоедством. А уж как говорят… И Теодор, кажется, понял, в чем промах.

Он собрался с духом и, вытащив нож, ткнул в сторону нелюдимцев. Те так и зашипели.

— Эй вы, пасти свои поганые заткните! — прохрипел Тео, стараясь говорить как можно грубее. — Разгавкались тут. Оглохли, что ли? Я вам что сказал? Хочу Белому Слепцу служить. Я — один из вас!

— С какого это ты один из нас? — проревел Косой, но вновь принюхался.

— Сказал, стригой, значит, стригой. Или уши тебе прочистить, харя ты мерзкая?

Косой заклекотал и плюнул в Теодора. Тео тоже набрал слюны и послал плевок точно в грудь стригоя. Нелюдимцы хором зашипели, но в их блестящих, как пуговицы, глазенках скользнуло сомнение.

— Я от самого Брашова за вами топал, зря, что ли? Сами вы крысеныши, я вам на подмогу иду, а вы тут зубами щелкаете, как псины помойные!

Тео вновь сплюнул. Кажется, он вошел во вкус.

— На подмогу, говориш-ш-шь…

— Слепец с-сказал, к рассвету подойдет партия, помниш-шь, Жила?

— Да, что-то такое говорил… дак это не партия, это один. Ты совсем тю-тю, считать не умеешь? То за четверых этого вшиваря принял, теперь партией считаешь. Сдурел?

— Хватит, — рявкнул Теодор. — Пропустите. Не то сам пройду.

— Пройдешь? Как пройдешь, крысеныш?

— Так.

И Теодор окунулся в холодное, темное море. Он был уже не здесь — он крался между деревьев к пятачку перед каменными воротами, где стоял высокий юноша в черном, измазанный грязью и кровью, а почти вплотную к нему придвинулись две омерзительные твари в обносках.

Тень шла к нему, едва касаясь пальцами ног земли. Скользила сгустком ненависти, могильной тишины, ужаса. Нелюдимцы подняли головы, потянули носом и, увидев тень, заклекотали и зашипели.

— A-а, тень, его тень, гляди…

Сгусток мрака застыл на кромке деревьев, по правую руку от Теодора.

— Задумаешь меня сожрать, — рыкнул Тео, — я твою пасть наизнанку выверну, понял?

Косой скривился.

— Да пошли, коли вправду стригой. И нож свой убери поганый. Давай, топай с нами.

И втроем, сопровождаемые тенями, они двинулись внутрь крепости. По булыжной мостовой поднялись выше и зашагали мимо церкви… Теодор заскрежетал зубами, стремительно отдаляясь от Алтаря.

— Хор-рошо, — пророкотал Косой, — мы тебя к Цепеню отведем, он определит куда-нибудь на пост. У нас тут заварушка будет. Слышал, да?

Теодора обдало волной ужаса. К Цепеню?! Что? Он ведь убил его… Хотя… тень-то не уничтожил. Значит, Цепеняг вернулся. «Черт! Если цыган меня увидит, точно узнает. И мне несдобровать. Черт возьми, что делать-то?»

Они прошествовали мимо нескольких нелюдимцев — те, видимо, уже распределились по всей крепости. На каждом углу маячили оборванные фигуры, тут и там в переулках Тео примечал косматые головы. Нигде не скрыться. Да, не придумай он этот ход с переодеванием, его бы тут в два счета слопали.

— Как звать тебя, салага?

Тео судорожно кашлянул. «Теодор Ливиану» явно не то, что они хотят услышать. А что, если… Юноша даже хмыкнул про себя, хоть ситуация складывалась и несмешная. И все же… Кобзарь был бы доволен!

— Я Слизень.

— Чего?

— Мокричный Слизень.

— А… странное имечко, — проворчал шагающий рядом нелюдимец. — Но лады. Я Косой, а это…

— Жила, понял уже, — рявкнул Теодор, и еще никогда его голос не звучал так грубо.

Стригои переругивались всю дорогу. Тео пару раз обернулся: колокольня осталась далеко позади. А где-то впереди Цепеняг, к которому его ведут… Что делать-то?

Тео вновь поглядел вперед, и вдруг его взгляд выцепил на стене лампу. Идея! Он быстро оглянулся: брели пустынным темным проулком. Кажется, никого. Сейчас или будет поздно…

— Да! — гаркнул Косой. — Задолбался я с этим Слепцом! То ему одно, то другое, а жрать когда? С самого вечера стоим на этих долбаных вратах, чтоб их к чертям разнесло. Ты небось нажравшийся, да, Слизень? А тут, в этой крепости, и перехватить нечего. Но людей трогать не дает, говорит, заметят. А ночью стоять на страже? А кое-кому и днем. Каково, а, Жила?

— Да ты зубами не клацай при нем, а ну как дружок новый чего расскажет Цепеню? А? Хлопот не оберешься. Слышь, Слизень, ты там помалкивай, понял? А не то я твой язык слизневый-то и подкорочу, скумекал, крысеныш?

«Пора!»

Когда они оказались прямо напротив лампы, висящей над аркой, Теодор позвал свою тень. На миг он оказался в дымном, невесомом теле и кинулся вперед, но вдруг словно в болоте увяз: тень не подчинялась.

«Лампу, сейчас же, я сказал!!!»

Тень топталась на месте, боясь дотронуться до огня. На загривке Тео зашевелились волосы: стригои сейчас минуют это место! «Быстро!» Ярость всколыхнулась в нем так сильно, что он вновь овладел тенью на несколько мгновений — и этих мгновений хватило, чтобы он отдал приказ выкинуть руку и схватить лампу.

Тень издала долгий, пронзительный вопль.

— Чё орешь, гнида? — рявкнул Косой, развернувшись к Теодору, но тень уже схватила лампу, разбила стекло и швырнула прямо через головы нелюдимцев в руки Теодору. Перехватив светильник, Тео ткнул им в рожи нелюдимцев. Привыкшие к мраку, стригои отпрянули, закрываясь руками, и в этот момент Тео метнул нож в Жилу. Низкий лысый нелюдимец согнулся, схватившись за воткнувшееся в живот лезвие, и с визгом повалился наземь.

В следующий миг Косой сбил с ног Теодора.

— Ты что, подлюга, творишь, мать твою!..

Тео вскрикнул от боли, когда когти стригоя вспороли ткань на его бедре, попытался сбросить нелюдимца. Наконец, размахнувшись, он грохнул фонарем по косматой башке, и стригой захрипел, осыпая его проклятиями.

— Сволочь ты паршивая… Я тебе сейчас все кишки выпущу, уши отрублю, внутренности твои выжру, крысеныш…

Лицо обдавало могильным дыханием, ногу нестерпимо жгло — нелюдимец впился когтями в мясо, и на миг перед глазами обезумевшего от боли Тео пронеслось что-то черное.

«Сюда, — взмолился Теодор, — сюда… давай же».

Он обрушил весь свой гнев на Косого. Он был в теле тени, приближался со спины к нелюдимцу…

И в это мгновение тень протянула руки.

Тео выскользнул из сознания тени, вновь вернулся в свое. Две дымные руки скользнули по багровой шее нелюдимца, сомкнули пальцы — и стали твердыми, обтянутыми черной обугленной кожей. Раздался неприятный хруст.

Нелюдимец мешком рухнул на Теодора. Парень еле сбросил его с себя и, тяжело дыша, отполз подальше. Чуть поодаль лежал брюхом кверху второй нелюдимец. Тень замерла перед Теодором: высокая, холодная, могущественная. Задрала голову к небу и издала могильный вой, в котором Теодор узнал дикое ликование.

Будь здесь кто-то другой, он бы упал ничком, сраженный этим безумным воем-плачем. Но Тео не чувствовал ужаса.

Эта тень не могла его напугать. Она уже принадлежала ему.

Теодор прислонился к каменной стене. Гулко сглатывая, отдышался и хотел было вернуться к убитым нелюдимцам, чтобы забрать нож, но едва бросил взгляд на трупы, как передернулся от отвращения.

Хрипло дыша, он поковылял обратно к церкви. Бедро нестерпимо жгло, и уже в конце проулка пришлось заняться раной. Ткань вокруг дырки промокла, кровотечение не прекращалось — под штанами по коже сбегали горячие струйки. Теодор порылся во внутренних карманах кожаного плаща: в Карпатах он всегда носил с собой полоски ткани для перевязки. Прислонившись к стене, он принялся перевязывать ногу.

Белая ткань тут же пропиталась кровью.

Плохо дело.

Но хоть идти может, а то нелюдимец так грохнулся сверху — чудом не сломал ничего.

Тео тряхнул головой, убирая волосы с лица: от схватки с нелюдимцем коса выскочила из-за ворота, волосы распустились. Нужно было идти. Скорее. Он вжался в стену, услышав за поворотом шлепки босых ног. Стригои! «Черт! Если бы можно было скользить незримым по проулкам, прямо как тень…»

И вдруг Тео осенило.

То, о чем говорил Вик. Нелюдимцы обычно отсиживаются в укрытии, потому что могут быть в двух местах одновременно: в своем теле и в тени, отдавая ей приказы. Тень же убить нельзя: так стригои и охотятся. Почует человек безудержный страх, обомрет, а видеть ничего не видит: тень для него незрима. Когда же отключится, нелюдимец подберется к жертве, и тогда…

Живые — легкая добыча для стригоев.

А схватить хозяина тени ох как сложно: он всегда прячется, пока тень за него все грязные дела творит. Тео вспомнил, как они гнались за убийцей матери: еле настигли. Что, если…

Теодор вновь призвал тень. Сейчас она явилась быстрее, чем в прошлый раз. Вокруг все померкло, осталась лишь мертвецкая тишина. Тео отдал приказ. И тень повиновалась. Она скользила из переулка в переулок, и Теодор видел ее глазами: вон на углу стоит, натачивая нож, какой-то верзила. Щелкает языком, плюется. Нелюдимец увидел тень, но даже головы не повернул. Не обратил внимания. Тут, в цитадели, на каждом углу тени.

Тень скользнула в другой проулок, и Теодор, крадучись, последовал за ней сквозь черно-белый мир.

Тень выглянула из арки и замерла.

Ее глазами Тео увидел: за углом виднелась стена старинной церкви с высокими готическими окнами. Там, в этой самой церкви, находился заветный Алтарь. Тео рванулся было вперед, но остановился, услышав взволнованные крики, лязганье металла, клацанье зубов. Нелюдимцы не говорили, а будто лаяли, и по суматошным звукам Тео понял: что-то стряслось.

«Наверняка увидели убитых, — мелькнула мысль. — Побежали докладывать Цепеню? Или Йонве? И что теперь, меня начнут искать?»

Мимо пронеслась целая ватага, шаркая лапищами и рявкая. Тео вжался в стену, спрятавшись за водосточным желобом. Он проник в сознание тени и еще раз выглянул: перед церковью маячили черные фигуры. Как тут проберешься? Теодор чуть не взвыл от досады. Спина взмокла, ноги дрожали от усталости, боли и страха.

«Думай, думай, думай». Церковь рядом, но между ним и Алтарем — толпа нелюдимцев. Грязный, окровавленный, дрожащий, Тео уже ничего не понимал. Лишь стоял, прислонившись к стене, чтобы не сползти на землю.

«Мне может помочь только чудо…»

Теодор, сжав пальцы, прижал кулак к сердцу. Он чувствовал, как кольцо Кобзаря впивается в кожу, и беззвучно воззвал к кому-то, сам не зная к кому. К Кобзарю? К Любви? К Богу?

Просто звал и шептал, прося о помощи.

И вдруг раздался долгий, протяжный гул. Сперва Тео не понял, что произошло. Звук раздался вновь, и нелюдимцы на площади словно взбесились: заорали, затрясли оружием. Стригои со всей крепости мчались к церкви, а со стороны ворот в третий раз донесся протяжный клич охотничьего рога.

Теодор не успел сообразить, что случилось, как на площади зажглись факелы, надвигаясь на стригоев. Тео выскочил из укрытия и, спотыкаясь, бросился вперед. Когда он примчался к площади, нелюдимцев уже атаковали фигуры в плащах и с мечами.

Охотники пришли на помощь.

Первый нелюдимей, крикнул и рухнул на мостовую. Сверкнули клинки, раздался долгий и протяжный гул — и Охотники бросились вперед, атакуя собравшихся на площади нелюдей.

Теодор стоял на самом краю, глядя на бойню: и теперь это было в разы страшнее. Охотников собралось несколько десятков: видимо, местные объединились с молдавскими и венгерскими собратьями. В центре отряда рубился Вик. Вангели бросался теням под ноги, и когда те касались его длинными руками, Змеевик пронзал их тела мечом. Убить пулей можно лишь живого хозяина, а тень — только разрубить, оттого Охотники-нежители и дрались мечами и кинжалами. Но и пули свистели, прошивая воздух: это живые Охотники добивали стригоев, лишившихся своих теней.

Мечи рассекали воздух, когти рвали одежду, зубы клацали и раздирали глотки. Камни мостовой заливала кровь. По стенам сверху вниз ползли тени — видимо, некоторые стригои рассредоточились по крышам и теперь выслали подмогу. Тео оглянулся: по улицам бежали новые нелюдимцы, впереди подкрепления скользили сгустки мрака, оглашая древнюю цитадель воем.

От разъяренных криков у Теодора все поплыло перед глазами.

Ненависть.

Сколько же ненависти.

Его буквально трясло, и он не мог ничего поделать. Вдруг Теодор заметил среди сражавшихся промельк рыжего. Со Шнырялы содрали платок, и девушка рычала, размахивая ножами, а нелюдимцы все наседали. Каждый Охотник уже был в кольце нелюдимцев: многих уже убили, и оставшиеся сражались изо всех сил.

Тео оглянулся в проулок.

Еще тени.

Сколько же их тут!

Казалось, сгустки мрака наводнились всю крепость — на каждом шагу, на каждой крыше, куда ни брось взгляд — тени…

Ужас сковал сердце Теодора. Он вновь бросил взгляд на площадь, где бились его друзья. Кричали, падали на землю. Умирали.

Теодор, преодолевая все страхи, ринулся в самую гущу битвы. Пуля просвистела в каком-то сантиметре от головы, он сделал бросок влево. Волосы хлестали по лицу, но было плевать. Битва отодвинулась дальше, к входу в церковь, и Тео ринулся вслед.

Скорее, скорее!

Тео взревел про себя, призывая на помощь странное чувство: ненависть, смешанную с любовью. Такого он никогда не испытывал. Он боялся за друзей, которых видел на площади, и ненавидел тех, кто их атаковал.

Хотя сам был считай, что нелюдимец.

Тео ворвался в самую гущу сражения. Шныряла вскрикнула и упала, а сверху на нее запрыгнул рычащий нелюдимец. Тео мгновенно понял, что не успеет достать ее оружием, и переключился в сознание тени.

— Вперед!

Тень метнулась, виляя среди множества рычащих тел, к Шныряле. Девушка завопила от ужаса.

«Взять его!»

И тень, ведомая желанием убивать, накинулась на нелюдимца и оттащила его от Дики, разрывая глотку визжащему стригою. Шныряла, округлив глаза, перевела взгляд с нелюдимца на Теодора.

— Тео!

— Мне нужно в церковь!

Теодор промчался мимо Шнырялы, рядом просвистело несколько пуль со стороны, где он в последний раз видел Вангели, и Тео запоздало подумал: не отец ли стреляет в него? Кто знает…

Теодор с помощью тени отбрасывал нелюдимцев со своего пути, сдергивал тварей, навалившихся на раненых Охотников. Мимо снова просвистело, и левое плечо обожгла боль. Сцепив зубы, Тео зажал рукав, прошитый пулей, и понесся вперед.

— Быстрее, быстрее!

Он уже поворачивал за угол, когда справа прилетел такой удар, что Теодора впечатало в стену и отбросило на землю. Подняв гудящую от удара голову, он увидел перед собой нелюдимца. Всклокоченные волосы гнездом, черные лютые глаза. Цепеняг! Теодор в панике позвал тень, но она была занята, спасая младшего Урсу от двух стригоев.

Выстрел.

Вздрогнув, Цепеняг пошатнулся: пуля попала ему в спину, и он с воплями повалился на землю. Теодор, упершись рукой в стену, поднялся. Голова еще гудела, перед глазами все плыло. Он заметил, как невдалеке мелькнула черная высокая фигура в пальто, которую затем заслонил кто-то из нелюдимцев…

«Отец! Отец!» — заколотилось в голове. Вангели спас его?!

Но времени выяснять не было. Теодор, спотыкаясь, ринулся по ступеням в церковь. Обхватил окровавленными пальцами ручки, дернул на себя и распахнул дверь.

Внутри по обе стороны стояли шеренгами лавочки. Проход, прямой как лунная тропа, вел вперед — и там, в глубине нефа, блестел церковный алтарь. Сквозь готические окна виднелось небо: над горизонтом разгоралась красная полоса. Занимался кровавый восход. За стенами слышались вопли и крики, выстрелы и лязганье стали. «Быстрей!» Теодор ринулся по проходу. Что теперь делать? Спотыкаясь, он бежал между рядов, воздуха не хватало, раны дергало и жгло, и он еле переставлял ноги.

Теодор запнулся о собственный сапог и упал возле самых ступенек, ведущих к Алтарю, чуть не ткнувшись носом в пол. На плитке, в опасной близости от которой оказалось его лицо, он увидел знак: семиконечную звезду, в которую было вписано сердце. Теодор дотронулся до сердца, и вдруг из глубины камня проступила надпись — словно одна из тех, что были начертаны безумцами на стенах коридоров; камень иссекли трещины, и через все сердце протянулись слова:

AMOR

VINCIT

…

Внизу оставалась строка еще для одного слова.

«Это загадка, — отрешенно подумал Теодор, — последняя».

Amor vincit… Он уже слышал эти слова. Тео бросил взгляд на кольцо. В этот миг стекла в нефе задребезжали: с внешней стороны в окно ударилось чье-то тело, брошенное с невиданной силой. Тео вздрогнул и обратился к надписи.

Скорее!

Тео попытался отыскать вокруг хоть что-то наподобие пера или грифеля. Ничего… Тогда он, покривившись, дотронулся пальцем до раны на плече и прочертил кривые буквы.

OMNIA

«Амор винцит омниа» — так говорил Кобзарь. Тео давным-давно знал кодовое слово. Латинский язык, любимый язык Кобзаря. Тео уже тысячу раз слышал эту поговорку от Глашатая, тот все время подсказывал: «Любовь побеждает все». Едва он дочертил букву А, как плитка опустилась вниз и исчезла. Соседние плиты также задвигались, и Теодор вовремя отскочил. Пол перед алтарем раздвигался, и буквально через минуту открылись ступени под землю.

Где-то внизу тускло светились свечи. Теодор покачал головой.

— Не в первый раз!

И храбро ринулся вперед.

Он перескакивал через несколько ступеней, вскрикивая от боли в ноге. Скорее, скорее. Что ждет его внизу? Там, за стенами церкви, все еще продолжается битва. Отступили Охотники? Или все погибли? От мысли, что там Шныряла, Змеевик, Вангели, у Теодора сжало сердце. Он представил мертвенно-бледную Шнырялу, лежащую рядом со Змеевиком.

Нет, нельзя думать об этом.

Вот какая она, Война. Вовсе не те благородные, грациозные рыцари в замке Йонвы. Нет, она мерзкая, страшная, горькая.

Тео преодолел последнюю ступень и выскочил в коридор. Дальше был тупик, в конце которого виднелась дверь. А перед дверью стоял…

Фредерик Фармер.

Светло-русые волосы, кожаная повязка, скрывающая глаз. Черная сутана, блестящий крест на груди. Фредерик Фармер глядел призрачно-лазурным глазом из-под широкополой шляпы на Теодора.

Прошлый Макабр случился сотню лет назад. Юноша же не постарел — нежитель? Правда, двинувшись чуть в сторону, Тео заметил, что тело Фредерика будто бы просвечивает: оно не такое плотное, как человеческое, но и не рассеянно-прозрачное, как у мороя.

Воспоминание…

— Ты… я знаю тебя, — хрипло сказал Тео.

— А я знаю тебя.

Голос Фредерика был спокойный, холодный, от этой прохладцы по коже Теодора скользнули мурашки.

— Я следил за тобой, Теодор Ливиану.

Края губ Фредерика чуть приподнялись. Он неспешно взял белоснежными пальцами крест и принялся задумчиво его крутить.

— Меня зовут Фредерик Луи Фармер, я родился в конце восемнадцатого столетия в Латинской Америке. Мой отец умер от эпидемии холеры, оставив мне в наследство несколько монет, псалтырь и французскую фамилию. У меня был брат-близнец, которого я позже лишился. Знаешь как? — Фредерик устремил хрустально-голубые глаза на Теодора. — Его загрыз нелюдимец.

Фредерик сделал пару шагов по коридору.

— Мне повезло попасть под покровительство церкви. Я знал, что они ищут таких же тварей, что напали на моего брата. Когда мне было восемнадцать, я узнал о Макабре, а дальше… Ты знаешь. Я хотел их уничтожить. Знаешь, что случилось в результате?

— Ты нашел Алтарь?

Юноша остановился перед дверью. Потом резко развернулся. Его глаз сверкнул, точно ледяная молния.

— Я влюбился в нежительницу, Теодор Ливиану. Ту, кого поклялся ненавидеть. Можешь себе представить?

— Послушай… я пришел для того, чтобы… там… Охотники… они…

— Нет, это ты меня послушай, — перебил Фармер. — Послушай внимательно, ведь ты пришел сюда, чтобы открыть дверь. Так? О, да, там, за дверью — она. Любовь. Ты ее увидишь, только переступишь порог.

Почему-то в этих словах Теодору почудилась то ли угроза, то ли загадка.

— Но я думаю, тебе не понравится та правда, которая тебе откроется.

— Что за правда?

Фредерик чуть улыбнулся.

— Ты жестоко поплатишься за то, что открыл Алтарь. За то, что это ты. Нелюдимец. Посмотри на себя. — Фредерик кивнул на грязные руки Тео. — Весь в грязи и крови.

— Там война! — прорычал Теодор. — Неужели ты не понимаешь? Мои друзья гибнут! Мы должны открыть Алтарь прямо сейчас! Отойди с дороги и дай пройти.

Теодор рванулся вперед и обогнул назойливого юношу.

— Тео… — донеслось в спину. — Правда не всегда прекрасна.

— О чем ты?

— Я не желаю тебе зла. Просто ответь мне на один вопрос. На что ты готов, чтобы выпустить в мир Любовь?

— На все.

Фармер сощурил глаз.

— Тогда будь готов: бремя Последнего Возлюбленного тяжело. Любовь даст тебе оружие, чтобы победить нелюдимцев. Но им может владеть лишь тот, чье сердце чисто. Если же оружие использует некто, подобный тебе — тот, кто балансирует на грани добра и зла, — это причинит ему боль. Десяток шагов к Алтарю покажутся тебе вечностью. Пыткой. — Фредерик понизил голос и зашептал: — Каждый шаг будет вырывать у тебя крик. Ты не сможешь ни дышать, не смотреть, ни думать — страшная, ужасающая боль пронзит те места в душе, которые и так болят. А у таких, как ты, они болят сильнее, чем у других. Эта боль, Теодор, может свести тебя с ума. Может даже убить.

Волна дрожи прокатилась по телу Теодора. Он вспомнил гробницы игроков, лежащие там каменные изваяния, костницу. «Неужели вы были столь наивны, что думали, будто Любовь сродни херувиму, который прилетает, рассыпая лепестки роз».

Ужас обуял его, прокатившись ледяной волной по венам, но, полный решимости, Теодор сжал кулаки.

— Хорошо.

— До встречи, Теодор Ливиану. Или же… прощай.

Фредерик Фармер отвернулся, напевая что-то под нос. Теодор дрожащими пальцами взялся за ручку. Потянул на себя и вошел.

Перед ним были ступени.

Он пересчитал.

Десять.

И там, наверху, на постаменте блестело что-то овальное.

Теодор тяжело вдохнул, поднял ногу, опустил ее на ступень и… в тот же миг взвыл от боли. Шрам на лице обдали огнем, будто кто вновь приложил раскаленные полосы. В голове раздались крики, ругань. Боль прокатилась по телу Теодора пылающей волной, он зашатался под напором, но выстоял.

«Вот о чем говорил Фармер! — Он скрипнул зубами. — Вот какова плата…»

И он, стиснув кулаки, сделал второй шаг.

Другую щеку пронзила боль, будто кто хлестнул плетью. Тео вскрикнул и поднял руку — на лице оказалась рана, которой прежде не было. Каждый шаг оставлял на его теле глубокий порез, вырывал дикий крик. Тео поднимался, тяжело дыша и думая лишь об одном: еще чуть-чуть. Ведь Кобзарь сказал правду: он не чудовище. Значит, его не сможет убить испытание. Он выстоит!

— Я не монстр, — твердил Теодор, делая пятый шаг. — Не монстр.

Шестая ступень. Воспоминания о Севере. Вновь — крик, Тео сгибается пополам. Живот будто хлестнули огнем, и слезы брызнули из его глаз. Еще шаг. Седьмой. Отец.

«Я по-прежнему человек».

Восьмой. Кажется, что над ступенями носится невидимый огненный хлыст — кто-то незримый ударяет по телу плетью, оставляя длинные рваные раны.

Но Теодор идет дальше.

Девятый. Герман и Иляна.

На этот раз полоснуло по ногам, и Теодор с воплем повалился на ступени, упершись ладонями в пол. Осталось чуть-чуть. Совсем чуть-чуть. Подняв глаза, залитые слезами, он устремил взгляд на алтарь. Овал сверкает, блестит, слепит. Тео сделал еще один шаг и с криком схватился за ладонь: линия жизни разошлась, из руки на ступени хлынула кровь.

Наконец он достиг Алтаря и повалился на него, опершись на овал, уставился внутрь. Перед ним появилось ужасное лицо: черное и темное, в обрамлении длинных волос. И по этому лицу, иссеченному порезами, текла кровь.

Тео какое-то время смотрел на свое отражение, пытаясь отдышаться.

— Ну же… — прошептал он.

Он позвал ее. Значит, в первой гробнице был Червовый Валет. Во второй — Червовая Дама. В Третьей — Червовый Король, оказавшийся Джокером. А теперь появится Червовый Туз.

— Ну же!

Теодор позвал, как тогда, возле могил. Нет ответа. Теодор забеспокоился. И вдруг, подняв голову, увидел надпись. Буквы бежали слева направо, изгибаясь по серебряной раме:

Алтарь Безликой видишь ты,

Настал черед понять.

Найти Любовь? То лишь мечты:

Ей можно только стать.

Когда оторопевший Теодор закончил шевелить губами, послышалась музыка. Он ошарашенно огляделся: откуда? Чудесные, чистые, будто лучи рассвета, звуки доносились…

Из него самого.

Из сердца.

Теодор распахнул плащ и коснулся окровавленного свитера: сквозь грудную клетку струилась мелодия. Прекрасная, ясная и божественная, такой Тео ни разу за всю свою жизнь не слыхал. От щемящих душу звуков все горести, боль и печали растворились. Тео будто в первый раз взглянул на мир и с удивлением остановил взгляд на сверкающем ободке зеркала: как же прекрасен этот серебряный перелив…

Музыка усилилась, всплески звуков ударяли по грудной клетке изнутри, и Теодор ни о чем другом не думал, как только о том, чтобы слушать эту прекрасную музыку еще, еще и еще, впитывать ее каждой клеточкой тела. Пусть музыка звучит, льется, струится через его душу и дальше — в мир. Ничего важнее этого нет и не было. Теодору казалось, он никогда прежде не жил. Только сейчас, буквально секунду назад, появился на свет.

Он впервые видел.

Мир, в котором он прежде жил, вовсе не мрачный и серый. Он велик. Прекрасен. Вечен. И душу Теодора охватило всеобъемлющее, сладостное, щемящее чувство любви.

И если бы мог, он бы заплакал.

Оттого, что никогда прежде не понимал.

Он живет сейчас. Здесь. И будет жить. В этом мире, его мире, среди прекрасных людей — Санды, Вика, Шнырялы, Охотников… Людей, которых он так любит, и которые любят его.

И это — счастье.

Вокруг все сияло и светилось, звуки его собственного сердца озаряли путь.

И Теодор понял. Будто по подсказке.

Он выхватил флуер и приложил его к губам. Мелодия всплеснула так громко, что стены сотряслись, и все вокруг огласила ликующая музыка любви.

Теодор ринулся обратно по ступеням, грохоча тяжелыми сапогами. Выскочил из двери. Фредерик уже исчез, и тогда Тео помчался вверх — быстрее, быстрее, пока мелодия не угасла! И когда Тео выбежал в проход между скамьями, стены церкви загудели от громогласного пения флуера. Порыв мелодии, подобно удару бури, грянул в двери и распахнул их — и Теодор выскочил на улицу.

Бой еще продолжался: оказалось, Теодор провел в подземелье всего пару минут. Но друзей-Охотников оставалось уже столько, что Теодор мог пересчитать их по пальцам. Он ринулся вперед, но обо что-то споткнулся и на миг оторвал губы от флуера.

На ступенях церкви лежал, раскинув руки, Александру Вангели. Белое лицо застыло, пустые глаза уставились в небо. Теодор ошеломленно уставился на мертвого отца. Теперь, когда музыка стихла, в уши ворвались звуки боя: рев и крики нелюдимцев, предсмертные вопли, лязг стали. На миг любовь отступила.

Вангели погиб.

Невдалеке сражался Змеевик, но что он мог сделать, когда его Названый был мертв? Чуть поодаль на земле лежало тело в серой шкуре, рассыпав по мостовой рыжие волосы. Шныряла?

Тео поднял онемевшие руки и, превозмогая дикую боль, приник к флуеру.

Музыка грянула вновь. Еще громче, чем прежде. И это была другая любовь. Грозная, могучая, она шла из тех глубин сердца, где Теодор скорбел о тех, кого любил. Но, даже потеряв дорогих ему людей, он не перестал их любить.

Вот о чем говорил Кобзарь.

«Думаешь, любовь заканчивается по ту сторону гробовой доски? Нет, мой мальчик».

Нелюдимцы застыли. Бой прекратился, все слушали великую песню. Над крышами цитадели скользнул красный свет — вдалеке, над горизонтом, вставало солнце.

Теодор бросился вперед, издал мощную трель, послав ее в нелюдимцев, — и когда музыка, будто порыв ветра, долетела до них, стригои повалились на землю, визжа и корчась от ужаса.

Мелодия флуера действовала на нелюдимцев сильнее рога Охотников, и даже тени пытались отползти, но не могли: что-то удерживало их, заставив распластаться на земле, и их сгустки постепенно светлели и понемногу развеивались.

Ударив по одной группе нелюдимцев, Тео ринулся на вторую. Охотники, увидев, что стригои попадали ниц, с криками набросились на врагов и принялись разить их — а те даже и не сопротивлялись. Оставшиеся Охотники, меньше половины отряда, вскинули мечи и с ликованием продолжали бой, почувствовав перевес сил на своей стороне. А Теодор на подгибающихся ногах пошел вперед, и там, куда долетала его живительная песнь, застывшие твари падали под мечами Охотников.

Тео чувствовал, что его тень тоже ослабела. Каждый всплеск мелодии отзывался в теле болью, раны продолжали раскрываться, будто невидимый хлыст линчевал его, и теперь он понял почему. Ведь Тео — один из нелюдимцев.

Но Теодор знал: быть может, он сам и нелюдимец.

Но Кристиан в нем — нет.

Кристиан, мальчик, которого Теодор воскресил в себе, продолжал играть.

Комета яростно полыхала, уставив багровое око на площадь, но над горизонтом уже разливал багрянец рассвет. «Скоро, уже скоро взойдет солнце, — говорил себе Теодор. — Еще чуть-чуть. Совсем чуть-чуть. Потерпи». И он просил себя не останавливаться, продолжая сметать ветром музыки чудовищ на своем пути. От каждой трели по телу прокатывалась волна нестерпимой, жгучей боли, но он все играл. Если Тео остановится, мелодия стихнет. Он — последняя надежда Охотников, а их так мало. Они сами не справятся.

Нужно помочь истребить нелюдимцев.

Тео играл из последних сил. Ему казалось, важнее ничего нет: только доиграть мелодию, потому что в конце что-то случится…

Вдруг его словно ударили под дых, и он согнулся пополам, а потом осел на землю подобно одному из стригоев. По лбу текла кровь, красная пелена застилала глаза, и он едва видел, что творится на площади.

Еще чуть-чуть.

Совсем немного.

«Давай, ну пожалуйста… Ради них».

Он вспомнил мертвое тело отца. Фигурку с рыжими волосами, распластавшуюся на мостовой.

Оторвался от флуера, хлебнул воздуха, снова поднажал.

Все, почти все!

Охотники ринулись на последнюю кучку нелюдимцев, разя их мечами, и вдруг…

Позади нелюдимцев завертелся вихрь, разбрасывая тварей в стороны. Охотники отпрянули, и когда смерч рассеялся, оттуда вывалился — Теодор даже на миг перестал играть — сам Волшебный Кобзарь! Взъерошенный Глашатай Смерти держал в руке свой любимый инструмент. Заметив Тео, он кинулся ему навстречу.

— Продолжай! — кричал он. — Продолжай!

И Теодор продолжил. Сидя на мостовой, он выпустил трель, и Охотники разделались с остатками нелюдимцев.

Кобзарь же прыгнул прямо в поток музыки Тео…

Дзинь!

Струны на кобзе лопнули и с подвыванием разлетелись в стороны. В тот же миг Кобзарь застыл, будто налетел на невидимую стену, поднял голову к небу и, раскинув руки в стороны, долго, протяжно закричал.

Теодор с ужасом слушал этот вопль, полный боли: казалось, музыканта пронзили копьем в самую грудь. Кобза выпала из его ослабевших пальцев и с жалобным стуком упала на землю, а сам музыкант согнулся пополам и схватился рукой за сердце. По его белым щекам струились слезы, хотя Теодор прекрасно знал, что Кобзарь плакать не может. Музыкант стонал и рыдал, захлебываясь от боли, терзал пуговицу-сердце, которую пришил к тому месту на груди, где должно было быть его собственное.

— Больно… — захлебывался он. — Мне больно… Больно…

Тео, не в силах больше играть, уперся руками в мостовую, пытаясь дышать, но боль пронзала легкие.

Повисла блаженная тишина.

Над домами ударили золотые лучи.

На земле черными кучами лежали тела нелюдимцев и мертвые Охотники. Оставшиеся в живых смотрели на две фигуры в центре площади: Кобзарь рыдал, а перед ним на коленях сидел мертвенно-бледный Теодор.

Перед глазами Тео все поплыло. Воздуха не хватало. Слабость. Ужасная слабость. Площадь заволок туман, и Теодор лишь слышал, как к нему кто-то идет, стуча каблуками. Вот он склонился, что-то бормочет. Множество бирюлек бренчат и тренькают над головой…

— Тео… — шептал Кобзарь. — Тео Ливиану…

Тео поднял лицо и приоткрыл веки: над ним горели широко распахнутые глаза — голубой и зеленый. Лицо Кобзаря подергивалось от судорог, он прерывисто, с хрипом дышал. И слезы, будто капли горячего дождя, капали на окровавленное лицо Тео.

Кобзарь присел, провел ладонью по плечу Тео, уронив голову ему на грудь, зарыдал.

— Прости меня, Тео… Прости меня… Прости…

Глава 22

О враге и друге

Тео Ливиану открыл глаза.

Он стоял посреди круглого огромного зала. Казалось, зал бесконечен: на черных стенах мерцали звездочками светильники, пол отражался в потолке, а потолок — в полу, и Теодору вновь почудилось, что он оказался в центре Вселенной.

Падает в полночь.

И сразу понял.

Он умер.

И стоит в Тронном Зале самой Смерти.

Теодор поднял глаза — перед ним темнели каменные ступени, ведущие на высоту, к огромному и величественному трону. Кресло пустовало. Рядом с троном, прямо на полу, сидела пестрая фигурка в гигантской шляпе.

Тео встрепенулся и сделал несколько шагов к Глашатаю. Волшебный Кобзарь улыбался, смотря с какой-то особенной теплотой.

— Что… что произошло? Как мы здесь очутились? Я что… я…

— Тра-та-та, какая спешка! — Кобзарь вспыхнул лучезарной улыбкой. — Не волнуйся, Теодор, в Золотом Замке нет времени. Потому спешить совершенно некуда. Не хочешь присесть?

Кобзарь похлопал ладонью по полу, будто это было само собой разумеющимся. Ну, действительно, почему бы после всего, что случилось, не усесться на попу прямо перед троном самой Госпожи и не поболтать? Может, Кобзарь сейчас еще и кружечку чая вытащит из-за спины?

Тео недоуменно уставился на Глашатая.

— Вы кричали. Там, на площади. Ваша кобза…

Теодор посмотрел за спину музыканта: свертка нет.

— Она разбилась?!

— И да и нет, — уклончиво ответил Кобзарь. — Может, все же присядешь?

Тео качнул головой. Его снедало нетерпение, в теле будто скрутилась пружина, жаждущая распрямиться.

— Что произошло?

— Хм, хороший вопрос. — Кобзарь приложил палец к подбородку. — А ты как думаешь? Хочу услышать твою версию, мой мальчик.

Тео перебрал в памяти воспоминания. Йонва. Церковь в цитадели. Алтарь Любви, оказавшийся зеркалом, в котором Теодор увидел себя.

— Я стал Любовью?

Кобзарь развел руки, будто хотел его обнять.

— Совершенно верно, дорогой мой Теодор Ливиану! И я тебе бесконечно благодарен.

Тео осмотрел одежду Глашатая: музыкант вновь сиял и светился, и от того бледного и растерянного Кобзаря, каким он видел его в Ноктумгарде, не осталось и следа.

— Вы освободились?

— Нет, — покачал головой Кобзарь.

— Но как же…

— Я раб навечно. Но хватит обо мне. Давай сначала побеседуем о тебе. Ведь это действительно достойно легенды! — Кобзарь выхватил из рукава три карты и помахал ими.

Теодору пришлось сделать еще несколько шагов, он оказался прямо перед Глашатаем и взял у него карты.

— Туз пик, треф и червей, — пробормотал Тео. — Туз пик — это Йонва, я знаю. А я… — Он вдруг вспомнил последний образ Джокера. — Значит, туз червей — то есть Любовь — это я?

— Верно. Ты встретил у Алтаря Фредерика Фармера — бедного юношу, который полжизни прожил в заблуждении. Охотился не за теми, за кем должен был, — вздохнул Кобзарь. — Но он получил шанс все исправить. Тогда, перед входом в Алтарь, с тобой говорила сама Любовь. Ты разве этого не понял? Последний Влюбленный — тот, кто сто лет назад открывал Алтарь, это Фредерик Фармер. Кто бы мог подумать, что этот юноша, кинувшийся душить Каталину в первом туре Макабра, в итоге найдет Алтарь, откроет его и, пройдя испытания, станет самой Любовью… Ты мог бы подумать?

Тео покачал головой.

— А я догадывался, — радостно улыбнулся Кобзарь.

Тео приподнял бровь.

— Последним Влюбленным, Тео, мог быть любой из вас. Твой отец, Александру Вангели, мог бы преодолеть свою ненависть и научиться Любви, но понял это слишком поздно. Санда, Шныряла, Змеевик — вы вчетвером прошли этот путь. Один бы ты не справился. Так же, как Фредерик не отыскал бы Алтарь без Каталины и Себастьяна. Любовь спасла их. И вас всех… Ты начал с ненависти к роду людскому, Тео, и чем закончил? Желанием всех спасти. Человек всегда Джокер. Любой человек. Помни это.

Кобзарь встал с пола и отряхнул атласные штаны. Затем глянул на Тео и широко улыбнулся.

— Что смотришь так угрюмо? Разве я не прав? Ты трижды доказал, что ставишь других выше себя: когда решился на Макабр ради родителей, когда отказался от выигрыша ради друзей, поняв, что они тебе дороже, и, наконец, сейчас, когда взял на себя бремя открыть Алтарь. И узнал правду.

Любовь нельзя освободить, Тео.

Любовью можно только стать.

Потому ты увидел на Алтаре зеркало и больше ничего.

Стать Любовью может лишь человек, который любит искренне, бескорыстно, по-настоящему. Человек благородной души, с огромным и жарким сердцем, не единожды доказавший, что ставит других выше своих принципов. Тот, кто преступил через гордость и раскрыл в себе лучшее. Способный на величайшее деяние во имя любви — отказ от себя самого.

Ты играл песню до последнего, хотя чувствовал, как Теодор в тебе умирает. Но не сдался. Лишь одно существо в мире способно отказаться от своей жизни ради других. Лишь одно умеет любить так сильно и так глубоко. И это существо, Тео, — человек. Это ты. — В глазах Кобзаря блестели слезы. — У меня есть для тебя загадка, мой мальчик.

— Снова? — прохрипел Тео.

Он не знал, что и думать. Высокий ужасный трон давил на него: казалось, еще чуть-чуть, и там возникнет…

Кобзарь улыбнулся.

— Итак, загадка. Если угадаешь правильно — открою жутко интересный секрет.

— Ну, ладно…

— У тебя есть враг. Твой враг тоже имеет врага. Его зовут Смерть. А это значит, для тебя Смерть — это…

Теодор замотал головой.

— Что?

— Думай, мой мальчик.

Теодор ничего не понимал. Вот есть враг. У него тоже есть враг. Этот враг — Смерть, значит…

В голове щелкнуло. Как там говорил отец? «…иначе она встретит тебя как палач»?

— Это значит, что Смерть — мой друг.

— Браво!

По залу разнесся звон хлопков. Кобзарь улыбался и громко аплодировал. Затем смолк и придвинулся к Тео — так, что оба его разноцветных глаза засверкали прямо перед его носом.

— А теперь обещанный секрет. — Кобзарь перевел дыхание и медленно проговорил: — Правда в том, что у Смерти нет Глашатая.

Тео глядел музыканту в широко распахнутые глаза, и до него медленно доходило.

Кобзарь резко развернулся, и множество бирюлек свистнуло возле лица Теодора, зазвенев на все лады: дзиньк-бреньк-бумц!

Кобзарь пошел прямо к трону. До Тео долетел кристально чистый голос:

— Сказки — всего лишь сказки, Теодор Ливиану. В них лишь часть правды. А когда у тебя впереди целая вечность, все, что остается, — лишь сочинять истории да менять имена, а может, и лица. А первая из сказок такова…

Кобзарь поднимался все выше и выше, дзинькая бубенцами на шляпе. Сердце в груди Теодора быстро колотилось, кровь шумела в ушах, и он слышал лишь это позвякивание, которое теперь отдавало тревогой.

— Однажды был создан мир. Никто не ведает, как. Говорят, началом начал была Истина. Она же будет и концом конца, кстати. Но вот что это такое — слово, мысль или звук — никто не знает. Боюсь, в этом мире нет ни единого существа, которое могло бы с уверенностью сообщить: я видел Истину.

Ее нельзя ни увидеть, ни понять.

Ибо человеку это недоступно.

Истина — то, откуда или по чьей воле произошел мир. И одним из первых существ мира была… как думаешь, кто?

Кобзарь был уже на самой вершине. Он развернулся, бирюльки на его шляпе станцевали лихой твист и зацокали друг о друга. Кобзарь уже не улыбался, его глаза были светлы и холодны.

Он уселся в кресло, закинул ногу на ногу и положил руки на подлокотники.

— Первым существом в мире была Смерть.

Кобзарь щелкнул пальцами, и на стенах зажглись светильники. Стены закружились, замелькали двери Тронного Зала, и Теодору почудилось, будто Вселенная движется вокруг них двоих, а они стоят в самом сердце мироздания.

— Ты говорил, — хрипло сказал Тео, — что знаешь все, потому что знаешь истину. Значит, вот что имелось в виду?

— Именно! — Кобзарь качнул головой. — Я единственный во всем мире, кто понимает, что это такое. Истина создала огромный мир — тот, в котором ты живешь. И на земле появились люди. Смерть же создала Полночь, свой волшебный мир — темную изнанку солнечного. Здесь бушевал хаос: первыми пришли таинственные существа ночи — в день создания Полуночи появился Черный Кик, потом ураганом пронесся по темным землям Балаур. Смерть даже добыла из камня ветр, и Полночь огласилась чарующими песнями Каликса и Эмпирея.

А еще, с первых мгновений, появившись на свет, Смерть поняла две вещи. Первая: она хочет полюбить мир всем сердцем. Вторая: сердца у нее нет и не будет.

Кобзарь улыбнулся, и от этой улыбки по спине Тео пробежали мурашки.

— Все дело в Великом Законе. «Dura lex, sed lex», — говорили в Риме. Закон суров, но таков закон. Каждое из трех высших существ — Любовь, Война и Смерть — должно было выполнять свою функцию. Цель, с которой они были созданы. Любовь не имеет лица, Война — глаз, а Смерть — сердца. Так они были задуманы, ибо людьми не являлись. Люди же… Мир не белый и не черный, Тео. Мир делится на ночь и день, и люди таковы: они Джокеры, могут быть и врагами, и друзьями. И благодетелями, и убийцами. Это закон Равновесия. Всего в мире поровну: и света, и тьмы.

И вот Смерти была уготована тьма, чтобы это Равновесие поддерживать.

Высший Закон гласил: Смерть должна отнимать человеческие жизни. Таков ее удел. Отныне и во веки веков. И Смерть поняла: ничего с этим не поделаешь.

Теодор глядел на Кобзаря, не веря своим ушам.

— Вторая сказка такова: Смерть погнала ветр и вытесала из ветви Кровавого древа волшебную кобзу, что могла сыграть любую мелодию на свете. Слезы первой из вдов послужили струнами. И теперь Смерть могла веселить себя любой песней. Кроме одной. Знаешь какой, Тео?

— Песни Любви?

— Именно! — Кобзарь щелкнул пальцами. — Ибо Смерти суждено самое тяжкое бремя из всех. Как только я появился на свет, сразу понял: никогда — до самого последнего дня — мне не ощутить любви и не подарить ее другому, Теодор Ливиану. И никто во веки веков не сможет полюбить такого, как я. Ибо кто… — Кобзарь усмехнулся, и в глазах его блеснули слезы, — кто, Теодор…

Голос музыканта охрип, губы содрогнулись от боли. Он отвел взгляд и продолжил шепотом, но все равно Теодор слышал в пустынном зале каждый звук.

— Кто захочет полюбить такого, как я… — Он покачал головой, и бубенцы на шляпе залились плачем. — Этому не бывать, Тео… Никогда. Ибо ни один человек не сможет полюбить саму Смерть. Таково мое бремя. И я несу его тысячи тысяч лет, буду нести всегда. Ибо так сказала Истина. Закон суров, но таков Закон.

Кобзарь закусил губу, глядя на вращающуюся стену.

— Запомни, Тео. Самое страшное существо на свете — не то, которое всех ненавидит. А то, которое страстно желает любви и не может ее получить. Ради этого оно способно на самые безумные поступки. Например, на Макабр.

В тот миг, когда ты подарил мне кроличью кость, нас связали особые узы. Узы дружбы. Я сразу понял, Теодор Ливиану, ты — особенный. Пусть ты ненавидел людей, был угрюм, резок и замкнут, но ты был тот самый темный лес, в глубине которого цвела поляна, скрытая ото всех. Я увидел ее. Сразу. Едва бросил на тебя взгляд. И выбрал тебя — лишенного всего, обреченного на смерть — да, да, Теодор, ты бы вскоре обратился в нелюдимца, и твой отец это знал. Я выбрал тебя участником Макабра.

Тебе нечего было терять.

Я всегда беру тех, кому нечего терять.

И предлагаю им сыграть в Макабр.

Игру, целью которой служит вовсе не посеять зло на земле. Наоборот. Моей целью, Тео, было вернуть Любовь. А это сможет сделать лишь тот человек, который прошел самый долгий путь по стезе любви. Тот, кто из ненавистника стал Последним Влюбленным. И когда ты поделился со мной едой, я подумал: на этот раз все будет как надо.

Теодор ошалело глазел на Кобзаря.

Волшебный Кобзарь — не Глашатай Смерти.

Он и есть Смерть!

— Но как… но почему… я ведь видел своего двойника…

— Этого?

Вдруг Кобзарь улыбнулся, волосы его удлинились и почернели, а одежда из пестрой и яркой стала черной. Перед Теодором сидел он сам, и на этот раз смотрел заинтересованно и ласково.

— Таким я являюсь человеку в последний миг. Ибо я есть в каждом. Ты это верно угадал.

— «Везде и одновременно нигде»?

— Да, именно так. Моей задачей было вовсе не погубить вас. Я предложил вам сделку. И те, кто выдержал испытание, научившись любить, дошли до конца. Другие — нет. Таков мой закон. Я говорил вам, любовь — единственное, что поможет вам на этом пути. Вы оступались, но шли. Да, пришлось приложить силы, чтобы все наладить…

— Вы специально помогли мне тогда! — ахнул Теодор. — Значит, вы поймали игроков тогда в Зале, а потом явились ко мне и заставили их спасать?

— Заставил? — удивился Кобзарь и вернул себе прежний веселенький облик. — Отнюдь нет. Ты сделал выбор сам. Я лишь подтолкнул. Разве это не пошло тебе на пользу? Анна Вангели тоже получила от меня сведения, где найти твою память, и твой отец сделал верный выбор. Он выбрал тебя, Тео. И таким образом спас свою жизнь. Я дал ему второй шанс после того, как ты сбросил его со скалы.

Макабр всегда зверски сложная комбинация, знаешь ли.

Мне требуются годы, десятилетия, чтобы найти верных людей. Ведь я предвижу будущее, но не то, что касается меня: а Макабр как раз касается. Стало быть, я мог лишь предполагать, как все развернется. Много раз избранные изгои, лишенные всего, проигрывали, несмотря на мою помощь. И мне приходилось искать заново. Вновь и вновь. Обычно на это уходило сто лет…

Макабр проходил в разных странах: Мексике, Англии, Древней Руси… Где только не искал я игроков, тех самых, которые смогут пройти испытания. Тех, кто сыграет верную роль в истории.

Для меня это все равно что складывать пазл. Пробуешь так и этак, и когда вроде бы все элементы на месте, можно начинать. Я выбираю разные игры для Макабра: кости, го, карты… Но для меня это игра с самим собой.

Кобзарь ухмыльнулся.

— Я устраиваю испытания, призванные проверить вас на доблесть. Раскрыть лучшие черты характера. А чтобы повести вас по верному пути, я являюсь таким…

Кобзарь осмотрел свой наряд, будто впервые видел: длинные рукава, увешанные бубенцами, пружинками, глазами.

— Такому проще поверить, так ведь, Тео? И я сочинил сказку о самом себе — несчастном Глашатае, обманутом Смертью. Правда в том, что и Глашатай, и Смерть в этой истории — одно и то же лицо. — Музыкант выставил ладонь, будто хотел опередить вопрос Тео. — Я, по-твоему, жесток?

Тео не ответил.

— Или… все-таки несчастен?

Теодор откашлялся. Что еще сказать?

Кобзарь смотрел на него с грустью. Он вдруг соскочил с места и быстро спустился, бренча на все лады бирюльками и потирая руки.

— Все думали о том, как бы получить выигрыши. Но я знал, что вам нужно на самом деле. И если бы вы прошли Макабр, то получили бы желанное. Нет, Макабр не призван вас уничтожать. Но игра жестока, не спорю. Таков мир. Ко мне он, кстати, тоже неласков.

— Но зачем? — Теодор покачал головой. — Зачем это все вам? Чтобы помочь нам? Разве вы не убили меня?

— Тебя? — удивился Кобзарь.

Он шагнул с последней ступени и остановился перед Тео. Кобзарь был ниже, но отчего-то впервые за все время Теодору не виделся в нем тот бесшабашный, нелепый чудак. Напротив, Кобзарь казался ему… опасным. И грустным. Другим.

— Ты должен был доиграть мелодию, Тео. Выдержать. Когда это случилось и ты упал в обморок, нелюдимец в тебе умер. Я забрал его и развязал нити, связывающие тебя с тенью матери. Наконец она свободна и может познать Истину. А ты больше никогда не увидишь свою тень. Ты убил Цепеняга в целях самозащиты, но связь, укрепленная с помощью Вангели, распалась. Вдобавок ты потерял мать и вновь окунулся в ярость. Нет, это не моя вина. Все люди, которые погибали, Теодор, включая твоего отца Лазара и отца Санды, уже были обречены. Я не беру лишнего.

Кобзарь покачал головой.

— Потому и жду Макабра целых сто лет. Кто бы что ни говорил, я беру лишь то, что должен взять. Хочу того или нет. Таков закон. Он правит мной, не я им.

Теперь ты свободен. И твоя награда в Макабре — не золотые слитки, Тео. Не роскошный костюм, шитый золотом. Твоя награда — жизнь. Та, которую ты проведешь в любви. Ибо теперь я уверен, что ту поляну, которую ты скрывал от людей так долго, увидят другие… Может, не все. Но те, кто захочет, увидят обязательно. И впервые за многие годы в Полуночи звучат эти слова — столь странные для страны вечной ночи: да будет свет, Тео! Благодаря тебе.

Кобзарь отступил и гордо поднял подбородок. Сквозь черты его лица проступали упорство, стремление и ликование оттого, что он наконец-то достиг желаемого.

Теодор снова поежился и вспомнил слова Двери.

«Но тот, кто бросает кости, всегда один. И потому история одна и та же. В мире нет никого столь упорного, как Смерть. Столь хитрого. Жестокого. Могущественного. И упорного, да. Потому что Смерть устраивает Макабр раз за разом. Век за веком. Всегда».

Дверь клялась панталонами Кобзаря, а он и не понял, что это воистину была самая страшная клятва…

Теодор смотрел в лицо своего друга.

Ведь он назвал Кобзаря другом.

А тот — его.

— Я, Тео, хочу лишь одного. И я всегда тебе это говорил. Не жестокой бойни, не крови… Я хочу того, что мне недоступно.

«Даже Смерть хочет любить, но не может».

— Любви?!

Кобзарь улыбнулся, в уголках глаз снова заискрились слезы. Улыбка вышла печальной.

— Я лишен сердца. Лишь раз в сто лет, если Макабр пройдет удачно, я могу ощутить его биение. — Он приложил руку к груди. — В тот миг, когда игрок возвращает в мир Любовь… Я знаю все мелодии на свете, Теодор Ливиану. Песнь ветра и трель соловья, рыдания умирающей зимы и смех юной весны. Я знаю ритм поступи времени. Знаю мелодии людских сердец. — Он постучал по лацкану плаща Теодора пальцем, на котором красовалось кольцо со знаком золотого месяца. — Но не могу сыграть лишь одну. Ибо существу без сердца она недоступна. Но когда ко мне возвращается сердце, то…

Кобзарь тряхнул головой, рассыпая искрящийся звон, и хлопнул в ладоши.

Теодор лежал на спине. Пальцы заскребли холодные камни мостовой, над ухом кто-то взволнованно гудел, рядом поддавал басок, гомон толпы прорезал крик Змеевика:

— Разойдитесь!

Теодор открыл глаза и приподнял голову. По правую сторону нависала церковная колокольня. Небо над крестом посветлело, окрашиваясь в тона багрянца. Он захлопал глазами и с трудом сел. Ощупал живот. Рубашка пропитана кровью, но ничего не болит.

Подскочил взволнованный Змеевик. Косы разметались, на лице брызги крови. Парень вцепился в Теодора и, тяжело дыша от волнения, помог встать.

— Тео! Ты как? Мы думали…

Теодор ошарашенно осмотрелся.

— Где Кобзарь?

— Только что был тут. Исчез буквально секунду назад, — ответил голос Урсу за спиной. — Эй, погодите, вот же он!

Урсу указал на центр площади. Утренний ветерок играл волосами Волшебного Кобзаря, игриво перебирал бирюльки на разноцветной одежде. Музыкант поправил шляпу, сделал несколько шагов к Охотникам и поднял с мостовой кобзу.

— Тео, я хочу попросить тебя сыграть снова.

Теодор вдохнул полной грудью. Он едва пришел в себя. Прислушался к сердцу и покачал головой. Мелодия в нем уже стихла. Но Кобзарь ждал, бросая на него нетерпеливые взгляды. Тео наклонился и поднял свой флуер.

— Пожалуйста, — мягко добавил Кобзарь.

Тео приложил к губам дудочку, и вдруг то самое чувство нахлынуло вновь. Едва он коснулся флуера, из сердца зазвучала новая мелодия — и это была другая любовь. Таинственная и тревожная, она казалась легкой и светлой и слегка печальной; будто лучи разгорающегося над Албой-Юлией солнца, песня хлынула в цитадель. Свет озарил площадь, позолотил крыши домов. Кобзарь стоял и слушал эту песнь, и слезы бежали по его белым щекам. Он поднял кобзу — струны у той были уже на месте — и принялся негромко играть, повторяя за Теодором. Сначала робко, затем увереннее, будто вспоминал позабытую мелодию.

И когда они заиграли в унисон, к мелодии примешались биение двух сердец — сердца Любви и сердца Смерти, которое вернулось к Кобзарю на пару драгоценных минут.

Тела нелюдимцев, усыпавшие площадь, растворились в лучах восходящего солнца, а Кобзарь кивнул:

— Да будет мир им и да узнают их заблудшие души Истину!

Пальцы его били по струнам и любовно перебирали их, извлекая мелодию сказочной, неземной, чудотворной красоты. И от этой мелодии Охотники удивленно выпрямлялись: их раны заживали на глазах. Змеевик ринулся к лежащей Шныряле: девушка встряхнулась и удивленно захлопала глазами. Видимо, Дику нелюдимцы и на сей раз не сумели уничтожить, лишь оглушили во время драки.

Кобзарь и Теодор играли, глядя друг на друга, и один лишь Тео догадывался, кто сейчас стоит перед ними и извлекает из инструмента такие чарующие звуки. Лишь он понимал, что значит это для Смерти. И осознавал, отчего по лицу этого пестрого человечка бегут ручьями слезы.

Впервые за сотню лет к Кобзарю вернулось сердце.

А значит, и способность плакать.

По-настоящему.

Никаких ужимок, картинных прикладываний платочков к уголкам глаз. Кобзарь улыбался сквозь слезы — настоящие слезы. И отчего-то от этой щемящей мелодии самому Теодору стало немного грустно.

Ибо Любовь отнюдь не сродни херувиму, что прилетает, рассыпая лепестки.

Теодор видел лицо Любви — оно ужасно. На нем, темном и мрачном, застыли кровавые слезы.

Но дары Любви — они прекрасны, и сейчас он осознавал то, что Волшебный Кобзарь твердил все это время.

Пожалуй, жертвы Теодора того стоили.

Долгий путь, который он прошел, привел их к площади в сердце звезды, к подножию храма, где был открыт Алтарь Любви.

Здесь и заканчивалась история Макабра.

На высокой и прекрасной ноте, улетающей по воздуху над улицами Алба-Юлии, над крышами домов, над пыльными трактами и дальними перевалами, через горы Трансильвании — к восходящему солнцу.

И когда свет все же озарил землю и залил улицы потоками багряно-золотистого цвета, Теодор почувствовал: в этот миг на этой земле не осталось ни одной тени. Ибо песнь неслась дальше, и несколько минут ей внимали все люди, живущие в Трансильвании, даже в самых дальних ее уголках.

Чабаны на отрогах застывали, их овцы поворачивали морды к летящей по воздуху мелодии. Слышали они песню или чувствовали?

Неважно.

Главное, мелодия звучала.

Когда-нибудь она угаснет.

Кобзарю придется искать новых людей, лишенных всего, чтобы повести их по извилистому пути через сумерки к восходу солнца. Смогут ли они? Поверят ему?

Кто знает.

Но сейчас песня лилась над миром, и хотя через пару мгновений она стихнет, а площадь вновь огласится криком Кобзаря, чье сердце будет вырвано из груди и вернется в инструмент, Теодор знал: это неважно.

Пусть мелодия и исчезнет, но где-то она все-таки будет жить.

Быть может, в его собственном сердце.

«Я расскажу тебе сказку.

Жили-были двое.

Один был темен, как ночь, но имел прекрасное, любящее сердце.

Другой же сиял ярче солнца, но сердца у него не было.

Первого звали Любовь, а второго Смерть, и оба они —

две стороны одной монеты».

Эпилог. О том, что за ночью приходит рассвет

15 мая

Если ты все-таки взял эту книгу в руки и не побоялся моих угроз, дочитал до этого момента, поздравляю! Ты, мой друг, лопух.

Ну, правда, как можно читать дневник, в начале которого сказано: «Если ты его читаешь — знай, ты уже труп. Я тебя где угодно найду, и поверь, ты не досчитаешься пальцев не только на руках, но и ногах. Положи книжку, где взял, и беги, пока не задымятся подошвы»!

Правда, могу тебя утешить: лопух ты везучий. Потому что я передумал. Читай на здоровье.

Я не хотел оставлять тебя на той ноте, какой заканчивался мой рассказ о восходе на площади в Албе-Юлии. Тебе ведь интересно узнать, что случилось потом? Ну, например, что сказала Шныряла, когда обнаружила, кем на самом деле был Кобзарь?

Впрочем, я думаю, ты и так знаешь. А дословно передать весь поток ругательств нет возможности: в дневнике остаются считаные страницы, и скоро он закончится.

Ты, пожалуй, спросишь меня, что же случилось со Змеевиком: ведь он обещал служить змеям и обратиться в одного из этих холодных гадов! Оказывается, не одни мы готовились к бою. В тот момент, когда закончилась битва с нелюдимцами, к Албе-Юлии уже подползало несметное полчище гадов. Вся сотня Виковых братишек! Можете себе представить?!

Месяц обещания подошел к концу, и тут бы пришлось Шныряле прощаться со своим ненаглядным принцем со слезами на глазах (ну или с руганью на устах — это больше по ней), как вдруг, едва первый из братьев, Синий змей, сунул голову на площадь, между Виком и кишащими ползунками встал Волшебный Кобзарь.

Тут-то все и поняли, кем он являлся на самом деле.

Поднялся ураганный ветер. Все потемнело. Восход скрылся за тучами. Змеи — видел бы ты их, дружище! — так и заюлили от ужаса. А голос Кобзаря — совсем другой, могучий и холодный — грянул над площадью и отдал приказ: подчиняться Мертвому Господарю в любом обличье: змеином или человеческом! А кто ослушается, тот… Ну, в общем, Кобзарь пообещал им кару Балауровую на их змеиные головы, и Синий змей вынужден был прикусить свой язык. И хвост тоже. Что он, собственно, и сделал. Потому как короны ему не видать еще лет сто. А может, тысячу. Кто знает, сколько живут парни с каменными сердцами?

Впрочем, у Вика-то оно каменное наполовину.

Узнав, что Кобзарь и есть Смерть, Шныряла чуть не убила его (хм, странное сочетание слов!), но когда он благословил их вместе с Виком на царствование, оттаяла.

— Я, — пробухтела она, — конечно, рада. Но править с ним? В этом гадюшнике? Еще чего! Обойдетесь!

И уверила всех, что продолжит жить в своей каморке. Как долго, не знаю. Вик пытался уговорить ее переселиться под гору, но Шныряла пригрозила его покусать. Я спросил Вика, что с ними будет дальше — ведь у нежителей не может быть ни свадеб, ни детей.

— Наше время на исходе, — сказал Вик. — Нежители, выполнив цель, уходят. Но наша цель была встретить друг друга. Я надеюсь, Смерть даст нам немного времени…

— И ты хочешь провести его под клацанье Шнырялиных зубов?

Змеевик запрокинул голову и расхохотался. Потом показал мне красный след на ладони.

— Я вчера подарил ей кольцо.

Не удержавшись, я иронически изогнул бровь.

— Помолвка?

— Ну… — Змеевик смущенно заулыбался. — Нежителям не положено… Но я…

— Понял. Где сейчас это кольцо?

— Мои слуги пытаются отыскать его в дебрях канализации.

— Ясно… — хмыкнул я.

Собственно, чего еще можно было ожидать от Шнырялы?! Все-таки Вик чокнутый, но я, пожалуй, не должен быть к нему так уж строг.

Мои собственные дела на этом фронте ничуть не лучше.

Едва Санда узнала, что я собираюсь в Извор, как заволновалась. Я убедил ее, что это ненадолго: мне нужно проведать кое-кого и убедиться, что все в порядке.

— Кого? — поинтересовалась она.

— Ну… друга.

Санда прищурила глаза. Кажется, стала догадываться, что я скрываю.

— Этот друг — девушка?

Я попал впросак.

Нет, серьезно, я ничего такого не думал. Просто мне хотелось убедиться, что Оана в порядке. Все же эта кутерьма заварилась отчасти по моей вине… Лазар был прав, когда испугался и укорял меня: ведь теперь, если Оана не будет цепляться за жизнь, не будет ей радоваться, она может стать нелюдимцем… То, что чуть не произошло со мной.

В общем, я подумал, что неплохо пообщаться и последить за ней какое-то время. А потом, может, удастся как-то объяснить, что ей ни в коем случае нельзя поддаваться плохим чувствам.

Я рассказал это все Санде, но та прищурилась еще больше.

— Когда вернешься?

— Через пару дней, — пообещал ей. — Обязательно успеем на ярмарку.

Санде вернулась ее квартира, но мне еще предстояло обрести дом. Ума не приложу, что делать. Не мог бы Кобзарь за все мои страдания хотя бы золотой ночной горшок подарить? А то: любовь — главное богатство!

Ага.

Я, конечно, все понимаю, но мне уже надоело слушать вопли усопших соседушек, которые никак не поделят могилу. И у меня ощущение, что на самом деле они ничего делить не собираются, им, по-видимому, это нравится: уже целый век препираются. Боюсь, это будет продолжаться еще лет сто.

У меня столько времени нет.

И все же я почему-то не могу покинуть это кладбище. Теперь я привязан к нему еще больше, чем прежде: именно тут захоронен мой настоящий отец Александру Вангели. Да, мы так и не успели поговорить с ним как отец с сыном и, возможно, никогда бы не смогли, но отчего-то мне кажется, что перед самой смертью, когда мэр отпустил меня, что-то в нем изменилось. Вдруг, останься он в живых, мы бы нашли общий язык… Я бы вновь обрел дом… Семью… Или это просто мечты? Мог бы отец стать вновь тем, кого я видел в детских воспоминаниях?

Я этого не узнаю.

Мэр Китилы Александру Вангели похоронен на кладбище Китилы, и его покой охраняют те, кого он всегда ненавидел — нежители. Я прихожу на его могилу, чтобы посмотреть на высокую надгробную плиту, где выгравировано его имя и охотничий крест, — Вангели до конца оставался предан своим идеалам и, несмотря на все дурное, что совершил, умер как герой в битве, защищая покой мирных жителей. На его могиле всегда тихо, даже ветер молчит в память о Вангели, и, слушая это мертвенное безмолвие, я все жду звука. Чушь, возможно, но мне иногда кажется, что я вот-вот услышу в этой тишине шелест травы под каблуками, оглянусь и увижу… его.

Он мог бы вернуться нежителем. Ко мне.

Мог бы…

Или нет?

Ведь он до конца был убежден, что живые мертвецы — ошибка. Быть может, он решил, что должен пойти дальше. Познать Истину, как говорит Кобзарь.

Но все-таки я по-прежнему хожу на могилу отца. И терпеливо слушаю тишину.

Змеевик остался без напарника. У него сейчас забот больше всех — змеиное царство, тайны гор, Шныряла (главная заноза). Но я порой тешу себя мыслью, что однажды предложу себя в качестве его Названого. Как ведь Гелу сказал: «Присмотрись, может, кто возьмет в ученики». А мы-то с Виком давно друзья…

Кобзарь сказал, теперь в Трансильвании нелюдимцев не будет лет сто — после моей песни все до единой твари сгинули. Но в других-то странах остались. Венгры и молдаване вернулись в свои земли, чтобы по-прежнему защищать людей от теней. И возможно, если им понадобится помощь, я смог бы присоединиться к Вику и остальным Охотникам. А что? Крест-то уже есть.

Прежде я думал, что не вижу будущего. Кем я стану? Чему посвящу жизнь? Теперь у меня появилась цель.

В общем, добрался я до Извора без приключений. Пешком, по любимым горам-долам: ныряешь в холодную рассветную тишину, ступаешь по мягким иголкам, а над головой птицы поют. Все это до боли знакомо. Когда я вернулся на поляну перед курганами, где чернели обломки дома, остановился. Из земли торчали куски обгорелых стен, пол моего родного дома потихоньку начал зарастать травой. Ветер нанес семян, и вокруг вымахали полчища бурьяна.

Какое-то время я стоял, слушал тишину и шепот ветра над холмами-могильниками за лесом. Мне стоило огромных трудов тронуться с места, оставить все позади.

Я дал себе обещание жить заново.

Потом вышел на тропу, ведущую вниз, — дорожка петляла среди курганов и уводила в Извор. Там, за густыми елями, вставало рассветное солнце. Вдруг я услышал писк. Через тропу что-то метнулось. Я застыл и пригляделся. У кромки травы сидел, нахохлившись, серый пушистый комок. От моих шагов птенец вжал шею в плечи и угрожающе раскрыл клюв.

Сердце екнуло, нахлынули воспоминания.

Точно так же, много лет назад, я нашел на тропке своего друга Севера. Мне на миг показалось… Но нет.

Это был другой птенец.

Меньше, чем Север, быть может, сычонок? Крохотный взъерошенный комок, выпавший из гнезда. Я обшарил ближайшие деревья, но так и не нашел дупла.

— Так-с, приятель, — покачал я головой. — Похоже, придется тебе отправиться со мной, если не хочешь попасть в зубы лисе.

Я протянул руку, но птенец злобно щелкнул клювом, чуть не отхватив мне палец.

— Вот, значит, какая твоя благодарность за помощь?

Обернув ладонь тканью, я поднял крохотное тельце и поднес к лицу. Птенец вытянул шею и попытался клюнуть меня в нос.

— Давай, давай, — пробурчал я. — Но знаешь, после майастры птенцы вроде тебя кажутся мне просто милыми комочками перьев. Я назову тебя…

Птенец затаился, готовясь услышать имя. Нахохлился, придавая себе грозный вид. Клюв угрожающе приоткрыл. Попробуй, мол, назвать не так — точно палец отхвачу!

— Пушистик!

Птенец распахнул клюв и с лютым визгом тюкнул меня в палец.

— Да, знаю, тебе понравилось!

Я захохотал, снял плащ, скрутил его и посадил малыша в это подобие гнезда. Было уже жарковато для верхней одежды, а скоро, как встанет солнце, и вовсе начнется пекло. Май в разгаре. Я приметил свое любимое место — ствол давно повалившейся сосны рядом с тропой. Уложил Пушистика рядом (он все так же щелкал клювом, и подумал, что можно было назвать его Шнырьком, в честь одной моей знакомой), вытащил свой дневник и решил записать те строки, которые ты сейчас пробегаешь глазами.

Если ты это читаешь, неизвестный друг, то, вероятно, ты обнаружил мой тайник. Ну, то самое дупло на опушке леса. Не знаю, как ты его отыскал, но твоему чутью можно только позавидовать.

Да, я намереваюсь оставить свой дневник в лесу.

Почему?

Мне он не нужен.

Кобзарь сказал, что теперь, потеряв связь с матерью, я уже не буду забывать дни рождения. И с памятью наладится. Ну, по крайней мере, лет до восьмидесяти, потом эта проблема, боюсь, ко мне вернется.

Впрочем, поживем — увидим, а пока что в дневнике пользы нет.

Я немного волнуюсь, можно ли оставлять такие сведения. Кобзарь взял с меня обещание, что я не буду болтать направо и налево, мол, есть такая игра — Макабр и все такое… Но, думаю, даже если кто найдет дневник и прочет, ничего не заподозрит. Вот ты, друг, веришь моему рассказу?

Готов поспорить на сто укусов Шнырялы, нет.

Ты думаешь, это просто очередная сказка, которую выдумал мальчишка, который все детство провел в лесу и от одиночества принялся сочинять фантастические вещи.

Может быть.

А вдруг нет?

Подумай над этим.

Так или иначе, оставляю этот дневник тебе. Уверен, пройдет не менее десятка, а может, сотни лет, даже наступит двадцать первый век, пока кто-то додумается залезть на вершину сосны и сунуть руку в то самое дупло. Или дневник и вовсе сгинет, и никто не узнает мою историю.

Кто знает.

Однако хочу тебе сказать: если вдруг в небе загорится комета и однажды ночью ты услышишь перезвон бубенчиков…

Оставаться на месте или хватать ноги в руки и бежать — решать тебе.

Может, я о чем-то и жалею.

Но по большей части нет.

Волшебный Кобзарь дал нам четверым то, что нам действительно было нужно. Как ни крути. И сейчас, знаешь… Я как-то по-другому смотрю на мир вокруг себя. Вот сейчас сижу тут на пеньке, рядом щелкает клювом Пушистик, а над елями загорается зарево, и, черт возьми, почему-то от этого всего на душе хорошо.

Не знаю, как объяснить.

Может, поймешь.

Я понимаю, будут в жизни всякие приключения. Ночь наступает всегда, но потом приходит рассвет. Я попаду в тысячу передряг, но попытаюсь из них выпутаться. Буду бродить по городам. Смотреть на людей. Люди будут смотреть на меня… ох, черт… Всякое случится: и встречи, и расставания. Прощания с теми, кто тебе дорог, — ибо этот момент наступает всегда, как бы ты ни любил. Иногда приходится отпускать, и это больно.

А потом, глядя с вершины горы на раскинувшиеся передо мной долины, красно-золотые от лучей восходящего солнца, я буду думать: где сейчас он — тот, кто назвал себя моим другом?

Может, на краю света считает звезды.

Или же в одиночестве бредет через горный перевал далекой-далекой Англии, закинув за плечо сверток со своей любимой кобзой. Думает об утерянном сердце.

Когда песня любви смолкла, я спросил его:

— Почему тебе нельзя иметь сердце?

Он улыбнулся и ответил:

— Разве может иметь свое сердце тот, кто отнял столько чужих?

Я только вздохнул. Кобзарь посмотрел на меня зелено-голубыми глазами, грустно усмехнулся. Закинул за плечо инструмент, и тот отозвался гулом оставившего грудь сердца. На щеках музыканта по-прежнему блестели слезы. Но плакать он уже не мог.

Кобзарь развернулся, чтобы шагнуть к рассвету, но я задал последний вопрос:

— Мы еще увидимся?

И, не оборачиваясь, он проговорил:

— Да, Теодор Ливиану. Я обещаю тебе, мой друг. Ты боишься этого?

— Нет, — ответил я.

И это была правда.

— И верно, — донесся его тихий голос. — Мы обязательно встретимся вновь, но в этом нет добра или зла. Потому что в смерти нет ни того ни другого.

Content

Мила Нокс
Война на восходе

Глава 1 Об огоньке в пустующем доме

Глава 2 Об Йонве и той, что зовется «Л»

Глава 3 О Мертвом Господаре

Глава 4 О невидимке, стучавшем в двери

Глава 5 О кровавом рассвете

Глава 6 О том, что произошло в таверне

Глава 7 Об отце и сыне

Глава 8 О человечности того, кто не имеет сердца

Глава 9 О расколотой могиле

Глава 10 О гробнице Первого Игрока

Глава 11 Об Охотниках и нелюдимцах

Глава 12 О связи Названых

Глава 13 О Белом Слепце

Глава 14 О Червовой Даме

Глава 15 Об игре и ненависти

Глава 16 О нападении Цепеня

Глава 17 О том, кто звал себя Германом

Глава 18 О последних словах Вороны

Глава 19 О Червовом Короле

Глава 20 О звезде, которая вершит

Глава 21 Об Алтаре Безликой

Глава 22 О враге и друге

Эпилог. О том, что за ночью приходит рассвет