Эмили Барр

Вся правда и ложь обо мне

Emily Barr

The truth and lies of Ella Black

© Сапцина У., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

1

За 40 дней до ее смерти

Я дрожу и ежусь на скамейке, но не прочь немножко померзнуть, потому что занята. На коленях у меня пристроен альбом, в руке карандаш, а с моего места в парке видно здание Парламента. Я сижу, прислонившись к Джеку, который читает книгу. Я полностью поглощена своим занятием, правда, рисую не то, что перед глазами: я уже сделала пару набросков Биг-Бена, но сейчас выходит нечто иное.

– Долго тебе еще? – спрашивает Джек. – Нет, сколько тебе надо, столько и рисуй, но скоро дождь начнется, и…

Он ерзает, оборачивается и заглядывает в мой рисунок.

– О, – говорит он. – Это что, метафорическое толкование увиденного?

– Ну да.

– Элла Блэк заставила меня трястись от холода на скамейке битый час, чтобы нарисовать… Эллу Блэк.

– Никакая это не Элла Блэк.

– Не хочу тебя расстраивать, лапуля, но, по-моему, это именно она.

Я смотрю на нее: похожа на меня, но не я. Жаль, что Джек не сообразил, в чем дело, но, впрочем, как бы он догадался. Конечно, если бы я все ему объяснила, он понял бы, но я ничего не объясняла и не собираюсь.

Нервно и коротко смеюсь. Он тоже.

– Как твоя книга? – спрашиваю я.

– Если честно – потрясающе. Апокалипсис в самом разгаре. Слушай, а знаешь, ты права. Это не совсем ты. Точнее, ты, но с бешеным взглядом. Как будто думаешь о том, что люто ненавидишь.

Я смотрю на него. Стараюсь дышать ровно.

– Да, – соглашаюсь я. – Вообще-то да. Так и есть.

– Ты ведь не обо мне думаешь?

Я смотрю на Джека: самый обычный с виду блондин и один из двух моих самых лучших в мире друзей. Честно говоря, кроме него и Лили, у меня и друзей-то нет.

Обожаю его лицо. Обожаю, что мы знаем секреты друг друга. Хотя на самом деле я знаю главный секрет Джека, а он все мои не знает. А может, он тоже доверил мне далеко не все. Скорее всего, так и есть.

– Конечно, не о тебе, балда, – говорю я.

Дождевая капля плюхается прямо на страницу и расплывается по нарисованному лицу. Я захлопываю альбом, Джек убирает свой апокалиптический триллер, мы бежим к большому дереву и прячемся под ним, глядя на дождь и на то, как люди открывают зонтики, набрасывают капюшоны, спешат неизвестно куда. А мы ждем, когда дождь немного утихнет, чтобы потом дойти до Трафальгарской площади и успеть на поезд домой, в Кент.

В Лондон мы удрали потому, что начались короткие каникулы. Все утро мы бродили по бесплатным выставкам, потом купили несколько книг, затем решили посидеть в парке, где я попыталась набросать симпатичный вид, а вместо этого нарисовала саму себя с бешеным взглядом – по понятным причинам. И я рада, что все-таки нарисовала.

К тому времени, как мы добрались до Чаринг-Кросса, начался час пик. А мы и не заметили, что уже так поздно, хоть я в буквальном смысле слова почти весь день пялилась на одни из самых знаменитых часов в мире.

– Как-то мы не рассчитали, – замечает Джек.

– И не говори.

Мы стоим и смотрим на толпу в здании вокзала. Здесь не протолкнуться, и не только из-за пассажиров, которые каждый день ездят на работу и обратно (хотя их здесь большинство), но и из-за школьников на каникулах вроде нас с Джеком, которые приехали посмотреть на Лондон, а потом забыли, что уезжать обратно поездом надо или раньше, или значительно позже. Если мы влезем в наш поезд, то доберемся до дома за сорок минут, но без особых удобств. Из нашего городка все ездят на работу в столицу, а после рабочего дня тысячными толпами возвращаются обратно.

На полпути домой у меня начинает звенеть в ушах. Я еду стоя, от Джека меня отделяют два офисных типа, которые сели на Лондонском мосту и до сих пор прикидываются, что они еще на работе. Один, наваливаясь на меня, читает какую-то финансовую муть на своем айпаде. Второй вцепился в поручень хваткой стриптизерши и с важным видом обсуждает по телефону собрание акционеров. А я твержу себе, что в голове звенит лишь потому, что я стою, устала и задолбалась. И даже мобильника нет, чтобы отвлечься, потому что я вчера его посеяла. А с Джеком не поговорить, потому что он слишком далеко. Приходится жить настоящим, а перед глазами все расплывается, потому что я стою, устала и задолбалась. Шепотом пытаюсь себя подбодрить. Никому до меня нет дела. Никто ничего не замечает.

Но когда мы уже бредем к моему дому, я понимаю: плохи мои дела. Напрасно я такое нарисовала. В ушах пронзительно звенит, хоть мы уже на воздухе, держимся за руки и выглядим совершенно нормально. За руку Джека я цепляюсь потому, что иногда ему удается привести меня в чувство. Я стараюсь заставить звон умолкнуть. Вернуть себе равновесие с помощью энергии Джека.

Звенит громче.

Звенит

все

громче и громче.

И хотя я иду к себе домой, хотя я кажусь нормальной, я-то знаю: никакая я не нормальная, мне срочно надо в надежное место, в мою комнату, и закрыть дверь. Сейчас мне обязательно надо побыть одной.

Я сжимаю руку Джека, а он в ответ пожимает мою, потому что понятия не имеет, в чем дело. Тротуар темный от недавнего дождя, тучи снова сгущаются, но пока закат превращает небо в лиловый синяк, и все вокруг смотрится как на картине.

Пожалуйста, уходи, мысленно говорю я. Уходи сейчас же. Вернешься потом, попозже.

Из-за нее перед глазами начинает мелькать пятно – обычно таким способом она заявляет: НИКАКИХ «ПОПОЗЖЕ». СЕЙЧАС.

– Знаешь, – говорю я Джеку, – мне надо еще сделать домашку по рисованию.

Я стараюсь дышать ровно, будто все в порядке. Он, похоже, ничего необычного не замечает. Очень хочу узнать, видит ли он что-нибудь, особенно после сегодняшнего, но не спрашиваю, потому что он знает: я не хочу, чтобы он видел.

– Не смею более навязываться художнику, – отзывается он, театральным жестом вскидывает руку и прижимает ладонь ко лбу. – «Мне надо рисовать! Я живу ради своего искусства!» Намекаешь, что мне пора проваливать?

– А ты не против? Я не хотела тебя обидеть.

Давление у меня в голове нарастает. Надо спровадить его. Хорошо бы объяснить ему, в чем дело, но я не могу: не хватает духу. Обычно со стороны кажется, что об меня можно вытирать ноги – хоть затравить, хоть вообще не замечать. Это я стараюсь показать себя в лучшем свете: быть строптивой я не решаюсь, особенно в такие моменты – мало ли что. Девчонка с моего рисунка может вырваться наружу и все испортить. И тогда для меня все будет кончено раз и навсегда.

– Но ты все-таки зайди на минутку, – продолжаю я, чувствуя, как Бэлла внимательно прислушивается к каждому моему слову, – а потом – ладно уж, так и быть, можешь проваливать. Просто мне вообще-то надо закончить картину, а я, знаешь, в таких случаях не очень-то общительная. Только Хамфри кое-как терплю рядом.

Джек смеется.

– Балуешь ты своего кота, – говорит он.

Дождь припускает снова, поэтому мы пускаемся бежать к дому, не расцепляя рук. Проносимся мимо какой-то женщины с длинными растрепанными волосами, сражающейся со своим зонтом, и мужчины, который ведет за руль велосипед, а на спине везет малыша. Малыш машет нам и кричит: «Я намочился!»

Я машу в ответ свободной рукой и чувствую, как Бэлла хватается другой рукой за Джека и старается ударить его током – желает ему смерти, потому что он нормальный и счастливый, а ей кажется, что так нечестно.

На самом деле Джек вовсе не нормальный и счастливый, но по сравнению с Бэллой – вполне. Я его обожаю. Все считают, что он мой парень, но на самом деле нет: он гораздо лучше. И нас обоих все устраивает.

А парень мне не нужен. Мне кажется, я вообще никогда не захочу отношений. Я учусь в пафосной школе для девочек, но большинство наших старшеклассниц живут в мире, в котором все вертится вокруг мальчишек. Это жалко и ужасно бесит, но я не настолько смелая, чтобы заявить об этом в открытую. По правде говоря, если бы я попробовала спорить с ними, сразу выскочила бы Бэлла и отлупила первую попавшуюся служанку огнетушителем, так что, наверное, даже к лучшему, что я держу язык за зубами.

Джеку нравится моя лучшая сторона – то есть единственная, которую он видит. Общение со мной помогло ему во многих отношениях, и на какое-то время он повысил мой статус, так что меня перестали считать мишенью номер один. Но продолжалось это недолго, вскоре девчонки из школы снова начали задирать меня.

О том, что происходит со мной в школе, я Джеку никогда не рассказываю. Он только расстроится и разозлится, но от этого ничего не изменится, разве что счастья в его жизни станет меньше. А я хочу, чтобы Джек был счастлив. Только Лили знает правду и защищает меня, как может.

Когда мы врываемся в дом, мама стоит в прихожей, делая вид, что случайно тут оказалась. Она что-то держит в руках и многозначительно улыбается.

Я приглядываюсь.

– Мой мобильник! – ахаю я, и она, усмехнувшись, протягивает его мне.

– Его кто-то нашел, – объясняет она. – Позвонили из полиции, и я заехала за ним. Правда, думала, что и свой потеряла, но потом нашла. От такого опять начинаешь верить в лучшее, верно?

Мама говорит это просто потому, что так принято: веру она вряд ли утратит. До цинизма и разочарований ей далеко, но она старается всеми силами оберегать нас от любых опасностей, в том числе несуществующих. Я забираю у нее телефон и быстро проверяю: вроде ничего не изменилось, с тех пор как я видела его в прошлый раз – вчера утром, перед тем как потеряла в городе.

Мама вряд ли рылась в нем. Очень на это надеюсь.

Бэлла у меня в голове откашливается, требуя внимания. Я отпихиваю ее в сторону.

Если бы мама испытала шок, случайно узнав из мобильника подробности моей школьной жизни, она выглядела бы по-другому. А она просто рада видеть нас – меня и Джека. Ради нас она живет. Потому и ждет в прихожей, когда я вернусь домой, потому что я – ее жизнь. Стремно как-то. Мне-то, конечно, хорошо, вот только ее жалко, ей наверняка скучно живется. Иногда я пробую представить себе, что у мамы в голове творится то же самое, что и у меня, но ничего не получается. По-моему, нет у нее никакой темной стороны.

Она бы так расстроилась, если бы узнала, что со мной творится. Потому я ничего и не рассказываю ей. А Бэлла в эту минуту настойчиво долбится в мой череп изнутри, значит, мне пора делать ноги.

Едва мы входим в дом, мама запирает дверь за нами на все замки. Во всем мире не сыскать такого же безопасного дома. Сколько я себя помню, главным маминым занятием было оберегать меня. Ей обязательно надо убедиться, что мне ничто не угрожает – ничто, никогда, ни в коем случае. Забавно видеть, как она заметно расслабляется, увидев меня лежащей под одеялом в моей комнате, которая на самом деле – зона повышенной опасности.

Джек улыбается ей.

– Здравствуйте, миссис Блэк, – вежливо произносит он. – Вы чудесно выглядите.

Ей это ужасно нравится. Мама обожает Джека. Хочет, чтобы мы поженились и наделали ей кучу внуков. Милое заблуждение: этому, конечно, не бывать. Я бурчу себе под нос, потому что Бэлла уже у меня в голове и мне сейчас не до разговоров.

– Печеньку? – предлагает мама. – Я как раз испекла. Горяченькие, только из духовки.

Задерживаться ради печенья я не собираюсь, но его можно было бы приберечь для Бэллы – я же знаю, попозже ей наверняка захочется. Конечно, если это не печенье из спельты с бататами, какое мама пекла на прошлой неделе. Такого не захочется никому и никогда.

– Да, если можно, – соглашается Джек. Он рассчитывает, что печенье с кусочками шоколада, я-то знаю.

Он сворачивает следом за мамой в кухню, а я – вперед, прямиком в туалет, запираюсь, прислоняюсь к двери и пытаюсь отдышаться. Отделаться надо от обоих. Через несколько минут придется выпроводить Джека домой. Мою голову словно зажали в тиски. Перед глазами пляшут черные пятна.

Джек сидит за столом и заигрывает с мамой. Точнее, оба они заигрывают друг с другом. По-моему, Джек просто прикалывается. А как к этому относится мама, неизвестно. Она усмехается ему, строит глазки, вспоминает свою молодость, а он смеется над ее шутками и говорит ровно то, что она хочет услышать. Никого из них не заботит, что подумаю я, и хотя это полный отстой, я только закатываю глаза и отворачиваюсь.

Печенье с имбирем и изюмом. Почти то, что надо, поэтому я беру три штуки и заворачиваю их в бумажное полотенце.

– Извини, Джек, – говорю я и под маминым одобрительным взглядом подхожу и целую его в макушку. – Пойду порисую. До завтра.

Он смеется.

– Ага, до завтра, Эллс. Не буду мешать.

– Да ты и не… – начинает было мама, но я взглядом заставляю ее замолчать, выхожу из кухни, набираю побольше воздуха в легкие и прыжками через две ступеньки несусь вверх по лестнице.

Я закрываюсь у себя в комнате и пытаюсь отдышаться. В голове звенит так громко, что ничего другого сейчас я не слышу и не услышу, даже если сработает пожарная сигнализация или завоет сирена в знак начала ядерной войны. Может, как раз сейчас что-нибудь в этом роде и происходит. Но мне все равно. Я закатываю рукава и разглядываю тонкие полосы на руках. Стыдно. Никогда больше так не сделаю.

Веди себя прилично, говорю я Бэлле.

ВЕДИ СЕБЯ ПРИЛИЧНО, передразнивает она. ВЕДИ СЕБЯ ПРИЛИЧНО. ВСЕГДА ВЕДИ СЕБЯ ПРИЛИЧНО.

Ой, перестань, пожалуйста.

ПЕРЕСТАНЬ, ПОЖАЛУЙСТА. ПЕРЕСТАНЬ, ПОЖАЛУЙСТА. ПЕРЕСТАНЬ, ПОЖАЛУЙСТА.

Оставь меня в покое.

ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ.

Оставь

меня

в покое.

ОСТАВЬ.

Я уже не знаю, где она, а где я.

Прикладываю ладони к щекам и разеваю рот в безмолвном крике, как на известной картине. Я просто хочу быть нормальной.

Испускаю прерывистый вздох, кладу обе ладони на ковер, ощущаю твердый пол и себя в этот момент, себя в собственной комнате. Если за годы я и научилась чему-нибудь, то в первую очередь притворяться, а когда эта дверь закрывается, притворяться мне больше незачем. Можно выплеснуть все наружу.

Я вытаскиваю из-под кровати рисунки. Это скрупулезно выписанные взрывы ужаса. Полные смерти, увечий и кошмаров. Их нарисовала Бэлла, ей нравится разглядывать их. Может, удастся утихомирить ее этим способом.

Я зову ее Бэллой, потому что она – моя темная сторона. Элла, но не совсем. Бяка Элла. Бэлла. Я придумала это имя несколько лет назад, и мне чуть-чуть полегчало, потому что раньше я звала ее Чудовищем. Чему угодно можно дать имя, и станет немного лучше. «Бэлла» звучит лучше, чем «Чудовище». В то время я еще не знала, что «Бэлла» значит «прекрасная»: ничего прекрасного в моей Бэлле нет. Наоборот. Но все-таки она Бэлла.

Бэлла лезет вон из кожи, чтобы завладеть мной целиком, а я всегда настороже и старательно отбиваюсь. Иногда приходится выпускать ее, лишь бы избежать взрыва. Мне страшно, но после таких случаев я становлюсь спокойной, умиротворенной и, пожалуй, немножко счастливой. На время все приходит в состояние равновесия. Тогда мы и принимаемся рисовать. Сейчас я смотрю на эти рисунки черной тушью: огромные листы с множеством мелких деталей, как у Иеронима Босха, но с вкраплениями современных реалий. Обезглавленные дети. Повсюду расчлененные тела. Кровь и убийства. Над этими рисунками мы трудились целую вечность, я надеюсь, что никто никогда не найдет их, но они – определенно лучшее, что я когда-либо рисовала.

Но сейчас она не желает разглядывать их. ПОПОЗЖЕ, говорит она.

Дышать трудно. В ушах звенит все громче. Я упираюсь ладонями в ковер и напрягаюсь. Вижу, Хамфри ждет. Он всегда приходит, когда появляется Бэлла.

– Съешь печеньку, – в отчаянии предлагаю я, разворачиваю бумажное полотенце и роняю печенье на ковер. Потом хватаю одно и засовываю его в рот, но Бэлла его выплевывает, потому что заметила кое-что получше печенек.

Хамфри притащил в мою комнату перепуганную птичку – видимо, как-то ухитрился пронести ее незаметно для мамы, которая подняла бы крик и прогнала бы его, если бы увидела. Птичка совсем крошечная. Наверное, птенец. Хамфри, должно быть, вытащил его из гнезда, и теперь этого птенца ищет мать.

Птичка хлопает коротенькими крылышками и пытается улететь, хоть Хамфри и успел здорово помять ее.

Мой кот часто ловит птиц. И он скорее на стороне Бэллы, чем Эллы. Он все знает.

Я подползаю к птенцу. Даже звон в ушах больше не слышу: только монотонный шум, заглушающий звуки привычного мира. Чувствую, как Элла отступает, и становлюсь Бэллой, и вот Элла уже ушла, что только к лучшему, потому что она ничтожество. Едва дыша, тянусь за молотком, который Элла держит у себя под кроватью. Этот маленький молоточек выглядит дамским и безобидным: когда мама нашла его, Элла объяснила, что он нужен ей для занятий лепкой, и мама сразу поверила.

Подхватив малявку за крыло, я сажаю ее на реферат по истории, который лежит на учебнике, а тот – на полу. Подправляю, поглаживаю пальцем.

– Привет, – шепчу я, и вот я уже целиком и полностью Бэлла.

Хамфри многозначительно смотрит на меня. Ему не терпится. Он негодяй и даже не пытается притворяться хорошим котом.

Я не свожу глаз с птицы и дышу все чаще.

Ничего не слышу. Ничего не вижу, кроме нее.

И уже знаю, что сейчас сделаю. Иначе не усаживала бы это пернатое и не доставала бы молоток. Я знаю, что сейчас сделаю, потому что ради этого и живу.

Мир темнеет, словно жуткая фотка с почерневшими краями. Птица, книга, кот, молоток. Все остальное меркнет.

Бэлла.

Меня тошнит, но это не нормальная тошнота. В том, что происходит, нет ничего нормального ни для кого, кроме меня.

Вижу, как птица пытается улететь, и понимаю, что больше она не полетит никогда. Я Бэлла, я способна на все. Я повелеваю жизнью и смертью.

Беру молоток, поднимаю его на нужную высоту, выжидаю, смакуя каждую секунду, и обрушиваю его на жалкое существо.

Чувствую,

как

оно

хрустит.

Вижу,

как

оно

плющится.

Внимательно разглядываю то, что от него осталось. Мое любимое занятие.

– Спасибо, – еле слышно шепчу я коту, и он наклоняет голову, словно отзывается: «Не за что». Как будто дает понять – «тут мы с тобой заодно».

Вот в этом и вся суть. Обожаю, когда добиваюсь своего. Хочу стать ею навсегда. Хочу, чтобы она перестала быть Эллой Блэк и разрешила мне остаться здесь, в ее теле. Тогда я буду делать все, что я захочу.

Белый шум затихает. А я стараюсь удержать его.

Ненавижу так делать, жалким голоском выговаривает Элла.

ПРОВАЛИВАЙ.

Мне страшно.

ВРЕШЬ ТЫ ВСЕ.

– Элла?

Голос прорывается сквозь шум, я съеживаюсь и почти исчезаю.

В ушах снова звенит, но уже гораздо тише. Я, Элла, сижу, скрестив ноги, возле кровати, напротив двери. Мне требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя, понять, что я снова Элла, а не Бэлла, и когда я понимаю это, то запихиваю молоток под кровать и вскакиваю. Ноги трясутся. Сердце колотится так, что наверняка слышно даже внизу.

В дверях стоит Лили.

Озираюсь, хватаю ртом воздух, набираю его полные легкие, чтобы выдавить из себя все, что осталось от Бэллы. Я у себя в комнате. Розово-голубые стены, постеры с персонажами из аниме, мои наброски видов Рио-де-Жанейро. На полу моя одежда. На фотографии-коллаже мы с Лили и Джеком смеемся, дурачимся, по-утиному выпячивая губы, и обнимаем друг друга. Все выглядит нормально.

Все

выглядит

нормально.

Но я-то знаю: нет здесь ничего нормального.

Понятия не имею, что она видела. Не знаю, видела ли она, как Бэлла подняла молоток и грохнула птицу. Бэллы здесь нет. Ее нет. Лили ее не видит. Ей нельзя такое видеть. Нельзя. Я отгоняю мрак прочь, прочь, прочь.

Мысленно произношу слова, которые помогают мне прийти в себя. Они действуют только после того, как Бэлла добивается своего и собирается уйти.

Вселенная-Вселенная-Вселенная, повторяю я.

Вселенная.

Вселенная.

Вся

Вселенная.

Бэллу способно прогнать только одно – эта панорама космоса. Стоит мне задуматься о Вселенной и о том, какая я крошечная, все кажется поправимым, потому что ничто не имеет значения. Вообще ничто. Ни Элла, ни Бэлла. К сожалению, помогает это лишь после того, как она уже начинает уходить. Помешать ей прийти невозможно.

Этот фокус с Вселенной я узнала случайно. В то время мне было одиннадцать лет, я сидела в туалете на нижнем этаже и боролась со своим демоном, которого тогда почти не понимала. Прислонившись спиной к запертой двери, я отдирала от стены обои, потому что не могла взять себя в руки и мне надо было хоть что-нибудь испортить. Постепенно Бэлла начала отступать, а я прочитала строчку из стихов, которые до сих пор висят у нас на стене в нижнем туалете:

«Неважно, ясно тебе это или нет, нет сомнений в том, что Вселенная расширяется, как ей положено.

Нет сомнений в том, что Вселенная расширяется, как ей положено.

Вселенная расширяется»[1].

И Бэлла оставила меня в покое. Теперь я ограничиваюсь только словом «Вселенная». Повторяю его снова и снова.

Бэлла ушла.

У меня шевелятся губы, но кажется, с них не слетает ни звука.

Я должна быть хорошей.

Быть хорошей.

Быть нормальной.

Я

должна

быть

нормальной.

Улыбайся.

Надо

улыбнуться.

– А, привет, Лили, – говорю я. Голос слегка дрожит, но слова вроде бы те, что надо. – Эм-м… не входи!

Под конец я срываюсь, как раз когда она входит в комнату. Она замирает. Я делаю неуверенный шажок к ней и сажусь на кровать, потому что меня не держат ноги.

– Ой, Элла… – Лили прелесть. Она теряется: я раньше на нее не рявкала. – С тобой все хорошо? Мне твоя мама разрешила подняться к тебе. У тебя же теперь нет мобильника, вот я и зашла… – Я вижу, как она замечает мой телефон, лежащий на кровати. – А, так его вернули?

– Да. Вернули. М-м.

Будь нормальной.

– Извини. – Я тщательно выговариваю это слово так, как сделала бы Элла. – Кот притащил птичку. Ужас, как жестоко. Меня аж затошнило. Извини. Лучше не входи. Пришлось избавить ее от мучений. Я… была… вынуждена…

Приходить в себя слишком трудно. С каждым разом все труднее. Однажды я не справлюсь. Однажды застряну в Бэлле. Ей только того и надо. А я этого не вынесу. Только бы этого не случилось никогда.

Звон в ушах постепенно слабеет, потом почти умолкает. Мир снова обретает четкость.

– Вот дерьмо гадское, – отзывается Лили. Ей меня не понять, и я даже объяснять ничего не стану. Вдруг она не захочет больше дружить со мной, а она мне нужна. Она мне нужна. Она часто меня выручает, даже не подозревая об этом. – Ох, бедная Элла! У меня салфетки есть. Сейчас дам.

Она направляется ко мне. Хамфри припадает к полу, потом срывается с места, проскальзывает у ее ног и вылетает из комнаты на лестницу.

Я тяну Лили к себе, чтобы она села рядом со мной на кровать, и обхватываю ее лицо руками. Только бы она не увидела, что я натворила. От ощущения ее пружинистых волос между пальцами я успокаиваюсь. Я сейчас с Лили.

– Нет, правда, – говорю я, глядя ей в глаза. – Не смотри. Я сама все уберу. Может, сбегаешь вниз и попросишь у моей мамы пластиковый пакет?

У меня начинается икота. Только этого не хватало. Раньше с Бэллой было гораздо легче справиться. Я никогда не подпускала ее к Лили. Но в последнее время становится все хуже и хуже.

– Конечно. Вот дерьмо. Бедная ты бедная, Элла.

Она обнимает меня, и я всего на миг придвигаюсь к ней, уткнувшись лицом в ее плечо. Ее распущенные волосы щекочут мне лицо. Я льну к ней, а потом заставляю себя отстраниться.

Она выходит, а я берусь за голову. Это ужас, я так больше не могу. Джек, наверное, тоже задумался, почему я выпроводила его. А Лили вошла в мою комнату и застала там Бэллу. В следующий раз будет еще хуже, и об этом станет известно всем. В голове туман, не могу унять дрожь, но нужно обязательно убрать улики. Нельзя, чтобы Лили узнала, да и Джек тоже.

Им знать нельзя.

Им

знать

нельзя.

Не прикасаясь к несчастной расплющенной пичужке, я заворачиваю ее в реферат по истории. Меня трясет, из свертка вылетает перышко. Поддеваю ногой валяющийся на пути учебник, пытаюсь собрать рассыпавшиеся перья, хотя вообще-то надо бы как следует пропылесосить ковер.

Мама обрадуется, увидев, что я ни с того ни с сего схватилась за пылесос. Так что в итоге все будут хоть немного довольны.

Возвращается Лили с пакетом, я сую туда сверток с птицей и почти все собранные перья.

– Сейчас, только руки вымою.

Лили завязывает пакет и несет его вниз, а я запираюсь в ванной и пытаюсь дышать так медленно, что даже голова кружится. Мою руки, не жалея мыла. Плещу в лицо холодной водой с мылом, потом мажусь увлажняющим кремом, чтобы кожа стала мягкой и гладкой. Снимаю с глаз макияж. Дышу. Вдох. Выдох. Глубокий вдох. Глубокий выдох. Закрываю глаза. Вспоминаю, как расплющила птичку. Бэлла обрадовалась, а Бэлла – часть меня.

Не хочу, чтобы такое доставляло мне радость.

Не хочу быть наполовину Бэллой.

Не хочу, чтобы она разрасталась во мне.

Не хочу быть человеком, который плющит птичек молотком.

Не хочу быть такой девчонкой.

2

37 дней

– Элла! – зовет она, стоя у подножия лестницы.

Я заметила: после того, что случилось в среду, ко мне в комнату Лили старается не заглядывать. Хватаю сумку и с улыбкой сбегаю вниз по лестнице, готовая весь день быть хорошей.

– Привет!

Энтузиазма в моем голосе хоть отбавляй.

Она усмехается.

– Ты шикарно выглядишь.

Вообще-то нет, но с ее стороны это очень мило.

– Не я, а ты, – возражаю я. На ней джинсы-скинни и мешковатая белая рубашка. – Честное слово. Классика и красота.

Рядом с ней мне сразу кажется, что в своих легинсах и футболке с длинными рукавами я выгляжу зачуханно. Я чувствую себя ребенком, ну и ладно.

Мы с Лили лучшие подруги вот уже почти десять лет, больше половины нашей жизни. Подружились мы в восемь, когда нас поставили в пару во время школьной экскурсии на природу, а мы забрели в лес с листом бумаги и списком всякой всячины, которую надо собрать. Мы шли куда глаза глядят и все дальше уходили от базы. Мне хотелось заблудиться, чтобы посмотреть, что будет (в то время Бэлла тоже была младше и развлекалась чем попало), а Лили охотно согласилась, потому что она любит приключения.

Приключение получилось так себе, зато мы подружились.

Мы заглядываем в кухню, чтобы попрощаться с мамой и папой. Те сразу умолкают, и к лицам приклеиваются фальшивые улыбки. Лучше бы они нормально ссорились, а не переходили на шепот, завидев меня. Папа недавно ездил в командировку, поэтому сегодня у него выходной – значит, будут целый день шипеть друг на друга, просто супер.

– Привет, девочки! – говорит мама.

Папа поднимает глаза от газеты, как будто на самом деле зачитался. Мог бы и вверх ногами ее держать, все равно же видно, что не читал.

– Все в порядке? – спрашивает он.

Мама звенит посудой, что-то готовит. Лучше бы хоть изредка почитала газету, пока готовит папа, но нет. Разве их уговоришь? А мне хотелось бы видеть, как она хотя бы изредка дает себе передышку. Папа иногда предлагает подменить ее, но она упорно делает все сама, а нам разрешает только накрыть на стол или вывалить объедки червякам.

Да-да. У моей мамы действительно есть вермикомпост – компост, который делают червяки. Это все равно что держать триста питомцев, которые питаются нашими объедками и какают компостом. Обожаю их. Иногда снимаю крышку и подолгу на них глазею. Однажды Бэлла уговаривала меня залить их кипятком, и ради их спасения мне пришлось сломя голову броситься к себе в комнату и разрезать ножом один из своих рисунков.

Так вот, мама готовит. Она рослая блондинка, какой я была раньше (к сожалению, я по-прежнему рослая, но уже не блондинка). Когда мы проходим по кухне, она с сияющей улыбкой спрашивает:

– Супчику не хотите, девочки?

Лили отвечает:

– Большое спасибо, но нам уже пора к Молли.

– А пахнет вкусно, – добавляю я, хоть это и неправда.

Мамин чечевичный суп густой, как клейстер – прямо бери и клей обои. Однажды я прилепила им к стене свой набросок, просто чтобы посмотреть, приклеится он или нет, и он держится до сих пор. На этом наброске Хамфри охотится на мышь, он висит в простенке слева от окна.

Мамы в то время не было дома, вот мы с Джеком и веселились на всю катушку. Даже поспорили, отвалится рисунок или нет, а он не отвалился и висит уже несколько месяцев. Мы хохотали до слез. Обожаю Джека.

Мама с папой старательно делают вид, будто бы мы вовсе не прервали очередной тихий спор, и от этого всем становится страшно неловко. Папа улыбается нам с Лили и переворачивает страницу. Обычно ладить с ним гораздо проще, чем с мамой: он занят своим делом и на мое жизненное пространство не претендует, а мне его нужно много. С папой можно говорить о чем угодно, и он охотно поддерживает разговор. Однажды он заявил, что абстракционизм – фуфло, а я объяснила ему, почему он не прав, он все понял и теперь так не думает.

– Вы кино смотреть? – спрашивает он.

– Ага, – говорю я.

– Сегодня «Психо», – отвечает Лили.

– Ага, мотель Бейтсов, – кивает папа.

Я не отвечаю. Лили подыгрывает ему за нас обеих, напевая музыку из сцены в душе, а папа замахивается, будто сейчас ударит ножом, и я замечаю, что целится он в маму.

Мы садимся на велики и уезжаем. Обожаю кататься на велосипеде. Ветер треплет волосы, даже когда на голове шлем. А потом приятно ноют мышцы ног и кажется, будто сделала что-то хорошее. Иногда ездой на велосипеде мне даже удается отогнать от себя Бэллу.

Я еду следом за Лили, волосы которой пружинисто выбиваются из-под шлема, думаю о том, что мама с папой как-то подозрительно легко и радостно отпустили меня сегодня из дома, и понимаю, что они, наверное, просто хотят без помех продолжить свою тайную ссору. Я всегда радовалась, что мои родители не в разводе, как у других, потому что я бы лучше уж пожила с папой (а скорее всего, пришлось бы жить с мамой), но теперь мне хочется, чтобы они уже наконец развелись. Мне семнадцать, так что я смогу жить, где захочу. Понятия не имею, что происходит и почему, но даже думать не хочу, что у кого-нибудь из них роман на стороне, так что, пожалуй, пусть разбираются сами.

Лили не виделась со своим отцом с восьми лет, хотя до сих пор получает от него деньги. Ужас, наверное, но она говорит, что больше ничего не знает, и ей этого достаточно, и она на самом деле счастлива и всем довольна.

Пару часов спустя мы сидим в огромной гостиной у Молли, а в «Психо» вот-вот начнется самое захватывающее. Здесь я не могу расслабиться: я же знаю, что попала сюда только потому, что я с Лили. Главные здесь – Молли, близнецы и Лили, а я – так, сбоку припека, поэтому тихонько сижу на пухлом диване рядом с Лили и прижимаюсь ногой к ее ноге, чтобы не так волноваться. Минуту назад папа Молли поставил перед нами миску с шоколадным драже «Молтизер», а сейчас миска уже наполовину пуста, и почти все слопала я на нервах. Остальные таращились в экран, так что даже ничего не заметили. Придется лишний раз потренироваться, чтобы сжечь калории. Молли разозлится, если увидит, что все вкусняшки умяла я.

Я знаю, меня здесь не любят, потому что я нудная, зашуганная и неловкая. Хоть и кажется, что я одна из них (или была когда-то), на самом деле я не такая. Я или молчу, или ляпаю что-нибудь невпопад, и остальные делают вид, что я – пустое место. Зато до ненависти с их стороны не доходит, и то ладно.

Молли поступает на киноведение, поэтому теперь старается пересмотреть знаменитые фильмы всех времен, чтобы потом со знанием дела рассуждать о них на собеседованиях и получить приглашение в любой колледж, куда захочет. И мы смотрим вместе с ней (точнее, Молли пригласила смотреть кино вместе с ней Лили и близнецов, а Лили позвала с собой меня), потому что все мы в следующем году разъедемся на учебу, а им хочется, что все вокруг считали их крутыми и стильными киноманами. И мне тоже хочется, но в первую очередь просто нравится иногда расслабиться и посмотреть кино. Когда я окунаюсь в чужие проблемы, мои собственные отступают на второй план. То же самое и с книгами, и с рисованием.

Но думать об отъезде на учебу как-то странно. Я не Молли, я понятия не имею, чем хочу заниматься и кем быть. Если уж поступать, то разве что в школу искусств, но с таким образованием карьеру не сделаешь (по крайней мере, если верить школьным консультантам по профориентации). Как бы там ни было, не могу дождаться, когда уеду отсюда, потому что здесь у меня есть только Лили и Джек, а больше никому до меня нет дела, и может, чем дальше я свалю от Кента, тем лучше. Может, тогда я стану полноценной Бэллой, а может, наконец сумею победить и уничтожить ее. И смогу все время быть Эллой. Быть хорошей.

Я делаю глубокий вдох. Может, и мне стоит поступать на киноведение. Этот фильм мне нравится. Конечно, было бы неплохо, если бы они перестали болтать, но сказать им об этом я не решусь.

А Лили, как назло, уже рассказывает им про ту птичку. В тот раз промолчала, а теперь рассказывает.

– Боже, Элла! – У Молли такой вид, будто она меня немного боится, и, наверное, стоило бы. – Офигеть просто. Птичка, значит, попадает в беду, а избавляет ее от страданий не кто-нибудь, а Элла Блэк!

И она вместе с близнецами покатывается со смеху. Я смотрю на Лили. Она одними губами выговаривает: «Извини».

– Но вообще-то, – заявляет Ниша, – это очень мерзко. Я бы так точно не смогла. – Она смотрит на меня как на чудовище – значит, по школьной комнате отдыха эта история распространится мгновенно, как лесной пожар, и от этого жить мне станет еще труднее. Я точно знаю, что станет.

Пытаюсь беззаботно улыбнуться ей в ответ, но чувствую, что улыбка выходит кривой.

– Я просто сделала то, что должна была, – говорю я, – ради бедняжки.

Кажется, я нашла верные слова. В компании альфа-девчонок мне все время приходится следить за языком. Всего один неверный шаг, пусть даже самый крошечный, – и они сорвутся с цепи. Эти еще далеко не самые плохие, но они все равно опасны и жутко болтливы.

На секунду представляю себе, что было бы, если бы я объяснила им: на самом деле птичку убила не я, а мое второе «я», Бэлла. Чудовище у меня внутри, которое время от времени завладевает мной и с каждым разом наглеет все сильнее, чем пугает меня. Мое объяснение было бы началом конца. Уже через пару минут моя дурная слава гремела бы не только по всей школе, но и далеко за ее пределами.

Героиня фильма как раз идет в душ, значит, сейчас будет знаменитая сцена. Все, кажется, теряют интерес ко мне, глядят в экран не отрываясь, звучит та самая музыка, и Джанет Ли убивают.

– Элла, прости, пожалуйста, – шепчет Лили прямо мне в ухо. – Я не думала, что они…

– Да ничего, – перебиваю я. – Честное слово.

Это правда. Я могла бы обидеться на нее за то, что она разболтала им про птичку, но не буду. Она просто хотела, чтобы мне посочувствовали, и не ее вина, что не получилось.

Она берет меня за руку.

– Ты прелесть.

До конца вечера я изо всех сил стараюсь быть хорошей. Я всегда так делаю. Я боюсь гадости, которая живет во мне, а тут еще и Лили застала меня, пока мной управляла Бэлла, так что теперь нужно стараться еще усерднее. Я думаю лишь о том, как быть доброй и отзывчивой, хоть никому до меня и нет дела, кроме Лили. Подсаживаюсь к Молли, обсуждаю с ней сочинение по «Сыновьям и любовникам», которое я в отличие от нее уже написала, и она принимает мою помощь и даже говорит «спасибо». По-моему, это прогресс.

– Зачем ты себе волосы испортила? – спрашивает она, пока мы трудимся бок о бок, поддевает прядь моих волос пальцами и с отвращением разглядывает ее.

Я пожимаю плечами.

– Хотелось попробовать что-нибудь новенькое, – говорю я.

Так нагло я еще ни разу не врала. Раньше волосы у меня были длинными и белокурыми, как у Молли, а теперь они асимметричные (подстрижены с одной стороны гораздо короче, чем с другой) и лиловые. Асимметрия появилась после жуткого конфликта в школе с Тессой, хобби которой – максимально усложнять жизнь всем, кто не вписывается в ее компанию. А лиловый – условие договора, который я заключила с Бэллой, чтобы та не отобрала у Тессы нож и не напала на нее. А окружающим я говорю, что мне захотелось чего-то новенького и я и впрямь люблю лиловый цвет. Раз уж я не такая, как все, значит, и внешне надо выделяться.

– Ну-ну, – Молли ухмыляется.

А я жду не дождусь, когда наконец унесу отсюда ноги.

– В общем, миссис Морел держит Пола под контролем даже после своей смерти, – объясняю я. – Вот что я написала. Так пишут в Интернете. Она разрушает все его отношения, чтобы он никогда и никого не любил больше, чем свою мамочку.

– Слышишь, Ануша? – окликает Молли. – Как будто про Дина сказано.

Все смотрят на Анушу и смеются над ее парнем, а я довольна, что от меня наконец-то отвязались.

3

35 дней

– Лили! – вызывает миссис Браунинг. – Может быть, ты ответишь?

Я перевожу взгляд на Лили. Она ковыряет ноготь, упорно не поднимая глаз. И понятия не имеет, что надо отвечать. Я знаю, что даже вопроса она не слышала, потому что под партой в блокноте рисовала себя в образе героини из манги. Кожу раскрасила светло-коричневым, волосы сделала розовыми, а глаза – огромными. И подписала внизу: «Лили-тян».

Нам полагается вести себя разумно, ведь это наш последний школьный год. Мы уже взрослые. К учебе мы должны относиться серьезно, потому что это наша обязанность. А не зевать, бездельничать и рисовать картинки под партой, но мы, конечно, как раз этим и занимаемся, ведь это же школа, мы провели здесь уже много лет, и она осточертела нам.

– Извините… – бормочет Лили.

Остальные приглушенно хихикают.

– Лили, отвечай на мой вопрос по тексту. В этом году выпускные экзамены. Если ты не в состоянии ответить на элементарный вопрос, тебе не следовало выбирать этот предмет.

Миссис Браунинг – хорошая учительница, она мне нравится. Только мне, наверное. Но я не люблю, когда она цепляется к Лили, которая на английском витает в облаках, потому что понятия не имела, какой предмет выбрать третьим, и выбрала английский только со мной за компанию. Сердце Лили отдано вовсе не английскому, и хотя я знаю, что она умеет сосредоточиваться, как никто другой, на уроках миссис Браунинг предмет ее сосредоточенности – не учебник, а посторонние мысли, как правило о музыке и театре.

И вот теперь она ерзает на стуле, оправляет юбку и смотрит в книгу, лежащую перед ней. На всякий случай я забираю у нее из-под парты рисунок. Дождь сменяется градом, частые градины барабанят в окна. Через год нас здесь уже не будет, а миссис Браунинг так и останется сидеть за своим столом и расспрашивать учеников, витающих в облаках, о книгах, которых они не читали. Жаль, что нельзя поделиться этой мыслью с Лили прямо сейчас.

«Сыновья и любовники» я читала. Мне нравится. Я слышала вопрос. Прокашлявшись, я выпаливаю быстро, чтобы не передумать:

– Миссис Морел ревновала Пола к Мириам, и это…

– Нет, Элла, спасибо, я спрашивала Лили. Что ты знаешь ответ, мне известно.

Тишина становится осязаемой. Сгущается, повисает в воздухе, как туман. В этом классе нас всего десять, и я, оглядевшись, вижу, что все остальные старательно отводят глаза, лишь бы не прицепились и к ним.

У меня звенит в ушах, начинается лихорадочный внутренний торг с Бэллой. Уступать ей в школе нельзя. Просто нельзя. В классе она еще ни разу не появлялась и никогда не появится.

ТОРТ.

Нет.

ДРУГОЙ ЦВЕТ ВОЛОС.

Нет. Позже. Мы что-нибудь придумаем потом.

ОТОМСТИ УЧИЛКЕ. ОНА ОБИДЕЛА ЛИЛИ.

Учительнице мстить нельзя.

Миссис Браунинг, не подозревая о том, какая опасность ей угрожает, смотрит на Лили в упор, а Лили втягивает голову в плечи, не сводя взгляда с собственных коленей. Никто не имеет права так обращаться с моей лучшей подругой. Лили – ангел. Мое поле зрения сужается.

В школе это недопустимо. Так нельзя. Раньше такое случалось лишь однажды, и я продержалась только потому, что заперлась в туалете и просидела там одна, пока Бэлла не сдалась. Только не сейчас и не здесь, в классе. Нет. На периферии зрения все уже черным-черно, я отчаянно напрягаю глаза, чтобы очертания предметов снова стали четкими.

– Отличная у вас сегодня прическа, мисс, – говорит Бэлла учительнице моим ртом.

Я в ужасе. В классе я говорю, только когда меня вызывают. Ничего подобного я раньше не вытворяла.

Миссис Браунинг трогает свои волосы, прилизанные и неухоженные, как всегда.

– Ну что ж, я, к сожалению, не могу ответить тебе тем же, Элла, – отзывается она и поджимает губы.

– Но это же правда. Где вы делали укладку?

Все смотрят на меня, вытаращив глаза.

– Лили, отвечай на вопрос.

– На вопрос? – еле слышно лепечет Лили.

Я закрываю глаза и делаю несколько нарочито глубоких вдохов и выдохов, потому что не могу позволить Бэлле выкинуть еще что-нибудь. Мало ей было надерзить миссис Браунинг. Я уже предчувствую, что будет дальше. На меня накатывает изнутри. Я не успеваю водить из стороны в сторону взглядом, чтобы перед глазами не расплывался туман. И становлюсь Бэллой. Мне хочется наброситься на миссис Браунинг. Хочется закричать. Так и тянет ее ударить.

ДЕРНИ ЕЕ ЗА ВОЛОСЫ.

Нельзя.

ВЫБРОСИ ЕЕ СУМКУ В ОКНО.

Нельзя.

УДАРЬ КУЛАКОМ.

Надо держать себя в руках.

ЛАДНО, ПОМОГИ ТОГДА ЛИЛИ. ТЫ ВЕДЬ ЛЮБИШЬ ЛИЛИ БОЛЬШЕ ВСЕХ. ТЫ СМОЖЕШЬ.

Мы с Бэллой заключаем предварительное соглашение.

Я открываю под партой блокнот и начинаю царапать в нем, не забывая глубоко дышать, отгонять звон в ушах и туман перед глазами. Сосредоточиваюсь только на словах, дописываю, подталкиваю блокнот Лили, она быстро пробегает взглядом мои записи и говорит:

– Миссис Морел ревновала Пола к Мириам и Кларе и этим негативно влияла на него. Так что хоть она и умерла, я готова поспорить, что она все равно победила.

Браунинг закатывает глаза. Я вижу, что ее так и подмывает с возмущенным видом покинуть класс, хоть до звонка еще двадцать минут. Надеюсь, все-таки уйдет. Пусть уходит. Этим все и кончится.

– Ты готова поспорить – да, Лили? – уточняет она.

– Да, мисс.

– Элла, Лили ты нисколько не помогла, – заявляет она. – Да, я знаю, что ты прочитала эту книгу и в состоянии доказать свою точку зрения. Но ты не сможешь ответить за Лили на экзаменах, верно? Ей придется или подготовиться самой, или отказаться от этого предмета. Но если она не удосужилась прочитать совсем нетрудный роман – или хотя бы несчастные «Йорк Ноутс»![2] – значит, в этом классе ей делать нечего. А что касается твоих дерзостей, о них мы поговорим потом.

– Лили получит высший балл, – объявляю я, дотягиваюсь до ее руки под столом и пожимаю ее.

Она отвечает на пожатие, цепляется за мою руку. Вселенная-Вселенная-Вселенная. Это я пытаюсь отогнать Бэллу. И не отпускаю руку Лили.

Дышать становится легче. Я уже слышу как полагается и вижу тоже. А самое лучшее – это ни с чем не сравнимое облегчение. Прикрыв глаза, я радуюсь, что снова могу себя контролировать. Бэлла исчезла, я никому не причинила вреда. Даже себе.

Урок тянется еще пятнадцать минут, одновременно нудных и напряженных, потом я беру Лили за руку, и мы вдвоем выходим из класса. С другой стороны от Лили шагает Молли (вот только где она была, когда Лили требовалась поддержка?), никто из нас не оглядывается. Мы идем прямиком в комнату отдыха.

Лили смаргивает слезы и нерешительно смеется. Я замечаю, какой маленькой она кажется в последнее время. Мне хочется отплатить ей за постоянную заботу обо мне.

– Вот гадство, – говорит Лили. – И ведь она права. Я же понимаю. Я собиралась прочитать эту книгу. И… не стала.

– Так прочитай, – тихонько советую я, – и все будет в порядке. Ты обязательно получишь высший балл, а потом школа для нас кончится. А учителя так и останутся здесь до самой смерти.

Лили слушает и улыбается.

– Кофе? – предлагает Молли нам обеим.

– Конечно!

Меня все еще немного потряхивает, но, кажется, на меня вообще никто не смотрит. Мы с Бэллой пришли к компромиссу, так что почти все в порядке. Вот только не вляпались мы чудом. Если бы я сделала так, как хочет Бэлла, и ударила учителя, меня бы мигом исключили. Даже думать об этом и то мучительно.

Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы такое повторилось.

Но как это сделать, я не знаю. Становится все хуже, а не представляю, как положить этому конец. Бэлле хочется вылезать наружу каждый день. Требуются почти все силы, чтобы запихнуть ее обратно. Мне уже кажется, что это невозможно.

Я смотрю, как Молли выливает старый кофе из кувшина и заново наполняет фильтр. Комната отдыха для учеников просторная, с диванами и креслами-мешками, с кухонным уголком, где есть чайник, кофемашина и холодильник, от которого воняет тухлым молоком. А вся комната пропахла кофе и дезодорантом. Здесь всегда полно девчонок, которые или расслабляются вовсю, или лихорадочно доделывают домашку, пока ее не накопилось слишком много, или переживают кризисы и разрывы – в одиночку, вдвоем, в компании. Я точно знаю: все мы здесь не без тараканов. Но, наверное, только у меня вместо них целый демон.

Не хочу торчать здесь. У меня на тумбочке у кровати лежит список мест, где я бы не отказалась побывать. Его видел только Джек. В то время, когда составлял свой список. Наши списки были не трагическими «предсмертными», как у неизлечимо больных детей, – мы просто перечислили места, куда нам хотелось бы съездить. Последние два пункта я добавила, когда осталась одна. Мой список гласит:

СПИСОК ЖЕЛАНИЙ ЭЛЛЫ

1. Съездить в Рио, особенно на пляж Копакабана. Нарисовать его с натуры, а не по фотке.

2. Побывать на каком-нибудь тропическом острове с песком и пальмами. Найти пляж, который будет полной противоположностью тому корнуолльскому, куда мы ездили в прошлом году.

3. Пожить в огромном вдохновляющем городе, например в Нью-Йорке.

4. Найти работу и зарабатывать деньги каким-нибудь интересным делом, которое приносит удовлетворение, и стать независимой от родителей.

5. Уехать подальше от моей жизни в Кенте. КУДА УГОДНО, ТОЛЬКО ПОДАЛЬШЕ ОТ ДУРАЦКОЙ АНГЛИИ И МОЕЙ ДЕПРЕССИВНОЙ ЖИЗНИ.

6. Быть кем угодно, только не Эллой Блэк, потому что я УЖАСНО СКУЧНАЯ.

7. Научиться соседствовать с моей темной стороной.

Мы так смеялись, пока составляли эти списки. У Джека он прямо лопался от скандальных идей, и могу поспорить, что несколько пунктов он добавил уже в мое отсутствие.

Свой список я переписывала несколько раз, это его нынешнее воплощение. Каждый раз, когда я пытаюсь придать ему сдержанность, Бэлла отнимает у меня ручку, вносит свои мысли, и все заканчивается вспышкой раздражения и гнева. А я планирую подать документы в какие-нибудь крутые университеты и школы искусств (само собой, не настолько крутые, как в Рио или Нью-Йорке) и, наверное, пройду в несколько сразу. Я хорошо учусь, этим летом я буду сдавать на аттестат повышенного уровня английский, искусство и историю.

Не хочу вкалывать, не поднимая головы, только чтобы попасть в университет, а потом найти какую-нибудь скучную работу, как папа, и уже ничем другим, кроме работы, не заниматься. Здесь никто даже не подозревает, что я авантюристка: я шифруюсь. А сама только и жду, когда избавлюсь от всего, что мне сейчас известно. В этой комнате отдыха мне не место. Во всем мире у меня только двое друзей – Лили и Джек. Хочу сбежать от всего сразу: от тех, кто считает меня жалким ничтожеством, от Бэллы, от мамы, которая так и норовит запереть дверь на все замки, как только я благополучно окажусь дома. Хочу свободы.

– Спасибо, Молли, – говорю я и беру заляпанную кружку с черным кофе, которую она протягивает мне.

Это целое событие: Молли принесла мне кофе! Все потому, что я по-хамски вела себя с миссис Браунинг. Я широко улыбаюсь Молли и отпиваю глоток: кофе горячий, довольно мерзкий – в общем, какой мы обычно пьем.

– Ну, Элла, – говорит Молли, – это было что-то! – В ее глазах читается что-то вроде восхищения. – Без шуток, – она поворачивается к близнецам, которые не ходят на английский. – Браунинг привязалась к Лили. А тут Элла такая: «Отличная у вас сегодня прическа, мисс».

– Элла?! – ахает Ануша.

– Представляешь, да?!

Все, кто нас слышит, взрываются хохотом. И я стараюсь подыграть им улыбкой. Все тот же случай пересказывают снова и снова – для тех, кто не слышал в первый раз. Я сжимаюсь на своем месте и переглядываюсь с Лили.

– Ты ничего? – тихонько спрашиваю я.

– Ага, – кивает она, – все хорошо. Но с чего вдруг тебя прорвало – «отличная у вас прическа, мисс»?

Она хихикает, я тоже, и мы обе смеемся. Даже не замечаем, как в комнату входит учительница, и спохватываемся, только когда она уже почти рядом.

Вообще-то на учителей в комнате отдыха никто не обращает внимания. А они, когда заходят сюда, стараются держаться по-свойски, будто относятся к нам как к взрослым. И потому от них можно услышать: «Привет, девчонки!» и «А, расслабляетесь!». Они ведут себя немного развязно, чтобы показать нам, что когда-то тоже были молодыми, хотя в это не очень верится.

Но сегодня наша классная, миссис Фиппс, вроде бы вообще не собирается выяснять, что там и как у ребяток. Она смотрит прямо на меня.

Миссис Браунинг предупредила, что про мои дерзости мы еще поговорим, так что я ждала чего-то подобного. Меня бьет дрожь. Я же всегда веду себя примерно.

– Элла! – говорит Фиппс. – Элла, пойдем со мной, пожалуйста. Сумку и куртку возьми с собой.

Широко раскрыв глаза, я переглядываюсь с Лили и Молли, чтобы они не заметили, как я вся похолодела. Меня отправляют домой за то, что я нагрубила учительнице. Я подхватываю сумку, отбрасываю назад волосы с длинной стороны и пробую улыбнуться.

– А куртку? – напоминает Фиппс.

Смотрит она на меня как-то странно. Нервирует взглядом. Обычно она меня любит. Даже говорит порой: «Хорошо, что есть хотя бы ты, Элла», и от этого остальные ненавидят меня еще сильнее.

– Вообще-то… я без куртки? – говорю я вопросительным тоном, слегка растягивая слова по-австралийски: я слышала, так делают другие девчонки, когда хотят побесить учителей.

Они терпеть не могут, когда утверждение звучит как вопрос. Я просто не знаю, что еще делать. У меня колотится сердце.

– Правда?

– Правда.

Она собирается добавить еще что-то, но умолкает. Платье на ней уродское, Лили за ее спиной тычет в него пальцем и гримасничает, переглядываясь с остальными, а те хихикают.

Все вокруг пялятся на меня, и мне хочется удрать. Не поднимая головы, выхожу из комнаты вслед за Фиппс. Задира Тесса вскидывает голову и закатывает глаза, когда я прохожу мимо.

Я вдруг замечаю, что делаю шаг в сторону, чтобы пнуть ее сумку.

Во мне шевелится Бэлла.

Я выхожу из комнаты отдыха навстречу неприятностям.

В директорском кабинете ждет моя мама. Она сидит на стуле для посетителей, а наша директриса миссис Остен, как обычно, прихлебывает из бутылки с этикеткой «Вода», хотя всем известно, что обычно внутри водка. Обе хмурятся.

Ну знаете, это уже перебор.

Представляю себе, как буду втолковывать им: «Это не я. Это Бэлла. Она вроде как демон, который живет у меня внутри. Там она сидит с тех пор, как я себя помню, а ты думала, что у меня просто детские истерики. Когда мне было лет семь, я поняла, что про нее никто не должен знать. Честно говоря, до шести лет я себя плохо помню. Наверное, я была таким противным ребенком, что пришлось стереть мне память». И тогда можно считать, что все пропало. Родители, наверное, отправят меня в какую-нибудь пафосную психушку, где мне придется высиживать сеансы групповой терапии, пока кто-нибудь из врачей не поверит, что я «исправилась». Вся школа будет несколько недель только обо мне и сплетничать, как бывает, когда кто-нибудь загремит лечиться от анорексии, и я сюда больше никогда не вернусь.

– А вот и она, – объявляет Фиппс, остановившись в дверях и положив мне руку на плечо.

Наверное, чтобы я не сбежала, хотя с виду вроде бы это жест ободрения. Мне хочется яростно стряхнуть с плеча ее руку, но я, конечно, не могу. Вообще-то Бэлла уже приглядывается к школьному кубку на полке за спиной миссис Остен, примеривается, как бы отметелить им присутствующих, но сейчас она почти полностью под моим контролем.

– Видимо, для шестиклассниц ливень с градом – еще не причина являться в школу в куртке, но сумка у нее с собой.

– Благодарю, Сара, – отзывается миссис Остен, дверь закрывается, щелкает замок, и мы остаемся в кабинете втроем.

И зачем тут моя мама? Да, я разговаривала с учительницей грубо, но это же в первый раз, и потом, не так уж сильно я ей нахамила. Я защищала подругу и всего-то и сказала: «Отличная у вас прическа». А они вызвали мою маму. Они вообще понятия не имеют, что еще легко отделались.

Вообще

никакого

понятия.

Мама глядит на меня с самым странным выражением лица, какое я у нее видела. Мокрые от дождя волосы облепили голову. Она тоже без куртки.

Я жду, когда кто-нибудь заговорит, но обе молчат. Нет уж, подавать голос первой я не собираюсь. Пауза затягивается, я чувствую это. Все мы в подвешенном состоянии и чего-то ждем. Так тому и быть. Что-что, а молчать я умею. Легко. И Бэлла пока довольствуется тем, что наблюдает.

– Элла, – мама не выдерживает, – Элла, дорогая. Нам пора. Немного неожиданно, так что извини, дорогая.

– Не понимаю, что я такого сделала, – я обращаюсь к миссис Остен. Слова сыплются одно за другим. – Это несправедливо. Да, я немного нагрубила миссис Браунинг, но…

Я умолкаю, потому что вижу по лицам обеих, что они совершенно не понимают, о чем я говорю. Я только что признала свою вину, о которой они не знали.

– Нагрубила? – переспрашивает миссис Остен, склонив голову. У нее стрижка «под горшок», она похожа на Ангелу Меркель. – Это на тебя не похоже, Элла. Но миссис Браунинг тут ни при чем, – по ее лицу видно, как ей хочется задать важный вопрос, но она удерживается. – Твоей маме надо забрать тебя, дорогая, – она кивает в мамину сторону.

– Да. Элла, дорогая! Нам надо уехать прямо сейчас. Твоей вины тут нет нисколько. Конечно же, нет. Но не следовало тебе грубить учителям…

Ее голос угасает, отдаляется. Видно, в каком она сильном стрессе. Я сочувствую ей, но вообще перестаю понимать, что происходит.

– Куда мы едем?

– По дороге объясню. Туда, где ты будешь счастлива. Только надо поспешить, иначе мы не сможем…

Я смотрю на маму в упор. Она отводит глаза. Мне надо, чтобы она договорила, объяснила мне, чего мы не сможем. Все мое тело напрягается. Не знаю, что происходит, но ужасаюсь при мысли, что она могла найти мои спрятанные под кроватью рисунки – мрачные, как темная сторона у меня внутри.

Если она их нашла, значит, потащит меня прямо к какому-нибудь психиатру. Я-то знаю. Причина наверняка в чем-то важном. «Только надо поспешить, иначе мы не сможем… попасть на прием»?

Теперь все откроется. Я так старалась отгородиться от Бэллы, а теперь вся моя жизнь будет разбита вдребезги. Вот почему с семи лет, как только я поняла, насколько я плохая, я изо всех сил старалась скрывать это от всех. Я с дрожью во всем теле жду, когда звон в ушах начнет усиливаться, потому что знаю: по такому случаю молчать в тряпочку Бэлла не станет.

– К сожалению, уезжаем мы сейчас же, – говорит мама и сжимает губы. Моя мама обычно одевается как хиппи, но сегодня постаралась нарядиться поприличнее – я сразу заметила. На ней легкое платье в цветочек и ожерелье с подвеской-ракушкой, которое она надевает на свадьбы и родительские собрания.

По выражению ее лица я пытаюсь определить, боится ли она меня. Родители даже не представляют, что творится у меня в голове, и просвещать их я не намерена. Хватит и того, что я всеми силами стараюсь убедить их, будто бы я неуклюжая, застенчивая (и то и другое – чистая правда) и другой никогда не бываю.

Мама беспокоится обо мне. Отмалчивается, осторожничает. Наверное, отвезет меня в какую-нибудь клинику.

Я всегда знала, что ради меня она готова на все – в строго определенных рамках. Например, когда я захотела учиться играть на гобое, она немедленно все устроила. Балет – однозначное «да» (так и было много лет подряд), а чирлидерство – «нет». А если бы я пожелала записаться на прием к психологу и рассказать о чудовище у меня в голове, мама, наверное, вылезла бы вон из кожи, чтобы убедить меня, что в этом нет абсолютно никакой необходимости.

Мама могла бы распорядиться своей жизнью как угодно, потому что она умница и прелесть, но она только и сделала, что обзавелась одним ребенком, а затем приковала себя цепями к кулинарной книге с рецептами полезных блюд и комоду с материалами для поделок. И отказалась от всего остального. За это я вроде как уважаю ее. И люблю за то, что она посвятила всю жизнь мне. Разве можно за такое не любить? Мама ждет, когда папа придет домой с работы, и ставит перед ним полезную еду. Она покупает мне все, что нужно для рисования. Заботится о нас. И считает, что это ее работа. И если я благодарю ее за то, что подвезла, или еще за что-нибудь, она так и отвечает: «Да не за что. Это же моя работа».

Она могла бы заниматься чем угодно, а вместо этого решила заботиться обо мне. Если у меня когда-нибудь будет ребенок, я ни за что так не сделаю. Об этом мы уже говорили, правда, ни разу не поспорили. Мама говорит: «Феминизм – это в том числе возможность выбора, вот я и выбрала остаться дома». А я объясняю, что это немного похоже на отговорку, потому что такой выбор можно сделать, только если у тебя есть муж, который обеспечивает тебя, пока ты сидишь дома, но вместо того чтобы заспорить и отстоять свою точку зрения, она соглашается: «Да, дорогая, ты, пожалуй, права».

Она уже на ногах.

– Ну, Элла, – говорит она, – нам пора уезжать. Немедленно.

Не знаю даже, с чего начать.

– Мама, я же в школе. У меня уроки и все такое. В четыре увидимся, ладно?

Я жду поддержки, но напрасно. Я вдруг понимаю, что меня вызвала сама директриса. Значит, случай экстренный. Просто так, без причины, она бы этого не сделала.

Но могла бы сделать, если бы кто-нибудь умер.

Мама здесь.

Значит, папа. Лучше бы она.

Отгоняю эту мысль и делаю вид, как будто ее и не было.

– С папой все хорошо? – обращаюсь я к своим туфлям.

– Да, – подтверждает мама, ничуть не удивляясь вопросу. – Он в полном порядке. И уже едет сюда, к нам. Идем.

– Тогда в чем дело?

Мама жива. Папа жив. Из-за кота забирать меня из школы они бы не стали. Только бы не Хамфри.

– Я тебе по дороге объясню, – говорит мама. – Я же обещала. Пойдем.

Я смотрю на Меркель.

Она кивает.

– Можешь идти, Элла, – говорит она. – Еще увидимся.

У меня внутри все холодеет. Она должна была сказать «завтра увидимся». Но она не знает, когда я вернусь. А мне надо учиться. Надо быть в школе. Я не хочу на терапию. Мы «еще увидимся» – когда-нибудь. Как будто разверзлась бездна. Я хватаюсь за край ее стола, словно привязываю сама себя.

Меркель с виду спокойна, но вертит в руках какую-то картонку, рвет ее на мелкие клочки и складывает их в кучку. На картонке что-то написано от руки. Интересно что. Я заглядываю в лицо Меркель, она отводит глаза. Смотрю на маму, которая уже стоит у двери. Не знаю, как быть. Уходить не хочу. Школу я ненавижу, но хочу остаться здесь.

– Но почему? – выговариваю я. – В чем дело?

Мой голос еле слышен.

– В машине поговорим, – мама не смотрит на меня.

– А мне обязательно надо уехать? – это я говорю миссис Остен. Голос дрожит.

– Да, Элла, – отвечает она. – Уехать тебе надо обязательно. Из-за школы не беспокойся. Мы никуда не денемся. И с тобой все будет хорошо. Можешь идти.

По пути к машине я отправляю сообщение Лили и Джеку. «Кажется, мама меня похитила», – пишу я в нашей группе.

– Убери телефон, – велит мама.

Папу мы застаем паркующимся на учительской стоянке. С ним все в порядке, и для меня это такое облегчение, что неожиданно подкашиваются ноги. В глубине души я не верила маме и думала, что в машине она скажет мне, что папа в коме или что-нибудь в этом роде. Папа гораздо прямолинейнее, чем она. Он просто папа.

Дождь все еще идет, но уже моросящий. Папа пересаживается в мамину машину, даже не обернувшись на свой «Ауди». Вообще-то родителям не разрешают парковаться на стоянке для учителей. А тем более бросать здесь свои машины.

Обычно папа не оставляет машину где попало. Он всегда следует правилам.

Я так рада, что с ним все в порядке. Обнимаю его и шепчу:

– Какая муха ее сегодня укусила?

– Ты уж извини, дорогая, – шепчет он в ответ. – Мама не виновата, честное слово. Сейчас мы тебе все объясним. А пока давай просто уедем отсюда.

Я сглатываю.

– Ладно.

Оборачиваюсь на заднем сиденье и в забрызганное окно смотрю, как исчезает вдалеке школа. Не знаю, когда мы вернемся. Я до смерти напугана. Чувствую, как Бэлла у меня внутри затаилась и ждет, хочет узнать, что это значит, чтобы потом во всем разобраться на свой лад. Надеюсь, папа сейчас и правда все мне объяснит.

По радио передают сигналы точного времени. В школьной комнате отдыха все только обо мне и говорят, а меня там нет.

– Обзор новостей прессы к одиннадцати часам, – говорит радио. – Рост ядерной напряженности на фоне продолжающейся стагнации. Аманда Хинчклифф освобождена из тюрьмы после третьей апелляции. Еще два случая обезьяньего гриппа подтвердились в Великобритании…

Мама нервно тычет в кнопку радио, и оно умолкает, снова включается на миг и выключается опять. Родители одновременно делают резкий вдох. У мамы трясется рука. Папины руки дрожат на руле, он чуть не сбивает длинноволосую женщину, которая останавливается в конце школьной подъездной дорожки, набирая эсэмэску.

– Так что? – спрашиваю я. – Объясните! В чем дело?

– Давай сначала как следует успокоимся, а потом поговорим, – отвечает мама. – Дорогая, извини. Понимаю, все это выглядит странно, но беспокоиться не о чем. Так получилось из-за папиной работы. Некоторое время мы пробудем в отъезде, но в этом нет ничего страшного. Наоборот, будет здорово. Тебе понравится.

М-да. Вот оно, обещанное «объяснение» во всей его жалкой красе.

– Папа?… – еле слышно выговариваю я.

– Попозже, – откликается он.

Мама передает мне «Твикс», я прячу его в карман на потом. Бэлла любит вредную еду, а мне может понадобится подкупить ее.

– Куда мы едем? – спрашиваю я. – Хоть это-то могли бы мне сказать.

– В Хитроу, – говорит папа.

Не глядя в телефон, отправляю Джеку и Лили одно слово – «Хитроу». Не знаю, что удалось набрать и что они получили.

– А оттуда – в Рио.

Мы с папой сидим в кофейне, пока мама уходит улаживать какие-то дела. Я пью кофе – на самом деле молоко со слабым привкусом кофе. Терпеть не могу молоко. Но все равно пью. Надо же мне чем-нибудь занять руки теперь, когда у меня отобрали мобильник. Мама просто схватила его со стола и направилась прочь, делая вид, будто не слышит, как я кричу ей вслед.

– Вы что, прочли мой список? – спрашиваю я. – Список мест, где я хочу побывать? Почему мы летим именно в Рио?

Он улыбается.

– Элли, ты же сама нам этим Рио все уши прожужжала. И нарисовала огромную картину, которая так понравилась нам с мамой. А что за список?

Только папа зовет меня Элли. Мне нравится.

Они знают, что Рио меня буквально завораживает. Он такой чудесный, энергичный, полный самбы, жизни и праздничного настроения. До того как я наткнулась на Рио, пока искала для картины тропические виды (на фотографиях), я понятия не имела, что бывают на свете такие места. Хочу быть хозяйкой дома в Рио-де-Жанейро, а не забитой школьницей из Кента, самый смелый поступок которой – перекраска волос в скандальный цвет, да и то после напряженной душевной борьбы.

Но все же уезжать в Рио вот так я не хочу. Я предпочла бы отправиться туда одна, когда стану старше и смелее, а не в сопровождении странно взвинченных, уклоняющихся от прямых ответов родителей, которые, видимо, даже мой собственный мобильник мне больше не доверяют.

Да и как можно ехать прямо сейчас? Даже выразить не могу, насколько это дико.

– Понимаю, Элли, – кивает папа с усталым видом. Случилось что-то плохое, но он мне не говорит. Уж лучше бы выложил все начистоту, что бы это ни было. – Просто мне по работе подвернулась такая возможность, а мы же знали, как ты хочешь побывать там. Вот и решили устроить путешествие всей семьей.

– Ясно, – отвечаю таким тоном, как будто верю ему. Как будто.

Его взгляд становится умоляющим.

– Неужели ты совсем не рада?

Вздыхаю. Отпиваю кофе, стираю молочную пенку с верхней губы салфеткой. И думаю, как можно изобразить радость от того, что меня взяли с собой «в деловую поездку». Представляю, как восторгаюсь: «Супер! Огромное вам спасибо!» Наверное, у меня не получится.

– Просто немного странно выглядит, – объясняю я. – Вы же хотите, чтобы я училась. Если бы мы уезжали все вместе из-за твоей работы, пришлось бы собираться, готовиться и все такое. Ну как можно ни с того ни с сего забирать меня из школы и везти в аэропорт? И вдобавок отнимать у меня мобильник. Херня какая-то. Не такая уж я дура.

Я сказала папе «херня». В первый раз. Смотрю на него, а он – на меня. Он прищуривается. Мы оба понимаем: при маме я бы на такое ни за что не отважилась. Опять оттесняю подальше Бэллу.

Я ВСЕ ВИЖУ, говорит она.

Знаю, отвечаю я.

– А мы думали, ты будешь в восторге, – говорит папа.

– А как же Хамфри? Кто за ним присмотрит?

По папиному лицу видно, что он понятия не имеет. Мой бедный Хамфри будет озадачен. И возненавидит меня, когда поймет, что я уехала. Кто же его покормит? Он ведь умрет!

Нет, он не умрет. Бывают же дикие и бездомные кошки. Хамфри злой и сильный, он выживет. Уж я-то знаю лучше, чем кто-либо. И все-таки. Когда я вернусь, он будет худой, неласковый и перестанет носить мне подарочки.

– Мама наверняка что-нибудь придумала, – помолчав, говорит папа.

– А Джек? – вспоминаю я. – Сегодня вечером придет Джек. А меня не будет дома.

Я знаю, что на самом деле Джек не придет – я же написала, что меня везут в Хитроу. А остальное ему объяснят мои школьные знакомые: что меня уволокли в разгар занятий, сразу после того, как я нагрубила миссис Браунинг.

– М-да?…

Папе явно не по себе. И это пугает. Как будто мы убегаем, но нам же незачем убегать, мы нормальные, скучные и законопослушные – по крайней мере, родители именно такие. Мы удираем от чего-то, о чем они мне не рассказывают. События развиваются очень и очень странно; хорошо еще, пока меня не упрятали в психушку.

– А позвонить Джеку можно? – спрашиваю я. – Хотя бы объяснить ему, что я уехала в «путешествие своей мечты» и вернусь… на следующей неделе? Так и сказать? Или сколько мы там пробудем?

– М-м, точно не скажу. Слушай, знаешь, не звони ему. Не надо, чтобы кто-нибудь был в курсе, что мы едем в Рио.

– А, у тебя какие-то дела в Бразилии и это совершенно секретная информация? – Меня вдруг осеняет. – А вещи мы хотя бы собрали? Господи, папа, где мой багаж?

Я обвожу зал ожидания взглядом для пущего драматизма, с радостью вижу, что кто-то идет в нашу сторону, и даже издалека понимаю, что это Джек. Я знаю его светлые волосы и длинную тощую фигуру. И походку знаю.

– Вот с этим сложно, – наконец отвечает папа. – Кое-что мама собрала. Остальное там купим.

– Господи.

Но смотрю я не на папу, а на Джека и улыбаюсь. Я знала, что он приедет. У Джека есть машина, мы оба пользуемся функцией «найди мой айфон».

Папа смотрит туда же, куда и я, прикрывает глаза и тяжело вздыхает.

– Элли… – говорит он. – Ох, господи.

Но я уже вскакиваю и мчусь к Джеку. Он заключает меня в объятия.

– Спасибо тебе огромное! – говорю я. – За то, что приехал!

– Но что случилось?

– Без понятия.

Папа, конечно, тоже подходит. И говорит «Рад видеть тебя, Джек» таким тоном, что сразу ясно: он имеет в виду обратное.

– Элла прислала мне пару сообщений, – Джек видит, что надо объясниться, – а у меня как раз был свободный урок, машина стояла у школы, вот я и решил съездить попрощаться.

– Ну что ж, очень романтично.

Папа не понимает даже, что тут происходит. Мои родители так обрадовались, когда я начала зависать с Джеком, что ни один из них не заметил, что никакой романтики между нами и в помине нет. Меня это устраивает, Джека тоже, хотя трудно было не расхохотаться, когда мама настойчиво и торжественно вручила мне несколько месяцев назад упаковку презервативов.

– Папа, – говорю я, – можно нам с Джеком поговорить минутку? Обещаю, я ничего не скажу о том, что ты просил не рассказывать.

Он закатывает глаза.

– Я принесу тебе чего-нибудь попить, Джек, – обещает он. – Что будешь?

– Можно кофе с молоком? – отвечает Джек. – Спасибо.

Несколько минут с Джеком – именно то, что мне нужно. Мы наклоняемся над столом, подпираем ладонями подбородки и говорим, сблизив головы.

– Так о чем тебя просили не рассказывать мне? – спрашивает он, а вокруг бурлит аэропорт.

– Что мы уезжаем в Рио. Только никому не говори.

– Офигеть, Рио! А мне можно с вами?

– Если бы! Вообще не понимаю, что происходит.

– Тогда просто получай удовольствие. Что бы это ни было.

– А ты? Все будет хорошо?

Джек вздыхает.

– Да, хорошо. Буду по тебе скучать. В субботу я чуть не влип. Ходил в «Адмирал Дункан» вместе с Тони и напоролся там на учителя из моей школы. Мистера Джонса. Он у нас недавно. Молодой. Спортивный. Короче, и он меня увидел, и я его, и испугался, как бы он не сдал меня другим учителям, – а почему бы и нет? Он же видел, что я выпивал и, строго говоря, нарушал закон. Так что сегодня утром я перехватил его возле школы и упросил никому не рассказывать. Он вроде бы согласился. Надеюсь, не соврал.

– Скорее всего. Он ведь знает, чем это грозит. Сам такое проходил. А ты скоро уедешь отсюда.

– Обязательно.

– Так ты продержишься какое-то время без своей девушки?

– Ага. А ты – без своего парня?

– Понятия не имею.

У меня наворачиваются слезы. Не хочу расставаться с Джеком. Мы познакомились однажды вечером в «Уэзерспунсе», когда я увязалась с компанией Лили, а он делал вид, что с тем парнем у него вовсе не свидание. Бедняга Джек. Только заказал выпивку, как ввалилась чуть ли не половина нашего класса. Я видела, как он вздрогнул и сделал вид, что он здесь один, без спутника. И заинтересовалась: я всегда замечаю других белых ворон. Мы разговорились, и я вдруг поняла, что у меня появился новый лучший друг. А когда все стали считать, что мы встречаемся, это устроило нас обоих, вот мы и продолжали прикидываться парочкой.

Ясно же, что быть геем – совершенно нормально. На дворе уже далеко не середина двадцатого века. Но попробуйте объяснить это родителям Джека и их церкви! Ему и нужно всего-то – чтобы его не таскали на репаративную терапию, пока не закончатся экзамены и он не свалит из дома навсегда. Никогда не видела, чтобы кто-нибудь вписывался в окружающую обстановку хуже, чем Джек.

Протягиваю руку и ерошу его светлые волосы. Он хватает меня за руку и пожимает ее.

– Я буду скучать по тебе, – говорю я. – Пиши мне по электронке. Не пропадай. Я постараюсь вернуться поскорее.

Он смеется.

– Вот-вот. Ты наверняка вернешься через пару дней, а я буду выглядеть как кретин из-за того, что рванул в аэропорт провожать тебя.

– Ничего лучше этого для меня никто не делал.

Бэлла молчит. Ей тоже не хочется расставаться с Джеком.

Когда он уходит, мы с папой сидим молча. Звучат какие-то объявления, которые я не слушаю, всюду люди, и никто, похоже, не путешествует просто так, ради удовольствия.

Еще сегодня утром мама отвезла меня в школу и пожелала удачного дня. А через несколько часов похитила, чтобы увезти в Бразилию, и вдобавок забрала мой мобильник.

Нет, я так не могу.

– Пойду в уборную, – небрежным тоном сообщаю я в надежде, что папа ничего не заподозрит.

Он ерзает в кресле, приглаживает пятерней волосы.

– А может, дождешься, когда вернется мама?

– Нет. Не дождусь. Мне что, теперь даже в туалет нельзя?

Я иду прочь, не слушая его, и держу курс на далекий желто-черный знак с женщиной в растопыренной юбке. Папа встает и следует за мной. Не хочу даже думать о том, как это дико и неловко, поэтому притворяюсь, что его со мной нет. Я и не собиралась убегать в машину к Джеку (кто-то же должен вести себя прилично, а к родителям это явно не относится), но приходится идти через весь зал ожидания под конвоем отца. Когда мы подходим к двери, я, посторонившись, даю понять, что пропускаю его в дамскую уборную первым.

– Я здесь подожду, – бормочет папа и встает возле двери, будто охраняет туалет.

Сижу на унитазе и пытаюсь думать. Мои родители – зануды. Они просто не могли натворить ничего такого, из-за чего нам пришлось бы убегать в Рио.

А ПО-МОЕМУ, ОНИ СДЕЛАЛИ ЧТО-ТО УЖАСНОЕ, – спешит на помощь Бэлла.

Что, например?

УКРАЛИ ЧТО-НИБУДЬ. ПОДОЖГЛИ. ВОДИЛИ МАШИНУ В НЕТРЕЗВОМ СОСТОЯНИИ. ЧТО ТАМ ЕЩЕ ВЫТВОРЯЮТ ЛЮДИ.

Она права, что-то такое они наверняка совершили, но ведь это почти невозможно.

Папа работает финансовым консультантом. По работе он время от времени уезжает, так что я почти верю, что и сейчас он едет по делам, и он ни за что бы не согласился бросить все и сбежать из страны.

Спускаю воду и мою руки, при этом разглядываю себя в зеркало. Какая-то азиатка моет руки рядом со мной. Она встречается со мной взглядом в зеркале, усмехается, кивает в сторону моих волос. Я улыбаюсь в ответ.

Я все еще похожа сама на себя. Волосы по-прежнему смотрятся классно. Но нетипично для Эллы. Скорее это волосы Бэллы, а не Эллы.

На мне школьная форма. Я лечу в Бразилию в черной школьной юбке, белой блузке и зеленом джемпере с треугольным вырезом. Хорошо бы мама все-таки подумала, собирая вещи. И взяла мне книги, карандаши, маленький скетчбук. Я отгоняю от себя восторженную мысль, что теперь, после того как я нарисовала для оценки по искусству в аттестат огромную панораму Рио, мне представится возможность порисовать его с натуры. Наушники при мне, но поскольку мобильник у меня забрали, они бесполезны. А мне все это необходимо. Если вокруг нет моего мира – моих книг, моей музыки, моей живописи, – пустого места остается слишком много, и я заранее знаю, кто поспешит выскочить и заполнить его. Мне нужны привычные вещи, чтобы забить голову до отказа чем-нибудь нормальным и отогнать зло.

Но не объяснять же родителям.

Папа сопровождает меня обратно к нашему столику в кафе. Наши сумки никто не украл и не взорвал, и даже остатки нашего кофе на месте. Я глазею на папу поверх стакана, а он отводит взгляд, смотрит куда угодно, только не на меня. Надо было попросить Джека задержаться до самой последней минуты. Сейчас мне очень не хватает его здесь.

Когда мама наконец возвращается, она сама на себя не похожа. Усмехается сквозь слезы и размахивает посадочными талонами. Она где-то пропадала целую вечность.

– Готово. Я прошла регистрацию за всех. И багаж сдала. Так что можно сразу на досмотр, – ее губы улыбаются, а глаза нет. Она смотрит на меня, и в ее глазах отражается какое-то огромное чувство, которому нет названия. – Доставим тебя в Рио, дорогая.

Это даже неплохо – сидеть взаперти в металлической коробке, которая летит по воздуху на энергии сгорающего ископаемого топлива. Мы здесь как в ловушке, но всем начхать. Все добровольно выбрали лишение свободы. Мы в гигантской бомбе, а ее медленный контролируемый взрыв означает, что она приземлится, целая и невредимая, когда мы доберемся до Рио. И попутно загрязнит окружающую среду.

Насчет бомбы я не совсем уверена (наверное, я имела в виду космическую ракету), но сама идея, по-моему, ничего.

Я лечу в Рио. Странно, стремно и вместе с тем интересно. Ведь именно об этом я мечтала, когда изнывала в школе от скуки и всеобщего игнора.

Но меня не отпускает очень-очень скверное предчувствие.

Я смотрю то в окно, то в экран с фильмом про женщину, которая решила стать суррогатной мамой, а теперь не желает отдавать ребенка. Фильм не увлекает, я почти не слежу за действием, но в нем есть движущиеся фигурки, на которые можно таращиться. На коленях у меня книга, мне правда хочется ее прочесть, я сама выбрала ее в аэропорту, но и на ней сосредоточиться не удается. Пассажиры, сидящие впереди, громко обсуждают свою поездку в Латинскую Америку.

– Она встретит нас в Лиме, – говорит незнакомая женщина, – если мы приедем туда до двадцать пятого. А если нет, попытаемся пересечься в Куско – и так далее, и тому подобное, сплошные подробности и сложности. Сидящие сзади тоже болтают без умолку, но я их совсем не понимаю. Опять надеваю наушники.

В Бразилии я вообще не пойму ни слова – я совсем не говорю по-испански, а французский забросила в прошлом году, хотя он у меня неплохо шел. Но на одном французском в Рио далеко не уедешь.

Лететь в Бразилию втроем наверняка недешево. За счет родительских сбережений? Растраченных чужих? Украденных? Отмытых? Во все перечисленное мне не верится. Это могли быть только деньги, которые лежали у родителей в банке.

Для всего остального мои родители слишком нормальные. Это непреложный факт. И все-таки мы здесь. В самолете слегка попахивает потом. И спертым воздухом. Я выпила малюсенькую бутылочку белого вина, и мама говорит, что теперь мне придется ограничиться газировкой. Хоть мне уже семнадцать, они ведут себя так, как будто мне пять лет. А я могла бы сидеть здесь и напиваться сама по себе – ничего особо прикольного, зато отвлеклась бы. Через месяц мне восемнадцать.

Родители то и дело поглядывают на меня, быстро и украдкой. Каждый раз, когда я осматриваюсь, кто-нибудь из них как будто проверяет исподтишка, все ли хорошо. Это страшно нервирует; может, все из-за Бэллы. Если они узнали, в каком состоянии моя психика, возможно, в эту странную поездку меня потащили, только чтобы избежать трудного разговора.

Не представляю, зачем еще им понадобилось везти меня в «путешествие моей мечты». Ясно ведь, что я не больна.

Совершенно ясно.

У меня ничего не болит.

У

меня

вообще

ничего

не

болит.

Когда удается сосредоточиться, я во всех красках вижу свою сказочную жизнь в Бразилии. Воображаю, как заканчиваю школу возле самого пляжа, а те горы, которые я рисовала, служат идеальным фоном. У меня новые друзья, и все они такие классные и заграничные, и меня все любят, а не презирают. Не пройдет и нескольких недель, как я начну надевать в школу только верх от бикини и крошечные шорты, и у меня будет целая толпа друзей из Латинской Америки и со всего мира. А мои новые подруги будут гламурными красотками с блестящими черными волосами, так что прежние по сравнению с ними будут казаться унылыми замухрышками. И я прекрасно впишусь в новую компанию с моей лиловой асимметричной стрижкой: меня будут считать крутой и стильной англичанкой.

Но если папа растратил чужие деньги, тогда его разоблачат, арестуют и отправят домой. И везде будут вспышки камер, и весь мир узнает, что он украл деньги и мы сбежали в Рио. От нас будут шарахаться, из самолета нас выведут в наручниках.

Нет, папа не мог сделать ничего подобного. Просто не мог.

Я снимаю наушники.

– И все-таки, что это? – спрашиваю я у мамы, которая притворяется, будто читает самолетный журнал.

– «Это» – это что?

– От чего мы убегаем.

Я смотрю ей в глаза, но не могу прочесть выражение в них, хотя, кажется, это наш самый откровенный разговор с тех пор, как она забрала меня из школы – не далее как сегодня утром. У мамы глаза серовато-голубые. А мои светло-карие, как у папы. Ее глаза больше подошли бы к моим волосам: они почти лиловые.

– Просто наслаждайся поездкой, – помолчав, советует она. – Уверяю тебя, никто ни во что не влип. Это совсем другое дело.

– Какое «другое»?

Мы снова смотрим друг на друга в упор. Ей явно хочется объясниться. Затаив дыхание, я хочу, чтобы она наконец решилась. В ее глазах целая приливная волна эмоций, но больше она не говорит ни слова. И все-таки беспокоится за меня, я же вижу.

Значит, дело во мне.

Не в папиной работе и не в мамином нервном срыве.

Все

дело

во

мне.

В страну, которая стоит первым пунктом в моем списке, они повезли бы меня, только бы если бы знали, что это мой единственный шанс там побывать.

Если бы предчувствовали: вот-вот произойдет что-то ужасное.

Если бы хотели, чтобы я развлеклась, пока еще могу.

Хватит гадать.

Я надеваю наушники и возвращаюсь к фильму. Немного погодя стюардесса подкатывает к маме тележку с едой, и хотя я прошу курицу, на самом деле мне ее не хочется. Смотрю на нее, принюхиваюсь к тошнотворному запаху и гадаю, почему мы с этой курицей встретились здесь и сейчас, в запечатанной консервной банке на высоте тридцати тысяч фунтов над землей.

Кто-то вырастил и убил эту курицу. Она, наверное, росла на птицефабрике, ожиревшая настолько, что не могла толком стоять на ногах. Ни разу не взлетела. Ни разу даже не расправила крылья. Была просто продукцией, как капуста на грядке, и жизнь у нее не отнимали только для того, чтобы мясо оставалось свежим.

А потом ее умертвили, отправили на совсем другую фабрику и приготовили из нее самолетный обед: устроили в гнезде из картошки и склизкой брокколи, залили клейким серым соусом, подняли высоко в небо, там разогрели и принесли мне.

Я быстро съедаю ее. Как ни странно, курица вкусная, и я улыбаюсь при мысли о том, что мир заточен специально под нас, людей, чтобы мы могли творить любую хрень, какую только пожелаем.

Я просыпаюсь с отпечатавшейся на лице складкой от крошечной подушки. Прошу родителей пропустить меня и встаю в очередь в туалет. Понятия не имею, который теперь час, но, наверное, дома уже ночь.

Интересно, кто сейчас вспоминает меня. Джек и Лили. Девчонки в школе потреплются обо мне пару дней и перестанут, переключатся на что-нибудь другое. Только Лили будет скучать по-настоящему. Только Джек знает, где я.

Зевнув, я вспоминаю, как в первый раз увидела Лили. Других учениц смешанного происхождения в классе не было, и я еще издалека залюбовалась ее волосами, похожими на тугие пружинки. А когда нас поставили вместе на экскурсии на природу, я заметила, что у меня звенит в ушах, и поняла: надо как можно скорее напроказничать, чтобы звон прекратился, и обрадовалась, что Лили составит мне компанию.

– Кажется, вон там целая куча еловых шишек, – сказала я и взяла ее за руку.

– А может, и ежевика есть, – ответила Лили, и мы вдвоем направились прочь от тропы. Перелезали через ветки, продирались через кусты ежевики и крапивы, наконец наткнулись на поляну в самой чаще, сели и разговорились. До этого мы вообще ни разу не болтали друг с другом. От Лили я узнала, что от них только что ушел ее папа, а мама на лето везет ее обратно в Гану. А я рассказала ей, что на следующей неделе мне подарят котенка и я назову его Хамфри.

Там, на поляне, мы просидели очень долго. Я только радовалась, что можно побыть вдали от одноклассников, которые или не обращали на меня внимания, или потешались надо мной, потому что иногда я вела себя тихо и застенчиво, а порой словно с цепи срывалась, закатывала чудовищные истерики, и все считали, что я сбесилась. Лили я до этого совсем не знала, но вдруг мне показалось, что она моя единственная подруга.

Прошла вечность, прежде чем нас хватились и подняли крик. А мы тем временем успели поговорить обо всем на свете. Я рассказывала ей истории, наполовину позаимствованные из книг, на ходу сочиняла сказки о сиротах, замках и приключениях в лесу, вдруг сообразив, что рядом с Лили могу быть самой собой. У нее красивый голос, она тихонько спела мне несколько песен. И научила нескольким словам на ганском языке.

Мы слышали, как остальные кричат, но я не боялась, что нам влетит, ведь мы были вдвоем, зато звон в ушах утих, я стала прежней. Мы упорно не отзывались и только хихикали. Наши платья были изодраны колючими ветками, а волосы растрепались.

Нас звали и звали, и наконец мы вернулись к остальным.

– Все хорошо, – шептала Лили, пожимая мне руку.

Мы стали подругами.

Учителя были вне себя. Остальные девочки уже стояли парами на опушке, держались за руки и испуганно озирались. Мы побежали к ним, я отпустила руку Лили, кинулась к миссис Барретт, обняла ее и разрыдалась.

– Мы заблудились, – всхлипывала я. – Мы свернули с тропы, потому что увидели кролика, а тропа вдруг потерялась. Нам было так страшно!

Я слышала, как часто у нее колотится сердце. Она положила ладонь мне на голову.

– Ну-ну, – сказала она. – Теперь все хорошо. Но больше никогда не сходите с тропы, девочки.

Я отвернулась от миссис Барретт и увидела, как Лили поодаль плачет, а остальные девочки суетятся вокруг – всем очень хотелось утешить ее. Наши глаза встретились, и мы с ней еле заметно улыбнулись друг другу.

– Вот, держи, – мама протягивает мне мой паспорт и белый бланк. – Это твоя иммиграционная форма. Я сама ее заполнила за тебя.

– Очень кстати, ведь я неграмотная.

Она вздыхает.

– Элла, ты же спала.

Я отворачиваюсь. Мы стоим в очереди раздраженных пассажиров. Все хотят поскорее в Рио, а я – больше всех. Многие быстро тараторят на непонятных мне языках – или каком-то одном языке, которого я не знаю. Я пропускаю их болтовню мимо ушей. Никто из пассажиров не выглядит так, будто его похитили люди, которым полагалось бы заботиться о нем.

Никто не выглядит так, будто с ним что-то не в порядке.

А на самом деле среди них есть и такие.

– Здравствуйте, – говорит сотрудник иммиграционной службы и быстро, равнодушно улыбается мне. Я протягиваю паспорт и белый бланк, он ставит штамп в паспорт и возвращает его вместе с оторванным корешком бланка. Я благодарю его и отхожу туда, где мама с папой, конечно же, ждут меня. Мама протягивает руку, я отдаю ей мой паспорт и обрывок бланка. Она убирает его к себе в сумочку. Как будто мне пять лет.

У нас на всех один чемодан и почти нет ручной клади.

– Купим подходящую одежду, когда будем на месте, – обещает мама (только богу известно, что она вообще взяла из вещей). Стараюсь придать своей школьной форме менее школьный и форменный вид, но когда на тебе короткая черная юбка, черные колготки и белая рубашка и при этом ты не в школе, то выглядишь как официантка. Я накручиваю на палец длинную прядь, стесняясь не столько своих лиловых волос, сколько дурацкой одежды. Не хочу носить колготки в Латинской Америке. Даже здесь, в помещении, воздух влажный и душный. Все кажется странным и непривычным.

Потом мы садимся в такси. Водитель бросает наш чемодан в багажник. Игнорирую попытки обоих родителей заговорить мне зубы и забираюсь на переднее сиденье. И хлопаю дверью, прежде чем кто-нибудь из них велит мне сесть сзади с мамой.

Уже стемнело, но можно разглядеть деревья с огромными листьями причудливой формы. Повсюду сверкают огни. В этом городе живут люди, это их мир, а я про него ничего не знаю. И это ужасно будоражит.

Таксист едет быстро и часто сигналит. Полный улет. Лихо вписывается в повороты и рассекает по туннелям. А я, его пассажирка, в диком восторге. Чувствую, как сзади родители напрягаются, нервничают, боятся аварии, но мне плевать.

Автобусы повсюду: с шумом проносятся мимо, увозят своих невообразимых пассажиров к невообразимым местам их назначения. Потрясающие автобусы, полная противоположность тем дурацким у нас дома, которые даже скорость набрать между остановками не успевают. Один подрезает было нас, вывернув с соседней полосы, но наш водитель вовремя пресекает попытку истошным и длинным сигналом. Папа кашляет, прочищая горло, и я знаю, как хочется ему попросить сбавить скорость и вести машину, как обычно делает он, – чинно-благоразумно, поглядывая то в зеркало, то на приборы и строго следуя дорожному кодексу. Но я хорошо понимаю, что ничего он не скажет, потому что не знает как, а если бы и знал, решил бы, что вмешиваться невежливо.

Меня опьяняет восторг. Я же знала – вот где мне самое место, и не ошиблась. Здесь все по-другому. Все такое чудесное и восхитительное, прямо как во сне. И в голове у меня не звенит. И перед глазами ничего не расплывается. Я целиком и полностью в себе.

На фоне темного неба – силуэты гор. Меня нестерпимо тянет туда. На вершине одной сияет свет, водитель тычет в нее пальцем и что-то говорит мне. Я переспрашиваю: «Que? Что?» – может, он поймет.

– Cristo Redentor[3], – отвечает он, поворачиваясь ко мне и отвлекаясь от дороги, так что за нашими спинами хором ахают родители.

– Кристу Редентор, – повторяю я, и он довольно кивает.

Теперь со всех сторон здания, я глазею на них. Когда говорят, что центр во всех крупных городах одинаков, к Рио это не относится. Здесь нет сетевых гигантов, никаких «Бутс», «Смитс» и «Сэйнсберис». Мимо проносятся незнакомые магазины – все до единого закрытые, кое-где попадаются рестораны и бары с посетителями, сидящими снаружи, но ничего рассмотреть как следует не удается, потому что мы мчимся во весь опор, улицы так и мелькают.

Мне страшновато, но я не поддаюсь. Это же замечательно. Как будто я выдумала это место, а в реальности оно оказалось еще лучше, чем у меня в голове. Мне ужасно не терпится нарисовать все, что я здесь вижу.

Скоро мы останавливаемся возле отеля с ярко освещенным входом, человек в форме открывает дверцу с моей стороны. Я первой выхожу из машины и ступаю на тротуар Рио – который, кстати, вымощен не обычной плиткой, а черно-белой мозаичной с узором из завитков. Воздух горячий. А запах волнующий: пахнет морем, тропической растительностью и приключениями.

Я улыбаюсь швейцару. Смотрю, как неловко суетятся родители – благодарят таксиста, благодарят швейцара, гадают, дать ли кому-нибудь из них на чай, и если да, то сколько, и вообще какая в Бразилии валюта. Вижу, как на их лицах отражается мучительная работа мысли: они пытаются припомнить, сколько заплатили за такси, когда покупали в аэропорту ваучер, и правильно подсчитать проценты чаевых. Тем временем таксист уезжает, чаевых так и не дождавшись, а швейцар тащит наш чемодан в отель. Я иду за ним с теплой сырой улицы в резкую прохладу вестибюля с работающим кондиционером и блестящим полированным мрамором.

И останавливаюсь в холодке. Мама с папой спешат за мной, подходят к стойке, где приветливый администратор здоровается с нами по-английски. Родители принимаются заполнять какие-то бланки и протягивать банковские карточки.

У нас один номер на троих. Если бы мы взяли два номера, получилось бы вдвое дороже, но я точно знаю: они решили спать в одной комнате со мной только для того, чтобы я постоянно была у них на виду – и днем и ночью. Пару месяцев назад, когда мы ездили в Корнуолл, у меня был свой номер, а теперь меня будто понизили в звании с родительской точки зрения. Словно я опять стала младенцем. Или ценностью, с которой нельзя спускать глаз.

Впрочем, номер большой и красивый, так что мне грех жаловаться. Моя односпальная кровать довольно далеко от родительской двуспальной, но в любой момент они могут проверить, на месте ли я, – стоит им только сесть на постели.

Я сажусь на свою кровать, потом плюхаюсь на спину. В номере высокий потолок, выложенный мраморной плиткой пол, мини-бар и сейф, все сверкает чистотой.

– Который час?

Мама возится с чемоданом. Шкаф распахнут. Она суетится, но старается скрыть это, что меня настораживает, и я, притворяясь, будто разуваюсь, пристально слежу за ней. Вижу, как она достает из своей сумочки пачку каких-то бумаг и кладет их в маленький гостиничный сейф: судя по озабоченному выражению на ее лице, бумаги важные. Я приподнимаюсь, чтобы разглядеть их, но успеваю заметить только пару конвертов официального вида.

Оглянувшись, чтобы проверить, не подсматриваю ли я, она осторожно нажимает несколько кнопок, слышится писк. Все, сейф заперт. Мама снова смотрит на меня. Я делаю вид, будто ничего не заметила.

– Уже почти полночь по местному времени, – говорит папа. Он вышагивает туда-сюда, пытаясь расслабиться. – А дома – почти два часа.

– Это ведь Южное полушарие?

– Ну конечно.

– Значит, мы пересекли экватор.

– Пересекли, – подтверждает он. – Он, кажется, проходит по северной части Бразилии. Приятно видеть, как ты завелась, Элли, – надеюсь, ты не в обиде на меня за такие слова.

Я улыбаюсь ему. Так бы запрыгала и запела. Если бы мне сегодня утром сказали, что этот день закончится в Рио, я, конечно, решила бы, что новость потрясающая, но маловероятная. А это правда. А я уже здесь. В этом сказочном месте, в стране моей мечты.

Я не прыгаю и не пою. Просто объясняю папе, что нет, я не в обиде – ему можно. И не добавляю, что маме так лучше не выражаться: несправедливо, но это правда.

Подхожу к окну, чтобы проверить, как там Рио. Вообще-то окно обращено ко двору и чужим окнам. На двух балконах горит свет, теснятся цветочные горшки, велосипеды, бельевые веревки. В отелях балконы такими не бывают – так живут простые бразильцы.

– Как насчет душа перед сном? – спрашивает мама.

Взгляд у нее безумный. Она развешивает одежду. Похоже, она наугад схватила по паре вещей для каждого из нас.

– Мы еще не ложимся, – заявляю я. Смотрю на них и вижу, что оба уверены: пора в постель. – Мама, папа! Минуточку! Вы заявились в школу, уволокли меня у всех на виду неизвестно почему, но могу поспорить, что папа завтра на работу не пойдет. Потом вы заставили меня проторчать в самолете несколько часов, ничего не объяснив, и теперь ждете, что я схожу в душ и лягу спать? Мы же в Рио-де-Жанейро, и ложиться я не собираюсь. Вы сами видели его. Это что-то. Не знаю, что за хрень у нас творится, но мы здесь, и вы, похоже, ждете чего-то плохого, а я понятия не имею чего. Так что сводите меня чего-нибудь выпить. Пожалуйста.

В ушах слегка звенит, но ничего не будет – не здесь и не сейчас. Взгляд мечется из стороны в сторону, прогоняя туман с периферии. Я чувствую, как Бэлла вываливается из своего логова, и приказываю ей отправляться обратно. Она может понадобиться мне позднее. А сейчас пока в ней нет необходимости.

Она подчиняется. Обычно ее не уговоришь. Я так довольна.

Возвращаюсь к своей кровати и сажусь на нее. Дышу глубоко и размеренно. Я жду, но Бэлла в самом деле больше не показывается. Никто из родителей не замечает, что меня бьет дрожь.

Мама вздыхает и прижимает обе ладони к вискам, и этот жест меня здорово бесит.

Папа качает головой.

– Сходить куда-нибудь можно и завтра, дорогая. Не сейчас. Уже два часа ночи, мы в чужом городе. В Рио надо быть осторожным. Среди ночи по городу лучше не болтаться. Ты ведь еще маленькая, ты даже не представляешь, насколько тепличной была обстановка, в которой ты росла. – Мама еле слышно фыркает: а вот это уже интересно. – С таким же успехом мы могли бы написать большими буквами на табличках «Ограбь меня!» и выйти из отеля, держа их над головой.

– Никто все равно ничего не понял бы, ведь здесь говорят на другом языке, – возражаю я. Несмотря на сильное раздражение, я вижу совершенно отчетливо, перед глазами никакого тумана. Я откидываюсь назад и прислоняюсь спиной к стене. Я целиком и полностью Элла. – И потом, сейчас полночь, а не два часа ночи, и я уже достаточно взрослая, чтобы вы больше не держали меня взаперти в этой вашей оранжерее, если считаете, что до сих пор только этим и занимались.

Я злюсь, но это умеренная, обычная злость. Просто мне хочется выйти наружу, в Рио, дойти до ближайшего бара. И больше ничего. По-моему, это совершенно нормально и вместе с тем здорово.

– Давайте спросим у администратора, безопасно сейчас выходить или нет, – продолжаю я самым рассудительным тоном, на какой я только способна. – Ну пожалуйста! А если в этом квартале сходить некуда, мы сразу вернемся и ляжем спать. Не нужна мне выпивка, просто хочется посидеть где-нибудь на улице. Раз уж мы здесь.

Они переглядываются. Потом смотрят на меня, свою дочь, – я улыбаюсь им, я счастлива, что очутилась здесь. И оба начинают обуваться. Я закрываю глаза, прислоняюсь затылком к стене, чувствую, как благодарность переполняет меня, и стараюсь взять себя в руки.

Человек за стойкой смеется и уверяет, что выходить из отеля в такое время, конечно же, совершенно безопасно, бар есть прямо по соседству, и хоть на мне по-прежнему школьная форма, я дождаться не могу, когда попаду туда.

Бар обнаруживается точно там, где сказал администратор, внутри надрывается живая музыка, и мне хочется только одного: туда, к этой музыке, и танцевать до упаду. Играет какая-то группа. Прохожие останавливаются, слушают музыку. Кое-кто слегка пританцовывает прямо на улице. Мне тоже хочется остановиться и потанцевать на улице, а маме с папой – ясное дело, нет, да и меня перестает тянуть в пляс от соседства с ними. Пока мы проходим мимо, я внимательно разглядываю людей возле бара. Все они бразильцы. Я у них в стране. Теперь я иностранка.

Я из-за границы.

Я посторонняя.

Я чужая.

От этого радостно и страшновато. Я закатываю рукава школьного джемпера. Белые ниточки давних шрамов при свете уличных фонарей совсем не заметны.

Мы доходим до угла, и я вижу название нашей улицы на указателе.

– «Nossa Senhora de Copacabana»?[4] – читаю я. – Копакабана? Значит, вот где мы?

– Да, – мама даже не пытается изобразить восторг по этому поводу. – Да, дорогая. Здесь в округе много отелей.

– Та самая Копакабана?

– Да.

– Мы прямо сейчас в Копакабане? Самой настоящей Копакабане в Рио? А где пляж? Хочу побродить босиком по воде прямо сейчас! И чтобы вдалеке были видны горы! Я столько времени убила, пока рисовала их!

У папы измученный голос, и я понимаю, что слишком многого хочу.

– Утром, Элли. Но ни в коем случае не сейчас. После наступления темноты на этом пляже действительно опасно. Отсюда до него несколько кварталов, и я не знаю, в какую сторону. Днем мы его найдем.

– Там правда настолько опасно? Или просто так принять считать?

– Да, настолько опасно. А я чувствую себя неуютно, разгуливая среди ночи. Мы согласились только ради тебя, Элли, хотя нам с твоей мамой хотелось лечь. Если в ближайшие несколько минут мы не найдем приличное кафе, вернемся в отель.

– Идем, – я тяну папу за руку. – Смотри! Вон там есть столики снаружи. Только попьем – и сразу обратно в отель.

Я заказываю колу. Папа пьет пиво, которое он сначала пытался попросить словами «уна сервежа, пор фавор», но бармен смотрел на него недоуменно и так долго, что папа указал на бутылку, сказал: «Пиво?» – и немедленно получил его. У мамы бледно-зеленый коктейль с мозаикой из долек лайма в нем. Таких напитков дома я никогда не видела. Иногда мы с Джеком ходим в паб и пьем лагер. Иногда вместе с Лили выбираем что-нибудь приторно-сладкое вроде «Южного комфорта». А бывает, что я увязываюсь за Лили, Молли и близняшками, мы заказываем коктейли с идиотскими названиями, и я всегда ухожу первой. Но по мнению моих родителей, я никогда не пила ничего крепче бокала вина изредка за обедом.

– С волками жить… – бормочет мама, отпивая коктейль через соломинку. – Господи, как раз то, что мне нужно.

Я видела, как она пьет вино. Но никогда не видела ее пьяной. Наблюдать за мамой в Рио гораздо интереснее.

В баре не только мы говорим по-английски. Кажется, посетители неподалеку от нас тоже прямо с самолета. Они пьют пиво, но поглядывают на мамин коктейль.

– И совсем не страшно, – говорю я. – Согласитесь, даже в пабах «Уэзерспунс» бывает похлеще.

Папа кивает так, словно хочет сказать: хоть и не страшно, это еще не значит, что нам ничто не угрожает. И взглядом внушает мне, будто все знает, а я – просто малышка, которую надо опекать, но только зря старается. Ему известно, почему мы здесь, он всего здесь боится, даже воздуха, которым мы дышим. А я – нет.

Оставшиеся полбутылки пива папа допивает в два глотка. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Сегодня утром я проснулась, сходила в душ, поиграла с Хамфри и отправилась в школу, изнывая от скуки. А теперь сижу за уличным столиком в Рио-де-Жанейро и смотрю, как мама стремительно допивает через соломинку странный коктейль и заказывает второй.

И понятия не имею, что происходит.

4

34 дня

Пора просыпаться. В школу же. Солнце вовсю светит сквозь шторы – значит, я проспала. Еще не успев открыть глаза, я чувствую, что вокруг светлее, чем обычно.

Случилось что-то странное. Я лежу в своей постели. В собственной не слишком опрятной комнате. Хамфри свернулся клубком у меня в ногах. На столе домашка, а мне снился стремный, запутанный сон, в конце которого я рухнула в кровать в Рио, в одном номере с моими родителями, которые отключились еще раньше, заглотив три порции спиртного подряд, словно регбисты на мальчишнике.

Зеваю и готовлюсь открыть глаза.

Мне надо в школу.

Но не получится.

Потому что я же в Рио.

Я

же

в

Рио.

Вот что случилось. Я в Бразилии. В комнате светло, потому что шторы не задернуты, папа сидит в постели и читает книгу, и вид у него такой, будто он мечтает о чашке чая, но уже поискал чайник и не нашел – ведь мы За Границей В Чужой Стране. Если ему так нравится пить чай в постели, не надо было никуда уезжать.

Мама спит. Волосы разметались по всей подушке, рот открыт, вчера она так подгуляла, что было не до снятия макияжа, и теперь тушь размазалась по всей щеке и, наверное, по наволочке тоже – а сама вечно твердит мне: если уж приспичило накраситься (хотя это мне совсем ни к чему, я и так симпатичная, и т. п.), перед сном макияж надо смывать, а то поры, здоровье кожи, постельное белье и все такое. Сама она красится нечасто и сейчас выглядит ни капельки не круто. Будь у меня мобильник, я притворилась бы для папы, что фоткаю ее (хотя, само собой, устраивать ей такую подлянку я бы не стала – просто сделала бы вид, чтобы посмешить папу), но мобильника у меня нет – его же забрали у меня и заперли в том же самом сейфе.

Обязательно надо вернуть себе мобильник. Вчерашний день – одно дело, а жить изо дня в день бок о бок с моими родителями, да еще и без телефона, – совсем другое. Понятия не имею, куда себя девать теперь, когда нельзя выяснить, как мне перемывают косточки в соцсетях, посмотреть, что творится в мире или просто послушать в наушниках музыку или аудиокнигу.

Музыку слушают все. И я тоже, но книги – гораздо чаще. Не понимаю, почему от всех только и слышишь, что перечитывать книги скучно. Литературу к экзаменам на аттестат я слушаю снова и снова, потому и знаю ее так хорошо. Когда есть возможность, я читаю одну книгу глазами, а другую при этом слушаю ушами.

Папа замечает, что я разглядываю маму. Он тоже смотрит, как она отсыпается после вчерашних коктейлей, и улыбается. Я улыбаюсь в ответ, вылезаю из кровати и бреду в ванную.

Это Копакабана. Здесь рядом пляж. Никто не ограбил нас вчера, когда мы выходили из отеля, никто даже не выглядел подозрительно, хотя было уже темно, а мы вообще не знали, что делаем и куда идем. Мы с родителями пробудем здесь неопределенное время по причинам, которых они мне не объясняют.

Но я их заставлю.

Они обязаны мне все рассказать.

Даже если случилось что-то ужасное, я должна знать, потому что иначе я навыдумываю что-нибудь еще страшнее.

Я чищу зубы и расчесываю волосы пятерней. Для Бразилии я слишком бледная. Мне срочно необходимо загореть.

Час спустя я плетусь в ресторан следом за родителями и стараюсь выглядеть круто и независимо.

Всем плевать.

В ресторане длинный ряд фуршетных столов с одной стороны, телевизоры – с другой, а между ними столики под белыми скатертями. Официанты наряжены в черно-белую форму, но чопорными они не кажутся. Смотрю, как папа договаривается о чем-то с женщиной у входа, потом следую за ним и мамой к столику.

– Мы сами возьмем, что захотим, дорогая, – объясняет мама.

Фуршетный ряд длиннющий – один стол за другим. Я ошеломленно таращусь на него.

– Да уж! – соглашается папа. – Ну что? Едим, сколько влезет. Вперед!

Я наваливаю в свою тарелку яичницу-болтунью (или «яичницу-мешанку», как написано на этикетке), какие-то шарики в панировке – оказывается, внутри у них вкусный плавленый сыр – и еще булочку. Тарелку я отношу на наш столик, а сама возвращаюсь за стаканом свежевыжатого апельсинового сока. К столику подходит официантка с кофейником налить нам кофе, но мама качает головой, отказываясь, и идет искать какую-нибудь тошнотворную гомеопатическую бурду под видом чая к столику за колонной, к которому больше никто не подходит. Папа, который обычно предпочитает противный некрепкий чай, составляет мне компанию за кофе.

– Потрясный завтрак, – объявляю я с набитым ртом, ничуть не преувеличивая.

Эти штучки с сыром – объеденье, а мяса мне почему-то совсем не хочется. Я же люблю животных, а почему всегда ем их, сама не знаю. Сегодня ничего мясного я не беру; поглядываю на папин бекон и все такое, но не таскаю кусочки у него с тарелки, хоть он и разрешает.

Мама ест только фрукты (по ее словам, она любит только то, что растет на земле), и выглядят они так аппетитно, что я, доев всю яичницу и сырные шарики, иду со второй тарелкой к столу с «дарами земли». И набираю кучу ломтиков манго, дыни и ананаса – сочных и роскошных. Каждый день бы так завтракала.

Может, теперь такие завтраки у нас и правда будут каждый день. Может, даже до конца нашей жизни.

– Итак, – говорю я маме с папой, когда наши чашки пустеют, – какие планы? К какому часу тебе на работу, папа? Твой костюм в чемодане не помялся? Ты же наверняка взял его с собой, если собираешься работать.

Я внимательно смотрю на них обоих. Самое время им признаться, что они все-таки затеяли, но они, конечно, не собираются.

– Ох, Элла… – голос мамы звучит замученно, и по-моему, после всего, что было, это уже чересчур. – Элла, дорогая, дай нам хотя бы собраться с мыслями, пожалуйста. Сегодня папа не работает.

– Ну разумеется. Какая неожиданность. А с какими мыслями вам надо собраться?

Мама делает вид, будто оскорблена моим тоном. Оказывается, скрывать существование Бэллы от мамы – единственное хоть сколько-нибудь значительное достижение в моей жизни. Ужасно было бы, если бы она узнала, какая я на самом деле.

– Мы просто составим план. Я помню, что надо купить тебе еще одежды, и мы ее обязательно купим. Только сначала я разузнаю у администратора, куда лучше съездить с этой целью.

Я вздыхаю.

– Ладно. А можно мне ключ от номера? Пойду книжку почитаю. Точнее, почитала бы, будь у меня книжка. Значит, посмотрю бразильское телевидение. Или мне нельзя отходить от вас ни на шаг, чтобы меня кто-нибудь не похитил?

Мама смотрит на папу, тот смеется.

– Ты прелесть, Элли, но вряд ли на пути отсюда до номера тебе встретятся похитители. Вот, держи.

Он достает из бумажника ключ от номера, вручает его мне, и я спешу уйти из зала ресторана и от родителей.

Когда я упомянула похищение, что-то произошло. Длилось это всего долю секунды, и все-таки мамина реакция была странной. Папина тоже, но он мгновенно спохватился: он владеет собой лучше, чем мама. По-прежнему непонятно, какого черта все это значит. Я же самая обычная, никому даже в голову не придет похищать меня. Кому она нужна, эта Элла Блэк? Я здесь не одна, и хотя моим родителям хватило денег на эту поездку, ясно же, что они далеко не миллиардеры, так что требовать с них выкуп бессмысленно.

Вообще-то я не обычная и не нормальная. Тем меньше причин похищать меня.

Мне удается придумать единственное объяснение – что я больна, но быть больной не хочется. А хочется бросить школу (что я сейчас, видимо, и делаю) и вместо учебы окунуться в мир приключений. Хочу стать лучше и что-нибудь сделать для всех. Хочу многое повидать и пережить. Хочу творить добро. Не только для других людей, но и для себя. Такие мысли мне в новинку.

В сейфе лежит то, что поможет мне понять, что происходит. Я точно знаю.

Я перепробую все возможные комбинации и открою сейф. Код замка – наверняка мой день рождения. Родители часто им пользуются. А если это не мой день рождения, значит, внутри какая-то тайна, какую я ни в коем случае не должна узнать, и тогда я ее обязательно узнаю.

И вдруг я вижу его.

Я бегу в номер, а со стороны вестибюля к залу идут трое: два парня и девчонка. Все они с виду латиноамериканцы и, кажется, говорят на смеси испанского с английским. Вижу парня, который идет позади, и вдруг замираю.

Меня будто ударило током. Я вижу что-то знакомое в его глазах. Он чужой, но я его почему-то знаю. Этот парень – одно из главных действующих лиц в моей жизни. Мгновение – и я понимаю, что чувство, о котором я знала из книг, стихов и песен, на самом деле существует. Я знаю этого человека, просто мы с ним до сих пор не встречались. У него темно-каштановые волосы и оливковая кожа, он рослый, широкоплечий и мускулистый. Раньше я этого не знала, но именно так выглядит мой идеал мужчины. Образ Джека мелькает перед моим мысленным взглядом, и я улыбаюсь. Джеку тоже понравился бы этот парень.

Он останавливается и смотрит на меня. Улыбается. Наши взгляды встречаются. Я не смогла бы отвести глаза, даже если бы захотела.

Он постарше меня, но ненамного, на нем шорты из обрезанных джинсов и однотонная зеленая футболка. А улыбка бесподобна. Зубы ровные, от улыбки все лицо сияет. Я тоже улыбаюсь.

– Hola, – говорит он.

И не сводит с меня глаз так же, как я с него. Может, мне почудилось? Нет, вряд ли. Надеюсь, что нет. Никто и никогда еще не смотрел на меня вот так.

– Hola, – говорю я.

Не знаю, как быть дальше, поэтому снова улыбаюсь. Он смотрит мне прямо в глаза, и хотя мне хочется, чтобы это мгновение остановилось навсегда, отвести взгляд мне приходится первой. Надо вызвать лифт, пока не вышли мои родители и все не испортили.

Разрываю зрительный контакт и иду через маленький вестибюль, стараясь не упасть. Нажимаю кнопку «вверх» и оборачиваюсь. Парень все еще смотрит на меня. Наши взгляды снова встретились. Глазами я говорю все, что только могу, и он мне отвечает.

Потом коротко кивает, отворачивается и догоняет свою компанию.

Если бы в лифте со мной ехал кто-нибудь еще, он увидел бы, как девчонка стоит и улыбается зеркалу. Я чувствую себя так, словно хор херувимов с арфами поет мне серенады. В меня попал стрелой тот самый ангелочек. Я стараюсь отдышаться.

Мне надо поговорить с тем парнем. Не знаю, что я скажу, ну и ладно.

Лифт издает сигнал, я на одиннадцатом этаже. Отпираю наш номер, сажусь на постель и принимаюсь без конца воскрешать в памяти почти безмолвную встречу.

Он остановился в этом же отеле. Мне надо поговорить с ним. Он с двумя друзьями – парнем и девушкой. А я – с мамой и папой. Это может все здорово испортить.

Нет, ни за что не допущу.

Мне нужен только этот парень. Не знаю, сможем ли мы поговорить, но вдруг кто-нибудь из его друзей понимает по-английски.

Он сказал: «Hola».

Я сказала: «Hola».

Негусто, никаких выводов отсюда не сделать, но я проигрываю наш диалог в памяти вновь и вновь.

Он шел на завтрак в половине девятого. Завтра я тоже приду на завтрак в половине девятого и постараюсь исхитриться так, чтобы прийти одной, без родителей.

Платье, которое сейчас на мне, прихватила из дома мама, с ним все в порядке, но другой одежды у меня здесь нет. Платье лиловое, как мои волосы, сшито из такой же ткани, как футболки, и хотя оно очень простое, из обычного магазина и почти ничего не стоит, выглядит симпатично. Мне просто необходим сегодня же грандиозный шопинг, чтобы на следующий завтрак одеться понаряднее. Дома я всегда ношу одежду с длинными рукавами. Но здесь не выйдет. Придется рассчитывать только на то, что никто ничего не заметит. Носить длинные рукава – просто привычка, от которой надо избавиться.

А пока что я одна в комнате – самое время выяснить, что там в сейфе.

Я стою перед сейфом: чтобы открыть его, нужен четырехзначный код, так что мне, видимо, придется подбирать его и надеяться, что получится с первого же раза. Кроме разгадки тайны в сейфе лежит мой мобильник, а мне очень-очень надо заполучить его обратно. Пробую мой день рождения – 1711. Не сработало. Пробую год моего рождения, потом мамин, папин, но ни один код не подходит.

Что бы там ни было, родители позаботились, чтобы я ни в коем случае не увидела это загадочное нечто. Начинаю паниковать.

РАСКОЛОТИ ЕГО.

Голос возникает из ниоткуда. Я трясу головой. Не могу я его расколотить. Или могу?

ДА НЕ ТАКОЙ УЖ ОН И НАДЕЖНЫЙ. ТАК, ОДНА ВИДИМОСТЬ. МЫ ЕГО ЛЕГКО РАЗЛОМАЕМ.

Нам нельзя. Я не имею права. Оглядываюсь в поисках какого-нибудь инструмента – так, на всякий случай, и тут вдруг в дверь стучат. Бэлла отступает в тень, я смотрю на дверь, представляя шикарного парня за ней и позабыв про сейф. Он спросил у администратора, в каком я номере, и нашел меня.

Сейчас я открою дверь, а он стоит за ней, и я сразу же кинусь навстречу и поцелую его. Поцелую немедленно, не спрашивая его имени и ничего о нем не зная.

Откидываю волосы назад, принимаю позу с расчетом, чтобы подчеркнуть все достоинства фигуры, а может, и наоборот, это уж как получится, делаю глубокий вдох и открываю дверь.

– А-а, – я сникаю. – Это ты.

Папа смеется.

– А ты кого ждала?

– Никого. У нас же два ключа – разве нет?

– Два. И оба они здесь, в номере. Мы решили, что второй ключ на завтраке нам ни к чему.

– Элла, – вмешивается мама, – с тобой все хорошо, дорогая? Ты что-то бледненькая.

Я срываюсь на ней. Ничего не могу с собой поделать.

– Послушать тебя, так я всю жизнь бледненькая. У меня бледная кожа потому, что мы живем в холодной дождливой стране, и хоть сейчас мы в Бразилии, мы все равно сидим в четырех стенах и прячемся от дневного света. Как вампиры в Рио.

– Элла!

Я сразу сдуваюсь.

– Извини. Просто мне не терпится сходить куда-нибудь. Мы же в Рио, понимаешь?

Мама тоже идет на попятный. Обнимает меня и прижимает к себе так крепко, что я тычусь лицом в ее волосы.

– О, прости, дорогая! Понимаю, столько всего навалилось сразу. Давай немножко разберемся, что к чему, и выйдем на солнце. Я же знаю, как тебе хочется увидеть пляж, и днем там наверняка безопасно, если не брать с собой никаких ценностей. Неподалеку есть и торговые центры, и все такое, так что сначала посмотрим пляж, а потом попросим вызвать нам такси к отелю и поедем накупим тебе всего, что только понадобится, – она бросает на меня взгляд и снова отводит глаза. – А если тебе уже надоел этот цвет волос и ты хочешь вернуть себе прежний, чудесный и светлый, – только скажи! Устроить это проще простого.

Я хмурюсь. И не отзываюсь на последнее предложение.

– Одежды вполне достаточно, – говорю я. – Спасибо.

Постараюсь быть хорошей. Никаких вспышек и истерик, несмотря на то что мои родители – противные зануды, вечно отгораживают меня от мира и наверняка не дадут мне поговорить с тем парнем.

А я хочу поговорить с ним. И открыть сейф тоже хочу. Но поговорить с ним – все-таки больше. А еще мне нужна одежда.

Да, мама желает мне только добра, но мне ведь скоро восемнадцать. Они отпускали меня гулять по городу одну с одиннадцати лет, а теперь вдруг будто помешались на гиперопеке. Но мне не терпится выйти на солнце, увидеть пляж, подышать, осознать, наконец, что я на самом деле здесь, поэтому я беру себя в руки. А сейф попытаюсь открыть в другой раз, попозже.

– Спасибо, – говорю я и заставляю себя улыбнуться маме. – Извини. На пляж – это было бы замечательно. Спасибо.

От облегчения, которое на миг отражается у нее на лице, мне становится совестно.

Середина дня. Мы уже походили по магазинам, и теперь я сижу на самом настоящем, песчаном, роскошном пляже Копакабана со скетчбуком на коленях и рисую пляж, камни и горы с натуры. Солнце светит мне в лицо, я старательно изображаю, что полностью поглощена рисованием, а сама тайком прислушиваюсь к тому, как перешептываются родители. Сосредоточенно хмурюсь (на самом деле притворяюсь), и спустя некоторое время они начинают говорить чуть громче. Я напрягаю слух, чтобы различать слова, и слышу, как мама сообщает:

– В гостинице запросили целое состояние.

Папа отвечает:

– Ничего необычного, они всегда так делают.

Продолжаю слушать, но оказывается, что они обсуждают стоимость содержания Хамфри в недорогой кошачьей гостинице. Видимо, завтра придет наша помощница по хозяйству, Мишель, которую мама попросила заодно отвезти в гостиницу нашего кота. Бедный Хамфри. Готова поспорить, что он предпочел бы бродяжничать и охотиться, а не торчать в вонючем кошачьем приюте в запертой клетке, слушая вопли других кошек, громко возмущающихся людьми, которые почему-то отправили их в тюрьму.

Значит, мои родители вообще не планировали эту поездку. Мне стыдно перед Хамфри. По своей воле я бы ни за что не уехала, не попрощавшись с ним. Я бы приласкала его, поговорила с ним, объяснила, почему уезжаю и когда вернусь. Он будет скучать и по мне, и по Бэлле. А я сегодня провела без Бэллы почти весь день. И страшно рада этому.

Надо выяснить, что все-таки происходит.

И найти того парня.

Смотрю, как крошечный малыш плещется на мелководье. Копакабана совсем не такая, как я ожидала, хоть точно знала, как она выглядит, и в прошлом году даже нарисовала огромную картину с почти таким же видом. Я же рисовала с неподвижной фотографии, а теперь делаю наброски с натуры, и все вокруг удивительно живое. Кого тут только нет. Компания суперских парней в крошечных плавках носится туда-сюда неподалеку, и я не могу удержаться, чтобы не поглядывать на их скульптурные тела. Все они черные и лоснящиеся. Мышцы рельефно выступают под кожей, ни на одном нет ни унции жира. Они совсем не похожи на обычных людей – таких, как мои родители и я. Впервые вижу, чтобы человек в реальности выглядел так, как эта компания.

Снова вспоминаю парня в отеле. И каждой частицей своего существа хочу к нему.

Мама малыша берет его за руку. Мимо проходят торговцы, продают арахис и темные очки. Вдоль набережной – ряд маленьких кафе с едой, кофе и пивом. Здесь есть все, чего только можно пожелать. Мой рисунок прямо распирает от жизни, которую я втиснула в него.

Мимо пробегает женщина в крошечном купальнике, из которого все вываливается, а никому и дела нет. На любом британском пляже ее засмеяли бы, я точно знаю, а здесь никто даже внимания на нее не обращает.

Я дорисовываю мелкие детали бугристых скал, торчащих из воды. Вдалеке плывет дымка, то скрывая из виду, то снова открывая зеленые холмы.

– Приятно видеть тебя довольной, – говорит папа.

Я делаю вид, будто дуюсь, но ничего не получается, и оба смеются. С тех пор как мы здесь, мама заметно расслабилась, и это тоже приятно видеть, а я ведь на самом деле хочу, чтобы она была довольна и счастлива, потому что чем меньше она встревожена и напряжена, тем слабее ощущение опасности вокруг нас.

– Ты же всегда говорила, что хотела бы побывать здесь, – говорит мама, глядя на мой рисунок и улыбаясь.

Я киваю. Пусть думают, что этого достаточно, что Рио, солнце, коротенькие джинсовые шорты, топики, сандалии, скетчбук и карандаши, которых они мне накупили, помешают мне привести свой план в исполнение.

Откладываю скетчбук и улыбаюсь родителям.

– Ну вот, – говорю я, – теперь можно и достопримечательности посмотреть. Давайте сходим куда-нибудь.

Они смеются и переглядываются. Мама пожимает плечами.

– Пожалуй, – начинает папа, – самое время нанести визит знаменитому Иисусу вон там, на горе. Как он называется? Ну, та самая статуя Христа?

– А-а, Кристу Редентор?

– Что?

– Мне вчера ночью таксист сказал. Про освещенную статую на вершине горы. Он сказал, что это Кристу Редентор.

– А я прослушала, – отзывается мама. – Христос-Искупитель. Ну что ж… лучше съездить утром. Не знаю, сумеют ли они сразу же организовать такую поездку.

– Да они что угодно организуют, – уверяет папа. – Я уже спрашивал. И к этому Кристу, и на гору «Сахарная Голова»[5], и любые пешие экскурсии. Даже в фавелы. Ну, те самые знаменитые трущобы. Но от этой, наверное, мы откажемся, правильно?

Мне вспоминается фильм «Город Бога». Мы смотрели его несколько месяцев назад, в рамках образовательной программы Молли.

– Экскурсия в трущобы? – переспрашиваю я. – Какая гадость! Глазеть на бедняков? Тыкать в них пальцами, делать фотки, а потом возвращаться в уютный комфортабельный отель? По-моему, это отвратительно.

– Никаких фавел, они полностью под запретом, – заявляет мама. – Тебя надо оберегать.

Ее слова повисают в воздухе.

Администратор в отеле, на бейджике у которого написано, что его зовут Педро, объясняет нам, что для поездки на гору день самый подходящий, потому что сегодня ясно, только нам придется поспешить.

– И никакой экскурсии вам не понадобится, – продолжает он, улыбаясь заговорщицкой улыбкой человека, который знает, во что нас втягивает. – Просто возьмите такси. А потом купите билеты на поезд. Вот и все. Когда выйдете из такси, ни с кем не разговаривайте, особенно если вам будут навязывать экскурсию, понимаете?

– А ничего, что мы не говорим по-испански? – спрашиваю я, и он смеется.

– Ничего страшного! Здесь, в Бразилии, мы говорим по-португальски. Но английского будет достаточно.

– То есть я хотела сказать – «по-португальски», – я вспыхиваю. На самом деле я про португальский вообще не знала. Но теперь знаю.

Швейцар останавливает желтое такси, объясняет водителю, куда нам нужно, и мы уезжаем, снова лавируя по улицам среди транспорта. Я, как и в первый раз, сижу впереди. Просто сажусь, и все, и никто меня не останавливает.

Таксист ухмыляется мне.

– Hola, – ради эксперимента говорю я. Просто повторяю все, что я сказала тому парню после завтрака.

– Hola, – отвечает он и кивает.

Мы вливаемся в поток машин, я смотрю в окно не отрываясь, чтобы ничего не упустить.

На Рио я могла бы смотреть вечно. И наверное, каждый раз замечать что-нибудь новое. Люди в лайкре. Тренажерные залы с огромными окнами, выходящими прямо на улицу, а за стеклом – качки на тренажерах. Старики и дети, черные и белые. Джус-бары, кофейни, рестораны. Трансвеститы и пожилые мужчины в деловых костюмах, толстяки и доходяги. Старики, играющие в шахматы в парке. Чего тут только нет.

В школе я считала себя образованной и эрудированной. Правда, с общением у меня не ладилось, но я считала, что хотя бы с учебой-то я справляюсь прекрасно. И думала, что знаю все, что полагается знать. А оказалось, что ничего-то я и не знаю. Мир гораздо больше, чем мне представлялось, жизнь намного разнообразнее моего мизерного существования. Слушая, как говорят бразильцы, я не понимаю ни слова, потому что ничего не знаю об этих людях и их языке, а жаль. Звучит он совсем по-другому: сплошные «шшш» и «ччч». Если мы задержимся здесь, попробую в нем разобраться. До сих пор не верится, что я не знала даже, какой это язык. Позорище.

Еще минуту назад все в моей жизни было разложено по полочкам. А теперь – нет. Похоже, в Бразилии никому и в голову не приходит ненавидеть меня, и я начинаю оживать.

Хочется выйти в Сеть и попытаться выяснить, что я здесь делаю, но для этого мне нужен мобильник.

Пытаюсь припомнить все, что я читала о родителях, сбежавших вместе с детьми. Обычно один из родителей сбегает с ребенком от другого, но это не про нас. Кажется, несколько лет назад какие-то родители сбежали вместе со своим ребенком, потому что он был болен, а они вместо химиотерапии хотели лечить его кристаллами, или что-то в этом роде.

Будь у меня смертельная болезнь, я бы об этом знала. Тогда меня возили бы по врачам и по больницам.

А ведь и правда возили.

В желудке екает: я вспоминаю, что поездки к врачам на самом деле были.

Зрение немного затуманивается. Важный признак. Нельзя растревожить Бэллу. Надо сосредоточиться. И оттеснить ее обратно.

Теперь припоминаю. Я тогда была еще маленькая, но терпеть эти поездки не могла. Правда, помнятся они смутно, но я же знаю, что это было. Помню, как я капризничала и плакала, а все вокруг утешали меня и уверяли, что все хорошо. Какая-то женщина говорила со мной противным фальшивым тоном, но мне не понравились ее глаза, и я не стала отвечать ей. Еще помню, как мама плакала вместе со мной.

Оказывается, про все это раньше я просто не помнила. Наверное, я-маленькая решила забыть неприятное – и забыла.

Вспоминаю, как мама говорит: «Мы всегда будем заботиться о тебе». И от этого мне становится легче. А если у меня какое-то наследственное заболевание? И состояние, наверное, ухудшается. Может, я поживу еще немного, и мне станет гораздо хуже. Поэтому меня и привезли в Рио.

Не буду об этом думать.

В последний раз, когда я слушала радио в машине по дороге из школы, там говорили что-то про ядерную напряженность. Может, от нее мы и спасаемся. Еще там было про обезьяний грипп, уже не в первый раз. Может, меня тайком проверили на него и обнаружили, что анализы положительные, а родители увезли меня сюда, чтобы меня не мучали медицинскими обследованиями, как подопытного кролика.

Рио – не то место, куда уезжают, когда спасаются от опасных вирусов.

Нет, маловероятно. Все эти объяснения выглядят неубедительно, вот только поездки к врачам похожи на реальную зацепку. Вероятно, я правда очень больна. Я шепчу это еле слышно.

Вероятно, я очень больна.

Таксист косится на меня, но молчит.

Если я больна, теперь понятно, почему у меня есть Бэлла. Наверное, у меня что-то с мозгом, что-то серьезное. Опухоль, у которой есть имя. Мобильник бы мне сейчас. Я бы погуглила мои возможные болезни. Побродила бы по медицинским статьям. Или развеялась бы, как будто Рио мне мало, чтобы развеяться.

Сидя в такси, заглядываю в окно автобуса, где какая-то женщина поднимает к окну крошечную собачку. Машу собачке рукой, она поднимает лапку, будто собирается помахать в ответ.

Сосредоточиваюсь на пальцах собственных ног. С ними все в порядке. Со ступнями все хорошо. С коленями тоже. И неудивительно – ведь эта штука у меня в голове. Изо всех сил сосредоточиваюсь на каждой части моего тела по очереди, внутри и снаружи, пытаюсь определить, нет ли где-нибудь чего-то из ряда вон выходящего, но насколько я могу судить, везде полный порядок. А если бы я была больной или чем-то вроде медицинской бомбы с часовым механизмом, мне не позволили бы разгуливать по Рио. Или позволили бы? Наверное, все-таки да. Ничего-то я не знаю.

Как ни странно, неизвестная болезнь – самое правдоподобное из возможных объяснений. От этого меня мутит.

Хочу мой мобильник. Хочу мою книгу. До отъезда я читала научно-фантастическую трилогию про «зону Икс» – люди менялись, когда попадали туда. Вот и я сейчас в своей «зоне Икс», и я бы лучше вернулась в выдуманную, если можно.

Хочу послушать музыку.

Поболтать с Джеком и Лили.

Увидеться с тем парнем.

Как только мы выходим из такси, сразу налетают билетные спекулянты, как и предупреждал Педро, назойливо впаривают нам экскурсию на гору. Я отмахиваюсь от них и направляюсь прямо к билетной кассе, потому что знаю: мама поддастся на уговоры любого, кто додумается сказать ей, что самое безопасное – заплатить за эксклюзивную дорогущую экскурсию. Я сама спрашиваю в кассе билеты, папа расплачивается, и мы проходим в зону ожидания, где выкрашенный серебряной краской человек стоит неподвижно, как статуя, а у его ног – шляпа, куда бросают монетки.

В поезде я сажусь чуть в стороне от родителей и гляжу в окно. Хочу послушать, о чем они будут говорить, мне не дает покоя желание узнать всю правду. Наверное, я скоро умру; может, это мое последнее путешествие, пока я еще способна передвигаться на своих двоих. Представляю себе, как мои мозги разжижаются и я постепенно теряю способность читать, говорить, думать и даже есть самостоятельно. Да я лучше убьюсь, чем допущу такое.

Поезд вибрирует и трогается с места, я разглядываю джунгли за окном. «Живи каждый день так, словно он для тебя последний, потому что когда-нибудь наступит последний день». Этот мем долго ходил по школе. И казался примитивным и шаблонным, хоть и верным. Неглубоким и простым.

А теперь он нагоняет ужас.

Немного погодя я замечаю, что мама с папой сидят, сблизив головы, и шушукаются так, будто спорят. Бесшумно пересаживаюсь на сиденье за ними, а они ничего не замечают.

– Да, согласен, – шипит папа, – но Элли не из тех, кто выражает чувства открыто. И никогда такой не была. Обниматься она не кидается. Она ведь не ты. И поскольку она…

Заметив, как напряглась мама, он умолкает. Мама почувствовала, что я рядом, и обернулась.

– Ну, ну? – спрашиваю я. – Потому что я – что?

– Ничего, – отвечает мама. – Не надо больше так подкрадываться.

Я обниматься не кидаюсь. Это чистая правда. Хочется расплакаться, но я не из тех, кто плачет, – по крайней мере на людях. А я бы хотела быть из тех, кто обнимается не стесняясь. Думаю, мне бы понравилось.

– Мы часто ездили по врачам, когда я была маленькой, – завести этот разговор нелегко, но я старательно выговариваю каждое слово. – По какому поводу?

Родители смотрят прямо перед собой. Никто из них даже глазом не моргнул. Я прямо чувствую, как от их спин веет паникой, – мне так кажется. И сидят они, как ледяные статуи, потому что не знают, что ответить. Я даже как будто чувствую, как они гадают, что теперь делать.

Лучше бы просто повернулись ко мне с озадаченным видом и спросили бы что-нибудь вроде: «О чем ты? Не было такого». Но они молчат: время идет, а они молчат.

Вспоминая прошлое, я понимаю, что мама всю жизнь неустанно оберегала меня: камеры видеонаблюдения возле дома, четыре замка на входной двери, сторожевая и пожарная сигнализации. Но я понятия не имею, от чего меня оберегали. А может, мама просто боится большого мира, и только когда я сижу с ней дома, она считает, что мне ничто не грозит.

Я ведь почти взрослая. Если я больна, пусть так и скажут, потому что так полагается. Даже малышам говорят правду, если у них лейкемия, а мне почему-то нельзя даже узнать, что со мной случилось, что не так в моей жизни.

Хочу попросить их позаботиться обо мне и на этот раз, но не могу. Проще быть дрянью. Все проще и проще, пока голова не наполняется пронзительным звоном. Весь день она не беспокоила меня, а вот теперь вернулась и стала сильнее, чем когда-либо. Она заслоняет джунгли за окном и поезд, и все, что я вижу, – это родители. Как и я, она знает: им известно, что происходит, и что дело касается меня напрямую, и что они отмалчиваются, потому что или не доверяют мне, или правда слишком ужасна.

Как же мне хочется быть из тех, кто кидается к родителям с объятиями. Хочется разрешить им позаботиться обо мне, утешить, приласкать, объяснить, что все будет хорошо, что на самом деле я вовсе не больна, а эта поездка – роскошный подарок только потому, что они любят меня.

НИЧЕГО ПОДОБНОГО.

Сама знаю.

ОНИ ВРУТ.

Знаю.

ТАК СДЕЛАЙ ЖЕ ЧТО-НИБУДЬ.

В последнее время мама даже не пытается обнять меня. Она никогда не узнает, что это мое хорошее «я» держит ее на расстоянии, чтобы Бэлла не навредила ей, потому что Бэлла всей душой ненавидит мою маму.

Мне даже больше не хочется быть хорошей. Пятна танцуют у меня перед глазами.

– Мне скоро восемнадцать, – шепчу я.

Родителям приходится откинуться назад, чтобы услышать меня.

СКАЖИ ЧТО-НИБУДЬ, ЧТОБЫ ПОБОЛЬНЕЕ РАНИТЬ ИХ.

– Я уже не ваша малышка. Я взрослый человек, могу встать, выйти отсюда и больше никогда не сказать вам ни слова.

Держу в руке молоток и обрушиваю его на птицу.

– Так я и сделаю. Вы не имеете никакого права что-то скрывать от меня. Если вы не объясните, что происходит, вы мне больше не родители. Не доверяете мне целиком и полностью – я в ответ не доверяю вам и не желаю жить с вами. Вот так.

Одно мое «я» ахает. Раньше я никогда не позволяла Бэлле говорить с моими родителями. С тех самых пор, как была крошечной и закатывала, как все говорили, «истерики», пока не научилась наконец скрывать их.

– Элли, – папа кладет ладонь на мою руку. Я стряхиваю ее. Ни за что не подпущу его к Бэлле.

– Вы… обязаны… объяснить… мне, – отчеканиваю я.

И до крови кусаю губу. Мои пальцы сжаты в кулаки, ногти впиваются в ладони. Я делаю глубокий вдох. Нельзя же орать и скандалить в трясущемся поезде, который везет на бразильскую гору довольных туристов, праздно глазеющих в окна. Не могу же я накинуться на родителей при всех, хоть Бэлла и подзуживает меня это сделать. Я быстро ухожу в хвост поезда, чтобы не сорваться, сажусь на свободное место, придвигаюсь к окну и прижимаюсь лбом к стеклу.

От таких срывов наверняка есть какое-нибудь лекарство.

Видимо, я больна из-за Бэллы. Может, она симптом, а может, и причина.

Уходи

уходи

уходи

Я закрываю глаза и твержу одно и то же. Хочу ее прогнать.

Вселенная-Вселенная-Вселенная.

Представляю себе дальний космос. А я в нем – даже не песчинка, а микроскопическая точка. Крошечная и незначительная.

Поезд трясется, меня отпускает – как раз настолько, чтобы снова овладеть собой. Лучше было бы поплакать. Тогда они подошли бы и обняли меня. Они ведь мои родители, и я их люблю. Конечно же, люблю. Я готова на все, лишь бы не расстраивать их, быть дочерью, которую они заслуживают, и скрывать все плохое, что только есть во мне. Но только что я наговорила им гадостей. Я плачу, глядя на буйную зелень за окном. Вытираю глаза тыльной стороной ладони и шмыгаю носом. Наверное, теперь у меня все лицо в подводке. Нельзя распускаться. Я пытаюсь дышать ровно.

Не

лезь,

Бэлла

Н

е

л

е

з

ь

Б

э

л

л

а

Кто-то легонько хлопает меня по плечу. Оборачиваюсь, не удосужившись вытереть лицо, и вижу незнакомого мужчину в бейсболке с надписью «Венесуэла» – он протягивает пачку бумажных платков. Отказываюсь, качая головой, потом протягиваю дрожащую руку и все-таки беру платки. Вытираю нос и сморкаюсь. На незнакомца я больше не смотрю, но я признательна ему.

Изо всех сил стараюсь взять себя в руки. Родители смотрят на меня, я точно знаю; мне хочется во всем сознаться им, но я не могу: не объяснять же им, что я одержима демоном. Да и вообще, они-то так и не объяснили мне, что я здесь делаю. Папа прав: я никогда не любила обнимашки-поцелуйчики, хотя мы с ним всегда понимали друг друга. Стену вокруг себя я возвела, чтобы защитить родителей, а они только укрепили ее: привезли меня сюда тайком и продолжают отмалчиваться.

С меня все началось, а они сделали только хуже. Ненавижу себя, и мне, наверное, будет проще ненавидеть заодно и родителей.

Передо мной сидят двое мужчин с татушками: улыбаются друг другу, указывают пальцами в окно, смеются шуткам, понятным только им двоим, и мне нестерпимо хочется спросить, нельзя ли мне вместе с ними дойти до вершины горы. Но на кой им стремная девчонка-иностранка, увязавшаяся следом, да еще с лиловыми волосами, незагорелыми ногами и зареванным лицом, которая всего несколько часов назад не знала даже, что в Бразилии говорят по-португальски.

Незнакомец с «Венесуэлой» снова хлопает меня по плечу, я отдаю ему пачку, но он жестом дает понять, чтобы я оставила ее себе. И говорит что-то, чего я не понимаю, а когда видит, что я не поняла, добавляет по-английски: «Сочувствую, что тебе грустно».

Кое-как изображаю улыбку и киваю. Таких добрых слов мне еще никогда не говорили.

Лес расступается, и вдруг передо мной оказывается самая головокружительная панорама во всем мире. Море сверкает на солнце. Из воды торчат небольшие горы, видны пляжи, здания вдоль них, крошечные автомобильчики. Смотрю, смотрю, смотрю во все глаза. И дышу. Смотрю, и дышу, и хочу, чтобы поезд не останавливался, но он все-таки тормозит.

Выйдя из поезда, родители останавливаются возле меня, и мне хочется найти правильные слова. Хочется извиниться, но слова застревают в горле, и снова становится трудно дышать. Вместо того чтобы заговорить, я направляюсь вслед за остальными пассажирами, и родители шагают по обе стороны от меня.

– Элла, – начинает папа. Хорошо, что заговорил он, а не мама. – Послушай. Я понимаю, это очень раздражает. Но есть кое-что, чего мы пока не можем тебе рассказать. Ничего ужасного. Пожалуйста, доверься нам. Ты не больна.

Я не отвечаю, потому что не верю ему, а еще – не знаю, что сказать. Неловко обнимаю их обоих по очереди и отхожу.

Над нами возвышается гигантская статуя Иисуса. У его подножия собирается целая толпа людей с разведенными в стороны, как у него, руками, в то время как друзья фотографируют их лежа, с земли. Я прикидываю, что под таким углом снимки получаются забавными. Вообще-то и мне хочется попробовать – просто чтобы быть нормальной. Но я, конечно, не могу, ведь только у меня одной на этой горе нет мобильника. Какой-то малыш лет трех сидит на земле, играя на своем телефоне. Значит, в буквальном смысле только у одной меня нет маленькой машинки, обеспечивающей связь с миром, с друзьями, с любимыми вещами и с жизнью. И я даже не знаю, почему ее у меня нет. Я вообще ничего не знаю.

Бэлла наговорила маме и папе ужасных вещей. Это все-таки произошло. Вот и все: они встретились с ней, хоть и не поняли этого. Хочется извиниться, приласкаться, поблагодарить за то, что они привезли меня в лучшее место в мире и устроили мне потрясающую поездку. Но я не могу: не знаю как.

В сувенирных киосках и с прилавков продают всякую всячину с Христом-Искупителем, я хочу купить магнит на холодильник в напоминание об этой поездке, которая пройдет замечательно, потому что больше ничего ужасного я не сделаю, – вот только не знаю, сколько дней пройдет, прежде чем мы вернемся обратно в нашу кухню. И будет ли наша жизнь когда-нибудь снова обычной. Какой-то взвинченный с виду парень в фартуке и бейсболке с Иисусом чуть не налетает на меня, спеша в кафе, а мама, возникнув как из-под земли, оттаскивает меня с дороги за руку. Я вырываюсь, хотя на самом деле мне хочется разреветься в ее объятиях.

Хочу бейсболку. Хочу фартук. Хочу всякие-разные вещи, на которых есть изображение этого места, чтобы было за что уцепиться памятью. Смотрю на Иисуса. Хорошо бы он на самом деле искупил меня. Не свожу с него глаз. Его руки вытянуты в стороны. На одежде красивые складки. Мне нравится, как задрапирована его одежда.

Стать хорошей мне просто необходимо. Я ведь как-то справляюсь в школе каждый день. И могу похвалить драпировки Иисуса, а для родной матери у меня не находится ни единого доброго слова.

Я попытаюсь.

– Прости, – говорю я. Мой голос едва слышен. – Мама, прости, я ужасно вела себя в поезде. Пожалуйста, прости.

Она кладет руку мне на плечи и пытается притянуть к себе, чтобы как следует обнять. И я разрешаю, ведь она же моя мама.

5

33 дня

Я иду завтракать, старательно наряженная во все новое, с волосами, уложенными феном, и с умеренным макияжем, который, как я надеюсь, выглядит «естественно». Обвожу зал ресторана внимательным взглядом, сердце трепещет, каждая частица меня жаждет увидеть известно кого и вместе с тем боится, что, если я его все-таки увижу, волшебство вмиг улетучится. Представляю себе, как смотрю на него и вижу самую обычную, ничем не примечательную посредственность. Представляю, как он скользит по мне скучающим взглядом и отворачивается. Вчера все получилось так чудесно, что это просто не может быть правдой.

Еще раз осматриваюсь, хотя мне уже ясно, что в зале его нет.

– Может, передумаешь, дорогая? – спросила мама, когда увидела, в каком виде я собираюсь вниз. – Просто это одежда скорее в стиле «пляж», чем «завтрак в отеле».

Я сделала глубокий вдох и напомнила себе: надо быть хорошей.

– Ничего страшного, – отозвалась я. – Мы же в Рио, я в обычной дневной одежде.

Мне хотелось накричать на нее, но я удержалась. Даже подошла, чтобы ее обнять, но не осмелилась, помня, что кое-кто у меня внутри страшно разозлился на то, что она позволила себе критиковать мою одежду. И я в последнюю минуту уклонилась от объятий, а мама явно растерялась.

На второе утро в отеле я веду себя как бывалый завсегдатай, который знает, как тут все устроено. Иду прямиком к фуршетному столу за стаканом апельсинового сока. Стою возле стола с едой, гадая, удастся ли мне привлечь внимание самого шикарного парня на свете прямо за завтраком в Рио-де-Жанейро.

Если он появится.

А если вчера он уехал домой? Если его вообще не было? И я больше никогда не увижу его? Может, вчерашняя встреча вообще останется единственным за всю мою жизнь моментом, хоть сколько-нибудь похожим на любовь.

При этой мысли у меня щемит в груди. Мозгу становится больно, сердцу тоже. Это будет невыносимо – посмотреть в глаза незнакомцу, испытать чувства к нему и больше никогда с ним не увидеться.

Я несу свой сок к столику. Родители сидят и ждут, когда придет официантка с кофейником, и я понимаю, что надо было предложить захватить сок и для них. Не знаю, почему я раньше не додумалась.

– Сока хотите? – бормочу я.

Оба очень довольны моим вопросом, но дружно отказываются. А я все равно приношу два стакана и ставлю на стол – на случай, если они передумают.

Потом я набираю себе гору фруктов, с которыми расправляюсь при помощи ножа и вилки, мама тоже ест фрукты, а папа – бекон и сэндвичи с ветчиной и сыром: странный выбор для завтрака. А мне по-прежнему не хочется мяса. По сути дела, я перешла на веганство и сыроедение, ем одни только фрукты, от которых моя кожа наверняка станет сияющей и в глазах появится блеск, и я держусь на этой диете аж несколько минут, но потом отхлебываю кофе, вспоминаю про сырные шарики, иду и накладываю себе полную тарелку.

У меня во рту сырный шарик, и тут я замечаю, что он смотрит на меня. Это еще полбеды – сырный шарик во рту, но как раз в эту минуту мы с родителями говорим о том, не слишком ли сегодня облачно, чтобы подняться по канатной дороге на гору «Сахарная Голова». Я заявляю: «Нам совсем не обязательно каждый божий день лазать по горам». На слово «день» я напираю настолько старательно, что немаленький такой кусочек сырного шарика вылетает у меня изо рта и повисает на нитке плавленого сыра. Тут-то я и поднимаю глаза и вижу, что неподалеку стоит, глядя на меня, тот самый парень.

Худшего кошмара со мной еще никогда не случалось.

Он стоит вместе со своими друзьями возле соседнего столика, улыбается мне, но его улыбка тут же застывает. Самый страшный момент моей жизни.

Он видел, как я расплевываю еду по столу. Стоял и ждал, когда я его замечу, а у меня вылетел изо рта кусок сырного шарика и повис на сырной нитке, услужливо напоминая о том, что именно произошло. И тот самый парень видел это, и теперь видит, и тут уже абсолютно ничего не поделаешь.

Хочу умереть на месте. Хочу, чтобы в отеле вспыхнул пожар, все мы бросились на улицу, к пляжу и в море и плавали там долго-долго. Хочу, чтобы давно спящий вулкан вдруг пробудился под этим самым рестораном и смел нас потоком лавы. Краснею так густо, что губная помада сливается по цвету со щеками. Даже волосы, наверное, стали темно-красными. Провожу перед собой рукой, чтобы разорвать сырную нитку, – главное, кусочек сырного шарика не подцепить, потому что это будет похоже на признание, что я его выплюнула. Папа недовольно поднимает брови, и я вижу это лишь потому, что смотрю куда угодно, только не на того парня. Мама сокрушенно охает, собирает расплеванные куски своей салфеткой, сворачивает ее и откладывает в сторону, к месту отсутствующей за нашим столиком четвертой персоны. Потом берет салфетку с прибора этой персоны, встряхивает и одним плавным движением расстилает у себя на коленях.

Не получится у меня поговорить с ним никогда. Если между нами и вспыхнули искры романтики, они погасли, не успев разгореться, и все из-за меня. Странно, что весь зал еще не тычет в меня пальцами и не покатывается со смеху.

Глядя в стол, я мысленно отключаю голоса родителей, продолжающих обсуждать канатную дорогу. Остатки сырных шариков я доедаю молча. Допиваю свой сок. Без понятия, смотрит на меня парень или нет, потому что не позволяю себе даже мельком взглянуть в его сторону.

Немного погодя иду к фуршетному столу за новой порцией сока: от стыда у меня пересохло в горле. Здесь шесть разных видов сока, но я иду к апельсиновому, потому что он ужасно вкусный. А когда наливаю, за спиной слышу голос – и сразу понимаю, чей он, еще не успев обернуться:

– Мне нравятся твои волосы.

У него американский акцент. Голос дружеский, теплый, он обволакивает, как мед, и проникает в самую душу. От него у меня слабеют колени. Я закрываю глаза. Теперь уже неважно, что он видел, как я плююсь сырными шариками.

Смотрю на него через плечо, слегка обернувшись, и вдруг на моем лице сама собой возникает широкая улыбка. Эту улыбку я приберегала всю жизнь как раз для такого момента.

– Спасибо, – я ухитряюсь вовремя заметить, что стакан уже почти полон сока, и благополучно поставить кувшин на место – повезло. – Сами так выросли.

– Что, серьезно?

– Нет.

– А-а… ладно! Ваша семья здесь в отпуске?

– Вроде как. А ты… тоже… в отпуске?

Никогда раньше не называла так семейные поездки. А если бы сказала по привычке не «отпуск», а «каникулы», получилось бы глупо. Как будто я, Мэри Поппинс, говорю ему: веселыми были каникулы с тобой, Берт.

– Ага. Я с друзьями.

– Обычно с мамой и папой я не езжу, – спешу заверить я. – Это из-за папиной работы.

– А, круто.

– Да. – Мне хочется продолжить разговор. Хочу претворить мечты о нем в реальность. – Я Элла.

– Приятно познакомиться, Элла. А я – Кристиан.

Сказать бы сейчас что-нибудь метко и к месту. Пусть знает, что с чувством юмора у меня все в порядке.

– То есть ты христианин? – уточняю я. – Или тебя просто так зовут?

И сразу вижу: он не понял, что это я пыталась пошутить. Лучше бы я промолчала. Мои слова повисают в воздухе.

– Просто имя, – усмехается он. – Вообще-то я не религиозный. Какие у вас планы на сегодня?

Я смотрю ему прямо в глаза.

– Они вроде бы собираются на гору «Сахарная Голова», – отвечаю я, хотя могла бы нести какую угодно чушь. – Но сомневаются из-за туч.

– Вот и мы тоже. Я про тучи. Завтра наверняка снова будет солнце, и для нас с друзьями это означает пляж. Так что сегодня мы пойдем осматриваться, пока еще не слишком жарко. Съездим к статуе Христа.

Между тем наши глаза тоже ведут разговор, только совсем другой.

– А мы там побывали вчера, – сообщаю я. – Было здорово.

– Ну что ж, может, позднее встретимся здесь же.

– Будем надеяться.

Глаза Кристиана говорят мне столько удивительного, выглядывает солнце, стены и потолок исчезают, мы стоим на песчаном пляже, залитые золотистым светом, а херувимчики порхают вокруг нас и поют серенады, подыгрывая себе на маленьких арфах. Я улыбаюсь так широко, что, наверное, похожа на чокнутую.

Он отворачивается, чтобы взять стакан, потом снова поворачивается ко мне.

– Да, кстати, Элла… сегодня вечером мы едем в центр, в Лапа, музон послушать, по барам немного прошвырнуться. Если хочешь… ну, в общем, поедешь с нами?

– Да! – выпаливаю я, не давая ему договорить. – С удовольствием!

– Клево. Тогда пересечемся позднее. Может, в вестибюле около девяти?

– В самый раз.

Садясь на место, я чувствую на себе пристальные взгляды родителей: они не в восторге от моего разговора с каким-то незнакомым парнем. И не просто не в восторге – они негодуют. Хорошо еще, они понятия не имеют, что я только что согласилась встретиться с ним в девять, чтобы «музон послушать, по барам немного прошвырнуться» в центре Рио.

Надо придумать, как осуществить этот план.

– Все хорошо? – спрашивает папа.

– Элла, – мама хмурится.

А мне все равно. У меня сегодня свидание. Вчера мы встретились взглядами. Сегодня он пригласил меня. Вечером мы уйдем из отеля вместе. Я же знала: Рио – мой город.

Жаль, что нельзя рассказать об этом Джеку. Хорошо бы Джек поехал со мной в Рио – знакомился с новыми людьми, ходил танцевать. Семья Джека религиозна в худшем смысле слова. Его родители считают, что место женщины – в доме, что Бог – белый мужчина и что он сотворил женщину из ребра Адама. Им не нравится, что Джек дружит с Лили, потому что она не белая. По их мнению, гомосексуальность – психическая болезнь и извращение. Меньше всего им нужен сын-гей. Я терпеть не могла бывать у них дома, видеть, как меня одобряют, особенно когда мои волосы были еще светлыми, натурального цвета, – еще бы, идеальная подружка, серая мышка.

Надеюсь, и Джек когда-нибудь ощутит этот удар молнии. И будет встречаться с человеком, рядом с которым он словно в огне, но в хорошем смысле слова. Если повезет, он тоже найдет своего Кристиана.

– Да, – говорю я папе. – Да, все хорошо. Они, наверное, сегодня поедут к Христу-Искупителю.

– М-да, – отзывается мама, – надо было вчера съездить, пока был ясный день. А нам пора решать, как быть с поездкой на «Сахарную Голову». Может, спросить совета у администратора. Или перенести эту экскурсию на более позднее время – вдруг распогодится.

– Как скажешь, – соглашаюсь я и замечаю проницательный взгляд мамы.

В девять часов я говорю (голосом небрежным и в то же время подрагивающим от осознания важности задачи, которая передо мной стоит, – чтобы он звучал как надо):

– Я сейчас, только схожу в вестибюль.

Мама хмурится, как и следовало ожидать.

– Да, дорогая? Зачем?

– Возьму рекламные листовки у администратора. Здесь наверняка есть еще что-нибудь интересное, вот я и хочу посмотреть, что именно.

Папа встает, словно собирается сопровождать меня.

– Я сама, – заявляю я и улыбаюсь, изо всех сил стараясь выглядеть как ни в чем не бывало. – Один разочек. Через пять минут вернусь, а если нет, тогда и спустишься за мной. Обещаю, из отеля я не выйду.

Они переглядываются. Вздыхают. А я выхожу из номера.

Кристиан и двое его друзей сидят на диване в вестибюле и ждут меня.

Я смотрю на него.

Он смотрит на меня.

Время застывает, я затаиваю дыхание, все вокруг волшебно искрится и сверкает, как сегодня утром.

– Привет, Элла, – говорит он.

Все встают.

– Клевые у тебя волосы, – говорит девушка.

– Это Сюзанна, а это Феликс, – представляет друзей Кристиан, подходит ко мне и целует в щеку рядом с уголком рта.

Я вздрагиваю всем телом. Невероятно.

Они думают, что я еду с ними. И я могла бы поехать. Просто выйти вместе с ними из отеля, сесть в такси, а о том, что будет дальше, пока не думать.

Если бы.

Нет, не могу.

– Сейчас я не могу, – говорю я. – Извини. Но освобожусь через пару часов. Можно к вам подъехать? Где вас искать? Ах да, здравствуйте. Извините.

Кажется, Кристиан слегка разочарован.

– Можно, конечно, – кивает он. – Просто возьми такси. Попроси отвезти тебя в Лапа. Нас найдешь в баре «У Антонио», это на углу. Если таксист не знает, где это, спроси у любого прохожего. Думаю, найдешь.

– В одиннадцать, – напоминаю я, он кивает, и они уходят.

Убедившись, что родители крепко спят, я выскальзываю из кровати. Я переоделась под одеялом, накрасилась заранее в ванной, как только в спальне погасили свет, чтобы родители не заметили мой макияж, и теперь мне остается лишь взять туфли, проверить карманы (в одном деньги, в другом – запасная карточка-ключ от номера) и как можно более бесшумно открыть дверь.

Дверь шуршит по ковролину, но родители по-прежнему спят, не шелохнувшись.

На пороге номера я на миг замираю, но в коридоре так спокойно и тихо, что я выхожу из номера и очень осторожно закрываю дверь за собой.

Она щелкает и запирается на замок. Стою неподвижно еще минуту, прислушиваюсь, но в номере тишина. Спускаюсь на один этаж по лестнице, потому что знаю, что дверцы лифта открываются с громким «дзинь». Еще на один этаж я спускаюсь на всякий случай.

Лифт решаюсь вызвать только на девятом этаже. Он приходит. Я шагаю в кабину и смотрю на свое отражение в зеркале. Откидываю волосы за плечо. Надуваю губы, как будто позирую для фотки. Критически осматриваю свою фигуру, но она выглядит неплохо. На мне коротенькие джинсовые шорты и голубой жилетик, расшитый бисером.

Боюсь, как бы администратор внизу за стойкой не заметил, как я крадусь к выходу, и не позвонил в номер моим родителям, но тот даже не поднимает головы, когда я прохожу через вестибюль. Повсюду в мраморе отражаются яркие огни, вестибюль прямо сияет. Я улыбаюсь ночному швейцару, он кивает и отступает в сторону, пропуская меня в автоматически открывающиеся двери.

– Такси? – спрашивает он.

– Si, – говорю я. – Por favor. Да, будьте добры.

Он выходит на горячий тротуар, я следую за ним навстречу жаркой ночи. Он поднимает руку, и через полминуты к нам подруливает желтое такси. Швейцар открывает передо мной дверцу, а когда захлопывает ее и такси трогается с места, я отчетливо, как только могу, выговариваю:

– Лапа. «Антонио», – и мы уезжаем.

Я сбежала.

Я еду по Рио в такси.

Я совсем одна – кажется, будто впервые за всю мою жизнь. Мир полон возможностей. Родители не знают, где я: по-моему, такого еще ни разу не случалось. Они всегда имели хотя бы приблизительное представление, чем я занимаюсь. Я всегда оставалась или взаперти, или под надзором. А теперь – нет.

Только бы найти бар «У Антонио». Я обещала быть в одиннадцать, а сейчас десять пятьдесят, так что, пожалуй, я успею – смотря сколько продлится поездка.

Выглядываю в окно. Я действительно в Рио. Свершилось! Я выбралась в город одна, впервые за всю жизнь я – это настоящая я. Это я. Элла Блэк. Все вокруг кажется реальным как никогда, мне хочется продлить это чувство, сохранить его навсегда.

Продолжаю глазеть в окно. За ним в основном темно, только кое-где видны островки ночной жизни. Улица выглядит как загородное шоссе, машин попадается немного, такси быстро разгоняется, водитель меняет ряды ради развлечения, проскакивает на красный свет, хоть даже на зеленый никто больше не едет. Яркие фары движутся навстречу все быстрее и проскакивают мимо. Может, я вообще не найду Кристиана, когда доберусь до Лапа. Не найду бар «У Антонио». Мне почти все равно.

Я удрала от них. Здесь, на заднем сиденье такси, мне дышится свободно. Что бы ни случилось дальше, по крайней мере, ускользнуть мне удалось.

Слежу за дорогой: судя по указателям, мы едем в сторону Лапа. Наконец водитель сбавляет скорость и проезжает под рядом гигантских белых арок. Я осматриваюсь и ахаю.

Так вот где все. По обе стороны улицы на тротуарах столики, за ними люди, они сидят и стоят повсюду, пьют, болтают, смеются и танцуют. Здесь столько народу, что я понятия не имею, как буду искать Кристиана и его друзей, ну и пусть. Я вытащила из папиного бумажника двести реалов и в случае чего сразу вернусь обратно на такси.

Водитель сворачивает к запертому гаражу.

– Лапа, – смеется он.

– «Антонио»? – спрашиваю я, но он пожимает плечами, и я тоже. Счетчик показывает сорок реалов, поэтому я отдаю ему пятьдесят, и он дает мне сдачу.

Я благодарю таксиста: «Gracias», и он поправляет меня:

– Obrigada.

Повторяю это слово, выхожу из такси, и меня сразу окутывают шум, музыка и мгновенное ощущение теплого приема.

Никто не спешит меня ограбить. Никто не угрожает мне. Никто вообще меня не замечает. Я медленно иду сквозь толпу, пытаясь разглядеть названия баров. Оглушительная бразильская музыка обрушивается на меня отовсюду, со всех сторон разная, бурная и радостная, и от этого я чувствую себя удивительно живой.

Даже если родители уже проснулись, здесь им меня ни за что не найти. Никогда. Я пробуду здесь сколько пожелаю, и никто не будет знать, где я. Я дышу ночным воздухом, жарой, музыкой и жизнью.

Бар «У Антонио» я нахожу дальше по улице, на другой стороне за углом, как и сказал Кристиан. Внутри столпотворение, все столики заняты, люди стоят между ними во всех проходах. Бар открытый, с выходами на улицу с обеих сторон стойки.

Если парень моей мечты здесь, значит, я – самая счастливая девчонка в мире.

Пробираюсь между столиками, заглядываю в лица людям с бутылками пива и стаканами с зеленым коктейлем, к которому пристрастилась мама.

Дóма в Великобритании выход в люди – совсем другое дело.

Мне улыбаются, пока я прохожу мимо. Отступают, пропуская меня. Несколько мужчин говорят мне «Hola» или «привет» (вид у меня явно иностранный), но совсем не угрожающе, и кажется, не ждут от меня ответа. Обхожу весь бар, так и не увидев нигде того самого шикарного парня, но не расстраиваюсь – наоборот, я счастлива. Даже если я притащилась сюда зря, если мы разминулись и теперь мне останется только найти такси и вернуться в отель, эта вылазка – большое достижение.

Кто-то зовет: «Элла!» Оборачиваюсь, но знакомых лиц не вижу. Однако голос его, в этом я уверена, и потом, кто еще здесь может знать, как меня зовут?

– Элла! – зовет он снова и на этот раз хлопает меня по плечу. Оглянувшись, я вижу, что он здесь, стоит совсем рядом, и я от радости кидаюсь обнимать его. Он обнимает меня в ответ и не отпускает. Уткнувшись лицом в футболку на его груди, я слышу, как под моей щекой бьется его сердце.

Он гладит меня по голове, продолжая крепко обнимать. Я тоже не разжимаю рук. Он целует меня в макушку. Кажется, мы перескочили несколько этапов сближения одним махом.

Мне опять кажется, что он был рядом всегда и что я жила только ради этой встречи. Я всегда знала его, просто раньше оказывалась не в том месте.

– Ты приехала! – говорит он тихонько, наклонившись к моему уху.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы сказать:

– Да, приехала. Дождалась, когда родители уснут, тихонько вышла из номера и села в такси.

– А мои друзья уверяли, что ты не появишься. Но я знал, что ты приедешь, и ты приехала.

Я киваю.

– Но знаешь, лучше нам все-таки вернуться, пока предки не хватились тебя. Не хочу, чтобы твой отец сгоряча меня угробил.

– Не угробит. Если они проснутся, когда я вернусь, я просто скажу, что мне не спалось, вот я и вышла прогуляться. Они только рассердятся и скажут, что я дура, – пожимаю плечами я.

– Слушай, да у тебя талант.

На миг я представляю себе, что родители уже проснулись. Швейцар скажет им, что посадил меня в такси. Но он захлопнул дверцу еще до того, как я сказала «Лапа», так что тут мой след и потеряется. Наверное, родители решат, что я укатила в аэропорт.

Я смотрю на Кристиана. Он все еще обнимает меня. Так бы и стояла вечно, прижимаясь к его груди. Смотрю на его прекрасное лицо, его скулы, его блестящие волосы, смотрю на все. Буду глядеть только на него все оставшееся время.

– Пойдем возьмем тебе выпить, – говорит он, мы размыкаем объятия, и он ведет меня к своим друзьям.

Протягивает руку в мою сторону, я берусь за нее и иду за ним сквозь толпу, как привязанная. Его компании достался крошечный круглый столик на высокой ноге, друг Кристиана (Феликс, насколько я помню) сползает со своего табурета, чтобы уступить его мне. Точнее, помочь мне взгромоздиться на его место.

Феликс и Сюзанна улыбаются, здороваются и все такое. Сюзанна, девушка с красивыми длинными черными волосами, восклицает:

– Ты приехала! Приятно познакомиться с тобой как следует, Элла.

Я стараюсь отвечать в тон. Но никто, похоже, не обращает особого внимания на то, что я говорю. Кристиан обещает заказать мне что-нибудь выпить и спрашивает, буду ли я кайпиринью. Я благодарю и соглашаюсь, хоть понятия не имею, о чем речь. Появляется официант, все трое говорят с ним по-португальски, а я просто сижу молча и ни во что не вмешиваюсь. Приносят бледно-зеленый напиток, я посасываю его через соломинку и стараюсь не закашляться и ничем другим не выдать, что это мой первый коктейль, что он гораздо крепче, чем я думала, и что я никак не ожидала, что он окажется таким кислым. Поверить не могу, что мама пила такую гадость стакан за стаканом прямо у меня на глазах.

Похоже, никто ничего не заметил или, по крайней мере, не заинтересовался моим мнением. Я вовсе не пуп земли – я сбоку припека, я Элла целиком и полностью, без намека на Бэллу, и это так здорово, что меня переполняет радость и ощущение безграничных возможностей. Спиртное ударяет мне в голову – наверное, я сейчас даже встать не смогу. Делаю еще глоток. Кристиан рядом, его ладонь лежит на моей спине между лопаток. Меня слегка качнуло в его сторону, он придвигается ближе и кладет руку мне на плечо, а я прижимимаюсь щекой к его груди.

Не совсем понимаю даже, о чем они болтают. Но постепенно кое-что проясняется: они американцы кубинского происхождения, живут в Майами, а когда Феликс спрашивает, где живу я, я честно отвечаю: возле Лондона. Потом он интересуется, что я делаю в Рио, и я отзываюсь: «Понятия не имею».

Все смеются, Феликс говорит: «Вот так, да?» – и поднимает свой стакан.

– Да нет же, – я почти кричу, чтобы меня расслышали сквозь шум, – я в буквальном смысле не знаю. Родители заехали за мной школу и привезли меня сюда, а я до сих пор не знаю почему.

Ничто и никогда не вызывало у меня такого чувства свободы, как эти слова. Та же самая мысль уже давно и безостановочно вертелась у меня в голове, а вот теперь я высказала ее вслух. И я выкладываю все свои опасения и предположения, а остальные слушают. И очень удивляются, узнав, что я подразумеваю под школой.

– Так ты еще учишься в школе? – не верит своим ушам Феликс. – Слушай, Кристиан, она школьница.

Кристиан пожимает плечами.

– Но сейчас же она не в школе. Ну и когда, по-твоему, они собирались объясниться?

Втягиваю последние капли через соломинку. Как быстро закончился коктейль.

– Надеюсь, скоро.

Сюзанна наклоняется ко мне и целует в щеку.

– Господи, у тебя ведь, наверное, голова идет кругом, – говорит она.

От нее чудесно пахнет.

Спустя некоторое время мы с Кристианом идем рядом. Его рука на моих плечах, я обнимаю его за талию. На улицах полно народу, и мы шагаем по краю проезжей части. Я пьяная, счастливая, и мне надо поскорее обратно в отель.

Какой-то человек стоит на чем-то, возвышаясь над толпой, и поет в микрофон. Из динамика поблизости звучит фонограмма-минусовка. Сплошь ударные. Заразительный ритм. Мои ноги просятся в пляс. Собравшиеся вокруг люди танцуют. Я слежу за ногами какой-то женщины: она отбивает ритм каблуками, танцует без устали, и хотя верх тела у нее почти неподвижен, ноги выделывают что-то сумасшедшее и невероятное. Я тоже так хочу. Отстраняюсь от Кристиана, смотрю на ноги незнакомки, пытаюсь повторять ее движения. Ничего не выходит, зато в голове проясняется, и теперь мне просто чудесно. Чувствую, что Кристиан наблюдает за мной, но не могу даже взглянуть на него, потому что не свожу глаз с незнакомки и ее ног. Музыка пронизывает меня насквозь.

Я в восторге.

Эта женщина танцует в миллион раз лучше, чем я, и мне это нравится. Я продолжаю топать ногами, подстраиваясь к ритму и пытаясь запоминать движения.

Потом музыка умолкает.

Кристиан обнимает меня.

Я знаю, что сейчас поцелую его.

Знаю, что он сейчас поцелует меня.

Я еще никогда не целовалась с парнем. Все ощущения для меня в новинку. И никогда не обнималась так, чтобы в ответ обнимали меня и прижимали к себе, а нас с Кристианом тянет друг к другу как магнитом.

Одни только наши объятия имеют смысл, мы с Кристианом – единственные люди в мире. Понятия не имела, что так бывает. Даже представить себе не могла.

Я запрокидываю голову. Он наклоняется. Наши губы соприкасаются – сначала легонько. Меня словно пронзает током: в этот удар вложена вся сила Вселенной. А потом мы целуемся по-настоящему – два человека, слившиеся губы, остановившееся время. Мне хочется вечно стоять здесь, с этим парнем.

В какой-то момент музыка снова начинает играть, но я почти не слышу ее. Вокруг нас танцуют, а мне все равно. Мы стоим среди толпы, танцующей в жаркой бразильской ночи, и я целуюсь с парнем.

Вот все, чего мне всегда хотелось, а я и не знала, что такое возможно. Я на улице Рио жаркой осенней ночью, я – совершенно новый человек: счастливая Элла, танцующая Элла. Влюбленная Элла.

Немного погодя Кристиан покупает нам по еще одному стакану кайпириньи на уличном лотке под арками и спрашивает, сможем ли мы встретиться завтра. Я изнываю от желания вновь увидеться с ним. Вообще не хочу с ним расставаться. Хочу всегда видеть его идеальное лицо и крошечную родинку на щеке.

– Да, – отвечаю я. – Нельзя, чтобы мои родители узнали, но я что-нибудь придумаю.

– Правда? Ты уверена? Не хочу выглядеть подонком.

– У тебя и не получится. – Я задумываюсь. В голове уже прояснилось. – Может, притворюсь, что заболела. Если смогу куда-нибудь их спровадить, встречусь с тобой в отеле.

Мои слова повисают в воздухе.

– Да, – говорит он. – Да, было бы здорово. Увидимся за завтраком? Ты обалденная девчонка, Элла.

Я смеюсь. Раньше никто не называл меня обалденной. Никто не стоял так близко. Выражение странное, но мне нравится, ведь так сказал Кристиан.

– Ты тоже обалденный.

Он улыбается.

– Если сможешь отослать своих, – говорит он, – может, тогда просто придешь ко мне в номер, а?

Он берет меня за руку, наши пальцы переплетаются.

Я так рада, что он это предложил. Смутно припоминаю, как мы с Джеком намекали окружающим, что у нас бывает секс. На самом деле мне вообще ничего такого не хотелось, с Джеком – по очевидным причинам и ни с кем другим тоже. Просто я об этом не задумывалась. А теперь, когда у меня есть Кристиан, я хочу этого больше всего на свете.

– Да, – говорю я, – да. Да, конечно.

Я объясню ему, что у меня это в первый раз. Расскажу ему про меня. Хочу, чтобы Кристиан знал обо мне все.

Коктейль с уличного лотка терпкий и крепкий, я не смогу допить его – тогда меня вырвет. Это стало ясно с первого же глотка.

– Ты не поймаешь мне такси? – спрашиваю я. – Мне пора обратно. Это была лучшая ночь в моей жизни. Честное слово.

Мы смотрим друг другу в глаза.

– В твоей жизни? – тихо повторяет он. – Ничего себе. Да. Теперь надо доставить тебя в отель. Я поеду с тобой.

– Нет. Не надо. Если меня ищут, тебе лучше не попадаться им на глаза. Посади меня в такси, я скажу родителям, что гуляла одна, а утром мы увидимся.

Он смотрит на меня с такой улыбкой одним краешком рта, что мне хочется остаться здесь и всю ночь целоваться с ним.

– Ты обалденная девчонка.

И вот я опять сижу в желтом такси, Кристиан объяснил водителю, где находится отель, и теперь дает мне пятьдесят реалов, чтобы заплатить за такси, хотя деньги у меня еще есть, я ведь расплатилась только с таксистом, который привез меня сюда, и больше ничего не потратила.

Пока мы едем, я пытаюсь протрезветь, но, несмотря на все старания, сияю, пританцовываю сидя и больше не желаю быть такой, как обычно. И никогда уже не стану. Я целовалась с обалденным парнем. Эта ночь навсегда моя. И вправду лучшая ночь в моей жизни. Она изменила все. Завтра я пойду в номер к Кристиану – прямо дождаться не могу. Как же хочется поделиться с Джеком. Он наверняка порадуется за меня. И рассказать Лили. Я точно знаю: сначала она завизжит от восторга, а потом напомнит об осторожности.

Такси тормозит возле отеля. Дверцу машины открывает все тот же швейцар. Я расплачиваюсь и щедро даю на чай, потому что сейчас я обожаю весь мир.

Выхожу из машины, в желудке екает, но полиции нигде не видно. Сквозь стеклянные двери просматривается вестибюль, родителей там нет. И за стойкой администратора тоже никого. Швейцара, кажется, мой приезд оставил равнодушным. Здороваюсь с ним, прохожу через пустой полутемный вестибюль к лифтам и, пока жду один из них, разглядываю себя в зеркале во весь рост.

Я выгляжу как самая счастливая девчонка Вселенной. Как девчонка, которая танцевала на улице, целовалась на улице и влюбилась по уши.

Влюбилась.

Я влюбилась.

Я

влюбилась.

Прошлое не вернется никогда.

6

32 дня

– Голова разболелась, – говорю я и закрываю глаза, чтобы не видеть ее. Чувствую себя кошмарно. Даже не могу встать.

– Бедненькая, – мама садится на край кровати и кладет руку на мой лоб так, как делала, когда я болела в детстве, или позднее, когда норовила прогулять школу, лишь бы не встречаться с Тессой, или когда я предчувствовала, что вот-вот появится Бэлла, и хотела остаться одна у себя в комнате.

Мама наклоняется, ее волосы щекочут мне лицо. Она так близко, что может унюхать запах перегара. Эти кайпириньи она пьет каждый вечер и наверняка знает, как они пахнут. Выскакиваю из постели и опрометью убегаю в ванную, где сижу на унитазе подольше, чтобы убедить маму, что у меня прихватило живот, потом спускаю воду и чищу зубы долго-долго и старательно.

Прошлой ночью я прокралась в номер, щелкнула дверью и забралась в постель. Мама застонала во сне, но я уже лежала под одеялом, прямо под ним переодевшись в пижаму.

Ночная поездка полностью сошла мне с рук.

Раз уж я в ванной, надо бы принять душ. Наверное, от меня пахнет не только спиртным, но и уличной вонью, выхлопными газами или пылью, хотя вчера ночью пыльно не было. Чтобы не возбуждать подозрений, мне надо выглядеть свежо и невинно.

А у меня грязные ступни.

Грязные потому, что я танцевала на улице в резиновых шлепках.

Я танцевала, а рядом был Кристиан.

Я отмываю ноги дочиста.

– Полегчало? – спрашивает мама, когда я выхожу, снова одевшись в пижаму, с мокрыми волосами, вычищенными зубами, вся такая свежая и благоухающая.

– Да, спасибо.

– Тебя стошнило?

– Нет. Просто что-то с желудком.

– А с завтраком справишься, как ты думаешь?

На завтрак мне надо обязательно. Я должна увидеться с Кристианом. Надеюсь, еще не очень поздно. Хотя я почти не сомневаюсь, что они с Феликсом и Сюзанной встают поздно.

– Да. Постараюсь.

– Точно?

– Да, – слабым голосом, но непреклонно повторяю я.

Умираю как хочу что-нибудь съесть. Еда наверняка прогонит похмелье. Слопаю побольше сырных шариков с кофе, и основательно запью все это водой.

Но на самом деле мне нужно только одно – увидеть Кристиана.

Хорошо, что я вернулась вовремя. Родители что-то скрывают от меня и врут, ну и я теперь тоже вру им.

В лифте меня мутит, вижу, мама беспокоится, не подхватила ли я какую-нибудь страшную тропическую заразу (может, даже мутировавший обезьяний грипп). Хочу успокоить ее, но не могу.

Папа старается исправить положение.

– А по-моему, выглядишь ты нормально, – говорит он, окидывая взглядом мое отражение в зеркале.

На мгновение мне кажется, что он о чем-то догадывается, но ощущение быстро проходит. На восьмом этаже лифт останавливается, мы отступаем, чтобы впустить новых пассажиров, а ими оказываются Кристиан, Феликс и Сюзанна.

У меня слабеют ноги. Кожу словно наэлектризовали.

Смотрю на него во все глаза. Он тоже смотрит на меня. Я слегка улыбаюсь. Он отвечает усмешкой. Чувствую, как недовольно напрягаются мама с папой.

– Привет, – говорю я, но обращаюсь при этом к Сюзанне.

– А, привет, – отвечает она, и мне остается лишь надеяться на то, что она не проболтается или не выдаст мою тайну ненароком. Не спросит, нормально ли я доехала вчера, и не начнет рассказывать, как они провели остаток ночи.

Но все молчат, и вскоре лифт останавливается на первом этаже. Мой желудок сжимается от нестерпимого желания снова поцеловаться с Кристианом. И остаться с ним вдвоем. А родителей, которые сейчас рядом и не позволят мне, я ненавижу.

Я медлю, Кристиан тоже, делая вид, будто что-то ищет в карманах. Мама с папой выходят, Феликс и Сюзанна тоже, а мы с Кристианом молча расходимся, задеваем друг друга плечами, и внутри у меня словно запевает ликующий хор.

Мама с папой ждут, конечно, возле лифта, поэтому мы не можем ни поцеловаться, ни поговорить, но от мимолетного прикосновения наших тел я оживаю.

Я пытаюсь мысленно внушить Кристиану, что нам надо поговорить и составить план, однако в зал ресторана мы входим всей толпой и называем наши номера женщине за стойкой, которая вычеркивает их из списка. Затем мы с родителями садимся за один столик, а мой шикарный парень с друзьями – за другой, и всякий раз, когда я смотрю на Кристиана, он отвечает мне взглядом, и я тоже не спешу отвести глаза.

– Лучше бы тебе воздержаться сегодня от фруктов, дорогая, – говорит мама. Она не заметила, что всю поездку вниз в лифте я глазела на парня, которого обожаю каждой своей молекулой, и теперь продолжаю переглядываться с ним. – Если у тебя диарея. Ограничься какими-нибудь углеводами.

Хорошо еще, она не завела этот разговор прямо в лифте.

Но углеводы – именно то, что мне сейчас нужно. Иду прямо к фуршетному столу, накладываю себе в тарелку сырных шариков, большую ложку яичницы-болтуньи, две белые булочки. Все это я отношу на стол и снова отхожу за стаканом воды. Когда появляется женщина с кофейником, прошу ее налить мне кофе, что она и делает, хотя мама хмурится, считает, что при расстройстве желудка кофе вреден. Как ни в чем не бывало съедаю все, что есть у меня на тарелке, выпиваю кофе и воду и наконец-то чувствую себя гораздо лучше. Поэтому иду за новой порцией того же самого.

– И с аппетитом у тебя все в порядке, – оценивает папа.

– Да.

Мы завтракаем молча. Я смотрю бразильские новости по телевизору на другом конце зала. Показывают панораму джунглей, снятую с вертолета, и густые клубы дыма. Слышу, как Кристиан, Феликс и Сюзанна смеются – очень надеюсь, что не над тем, как я сижу рядом с родителями. С мамочкой и папой.

– Чем займемся сегодня? – спрашиваю я.

Родители переглядываются.

– Э-э… а разве это не от тебя зависит, дорогая? – спрашивает мама.

Папа молчит. Наверное, мысленно продолжает спорить с мамой. Он хочет сказать мне правду, а она отказывается. Они ведь уже признали, что какая-то причина есть. И даже не собираются делать вид, что папе надо на работу. Так что это самая беспомощная и жалкая ложь, какую я когда-либо слышала.

– Чувствую себя паршиво, – заявляю я. – Лучше полежу в постели. А вы идите. Сходите на пляж или еще куда-нибудь. Я посплю в номере. Заодно сможете обсудить ваш секрет, и я вас не подслушаю.

Последнее я добавляю нарочно – вдруг папа сгоряча выдаст мне их тайну, но он удерживается. Только прикрывает глаза.

Мама тяжело вздыхает.

– Если ты больна, – заявляет она, – я тебя одну не оставлю.

– И когда я здорова, ты от меня ни на шаг не отходишь. Я просто хочу провести утро в номере и отдохнуть. Ты что, правда намерена сидеть у моей кровати и не сводить с меня глаз? Торчать в комнате с зашторенными окнами в солнечный день, в Рио, на расстоянии квартала от пляжа Копакабана – только потому, что боишься оставить меня в запертом номере? Да неужели?

Они не отвечают. На экране телевизора наштукатуренная блондинка разговаривает с куклой-попугаем.

Кристиан встает. Когда наши взгляды встречаются, он кивает в сторону лифтов и поднимает бровь.

Я хватаюсь за живот.

– Мне нужен ключ от номера, – говорю я. – Срочно надо в туалет.

Папа достает ключ. Я беру его и почти выбегаю из зала. Нажимаю кнопку вызова лифта, а когда он приходит, вхожу в него и жму кнопку, чтобы двери не закрылись. Появляется Кристиан, я закрываю дверцы лифта и нажимаю кнопку верхнего этажа.

Мы смотрим друг на друга и взрываемся смехом.

– У тебя получилось! – говорит он, как только дверцы закрываются.

– А они поверили, – и мы бросаемся друг к другу и целуемся, целуемся, целуемся. Я прижимаюсь к нему всем телом. Он обнимает меня и ласкает обеими руками. Хочу сразу броситься к нему в номер, сорвать с себя одежду и провести с ним весь день, всю ночь, и еще день, и еще ночь, так несколько раз подряд. Ничего мне не нужно, кроме Кристиана.

Но дверцы лифта открываются с негромким «дзинь»: мы не на верхнем этаже, а на девятом, у лифта ждет белая парочка, явно готовая к выходу, и вид у них раздраженный – оттого, что лифт уже занят, что мы стоим в обнимку, что лифт идет не вниз, а вверх. Но они все равно заходят, а мы с Кристианом по-прежнему стоим рядом и украдкой хихикаем, а когда приезжаем на верхний этаж, выходим и за руку спускаемся на одиннадцатый.

– Я от них отделаюсь, – обещаю я. – Только мобильника у меня сейчас нет, но это временно. Так что послать эсэмэску я не смогу.

– Нет мобильника? – переспрашивает он. – Ну ладно. Тогда позвони мне в номер, когда будешь готова. Даже если они уйдут, скажем, на полчаса, все равно приходи. Здорово будет увидеться с тобой. Номер 816.

Я усмехаюсь. Он улыбается в ответ.

– Я лучше пойду, – говорю я у своей двери. – Как пить дать, мама прибежит через несколько минут проверить, все ли со мной в порядке.

– Понял, – он улыбается, целует меня в губы, и вот я уже в номере, а Кристиан ушел.

Немного походив по ванной, я навожу в ней легкий беспорядок, оставляю сиденье унитаза опущенным, спускаю воду, снова чищу зубы и долго смотрю на себя в зеркало.

Мои глаза сияют. Щеки горят.

– Моего парня зовут Кристиан, – говорю я вслух. – Он американец с кубинскими корнями.

Ужасно хочется рассказать об этом Джеку, но не получится. Кристиан же на самом деле мой парень, и сегодня я иду к нему в номер 816. Понятия не имею, что такого произошло в моей жизни и почему она так круто переменилась, но сейчас она мне нравится.

Кто-то стучит в дверь. Это явно мама, и я срочно делаю «больное» лицо, а уже потом иду открывать.

– Дорогая, послушай, – начинает она, – спустись в вестибюль, посиди там на диване, полистай свои любимые буклеты, а я пока найду горничную и попрошу навести порядок в нашем номере прямо сейчас. И тогда ты сможешь полежать на чудесном свежем белье. Мы уложим тебя и устроим поудобнее. Ладно?

Я киваю, напуская на себя максимально скорбный вид. Завтрак определенно вылечил меня от похмелья, я чувствую себя превосходно. Теперь главное – чтобы мой вид не соответствовал ощущениям.

– Тебя, кажется, немного лихорадит, – говорит мама.

Киваю. Да. Лихорадит. Немного.

В постели уютно, и я на самом деле ложусь вздремнуть. Мама сидит на своей кровати, читает и поглядывает на меня. Меня начинает клонить в сон, я блаженно отсыпаюсь после вчерашних уличных коктейлей, а когда снова открываю глаза, мамы в номере нет. Дверь в ванную открыта, и видно, что ее нет и там. Я сажусь. Неизвестно, есть ли у меня время навестить Кристиана до маминого возвращения, – может, да, а может, и нет. Если она вернется раньше и не застанет меня в номере, можно сказать, что я ходила прогуляться до океана, подышать свежим воздухом.

Возле моей кровати лежит записка. В ней маминым каллиграфическим почерком выведено:

«Дорогая Элла,

мы с папой ушли пройтись по пляжу и выпить кофе. Мы ненадолго! Ты так мирно уснула. Надеемся, тебе стало лучше.

Целую, мама».

Время она не указала, поэтому я в полной растерянности. Часы на тумбочке у кровати показывают половину первого дня.

Хватаю телефон, звоню в номер 816, но слышу только гудки. Вообще-то я и не надеялась, что Кристиан будет целый день торчать у себя, не сводя глаз с телефона в ожидании, когда я наконец позвоню, но все-таки немного разочарована. Немного погодя позвоню еще раз. Может, он в ванной, или отлучился на несколько минут, или стоит прямо сейчас за моей дверью и придумывает, под каким бы предлогом постучаться.

Открываю дверь. За ней никого.

Некоторое время сижу на постели, но родители не возвращаются. Снова звоню в номер Кристиана, однако он не отвечает. Вспоминаю о вчерашней ночной вылазке. Пытаюсь воскресить в памяти каждую деталь. Потом перехожу к нашей поездке в лифте сегодня утром. Снова звоню в его номер. Потом еще раз.

Потом вдруг до меня доходит, что я сижу одна в том же номере, где находятся все вещи моих родителей, я понимаю, что ответ должен быть где-то рядом, главное – найти его. Я в номере наедине с тайной, и если Кристиан куда-то подевался, надо, по крайней мере, воспользоваться возможностью, пока я его жду.

Родители наверняка убрали в сейф все самое важное. Сейф заперт, код замка – четырехзначное число.

Свой день рождения, 1711, я уже пробовала, но на всякий случай пробую еще раз. Не подходит. Если это не мой день рождения, значит, они всеми силами старались скрыть свою тайну от меня. Пробую дату их свадьбы – 0606. Тоже не то. Мамин день рождения – 21 октября, папин – 4 мая, поэтому у него есть повод для бесконечных шуток на тему «Звездных войн». Нет, это не день рождения одного из них и не даты обоих вместе – 2104.

Мама не стала выбирать код, который я могу знать. Если это какое-нибудь случайное число, угадать его не получится. Пробую 1234 – просто так, на всякий случай, затем 4321. Потом 2468 и 8642.

В замке что-то щелкает, дверца сейфа открывается. Мама старалась выбрать такой код, чтобы я не догадалась, но ведь ее не готовили в суперагенты.

Хватаю свой телефон и прячу в карман. Вот теперь моя долбаная жизнь снова со мной. Не могу дождаться, когда расскажу Джеку и Лили про все, что со мной было. Из принципа забираю еще и паспорт и сую его в задний карман.

Там же лежат конверты официального вида; перебираю их дрожащими руками. В голове ясно, перед глазами нет тумана. Вот и хорошо.

Я медлю. На самом деле мне незачем заглядывать в конверты. Могу просто положить их обратно. А вдруг мне вообще незачем знать, что там.

Я реально понятия не имею, что там увижу. Папа сказал, что я не больна, но что-то мне не верится. А никаких других объяснений не находится. Хотя лучше бы нашлись. Я приняла бы любую причину, кроме этой.

Может, мне вообще лучше ничего не знать.

Запираю дверь изнутри, чтобы родители не вошли, когда вернутся, и высыпаю содержимое обоих конвертов на кровать. В одном из них – что-то вроде туристической страховки и квитанции из пункта обмена валюты. В другом – письмо от какого-то адвоката на официальном бланке.

Я пробегаю его взглядом. Пристально всматриваюсь в слова. Они расплываются перед глазами, сливаются друг с другом. Сажусь на постель и читаю снова, как ребенок, водя пальцем под словами и проговаривая их вслух.

«Уважаемые Фиона и Грэм,

после нашего разговора на прошлой неделе я сделал запросы, касающиеся вашего вполне понятного беспокойства за Эллу, а также предусмотренных законодательством изменений, которые вступят в силу в день ее предстоящего восемнадцатилетия.

Как вам известно, усыновленный ребенок по достижении восемнадцати лет имеет право узнать сведения о своих биологических родителях из Реестра данных об усыновлении. Однако я побеседовал с социальными работниками, имеющими отношение к данному делу, и все они заверили меня, что ввиду исключительных обстоятельств удочерения Эллы ее биологическая мать не имеет права внести себя в Реестр, и хотя все мы понимаем, что она пожелает встретиться с Эллой, она ни в коем случае не сможет сделать это.

Но поскольку она явно узнала ваши имена и адрес, я порекомендовал бы, если это возможно, уехать на некоторое время – такой план действий представляется целесообразным на тот период, пока до сведения мисс Хинчклифф не будет доведено, что попытки установить непосредственный контакт возымеют чрезвычайно серьезные последствия. Я уверен, что ее можно заставить отказаться от намерений войти с вами в контакт, и закон вмешается, когда возникнет необходимость.

Надеюсь, это поможет вам успокоиться. Обращайтесь, пожалуйста, если я могу чем-нибудь еще помочь вам.

Искренне ваш, Дэвид Вокс»

Я бегу в ванную, где мой желудок выворачивается наизнанку, избавляясь от съеденного за завтраком. Глаза жжет. В ушах звенит, дыхание срывается. Перед глазами все чернеет, я сопротивляюсь, как могу. Сейчас не время терять контроль. Дело слишком важное.

Вдох. Выдох. Есть только этот миг, и больше ничего. Ни прошлого, ни будущего, только настоящее.

Вся голова наполняется звоном. На периферии зрения разрастается туман.

Привет, Бэлла, говорю я.

ТАК Я И ЗНАЛА!

Ты понимаешь, что мы только что прочитали?

НЕТ.

И что же нам делать?

РАЗБЕРЕМСЯ. НО Я ЗНАЛА.

«Ввиду исключительных обстоятельств удочерения Эллы».

Удочерения Эллы.

Удочерения.

Меня удочерили. И так и не сказали мне.

Люди обычно знают, что их усыновили или удочерили. Ничего постыдного в этом нет. Это даже хорошо. А мне ничего не сказали.

Эта женщина мне не мать.

Этот мужчина мне не отец.

Мои родители – другие люди, которых я не знаю. А не эти. Я родилась не у них. Во мне нет их генов. И они мне не сказали.

Мы сбежали потому, что моя биологическая мать хочет найти меня.

Моя

биологическая

мать.

Были какие-то исключительные обстоятельства, из-за которых ей не позволяют видеться со мной. Не знаю, что еще за исключительные обстоятельства.

Мысли путаются. Я стою как вкопанная посреди ванной.

Я совершенно растеряна.

Время идет.

Надо попытаться узнать еще что-нибудь. Сажусь на кровать, изо всех сил стараюсь взять себя в руки и составить план действий. Мне удается придумать лишь одно.

Беру гостиничный телефон, выясняю, как сделать международный звонок, и набираю наш домашний номер. Мишель наверняка на месте, это мой единственный шанс выяснить подробности. Мишель милая. Она всегда добра ко мне, ей даже понравилось, как я покрасила волосы.

– Алло? – это Мишель.

Я говорю «маминым» голосом. Все уверяют, что наши с ней голоса по телефону не различить.

«Маминым». Этот голос не мамин. А моей приемной матери. А по телефону мы говорим одинаково потому, что она воспитала меня.

– Привет, Мишель, – отзываюсь я, – это Фиона. Звоню из-за границы.

– А, ясно, – говорит она, – привет. У вас там все хорошо?

– Да, спасибо. Хамфри в порядке?

– С виду с ним все нормально. Он в гостиной, я закрыла его там, пока не закончу. Не хочу раньше времени сажать его в переноску.

– Да, конечно. Правильно.

Хорошо бы она поднесла Хамфри к телефону, хоть он и будет молчать. Но как об этом попросить, я не знаю. А я бы послушала, как он дышит.

– Мишель, – вместо этого продолжаю я, – можно попросить? Об одном одолжении?

– Конечно, дорогая.

– Так вот, для этого тебе понадобится зайти в кабинет. Сможешь?

– Уже иду.

– Там есть шкаф для бумаг. Можешь открыть верхний ящик?

– А что надо найти?

– Свидетельство о рождении Эллы, – мой голос дрогнул.

– Понятно. Переключу тебя на громкую связь. Минутку.

Я молчу, потому что понятия не имею, что там, в шкафу для бумаг. Пусть посмотрит сама.

– Так, поищем… – через пару минут говорит она. – Какой у тебя здесь порядок, Фиона! Нашла ваши с Грэмом свидетельства. А где бумаги Эллы? В конверте, на котором написано ее имя?

– Да. Правильно. В нем самом. Заглянешь в него?

Как ни странно, но я ухитряюсь вести разговор сдержанно, как обычно делает Фиона Блэк, хотя по щекам слезы текут ручьем.

– Так. А, это свидетельство об удочерении… А я и не знала, что Элла не родная.

– Да. Об этом мы никогда не говорили.

На этих словах мой голос срывается, приходится на несколько секунд отвести трубку телефона от лица и дождаться, когда я немного успокоюсь.

– Но это не секрет, – добавляю я. Теперь не секрет. – А свидетельство о рождении тоже там? Или одно только свидетельство об удочерении?

– Я вижу здесь только один документ – об удочерении, дорогая.

– Сможешь прочитать его? Мне надо кое-что уточнить.

– Как скажешь, дорогая.

Я рискую, искушая судьбу. Это ясно, как день. Ну и что.

– В нем сказано: «Элла Шарлотта Блэк, пол женский, дата рождения – 17 ноября 1999 года, место рождения – Бирмингем. Усыновители – Грэм и Фиона Блэк…» и ваш адрес. Минутку… «Дата решения суда об усыновлении – 8 января 2000 года». Вот уж не знала! Само собой, это строго между нами. Ты как – ничего, дорогая?

Не могу говорить, просто роняю телефон на пол. Сворачиваюсь клубком на постели и обнимаю обеими руками колени. Я не знала. Не имела ни малейшего понятия. Они не говорили мне. Это же моя жизнь, а они мне не сказали. Все это время свидетельство хранилось в шкафу для бумаг, найти его было проще простого, а я не додумалась.

Я родилась в Бирмингеме.

А не в Кенте.

Родилась в 1999 году, меня удочерили в 2000 году. Прошел миллениум, а мне так и не сказали правду.

Вся моя жизнь – сплошная ложь.

Кто-то за дверью. Я смотрю на нее. Слышу звуки, потом кто-то нажимает дверную ручку, но дверь не открывается, потому что я заперла ее изнутри. В дверь стучат, голос моей мнимой матери зовет: «Элла?»

Мой мир разбился вдребезги. Мой мир всегда был кучей осколков. А теперь вся видимость улетучилась и на первый план выступила моя жизнь, которая оказалась совсем другой.

Ненавижу их. Ненавижу всей душой. Ненавижу в них все. Ненавижу за то, что они врали мне. Они же знали, что когда-нибудь я все узнаю. Если верить письму, моя биологическая мать ищет меня. Ей не разрешат разыскать меня, поэтому я сама найду ее. Пытаюсь сделать вдох.

Мне нужна моя темная сторона.

СВАЛИ ОТ НИХ.

Да. Видеть их не могу. Но они уже здесь.

ПОШЛИ ИХ ПОДАЛЬШЕ.

Надо сосредоточиться. Чтобы действовать правильно.

Я знаю, что должна уйти от них. Хватит с меня. Подбираю с пола телефон и кладу его на базу.

Собираю свой паспорт, мобильник, все наличные, какие удалось найти, кое-что из одежды, и запихиваю все это в сумку. Прихватываю кредитную карту, которая нашлась в сейфе, – в надежде, что пин-код угадаю так же легко, как код сейфа. Беру свою зубную щетку, пасту и дезодорант. Засовываю их в сумку и только после этого отпираю дверь и смотрю на них, на этих людей, которые притворялись моими настоящими родителями.

– Ну как ты?…

Взглянув на меня, мама умолкает. Потом долго всматривается в мои глаза, и я отвечаю ей взглядом в упор. Слезы льются по моим щекам, я молчу – пусть они скажут. Действовать способен только папа – или не папа, а человек, которого я считала отцом. Он смотрит поверх моей головы на открытый сейф. Закрывает глаза, делает несколько вдохов-выдохов и снова открывает.

– Так, Элла… – говорит он и обнимает меня за плечи.

Я вздрагиваю и стряхиваю его руку.

– Ладно. Пойдем выпьем кофе в кафе через дорогу. Или что-нибудь покрепче. И все обсудим. Мне очень жаль, мы не хотели, чтобы все вышло вот так. Ты должна была когда-нибудь узнать, мы были обязаны рассказать тебе.

Я молчу. Мне кажется, что больше я никогда не смогу с ними разговаривать. Смотрю, как он убирает бумаги обратно в конверты, а конверты – в сейф. Письмо от мистера Вокса у меня в сумке, но этого я ему не говорю. Он, похоже, не замечает, что моего паспорта нет рядом с их паспортами. Вижу, как он прикрывает дверь и запирает ее. У него трясутся руки.

Беру лист бумаги и ручку с эмблемой отеля, пишу на ней номер своего мобильника, прибавляя в начале +44. Сворачиваю лист и кладу в карман. Они, кажется, ничего не замечают.

Мама как статуя. В лице ни кровинки. Она внезапно стала похожа на старуху. Или как будто у нее инсульт. Хорошо бы и правда инсульт. Чтобы она умерла.

Хватаю сумку и выхожу за ними из номера. При любой попытке кого-нибудь из них дотронуться до меня вздрагиваю и отшатываюсь. И не смотрю им в глаза. Плевать мне, что они переглядываются поверх моей головы: я им не родная и никогда не была родной.

Я – благотворительный проект.

Эксперимент.

И, кажется, провальный.

Не слышу ничего, кроме шума крови в ушах и звона в голове – громкого, будто сработала пожарная сигнализация. Вся моя жизнь горит. В ожидании лифта веду внутренний диалог с Бэллой – совсем не такой, как мы с ней вели прежде.

УБЕЙ ИХ.

Думаешь?

ТЫ ВЕДЬ ХОЧЕШЬ.

Не могу. Как и чем?

МОЖЕТ, ПРОСТО СТОЛКНУТЬ В ШАХТУ ЛИФТА?

В шахте лифта – лифт.

Я спотыкаюсь, потому что плохо вижу, папа спешит поддержать меня, я отступаю, останавливаюсь поодаль, прислонившись к стене, и жду, когда приедет лифт.

Я в огне. Пылает все, что есть во мне, что составляет меня, все мое «я». Я как чей-то дом в новостях: взвивается пламя, происходит трагедия, все меняется, и вот перед нами уже почерневшее пепелище. Скоро и я превращусь в обугленные останки, в пустырь, в ничто. А пока мы с Бэллой горим.

Понятия не имею, кто я такая. Эти люди мне не родные. У меня нет семьи.

Хочу остановить лифт на восьмом этаже. Пытаюсь вспомнить, в каком номере Кристиан, но все, что было до сейфа, путается и меркнет в тумане. Он начинался с восьмерки. И, кажется, там была шестерка. Не хватало еще подсунуть листок с номером моего мобильника под чужую дверь. Оставлю лучше его у администратора.

Но выйдя из лифта на первом этаже, мы застаем в вестибюле Кристиана, который при виде меня оживляется, и я смотрю на него. Он – все, чего я хочу. Хочу объяснить ему, что случилось, рассказать о себе, построить новую жизнь вдали от родителей, которые столько лет мне врали.

Я родилась в 1999 году. В семье Блэк я живу с двухтысячного года. Конец прошлого тысячелетия я провела со своей биологической матерью. Мне кажется, это важно.

Может, она была совсем молодой. И болела. Вероятно, она не виновата в том, что не смогла обеспечить младенца.

Хочу быть взрослой. Хочу быть с Кристианом. Я подхожу к нему, вкладываю ему в руку листок с номером моего мобильника и целую в губы. Чувствую, как удивленно он замирает, потом улыбается.

– Позвони мне, – говорю я. – Мобильник уже у меня.

Мы с родителями выходим из отеля молча. По-моему, они вообще не замечают, что творится вокруг.

День теплый и солнечный, за сегодня я впервые вышла на улицу. Тучи рассеялись. Самое время прокатиться по канатной дороге на какую-нибудь гору. В небе вообще ни облачка.

Человек, которого я считала отцом, кладет ладонь мне на плечо и ведет к пешеходному переходу. Не глядя на него, я стряхиваю его руку. Женщина, которая мне не мать, идет по другую сторону от меня, но на меня не смотрит. Мы обе глядим прямо перед собой.

Я же помню, как расспрашивала ее про беременность, про то, как я родилась, какой я была маленькой, как они встречали двухтысячный год. А на самом деле меня у них в то время не было. Они не укладывали меня, совсем еще кроху, чтобы отпраздновать миллениум. Все их рассказы – ложь. История моего рождения (роды, о каких можно только мечтать, – в бассейне, без анестезии) – вымысел. Не было кормления грудью. Все это выдумки, просто чтобы я не заподозрила их. И я, конечно, ничего не подозревала. Родителям принято верить, когда они говорят, что ты – их ребенок.

Мы переходим через дорогу. Печет солнце. Я знаю, зачем они привезли меня в Рио. Они притащили меня сюда потому, что меня ищет моя родная мать – ведь мне уже почти восемнадцать. Зануда мистер Вокс посоветовал им уехать и заверил, что она меня не найдет. Хотела бы я заверить его, что я ее обязательно найду. Чтобы посмотреть на женщину, которая меня родила. Встретиться с моими настоящими родными, кем бы они ни были, что бы ни случилось.

– Идем, Элла, – говорит не-папа и подталкивает меня к столику на тротуаре, напротив отеля. Я сажусь, потому что не знаю, что еще делать. Не-мама садится с одной стороны от меня, не-папа – с другой. Они все еще думают, что сумеют справиться со мной. Свою сумку я ставлю между ногами.

– Кофе? – спрашивает он. – Или пива, или еще чего-нибудь?

Я была бы рада напиться так, чтобы забыть обо всем. Но не буду: не позволю родителям думать, будто бы мое доверие можно завоевать, угостив меня «целебным бренди», или как его там, и при этом делать вид, что мы вместе, несмотря на временные трудности.

– Просто кофе, – говорю я. – Кстати, вчера ночью я напилась. Я улизнула из номера, доехала на такси до Лапа и встретилась там с американцами из отеля. Вот почему мне было плохо. Я целовалась с Кристианом на улице.

– Не может быть.

Пожимаю плечами. Мне больше незачем притворяться: что бы они ни сказали и ни сделали, мне все равно. Пусть себе верят, во что хотят. А я провела лучшую ночь в своей жизни и счастлива, что это случилось перед тем, как все рухнуло.

Умолкаю, чтобы проверить, как там Бэлла. Она на месте, но борется не со мной. Мы вместе с ней боремся с ними. Странное это ощущение – цельность.

Не-папа уходит на поиски официанта. Я вижу, как Кристиан появляется в дверях отеля вместе с Феликсом и Сюзанной. Он останавливается на противоположной стороне улицы и смотрит на меня. Я поднимаю руку. По его позе сразу видно: он встревожен. Я изображаю жестами «позвони», он кивает и направляется прочь, оглядываясь через плечо.

Женщина, которая меня не рожала, хочет что-то сказать. Открывает рот и снова закрывает его, не издавая ни звука, а я ничем не помогаю ей и помогать не собираюсь. Наблюдаю за ней краешком глаза, но смотрю вдаль.

– Мы всегда… – начинает она, но умолкает.

Я не отвечаю. Будто и не слышала ее.

Папа возвращается и садится. Прежде чем заговорить, он делает глубокий вдох.

– Мы с твоей мамой мечтали иметь большую семью, – говорит он, и каждое его слово – маленький острый нож, которым, как мне кажется, он намеренно ранит меня. – Но не получилось. Беременностей было много, но ни одна не продлилась дольше первых нескольких недель. Каждый раз мы надеялись, что теперь все будет по-другому, и каждый раз все повторялось. И после седьмого раза…

– Восьмого, – еле слышно поправляет мама.

– …восьмого раза мы смирились с тем, что этого не будет никогда и что нам остается поискать свою семью в другом месте.

– За неимением лучшего.

– Нет. Как лучшее решение из возможных. Лучшее и единственное. И мы подали документы на усыновление. Преодолели все препоны.

Он замолкает. Мне необходимо услышать то, что было дальше. Я до конца поверю, когда услышу это от них.

– А потом появился ребенок, – говорю я, потому что кто-то же должен произнести эти слова.

– Да. Потом появился ребенок, и это была девочка, самая прелестная малышка, лучше всех на свете, и мы, едва увидев ее, сразу же поняли: вот почему до сих пор ничего не получалось – потому что должен был появиться этот ребенок и ему был нужен дом, а мы могли дать его тебе. Нам удалось избавить тебя от… трудного… начала и обеспечить тебе жизнь настолько идеальную, насколько это было в наших силах.

Я вздрагиваю. Ребенок, о котором он говорит, – я.

– Как все удачно сложилось, – с трудом выговариваю я.

– Очень! – еле слышно шепчет сквозь слезы мама, не поднимая глаз от стола. – Элла, ты не представляешь себе, как мы тебя любим. Я полюбила тебя в тот самый миг, как впервые увидела. Я – твоя мама и навсегда останусь ею. Мы всегда обожали тебя.

– Ну что ж, с вашей стороны было очень любезно спасти меня от трудного начала жизни.

– Элла, – говорит папа, – мы пытались объяснить тебе, что удочерили тебя, с тех пор как тебе исполнилось три года. Но ты ничего не желала слышать. Мы водили тебя к психиатрам и пытались выяснить, как быть. Все это очень сложно и тяжело объяснять, но любые попытки так травмировали тебя, тебе было настолько трудно, что мы приняли решение прекратить их. Видимо, обстоятельства оказались настолько… из ряда вон выходящими, что для тебя было лучше считать нас своими биологическими родителями – по крайней мере тогда. Обычно так не делают, но наше решение обрадовало тебя, ты почувствовала себя гораздо увереннее, а все остальное для нас не имело значения. Поскольку мы и так считали тебя своей родной биологической дочерью.

– Значит, я не больна?

Папа теряется.

– А ты себя плохо чувствуешь?

– Я думала, меня привезли сюда, чтобы исполнить желание из моего списка желаний. Кстати, эти поездки к врачам я немного помню. Как я в тот раз и сказала. Но я думала, что у меня какое-то наследственное заболевание и что мы здесь, потому что я скоро умру.

– Ох, дорогая… – говорит мама.

Я вижу, что она намерена придвинуться ко мне, резко отстраняюсь, и она замирает.

– Ты наша дочь, – уверяет она. – Наша драгоценная, чудесная девочка. Пожалуйста, прости меня. Все это мы сделали только потому, что любим тебя.

– Вы врали. Всю мою жизнь. С тех пор как я себя помню, вы врали мне. В удочерении нет ничего особенного, но не в том случае, когда никто даже не удосужился рассказать тебе правду.

Видеть их не могу. Я в огне. Они не понимают, но меня уже нет. Я все еще здесь, в этом теле, и все-таки меня нет. Все, что я про себя думала, оказалось неправдой. Все-все. Никогда не испытывала таких ощущений. Я знала, что у меня есть темная сторона, я дала ей имя, и сейчас она во мне. Сейчас она – это я. Раньше я отталкивала ее, потому что не хотела быть такой, но теперь с радостью принимаю.

СДЕЛАЙ ИМ БОЛЬНО, советует Бэлла.

Я даже не пытаюсь вытеснить ее. Не хватаюсь за испытанную мантру про Вселенную.

Как?

ДА ЛЕГКО. СМОТРИ. ВОН У НЕГО БУТЫЛКА, СОВСЕМ РЯДОМ.

Меня всю трясет. Стискиваю зубы. Надо убраться подальше от этих людей.

Нельзя причинять им боль. Это не поможет.

ЕЩЕ КАК ПОМОЖЕТ.

Вообще-то нет. Или да?

Мама дотягивается до моей руки и проводит по ней ладонью. Это дурацкое прикосновение, легкое, как перышко, оно меня сразу бесит, поэтому я мысленно киваю Бэлле, она выхватывает у папы пивную бутылку, разбивает ее о край стола, и мы с Бэллой кидаемся с разбитой бутылкой на нее, единственную мать, которую я знаю. Папа хватает меня за руку.

Повсюду крики. Плевать. Я Бэлла, а Элла исчезла, я хочу сделать больно этой женщине, и мне все равно, что будет дальше.

Круто оборачиваюсь, чтобы вырваться, и вижу, что за мной стоит официант. Мне надо, чтобы он ушел, и я отгоняю его, полоснув битой бутылкой. Пусть и ему будет больно. Порез поперек его лица сразу набухает, становится темно-красным. Мои глаза застилает туман, надо бежать.

Схватив свою сумку с тротуара и бросив бутылку, я убегаю.

Я бегу.

Бегу, бегу, бегу.

Мои ступни ударяются о тротуар. Одна нога. Другая нога. Одна. Другая. Нельзя останавливаться. Нельзя думать.

Сворачиваю за угол, чтобы ускользнуть от чужих глаз, и припускаю быстрее, чем бегала когда-либо раньше. Бегу прямо посреди проезжей части. Машины запросто могут сбить меня, если им вздумается, но не сбивают.

Бегу к пляжу, не думая ни о чем, кроме единственного слова – «драпай». На шоссе возле пляжа машины появляются не с той стороны, едут в направлении, противоположном стрелкам. Лавирую между желтых такси, автобусов и автомобилей, мне истошно сигналят, ну и пусть. Опять-таки почему-то меня не сбивают, а если бы и сбили – тоже ничего.

С другой стороны широкое шоссе перекрыто, слышны вопли, свист, но полиция же не могла догнать меня так быстро. Или могла? Останавливаюсь, смотрю в ту сторону, откуда доносится шум, и вижу, что произошел зомби-апокалипсис и теперь толпа зомби надвигается прямо на меня.

Это возможно. Теперь может случиться что угодно. Зомби пришли.

Я бегу по ближней к пляжу стороне дороги навстречу толпе. Нет, это не настоящий зомби-апокалипсис. Не может быть. Это просто люди в костюмах зомби. Наверное, это такая фишка Рио, и как бы там ни было, я уже в середине толпы, она окружает меня со всех сторон – может, здесь меня не найдут. Подхожу к девушке-зомби, перемазанной кровью и какой-то слизью. Мне нужны эти кровь и слизь, поэтому я беру ее за щеки и целую в каждую, а она смеется, я прижимаюсь щеками к ее щекам, и она целует меня в губы. Конец всем прежним правилам, будто их никогда и не было. Я трусь лицом о лицо зомби, пока не смазываю весь ее грим, – теперь я часть этой толпы. Можно быть зомби. Можно быть все время Бэллой. Я и есть Бэлла: я выгляжу так, словно она уже вырвалась наружу. Я – это я, Элла-Бэлла, и это так же страшно, как любые чудовища мира.

Размазываю слизь по лицу пальцами, потом вытираю пальцы о свою футболку, выставляю руки вперед, как остальные, и иду походкой зомби.

Никому до меня нет дела. Мне улыбаются другие зомби и зрители. Никто не знает, что я только что полоснула человека по лицу разбитой бутылкой. Повсюду люди с камерами и фотоаппаратами, но мне все равно, даже если по какой-то дурацкой случайности родители или полиция увидят меня в Интернете или в новостях, потому что к тому времени меня давно здесь не будет. Не знаю как, но я исчезну. А сейчас мне неважно, куда я иду.

Денег мне хватит, чтобы продержаться несколько дней, и это все, что мне сейчас нужно.

МЫ НИКОГДА НЕ ВЕРНЕМСЯ ДОМОЙ. Бэлла торжествует.

Знаю, что не вернемся, говорю я. Надо бы еще воды раздобыть.

ДА КОМУ ОНА НУЖНА, ЭТА ВОДА?

И когда-нибудь увидеться с Лили и Джеком.

УВИДИШЬСЯ. А ПОКА ЗАБУДЬ О НИХ.

Где-то за толпой слышна барабанная дробь. Солнце печет голову. Понимаю, что мне нужна питьевая вода, но Бэлла не дает задумываться об этом. Вот теперь я – это я, впервые с раннего детства, когда меня отняли у настоящей матери и отдали Блэкам.

Рядом идет беременная с пластмассовой головой и ручками младенца, сплошь в искусственной крови, – они будто торчат из ее настоящего живота. Девочка в костюме Белоснежки вся перепачкана запекшейся кровью и держит в руках куклу с отрубленной головой. Мальчишки-близнецы, одетые в лохмотья, как зомби из старых фильмов, волочат ноги, выставив руки перед собой, и безудержно хохочут. Я продолжаю идти все вдоль и вдоль пляжа: когда отель останется далеко позади, метнусь в сторону, и была такова.

А я все иду. Скалюсь в объективы фотографов. Собираю волосы обеими руками, скручиваю, пытаюсь сделать узел с длинной стороны, чтобы шее было не так жарко. Хочу посильнее размазать грим, но он уже высох, а когда немного погодя какой-то парень передает мне банку с зеленой и жирной гримерной краской, я обмазываю ей все лицо, чтобы стать совершенно неузнаваемой, хотя и знаю, что меня сразу же выдадут волосы.

Каждую минуту я жду, что сейчас меня схватят за плечо. Я же знала, что рано или поздно Бэлла на кого-нибудь нападет, и вот теперь это случилось. Я Бэлла, я накинулась с разбитой бутылкой на свою мать, я полоснула незнакомого человека по лицу, и теперь полиция гонится за мной.

Время от времени шествие останавливается, и начинается постановочная битва между зомби и людьми в костюмах полицейских и солдат. Зомби хватают зрителей, делают вид, будто кусают их, и тогда эти зрители превращаются в зомби и либо присоединяются к шествию, либо исчезают в толпе. Во время одной из таких битв зомби-монстр хватает меня и притворно кусает за плечо, хотя я уже и так зомби, я визжу так громко, как только могу, и вдруг замечаю, что все мои чувства, которым я не могу подобрать названия, весь ужас и ярость выплеснулись из меня вместе с этим визгом. Визжу снова, так громко и долго, что вокруг меня начинают собираться люди. И смеются. Мной восхищаются за то, как я вошла в образ, а я понимаю, что здесь самое место крайностям, так что я могу делать что угодно, все, что взбредет в голову. Могу быть кем угодно. Мне незачем быть Эллой Блэк, потому что в этот мир я пришла вовсе не как Элла Блэк.

Своего настоящего имени я не знаю.

И продолжаю визжать.

Проходит еще немного времени, и я понимаю, что пора делать ноги. Официант наверняка позвонил в полицию, а мои родители мобилизовали на поиски всех, кого только смогли, хоть в Бразилии они вообще как беспомощные.

Мне надо найти место, где есть Интернет, и начать поиски моей настоящей матери. Этот мистер Вокс явно поставил перед собой цель не дать ей встретиться со мной, но это же бессмысленно, и у него все равно ничего не выйдет, так как я разыщу ее сама. Моими желаниями никто не интересовался, а я как захочу, так и сделаю.

Если бы я не напала только что на двух человек сразу, то отправилась бы в аэропорт, улетела домой и дождалась там мою родную мать: она знает, где мы живем, и наверняка приедет за мной. Я просто могла бы сидеть у нас дома и ждать ее. Но теперь не могу, потому что ранила незнакомого человека бутылкой, у него все лицо было в крови. Я знала, что Бэлла когда-нибудь так сделает, так и вышло, а я не хочу в тюрьму.

Шествие достигает дальней точки пляжа Копакабана, я выныриваю из толпы, перебегаю через дорогу, уворачиваюсь от машин, а когда мне сигналят, оборачиваюсь, скалюсь и рычу, как зомби. Пробежав по какой-то улице, я возвращаюсь к той самой, на которой стоит наш отель, – «авенида Носса Сеньора де Копакабана». Хуже места и представить себе нельзя. Надо убираться отсюда как можно быстрее. Бегу прямиком к какому-то автобусу, нахожу в кармане мелочь, отдаю ее водителю, толкаю металлический турникет, сажусь у окна и гляжу в окно. Жаль, что у меня нет какой-нибудь шляпы. Ведь искать будут белую девушку с лиловыми волосами.

Через пару минут автобус проезжает мимо нашего отеля. В этот момент я быстро выглядываю в окно, а потом порывисто наклоняюсь и притворяюсь, будто застегиваю туфлю. За долю секунды я успеваю увидеть припаркованную у отеля полицейскую машину – там, где обычно останавливаются такси. В вестибюле отеля я замечаю двоих полицейских, плачущую женщину и мужчину, который, кажется, встретился со мной взглядом прежде, чем я скрылась из вида.

А потом я проезжаю мимо, и все они остаются позади.

Хочется выйти из автобуса на следующей остановке и бегом вернуться к ним.

ТОГДА ПОЛИЦИЯ ТЕБЯ АРЕСТУЕТ.

Знаю, но все равно хочу вернуться.

ТЫ ЖЕ ПРЕСТУПНИЦА. ЗНАЕШЬ, КАКИЕ В БРАЗИЛИИ ТЮРЬМЫ?

Нет. А ты?

МОЖЕТ, ВЫЯСНИМ? НУ КАК, ХОЧЕШЬ?

Затаив дыхание, пытаюсь представить себе эту картину. Пусть меня опекают и относятся как к ребенку, судебная система Бразилии наверняка сочтет меня взрослой, способной отвечать за свои насильственные действия.

Нет, говорю я Бэлле. Нет, давай не будем.

Ставлю сумку на колени и роюсь в ней. По-моему, я собрала все, что понадобится в бегах. Тут и одежда, и зубная щетка, и мой паспорт, и целая куча денег – по моим представлениям. И даже кредитка без пин-кода. И письмо от зануды мистера Вокса, который знает обо мне гораздо больше, чем я сама. Мне некуда идти и не с кем перемолвиться словом. Здесь у меня нет друзей. Все бы отдала, лишь бы рядом была Лили. И Джек.

Мне остается лишь спрятаться где-нибудь и попытаться установить, кто мои настоящие родители, чтобы они объяснили мне, кто я на самом деле. Я твердо намерена посмотреть в глаза женщине, которая родила меня, и сказать – это ничего, что она отдала меня, ведь наверняка не без причины, по крайней мере, она честно призналась, что не сможет обеспечить меня. Она хотя бы никогда не врала мне. И хочет меня вернуть.

А потом, после этого, я охотно сдамся в руки полиции.

Или не сдамся?

Не хочу в бразильскую тюрьму.

Я дала номер своего мобильника Кристиану. Надеюсь, он позвонит. Включаю телефон и убираю звук полностью. Пока что игнорирую все голосовые сообщения и просматриваю эсэмэски. Их здесь тучи – от родителей, само собой, их я не читаю. А еще – от Лили, Джека, Молли и даже от Тессы. Но от Кристиана – ничего.

Убедившись, что он не звонил и не писал мне, отключаю мобильник. Даже если его отследят до этого места, все равно не поймут, что я сидела в автобусе, когда включала его, и не узнают, куда я направилась.

По лицу текут слезы, я вытираю их тыльной стороной ладони и вижу, что она испачкана зеленым и черным гримом. Вид у меня тот еще, наверное, но ведь это зомби-апокалипсис, вот я и выгляжу ходячим мертвецом, и кому какое дело, если так задумано. Сижу в автобусе, смотрю в окно, прислушиваюсь к торопливому стуку сердца и ничего не вижу, пока автобус не останавливается и все пассажиры не выходят из него. И я тоже выхожу.

Я на тротуаре под жарким солнцем, в каком-то пригороде Рио. Воздух неподвижен, ни ветерка, вокруг ничего не происходит. Понятия не имею, где я. Все, кто приехал со мной в одном автобусе, уже разошлись.

Все, что я о себе думала раньше, улетучилось.

Каждая моя частица – ложь.

Меня должна бы захлестнуть буря эмоций, но я словно онемела.

Вокруг почти ничего нет. Неподалеку торчат краны. Здания большие, похожи на склады, нет ни кафе, ни домов, ни людей. Я иду куда глаза глядят.

Иду и иду, очень хочу воды и какую-нибудь панамку, чтобы не хватил солнечный удар. Следуя указателям, судя по виду – для туристов, спустя долгое время выхожу на широкую улицу, по которой в обе стороны мчатся автомобили и автобусы. На этой улице есть и банки, и другие здания, и все они выглядят пустыми и заброшенными. Из пешеходов здесь одна я, ужасно усталая, измученная жарой и жаждой, как никогда в жизни.

Чувствую себя персонажем компьютерной игры: цель квеста известна (найти моих настоящих родителей), а как пройти этот уровень – нет. Иногда перед глазами плывет туман, и я твержу себе, что надо лишь нажать на правильно выбранный участок стены или тротуара, и тогда откроется новый уровень, а я окажусь ближе к цели, но потом пробую, и ничего не выходит, потому что я самая обычная девчонка и здесь не игра, а реальность.

Стараюсь отвлечь себя от таких мыслей. Сейчас не время слетать с катушек. Некогда озираться в поисках магического решения, которое могло сработать во сне. Все это для меня сейчас – непозволительная роскошь. Надо сосредоточиться и найти способ перехода к следующему этапу моей жизни.

Продолжаю путь, стараюсь идти как полагается. Ставить одну ногу впереди другой. Я – часть этого города, людей вокруг прибавилось, а вот и магазин, он открыт. Покупаю огромную бутылку воды и залпом выпиваю ее. Покупаю маленький тюбик солнцезащитного крема и размазываю его по порозовевшим рукам, ногам и лицу.

Теперь мне надо в туалет. Нигде поблизости нет ни кафе, ни, насколько я вижу, общественных туалетов. А желание облегчиться становится таким настойчивым, что я уже думаю, не свернуть ли за ближайший угол и не сделать ли свои дела прямо там.

Через дорогу – сквер в окружении высотных зданий, в дальнем конце сквера виден какой-то билетный киоск. На нем изображения лодок, поэтому я направляюсь к нему. Если там продают билеты на какой-нибудь паром, на нем, наверное, есть туалет. По-английски спрашиваю билет на следующий рейс, женщина в киоске непонимающе хмурится. Кажется, она спрашивает, какой рейс мне нужен, куда я еду, а я стараюсь втолковать, что мне все равно куда, лишь бы побыстрее.

Она дает мне пластиковый билет размером с кредитку, я просовываю в окошечко крупную купюру. Женщина вздыхает, отсчитывает мне большую сдачу и указывает на какой-то турникет слева от меня.

Мне удается выговорить: «Obrigada», она отвечает: «De nada»[6]. Пытаюсь втолкнуть мой билет в прорезь турникета, но делаю что-то не так, и какой-то мужчина помогает мне, я прохожу через турникет и направляюсь прямо на корму огромной железной лодки, где вижу указатель дамского туалета и спешу в том направлении, потому что больше ни о чем сейчас думать не в состоянии.

Открываю металлическую дверь и первым делом убеждаюсь, что да, здесь на самом деле туалет, так что я смогу пописать. А потом чувствую запах и понимаю, что я далеко не первая воспользуюсь им. От вони меня выворачивает наизнанку, подойти к унитазу невозможно, но приходится, потому что облегчиться мне сейчас надо больше всего на свете. Хочу пописать немедленно, сильнее даже, чем найти родную маму, то есть нестерпимо.

Дышать приходится ртом: смердит невыносимо. Но в открытый рот наверняка залетят микрочастицы нечистот, и при этой мысли к горлу снова подкатывает тошнота. Нависаю над железным унитазом, который, конечно же, засорился и почти доверху забит чужим дерьмом, и писаю, потому что мне очень надо, и слив, само собой, не работает. Потом я подхожу к раковине и оглядываю себя в крошечное зеркало, приколоченное гвоздем к стене.

Мое лицо вымазано гримом. Глаза заплаканные, белки кажутся почти розовыми, – и вправду похоже на зомби. А волосы, мои чудесные лиловые волосы, слиплись от пота и грима и выбились из узла сбоку на шее. В своей темно-красной футболке и коротких джинсовых шортиках я могу быть кем угодно.

Делаю глубокий вдох. Эта мысль чем-то успокаивает меня, ведь это же правда.

Я могу быть кем угодно.

Я

могу

быть

кем угодно.

Значит, могу быть такой, как я хочу.

Но единственное, что я успела сделать с тех пор, как обнаружила, что могу быть кем угодно, – набросилась на незнакомого человека с разбитой бутылкой и полоснула его по лицу.

Лодка вздрагивает, несильно ударяется обо что-то и плывет. Надеюсь, недалеко. Если здесь можно где-нибудь вздремнуть, я посплю. Если есть Интернет, попробую разыскать мою биологическую мать. А когда скрываться дольше будет нельзя, я вернусь и сдамся кому там положено.

Выхожу из туалета, улыбкой извиняюсь перед ждущей девушкой (только бы она не подумала, что дикая вонь – моя вина) и нахожу дверь на маленькую палубу ближе к корме лодки. Стою у борта, набираю полные легкие шикарного свежего воздуха и смотрю на воду. Ревет двигатель, берег быстро удаляется. Мне все равно, что теперь будет, лишь бы меня и все остальное разделяла вода. За мной не погонятся – никто не знает, где я. Горячий воздух обдувает лицо. Лодка плывет медленно и шумно, полоса воды между мной и берегом становится все шире, а я смотрю на нее.

Я уплываю. Спасаюсь бегством.

Ноги подгибаются и слабеют. Я ухожу в кабину лодки и отыскиваю место у окна. Прямо по курсу – гигантский мост, один пролет за другим. Мы плывем под ним. Мост как будто из сказки: перекинут с одного берега океана на другой.

Закрываю глаза, качка убаюкивает меня, и хотя мне известно, что больше я никогда не смогу спать, как прежде, я вдруг зеваю. Я только на минутку закрою глаза. Просто чтобы забыться. И отдохнуть пару секунд.

Пробуждение на непонятной лодке, которая уносит меня, загримированную под зомби, неизвестно куда, кажется продолжением странного и жуткого сна. А потом я вспоминаю все.

Мои родители на самом деле не мои родители.

Я напала с разбитой бутылкой на приемную мать.

Я умышленно полоснула бутылкой по лицу незнакомого мужчину.

Все это было на самом деле. Вот моя новая правда.

Меня привезли в Рио потому, что меня пыталась отыскать родная мать. Моя мама. Моя биологическая мать, неизвестная женщина, которая родила меня.

Она хочет забрать меня обратно.

И может оказаться кем угодно.

Я тоже могу быть кем угодно.

На других пассажиров, едущих на той же лодке, я не обращала внимания, и они, в свою очередь, не беспокоили меня. Лодка заполнена примерно наполовину. Здесь и семьи с маленькими детьми. И молодые и старые мужчины – поодиночке и компаниями. Женщины с младенцами, детьми постарше, одни. Повсюду ходят какие-то люди, предлагают что-то купить, но не слишком настойчиво, от них легко отвязаться, покачав головой. Женщина, сидящая неподалеку, бесконечно долго разглядывает какие-то крупные украшения. Продавец накидывает их покупательнице на руку, она перебирает их по очереди, задерживаясь на крупных фальшивых рубинах на дешевых металлических цепочках.

Если я смогу сидеть вот так, наблюдать, как вокруг вращается мир и больше ни с кем никогда не общаться, возможно, со мной все будет в порядке. Я смогу жить на этой лодке и никуда отсюда не уходить.

Разумеется, лодка в конце концов останавливается, хоть я этого и не хочу. Мы приплыли к месту назначения, каким бы оно ни было. Я встаю, завидев, что все вокруг встали и направляются к выходу. Какой-то мужчина усмехается, глядя на меня, и я понимаю, что выгляжу по-дурацки – с лицом, перепачканным гримом для зомби, с красными глазами, в облаке отчаяния и недавнего побега.

– Hola, – говорю я ему, только чтобы проверить, есть ли у меня еще дар речи.

Он отвечает что-то по-португальски, но слов слишком много, я ничего не понимаю, поэтому я улыбаюсь, качаю головой и схожу с лодки следом за семьей с двумя детьми, мальчиком и девочкой, которые ссорятся и дерутся, а их мать напрасно пытается их остановить.

Это семья. Эта женщина – их мать, дети – брат и сестра, и все перечисленное – чистая правда, а не ложь. Хотя мало ли. Большинству людей в голову не приходит задумываться о своих корнях.

Лодку встречает целая толпа, но полиции в ней не видно. Какой-то парень подходит и дает мне флаер, я вымученно улыбаюсь и иду дальше. То же самое делает другой человек постарше. Смеется, указывает на свое лицо, что-то говорит и строит зверскую гримасу. Наверное, говорит, что его лицо страшнее моего даже без грима, поэтому я тоже смеюсь, но не останавливаюсь. Оба флаера я сую в задний карман и продолжаю шагать, потому что не хочу выглядеть беспомощной и растерянной. Не хочу, чтобы со мной заговаривали, спрашивали, все ли со мной в порядке, или сдавали меня полиции как сбежавшего подростка и преступницу, которую показывали в новостях. Лицо у меня сейчас свирепое, вот пусть таким и остается.

Со своими лиловыми волосами я буду выделяться в любой толпе. Надо что-то предпринять.

Что делать дальше, я не знаю. Я здесь не в своей тарелке, как и в любом другом месте. Слышу, как смеется Бэлла у меня внутри. Она ликует. И твердит, что всегда знала это.

Но больше она не туманит мне зрение и не устраивает звон в ушах. Ей это больше ни к чему.

Земля у меня под ногами песчаная и каменистая. Подхожу к стенду и разглядываю карту. Видимо, я на острове, и если верить карте, он называется Илья-де-Пакета.

Вижу перед собой улицу, иду по ней, дышу теплым воздухом, ступаю по твердым камням. Прохожу мимо ресторанов, кафе и сувенирных лавок, посторонившись, пропускаю лошадь, запряженную в повозку.

Я не настоящая Элла Блэк. Теперь, когда я сбежала, я пытаюсь осмыслить этот факт. Ребенок, которым я себя считала, восемь раз подряд умер в материнском чреве, а я – самозванка, подменыш, вариант за неимением лучшего. Я думала, что явилась в этот мир как один человек, а на самом деле прибыла в него как кто-то другой, и я не знаю, кто я и кем бы я была, если бы осталась в той семье.

А ведь я об этом мечтала. Хотела быть кем угодно, только не самой собой. Взять хотя бы тот день, когда я убила птицу молотком: тогда я мысленно желала быть другой девчонкой. Мое желание исполнилось. В мире есть человек, который стремится разыскать меня и быть моей мамой.

Хочу найти маму. Хочу настоящую мать.

Не так-то это просто. Я совершила ужасный поступок – я всегда знала, что когда-нибудь совершу его, – и теперь мне не остается ничего, кроме как надеяться, что с тем беднягой-официантом все обошлось.

Справа от меня прокат велосипедов. Я останавливаюсь.

– Hola, – говорит парень за прилавком. У него круглые очочки и кудрявые черные волосы. Ему бы еще шрам – и был бы вылитый Гарри Поттер.

Набираю воздуха и говорю:

– Hola.

Вот и почти весь мой словарный запас на португальском.

– Привет. По-английски говоришь? – спрашивает парень.

– Да, – от облегчения я улыбаюсь. – Да, говорю.

– Хочешь взять напрокат велосипед? Для зомби – специальные скидки.

– Да, пожалуйста.

– И правильно. Здесь у нас машин нет, так что объездить остров можно только на велосипеде.

По-английски он говорит бегло. Как американец, акцент почти незаметен. А голосом немного похож на Кристиана.

– Нет машин?

– Вот именно. Неужели не заметила? В том-то и суть.

Вспомнив о Кристиане, я на миг замираю и пытаюсь взять себя в руки. Кристиан расскажет моим родителям о ночи, которую мы провели в Лапа. Наверняка расскажет. Это было не далее как прошлой ночью. Я им рассказала, а они не поверили. Но Кристиану поверят, когда он в точности повторит мои слова.

– А здесь где-нибудь можно остановиться? – с трудом выговариваю я.

– Само собой. Путешествуешь с рюкзаком? – Он с сомнением смотрит на мою небольшую сумку.

Я тоже перевожу на нее взгляд.

– Ага, только рюкзак оставила у друга в Рио.

Звучит убедительно, но ему, похоже, все равно.

– Вот оно что, – говорит он. – Ну, есть тут несколько отелей. Или ты хостел ищешь?

– Я ищу что подешевле. Не обязательно со всеми удобствами.

– Ясно. Слушай, бери велик и езжай смотреть остров. Моя подруга сдает комнаты, у нее найдется для тебя койка. Пока ты катаешься, я с ней созвонюсь, ага? А вообще переночевать можно много где. Рай для туристов. Проще простого.

– Спасибо!

– Надолго тебе нужен велик? За час – десятка.

Я пожимаю плечами.

– Часа на два.

– Понял.

Мы оба смотрим на часы, висящие на стене, и я вдруг осознаю, что понятия не имела, который теперь час. А оказывается, почти пять.

– До семи, – уточняю я и даю ему двадцать реалов.

– Мы около семи закрываемся, – сообщает он, – так что будет в самый раз.

Он спрашивает, как меня зовут, и я отвечаю, что Крисси, потому что думаю о Кристиане. Записав мое имя, он зовет своего товарища, оба внимательно смотрят на мои ноги и наконец выкатывают велосипед приблизительно подходящего размера.

– Мы тебе вот этот дадим, с корзинкой, – говорит парень. – Чтобы было куда положить сумку.

Я гляжу во все глаза на этого мальчика-волшебника, который с такой легкостью мне помог. Даже не знаю, как ответить на его доброту.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я.

– Алекс. – Он с притворной церемонностью протягивает руку и пожимает мою.

Я еду на своем новом велике по пыльной дороге, она делает поворот, извивается и выводит к морю. Поначалу я качусь неуверенно, дорога немного неровная, солнце жжет макушку, хотя вечер уже близко. Попадаются люди на огромных трехколесных велосипедах – двое сидят бок о бок, почти все хохочут, – но их велики выглядят как приманка для туристов. А мне, к счастью, достался настоящий велосипед, из тех, на которых можно ездить хоть в Рио, хоть в Лондоне, хоть в Гонконге. Велосипед – индивидуальное транспортное средство, и теперь у меня есть свой. Я налегаю на педали так, что ноги начинают ныть. Кататься на велике я всегда любила.

В конце улицы я поворачиваю направо и еду вдоль моря. Потом выбираю путь, ведущий от моря, и наконец на скорости объезжаю остров, проношусь мимо нескольких пляжей, огромных обшарпанных и разрушающихся домов, мимо деревьев, оплетенных лианами, и тропических растений с гигантскими листьями. Ветер треплет мои волосы за спиной, дует в лицо горячим воздухом. Попадающиеся на пути люди смотрят на меня, иногда говорят «Hola». А я еду, еду и в то же время замечаю мелкие детали – гусениц, мелких птичек, цветы, облупившуюся краску. И все это время думаю о моих биологических родителях.

Когда я родилась, мама была совсем молоденькая.

Ее вынудили отдать меня на удочерение.

Она скучала по мне каждый день и теперь ищет меня, потому что знает, что мне уже почти восемнадцать.

Она хочет найти меня. Это я знаю наверняка.

А я хочу найти ее. Хочу знать, откуда я взялась.

Настоящая мама, образ которой вырисовывается у меня в голове, пока я жму на педали, похожа на меня (разумеется, ведь я ее дочь). Она была молода, забеременела, родные лишили ее поддержки, и она отдала меня на удочерение, потому что ничего другого ей не оставалось. Я прощаю ее. Снова и снова прощаю.

Спустя некоторое время я останавливаюсь, завожу велосипед на пляж и прислоняю к дереву. Сбрасываю шлепанцы, только теперь заметив, что они натерли мне промежуток между пальцами до волдырей, бреду к морю и вхожу в воду. Она коричневая, чего я не ожидала, но чуть поодаль брызгаются девчонки, так что, наверное, купаться здесь можно. Я шлепаю босиком по воде, захожу поглубже, наклоняюсь и плещу в лицо мутную, возможно, загрязненную бразильскую воду, стоя на далеком чужом берегу Атлантики.

Понятия не имею, смылся ли наконец зелено-черный грим и запекшаяся кровь зомби, но, возможно, выгляжу чуть больше похожей на человека. Вода приятно холодит ступни, я решаю постоять в ней подольше. Смотрю в море, вижу еще одну полоску суши и не знаю, то ли это другой остров, то ли тот же самый, а я нахожусь в бухте, то ли материковая часть Бразилии. Но если очень надо, это можно выяснить.

Я пытаюсь ощутить хоть что-то, но на самом деле как будто онемела.

Солнце печет как раньше, никакие правила меня больше не касаются. Рядом нет взрослых, чтобы мной командовать. Не хочу, чтобы меня арестовали. Сажусь в тени дерева и смотрю на песок, облепивший мои ступни.

Потом достаю телефон, делаю глубокий вдох, выдыхаю и включаю его.

Связь есть, прием полный. Смотрю, как сыплются новые эсэмэски, как растет количество поступивших голосовых сообщений. Не хочу открывать эсэмэски от Блэков, их я просто пропускаю. Мне нужен только один человек, а он до сих пор так и не написал мне.

Надо послушать голосовую почту, что я и делаю, удаляя сообщения сразу же после слов «Элла, это мама» или «Элла, это твой папа». Представляя, что там дальше, я леденею от ужаса.

А вот и оно.

«Привет, Элла, это Кристиан. Я беспокоюсь за тебя: твои родители говорят, что ты убежала, отель кишит полицейскими. Все ищут тебя. Надеюсь, у тебя все хорошо… Эм-м, спасибо, что дала мне свой номер. Значит, мобильник уже у тебя. Так… Сначала набери плюс один – это Штаты, а потом пятьсот пятьдесят пять, восемьсот сорок девять, пятьдесят девять, двадцать три. Только бы с тобой ничего не случилось, Элла. Я соскучился по тебе».

Я записываю номер на влажном прибрежном песке, добавляю впереди +1. Фотографирую номер, потом забиваю его в мобильник. И звоню, не задумываясь, чем это может обернуться.

– Элла?

Его голос. Кристиана.

– Привет, – еле выдавливаю я из себя.

– Господи, Элла, ты в порядке? Где ты? Тут все с ума посходили, ищут тебя.

– А ты?… Ты не мог бы приехать и встретиться со мной завтра?

– Я? Да, хорошо. Конечно.

Закрываю глаза и заставляю себя дышать ровно и глубоко. Он сказал «конечно». Не задумываясь. Он понятия не имеет, что я натворила.

– Элла, только сообщи родителям, что с тобой все хорошо. Обязательно. Они обратились в полицию. И совсем извелись от беспокойства.

Нет, не скажу ему.

– Я тебе все завтра объясню.

– Ладно. А где ты?

Медлю в нерешительности. Я не могу сказать ему, что я на этом острове. Если он поймет, что полиция ищет меня не потому, что родители беспокоятся о моей безопасности, а потому, что я ранила человека, он всем расскажет, что я здесь. А если не узнает, то и не расскажет.

– Я пришлю тебе эсэмэску завтра в девять. Только пообещай, что никому не скажешь, куда едешь. Пока я не расскажу тебе, что случилось.

Он, кажется, задумался.

– Ясно, – наконец говорит он. – Ясно. Хорошо.

Велосипед я возвращаю в семь. Парень из проката отрывается от старенького ноутбука.

– Как раз вовремя, – говорит он. – Ну, Крисси, я нашел тебе койку в хостеле «Пакета». Здесь недалеко, пешком дойдешь. Если хочешь, можешь взять велик на пару дней. Я тебе карту нарисую, как туда добраться. Хозяйка Ана-Паула ждет тебя, – называя ее по имени, он похлопывает себя по животу, словно главное достоинство Аны-Паулы – толщина.

– Спасибо, Алекс.

Я сияю. У меня есть где переночевать, а утром приедет Кристиан, и я расскажу ему все-все, даже самое плохое.

Хостел – просто большой дом с облезлой штукатуркой и желтыми подоконниками. Направляясь по дорожке к дому, прохожу мимо гигантского дерева в саду, сплошь увитого лианами. Повсюду стрекочут какие-то насекомые. Трава короткая, у растений огромные листья. Вижу, как по одному ползет какой-то жучок. Воздух неподвижен.

Собравшись с духом, я стучу в дверь – сначала тихо, потом, не дождавшись ответа, погромче, и наконец, убедившись, что это не помогает, начинаю дубасить изо всех сил. Тишина угнетает, ощущается запах чего-то спелого и уже понемногу подгнивающего. Хоть я и знаю, что нас со всех сторон окружает море, а буквально напротив раскинулся удивительный большой город, место, где я сейчас нахожусь, ничем не примечательно и может быть где угодно. Среди любых тропиков. В любом уголке Латинской Америки.

Но это, конечно, не так. О Латинской Америке я ничего не знаю. А хостел напоминает мне романы Габриэля Гарсиа Маркеса, истории о странных событиях, происходящих в далеких плодородных местах. Здесь может случиться что угодно. Даже самое странное. Я точно знаю.

К двери никто не подходит. Ну и ладно. Мне все равно некуда идти, поэтому я сажусь на каменную ступеньку крыльца, нагретую солнцем и потрескавшуюся, подтягиваю сумку поближе к себе и откидываюсь на спину. Уже темнеет. Может, родители найдут меня здесь. Полиция легко выследит меня по волосам. Или Кристиан сообщит им, где я, как только получит от меня эсэмэску.

Катаясь по острову, я строю планы. Завтра я увижусь с Кристианом (только бы он приехал, только бы приехал, только бы приехал). И если все будет нормально, останусь здесь и несколько дней проживу под именем Крисси. А когда доберусь до Интернета, сделаю все, что смогу, чтобы помочь моей настоящей маме найти меня, и только потом объявлюсь.

Я вернусь к Блэкам, чтобы они убедились, что я цела и невредима, а потом сдамся полиции. Если мне разрешат, поеду домой. А что будет дальше, не знаю.

Из-за дома выходит женщина, и я сразу понимаю, что имел в виду «Гарри Поттер», когда похлопывал себя по животу: она на сносях. Мне вдруг вспоминается женщина-зомби, которую я видела утром, – с окровавленной куклой-младенцем, вылезающей из живота. Местная жительница с длинными черными волосами одета в жилетик и длинную юбку с поясом под выпуклостью живота. Вид у нее измученный, но при виде меня она улыбается, говорит «Oi»[7] и еще что-то по-португальски.

Я глазею на ее живот. Пытаюсь представить себе, что значит выносить ребенка, а потом отдать кому-то. Никто не согласится на такое по своей воле. К этому можно только принудить. Мне становится больно и обидно за мою маму: как она, должно быть, скучала по своему ребенку почти восемнадцать лет!

Жаль, что я не говорю по-португальски. Но мы с беременной женщиной как-то ухитряемся общаться каждая на своем языке, помогая себе жестами. Она говорит, что ее зовут Ана-Паула, я вспоминаю, что назвалась Крисси, и так и говорю, потом иду вслед за ней и вхожу в дом через боковую дверь.

После улицы внутри особенно темно, пол выложен прохладной плиткой. Видимо, других постояльцев, кроме меня, нет. Ана-Паула открывает скрипучую дверь и показывает мне сумрачную комнату с деревьями за окном: здесь четыре двухъярусных койки и нет ни души. Забрасываю сумку на верхнюю койку, потому что зачем спать внизу, если можно забраться повыше, где больше воздуха? Еще год назад у нас дома в моей комнате стояла почти такая же кровать, точнее, кровать-чердак, а под ней, поскольку ни братьев, ни сестер у меня нет, – мой письменный стол. Наверное, кровати-чердаки придуманы для комнат, где недостаточно места, но в моей спальне его хватало с избытком. Мне просто нравилось залезать в кровать по лесенке.

Вот и сегодня я забираюсь в кровать по маленькой деревянной лесенке, и я такая усталая и растерянная, что хочу лечь немедленно. Меньше всего меня тянет идти куда-нибудь на поиски еды, но я хорошо помню, что ничего не ела с тех пор, как позавтракала утром в отеле – давным-давно, в другой жизни, да и то весь завтрак вскоре очутился в унитазе. Я буквально умираю от голода.

Ана-Паула смотрит на меня, что-то спрашивает и изображает жестами, как ест.

Немного погодя я уже сижу с ней в кухне, ем рис и бобы. Бобы в шикарном коричневом соусе с мясом, ничего вкуснее я в жизни не ела. Я улыбаюсь Ане-Пауле, она улыбается в ответ и что-то рассказывает. Хочется расспросить ее про ребенка, но я не могу, и потом, если я буду слишком зацикливаться на ребенке, я окончательно упаду духом. Некая женщина вот так же носила меня в животе восемнадцать лет назад, а я ее не знаю. Ни лица ее не знаю, ни голоса. Ничего не знаю о ней, кроме того, что ей пришлось отдать меня. Не самый лучший факт о родной матери, тем более единственный мне известный.

Должно быть, она смотрела на меня. А я – на нее. И в это время мы были друг для друга целым миром.

Смаргиваю слезы. Ана-Паула похлопывает меня по руке жестом утешения. Я точно знаю, она не станет возражать, если я захочу выплакаться у нее на плече, но делать этого не стану. Нельзя расклеиваться.

Среди ночи я просыпаюсь и смотрю в потолок. Так и лежу без сна, уверенная, что больше не усну никогда.

7

31 день

В девять утра отправляю Кристиану сообщение:

«Илья-де-Пакета, – пишу я. – Добраться можно на лодке из Рио. Только ПРОШУ, НЕ говори моим родителям, что я здесь. А полиции – тем более. Приезжай, сначала хотя бы поговорим. Обещаю, я свяжусь с ними, если ты скажешь, что надо, когда выслушаешь меня».

Смотрю на слова «моим родителям». Предупреждать, чтобы он ничего не говорил им, не хочется, но придется, иначе объяснений с Кристианом не избежать.

Я все равно расскажу ему всю правду, когда он приедет сюда. Как здорово будет выговориться, найти человека, который знал меня прежней, до того, как я выяснила, кто я такая на самом деле, пусть даже знакомы мы всего один день.

Волшебный день.

Не свожу глаз с телефона, жду ответа. Проходит семь мучительных минут, наконец появляется эсэмэска от Кристиана, а в ней – те самые слова, которые я так хочу увидеть:

«Уже еду».

Я стою у причала, всматриваюсь в каждого пассажира, сходящего с лодки, жду, когда приедет Кристиан, и надеюсь, что не нагрянет полиция. В ожидании, когда прибудет очередная лодка, покупаю бутылку воды и выпиваю ее. А в остальном просто смотрю. Мозги я отключила, стою и смотрю, как сверкает вода на солнце, и стараюсь не думать ни о чем.

Он может привезти с собой моих родителей, и не только. Если Блэки явятся сюда, я скажу, что не желаю их видеть. Если с ними приедет полиция, я признаюсь в том, что натворила. Пожалуй, я смогу.

Мысленно перебираю всякие подробности. Иногда мне требовалось свидетельство о рождении, как всем людям, но я его ни разу так и не увидела. Мои родители – мои приемные родители – старательно прятали его от меня. А мне в голову не приходило поинтересоваться. Но мне уже скоро восемнадцать, я заканчиваю школу. В любом случае они не смогли бы хранить свою тайну еще дольше. Она всегда оставалась бомбой с часовым механизмом.

Ясно одно: когда растешь, зная, что тебя удочерили, это совершенно нормально. Усыновление и удочерение – это прекрасно. В моей прежней школе учились две девочки, которых удочерили из Китая, и они ничем не отличались от остальных. Хорошо хотя бы приблизительно представлять, кто ты. Тогда и к приемным родителям относишься правильно: с самого начала знаешь, что они не родили тебя, а спасли, дали семью и лучшую жизнь. Приемные родители – это чудесно. Теоретически. Может, другие и вправду такие, а мои нет, потому что уступили мне, поддались, когда я отказалась слушать, что меня удочерили. Они позволили мне настоять на своем, хотя были старше и знали, как будет лучше. А я была совсем малышкой, поэтому им следовало все объяснить мне.

Я на втором месте. Точнее, на девятом. А настоящая Элла Блэк, которой они меня называли, на самом деле несколько раз умерла в материнской утробе. Я – некачественная замена ей, лучшее (и единственное), что им удалось заполучить.

Они говорили мне, что я – это она, потому что хотели ее. А не какого-то там чужого, никому не нужного ребенка: им хотелось, чтобы жил их собственный. Вот они и покупали мне все необходимое, отправили в престижную школу, подарили мне котенка, приучали правильно питаться, возили на уроки хореографии – словом, растили меня так же, как растили бы своего настоящего ребенка, если бы сумели завести его.

К тому времени, как Кристиан сходит на берег, я принимаю решение перебраться куда-нибудь из дома Блэков и найти работу, если повезет с жильем. В голове вертятся выражения вроде «причинение телесных повреждений» и «нападение при отягчающих обстоятельствах», и я не представляю, что ждет меня, когда я попаду в руки властей. К счастью, Кристиан приехал один, и счастья становится еще больше, когда он быстро направляется ко мне, хватает в объятия и крепко целует.

На несколько минут я позволяю себе отдаться чувствам. Расслабляюсь в его руках. Ощущаю его губы на моих губах. Вдыхаю его запах. Он не знает, кто я на самом деле, точнее, вообще толком не знает меня. С ним я могу быть любой Эллой, какой захочу. И ему нет дела до того, кто меня родил.

Я люблю его, хоть почти не знаю. Я его люблю.

Прижимаюсь к нему как можно крепче, жалея, что нельзя слиться с ним и стать одним целым. Немного погодя мы отстраняемся друг от друга, но совсем чуть-чуть, только чтобы поговорить.

– Так вот, – начинает он, – Элла, я очень рад видеть тебя. Ты себе не представляешь, какое это облегчение. Расскажешь мне, что случилось?

– Да.

– Может, пообедаем?

– Пообедаем?

– Уже полдень. По-моему, самое время. Пообедаем, выпьем пива. Как ты нашла этот остров?

Я улыбаюсь, мы идем по песчаной улочке.

– Мне кажется, он сам меня нашел. В буквальном смысле. Мне надо было в уборную, я увидела лодку, подумала, что уборная на ней наверняка есть, села и поехала.

– Да? Так ты сюда и попала?

– Да, так.

– А уборная на лодке была? Я не заметил.

– Была, но омерзительная. Самая омерзительная из всех, какие только можно себе представить. Я была в шоке.

Я произнесла «уборная», как американка, и мне понравилось. Не таким я представляла себе романтический разговор, но мы оба хихикаем, и это гораздо лучше, чем все, что я себе навоображала. Смеяться, оказывается, так странно и удивительно. Жаль, что я не заслужила такое счастье.

Кристиан садится напротив меня за шаткий железный столик, я не свожу с него глаз. Всматриваюсь в линию его скул и подбородка, отмечаю, как идеально обрамляют лицо прекрасные блестящие волосы. Заглядываю в огромные темные глаза, и он смотрит на меня в ответ. Мы оба улыбаемся.

Порой не нужно никаких слов.

– Так вот… – говорю я, беру свою бутылку пива, он берет свою, мы чокаемся и отпиваем по глотку. Как же не хочется рассказывать Кристиану, что я натворила.

– Так вот… – эхом повторяет он, когда мы ставим бутылки.

– Так вот. Спасибо, что приехал. Давай я все-таки расскажу тебе кое-что.

Он кивает, я набираю побольше воздуха и начинаю рассказ.

Я думала, он получится коротким: в конце-то концов, надо сообщить всего два факта. Но почему-то я говорю и говорю часами. Рассказываю ему все до мелочей. Никогда ничего подобного не делала. Никогда не говорила правду о себе. А ему говорю, потому что мне нечего терять и я хочу, чтобы он знал обо мне правду.

Мы заказываем рыбу с картошкой, их приносят, мы оба съедаем обед и даже не замечаем этого, потому что поглощены моей историей. Спохватываюсь я, когда вдруг завожу речь о Бэлле, и сама ужасаюсь, как у меня язык повернулся. Кристиан тянется через стол и берет меня за руку, потому что у меня дрожит и срывается голос. Я никогда не говорила о Бэлле ни одному человеку, даже Лили; не сказала даже в тот раз, когда Лили вошла в комнату и увидела убитую Бэллой птичку.

– Она заставляла меня делать ужасные вещи. – Я умолкаю, вытираю глаза салфеткой, которую он мне дал, и прерывисто вздыхаю. – Я уже давно поняла, что добром это не кончится. И была права: случилось ужасное. Вчера.

И я перехожу к рассказу о том, что было вчера, не упуская ни одной детали. Объясняю про письмо, про мой телефонный разговор с Мишель, про кафе и про то, как эта тварь у меня внутри разбила бутылку и уже была готова перерезать ею горло моей матери. Рассказываю, как папа поймал меня за руку, как мне подвернулся незнакомец, как вспухла на его лице кровавая полоса.

– Ничего хуже этого я не делала никогда, – говорю я и понимаю, что уже не хочу есть.

Меня тошнит. Я жду, что сейчас Кристиан встанет и уйдет. Он смотрит на меня, я вижу на его лице неуверенность. Потом он кивает.

– В твоих силах сделать так, чтобы ничего хуже этого уже никогда не сделать, – говорит он. – Послушай, не знаю, что там сейчас творится, но твои родители ничего мне не объяснили. Сказали только, что вы поссорились и ты убежала. Приехала полиция, но она, наверное, не…

Я же вижу: он не знает, что еще сказать. Хочет заверить меня, что все будет хорошо, но не может.

– Не знаю, – наконец сознается он, – я просто не знаю, что случится, если ты сейчас вернешься. Может, тебе и правда побыть здесь какое-то время. Я могу съездить в отель и выяснить, что и как.

– Правда?

– Можно сообщить твоим родителям, то есть твоим приемным родителям, что с тобой все хорошо?

Какой он добрый. Заботливый и милый. Я даже представить себе не могла.

– Да, но… пожалуйста, не говори им, что я здесь. Выясни, посадят ли меня в тюрьму, и тогда я что-нибудь придумаю. Могу написать для них записку – просто отдай им, когда вернешься, и тогда они поверят, что ты на самом деле виделся со мной.

Кристиан кивает. Однако тревожится все сильнее – это видно по лицу.

– Послушай, сегодня вечером мне надо быть в Рио, потому что у Феликса день рождения, он устраивает шоу и прочую хрень. С твоими родителями я поговорю. Записку передам. Обещаю, я не скажу им, что ты здесь, и разузнаю все, что ты хочешь услышать. Договорились?

– Да. Спасибо. В любом случае. Теперь ты знаешь обо мне все, а я о тебе – ничего. Но ты выглядишь таким… собранным. Твоя жизнь не разваливается на глазах, как моя.

Он смеется, но непохоже, что мои слова показались ему забавными.

– Шутишь?

– Нет.

– М-да. Ты знаешь далеко не все. Давай попросим счет. И не будем вспоминать о Бэлле и о том, что было вчера. Тебе надо немного развеяться. Так значит, на этом острове машин нет? Только велосипеды?

– Да. Вчера я брала один напрокат. Я покажу тебе где. Хозяин там замечательный. И к счастью для меня, прекрасно говорит по-английски.

Кристиан сам платит по счету, хотя я предлагаю поделить его пополам. По дороге мы идем, держась за руки, в прокате я снова беру свой прежний велик и знакомлю Кристиана с Алексом.

– А, друг из Рио! – восклицает Алекс. – Так я и знал, что у тебя есть парень.

Я не решаюсь взглянуть на Кристиана. Хочу, чтобы он был моим парнем. Если бы только он им был. Я готова на все, лишь бы он стоял рядом и держал меня за руку. Он все знает обо мне, и все-таки он со мной.

Кристиан не поправляет Алекса. Наоборот, сжимает мою руку и украдкой поглядывает на меня, как будто у нас есть общая тайна, – и это чистая правда. Мое сердце переполняется искрящейся радостью и любовью.

– Десятка за час, – говорит Алекс.

Кристиан достает бумажник.

– На три часа.

Он вынимает тридцать реалов, я наблюдаю за ним и вдруг замечаю у него в бумажнике фотографию девушки.

Девушка красивая.

У нее длинные черные волосы.

Она улыбается.

Незачем держать в бумажнике фотку девушки, если вы с ней не встречаетесь. Значит, девушка у Кристиана все-таки есть.

И это не я.

А я только что выложила ему всю правду. Открыла все свои секреты, а он так и не признался, что у него есть девушка. Правда, он и не говорил, что ее нет, хотя я не спрашивала.

Он расплачивается, убирает бумажник, мы садимся на велосипеды и едем по улице. Только теперь я не знаю, что сказать, потому что после этой фотографии уже не могу вести себя как раньше.

Кристиан тоже молчит. Нам попадаются другие велосипеды, в том числе прикольные трехколесные, потом лошадь и повозка, но разговор по-прежнему не клеится. Мы сворачиваем на мощеную дорожку, проезжаем мимо ряда мирно дремлющих домов, и все звуки остаются позади, только гудят насекомые. Вокруг ни души, кроме нас двоих.

– Элла, – говорит Кристиан, сбавляя скорость так, что мы едем бок о бок, – я знаю, ты видела фотографию.

Бросив на него взгляд, я снова смотрю на дорогу.

– Что? – Я пытаюсь изобразить удивление, хотя смысла в этом нет. – Значит, у тебя дома есть девушка?

– Нет, – отвечает он. – У меня – нет. Честное слово. Я был счастлив, когда Алекс назвал меня твоим парнем.

– Правда?

– Да. Послушай, Элла. Это была Виттория. Моя сестра.

Сначала я почувствовала облегчение, а затем уловила нечто странное в его голосе. И потом, никто не носит фотографии сестер в бумажниках.

– Может, посидим на берегу? – предлагаю я, когда мы подъезжаем к прибрежной полосе песка. Мы ведем велики по пляжу, прислоняем их к пальме, разуваемся и сидим у самой воды, глядя вдаль.

Кристиан берет меня за руку.

– Так что разреши, я объясню тебе, почему, что бы ты ни думала, я вовсе не такой собранный, как кажется.

Мы сидим рядом, и он рассказывает мне о своей жизни – начиная с ранних детских воспоминаний, его собственных и его сестры-близнеца Виттории, с которой они спали в одной кроватке. Он говорит, что они все делали вместе, их даже звали не по именам, а просто «близняшками». Они выросли в красивом районе Майами, ходили в хорошие школы, у них были друзья – у каждого свои, и все-таки они по-прежнему были так близки, как «две половинки одного и того же человека», по словам Кристиана. Он продолжает рассказ о большом доме, о холодных и отчужденных родителях и ощущении, будто они с сестрой всегда противостояли вдвоем целому миру.

– А потом она заболела, – продолжает он. – Я сразу это почувствовал. Ей нездоровилось, мы поняли, что положение серьезное, и оказались правы. Это была редкая разновидность рака – анапластический рак щитовидной железы. Больные им очень быстро умирают. Можно бороться, но этот рак неизлечим. Наши друзья и родные старались не поддаваться унынию, и я тоже, – ведь она была моей сестрой-близнецом, черт возьми, потому я и сохранял позитивный настрой, как только мог. Но это не помогло. Я с самого начала знал, что не поможет, и Викки знала. Вот так.

– Господи! Мне очень жаль…

– Да. Мне тоже.

Не могу подобрать верные слова, поэтому просто держу его за руку.

– Она понравилась бы тебе. А мне сказала бы, что ты слишком молода для меня. Так и слышу, как она это произносит. Твои волосы она бы похвалила.

– И давно?…

– Год. Целый год. И много, почти вся жизнь, и совсем мало. Феликс и Сюзанна приехали сюда со мной на годовщину. Точнее, чтобы избежать появления на годовщине. Мои родители предпочли бы, чтобы я провел это время дома, с ними, и мне совестно перед ними. Но я просто не мог. Викки отправила бы меня сюда, к тебе, сидеть на этом пляже. Так бы она и сделала.

Кристиан держит меня за руку и перебирает пальцы.

– Значит, не сегодня?…

– Нет. А знаешь когда? Два дня назад. В ту ночь, которую мы провели в Лапа. Ты сказала, что это была лучшая ночь в твоей жизни, и твои слова значили для меня невероятно много. Честно. Когда ты произнесла их, я вдруг понял: жизнь продолжается. Я могу быть счастливым. На свете есть радость. И мне стало легче.

Я смотрю вдаль, на воду.

– Я только что четыре часа подряд выкладывала тебе все мои беды, а они оказались ничтожными по сравнению с твоими. Извини. Чувствую себя по-идиотски.

Он качает головой.

– Твои беды – совсем не пустяк, Элла. А мои унылы: как бы продержаться остаток жизни, хотя от меня на этом свете осталась лишь одна половина. И заодно прожить жизнь Викки за нее. Для этого достаточно просто продолжать жить, и со временем станет легче. А твои беды, Элла… они безотлагательны, потому что ты здесь, а твои родители, или, точнее, люди, которые всегда исполняли обязанности твоих родителей, – там, на расстоянии нескольких миль, и, видимо, только я один могу поддерживать связь между вами и помочь исправить положение.

Я пытаюсь переварить то, что сейчас сказал Кристиан. Его слова требуют тщательного осмысления.

– Чем любила заниматься Викки?

Я смущаюсь, назвав ее не Витторией, а Викки, но он, кажется, не против.

Он смотрит на меня.

– Она была гораздо умнее меня. Мечтала стать врачом. Обожала танцевать. Она охотно станцевала бы самбу с тобой на улице.

Я киваю. Мне хочется иметь о ней хоть какое-то представление.

– Звучит потрясающе.

– Вот такой она и была. Всегда. Но я приехал сюда не затем, чтобы обсуждать мою сестру. Можешь мне поверить. Как я уже сказал, вечером мне надо быть в Рио. Я сделаю все так, как мы условились. Можно мне снова приехать сюда завтра? Пораньше утром. Можно… можно остаться с тобой на ночь? Завтра? Если все будет в порядке.

Я поворачиваюсь и заглядываю ему в глаза. Долгое время мы смотрим друг на друга. На его вопрос я отвечаю поцелуем.

Я смотрю, как уезжает его паром, он стоит на корме, прислонившись к перилам, и машет мне, пока не исчезает вдали. Паром уносит его за горизонт. Огромная железная лодка увозит моего Кристиана, но завтра мы увидимся вновь.

Он вернется. Раньше мне казалось, что я люблю его, но я понятия не имела, что это значит, потому что не представляла, как другой человек может вызвать желание открыться ему. Я никогда и никому не открывалась. Держала все в себе из страха, а от Кристиана не утаила ничего. Я рассказывала ему свои страхи, а он мне – свои, и мы сидели на пляже под солнцем и целовались, целовались, целовались.

Завтра он вернется и проведет со мной ночь, и если повезет, следующие две ночи – тоже. Я спрошу у Аны-Паулы, нет ли у нее комнаты на двоих, а если нет, мы поищем жилье где-нибудь в другом месте.

Несколько дней назад, уезжая из школы, я думала, что я – Элла Блэк, а теперь знаю только, что я совсем другой человек.

Может, это огромный шанс.

Я взбодрилась и теперь, когда Кристиан уехал, хочу лишь одного – найти мою настоящую мать. Жизнь коротка. Но в ней чего только не случается. Я не знаю, кто я, а знать это, по-моему, очень важно. Кристиан и его сестра-близнец вдвоем противостояли целому миру, а мне не с кем объединиться. Я не знаю ни единого человека, с которым у меня общие гены, значит, надо найти таких людей. Даже просто посмотреть ей в глаза, увидеть в них частицы меня и расстаться – уже достаточно. Больше я не хочу быть ничьей малышкой. Моей биологической матери не придется опекать меня.

Надо разыскать где-нибудь компьютер с Интернетом: мобильник у меня есть, но без зарядки, и хотя я держу его отключенным почти постоянно, на длительные поиски моей настоящей матери его не хватит. Наверное, можно попытаться купить зарядное устройство здесь. Завтра же утром поищу магазин.

А пока выясню, не поможет ли мне Алекс.

– Ты не одолжишь мне ненадолго свой ноутбук? – спрашиваю я.

Он нехотя отвлекается от журнала.

– Если хочешь, попробуй. Только он старше тебя. С таким же успехом можно пользоваться голубиной почтой.

– Да?… Ладно, а ты не знаешь, где здесь можно найти компьютер? Мобильник у меня есть, но надо поискать кое-что в Интернете – семейные дела, проще сделать это на компьютере. Я и заплатить могу…

Алекс откладывает журнал и смотрит на меня поверх очков.

– Здесь обычно пользуются вайфаем в мобильниках, – сообщает он. – На острове то есть. Если надо. Могу дать тебе пароль от вайфая, если хочешь. Или бери на время это старье. На нем сайт проката великов еле тянет после обновления. А завтра могу принести тебе мой макбук.

– Спасибо. Это было бы здорово.

– Хороший у тебя парень.

– Он чудо. – Я буквально сияю. Алекс сам заговорил о Кристиане – повезло! Теперь у меня есть повод продолжить разговор, и даже ждать подходящего случая незачем. – Завтра он вернется и пробудет здесь какое-то время.

– О, супер. Вы что, поссорились? Потому ты вчера была вся на нервах? Да, я заметил… А теперь выглядишь счастливой.

– Не то чтобы поссорились. – Я вижу, что ему не слишком интересно, но все-таки стараюсь придерживаться истины, насколько это возможно. Я теперь другая, я постараюсь быть откровенной с людьми. – Это все семейные дела, – объясняю я. – Те самые, для которых мне нужен ноутбук.

– Так действуй, и удачи тебе. – Алекс с усмешкой подталкивает меня к своему столу, а сам вновь углубляется в журнал.

Я сажусь в глубине его заведения на какую-то ступеньку возле выстроенных в ряд великов и открываю ноутбук. Здесь темновато: далеко от входа, где передней стены нет, а свет не включен. Пахнет велосипедами, дощатыми полами и стенами.

Соединение устанавливается долго, но я никуда не тороплюсь. Наконец все работает, вайфай есть, я принимаюсь гуглить.

Начинаю со своего старого имени – Элла Блэк.

Пальцы трясутся.

Должна же я узнать, кто я.

Я

не

знаю,

кто

я

такая.

Мои приемные родители не заявили о моей пропаже, полиция меня не ищет. Наверное, у них и без меня полно дел – например, расследовать более тяжкие преступления. А меня отложили в долгий ящик.

Выяснив, как надо искать своих биологических родителей, я заполняю бланк, чтобы зарегистрироваться на сайте Реестра данных об усыновлении. Из разговора с Мишель, которая зачитала мне сертификат об удочерении, я знаю, что дату рождения мне не сменили, – вот и хорошо, иначе странно было бы, что я много лет подряд праздновала не тот день. Медленно просматриваю Интернет, делаю все, что могу, чтобы помочь моей биологической матери найти меня через две недели, в день моего восемнадцатилетия.

Затем вынимаю из сумки письмо мистера Вокса и расправляю его. Кажется, я где-то уже слышала фамилию, которая в нем упомянута, просто не сразу вспомнила. Я еще раз перечитываю эти строчки.

Там написано «мисс Хинчклифф». Вот, значит, какая у нее фамилия. Это моя настоящая фамилия. Элла Хинчклифф. И она, видимо, звала меня вовсе не Эллой. Интересно, какое оно, мое настоящее имя.

Хочу найти «мисс Хинчклифф». Маму. Сказать ей, что у меня все в порядке, что младенец, которого ей пришлось отдать, потому что она была слишком молодой, бедной или больной, благополучно вырос. Объяснить, что мне врали всю мою жизнь, но теперь я знаю правду и прощаю ее. И признаться, что я была не только Эллой, но и Бэллой и всегда знала, что со мной что-то не так. Я нисколько не виню мисс Хинчклифф за то, что случилось. Она была сама еще почти ребенком и не могла прокормить малышку. А может, родные не позволили ей оставить меня. Если бы я забеременела (что вполне может случиться послезавтра – при одной мысли об этом меня бросает в возбужденную дрожь), я тоже могла бы не справиться. И тогда отдала бы ребенка тому, кто способен вырастить его как полагается. Маму я представляю похожей на меня, юной и перепуганной: она пытается свыкнуться со своим материнством и понимает, что придется отдать малышку кому-нибудь постарше. Хочу объяснить ей: несмотря на то что в моей жизни были все материальные блага, я скучала по ней каждый день, даже не зная, что ее у меня нет.

Делаю глубокий вдох, набираю в поиске: «Хинчклифф ребенок 1999 Великобритания». Маловероятно, но вдруг.

Компьютер страшно тормозит. Прищурившись, гляжу из темноты в сторону освещенного входа. Алекс болтает с какими-то туристами, берущими велики напрокат. Не понимаю ни слова, но по интонации и жестам примерно догадываюсь, о чем речь. Один из туристов очень высокий, он ищет велосипед повыше, а Алекс не может вспомнить, куда его поставил.

Перевожу взгляд на экран ноутбука. Все еще тормозит. Гугл-поиск уже появился, но остальная страница еще белая. Вообще-то я рассчитываю найти только объявление о рождении или что-нибудь в этом роде, но когда отдаешь ребенка на усыновление, об этом вряд ли пишут в газетах или в Интернете. Девяносто девятый год – давняя история, Интернет тогда был совсем другим. Вряд ли найдется хоть что-нибудь, но я все равно попробую, ведь фамилия – это все, что мне известно.

Начинают появляться результаты поиска, но все не по делу, как я и думала. Гугл нашел только информацию о каком-то судебном процессе, вроде бы недавнем и не имеющем ко мне отношения. Бесит страшно. Добавляю в поиске слово «усыновление», но получаю те же самые результаты, про все ту же скучищу.

Первой из картинок нашлась древняя фотка арестованной женщины. Тоже какая-то Хинчклифф. На всякий случай разглядываю ее, но она нисколько не похожа на меня: лицо у нее маленькое, худое, волосы густые и черные – нет, это не моя мама. Прокручиваю страницу до самого низа, но все результаты поиска относятся к ней.

Как это все-таки раздражает. Я хочу найти мою биологическую мать, мне нет никакого дела до этой тетки, которая… Кликаю на один из результатов поиска, чтобы посмотреть, что она натворила.

– Через минуту я закрываюсь, – Алекс подошел и стоит рядом. – Но завтра я принесу тебе макбук, как и обещал.

– Ясно. Спасибо. Я сейчас, еще секундочку.

– Десять минут хватит?

– Конечно!

Загрузились материалы из новостей, я из любопытства просматриваю их. Эту женщину зовут Аманда Хинчклифф, ее только что выпустили из тюрьмы. Что-то знакомое – я уже слышала это имя. Оказывается, в тюрьму ее посадили за пособничество убийствам: она находила на улице молодых девушек и заманивала их в гости, в квартиру своего парня, где он мучал и убивал их. Это было еще давно.

В тюрьме она сидела с двухтысячного года. Новых ее фоток в Интернете нет, но есть несколько сделанных во время ареста.

На всякий случай просматриваю их все.

Смотрю на них.

Смотрю на нее.

Смотрю на ее живот.

Она была беременна.

Она

была

беременна.

Ее арестовали в октябре 1999 года, и в то время она была беременна.

У меня звенит в ушах.

Поле зрения суживается. Я думала, я уже и так Бэлла, а теперь еще больше Бэллы выходит наружу.

Не свожу глаз с экрана.

Ищу подпись.

Наконец нахожу ее.

Ее ребенок, сказано там.

Ее ребенок был помещен под опеку.

Под опеку.

Ребенок родился.

Его поместили под опеку.

Не сказано, мальчик это был или девочка. Только то, что ребенка забрали у матери.

Вот где я слышала ее имя – по радио в машине! Память срабатывает мгновенно. Мы едем из школы в аэропорт. По радио передают новости. Аманда Хинчклифф освобождена из тюрьмы. Мама поспешно тычет в кнопку, и радио умолкает.

Усыновить ребенка непросто. Понятия не имею, сколько малышей родилось в ноябре 1999 года и было усыновлено, но вряд ли у многих из них, родившихся именно в это время, матери носили фамилию Хинчклифф.

Нашлась и старая фотка ее дружка – того самого убийцы. Его зовут Уильям Карр. О своем биологическом отце я вообще не задумывалась и не собираюсь. Я отгораживаюсь от него. Поглядываю на его снимок краем глаза, чтобы не сосредоточиваться. Не могу на него смотреть. И знаю почему: даже краем глаза я вижу на нем кое-что, а этого я видеть не хочу. Мне хочется спрятаться. И чтобы ничего этого никогда не было. Я не выдержу.

ТОГДА ДАВАЙ Я.

Мы ничего не можем поделать. Все уже случилось.

СДЕЛАТЬ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ МОЖНО ВСЕГДА. Я ТАК И ЗНАЛА. ЗНАЛА, ЧТО МЫ – ПОРОЖДЕНИЯ ЗЛА.

Наверное, и я знала.

ТАК ЧТО ТЕПЕРЬ НАМ МОЖНО БЫТЬ ПЛОХИМИ. КАКАЯ ТЕПЕРЬ РАЗНИЦА.

Мир померк. Меня в нем нет. Не могу сказать, чего я не вижу, потому что все равно сижу в темноте. Еще немного сопротивляюсь, потом сдаюсь.

ВОТ ЧТО Я ЗНАЛА С САМОГО НАЧАЛА.

ВОТ ЧТО Я ТАКОЕ.

ВОТ ЧЕМ Я ВСЕГДА БЫЛА.

Я ТАК И ЗНАЛА.

Я

ТАК И

ЗНАЛА.

Я Бэлла. Я Хинчклифф. Я внимательно прочитываю статью в новостях слово за словом и смотрю на мужчину, который восемнадцать лет назад убил пять женщин и убил бы еще больше, если бы его не арестовали.

На этом снимке мужчина молодой. Сфотографировали его в тюрьме. Анфас и в профиль.

У него мои скулы. И мои губы. Мой натуральный светлый цвет волос и, кажется, мои глаза.

Я их дочь.

Я демон.

Уже почти стемнело, я на пляже – сижу на песке, глядя вдаль, на море. Не знаю, что случилось. Не помню даже, как оказалась здесь. Подбираю камушек и швыряю его в воду. Сейчас как раз то время, когда солнце уже скрылось, но на улице еще светло.

Хочу зайти в воду и идти вперед. Это было бы лучше всего. И легче. Просто идти. Вода бурая, противная, она хлынет мне в рот и нос и не даст дышать.

Лучше бы она сделала аборт. Я прожила на восемнадцать лет больше, чем должна была.

А я-то думала, что хочу найти свою биологическую мать.

Я знала ее фамилию и без труда нашла ее. Ждать моего дня рождения не пришлось, потому что моя мать – известная личность. Точнее, мои родители оба скандально известны.

Мне нельзя встречаться с моей настоящей матерью.

Мне нельзя встречаться с моим настоящим отцом.

Можно вернуться к прежней жизни и к тому, что ждет меня в Рио, что бы это ни было. Сделать вид, будто бы ничего я не нашла, снова стать Эллой Блэк, жить и радоваться. На миг я представила себе эту картину. Вернусь в школу, отправлю документы в университет, сдам экзамены на аттестат. Схвачусь за дурацкий оранжевый спасательный круг, дождусь, когда меня втащат на борт, и притворюсь, будто и не падала за него.

Нет, невозможно.

Блэки уже знают, кто я такая на самом деле, больше я не хочу смотреть им в глаза. Не смогу я притворяться, будто ничего не знаю, изображать малышку, которая у них так и не родилась. Больше никто не узнает, откуда я взялась. Вчера я думала, что сумела рассказать Кристиану всю правду, а вот эту часть правды даже не упоминала. Надо рассчитывать только на себя. Раньше у Блэков была постыдная тайна, а теперь она моя. Да, они пытались объяснить мне, что удочерили меня, но я прекрасно понимаю: они ни за что не рассказали бы мне, кто мои биологические родители. Неудивительно, что они охотно сдались, увидев, что я отказываюсь слушать правду.

Испытываю подобие сочувствия к ним. Их ложь была лучше правды. Они совершили добрый поступок, с этим не поспоришь. Поступок-то добрый, но возвращаться с ними домой мне не хочется.

Надо бы снова выйти в Интернет и поискать подробности убийств. Я была зачата явно в самый разгар их преступлений, и невозможно отговориться даже тем, что Уильям Карр мне не отец – достаточно взглянуть на него, чтобы все стало ясно.

Вот наконец и она, реальность. Я – Элла Хинчклифф-Карр, дочь убийц, и моя темная сторона, моя демоническая Бэлла – это правда обо мне. Бэлла Карр. Наверное, так меня назвали при рождении.

Прислоняюсь спиной к дереву и закрываю глаза.

А я ведь слышала об Аманде Хинчклифф и Уильяме Карре, хоть и не придавала этому значения. В памяти вспыхивают статьи из газет, врезки про «еще одну пару знаменитых серийных убийц» в разделе происшествий, ссылки в Интернете, упоминания там и сям. Но и только. Видимо, Блэки старательно ограждали меня, и мне вдруг вспоминаются все эпизоды из детства, когда мое внимание отвлекали печеньем и котятами, как только в новостях мелькало что-нибудь подозрительное. А к тому времени, как я выросла, все эти упоминания бесследно исчезли и из теленовостей, и из газетных заголовков.

В школе знают, кто я.

Эта мысль озаряет меня, как вспышка. Не все учителя, но миссис Остен точно знает. Вспоминаю, как она рвала в клочки какую-то бумажку, пока отпускала меня с родителями – неважно, хочу я этого или нет. Она с самого начала знала, кто я такая.

Видимо, ей было не по себе.

Она знала, как, возможно, и некоторые другие учителя, но ученицы ни о чем не догадывались, как и я. Тем лучше. При мысли о том, что мои подруги узнают такое, меня передергивает.

Я старалась понравиться большинству учителей, безжалостно подавляя свою плохую сторону и притворяясь милой тихоней (если долго притворяешься, то и впрямь почти становишься другим человеком), но в душе оставалась дрянью. Я всегда знала это. А теперь знаю, что сделана из зла и рождена злом. У меня дурные гены, и никакое воспитание и образование, правильное питание и уроки хореографии не сделали бы меня хорошей. Я старалась стать лучше, но чем больше старалась, тем яростнее мне приходилось сражаться против моего истинного «я».

Если так, тогда Фиона и Грэм Блэк – лучшие люди в мире. Они никому не сделали зла. Они стали моими новыми родителями, давали мне все, в чем я нуждалась, чего хотела или о чем просила, а я, несмотря на все это, пришибла птичку молотком и полоснула по лицу незнакомого человека разбитой бутылкой, и мои поступки с легкостью объясняются тем, что я – детище знаменитого криминального дуэта. Вот мы где, мы, Хинчклифф-Карры, – в одном ряду с Хиндли, Брэйди и супругами Уэст[8]. С нами шутки плохи.

Жить, зная все это, я не могу. Встаю, потягиваюсь и бреду к воде. Вокруг никого. Уже почти стемнело. Из дома неподалеку слышны ударные. Вхожу в воду. Велосипеда нигде не видно – наверное, я пришла сюда пешком. Совсем не помню, что было после того, как я капитулировала перед злорадствующей Бэллой, – я очнулась, только когда уже сидела на этом пляже. Я знаю, зачем пришла сюда. Знаю, что должна сделать.

По прямой линии я захожу в воду по колено. На мне все те же короткие шорты, так что я могу зайти почти до бедер, прежде чем они промокнут. Останавливаюсь, когда вода доходит почти до края шортов. Можно идти дальше, пока не утону, и мой труп быстро найдут, потому что в этом месте вода почти не движется.

Я этого хочу. Отчаянно хочу. Уйти в блаженную пустоту и забвение. Все исчезнет. Все-все. В моей власти уничтожить меня саму.

Но

я не могу.

Хочу, но не могу.

Я

хочу,

но

не

могу.

Ноги не идут. Тело отказывается умирать. Бэлла вопит на меня и требует повернуть назад. Я не могу затолкать себя под воду: там я не смогу дышать, а дышать мне необходимо, несмотря на то что я больше не хочу жить. Преодолеть это препятствие не выходит.

Не могу победить свою потребность дышать.

Не могу умереть. Я, похоже, недостаточно сильна, чтобы сделать эти последние несколько шагов.

Я потерпела неудачу в умирании.

Так я и знала. Однажды в прошлой жизни я пыталась поранить себя: унесла канцелярский нож в школьный туалет, чтобы избавиться от своего демона. Я начиталась про селфхарм и считала, что так сумею покончить с Бэллой, не причиняя вреда никому другому, хотя при одной мысли об этом меня так мутило, что я даже стоять не могла – пришлось прислониться к стене кабинки. Я приставила нож лезвием к своей руке и стала ждать.

И не смогла. Не сумела пересилить свои инстинкты. Вот почему у меня на левой руке остались два длинных светлых шрама, которые я никому не показываю. Все, чего я добилась. Как не могла тогда, так не могу и сейчас.

Поворачиваюсь и медленно выхожу из воды. Я – другой человек, в точности как я мечтала в прошлой жизни. Если бы я только знала. Похоже, я решила еще пожить, только не здесь. Никому не могу сказать, кто я. Надо начинать все заново. Оставить прошлое позади – все разом, до последней мелочи, – и найти новую жизнь.

Подхватываю сумку и пешком возвращаюсь в хостел. Завтра я не увижусь с Кристианом. Мне надо уехать.

По лицу Аны-Паулы сразу ясно: что-то стряслось, она беспокоилась за меня. Не знаю, сколько времени прошло после того, как я увидела собственное лицо на экране ноутбука, до того, как обнаружила, что нахожусь на пляже. Может, я вообще разгромила весь город, растоптала и превратила его в груду обломков, как Годзилла. Я без понятия.

– Ты в порядке? – старательно выговаривает Ана-Паула по-английски.

Я киваю, хоть это и ложь. Ана-Паула продолжает что-то рассказывать по-португальски, я не понимаю ни слова, поэтому толком поговорить мы не можем – тем лучше для меня. Но она не сдается. Берет карандаш, бумагу, садится за стол в своей теплой кухне и рисует девушку, похожую на меня, с зареванным лицом. Пририсовывает ноутбук и велосипеды. При этом она продолжает говорить, стрелками показывает, что я в слезах выхожу из проката и убегаю.

Потом пантомимой изображает, как швыряет ноутбук на пол.

И рисует похожего на Гарри Поттера парня с изумленно разинутым ртом.

Я стараюсь не расплакаться, но понимаю, что все мои старания напрасны, когда она обнимает меня и крепко прижимает к себе. От нее пахнет кокосами. Огромный живот вжимается в меня, и я чувствую, как внутри шевелится ребенок.

От этого становится еще хуже.

8

30 дней

Всю ночь я сижу и думаю. Целый час я читаю с мобильника в Интернете про моих настоящих родителей, глядя, как заряда остается все меньше. Потом на цыпочках крадусь в кухню Аны-Паулы и пишу записку: «Извини, мне надо уехать. СПАСИБО ТЕБЕ!» Рядом с запиской кладу деньги.

Следующим делом пишу еще одно послание – составить его гораздо труднее. В нем говорится:

«Дорогой Кристиан,

я люблю тебя. Я влюбилась в тебя целиком и полностью. И теперь люблю всем сердцем. Да, мы знакомы всего несколько дней, но мне кажется, что тебя я знаю лучше, чем кого бы то ни было, и люблю тебя.

Прости, что повторяю одно и то же и не могу остановиться.

Прости, что меня здесь нет.

Прости.

К тебе это не имеет никакого отношения – только ко мне одной.

Я всегда буду любить тебя. Спасибо тебе за все. Остаться не могу.

Элла ххххххх»

Складываю записку вчетверо, надписываю «КРИСТИАНУ». Я даже фамилии его не знаю. Надеюсь, он все-таки получит мое послание.

По расписанию первый паром отправляется в половине шестого. Его ждет довольно много народа, но я стараюсь ни с кем не встречаться взглядом, окутанная своими горестями, как плащом. Если повезет, я успею уехать до того, как прибудет Кристиан. Пусть у него в памяти останется лучшая Элла – та, кого он любил. Это я, та, что была между Эллой Блэк и Бэллой Хинчклифф-Карр. Она просуществовала всего несколько дней.

Перед ней открывалась уйма возможностей.

Двигатель заводится, паром рывком трогается с места. Я уставилась в окно. На этот раз паром не так многолюден, как тот, на котором я приплыла на остров два дня назад. Прижимаюсь лбом к стеклу и смотрю, как при свете зари вдалеке исчезает остров.

Теперь я знаю, как мои родители провели год перед моим рождением. Моя мать, Аманда, тщательно выбирала людные места, приходила туда и начинала плакать. Когда какая-нибудь добрая женщина останавливалась и спрашивала, все ли с ней хорошо, Аманда уверяла, что она в порядке, но просила проводить ее домой – тут рядом, за углом. И вела незнакомую женщину прямо в квартиру, где ждал мой отец, Билли. Он держал там жертву несколько дней, обращаясь с ней так, что мне с трудом приходилось заставлять себя читать все это, но прочитанное никогда не изгладится из моей памяти. А потом, ночью, они с Амандой бросали труп в канал, потому что, само собой, я родом не из престижного района в Кенте, а из далекого от него большого города, через который пролегают каналы.

Так продолжалось довольно долго, потому что Аманда выбирала места без камер видеонаблюдения и без свидетелей, зато в нескольких минутах ходьбы от их дома. Женщины пропадали, их объявляли в розыск, но никто не ассоциировал их исчезновение с Амандой и Билли, потому что никакой связи между ними не было.

Пока наконец однажды она не появилась. Одна из жертв оказалась не настолько одинокой, как остальные; ее близкие сразу же подняли страшный шум, и выяснилось, что кто-то видел, как пропавшая шла с некой молодой женщиной. Проведя поиски в канале, полиция нашла тело не только последней жертвы, но и остальных. Дело было раскрыто, в разгар расследования родилась я.

Восемнадцатилетняя Аманда была на последних месяцах беременности, когда ее арестовали. В газетах лишь вскользь упомянули, что ребенка (его имя и пол не разглашались) забрали у нее сразу же после рождения и поместили под опеку. На этом заканчивается известная широкой публике часть моей истории.

Я находилась под опекой. Меня удочерили люди, которые не могли иметь своих детей, поэтому им пришлось довольствоваться младенцем, спасенным из семьи убийц. Меня назвали Эллой Блэк и растили семнадцать лет, считая, что я – это я.

Мой приемный отец утверждает, будто они пытались объяснить, что меня удочерили. Но пытались явно без особой настойчивости, иначе я бы знала свою историю. Почему они решили не говорить мне, ясно без лишних слов. На их месте я бы тоже не сказала. Они сделали все, что было в их силах.

Мне, как сказано в немногих мимолетных упоминаниях о моем существовании, «дали новую идентификационную информацию». Элла Блэк: новый объект идентификации. Я стала другой личностью, как Джейсон Борн. И выросла, не подозревая о том, что существует основополагающая правда обо мне, которую мне так и не сообщили, – как у Гарри Поттера или Люка Скайуокера.

Я максимально увеличиваю снимки беременной Аманды Хинчклифф на суде. Долго гляжу на них и понимаю: вот с чего я началась. Представляю себе существо, растущее под прикрытием ее мешковатого свитера и эластичного пояса растянутых легинсов. Я росла у нее внутри, но еще до того, как обрела способность дышать, ее арестовали за то, что она заманивала прохожих к себе домой, где их мучали и убивали.

Всматриваюсь в ее лицо. Она ведь была немногим старше, чем я сейчас. Ее нос похож на мой. Самый заурядный нос, но точно такой же, как мой. Возможно, все носы одинаковы, но мой нос, как и ее, не большой и не маленький. И не курносый. Без утолщений и горбинок.

Изучаю ее глаза. Хорошо бы проверить в зеркале, но кажется, что-то общее есть в наших подбородках. На снимках ее волосы густые и темные, и сколько на них не смотри, они от этого не изменятся. А мои – прямые, тонкие и в настоящий момент лиловые, а вообще светлые.

Хочу быть похожей на нее – что угодно, лишь бы не сходство с ним.

Мобильник почти разрядился. В нем моя прежняя жизнь. Мои школьные друзья и школьные враги, все мои фотки, эсэмэски и письма. А в истории поиска – правда о моем рождении. Я собиралась бросить его в море, но не смогу, ведь в нем заключена вся правда об Элле Блэк.

Паром прибывает в Рио, там все тихо. Нигде не видно Кристиана: и неудивительно, не поедет же он на остров в половине седьмого утра. Выхожу на еще бледный солнечный свет и улыбаюсь, в ушах возникает звон, зрение туманится на периферии. Этому я только рада.

ДАЛЬШЕ Я САМА.

Спасибо.

Иду через сквер в прохладном утреннем свете и чувствую прилив силы. Прежняя я утонула в море прошлой ночью. Ноги меня нынешней едва касаются земли. Этой мне нечего бояться, меня ничем не проймешь.

МЕНЯ

НИЧЕМ

НЕ

ПРОЙМЕШЬ.

ИТАК,

ПОГНАЛИ.

ДАЛЬШЕ Я САМА.

Я Бэлла до мозга костей, сил у меня хоть отбавляй. Ожесточенность таится у самой поверхности, и я знаю, что теперь смогу сделать что угодно и с кем угодно. И больше не раскаиваюсь в том, что полоснула того человека по лицу. Я ни о чем не жалею. Тоска по Кристиану вызывает неотступную ноющую боль, но мне известно, что больше я с ним не увижусь – слишком уж он хорош для меня. Я убегаю от любви всей моей жизни, потому что должна, потому что он любит Эллу, а я Бэлла.

Останавливаю желтое такси, водитель трогается с места, прежде чем я успеваю сказать, куда мне надо, и тогда я произношу единственное слово, которое вспомнилось мне и означает место, где ни Кристиану, ни Блэкам не придет в голову искать меня.

Туда они не сунутся, потому что это слишком опасно.

Опасно во всех отношениях.

Ну, погнали.

Я говорю:

– Фавела.

Водитель просит уточнений. Тут полным-полно фавел.

– Самая большая, – решаю я.

По-английски он говорит достаточно хорошо, чтобы поддержать простейший разговор. Он произносит что-то вроде «Хосинья»[9].

– Ага, – говорю я, – вот именно.

Что бы это ни значило, мне подойдет.

Вот что мне известно о фавелах: это трущобы на территории города, они чрезвычайно опасны. Я знаю, что ни Фиона, ни Грэм Блэк не отважатся заглянуть туда. Знаю, что им и в голову не придет попытаться. Элла Блэк в ужасе бежала бы оттуда опрометью. Зато Бэлла Хинчклифф-Карр прямо туда и направляется.

Сейчас мне нужны деньги и какое-нибудь жилье. Нелепо просить таксиста остановиться у какого-нибудь банкомата, чтобы снять побольше наличных и вместе с ними явиться в самый опасный и беззаконный район южноамериканского города, но я же знаю, что они мне понадобятся. Даже если мой путь проследят до этого банкомата, придется сразу хватать меня, пока я не вернулась в ждущее такси, а если не успеют, вряд ли продолжат погоню до моего жуткого пункта назначения.

Водитель останавливается у банка – почти сплошь красного, с красной вывеской. Хотя час еще ранний, мне удается открыть дверь в вестибюль и шагнуть навстречу ледяному ветру из кондиционера. Вставляю карту в банкомат. Он спрашивает, на каком языке я предпочитаю общаться, я нажимаю кнопку рядом со словом «английский». Потом набираю 1711 – дату моего рождения, зная, что это наверняка она, потому что у них эта цифра повсюду, хоть они и познакомились со мной не в этот день, а позже. Сработало. Каждую минуту жду, что жалюзи опустятся, и я окажусь в ловушке, но ничего такого не происходит. Меня спрашивают, с какого счета я хотела бы снять деньги, я жму кнопку рядом со словом «Расчетный», потому что он первый в списке возможных вариантов, и тогда банкомат оживает и выдает мне 1500 реалов – по-моему, это целая куча денег.

Я возвращаюсь в такси, мы продолжаем путь. У меня колотится сердце. Надо бы припрятать большую часть наличных в какой-нибудь тайник. В туфли их не сунешь – на мне резиновые шлепанцы. В сумку тоже – ее могут украсть. В конце концов я делю пачку на части, и, улучив минуту, когда таксист не смотрит в мою сторону, засовываю почти все деньги в лифчик, немного – в карманы шортов и еще несколько купюр – в сумку. Что бы со мной ни случилось, хоть какие-то деньги у меня все равно останутся.

На улицах прибавляется народу, я смотрю в окно. Кристиан вернется на остров, ко мне, как мы условились, но меня там не найдет. Тогда он пойдет к Алексу, Алекс объяснит ему, где я остановилась, расскажет про мою вчерашнюю истерику, а потом Кристиан найдет мою записку.

Смотрю на лагуну, в которой уже кипит жизнь и даже образуются транспортные пробки, хотя час все еще слишком ранний. И понимаю, что теперь могу жить сначала одной минутой, потом следующей. Но не могу остановиться, или увидеть картину в целом, или даже представить себе, что буду делать завтра. Осознанию этого факта полагалось бы вызвать растерянность, но ничего подобного не происходит. Я не знаю, куда еду, но моя темная сторона держит ситуацию под контролем, она справится, что бы ни случилось. Я создана из зла, я из семьи преступников, я не пропаду.

Никогда не вернусь к прежней жизни. Попробую прижиться в фавеле. От выброса адреналина пульсирует все тело. Это безумие. Или, скорее, изощренный способ самоубийства, поэтому мне все равно.

Такси въезжает вслед за остальным транспортом в огромный туннель. Все звуки в нем многократно усиливаются, солнце исчезает, все вокруг приобретает красноватый оттенок от вереницы задних габаритных огней впереди нас.

Потом мы выезжаем на яркое солнце, такси сворачивает, подрезая машины на соседних полосах, и останавливается.

– Хосинья, – с усмешкой объявляет водитель.

Я делаю глубокий вдох и выхожу из машины.

Расплачиваюсь с ним, сунув деньги в окно, он улыбается, машет и говорит:

– Удачи!

И уезжает, а я остаюсь одна.

Я совсем одна в трущобах Рио и должна была бы перепугаться,

а мне

все

нипочем.

Пять дней назад я сидела на уроках в школе.

День назад влюбилась.

Час назад плыла на пароме.

Сердце мое разбито на миллионы осколков, и по множеству причин, но несмотря на это, в моих жилах струится энергия побега. Элла прячется глубоко внутри и еле слышно всхлипывает. За дело берется Бэлла, и одно из этих дел – первоочередное.

Магазины и ларьки начинают открываться, повсюду люди и мотоциклы, а я не говорю на местном языке. Покрепче прижимаю к себе сумку, каждую минуту ожидая, что ее выхватят у меня из рук.

Вижу, что люди обращают внимание на мои волосы. Из-за них я выделяюсь в любой толпе.

Впереди, в киоске, продают жареных кур, которые выстроились за стеклом на витрине. Неподалеку работает парикмахер. Подхожу к его заведению, сажусь на скамью снаружи. Приветливо улыбаюсь другим людям, ждущим в очереди, и поскольку им, кажется, до меня нет никакого дела, просто сижу и жду, а тем временем вообще ни о чем не думаю. Глазею на прохожих, ничего не чувствую и не думаю. Никто не грабит меня и не заговаривает со мной, потом парикмахер зовет меня, я объясняю, что не говорю по-португальски, поднимаю прядь волос, корчу гримасу отвращения, и он смеется. Я жестами даю понять, что волосы надо сбрить, потому что вряд ли он возьмется перекрашивать их в черный цвет. Парикмахер несколько раз переспрашивает, действительно ли я этого хочу, потом берет машинку, проводит ею по моей голове, и лиловые пряди сыплются на пол, проводит другой раз, третий – и все, готово.

Смотрю на себя в зеркало и провожу ладонью по собственной макушке.

Вот и все, у меня нет волос.

У меня нет имени. Нет семьи. Нет парня. И волос нет.

Но немножко волос все-таки есть. Длиной всего несколько миллиметров, светлые и пушистые. Их приятно гладить. Наверное, я выгляжу как после химиотерапии. Парикмахер сметает лиловые пряди в кучу к чьим-то темным волосам, я плачу ему какие-то смешные деньги и сразу направляюсь в кафе. По пути я прохожу мимо мусорного бака, куда швыряю мобильник, предварительно раздавив его ногой. Он мне действительно больше не нужен.

Жаль, что у меня нет путеводителя или еще какого-нибудь источника информации. В эту минуту у меня есть только жажда и лысина. Я в трущобах, но все равно делаю шаг за шагом, ищу, где бы посидеть, и хотя мне до сих пор не верится, что я здесь, подходящее место вскоре находится.

Кафе называется «Супер-сукос». Это джус-бар, поэтому я заказываю сок, ткнув в картинку с чем-то розовым в меню, и хозяйка жестом предлагает мне сесть. Сажусь, и все забывают про меня – чужую, иностранку, со сбритыми лиловыми волосами. Немного погодя передо мной ставят пластиковый стакан с крышкой и трубочкой.

– Obrigada, – говорю я.

– De nada, – отвечает хозяйка.

Блэки сочувствовали мне, потому что я – ребенок двух убийц, и старались обеспечить мне хорошую жизнь. Добрые люди. Мне требовались родители, а им – ребенок. А я все равно выросла с демоном внутри.

Может, они хотели понравиться мне, чтобы я их не убила. А я ненавижу их. Может, даже убью. Чтобы не обманывать их ожидания.

У сока вкус клубники и арбуза. Пью его так медленно, как только могу, потом заказываю другой, на этот раз зеленый. Сижу и потягиваю сок, не свожу глаз со стола, тяну время и надеюсь, что через полчаса решу, куда мне теперь.

Здания здесь бетонные, а не из рифленого железа и картона – мне казалось, так должны выглядеть трущобы. А этот район с виду вполне подходит для туристов.

Бояться здесь нечего, хотя и полагается.

Я плачу за сок и спрашиваю у хозяйки:

– Вы говорите по-английски?

По-английски она говорит лишь настолько хорошо, чтобы понять, о чем я спрашиваю, и качает головой.

– Отель? – говорю я.

Она зовет какого-то мужчину. Они переговариваются, поглядывают на меня, явно говорят обо мне, и мне это не нравится: может, про меня рассказывали в новостях, и теперь эти двое вызовут полицию. А вдруг они видели, как я, еще с лиловыми волосами, вышла из такси?

– Ладно, не беспокойтесь, – поспешно говорю я, качаю головой и жестами обеих рук даю понять: «Проехали, забудьте».

Просто схожу на холм сама, а там видно будет. Пытаюсь выйти из кафе, но мужчина загораживает мне дорогу. Мое дыхание учащается. Ноги трясутся.

– Ты! – говорит он. Я прикидываю, как бы протиснуться мимо него. – Ты хотеть отель?

Я сглатываю.

– Да… – Получается еле слышный шепот, и я повторяю смелее и громче: – Да.

Я Бэлла Блэк, я нас спасу. Ведь я чудовище, я способна на все. Не для того я притащилась в эту даль, чтобы вот так сразу сдаться.

– Да, – еще раз говорю я. – Мне нужен отель. Por favor.

– Ты идти.

Я следую за ним к мужчине на мотоцикле. Они о чем-то говорят, я пытаюсь разгадать их жесты и разобрать отдельные слова. Он указывает на седло мотоцикла, и я сразу же сажусь, взвывает мотор, и мы срываемся с места. Мотоцикл вибрирует подо мной, взбираясь по крутому склону холма, двигатель ревет.

Моя жизнь в руках этого человека.

На хрен. Пошло оно все на хрен.

Мы лавируем между прохожими, потому что они разгуливают посреди улицы. Они повсюду, народу здесь больше, чем я думала. Совсем крошечный ребенок сидит на руле велосипеда, педали которого крутит его мать (это я думаю, что она ему мать, хотя, конечно, кто знает). Мимо с ревом проносятся другие мотоциклы. Люди сидят за пластиковыми столами на улице, пьют кофе, колу и пиво. Прохожий тащит громадную сумку, из которой торчат какие-то полосы белого пластика. Компания парней хохочет, вышагивая по улице. Повсюду продают всякую всячину, чаще всего – мясо и какие-то электроприборы. Сварщик работает, в воздух взлетают искры, неподалеку еще одна парикмахерская. И торговцы на каждом углу.

Мы сворачиваем с главной улицы, и торговые кварталы сменяются жилыми. Смотрю на разноцветные дома, тесно прижавшиеся друг к другу. Дети возятся с футбольным мячом, но забывают о нем, чтобы поглазеть на меня. Парень сидит на пороге и во весь голос переговаривается с кем-то невидимым внутри дома. Две девчонки, одинаково одетые в белые футболки и синие шорты, делают стойку на руках.

Я проезжаю мимо всех этих людей, радуясь, что мотоцикл уносит меня прочь, хотя я целиком и полностью в руках незнакомца среди бразильских трущоб и понятия не имею, куда он везет меня.

Улицы становятся уже и короче, а потом мы сворачиваем в такой узкий переулок, что я могу, раскинув руки, коснуться стен по обе его стороны. К тому времени, как мотоцикл останавливается, я уже готова ко всему. Если этот человек захочет ограбить меня, я брошу ему деньги из переднего правого кармана и убегу. Если бежать с холма, рано или поздно улицы выведут меня к тому месту, где останавливаются такси и автобусы, и к джус-бару, где я пила сок.

Но незнакомец колотит в какую-то дверь и что-то кричит. Выходит женщина. Она маленькая и хрупкая, как птичка, и выглядит совсем молодой, а когда видит меня, улыбается и кивает. Мотоциклист что-то говорит ей, и она обращается ко мне:

– Привет. Я очень плохо говорю по-английски.

– Я тоже очень плохо говорю по-португальски, – отвечаю я, удивляясь собственной смелости. – Но обязательно научусь.

– Меня зовут Хулия.

Я медлю, не зная точно, кто я. Эллой называться нельзя. И Крисси тоже: как бы мне ни хотелось еще раз вспомнить Кристиана, этим именем я уже пользовалась на острове.

– Лили, – выпаливаю я. Едва у меня вырывается это имя, я жалею о том, что не назвала какое-нибудь другое, но уже слишком поздно.

Надо избегать всего, что связано с моей прежней жизнью. Я не Элла Блэк. А Лили – лучшая подруга Эллы Блэк, так что я сглупила, но уже ничего не поделаешь. Не говорить же теперь, что я хотела сказать, к примеру, «Джессика». Звучит по-дурацки, а я со своей лысой головой и без того выгляжу так, будто по мне дурдом плачет.

Отдаю мотоциклисту небольшую сумму, которую он просит, складывая пальцы щепоткой, прибавляю на чай, чтобы поблагодарить за то, что не завез черт знает куда и не ограбил меня. Он кивает, поворачивает мотоцикл и уезжает. А я остаюсь в глубине трущоб и следую за женщиной по имени Хулия к ней в дом.

Это и вправду маленькая гостиница. Я не ожидала, что она окажется довольно милой, как и вся фавела, которую я успела увидеть. Комната тесноватая, с выложенными белой плиткой полом и стенами и единственной кроватью под зеленым нейлоновым покрывалом. Единственное окно высоко под потолком почти не дает света. Похоже на место, где можно спрятаться. Кладу сумку на кровать и спрашиваю, сколько с меня.

– На сколько время? – спрашивает Хулия.

Я тяжело вздыхаю.

– А на месяц можно? – спрашиваю я.

– На один месяц? Да, конечно. Ты работать? Учить английскому?

– Да.

Проще согласиться, чем объяснять мой приезд как-нибудь иначе. Я благодарна за то, что мне ничего не приходится выдумывать самой.

Мы договариваемся о размере арендной платы за месяц, мне лень торговаться – я же знаю, что у меня в лифчике спрятано достаточно денег. Настаиваю на том, чтобы заплатить вперед: это значит, что если меня ограбят, денег грабителям достанется меньше. Теперь у меня есть наличные, пользоваться кредиткой мне еще долго не понадобится. Вот и хорошо. Я скрываюсь, у меня есть где жить до самого декабря.

Ванная за соседней дверью. Хулия показывает мне, что здесь есть еще одна комната, которую сдают, сейчас она пуста, и рассказывает, что в третьей спальне живет она сама и ее муж Андерсон. Кухней и столом в ней я могу пользоваться, когда пожелаю, в доме есть еще маленькая гостиная с двумя уютными креслами. Все полы в белой плитке, вещи далеко не новые, но безупречно чистые.

– Мне пора на работу, – говорит Хулия. – Я здесь работаю, в Росинье. А у Андерсона длинный рабочий день в отеле в Ипанеме.

Раньше я как-то не думала, что сотрудники отелей живут вот в таких районах, но это же ясно как день. О трущобах и всяких там гетто я знаю только из уроков географии и из «Города Бога», и в целом мои представления о них совершенно неверны. Согласно школьной версии, в трущобах, гетто или фавелах царят хаос и безысходность, жилища сделаны из листов картона и рифленого железа, кое-как скрепленных вместе. Работы там нет ни у кого: люди нищенствуют, роются в помойных баках и мусорных кучах или же продают наркотики. Они не такие, как я.

Мне пришлось собраться с духом, чтобы приехать сюда, но оказалось, что фавела – такой же район, как многие другие, и до сих пор местные жители старались оказывать мне любую помощь, какая только требовалась. Меня подстригли, продали мне сок, доставили на мотоцикле туда, куда нужно, и сдали мне комнату.

Вспоминаю, как миллион лет и четыре дня назад мой липовый отец говорил, что «у них» есть экскурсии даже в фавелы, и мы, все трое, неприязненно поморщились. А на самом деле здесь повсюду жизнь. Немного страшновато, потому что не похоже на места, где я жила прежде, но вообще-то ничего особенного, живут же здесь другие люди.

Такое моим ненастоящим родителям и в голову не придет. Они хорошо обеспечены материально и потому побаиваются тех, у кого ничего нет. Искать меня здесь они не станут, а если и попытаются, эта задача не из легких. Они будут разыскивать девушку с лиловыми волосами – значит, надо следить, чтобы моя голова оставалась лысой и держаться подальше от всех, кто меня знает, и заодно от тех, кто может попытаться отнять у меня деньги. Пока что со мной все в порядке. Меня буквально распирает от избытка адреналина, кажется, что я способна победить все и вся.

Но несмотря на прилив энергии, никакого плана, кроме как спрятаться и затаиться, у меня нет. Придется еще поискать какое-нибудь аналоговое развлечение. Интересно, найдется ли в обозримом пространстве хоть какая-нибудь книга на английском. Если удастся раздобыть альбом и карандаши, я бы порисовала. Интересно, как воспримут лысую художницу – с любопытством или равнодушно?

Само собой, на целый месяц рисования и чтения меня не хватит, даже если бы у меня было все необходимое. Придется еще что-то есть, значит, тратить деньги, и они когда-нибудь закончатся. Тогда мне будет нечего делать и негде жить. Сначала попробую пожить здесь, выясню, смогу ли, а там посмотрим.

Хулия приносит мне стакан воды, я закрываю дверь своей комнаты и сажусь на кровать. Я взвинчена, но засыпаю мгновенно, едва коснувшись подушки, а когда просыпаюсь, уже полдень. Абсолютно без понятия, чем заняться, а выходить на улицу страшно – особенно теперь, когда вся моя энергия улетучилась за время сна. Смотрю в стену, пока не надоедает. Потом иду искать Хулию и сажусь вместе с ней смотреть телевизор в гостиной. Хочу выяснить, не говорят ли обо мне что-нибудь в новостях, но Хулия смотрит дублированный «Сайнфелд», и я ухитряюсь сосредоточиться на нем и больше ни о чем не думать аж несколько минут. Потом беру газету, изучаю ее, листаю страницы, пытаясь понять смысл слов с помощью моего школьного французского и логики. Ясно одно: пишутся они гораздо проще, чем произносятся.

Листаю дальше, на очередной странице вдруг вижу собственное лицо, в голове сразу начинает звенеть, и кажется, будто меня сейчас стошнит. Перед глазами плывут пятна. Никак не могу вспомнить, как надо дышать.

Это я. Прямо в газете.

Я на пятнадцатой странице – не на первой, но все равно близко к началу, так что меня увидит всякий, кто возьмет эту газету полистать. Хочу узнать, что обо мне написано, но не просить же Хулию перевести мне статью. Нахожу в тексте мое прежнее имя – Элла Блэк, и имена моих приемных родителей – Грэм и Фиона Блэк. Про Аманду Хинчклифф ни слова, нет ни ее зернистых, размытых фотографий, ни снимков других печально известных убийц. Нет и снимка официанта с изуродованным лицом, хотя о нем наверняка упомянуто в статье.

Заголовок гласит: «O medo aumenta sobre o destino do adolescente desaparecida»[10]. «Аdolescente desaparecida» – исчезнувший подросток? Отчаянный подросток? Омерзительный подросток? В любом случае это про меня и мою destino[11]. Дома в газетах мне попадались такие статьи. Обычно все заканчивалось обнаруженным трупом. Но только не на этот раз. Не сейчас.

Фотография в газете – та самая, которую папа, то есть Грэм, сделал на пляже три дня назад, сразу после того, как я закончила набросок Копакабаны. На черно-белой фотке мои волосы выглядят светло-серыми, длинными и распущенными. Трогаю щетинку у себя на голове и гадаю, не подумала ли Хулия, что я смертельно больна. На снимке я немного щурюсь, потому что солнце светит в глаза. На мне топ с открытой спиной, который сейчас лежит у меня в сумке, значит, от него надо избавиться. Позади меня – ровная линия океанского горизонта. Вид у меня довольный. Я даже улыбаюсь. А сейчас любые попытки улыбнуться кажутся нелепыми и странными – зачем производить такие движения ртом? Элла на этом снимке та же самая, как и Элла из моих ранних воспоминаний, когда меня взяли на руки, чтобы я дотянулась до носа лошадки и погладила его. Мне тогда было два года. В свои два года я верила всему, что мне рассказывали о мире. Вплоть до последней недели при всей моей подозрительности я в глубине души верила, что мир таков, каким я всегда его считала.

Но теперь-то я знаю правду.

Хулия поглядывает на меня, я натянуто улыбаюсь и переворачиваю страницу. Газета называется «O Globo», я не знаю, местная она или общенациональная. Вообще-то мне без разницы: никто за пределами Рио все равно не увидит меня. Дрожащими руками я перелистываю еще одну страницу, и она шуршит на невидимом ветру.

Надо найти какой-нибудь способ остаться здесь. Я даже на местном языке не говорю. Значит, первым делом я должна выучить его.

– Ты поучишь меня португальскому? – спрашиваю я Хулию.

– Да, – кивает она. – А ты поможешь мне с английским?

– Договорились.

Попозже она предлагает покормить меня, но я отказываюсь. В постель я ложусь рано, но мне не спится.

Я скучаю по Хамфри. Да, скучаю по своему коту, хоть это и по-дурацки.

И по Лили скучаю. По моей подруге, которая не давала мне сбиться с пути. И помогала мне в попытках быть хорошей, сама о том не подозревая.

Скучаю по Джеку, моему парню-гею, который делился со мной тайнами и служил мне отмазкой.

Скучаю по ежедневным делам.

По прежней жизни.

В раннем детстве я, должно быть, скучала по матери. До того как я родилась, она заменяла мне целый мир. Интересно, позволили ли ей хотя бы подержать меня на руках, прежде чем забрали? Порой мне кажется, что я всю жизнь тосковала по ее запаху. Я – ее частица и всегда была ею.

Вытираю слезы. Не могу я плакать по этой женщине.

Вместо нее думаю о приемной матери. Хотела бы я сказать: «Несмотря ни на что, она моя мама и я люблю ее» – тогда все было бы намного проще, но я просто не могу. Только не сейчас. Вероятно, последние восемнадцать лет она провела, горюя по младенцам, которых так и не смогла родить. Мало того, ей достался не просто чужой младенец, а ребенок двух преступников.

Я – второй сорт. У меня в роду преступники. Моя приемная мать долгие годы растила меня, не жалея сил, но наверняка знала, что у меня внутри – зло. Знала с самого начала.

Слишком уж она старалась быть идеальной. Следила, чтобы я ела побольше овощей. Покрасила стены в моей комнате именно так, как мне захотелось. Отдала меня в лучшую школу, хвалила и убеждала старательно учиться, возила повсюду, куда мне хотелось. Не далее как на прошлой неделе она подвозила меня до школы, хотя все мои одноклассницы ходят на учебу пешком или ездят на велосипедах и даже на собственных тачках. Каждый вечер она готовила сытный ужин нам с папой, а сама нехотя жевала салат.

Другие матери вели себя иначе, а моя старалась как никто. Правда, мать Джека, пока металась по дому, собираясь везти его младших братьев к скаутам и в церковь, все-таки не забывала сказать, что рада меня видеть, чтобы мы сами налили себе сока и ни в коем случае не закрывали дверь спальни. Мы так смеялись над ее запретом, дождавшись, когда она уедет.

Все прочие матери отличались друг от друга, за всеми было интересно наблюдать. Все казались обычными людьми, на которых просто на время возложили ответственность за детей. А мне досталась мать, которая всего боялась, запирала дверь на четыре замка и никогда не бросала все свои дела, чтобы помочь мне, лишь по той простой причине, что ей было нечего бросать.

Интересно, сидела ли она на валиуме, как делали женщины в пятидесятых. Готова поспорить, что она мечтала о настоящей семье с родными детьми. Но настоящая Элла раз за разом умирала у нее в животе, и ей пришлось довольствоваться мной.

А я с самого начала была демоном.

У настоящей Эллы был бы брат – они явно нацеливались на полноценную семью. Его назвали бы как-нибудь просто, без изысков – например, Томом. Том Блэк, пухлощекий светловолосый мальчуган, всеобщий любимец, несмотря на «бойкость», и любитель лазать по деревьям. Со временем он угомонился бы и нашел работу в финансовом секторе, как его отец.

Но ничего из задуманного у них не получилось. Моя приемная мать, наверное, убита горем после того, как я пыталась ранить ее, и я готова поручиться, что она даже слегка обрадовалась, когда я сбежала. Мои так называемые родители дорастили меня почти до взрослых лет, так что со своей работой они справились. Она закончена. Скоро я напишу им, что у меня все хорошо, я нашла работу и когда-нибудь мы с ними снова увидимся. А пока пусть Фиона Блэк побудет самой собой. Займется своими делами, радуется жизни. Бремя спало с ее плеч. Больше никогда не отважусь приблизиться к ней: а вдруг я снова попытаюсь причинить ей вред и на этот раз успешно?

Так что мне остается лишь стать хорошей и найти работу.

Понятия не имею, как ищут работу.

Я живу в фавеле.

Мне нужна работа.

Мне понадобятся деньги. Я еще никогда не жила так, чтобы у меня совсем не было денег.

Только в первый год моей жизни.

У меня ничего не было.

Меня поместили

под

опеку.

Я не сплю всю ночь. По-моему, сон мне больше не нужен так, как раньше.

Слышу, как домой возвращается Андерсон. Хулия что-то говорит ему, и я понимаю, что она рассказывает обо мне. Как только я слышу низкий рокот его голоса, в голове что-то щелкает. Я понимаю, что должна остерегаться его.

Он работает в отеле для туристов.

Значит, прятаться в его доме мне нельзя. Он же работает в отеле, а про меня написали в газете, потому что меня разыскивает полиция. В статье наверняка сказано, что у меня лиловые волосы. Теперь у меня нет волос. Любой человек с приметной прической подстрижется, если будет скрываться. Так что моя лысина – никакая не маскировка.

Я даже завести парик не могу теперь, когда Хулия уже рассказала Андерсону обо мне: скорее всего, она разболтала, что волос у меня нет, ведь их отсутствие первым бросается в глаза.

А еще у меня лицо девчонки из газеты, потому что девчонка в газете – это я.

А он работает в отеле в туристическом районе Рио, именно там, где меня ищут.

Вскоре они ложатся спать. В доме тихо. Иногда снаружи слышатся голоса, но никаких выстрелов и других тревожных звуков. Для трущоб здесь на удивление спокойно.

Как жаль, что я сказала Хулии, что меня зовут Лили. Может, в газете написали, что Лили, моя лучшая подруга, переживает за меня. А Хулия сказала мужу, что Лили – это я. От него весь отель узнает про девчонку-англичанку по имени Лили. И поскольку ищут как раз англичанку, до Блэков дойдут слухи, что где-то в Рио живет лысая англичанка, и как только они услышат, что ее зовут Лили, все сразу встанет на свои места.

Здесь оставаться нельзя.

Я понимаю это и ужасаюсь. Если я не хочу, чтобы меня нашли, значит, мне нельзя оставаться здесь, в этой милой комнатке в лабиринте улиц фавелы, с дружелюбной хозяйкой, которая разрешила мне посмотреть вместе с ней «Сайнфелд» и обещала научить португальскому.

Я случайно наткнулась на эту маленькую гостиницу и уже заплатила за месяц проживания, но теперь придется отсюда уйти. Мне надо пожить одной. А если я останусь здесь, придет полиция и арестует меня за то, что я ранила бедного незнакомого человека.

Мне отчаянно хочется остаться, но надо уходить.

Я перепугана. Вспоминаю, как собиралась подавать документы в университет или колледж искусств. И со страхом думала, что придется выбирать одно из двух, самой принимать решение. А теперь передо мной каждый день встает совсем другой выбор: утопиться или сбежать в фавелу? Остаться здесь, рискуя попасть в полицию за нанесение телесных повреждений, или сбежать в неизвестность?

Смотрю в стену и пытаюсь собраться с силами настолько, чтобы уйти отсюда и поискать другое жилье.

Здесь оставаться нельзя.

Здесь оставаться нельзя.

Здесь оставаться нельзя.

9

28 дней

Уже второе утро подряд я просыпаюсь ни свет ни заря и стараюсь улизнуть потихоньку. Я выхожу на улицу фавелы, не имея четких планов и с меньшей суммой в кармане, чем мне хотелось бы. Только что рассвело, свет пока что бледный. За моей спиной щелкает и закрывается дверь.

Вот и все, вернуться к Хулии я уже не смогу. Первые лучи солнца щекочут мне лицо, я стою на утоптанной земле в переулке. А потом ухожу, унося все свое имущество и деньги в сумке на плече.

Единственное живое существо, попавшееся мне, – курица. Она буравит меня взглядом, потом с гордым видом вышагивает прочь. Но когда я добираюсь до асфальтированной улицы, оказывается, что многие уже не спят. На противоположной стороне женщина в черно-белом форменном платье с бейджиком садится в седло за спину мотоциклиста, мотоцикл уносится вниз по склону холма и увозит ее на работу – судя по форме, в какой-то отель.

Незнакомец в зеленом спортивном костюме проходит так близко, что я в изумлении отшатываюсь, но он оборачивается, усмехается и машет рукой – то ли здоровается, то ли извиняется. Он тоже спешит на работу куда-то в город, за пределы фавелы. Спускаясь с холма, я повсюду вижу людей, идущих к автобусной остановке или уезжающих куда-то на мотоциклах.

Вверх по склону холма медленно едет полицейская машина, я отворачиваюсь, прохожу немного вперед и сворачиваю в первый же попавшийся переулок. В конце переулка делаю резкий поворот направо, потом налево, боюсь угодить в чей-нибудь сад, но всякий раз благополучно нахожу лазейку, которая ведет из одного переулка в другой. По крайней мере, сюда полицейские за мной не поедут – не протиснутся на машине. Мне остается лишь идти, идти и надеяться, что я не забреду в какое-нибудь страшное место, где меня пристрелят.

Делаю шаг, потом другой. Только между предыдущим шагом и последующим я живу. Мальчишка-подросток, с виду младше меня, чинит велосипед и глазеет на меня, пока я прохожу мимо, но молчит. Я не улыбаюсь, но и не хмурюсь. Наши взгляды встречаются, я иду дальше.

Наконец я выворачиваю на улицу пошире и иду по ней вверх, на холм, потому что уже знаю, что внизу, у подножия холма, есть машины, автобусы и люди, которые могли увидеть меня в газете. Все иду и иду, хочу есть, понимаю, что должна что-нибудь придумать, а потом вижу впереди заросшую травой площадку, которая при ближайшем рассмотрении оказывается маленьким футбольным полем. С него открывается вид на весь город, на море и горы.

Прохожу через поле, останавливаюсь и смотрю во все глаза. Внизу сверкает на солнце вода. Горы точно такие, как я рисовала в школе, только в реальной жизни они в миллион раз прекраснее, и сейчас я стою на одной из них. Прохладный бриз овевает мое лицо, и, хотя еще рано, он теплый. Несмотря ни на что, несмотря на мое изгнание в бразильские трущобы и полное отсутствие хоть сколько-нибудь определенного будущего, меня занесло в самый прекрасный уголок на этой планете.

Я – бездомная в раю. Не слышу ничего, кроме шума двигателей где-то за моей спиной. Воздух свеж и пахнет морем. Вдалеке стайка кур склевывает что-то с земли.

Какое счастье, что сейчас раннее утро. У меня в запасе целый день для того, чтобы найти новое пристанище.

До следующей ночи мне не продержаться, ведь я совсем не спала, поэтому решаю устроиться на пляже, подремать и при этом выглядеть как туристка. Если я усну, свернувшись клубочком на чьем-нибудь крыльце, меня найдет полиция. Но если задремлю на пляже, прикрыв глаза дешевыми очками от солнца и повязав голову хлопковым шарфом, никто не отличит меня от других людей, расслабляющихся на берегу. По крайней мере, я на это рассчитываю.

Очки и шарф я купила в уличном киоске по пути вниз с холма. Эти предметы – мой камуфляж и моя защита. Голова уже начала было обгорать, а измазанная кремом от солнца щетина выглядела по-дурацки, вот я и повязала голову шарфом.

Я в дальнем конце пляжа, который нашла, шагая в противоположном направлении от города. Мест скопления туристов надо избегать. Этот пляж достаточно многолюдный, чтобы я могла затеряться на нем, но попроще шикарных пляжей вблизи больших отелей. Торговцев здесь гораздо меньше. Атмосфера не такая, как в фавеле, и вместе с тем отличающаяся от атмосферы Копакабаны.

Купальника у меня с собой нет, но можно, пожалуй, просто окунуться в нижнем белье – никто и не заметит. А белье все равно не мешает постирать.

Я валяюсь на пляже, лихорадочно пытаюсь сообразить, как быть дальше, но придумать ничего не могу. Мысли движутся по замкнутому кругу. Можно найти другую маленькую гостиницу, просидеть в ней неделю, потом вернуться к Блэкам, и будь что будет – отвечать все равно когда-нибудь придется. Можно узнать, где здесь учат английскому, и, как и говорила Хулия, устроиться учительницей, хоть по возрасту мне самой еще полагается учиться. Можно снова съездить в город и снять еще денег с карты. Пожалуй, так и сделаю, а еще спрошу в «Супер-сукос», нет ли здесь другого отеля. Я пытаюсь остановить скачущие мысли и выбросить все из головы. Пока я не посплю, ничего путного мне все равно не придумать. Я способна лишь строить безумные, бессмысленные планы.

Лежу неподвижно и, наверное, выгляжу как любой другой человек, который нежится на солнце, позабыв про все на свете. Никто и не подумает, что я – дочь серийных убийц, воспитанная лжецами. Никто не определит, что недавно я встретила любовь всей моей жизни, но была вынуждена спасаться бегством, пока мой избранник не узнал, кто я такая. И уж конечно, никому даже в голову не придет, что я порезала лицо незнакомому человеку, когда пыталась ранить свою приемную мать.

Думать о последнем особенно тяжело теперь, когда я знаю правду о себе. Я причинила человеку вред так же, как делали мои биологические родители. Я могла бы убить его. Может, даже убила. Во мне дурная кровь. Меня баловали и осыпали всевозможными благами, а я все равно выросла злобной дрянью. Я убиваю птичек. И однажды даже пыталась поранить себя, чтобы не пострадал никто другой.

Я рассказала Кристиану про Бэллу, и он не возненавидел меня. Мне казалось, я смогу рассказать ему что угодно, но лишь до того, как узнала самое страшное. Эту тайну доверить ему я не могу. Просто не могу.

Мысли взбудоражили меня, теперь уже не заснуть. Собираю вещи в охапку, несу поближе к воде. И оставляю их там, у самой кромки сырого песка, снимаю футболку, шорты и шарф, остаюсь в одном белье и бегу в море. Вода здесь мутная, не то что по соседству, у больших и роскошных пляжей, ну и ладно. Все равно она чище, чем у того острова. Забредаю поглубже и окунаюсь по шейку. Потом плыву на глубину, хоть мути там еще больше. Ныряю и стараюсь вымыть голову, на которой еще недавно росли волосы. Потом выныриваю, проверяя, на месте ли мои вещи и сумка под ними. На месте. Никто на меня и не смотрит. Всем хватает собственных забот.

Плыву параллельно берегу, вспоминаю, как я устала, поэтому выхожу из воды туда, где оставила вещи. Песок жжет босые ступни.

Возвращаюсь на то место, где лежала раньше, подальше от воды. Теперь вокруг прибавилось народу, но я не обращаю на соседей никакого внимания, потому что иначе буду думать только о том, что все смотрят на мою лысую голову и уже давно узнали меня по фотографии в газете. Быстро натягиваю футболку на мокрое тело, втискиваюсь в шорты, ложусь и закрываю глаза.

Проснувшись, я вижу, что лежу на похожем на пудру песке, на пляже, названия которого не знаю, под ярко сияющим солнцем, вся потная и разгоряченная в шортах и футболке. Волос у меня нет. Я в Бразилии. Я совсем одна. Все это осознание обрушивается на меня разом.

Одиночество бьет меня наотмашь впервые, потому что я больше никуда не бегу. Я очутилась здесь случайно, я совсем одна. Возбуждение, которое вызвал побег, исчезло бесследно. Я уже не знаю, Элла я, Бэлла или кто-то совершенно новый. Я вялая, измученная и пытаюсь составить список дел.

1. Мне надо сегодня где-нибудь переночевать. Значит, сходить и разузнать про другой отель.

2. Не хочу возвращаться ни к Блэкам, ни к Хулии, вместе с тем не хочу, чтобы меня нашла полиция, так что надо найти жилье где-нибудь неподалеку, пусть даже ненадолго.

3. Мне скоро восемнадцать, пора научиться самой принимать решения.

Я могу отправиться куда угодно здесь, в Бразилии, или улететь домой. Если я доберусь до аэропорта так, чтобы меня не арестовали и не посадили в жуткую бразильскую тюрьму, то вернусь домой, найду работу и квартиру. Но я ничего не умею и вдобавок знаю, что Великобритания абсолютно не горит желанием удовлетворять мои потребности. Нет, возвращаться туда я не хочу.

Можно уехать в Амазонию, это на севере Бразилии. Там меня никому не найти. Буду учить английскому желающих или просто снимать деньги с карты Блэков, скрываться и ждать, что будет дальше. Надо только выучить португальский и зря не высовываться.

Тянусь за своей сумкой, чтобы проверить, сколько денег у меня осталось.

Шарю в сумке рукой. У меня есть и наличные, и карта. Сяду в автобус, идущий на север, – да, так будет лучше всего. Сую руку в один угол сумки, потом в другой. Они здесь. Я сама их сюда положила. Сумка всегда была рядом со мной. Я проверила ее, как только вышла из воды, и убедилась, что все на месте.

Сажусь и оглядываюсь. Поблизости несколько компаний. В мою сторону никто не смотрит. Никто не держит в руках мои деньги и карту и не смеется. Снова роюсь в сумке и замечаю, что мой шарф пропал. Выкладываю все свои вещи на песок, выворачиваю сумку, встряхиваю ее, но денег там нет.

Нет вообще.

Я лишилась всех своих денег.

Всех сразу.

У меня

не осталось

ничего.

Кто-то украл у меня и деньги, и карту, пока я спала.

Надо было снова рассовать часть денег по карманам. Их же оставалось гораздо меньше, чем вчера, но я была мокрой после купания и даже не подумала об этом.

Пытаюсь представить себе, кто мог подкрасться ко мне, пока я лежала с закрытыми глазами, залезть в мою сумку, вытащить все деньги до последнего реала, а заодно и карту, которую я сама украла.

Встаю у самого берега и визжу, повернувшись к морю, так громко, как только могу. Визжу, визжу, визжу. И плачу. И кричу. И ругаюсь. Бриз уносит вдаль мой голос.

А сама я уже никуда не уеду. Без денег ничего не получится. Надо найти полицейский участок, сдаться, а там будет видно. Или полицейскую машину, и пусть заберет меня.

Не могу. Не пойду в тюрьму. Слишком страшно. Не смогу смотреть в глаза Фионе Блэк и помнить, как я пыталась напасть на нее с разбитой бутылкой. Не смогу смотреть в лицо мужчине, которого я хотела бы считать своим биологическим отцом, и помнить, как он схватил меня за руку, чтобы я не ранила его жену. Не могу. Это же очевидно.

Целая вечность у меня уходит на то, чтобы добрести до Леблона – так называется пляж Ипанема со стороны фавелы. Я добираюсь туда, вся взмокшая, провонявшая потом, голодная и изнывающая от жажды, и понимаю: решающий момент настал. Или я остановлю полицейскую машину и сдамся властям, или ускользну от полиции и придумаю еще что-нибудь. Но пока понятия не имею, что именно. Плетусь по окраине еще одной фавелы, поднимаюсь по склону холма, а потом спускаюсь в элегантный, нарядный, чистый район для туристов.

На Эллу Блэк я не похожа. Я выгляжу как Бэлла Карр. И больше не боюсь, что меня узнают, потому что все равно или узнают, или нет, и тут уж ничего не поделаешь. На пляже полно народу, вода кристально-чистая, так что первым делом я снова иду купаться. Окунаюсь с головой в соленую воду, вяло дрыгаю усталыми ногами. И уже не боюсь, что кто-нибудь украдет мои вещи: на то, что у меня осталось, никто не позарится. Эта мысль на миг приносит ощущение свободы.

Выхожу на песчаный берег и осматриваюсь. Какой-то мужчина встречается со мной взглядом, улыбается, делает рукой жест, будто гладит меня по голове, но я хмурюсь, и он отворачивается. Я иду по пляжу, разглядывая людей.

ДАВАЙ, говорит Бэлла.

Ей даже не приходится упрашивать меня. Я точно знаю, что она имеет в виду, и подчиняюсь, потому что хочу того же самого. Сумку я подхватываю небрежным движением, на ходу. И шагаю дальше. Люди, рядом с которыми она лежала, дремлют, как дремала я, когда меня обокрали. Я вся дрожу, но продолжаю идти вперед, а на широком тротуаре вдоль пляжа припускаю бегом. Мчусь через толпу обратно в ту же сторону, откуда пришла. Сейчас шествие зомби было бы как нельзя кстати. Я понимаю: тем, что я бегу, своим видом (Фиона Блэк сказала бы, что я «страшилище») и предположительно дорогой (я толком не рассмотрела ее) сумкой в руках я привлекаю к себе столько же внимания, как если бы у меня на лбу крупными буквами было написано по-португальски «ВОРОВКА».

Пытаюсь отдышаться и перехожу на шаг. Вешаю сумку на плечо, чтобы выглядеть не так подозрительно. Не хватало еще, чтобы полиция Рио сцапала меня как раз тогда, когда я уже выбрала свой путь. Перебегаю через широкую улицу прямо между машинами, водители которых сигналят мне и бьют по тормозам, сворачиваю на боковую улицу, потом на другую. Это Рио для туристов, а мне лучше скрываться в переулках фавелы.

Останавливаюсь, сворачиваю к какому-то зданию и сажусь, вытянув ноги, на его мраморное крыльцо, потому что я только что осознала обстоятельство, которое меняет все. Я лишилась еще и паспорта.

Он был у меня в сумке, а теперь его в моей сумке нет.

Теперь я ничего не смогу. По крайней мере, законно и официально.

ПЛЕВАТЬ.

СЕГОДНЯ ОН ТЕБЕ И НЕ НУЖЕН.

ЕЩЕ УСПЕЕШЬ О НЕМ ПОДУМАТЬ.

Встаю и заставляю себя снова переставлять ноги по тротуару. В крошечном парке сажусь на скамейку и с делано небрежным видом открываю новую сумку. Она полотняная, в яркую розовую и голубую полоску, с золотой застежкой. Приметная вещь, надо от нее избавиться. Выгребаю из сумки все содержимое прямо в мою старую сумку, а новую запихиваю в ближайшую урну и ухожу прочь.

Я иду в направлении фавелы, а когда мне попадается очередная скамейка, сажусь и открываю сумку, чтобы как следует рассмотреть, что же я наворовала.

Кошелек есть, но наличных в нем немного. Есть кредитка на имя Йенса Бирхоффа, но как снять с нее деньги, я без понятия, ведь вряд ли ее пин-код – моя дата рождения. Есть айфон и книга, кажется, на немецком. Карт в кошельке несколько, но все они для меня бесполезны. Если бы я была хорошей, я взяла бы только наличные, а все остальное подбросила к дверям полиции, но я совершила уже два преступления, так что никакая я не хорошая. Оставляю кошелек себе, выбрасываю все карты, кроме кредитной – так, на всякий случай, и пересчитываю наличные так быстро и незаметно, как только могу.

На другой стороне улицы стайка мальчишек со скейтами глазеет на меня. Они уже просекли, чем я занимаюсь. Я иду прочь, а они за мной, прибавляю шагу – они что-то кричат мне вслед. Кажется, им не нравится моя лысая голова, как у скинхедов. Понятия не имею, что они кричат – может, «держи воровку», а может, «давай к нам в банду». А когда за спиной слышится свист, я бегу во весь дух, перелетаю через шоссе и сажусь в первый попавшийся автобус. За проезд я расплачиваюсь монетами доброго герра Йенса Бирхоффа.

Автобус увозит меня. Мне все равно, куда он едет. Доезжаю до конечной, выхожу в каком-то пригороде, сажусь на скамейку и жду другой автобус, чтобы он увез меня куда-нибудь еще.

Смотрю на айфон немца.

Я УКРАЛА ЕГО У НЕЗНАКОМОГО ЧЕЛОВЕКА.

УКРАЛА.

Я

ПРЕСТУПНИЦА.

Я

КРУТАЯ.

Нет, я не крутая.

Как быстро все рухнуло. Дома Бэлла была отделена от меня, жила особняком. А теперь мне нужна ее сила, но невыносима ее испорченность. Глядя на телефон, я съеживаюсь. Вся моя энергия иссякла.

А мой список плохих поступков продолжает разрастаться.

Я чуть не ранила Фиону Блэк и вообще хотела убить ее.

Я ранила незнакомого мужчину в кафе, причем намеренно.

Я украла на пляже сумку, так что теперь не имею права просить помощи.

Мне хочется сказать, что во всех трех поступках виновата Бэлла, а не я, но нельзя, ведь Бэлла – это я и есть.

Никто не найдет меня здесь. Айфон не запаролен. Прежде чем я успеваю сообразить, что делают мои пальцы, они набирают номер мобильника Фионы Блэк с кодом страны 0044 в начале.

Я хочу только услышать ее голос. Я пыталась убить ее, и она это понимает, а я хочу понять по ее голосу, сможет она простить меня или нет.

Еле дышу, пока дожидаюсь соединения. Слышится международный гудок, потом женщина, которую я привыкла считать моей матерью, наконец отвечает.

– Алло? – говорит она торопливо и с отчаянием.

Я молчу, потому что я чуть не ранила ее, я хотела этого, и она знает, что хотела, – этот факт уже ничто не изменит.

Одними губами я обозначаю форму слов, которые не могу произнести вслух.

Алло.

Мама.

Бегут секунды. В трубке голос, который я слышала с раннего детства и верила ему, когда он объяснял мне, кто я такая. Но этот голос был не первым услышанным в моей жизни. Она часто повторяла, что родила меня, а на самом деле ничего подобного не было. Она не моя мать.

Но она правда моя мать. Она приютила меня и заботилась обо мне, и я ненавижу и люблю ее.

Хочется есть. Хочется домой. Только я не знаю, где это.

– Алло? – повторяет она. – Элла? Это… Элла?

И слушать не могу, и отключиться тоже. Невольно и прерывисто вздыхаю, и она это слышит. Из глубины моего горла вырывается странный звериный звук.

– Элла, – говорит она, – Элла, дорогая. Если это ты, не…

Я жму на кнопку. Не могу слышать, что она собиралась сказать дальше. Айфон я выбрасываю в урну и нахожу автобус, который идет до Росиньи – так, кажется, пишется название фавелы, где я провела предыдущую ночь. Сажусь в него, жду, когда будем проезжать через туннель, выхожу возле джус-бара и на этот раз бреду вверх по склону холма на своих двоих.

Я уже давно ничего не ела и не пила, поэтому идти тяжело, а еще мне негде спать. Но почему-то здесь мне легче, чем в любом другом месте. Покупаю бутылку воды и плитку шоколада, ем и пью на ходу. Вижу вывеску гостиницы, стучусь, но мне говорят, что у них все места уже заняты.

Мне нужно место, куда можно пойти. Я не знаю, что делать.

10

27 дней

Я дремлю, потом вздрагиваю.

Сплю и просыпаюсь. Пробудилась я оттого, что случилось что-то плохое. Я проснулась, сердце колотится, что-то держит меня за ногу, и это чья-то рука. Чужая рука вцепилась в мою щиколотку и тянет за нее.

Я прикорнула в уголке переулка, и вот что из этого вышло. Мужчина, которого я даже разглядеть не могу, тащит меня, схватив за щиколотку, земля царапает мне спину, незнакомец тянет меня к себе. Бэлла орет на меня: «ДЕРИСЬ!», я визжу, визжу, визжу без умолку, пока он не зажимает ладонью мне рот. Отбиваюсь и силюсь укусить его, но никак не могу ухватить за ладонь зубами. Лягаюсь, брыкаюсь и размахиваю руками. Жаль, что сейчас у меня в руках нет разбитой бутылки.

Кричу уже не я, а кто-то другой. Еще один голос приказывает: «Отпусти ее, скотина! Пусти сейчас же!»

И тот человек убегает. Я слышу удаляющийся по переулку топот его ног. Его прогнала какая-то женщина, кричащая по-английски, но откуда ей здесь быть? Наверное, я сама и кричала, хоть он зажимал рукой мне рот.

Не знаю, что случилось, но незнакомец удрал, вокруг больше никого нет, ночь тихая, а я понимаю, что снова уснуть не смогу, и вообще, спать на улицах больше нельзя, значит, мне конец.

Я сижу на том же самом месте, закутавшись в пластиковую пленку, на которой еще недавно спала, и, вздрагивая от каждого шороха, жду, когда же наступит утро. Мне все так осточертело, я перепугана. Я сломала себе жизнь, мне хочется есть и пить, а в моей тощей сумке есть только крем от солнца и несколько тряпок.

До рассвета я дотягиваю лишь благодаря тому, что придумываю списки и рассказываю о них Лили. Мысленно отсылаю их ей, надеюсь, они возникнут у нее в голове и она поймет, откуда они взялись. Вот и все, что я могу: не объяснять же ей, кто я и что натворила.

Лили, три главных минуса ночевок на улицах – это:

1. Опасность. Это в самом деле опасно, особенно изнасилования и убийства. Какой уж тут сон.

2. Сон. Уснуть невозможно, потому что неудобно. Помнишь, как трудно уснуть в походе? Как в тот раз, когда мы участвовали в программе ГЭ?[12] Но тогда у нас был хотя бы мягкий коврик. Душу бы продала сейчас за него.

3. Еда. Есть хочется постоянно. И пить. И даже если можно выпить бутылку воды в день, этого слишком мало. Еда и вода становятся непозволительной роскошью: нельзя просто захотеть перекусить, сходить и взять тост или печеньку. А раньше мы прятали от себя еду, чтобы не располнеть. Теперь кажется, что это шутка. Когда голоден, не можешь думать ни о чем, кроме еды.

Потом я составляю другой список.

Три человека, по которым я скучаю аж до боли в сердце:

1. Кристиан. Жаль, что ты с ним не знакома, Лили. Я влюбилась в него с первого взгляда, все в нем мне ужасно нравится.

2. Ты. Лили. Моя лучшая подруга. Я просила тебя всегда быть моей лучшей подругой и жалею, что тебя сейчас нет со мной: ты бы сразу поняла, что надо делать. Ты помогла бы мне выкарабкаться. А если бы меня посадили в тюрьму, ты бы навещала меня там.

3. Джек. Правду о том, какие отношения связывают нас с Джеком, я тебе так и не рассказала. Я скучаю по нему. Скучаю по нашим секретам. Надеюсь, у него все хорошо. Желаю ему всего света и радости, какие только есть в мире.

Наблюдаю, как постепенно светлеет небо, и едва только становится совсем светло, встаю, складываю свое пластиковое одеяло и бреду на пляж, чтобы выспаться там. Ночью на пляж лучше не соваться – я-то знаю, потому что долго простояла в тени у пляжа и видела там несколько мужских компаний. Не представляю, что там творилось, но мне там не место, это уж точно.

При свете дня видно, что я вся в грязи. И воняю, наверное, жутко. Понятия не имею, как мы с Бэллой отбились от того человека, но мы все-таки отбились. Видимо, люди способны на все, когда на карту поставлена их жизнь.

Я иду в чистый конец пляжа, оставляю сумку на песке, снимаю шорты и топ и вхожу в воду. Ложусь на спину, пусть вода смоет грязь. Моя кожа в ужасном состоянии, на ногах она стала совсем сухой. Не хочу больше спать под открытым небом. Я нашла самый удобный уголок, какой только могла, в тени и подальше от проезжей дороги, и даже там выспаться не удалось.

Сегодня надо украсть еще одну сумку – может, денег в ней хватит, чтобы несколько ночей проспать в постели и сытно поесть. Жаль, что вернуться домой не получится. Будь у меня паспорт, я попыталась бы улететь обратно в Великобританию, а теперь застряла здесь.

Выхожу из воды, натягиваю одежду на мокрое тело и ложусь на песок. Какой-то мужчина подходит ко мне. Я не смотрю на него, но чувствую, что он рядом, рослый и мускулистый. Ощущаю на себе его взгляд.

– Hola, – говорит он.

Поднимаю голову, он проводит ладонью по моей макушке и улыбается. Я думала, без волос стану неинтересной для мужчин, а оказывается, наоборот. По-моему, им, наоборот, хочется потрогать мою голову. Мне казалось, мое тощее тело и пересохшая кожа отпугнут их, но не тут-то было.

Я качаю головой. Хочу закричать, чтобы проваливал, но ему лучше не знать, что я иностранка – так я более уязвима, и потом, вдруг он видел меня в новостях. Вот я и молчу. Пожав плечами, он отходит.

До сих пор не могу отделаться от ощущения чужой руки на моей щиколотке. Как будто пальцы до сих пор сжимаются на ней. Кто-то увидел мое тело и захотел его.

Наношу крем от солнца и ложусь, потому что от меня никакого толку, пока я не высплюсь.

Просыпаюсь, понятия не имея, сколько времени прошло. Сажусь, гляжу вдаль, на райское море и все великолепие Бразилии, и понимаю: пора решать, сдаться или нет.

Рядом что-то лежит – раньше на этом месте ничего не было. Бумажный пакет, на нем надпись от руки. Беру пакет, читаю надпись.

В ней сказано:

«Это тебе поможет, Джо. От друга».

Написано по-английски, но если я не ошибаюсь, английским этот человек владеет далеко не в совершенстве – слишком уж старательно вырисованы буквы. С другой стороны, этот кто-то знает, что я англичанка.

Меня с кем-то перепутали. Приняли за Джо, а я не Джо. Пакет предназначался для нее, кем бы она ни была, а его отдали мне. Открываю пакет и нахожу там сырные шарики, бутылочку воды и немного денег. Их хватит на кофе и еду. Залпом выпиваю воду и замираю, тяжело дыша и надеясь, что меня не вырвет.

Когда желудок наконец успокаивается, осторожно надкусываю сырный шарик. В нем ветчина, этого я не ожидала. Бегу в море на трясущихся ногах, не хочу, чтобы кто-нибудь увидел, как меня тошнит. Желудок сжимается и извергает содержимое в воду: рвоты на удивление много, хотя я почти ничего не ела, в воде она расплывается, стайка мелких рыбешек появляется неизвестно откуда и подъедает ее.

Немного отдышавшись, возвращаюсь на пляж. Вся выпитая вода пропала даром, я опять обезвожена. Теперь, когда я знаю, что в шариках ветчина, я ем их медленно, один за другим. Они насыщают меня, я чувствую себя лучше и сильнее.

Незнакомец оставил мне еду. Жутковато. Кто-то следил за мной, и помог мне, и, возможно, этим спас мне жизнь. Знать бы, кто это был и почему, за кого меня приняли и кто такая Джо. Представляю себе еще одну бездомную девчонку по имени Джо. С ней мне было бы не так одиноко.

Пойду куплю еще воды, потому что от жажды у меня путаются мысли. Дотащусь до Росиньи, выпью воды и кофе. Тот, кто помог мне, – прямая противоположность незнакомцу, который вчера, пока я спала здесь же, на этом самом пляже, вытащил у меня все деньги. Поднимаюсь и иду, представляя рядом некую Джо, – от этого становится легче.

Наконец я добредаю до цели, я взмокла, голова гудит, ноги нестерпимо ноют. Захожу в первое же попавшееся кафе, вымученно улыбаюсь, прошу кофе с молоком – может, от молока у меня прибавится сил. Воду пью так медленно, как только могу. Заказываю два сырных шарика, что для меня роскошь, ведь я уже съела несколько с ветчиной. Про избалованную девчонку, которая в отеле наваливала горы еды на свою тарелку, хотя даже голодной не была, я не думаю. Зато вспоминаю, как Ана-Паула дала мне тарелку риса с тушеными бобами на острове Пакета. Может, когда-нибудь я попробую вернуться туда. Буду жить с ней и помогать растить малыша. Даже Бэлла станет хорошо относиться к этому ребенку, ведь Ана-Паула была так добра к нам.

Ребенок. Эта мысль способна сломать меня, я отгоняю ее.

Когда дольше торчать в кафе уже неприлично, иду к прилавку, чтобы расплатиться. Женщина за другим столиком, толстуха средних лет, слишком уж заинтересованно посматривает на меня. Опускаю голову и отворачиваюсь. Да, сама знаю: я выгляжу странно и дико. Как белая и лысая бомжиха. Естественно, все пялятся на меня. За тем же столиком сидит еще одна женщина с длинными спутанными волосами, она тоже некоторое время глядит на меня.

– Вы говорите по-английски? – спрашиваю я у хозяйки кафе. На всякий случай, а что такого?

– Говорить по-английски? – Она кивает и кричит куда-то за спину.

Я жду, что на зов придет еще кто-нибудь из взрослых, а появляется совсем маленькая девочка. У нее блестящие шоколадные глаза-пуговки, она застенчиво прячет лицо.

Женщина указывает на футболку девочки – белую, чистую и отутюженную. На ней красными буквами вокруг логотипа написано «Школа английского в фавеле».

– «Школа английского в фавеле», – читаю я и пытаюсь поймать взгляд девочки. – А ты говоришь по-английски? – обращаюсь я к ней, хотя и понимаю, что нет, ведь ей года три, самое большее – пять. Не знаю точно, я в детях не разбираюсь.

«Школа английского в фавеле».

– «В небе звездочка сияй», – поет малышка, я смеюсь, пою вместе с ней, и она наконец смотрит мне в глаза и тоже смеется.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я и присаживаюсь на корточки, чтобы наши лица были на одном уровне.

Я уже несколько дней ни к кому не подходила так близко – если не считать того типа, который хватал меня за ногу.

– Меня зовут Ана, – отчетливо выговаривает она – просто прелесть, какое же она чудо! У меня аж слезы наворачиваются. Я тоже когда-то была идеальной малышкой. Так мне казалось. Я ведь не знала, что я с самого рождения испорченная и вообще второй сорт.

Я указываю на себя.

– А меня зовут… – Я медлю. Не Элла. И не Лили. Мне нужно новое имя, и оно должно быть самым обычным. Латиноамериканским, чтобы не выделяться. Понятия не имею, каким именем назваться, а потом вдруг понимаю, что пауза слишком затянулась – это понятно даже малышке. И я говорю первое, что приходит в голову.

– Паула, – я произношу это имя так же, как делала Ана-Паула на острове. Девочка кивает. Она Ана, а я – Паула.

– Привет, Паула, – говорит она. – Приятно познакомиться.

– И мне тоже очень приятно.

Протянув руку, малышка гладит меня по голове, и я разрешаю ей. Я беседую по-английски с ребенком, который едва научился ходить. У меня в желудке еда и кофе, поэтому кажется, что весь мир вокруг стал чуть-чуть лучше.

Те, кто говорит, что деньги – еще не все, никогда не пробовали жить без них. Деньги – это в буквальном смысле слова все. Иногда раньше я давала деньги бездомным. Вытаскивала из кармана пятьдесят пенсов и чувствовала себя страшно неловко. Фиона Блэк жертвовала деньги и еду в «продуктовый банк» и говорила, что это лучше, чем давать бездомным в руки мелочь, которая наверняка будет потрачена на спиртное или наркотики.

Само собой, без спиртного и наркотиков таким людям не обойтись. Мне тоже не помешало бы какое-нибудь средство, чтобы вытеснить действительность, пусть даже всего на несколько минут. Если я когда-нибудь исхитрюсь вернуться в свой прежний мир, я буду раздавать деньги всем бездомным, каких только встречу. И кормить их, и давать еду. Буду класть им в горячие напитки побольше сахара и приносить спиртное.

– А где ты учишь английский? – спрашиваю я Ану, и она морщит гладкий лобик – не понимает.

– Английская школа? – снова пробую я и пожимаю плечами.

Оглядываюсь, подыскивая что-нибудь подходящее, чтобы показать жестами. Указываю вверх, на холмы. Потом на дом напротив и поднимаю брови. Надо же как-то объясниться. Только не забыть бы не слишком приближаться к ребенку – я помню, как отвратительно от меня пахнет.

Она хихикает и указывает в сторону холмов. Тонким с непривычки подолгу говорить голоском она объясняет по-португальски, как добраться до школы английского, показывает руками повороты налево и направо, втолковывает подробно словами, которых я не понимаю.

Я поворачиваюсь к ее матери и вскоре получаю примитивную карту, нарисованную огрызком карандаша на бумажной салфетке.

Мне хочется обнять малышку Ану, но я не знаю, прилично ли это, потому просто глажу ее по голове, как она меня. Расплачиваюсь за кофе и сырные шарики, забираю сдачу мелочью и старательно прячу ее в карман. Потом благодарю и хозяйку, и ее дочь, машу рукой, снова благодарю и машу, не обращаю внимания на толстуху, которая так и сидит, вылупившись на меня, и ухожу, стараясь разыскать с помощью карты школу, где учат английскому малышей. По всей видимости, единственный мой навык – мой родной язык.

– Привет?…

Мой собственный голос кажется чужим. В последнее время я мало пользовалась им и отвыкла слушать, как он звучит. А звучит он как голос Фионы Блэк, которая вежливо вызывает продавца из подсобки магазина. Хотя на самом деле я никто и ни на что рассчитывать не вправе.

Стою в конце переулка, на утоптанной до состояния камня земле, и понятия не имею, туда ли я пришла. Из соседней двери сильно пахнет какой-то стряпней. Дальше идти некуда: дом передо мной – последний в этом переулке. Я вижу просто дверь, которая закрыта; я уже постучалась в нее, но никто не отвечает.

Мне кажется, я шла в точности по карте. Добираться сюда пришлось долго, часто возвращаться обратно и поворачивать в другую сторону, угадывать в каракулях хозяйки кафе ориентиры, соображать, где надо свернуть за угол, отшатываться от проносящихся мимо мотоциклов и при этом не забывать делать вид, будто я знаю, что делаю и чего ищу. Вдобавок сегодня ходьба дается мне с трудом.

Я просто не могу дойти наконец, обнаружить, что все закрыто, и сдаться.

– Hola? – кричу я, гадая, почему сразу до этого не додумалась. Я же в Рио. Здесь мы говорим «Hola». Или «Oi».

Я стою в тени, здесь довольно прохладно. Моя одежда стала жесткой от соленой воды, которая оставила на ней белесые разводы.

– Хэллоу?…

Кто-то выглядывает в окно верхнего этажа. Я отступаю от двери. Насколько я вижу, это девушка моих лет. У нее распущенные черные волосы и, кажется, приветливое лицо. Она азиатка, похожая на девочек, с которыми я училась в шестом классе, – такая же кремовая кожа, сияющая здоровьем. Интересно, насколько я сама сейчас отличаюсь от них.

По-моему, как небо от земли.

– А, привет, – говорю я и набираю побольше воздуха. Сейчас главное – все сделать правильно. Стать бы мне Эллой Блэк, но с уверенностью Бэллы. – Привет, я просто хотела узнать… это вы здесь даете уроки английского?

– Да-да, минуточку. Я сейчас спущусь.

В ожидании я мысленно обдумываю свои следующие слова. Вряд ли эта девушка здесь за главную, слишком уж она молода. Тогда пусть отведет меня к своему начальству, и я буду умолять дать мне работу учителя английского. Я не смогу ни назвать свое настоящее имя, ни предъявить паспорт, и денег у меня тоже почти нет. А еще мне нужно место, чтобы выспаться.

В успех не верится, но я должна добиться своей цели.

Слышу, как в замке поворачивается ключ, отодвигается засов, и вот девушка уже стоит передо мной. Пытаюсь увидеть себя ее глазами и сразу понимаю, что лучше бы не пыталась.

– Привет, – говорю я. – Я Джо. Вот, подумала – может, вам здесь нужен учитель английского…

Если мне сегодня и удается хоть что-нибудь, то благодаря незнакомому человеку, который оставил еду, воду и деньги для Джо. Пожалуй, я и есть Джо.

– О, привет, – отзывается она. – Привет, Джо. Обычно сюда приезжают по программе. Бен говорил, что кто-то недавно отказался, но вряд ли…

Я благодарна ей уже за то, что во взгляде, которым она смотрит на меня, нет отвращения. Она говорит со мной как с равной, хотя я – здоровенная и мерзкая помойная куча.

– Я охотно возьмусь за любую работу, – уверяю я, зная, что в моем голосе сквозит отчаяние.

– Отлично. Ладно. Так…

Вижу, она в замешательстве. Наблюдаю за ее внутренней борьбой: она пытается решить, можно ли ей впустить меня в здание.

Не знаю точно, что у нее за акцент, но только не с юга-востока Англии. Кажется, ирландский, но в акцентах я мало что смыслю.

– Я Жасмин, – говорит девушка. – Тебе надо обратиться к Бену или Марии. Сейчас попробую дозвониться до кого-нибудь из них. Сегодня дети придут попозже. Ты не?… – Она умолкает. – Принести тебе кофе или еще чего-нибудь?

Сочувствие в ее глазах может оказаться для меня последней каплей. Держусь из последних сил.

– Буду очень признательна за кофе и стакан воды, если найдется, – поспешно отвечаю я, отчаянно стараясь выглядеть тем человеком, которым мне сейчас просто необходимо быть. – Извини. Прошу простить меня за дикий вид.

– Ой, да ничего. Честно. Ты проходи, присядь, а я принесу тебе попить. И кофе, и воду.

Комната, куда она меня привела, – класс для занятий, все стены здесь расписаны видами Рио. Небеса розовые, море желтое, все такое яркое и жизнерадостное. Я разглядываю нарисованную статую Христа-Искупителя, на бледно-голубом лице которого явно детской рукой изображена широкая улыбка.

– Спасибо, – говорю я Христу-Искупителю.

Когда я приезжала к нему, я даже не подозревала, что вот-вот случится. А он, наверное, знал. Сейчас мне не помешало бы искупление грехов.

На стенах развешаны ламинированные плакаты с названиями цифр и цветов, со словами на английском. На бельевой веревке под потолком, на прищепках – рисунки пальчиковыми красками. Места для учеников – пластиковые стульчики детского размера с маленькими столиками перед ними, я с трудом втискиваюсь на один из этих стульчиков. Колени приходится поднимать почти до плеч, о комфорте вообще речь не идет, но мне хочется на минутку положить голову на сложенные перед собой на столике руки.

– Эй! Извини…

Слышу слова, но не могу пошевелиться. Когда я засыпала на пляже и в переулке, я просыпалась, точно зная, где я и что должна делать. Но на этот раз мое сознание в глубокой отключке, я прихожу в себя медленно – сначала думаю, что я Элла Блэк, потом вспоминаю, как мы прилетели в Рио, как мои родители врали мне, как у меня украли деньги, как я сама украла у кого-то деньги, а теперь я в фавеле, Бэлла – часть меня, и я бездомная. Я пришла туда, где учат английскому, мне надо произвести хорошее впечатление.

– Прошу меня простить…

Голос мужской, и звучит он совсем не виновато: хоть я и не успела полностью прийти в себя, я понимаю, насколько сильно он раздражен. Я втиснулась на крохотный стульчик. Моя спина, руки, шея протестующе вопят, когда я пытаюсь выпрямиться, и я не осмеливаюсь даже встать, потому что наверняка рухну на пол.

Незнакомец улыбается, но характер у него явно железный, решительный. Он чернокожий, выглядит неофициально в синих шортах и футболке с эмблемой «Школы английского в фавеле», у него длинные дреды и бритое лицо, но держится он строго, и я чувствую, что он злится. Надо ему понравиться. Надо обаять его, хоть я совсем не обаяшка, а он не похож на человека, готового поддаться обаянию. Придется действовать как раньше: просто притворяться нормальной и надеяться, что я и вправду сойду за нормальную.

Он протягивает мне стакан воды, я выпиваю ее залпом.

– Привет. Прошу меня простить, – эхом повторяю его недавнюю фразу и встряхиваю головой, пытаясь сообразить, что бы еще добавить от себя.

Умоляю Бэллу одолжить мне ее смелость, только без ее гнусности, хотя уже не знаю, где заканчиваюсь я и где начинается она. Обращаюсь к той стороне моего мозга, которой заведует Бэлла, черпаю оттуда немного отваги.

– Прошу прощения, – еще раз говорю я, – я нечаянно уснула.

Он, наверное, видел меня в газете. Кажется, я выдумала какую-то правдоподобную историю вместе с новым именем для себя, вот только ни то ни другое теперь не могу вспомнить.

– Просто очень устала.

– Понимаю. Так вы, значит, ищете работу? Я Бен. Извините, но нам нечего предложить, так у нас не принято. Жасмин надо было сразу вам объяснить.

Я практически уверена, что он бразилец; по-английски он говорит бегло, с американским акцентом.

Жасмин не следовало меня впускать. Говорить об этом ему незачем – все и так ясно, без лишних слов. Ему хочется вытолкать меня взашей и закрыть за мной дверь.

– Я могу вам помогать. Могу учить английскому или делать еще что-нибудь. Все, что понадобится. Сегодня я познакомилась с одной из ваших маленьких учениц. С Аной.

От глаз Бена ничто не ускользает. Прямо вижу, как каждая подробность, касающаяся меня, преобразуется в информацию и складывается на хранение. Он прямо как мистер Ричардс, который был нашим учителем в десятом классе. Однажды он заметил, как я готовлюсь кольнуть себя циркулем в руку, чтобы утихомирить Бэллу, и с тех пор я видела по его глазам, что он вспоминает об этом случае каждый раз, глядя на меня. И возненавидела его за это. Очень хотелось объяснить ему, что я бы все равно ничего не сделала.

– Вы извините, – говорит Бен, – но вы явно в затруднительном положении, к тому же серьезно больны – это очевидно. Честно говоря, судя по виду, вам бы надо в больницу. Наши волонтеры попадают сюда не бесплатно. Они платят взнос заранее – на эти средства мы существуем, – и все детали мы улаживаем еще до их отъезда из дома. Но к нам крайне редко приходят вот так. Волонтеры, участвующие в нашей программе, – студенты, которые берут академический год[13], в основном из Европы, США, Канады и Австралии, а не случайные люди, не имеющие лицензии на преподавание английского как иностранного. И если уж начистоту, вы не похожи на человека, которому хватит сил удержаться на рабочем месте.

Перевожу дыхание, стараюсь придумать убедительный ответ. Призываю на помощь Бэллу, и она приходит. Моя темная сторона действительно является, чтобы помочь мне.

– Я не больна, – говорит она. Он думает, что у меня рак. Я так паршиво выгляжу, что этот человек считает меня смертельно больной. – На самом деле случилось вот что: я путешествовала, но мне не повезло. Меня ограбили, так что сейчас у меня почти ничего с собой нет, как вы видите, но вскоре мне пришлют денег из дома. Как я здесь оказалась, долго рассказывать, но я не совершила абсолютно ничего противозаконного. Пока не пришли деньги, я сплю под открытым небом, но так больше продолжаться не может. Честное слово, я не больна и не жду никакой материальной помощи. Сегодня при мне нет денег, чтобы заплатить вам, но я отдам их вам, обещаю. Я уже преподавала английский и много знаю об искусстве и литературе.

– Правда? Где вы преподавали?

Бэлла ляпает наобум:

– В Венесуэле.

Это слово было написано на бейсболке у мужчины, которого я видела в поезде по пути на гору. Нарисованный на стене класса Христос-Искупитель напомнил мне тот день. К счастью, после смелого заявления Бэллы Бен не собирается выяснять подробности – тем лучше, а то я не сумела бы назвать даже столицу Венесуэлы.

Он меряет меня взглядом.

– Дело в том, Джо, – начинает он, – что я на самом деле не могу принять вас к нам в качестве волонтера. Во-первых, потому, что наши волонтеры спонсируют наше общее дело. Да, к студентам, уезжающим на академический год в бедные страны, чтобы творить добро, в обществе относятся неоднозначно, но мы добились нормальной работы нашей школы. Мы не сиротский приют – вы же видели Ану, так что знаете, что у наших учеников есть родители. Мы преподаем английский местным детям, потому что благодаря этому у них больше шансов преуспеть в жизни. У нас сравнительно сильная текучка кадров, но мы с Марией, моей напарницей, следим, чтобы это никак не отражалось на знаниях детей. Наша школа – тщательно организованное учебное заведение, и я не могу заниматься благотворительностью всякий раз, когда к нам являются граждане западных стран, у которых проблемы со здоровьем и нужно где-то перекантоваться. Сожалею. Да, это звучит жестоко, но у вас есть выбор. Обратитесь в посольство вашей страны, и вас отправят домой.

В посольство мне нельзя, ведь я рассекла человеку лицо.

– Неужели для меня здесь совсем не найдется дел? – спрашиваю я. – Я могла бы подметать полы. Готовить. Мыть унитазы.

– Будет лучше, если вы отправитесь домой, а мы займемся нашими учениками. При всем уважении, Джо, мы вам ничего не должны. Вы ведь сами понимаете, что попадете домой, если обратитесь в британское консульство. О вас позаботятся. Для того они и находятся здесь.

– Но ведь кто-то же только что отказался от места учителя, – напоминаю я. А почему бы и нет? Терять мне уже нечего. – Жасмин говорила.

– Правда? – Известие его не радует. – Ну что ж, люди часто пугаются и идут на попятный. Это ничего не значит.

– Дайте мне шанс. Испытательный срок. Всего один день.

Бен неуловимо меняется, словно его решимость отказать мне уже на исходе. Вздыхает и закатывает глаза.

– Ну и настойчивая же вы, господи! Послушайте, ради всего святого, примите душ. А там видно будет, но вас в лучшем случае хватит на пару дней нудной работы. Вы, конечно, вправе подать заявку на участие в программе, раз уж вы все равно здесь и если у вас найдется нужная сумма – кстати, она довольно велика, и каждый пенни из нее пойдет на наши повседневные расходы. Примите душ, приведите себя в порядок хоть немного, и я разрешу вам временно заменять недостающего учителя. Если, как вы говорите, вы умеете преподавать. Сегодня утром поработаете на пару с Жасмин, чтобы я посмотрел вас в деле.

Я улыбаюсь ему от всей души. Соломинка, за которую я хватаюсь, совсем тоненькая, но кажется огромной. Голова кружится, я теряюсь. Он позволит мне заняться каким-нибудь делом. И я должна справиться с ним блестяще. Притворись, что блистаешь, и ты заблистаешь взаправду. Жаль только, что нельзя попросить у него еды. У Жасмин – можно, но у этого человека – ни в коем случае.

Жасмин выводит меня из класса, я иду за ней вверх по темной лестнице в коридор с бетонным полом. Она молчит, поскольку не знает, что сказать, но излучает сочувствие и доброту. Она толкает дверь слева от нас, за ней крошечная ванная с бетонным полом, душем, раковиной и унитазом.

– Вот, пожалуйста. Это и есть наша великолепная ванная. Минутку… – Она выходит и почти сразу возвращается с ветхим полотенцем, которое дает мне. – Слушай, а какой-нибудь другой одежды у тебя нет? У нас – только вещи, которые оставила Кейт. Она недавно уехала, несколько дней назад. В Аргентину. Пожалуй, по размеру они тебе подойдут. Даже великоваты будут.

Я смотрю в большие глаза на симпатичном лице Жасмин.

– Спасибо. Спасибо. Спасибо тебе, Жасмин. Огромное спасибо. Сегодня утром нам с тобой работать вместе. Наверное, Бен так решил, потому что разозлился на тебя – за то, что ты меня впустила. Что у нас по плану этим утром?

– Уборка. Административная работа. Первый урок – в одиннадцать. Придут дети постарше, одиннадцатилетки.

Получив вместе с полотенцем одежду, я запираюсь и пускаю воду в душе. Проточная теплая вода – немыслимая роскошь, я изумляюсь тому, что люди укротили стихию, заставили ее течь по трубам и изобрели краны. Я не помню себя от радости, старательно смывая соль с тела и подставляя воде пушок на макушке.

Теперь главное – ничего не испортить. Под душем мне хочется броситься на пол и разрыдаться, но надо помогать Жасмин учить английскому каких-то одиннадцатилетних детей. Для этого мне понадобится больше сил, чем я рассчитывала, но надо собраться с ними хоть как-нибудь.

Смутно припоминаю, что существуют разные увлажняющие средства для лица и тела, а также декоративная косметика, парфюм и прочие дорогостоящие штуки, но вместе с тем точно знаю: никогда еще я не принимала душ прекраснее этого и, надеюсь, больше никогда не приму. Больше никогда – потому что душ лучше этого может случиться только после чего-нибудь настолько же плохого, как мои предыдущие несколько дней, а такой беды в своем будущем я вообразить не в силах.

Одежда, которую мне отдала Жасмин, – это шорты в спортивном стиле, длиной мне почти до колен, и футболка с эмблемой «Школы английского в фавеле». Такую же, только размером поменьше, носит малышка Ана и Бен, но у него размер футболки гораздо больше. Жасмин даже разыскала для меня нижнее белье. Я без колебаний надеваю чужие трусы и лифчик, и они мне впору. Все чистое. Пахнет дешевым стиральным порошком, а мне кажется, что это лучший парфюм в мире.

Я чищу зубы, намазав палец зубной пастой, и лишь мельком позволяю себе взглянуть на свое отражение в пятнистом зеркале. А я и вправду выгляжу больной. Кожа потемнела, но неравномерно. Без волос лицо выглядит непривычно и уродливо. В глазах все еще видна я.

Пытаюсь вспомнить школьные уроки французского. Как полагается преподавать иностранный язык детям, если они уже выросли из малышовых стишков и песенок? Понятия не имею. Значит, буду делать то же, что и Жасмин, и держаться при этом уверенно.

Думать обо всем остальном я себе запрещаю. Сейчас ничто другое не имеет значения. От моих стараний сейчас зависит вся моя жизнь: если я справлюсь и выдержу пару дней работы, а потом, может быть, где-нибудь раздобуду денег, я останусь жить здесь, как Жасмин и остальные, пока неведомые мне волонтеры. Тогда у меня появится шанс.

– На какой они сейчас ступени?

Я прихлебываю кофе – уже вторую чашку, которую мне заварила Жасмин, так как первой я не дождалась, уснула. Кофе растворимый, вроде того, о котором в комнате отдыха нашей школы шестиклассницы отзывались, презрительно фыркая, и это лучший напиток в мире. Здесь все самое лучшее. Я додумалась спросить «на какой они сейчас ступени?», совсем как настоящий учитель, и от этого у меня потеплело внутри. Мне кажется, будто я повисла на краю скалы, уцепившись за нее одними только ногтями. А Жасмин даже не подозревает, что сейчас наклонилась и тащит меня вверх.

– Ох, это трудный возраст, – отвечает она. – С малышами гораздо проще. Вообще-то это урок рисования, только на английском. Ты умеешь рисовать? Если нет, неважно. Я вот совсем не умею.

– Я… – Я осекаюсь. Сказать я собиралась «я сдаю рисование на аттестат повышенного уровня». Но вместо этого я говорю: – Я люблю рисовать. Может, я в этом и не сильна, но мне нравится.

– Вот и от меня на этих уроках почти нет толку. Я просто даю детям возможность рисовать то, что хочется. У некоторых неплохо получается. Так что все будет хорошо. Знаешь, как мне в первый раз было страшно!

Спохватившись, она оглядывается, чтобы проверить, нет ли поблизости начальства.

– Я, конечно, все перепутала, но обошлось, я ведь уже считалась участницей программы. Бен любит проверять каждого, кто приезжает сюда. Он такой придирчивый. Но я же буду рядом, Джо. В одиночку никто из нас не проводит уроки. Так что ты справишься, я тебе помогу.

Я улыбаюсь ей.

– Господи, Жасмин, ты чудо! Так что нам надо делать?

Она смущенно розовеет.

– Ну, для начала мы немного поговорим, потом раздадим им бумагу и карандаши. Сегодня пусть рисуют все, что им нравится. Они молодцы. А если растеряешься, просто начни расспрашивать их про футбол.

Двадцать минут спустя я держусь только за счет адреналина. Наклонившись над костлявым плечом тощего мальчишки, я восхищаюсь его рисунком, на котором футболист отвел назад ногу, чтобы ударить по мячу. Перед ним открытые ворота, едва обозначенный вратарь кидается явно не в ту сторону.

– Го-о-о-ол! – кричу я.

Автор рисунка отвечает по-португальски, но я, похлопав его по плечу, прерываю:

– По-английски.

– Люди. – Он указывает на пустое место по краям рисунка. Я беру у него карандаш и смотрю на лист бумаги. Рисовать за этого мальчишку было бы неправильно, но я могу поступить так же, как сделала бы мисс Кук, которая давным-давно, в другой жизни, учила меня рисовать. Думаю, все получится. Оглядываюсь, вижу, что никто не смотрит на меня, и старательно рисую несколько зрителей. Потом намечаю контуры трибун, обозначаю верхний ряд моря человеческих лиц и отдаю карандаш мальчишке.

Вот это мне нравится. Я могу хоть кому-то помочь. Например, мальчишке – и с рисунком, и с английским. Все, что я умею, теперь в его распоряжении. Оказывается, не зацикливаться на себе гораздо проще.

Оборачиваюсь и вижу, что за мной наблюдает Бен.

Мальчишка широко улыбается. У него светлое родимое пятно сбоку на лице, от улыбки оно меняет форму.

– Спасибо, учитель Джо, – говорит он и снова берется за рисунок, перестает улыбаться, сосредоточенно хмурится, дополняет мой набросок деталями – прорисовывает каждое лицо, каждую гримасу. Его зрители рады, потрясены, опечалены, изнывают от скуки. Они настоящие люди – примитивно нарисованные, но настоящие.

Оставляю его наедине с рисунком и прохаживаюсь по классу. Темноволосые головы склонились над столами. На бумаге вижу горстку домов вплотную друг к другу, пустой пляж, членов семьи, которые держатся за руки. Останавливаясь рядом с учениками, я показываю им, как с помощью перспективы сделать домик более реалистичным, как набросать контуры лица, чем заполнить свободное место на листе. Оказываю каждому ученику именно ту помощь, которая ему нужна. И полностью сосредоточиваюсь на всех по очереди.

– Говорим по-английски, – напоминает Жасмин.

Она тоже ходит по классу и помогает детям.

Одна из девочек поднимает руку, я подхожу и разглядываю ее рисунок: на нем сама она сидит на крыльце, подпирая ладонями подбородок. Вид у нее угрюмый.

– Она чем-то недовольна, – замечаю я. – Это ты?

Девочка кивает.

– Да, – говорит она и хихикает, взглянув на мою голову.

Я улыбаюсь в ответ, глажу макушку ладонью. Потом помогаю ученице закончить рисунок, еле заметными линиями обозначаю другие дома на той же улице и других людей. Добавляю линии перспективы. Девочка кивает и принимается дорисовывать соседний магазин.

Если бы я сама планировала урок, я показала бы им, как надо рисовать. Сегодня они рисуют что хотят, и никто не станет искать в их работах недостатки, потому что главное, как мне кажется, – чтобы они сидели в классе, старались, говорили по-английски, сосредоточивались на своем деле. Но по-моему, если уж рисовать, неплохо было бы заодно поучиться делать это правильно.

Я предложила бы им нарисовать предмет, находящийся прямо перед ними, или портреты друг друга. Показала бы им автопортрет Фриды Кало: пусть тоже попробуют изобразить что-то в этом роде. Объяснила бы, как сделать тень, и будь моя воля, правильно выбрала бы для них карандаши. Рассказала бы о перспективе и точке схода. Мы рисовали бы и силуэты, и глиняные горшки, и абстракции в духе Джексона Поллока. Я раздобыла бы яркие краски и показала им, что такое абстрактное искусство. Отвела бы их на холм, чтобы зарисовать вид с него. Сделала бы все возможное, чтобы вдохновить их, помочь самовыразиться, раскрепоститься в процессе творчества. Искусство делает жизнь увлекательнее.

А пока я просто хожу по классу, помогая то одному ученику, то другому. Показываю девочке, расплакавшейся от досады, как можно рисовать лица, чтобы они не выглядели детскими каракулями, она кивает и приступает к работе.

Видела бы меня сейчас миссис Браунинг.

Урок продолжается всего час, а потом Жасмин хлопает в ладоши, чтобы сказать несколько слов в заключение, и мне опять хочется изменить все правила, оставить учеников здесь на весь день, рисовать и рисовать. Мне удалось полностью забыть о Бене, но он все это время наблюдал за мной. И теперь, пока дети под руководством Жасмин говорят хором: «До свидания, учитель Жасмин! До свидания, учитель Джо!», Бен встает. Дети еще не успели покинуть класс, болтая по-португальски и показывая друг другу рисунки, как он уже подходит ко мне.

– Это было интересно, – говорит он тоном, который мне не удается разгадать. – Вы художница?

– Непрофессиональная, – и я сразу чувствую себя глупо.

Он и не спрашивал, профессионал я или нет. Разумеется, нет. Но меня в эту минуту переполняет возбуждение. Урок мне ужасно понравился. Настолько, что хочется повторить его.

– Но способная. Как бы вы провели урок рисования, если бы представилась такая возможность?

– Я понимаю, что они приходят сюда учиться английскому, но я заодно учила бы их рисовать. Расставила бы парты полукругом, предложила бы всем нарисовать одно и то же, показывала приемы работы. Если бы можно было раздобыть другие карандаши, я бы выбрала более мягкие. А если бы у нас были краски, мы могли бы рисовать ими в разной манере. И глина – чтобы лепить фигурки и посуду.

Я говорю и говорю, удивляясь бесконечному потоку слов и в то же время тому, что Бэлла придала мне силы, а злость оставила при себе. Вместе с тем я хорошо понимаю: пока я говорю, Бен не выгонит меня. Но рано или поздно мне придется умолкнуть, потому что тема моего монолога конечна.

– Спасибо, Джо, – говорит он. – Знаете, мне надо как следует подумать и обсудить все это с Марией. Можете побыть здесь еще немного, помочь девушкам привести помещение в порядок, если хотите, но и только. Наш долг – заботиться о безопасности детей, и я не могу позволить вам остаться, пока это решение не будет согласовано. Так что приходите снова завтра к двенадцати.

– А можно остаться прямо сейчас? Пожалуйста! Я возьмусь за любую работу. Помою вам полы. Буду готовить. Я… сделаю что хотите. Что угодно. Абсолютно все!

Чужая рука хватает меня за щиколотку и тащит к себе.

Мне нужна дверь.

Нужна крыша.

Бен неумолим.

11

26 дней

Просыпаюсь от того, что меня трясут, взяв за плечо. Машинально сжимаю руку в кулак, готовая отбиваться, визжать, причинять боль и спасаться бегством.

Жасмин отшатывается.

Я вижу перед собой ее лицо.

– Извини, – говорю я. – Прости, Жасмин, я не хотела…

– Да нет, ничего, – спешит перебить она. – Так я и думала, что это ты, Джо. Послушай, здесь тебе спать нельзя. Ты что, всю ночь так провела? Господи, заходи в дом скорее. Надо было сразу сказать. Я бы тебя впустила.

Распрямляю ноги, потягиваюсь, с трудом встаю. Жасмин помогает мне подняться, я крепко вцепляюсь ей в руку. Держаться с ней за руки мне нравится.

Небо светлеет, дождь продолжает моросить. Еще рано. Слышен шум машин на большой улице. Местные спешат на работу. Разминаю мышцы, как могу, тянусь вверх, к небу. Спина этому не рада. Руки тоже. Не согласится ли Жасмин уступить мне на время свою кровать?

– Бен сказал мне прийти в двенадцать, – объясняю я. – Он бы не разрешил тебе впустить меня.

– Ну, его ведь здесь нет, так что он ничего не узнает, верно? Идем.

Задумываюсь: понимает ли Жасмин, что место для ночлега я выбрала с таким расчетом, чтобы можно было в крайнем случае закричать и позвать ее на помощь? Известно ли ей, что она – мой единственный друг в Южном полушарии? Вспоминаю Лили и Джека и тоскую по ним обоим всей душой.

На часах четверть седьмого. Жасмин заваривает мне кофе и наливает стакан воды, и я рассыпаюсь в искренних благодарностях. Мы устраиваемся на тесной кухоньке, где я раньше не бывала, Жасмин дает мне два банана и кусок хлеба с джемом. Я изо всех сил стараюсь не слопать все это в один присест.

– Ты рано встаешь, – говорю я.

Она улыбается.

– Как всегда. А что такого? Просто я люблю раннее утро. Но послушай, Джо… значит, ты ночуешь под открытым небом?

– Ох, Жасмин… Это кошмар. Не знаю даже, как объяснить… – Я умолкаю. Мне ни в коем случае нельзя сорваться.

– Что объяснить?… – Она не договаривает.

Жасмин – милая девушка, я же вижу, что она стесняется даже спрашивать, что со мной стряслось, – а вдруг мне неприятно вспоминать. И я благодарна ей за это. Вместе с тем не хочу, чтобы она попыталась разыскать меня в Сети, так что уж лучше я сама расскажу о себе.

– Я путешествовала… – Придется следить, чтобы версия моих приключений для нее совпадала с объяснениями, которые я дала Бену, – но кое-что пошло не так. Я немного преподавала в Венесуэле. Да, я понимаю, что выгляжу так, будто больна, но на самом деле нет. А голову я побрила, потому что покрасила волосы и получилось просто ужасно. Потом меня ограбили, а еще я рассталась с парнем.

По крайней мере, последнее – чистая правда. Моим отношениям с приемными родителями определенно пришел конец. А отношения с Кристианом только начинали складываться, когда я сбежала.

– Вернуться домой я не могу: ничего хорошего меня там не ждет. Будет только хуже. Так что я пробыла здесь некоторое время, и теперь мне надо только немного прийти в себя, встать на ноги, а для этого… заняться тем же, что делаешь ты.

Не могу признаться ей, что я сделала с незнакомцем в кафе. Эту тайну я буду держать в себе, пока она не настигнет меня.

– Ты такая сильная.

Сильной я себя не чувствую, но пока я рассказывала другому человеку, что ночевала на улицах, я поняла, что выгляжу в его глазах стойкой и выносливой.

– Да нет, – говорю я. – Вернее, да, но только по необходимости.

– Джо, вчера в роли учительницы ты была просто супер. Я прямо восхищалась тобой. Ты так по-доброму говорила с детьми. А я немного стесняюсь всех, кроме самых маленьких. Безусловно, ты намного лучше всех нас. Честно говоря, Бен в отчаянии, потому что все мы ни на что не годимся, но считает, что его долг – натренировать нас в процессе работы. Он понимает, что почти все мы еще учимся, вдобавок заплатили за то, чтобы очутиться здесь, а получаем за свои труды совсем немного, – вот так здесь все устроено. Профессиональные учителя не желают платить, чтобы устроиться на работу, а людям, которых мы учим, уроки языка не по карману, но для всех нас английский – родной язык, значит, можем хоть как-то научить ему. Видела бы ты, как Бен наблюдал за тобой. Он решил, что ты – просто сокровище. Потому и передумал.

Я улыбаюсь ей.

– Так меня еще никто и никогда не хвалил.

Мысленно я повторяю ее слова: «Ты так по-доброму говорила с детьми. Он решил, что ты – просто сокровище». Раньше я ничем таким не занималась, а попробовала – и все получилось.

Я снова принимаю душ и к тому времени, как другие волонтеры приходят завтракать, уже лежу в постели Жасмин, прячась от всех до полудня. В ее комнате нет ничего, кроме железной койки, полки для одежды и маленького стола со стопкой книг.

Я не свожу с них глаз. Книги – роскошь, иной мир на тот случай, когда надо забыться. Будь у меня книги, любые жизненные тяготы было бы легче перенести. Я смогла бы гораздо успешнее отгораживаться от действительности.

Беру одну из них. Книга детская, «Маленькая принцесса», явно много раз читанная. Я помню ее с детства. Начинаю читать.

К полудню я все еще вялая после сна и от усталости, но стою перед Беном в собственной одежде, которую я постирала в пресной воде и просушила на подоконнике, под ярким солнцем. Окна и двери распахнуты, в классе пахнет горячей землей после дождя.

– Вы вернулись, – говорит Бен.

– Да. Вернулась.

– Присядем, Джо.

Я иду за ним, мы оба садимся за столы в меньшем из классов. Лицо Бена не выдает никаких чувств. Мой «план Б» – промышлять мелким воровством на туристических пляжах. Только для того, чтобы подсобрать достаточно денег, купить билет на север Бразилии и в новую жизнь. Может, там, на севере Бразилии, кто-нибудь захочет учиться у меня английскому. Это мое единственное умение, а поскольку паспорта у меня нет, покинуть страну я не могу.

– Я поговорил с Марией, – начинает Бен. – Она захотела познакомиться с вами, но сегодня у нее весь день уроки в Видигале, так что прийти она не сможет. Послушайте, Джо. Ситуация нетипичная, вы должны понять, почему мы колеблемся.

Закрываю глаза. Сейчас скажет, чтобы я уходила отсюда. Так я и знала.

– Но вчера вы хорошо поработали, и мы хотели бы, чтобы вы преподавали у нас рисование – некоторое время, на пробу. Можете также помогать на других уроках. – Он достает из сумки несколько бланков и придвигает их ко мне. – Мне надо, чтобы вы заполнили все это – номер паспорта и так далее, тому подобное, – и нам еще предстоит разговор о деньгах.

Мне хочется обнять его. И поцеловать. Я удерживаюсь с трудом.

– Конечно.

Я стараюсь говорить чинно и с достоинством, ничем не выдавая свое ликование. Но эмоции рвутся наружу, глаза наполняются слезами, и я смаргиваю их, хоть и знаю, что Бен все видит.

– Мы не можем платить вам – как вам известно, это вы сначала должны заплатить нам. Но мы можем кормить вас вместе с остальными волонтерами. Вам явно необходимо жилье, я только что поговорил с Жасмин, и она готова делить с вами комнату, так что принесем туда матрас – будете спать на полу. Сдается мне, возражать вы не станете.

– Это было бы просто замечательно. Честное слово. Самое…

Приходится замолчать: меня душат слезы. На миг зажмуриваюсь, делаю несколько глубоких вдохов. Не хватало еще сорваться сейчас, когда у меня уже есть спасительная соломинка. Нельзя ни в коем случае. Иначе я все безнадежно испорчу. Я беру бланки: заполню их всякой ерундой, авось никто не станет проверять.

Крыша над головой. Ночлег. Еда. Меня пошатывает, слышен звон в ушах, но это не Бэлла. Только благодаря Бэлле я продержалась последние несколько дней. Бэлла трудилась вместе со мной, а не против меня, и звон в ушах – это просто усталость и облегчение.

– Не спешите. – Ладонь Бена ложится на мое плечо, я продолжаю жмуриться, он не дает мне потерять равновесие.

Долгое время я не говорю. Не могу.

– Я готова делать что угодно, – обещаю я, собравшись с силами. – Любую работу. Готовлю я ужасно, но научусь. Буду убирать. Я так признательна вам. Я стану лучшим учителем из всех, какие у вас были.

Он кивает и встает.

– Надеюсь.

Бумаги я заполняю старательно, назвавшись Джозефиной Марш и выдумав номер паспорта, а потом до конца дня помогаю на всех уроках. Готовлю для всех напитки. Хочу заняться стряпней, рвусь на кухню, но мне не разрешают, потому что сегодня дежурят волонтеры Скотт и Клара, и я вижу, как они недовольны тем, что я прошу их дать мне еще какую-нибудь работу.

Наконец я выхожу пройтись – не хочу намозолить им глаза в первый же день. Им, наверное, не терпится обсудить меня. При школе живут десять волонтеров, и девять из них только сегодня увидели меня впервые. Дохожу до большой улицы, эстрада де Гавеа, и провожу следующий час, плутая по улочкам и переулкам. Теперь я воспринимаю их иначе, ведь у меня есть цель, дом и работа.

Блуждания приводят меня в джус-бар у подножия холма – первое заведение Росиньи, в котором я побывала. Хочу вернуться в прошлое, к себе прежней, той, что вышла из такси, спрятав наличные в белье, и объяснить ей, что действовать надо иначе. Хорошо бы мне удалось сразу направить ее в школу английского, чтобы она отдала деньги Бену и подала документы на участие в программе как полагается.

У меня есть немного мелочи, на сок хватит, и я заказываю тот же, который первым попробовала здесь, – розовый, с клубникой и арбузом. Сажусь за столик и готовлюсь растягивать удовольствие.

Я медленно пью сок и наблюдаю за прохожими. Хозяин лавки, где висят козьи туши, стоит в дверях. На этой же улице – заведение парикмахера, который побрил мне голову: он видит, что я смотрю на него, и приветственно поднимает руку. Вижу сварщика и продавца пестрой одежды, занятых своими делами. К остановке подъезжают автобусы, одни люди выходят из них, другие заходят. Провода сходятся и расходятся над головой. Тормозят такси. С ревом проносятся мотоциклы. Семья за соседним столиком ссорится, но, кажется, беззлобно. А я сижу и наблюдаю. Мне нравится потягивать сок через соломинку и знать, что в нем полно витаминов, от которых у меня прибавится сил.

Нравится знать, что мне есть где спать сегодня ночью, а еще есть работа, значит, я – часть сообщества. Облегчение от этих мыслей так велико, что мне требуются сознательные усилия, чтобы не лишиться чувств.

Смотрю, как подъезжает очередное такси. Выходит какой-то мужчина. На нем костюм, в котором он, наверное, уже запарился, он наполовину лыс, остатки черных волос старательно зачесаны назад. Он расплачивается с таксистом, наклонившись к его окну, и пешком идет по улице, ведущей на холм, явно зная дорогу.

Медленно проезжает полицейская машина. Я опускаю глаза. Может, меня до сих пор ищут, а я не хочу попасться. Правда, на себя прежнюю я уже совсем не похожа: я сильно похудела и с бритой головой выгляжу другим человеком. И все-таки я – именно та, кого они искали.

Дверца следующего подкатившего такси выпускает белую женщину с длинными спутанными волосами. На ней платье оттенка лайма и сандалии. Наблюдаю, как она расплачивается с водителем и идет вверх по улице, помахивая рюкзачком. Я уже видела ее раньше. Чуть поодаль навстречу ей выходит толстуха явно из местных, и они направляются дальше вдвоем, увлеченные разговором.

Очередное такси привозит троицу мужчин не старше тридцати, они вываливаются из него, ржут, заходят сюда, в бар, садятся за ближайший столик, толкаются и болтают во весь голос. Я съеживаюсь, становлюсь незаметной: меньше всего мне сейчас нужно привлекать к себе внимание, чьим бы оно ни было.

Быстро допиваю сок и направляюсь к школе английского. Домой. Непривычно называть ее так, но в настоящий момент она в большей степени мой дом, чем какой-либо другой.

Дом – странное понятие. Интересно, на самом ли деле он нужен мне.

12

20 дней

Просыпаюсь рано (наверное, больше никогда в жизни никуда не просплю), заправляю постель тихонько, чтобы не потревожить Жасмин, которая крепко спит, разметав волосы по всей подушке. Моя постель – матрас на полу, самое роскошное ложе на свете. Я здесь уже шесть дней, и если Жасмин встает рано утром, делает растяжку, а потом пишет дневник и пьет кофе, я обычно поднимаюсь еще раньше.

Перед сном я читала «Убить пересмешника». Бен прав – книги здесь подобрались в основном случайные, но есть и признанная классика, и я собираюсь перечитать ее всю том за томом. Я выхожу из комнаты, прихватив книгу с собой, тихонько спускаюсь на первый этаж, отпираю дверь и сажусь на крыльце, выходящем в переулок. Вон там, в переулке, я спала шесть ночей назад, теперь сплю на расстоянии всего нескольких метров, а кажется, будто в другой вселенной.

Это единственное время суток, которое принадлежит мне одной. Солнце заливает светом переулок, и хотя я сижу в тени крыльца, мои босые ноги на свету, им тепло. Сегодня мне предстоит провести несколько уроков для детей, готовить, показывать другим волонтерам, как надо учить рисованию, разобрать ящик книг по рисованию, присланный бывшим волонтером. Мне нравятся тихие посиделки с кофе на заре, но заполненные делами суматошные дни нравятся гораздо больше. Мне надо стать настолько неотъемлемой частью жизни школы, чтобы никто уже не мог обойтись без меня. Бену и Марии, у которой длинные седые волосы и доброе лицо, я сказала, что свободное время мне вообще ни к чему.

– Хочу работать весь день, каждый день, пока не смогу заплатить вам, как полагается, – объяснила я.

Когда наберусь смелости, я попрошу денег из дома. Придется попросить.

– Тебе обязательно нужен хотя бы один выходной, милая, – возразила Мария, но я все равно работаю ежедневно.

Жизнь – как кино на полноцветной пленке, каждой минутой которого я наслаждаюсь. Когда есть еда, я ем медленно, смакуя. Хочу сохранить эту привычку. Когда я ложусь на свой матрас в комнате Жасмин, я блаженно вытягиваюсь, закрываю глаза, и меня переполняет благодарность за всю эту роскошь – место для сна, стены, крышу и дверь.

Теперь я понимаю, почему люди ходят в церковь, почему они молятся. Незачем даже верить в Бога, чтобы ощущать потребность время от времени сделать паузу и поблагодарить Вселенную просто за то, что у тебя все в порядке. Жизнь – штука недолговечная и хрупкая, и если ты в безопасности, сыт и занят – значит, тебе невероятно повезло. Я окидываю взглядом тихий переулок, где бродячая кошка ищет объедки, и глубоко вздыхаю. И благодарю мир за то, что он направил меня сюда. Мне спокойно. «Нет сомнений в том, что Вселенная расширяется, как ей положено».

Интересно, живут ли мои приемные родители по-прежнему в отеле, в нескольких милях отсюда. Едва в голову приходят мысли о них, я стараюсь от них отделаться: я еще не готова. Да, когда-нибудь все-таки придется сообщить им, что со мной все хорошо, но пока я не могу с ними увидеться. Я колеблюсь, глядя в сторону выхода из переулка – я знаю, что выше по улице есть платный таксофон, но тут вмешивается Бэлла.

ЕЩЕ РАНО, заявляет она и не дает мне поднять задницу со ступеньки крыльца.

Здесь я никогда не ощущаю опасности, потому что редко выхожу за дверь. Хватит с меня блужданий по улицам, даже если они уже не бесцельные. Отправляясь куда-нибудь, я надеваю мою футболку с эмблемой «Школы английского в фавеле», и тогда все держатся со мной дружелюбно, ведь я – представитель организации, а местные, как я уже вижу, рады, что по соседству есть бесплатная школа английского для их детей.

От мяса я отказалась полностью: выяснилось, что если сказать «я вегетарианка», никто не задает вопросов, не удивляется и даже не проявляет особого интереса. Помню, как я разглядывала бедных кур с птицефабрики здесь же, в витрине. Мне не нужно, чтобы трупы животных питали энергией мое тело. Не хочу никому причинять вред. Хватит и того, который я уже успела причинить. Вообще-то отказаться от мяса легко, потому что есть и неизменно чудесные сырные шарики, рис и бобы. Мы дежурим на кухне по очереди, в меню часто появляются тушеные бобы, которые спасли меня от голодной смерти. Вчера на вечернем кухонном дежурстве я попыталась приготовить что-нибудь вегетарианское, и получилось почти вкусно – достижение. Мы с Бэллой радовались вместе. Теперь она всегда со мной, и я уже начинаю думать, что Бразилия и недавний кризис усмирили ее.

Оказалось, я даже не умею правильно резать лук. Вчера вечером мне для начала пришлось учиться держать луковицу так, чтобы она не выскальзывала из-под ножа.

– Интересный прием, – заметила Жасмин, которая дежурила вместе со мной, и засмеялась, глядя, как я пытаюсь насадить скользкую луковицу на кончик ножа. – Как тебя угораздило дожить до таких преклонных лет и не научиться резать лук?

Я пожала плечами.

– Девятнадцать лет как-то пролетели мимо, о лукомудрая.

(Я делаю вид, что мне девятнадцать, и в этом тоже никто не сомневается.) Понаблюдав за Жасмин, я разрезаю луковицу пополам, а потом мелко шинкую, сразу обнаружив, что это гораздо удобнее. В тот раз я пожалела – и сейчас жалею, – что бедная пара, которая меня удочерила, не научила меня таким вещам. Мужчина иногда жарил по воскресеньям мясо. Женщина готовила постоянно: чистила овощи, варила питательные супы, стряпала пресные ужины из чечевицы и мяса, выращенного этичными методами, пекла печенье почти без сахара. И не учила меня ничему.

О наследии, доставшемся мне от Хинчклифф и Карра, я стараюсь не думать. Здесь я не вижу ни новостей по телевизору, ни газет. Я начинаю учиться говорить и писать по-португальски: в первый же полный день работы со мной разговорились на своем родном языке двое девятилеток, пока заканчивали рисунки после урока. И покатывались со смеху, слушая мой беспомощный лепет.

Я целиком и полностью сосредоточена на детях. Ходить к нам на уроки может любой ребенок, живущий в фавеле, надо только записаться, а детей здесь множество. Сюда они ходят с четырех до одиннадцати лет, но на этом обучение не заканчивается: мы преподаем английский в средних школах, несколько раз в неделю даем уроки для взрослых в разных помещениях по всему району. Мне еще не доводилось учить взрослых, мысль об этом немного пугает.

Здешняя жизнь видится мне отнюдь не в розовом свете, как бы она ни отличалась от моих прежних представлений о «трущобах». Я знаю, что эти дети и их родители сталкиваются с всевозможными трудностями, каких я даже вообразить не могу. Знаю о проблеме наркотиков. Знаю, что здесь есть банды и оружие. А денег недостаточно. Все это я знаю из разговоров с Беном и Марией, и судя по тому, как они об этом говорят, все действительно очень сложно. Но своими глазами я не видела ничего, потому что крепко держусь за свое место в школе.

Еще я знаю – когда разрешаю себе думать об этом, – что, если бы моих биологических родителей не арестовали, моя жизнь была бы адом. Я никогда бы не стала Эллой Блэк, я была бы другим человеком, обо мне не заботились бы, я могла умереть, как оставленные без присмотра дети, о которых сообщают в новостях в Интернете. Может, меня тоже выбросили бы в канал.

Меня спасли те самые люди, на которых я напала, и во мне проснулось желание спасать других детей от бед, которые обрушились на них по вине обстоятельств. Хочу, чтобы у всех детей появились равные возможности чего-то достичь в жизни, неважно, где они родились, потому что иначе будет нечестно.

Я начинаю понимать, как чудовищно несправедливо устроен мир.

Немного осмотревшись на новом месте, я узнаю все больше о Росинье. На самом деле это не фавела, а «район по соседству с фавелами», город в городе, изначально основанный людьми, приехавшими сюда с севера Бразилии в поисках работы. Раньше здесь всем заправляли банды наркоторговцев, но если верить Бену и Марии, это было не настолько страшно, как может показаться, – главное, не впутываться в их дела. Несколько лет назад полиции удалось «снизить напряженность» в районе, то есть избавиться от банд, и с тех пор она следит за соблюдением правопорядка. Как ни странно, к этим событиям местные жители относятся неоднозначно.

На самом деле я ничего еще толком не знаю. И наверное, никогда не узнаю, разве что очень поверхностно. На холмах в фавеле живет множество людей, это энергичный, отчаянный, прекрасный и жизнерадостный район. Теперь Росинья – мой дом, и я намерена пробыть здесь как можно дольше.

Или всю жизнь, если разрешат.

Вообще-то я просто не смогу уехать из Бразилии, ведь у меня нет паспорта и, вероятно, за нападение на того человека меня внесли в какую-нибудь полицейскую базу данных. Наверное, срок моей въездной визы скоро истечет и я стану нелегалкой.

– Мы сегодня собираемся сходить куда-нибудь, – говорит Жасмин мне после первого в этот день урока. Им было рисование, дети до сих пор не разошлись. – Ничего грандиозного. Найдем бар где-нибудь на холме, выпьем пива. Хочешь с нами?

Жасмин я обожаю, но отказываюсь, даже не задумываясь:

– Нет, спасибо. Подожди минутку. – Это уже девочке, которую я рисую. – Постой смирно. Вот так.

– Как жаль, Джо, – отзывается Жасмин. – Было бы здорово, если бы ты согласилась пойти с нами.

Я всеми силами стараюсь не забыть то, что наврала о себе: я Джо, побывала в Венесуэле, рассталась с парнем. От неформального общения я уклоняюсь, уверенная, что ляпну что-нибудь не то. А еще потому, что денег у меня нет совсем. На остатки наличных пришлось купить зубную пасту, мыло и прочие необходимые вещи. Хорошо еще, что шампунь мне теперь без надобности.

А Жасмин и вправду чудесная, я бы хотела стать для нее настоящей подругой. Она напоминает мне Лили, потому что так же по-доброму относится ко мне. Сама того не подозревая, она оказала мне неоценимую помощь – по сути дела, спасла меня. Если бы она не впустила меня в первый раз, не знаю, что бы со мной сейчас было.

– Сегодня буду заканчивать, – говорю я, кивая на стопку моих набросков – я рисую учеников.

Мне все равно, что меня считают чудачкой и что большинство волонтеров нервничает в моем присутствии, наверное, из-за бритой головы. Я просто хочу сидеть в этих стенах, подальше от чужих глаз.

Я заканчиваю портрет. Точнее, просто набросок портрета девочки по имени Габриэлла. Подправляю тени на ее хвостиках и отдаю ей рисунок. Она ахает, переспрашивает, можно ли забрать его, потом восклицает: «Спасибо, спасибо, учитель Джо!», сворачивает рисунок в трубочку и уносит домой.

Сегодня вечером все волонтеры, кроме меня, идут куда-нибудь выпить. А я остаюсь дома и навожу порядок в кухне. Может, я и чудачка, но я счастлива.

13

16 дней

Я просыпаюсь с улыбкой: сегодня мой день рождения. Мне исполняется восемнадцать лет, и это секрет, который здесь не знает никто. Буду праздновать тайком, мысленно. Я всегда обожала отмечать дни рождения дома, а сегодня с удовольствием отмечу еще один здесь, в Рио. Как хорошо, что об этом никто не знает.

Бэлла поет «С днем рожденья!» у меня в голове для нас обеих, а я радуюсь. И подпеваю еле слышно, чтобы не разбудить Жасмин. Приятно знать, что я действительно родилась в этот день. Я родилась восемнадцать лет назад – это главное, какими бы паршивыми ни были обстоятельства моего рождения. Я вырвалась в большой мир и до сих пор живу в нем.

В школе английского я провела уже десять дней. Сегодня наступил день, когда Аманда Хинчклифф сможет приступить к моим поискам на сайте Реестра данных об усыновлении. И тогда найдет меня там: свои данные я внесла миллион лет назад, когда еще считала свою мать годящейся мне в сестры непутевой девчонкой-подростком из строгой семьи.

Это и вправду случилось как будто миллион лет назад, и теперь я чувствую себя совсем другим человеком. А на самом деле прошло всего две недели. Удивительно течет время.

Теперь мать начнет искать меня, но на сайте в разделе контактной информации я указала только адрес электронной почты, которую никогда не проверяю, и номер телефона, который раздавила пяткой и выбросила в урну.

Мне восемнадцать. Лежу в постели и смотрю в потолок. Вот я и взрослая. Особой важности момента не ощущается. На сегодняшний день я планировала поход в паб дома, в Кенте, – в ознаменование того факта, что теперь мне на законных основаниях можно пить спиртное. Думала, пойдем только я, Лили и Джек и может быть, еще кто-нибудь, если пожелает.

Лучшим подарком на мой день рождения становится приход малышки, которая, сама о том не подозревая, изменила мою жизнь к лучшему, когда я уже достигла дна.

– Ана! – восклицаю я, увидев ее в дверях.

При виде меня она смеется и бежит ко мне обниматься. Я кружу ее в воздухе, она заливается смехом.

– Учитель Паула, – старательно выговаривает она и сияет.

– Ой… здесь я учитель Джо, – понизив голос, объясняю я. – Учитель Джо.

– Учитель Джо.

– Правильно.

– Учитель Джо-Паула.

– Так тоже можно.

Ана сидит на первой парте и не сводит с меня глаз, пока мы поем песенки и показываем цвета. И я постоянно улыбаюсь ей. Если бы я могла изменить мир ради единственного человека, им была бы Ана.

Позднее днем Жасмин вручает мне коричневый конверт, надписанный «ДЖО».

– На крыльце нашла, – объясняет она. – По-моему, это тебе.

Внутри что-то маленькое. Открываю конверт и вижу два браслета с розовыми цветочками. Явно детских.

– Миленько, – говорю я.

Про мой день рождения я не говорила никому. Надеваю браслеты на запястье. Наверное, кто-то из наших учеников принес мне подарок за мои портреты или еще что-нибудь. Просто случайно так совпало.

Скорее всего.

– Кому-то ты нравишься, – говорит Жасмин. – Это потому, что ты прекрасно умеешь ладить с детьми. Готова поспорить, это от кого-нибудь из младших.

Я заглядываю в конверт, но там больше ничего нет.

– Да, – соглашаюсь я. – Наверное.

Иначе и быть не может. Просто кто-то из малышей сделал мне маленький милый подарок. Кто же еще? Но не на день рождения, потому что никто не знает, когда он у меня. И никто не знает, где я.

Кто-то оставил на пляже еду для «Джо», а вот теперь – подарок на крыльце, тоже для «Джо». Но когда я получила еду, меня еще звали иначе, не Джо, а теперь я Джо – это совершенно другое дело.

Вот именно.

Вот

именно.

14

15 дней

В возрасте восемнадцати лет и одного дня в моей жизни случается кое-что плохое. Я ношу браслеты, думая, что кто-нибудь из детей заметит их и проговорится, кто мне их подарил. Мысли о случившемся вызывают у меня настолько странные чувства, что я сама не своя. Ужас. Давно мне не было настолько стремно.

Плохое случается на первом уроке после обеда. Одиннадцатилетний мальчуган Бруно ведет себя дерзко, смешит друзей, доводит меня почти до ручки. Не так давно я сама вытворяла что-то в этом роде, спасая Лили, – когда заявила миссис Браунинг, что ее волосы прекрасно выглядят. Но я делала это не ради того, чтобы повеселить одноклассников. Никто и никогда не смеялся моим шуткам. Мне просто хотелось влипнуть в неприятности, чтобы вытащить из них Лили.

Но в моем классе ни у кого нет причин вести себя вот так.

Пытаюсь спеть с учениками песню, понимаю, что выгляжу нелепо, распевая «Шалтай-Болтай» – слишком уж детская песенка, но план урока составляла Хайди, а не я. Не нравится мне, как Бруно хихикает, прикрываясь ладонью, перешептывается, замышляет бунт.

– А что это за песня? – спрашивает он, притворяясь вежливым.

– Про Шалтая-Болтая, – отвечаю я. – Да, она немножко глупая. Но все-таки давайте споем еще раз. «Вся королевская конница…»

– А кто он, этот Шалтай-Болтай? – не унимается Бруно.

– Он яйцо.

Секунда тишины.

– Яйцо, – эхом повторяет Бруно. – Сраное яйцо?

И все взрываются хохотом. Слово «сраный» по-английски знают все. Бруно вертит своими зрителями как хочет, и они смеются надо мной.

Спускать это им с рук никак нельзя.

– Не произноси это слово, Бруно. Оно очень грубое. – Мой сраный упрек звучит так беспомощно, что во мне вскипает сраная злость.

Бруно поворачивается к одноклассникам и корчит такую рожу, что смех перерастает в оглушительный рев. В роли миссис Браунинг – я. Пытаюсь дышать ровно, отступить и сдаться просто не могу.

– Бруно, – говорю я, – довольно.

– А что я сделал-то? – огрызается он по-португальски.

– Ты знаешь что, – отвечаю я тоже по-португальски. И перехожу на английский, потому что мой португальский пока не годится для долгих разговоров. – Прежде всего – ругался в присутствии учителя. Если не хочешь учиться вместе со всеми и говорить вежливо, можешь уйти.

Он глядит на меня в упор, наглый, как Бэлла. Я отвечаю ему таким же взглядом. Он напоминает мне саму себя во власти внутреннего демона, и это мне не нравится. Ни один из нас не желает сдаться. Я помню, что ругался он не в мой адрес. Но все-таки. В ушах начинает звенеть. С лихорадочной поспешностью гоню Бэллу прочь. А я-то думала, она исправилась. Думала, теперь мы с ней вместе. Бормочу слова, которые иногда отпугивают ее.

– «Нет сомнений в том, что Вселенная расширяется, как ей положено», – сбивчиво шепчу я себе под нос и не знаю, слышат меня дети или нет, и даже если слышат, мне все равно. – «Вселенная-Вселенная-Вселенная…»

Меня захлестывает, несет, хочется сделать какую-нибудь гадость, потому что с меня хватит. Еще недавно я сама была ребенком, школьницей, дерзила учительнице, и в тот же день Блэки в панике увезли меня, а потом все, что казалось мне знакомым, рухнуло и обратилось в пыль, и это невыносимо.

Бэлле не терпится все испортить. Она знает, что школа стала нашим спасением, но хочет уничтожить все, чего мы добились, потому что именно это сейчас и происходит.

ВСЕ РАВНО ЭТО НЕНАДОЛГО, шепчет она.

Неправда.

НЕТ, ПРАВДА. ОНИ УЗНАЮТ, ЧТО ТЫ НАВРАЛА НА ВСЕХ ОФИЦИАЛЬНЫХ БЛАНКАХ. И ВСЕ РАВНО ВЫШВЫРНУТ ТЕБЯ.

Нет сомнений в том, что Вселенная расширяется, как ей положено.

А я думала, что она со мной заодно, но теперь, видимо, нет. Мне надо вести себя как можно приличнее, потому что я хочу остаться здесь. Это мой дом. Не могу позволить себе поддаться порыву или что-нибудь учудить. Ни в коем случае.

Перед глазами плывут пятна. Поле зрения сужается, я вижу только Бруно. Мне надо напасть на него. Хочу, чтобы он испугался. Но нельзя.

ДАЙ-КА Я С НИМ САМА.

Нет.

ОН ВЕЛ СЕБЯ ПО-ХАМСКИ.

Нет.

ОН НЕ ИМЕЕТ ПРАВА. НАДО ЕГО ПРОУЧИТЬ.

Он же еще ребенок. Ничего страшного.

А Я С НИМ ВСЕ-ТАКИ РАЗБЕРУСЬ.

– Встань и выйди, – требую я по-английски, а потом по-португальски.

Надо выставить мальчишку, пока я на него не напала. Если я причиню вред ребенку, все будет кончено. Я останусь бездомной, безработной и бесполезной, и поделом мне. Взмокнув от усилий, я сражаюсь с Бэллой. С собой. И указываю на дверь.

– Выйди, Бруно. И возвращайся, когда научишься как следует вести себя и разговаривать вежливо. А пока иди домой. Сейчас же, – мне с трудом удается выговорить все это.

Смотрю, как он медлит в нерешительности. Он должен уйти. У меня чешутся руки – так хочется схватить его и встряхнуть. Притиснуть к стене и заорать ему в лицо. Ущипнуть изо всех сил. Причинить ему боль.

Надо заставить его уйти.

«Стремись быть счастливым».

Остальные ученики сидят молча, они потрясены. Слава богу, Бруно наконец встает и выходит из класса, его плечи поникли, он вот-вот расплачется, и Хайди, вторая учительница, явно удивлена, но не вмешивается.

«Вселенная-Вселенная-Вселенная». Давно я не обращалась за помощью к этим словам.

Я сажусь, остаток урока Хайди проводит сама.

Убирайся, говорю я Бэлле. Кажется, губы при этом шевелятся, но это ничего.

НЕ МОГУ.

Ну пожалуйста. Будь умницей. Помоги мне. Ты ведь уже помогала.

ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ, ЭТО ПРОСТО ВОПРОС ВРЕМЕНИ.

Потому мы и живем одним днем.

ТЕБЯ ВСЕ РАВНО НАЙДУТ. У ТЕБЯ ВСЕ РАВНО НИЧЕГО НЕТ. ТАК ЧТО МОЖНО И УЙТИ, ГРОМКО ХЛОПНУВ ДВЕРЬЮ.

Нет, говорю я ей. Нет-нет-нет.

В голове медленно проясняется, звон в ушах стихает, я сглатываю слезы и гнев, стараюсь дышать глубоко и ровно.

Она права. Со дня на день меня все равно найдут. У меня по-прежнему ничего нет. Все это чистая правда. Она действительно права.

Иду в туалет, вытираю глаза, умываюсь. Не хочу быть такой, хочу стать лучше. Я сорвалась, потому что увидела мое худшее «я» в этом мальчишке, но Бруно ни при чем – это я судила его по себе. Бэлла пыталась напакостить, а она – часть меня, этого я не могу допустить.

Позднее днем я нахожу в карточке адрес Бруно и расспрашиваю, как найти его дом. Я застаю его на крыльце, он что-то рисует. Останавливаюсь перед ним в узком переулке, он видит меня и отводит глаза.

– Извините, учитель Джо, – бормочет он.

Судя по тому, как он оглядывается на дверь своего дома, он явно боится, что я расскажу кому-нибудь из взрослых, будто он назвал яйцо «сраным».

Я сажусь рядом с ним. Он настораживается.

– Нет, – говорю я. – Это ты извини меня. Мне правда очень жаль. Я обидела тебя. Это из-за стресса.

Слова «стресс» он не знает, а я не знаю, как сказать это по-португальски, поэтому беру у него карандаш и рисую саму себя с когтями, клыками и злобной гримасой. Потом рисую Бруно, который испуганно сжался. И наконец, себя нормальную, а в пузыре пишу «извини».

Бруно улыбается. Я обнимаю его.

– Извините за то сраное слово, – говорит он, проверяя границы дозволенного, я смеюсь, и он тоже.

– Так говорить нельзя, – объясняю я, он кивает и снова извиняется, на этот раз как следует.

Возвращаясь в школу, я вижу у дверей, как два новых волонтера слезают с мототакси. И мгновенно пугаюсь – вдруг они знают о склонной к вспышкам ярости девчонке с лиловыми волосами? Но выясняется, что они из Штатов, а в школу приехали прямиком из аэропорта. На них маленькие платья и туфли на шпильках. У обеих красивые длинные волосы. Они стоят у дверей школы в переулке.

– Привет, – говорю я и вижу, как блондинка морщит носик при виде моей бритой головы.

– Привет, – нерешительно отзывается она.

– Я Джо. Вы новенькие? Приехали сюда работать?

– Привет, Джо, – говорит другая, смешанного происхождения, с тугими кудряшками. – Я Саша. А это Эми. Да, мы только что приехали.

– Круто. То есть с приездом.

– Ох уж эти мототакси, – вздыхает Саша. – Эми до сих пор слегка в шоке.

– Нет, ну что это вообще такое? – возмущенно подхватывает Эми.

– Да все в порядке, – уверяю я. – Честное слово. Пойдем в дом. Хотите кофе или еще чего-нибудь?

– А воды можно?

– Конечно.

Мы входим в класс, Мария оборачивается.

– Привет, девушки, – говорит она. – А, с Джо вы уже познакомились. Спасибо, Джо. Вы ведь Эми и Саша? Я покажу вам вашу комнату.

Я приношу каждой стакан воды и провожаю их взглядом, пока они тащат свои чемоданы вверх по лестнице. Проходя мимо, Мария подмигивает мне, и я впервые с тех пор, как попала сюда, по-настоящему сознаю, что мое место – здесь.

15

6 дней

Телефон звонит в понедельник утром, к тому времени я живу в школе уже двадцать дней. Огромный и беспроводной, здешний телефон похож на старый мобильник. Он все время лежит на зарядном устройстве, отвечает на звонки тот, кто окажется поблизости. Говорить полагается по-португальски, но большинство волонтеров его не знает, так что трубку обычно беру я. Оказывается, за восемнадцать дней можно овладеть азами разговорного португальского, если очень постараться.

Пятилетние малыши собираются на урок английского, значит, будем читать книжку с картинками, рассматривать иллюстрации и говорить о словах. Такие «книжные» уроки – мои самые любимые после рисования; сегодня у нас на очереди книга про мальчика из Корнуолла, который попал в плен к пиратам и был продан в рабство. Обожаю ее, а детям нравится после чтения разыгрывать сценки по мотивам этой книги.

Прибегают дети, скачут по классу, громко болтают, расспрашивают про пиратов.

Мария, которая сегодня в школе, хлопает в ладоши.

– Стоп! – громко приказывает она. – А ну-ка выйдите. И зайдите шагом, а не бегом. – Потом она повторяет то же самое по-португальски, и дети выходят из класса, а затем заходят снова, уже спокойнее.

Звонит телефон. Поскольку Мария занята детьми, утихомиривает их и рассаживает по местам, я беру телефон и уношу его в соседнюю комнату.

– Alô? – говорю я, пока иду.

– Эм-м, здравствуйте, – говорит мужской голос.

У меня подкашиваются ноги, я сажусь прямо на пол.

Дышать не получается. Я хватаю воздух ртом.

И

молчу.

– Алло? – продолжает голос. – Português? Español? Вы говорите по-английски?

Пытаюсь дышать. Нельзя же просто взять и повесить трубку. Секунды бегут одна за другой.

Вспоминаю, как обычно говорит Жасмин.

– Да, по-английски говорю. – Я старательно, хоть и не слишком успешно изображаю ирландский акцент.

– Прекрасно. Я ищу мою подругу. Просто хотел узнать, не работает ли она у вас…

– М-м?…

– Ее зовут Элла, – продолжает он. – Элла Блэк. Может, вы читали о ней в газетах. Она пропала. Известно, что она иногда называет себя Крисси. Это долгая история. Нет ли среди тех, кто работает у вас, девушки, похожей на нее? Я мог бы прислать фотографию по электронной почте, а имя она наверняка взяла другое. Когда я в прошлый раз видел ее, у нее были лиловые волосы. Я только хочу убедиться, что она в безопасности, и сообщить, что у нее все в порядке, никаких проблем, так что скрываться незачем.

Я не знаю, что сказать.

– Здесь таких нет, – говорю я голосом Жасмин, понимая, что пауза слишком затянулась.

– Если вдруг встретите ее, передайте, пожалуйста, что мы по ней скучаем и любим ее, – говорит он. – А если она беспокоится о том, что сделала, то совершенно напрасно.

Я прерываю звонок, не дослушав. Ложусь и сворачиваюсь комочком. Меня подбрасывает и трясет. Я люблю его. Люблю Кристиана всем сердцем. Он ищет меня. Уже нашел. Он сказал, что любит меня.

Я люблю его.

Он меня нашел.

А я отключилась.

У меня нет его номера.

Слышу, как Мария начинает урок.

Мое

сердце

опять

разбито

вдребезги.

Но я, конечно, беру себя в руки, потому что должна. Подключаюсь к уроку, вскоре забываю, что у меня красные глаза и опухшее лицо, и поэтому никто ничего не говорит по этому поводу. Рабочий день продолжается, я сижу и болтаю с другими волонтерами, пока у нас перерыв, а вечером иду проводить урок для взрослых в муниципальный центр у подножия холма.

Он сказал: «Передайте, что мы по ней скучаем и любим ее».

Сказал, что любит меня.

А я оборвала разговор.

Теперь мне нравится путь вверх и вниз по холмам. Я прохожу мимо стайки играющих детей, и все они оборачиваются и кричат: «Здравствуйте, учитель Джо!» Я улыбаюсь и машу им рукой. Папа из местных, который регулярно приводит на уроки своих четверых детей, кричит «Я говорю по-английски!» с другой стороны улицы, и я в ответ показываю ему поднятые большие пальцы. Я здесь как дома. Чувствую себя крошечной частицей сообщества. Только здесь хочу жить, и больше нигде.

Солнце висит низко в небе, днем оно раскалило землю, как духовку, а теперь приятно ласкает мне лицо. Шагая к подножию холма, вижу вдалеке проблеск моря.

Оно сверкает на солнце. Искрится. Оно прекрасное. За двадцать дней, которые я пробыла в школе английского, я ни разу не сходила на пляж, хотя все остальные бегают туда каждую свободную минуту. А я не хочу. Я нигде не бываю и стараюсь держаться на наименьшем возможном расстоянии от моего нового дома. Меня совсем не тянет ни обратно в Копакабану, ни танцевать на улицах Лапа, хотя ночь, проведенную там, я всегда буду считать лучшей в моей жизни.

Меня раздирают сожаления. Все бы отдала, чтобы вернуться в прошлое, не запаниковать и не прервать телефонный разговор. Я люблю Кристиана, а он искал меня, пока не нашел, и я всегда буду помнить об этом, даже если он забудет. Он сказал, что у меня нет никаких проблем. Видимо, это значит, что я не слишком сильно порезала того незнакомца. Я никого не убила, и только осознав это, я понимаю, как переживала до сих пор, думая, что могла случайно перерезать какую-нибудь важную артерию или занести в рану инфекцию. И даже стать убийцей. Чувство облегчения поражает меня остротой. Как будто у меня внутри взошло солнце. Если у меня нет проблем с полицией, я могу получить паспорт. И связаться с Блэками. Мне даже страшно представить себе, насколько велики мои возможности.

Надеюсь, Кристиан подумал, что на его звонок ответила какая-то чудаковатая ирландка. Лишь бы у него было все хорошо.

Он рассказал мне про Витторию, а я сбежала.

Ужасный поступок. Хочется перезвонить ему и попросить прощения.

Можно рассказать, что со мной ничего не случилось. И уговорить его никому не рассказывать, что я здесь, даже если будет расспрашивать полиция. И объяснить, что я узнала правду о себе и была вынуждена сбежать, но промолчать о том, какая это правда. Ничего этого я не сделала и теперь уже не сделаю никогда.

Заглядываю в маленькое кафе Аны, громко здороваюсь с ее родителями, оба в ответ целуют меня в щеки, и я иду дальше. О Кристиане лучше не думать. Вместо него пробую думать о том, как проведу урок английского. Поговорим на английском о поездках, о бронировании билетов, об автобусах и как на них не опоздать. Это мой второй урок для взрослых учеников, я нервничаю. Мы учим их, входя в класс и весь час отказываясь говорить на португальском. Уроки бесплатные, приходить могут все желающие; я часто вижу на лицах учеников усталость и стресс и понимаю, что они ведут напряженную борьбу. Только теперь я начинаю понимать: нет людей, у которых в жизни все просто. Не я одна сражаюсь со своими демонами.

Вспоминаю, как моя приемная мать ходила на вечерние курсы итальянского и испанского, как старалась подготовиться заранее, чтобы ее краткое отсутствие не отразилось на нас с папой, – оставляла нам чечевичные запеканки и миски с фруктами, давала поручения и просила не забывать об отдыхе. Уроки, которые даю я, – противоположность тем, которые посещала она. Она учила языки, потому что посещение занятий и изучение языка не дает сойти с ума, если ты бросила карьеру (и я даже не знаю, какую карьеру она могла сделать) ради семьи. А когда мы ездили в Испанию, она неловко выговорила несколько фраз с ужасным акцентом и перешла на английский. Эти воспоминания вызывают у меня улыбку. Мы с папой подбадривали ее, помогая преодолеть нервозность и сделать заказ для всех нас по-испански. И когда она наконец справилась, она была так довольна собой! Я скучаю по ней. Она так старалась, пережила потерю восьми малышей, удочерила меня при трагических обстоятельствах, а потом решила не рассказывать мне об этом. Меня захлестывает сочувствие к Фионе Блэк. Она сделала для мня все, что могла, а я здесь, и она не знает даже, жива я или нет.

А еще меня грызут воспоминания о том, как в последнюю нашу встречу я пыталась напасть на нее – такой она меня и запомнит до конца своих дней.

Если Кристиан прав и у меня нет никаких проблем, я могла бы связаться с приемными родителями. Ведь я люблю их. Но проще отгораживаться от них стеной и чувствовать, как Бэлла злится на них за вранье, чем вспоминать: как бы там ни было, Фиона – единственная мама, которую я знаю. И она обманывала меня не просто так, не без причины, хоть и совершала при этом ошибку.

К тому времени, как я прибываю в класс, я готова провести лучший урок всех времен. Эти уроки предназначены для людей, которые тяжело работают весь день и все же заставляют себя учиться. Если умеешь говорить по-английски, значит, найдешь работу в туристической сфере. Поэтому они здесь, поэтому я учу их произносить: «Довезти вас до аэропорта?» или «Забронировать вам места в экскурсионной группе к статуе Христа-Искупителя?». Меня поражает усердие взрослых учеников, среди которых есть люди и моложе меня, и старше самого Бога.

Вернувшись в школу изнемогающая от усталости и готовая сразу лечь спать, я вижу, что волонтеры окружили кого-то целой толпой.

– Смотрите! – говорит кто-то. – Вот она!

Все расступаются, и я не могу поверить своим глазам, поэтому моргаю и пытаюсь приглядеться.

– Ну, привет, Джо, – говорит Кристиан.

У меня замирает сердце.

Он ничуть не изменился.

Все тот же Кристиан.

Он здесь.

Мой Кристиан.

Я люблю его.

Подхожу к нему, заглядываю в глаза. Он смотрит на меня. Все потихоньку отступают. Я извиняюсь взглядом. В его глазах я читаю ответ: «Все хорошо».

– Кристиан, – выговариваю я.

Его улыбка полна печали.

– Сходим выпить? – предлагает он.

Девчонки (и двое парней: здесь мальчишек даже меньше, чем обычно бывало у нас на хореографии) улыбаются, глаза горят от любопытства. Все ждут, когда я соглашусь. Все заинтригованы. Едва мы уйдем, нас примутся обсуждать наперебой.

Лучше бы ему даже не заикаться про Эллу Блэк. Вообще не упоминать о ней. Я не готова делиться с новыми знакомыми подробностями моей прежней жизни.

– Ладно, – говорю я, поворачиваюсь и иду прочь, надеясь, что он последует за мной.

– Как тебе это удалось? – спрашиваю я, когда мы выходим из переулка на большую улицу.

Делаю вид, что недовольна тем, как он меня выследил, но на самом деле я обезумела от радости. Все тело покалывает, мышцы напряжены. Сердце колотится как сумасшедшее. Мне хочется только одного: смотреть и смотреть на Кристиана. Я ведь думала, что больше никогда не увижусь с ним.

Бэлла тоже рада видеть его. Она взбудоражена и растревожена. Я чувствую, как беспокойно она ворочается во мне.

Он тоже смотрит на меня.

– Прости, Элла, – говорит он. – Но знаешь… Слушай, какого черта? Куда девались твои волосы?

Кристиан сердится на меня. Я так старалась разозлиться на него, но из нас двоих не я, а он шокирован моим поступком и, судя по выражению лица, моим внешним видом, на что имеет полное право. Ему понравилась девушка с мягкими изгибами фигуры и лиловыми волосами. А теперь я вся колючая, угловатая и лысая. Ему понравилась Элла, а я теперь Джо.

– Прости, – говорю я и беру его за руку. Он крепко сжимает мою. – Ты извини меня. Я правда…

Не нахожу слов, чтобы продолжить.

– Ладно, если хочешь, я отвечу на твой вопрос первым. Мне удалось сделать это, то есть разыскать тебя здесь, потому что я перепробовал все способы, какие только смог придумать. Мы говорили о фавелах. Ты упоминала о преподавании английского. Когда тебя не оказалось на острове, я растерялся. Честное слово. И чуть не сошел с ума от беспокойства.

Мы идем вверх по склону холма вместе. Я веду его в бар, который видела неподалеку.

– Извини.

Этого, по-моему, недостаточно.

– Послушай, Элла. Я все-таки скажу тебе то, что собирался, только не злись. Не убегай. Я знаю, кто твои биологические родители. Парень из проката велосипедов сказал, что дал тебе на время свой ноутбук, я попросил разрешения взглянуть и увидел историю просмотров. Кстати, ты расколотила экран. Мне пришлось подключать к ноутбуку свой телефон, чтобы хоть что-то увидеть. Я дал ему денег на ремонт.

Я не могу выговорить ни слова. Меня бросает то в жар, то в озноб.

– Да, это было ужасно. Узнать обо всем вот так. Я могу понять твое желание скрыться. Но лучше бы ты хотя бы предупредила меня.

– Извини.

Кажется, все другие слова я попросту забыла.

– Я вернулся на материк и рассказал твоим родителям все. Пришлось. Они были убиты горем и потрясены во всех отношениях. Они искали тебя, а я нашел и снова потерял. Я не стал вмешиваться, потому что понимал: только тебе решать, как поступать и когда вернуться. Но для этого ты должна была узнать, что никаких проблем с полицией у тебя нет. – Он смотрит мне в глаза.

Я до сих пор не смею поверить в свою удачу.

– Правда?

– Клянусь тебе. Да, тот человек взбесился и вызвал полицию, но у них нашлись дела поважнее. А его даже не ранили. Просто оцарапали, было немного крови, но вскоре все прошло. Даже в больницу не понадобилось обращаться. Твои родители выплатили ему компенсацию, объяснили, что произошло, и он согласился все простить и забыть. Ты должна была узнать об этом.

До этого момента я даже не сознавала, что каждую секунду изо дня в день жила на грани. Только помнила, что ранила человека и меня посадят за это в тюрьму. От облегчения чувствую себя невесомой. Кристиан здесь, рядом, он объяснил, что с тем человеком все хорошо. И я ему верю.

– Я названивал повсюду каждый день. Обзвонил шестнадцать мест, где ты могла бы скрываться, и в семнадцатом мне ответила странная девушка, наполовину ирландка. Ведь это ирландский акцент? – Кристиан повторяет, подражая мне: – «Здесь таких нет». Но ты нашлась именно здесь. Моя Элла.

– Твоя Элла.

– Или моя Джо.

– А ты спросил в школе Эллу? Даже теперь?

– Нет. Ты ведь ясно дала понять, что скрываешься. Я просто объяснил, что ищу подругу, а потом увидел твое фото на стене и даже без волос сразу узнал тебя. По глазам. Я сказал, что это ты, а все разом воскликнули – а, Джо! Здесь тебя любят, но немного побаиваются.

– И правильно делают. Во мне дурные гены.

Кристиан качает головой.

– Такого сильного, храброго и замечательного человека, как ты, я еще никогда не встречал, Элла. Ты – это ты. К тому, что натворили другие люди, ты не имеешь никакого отношения. Ты изумляешь. И сводишь с ума.

Уже почти стемнело, по всей фавеле зажглись огни. Толстые кабели над головой исправно проводят ток.

– Я… Послушай. Не могу себе представить, каково это – вырасти, думая, что ты знаешь, откуда взялась, потом обнаружить, что ничего не знаешь, а немного погодя в довершение всего выяснить, что твои родители сидят в тюрьме за тяжкие преступления. Этого я действительно не могу вообразить. Но я тебе сочувствую. И я безумно рад, что ты невредима. Ты в самом деле очень сильная, Элла. Твои родители, Фиона и Грэм… Кстати, ты все еще называешь их родителями? Они сами не свои. Буквально уничтожены. Сейчас они еще здесь. Поначалу им казалось, что твой побег – моя вина, но они перестали меня винить, как только поняли, насколько много мне известно.

– Они винили тебя?

– И страшно разозлились за то, что я тайком встречался с тобой в городе, а потом снова – когда узнали, что я ездил к тебе на Пакету. Тем вечером я подсунул твою записку им под дверь, а когда вернулся на остров и обнаружил, что тебя там уже нет, мне пришлось все им рассказать. Они думали, что это я подал тебе идею. Уверяли, что сама ты ни за что не додумалась бы до такого побега. И ясно дали понять, что ответственность за него несу я. А потом ты позвонила с какого-то немецкого телефона, и твоя мама решила, что ты возвращаешься. Ведь это была ты, да?

Я глубоко дышу.

Жду приступа.

Бэлла?

ЧЕГО?

Ты что, не сердишься?

НУ ДА, КАК ЖЕ.

Но?…

НО МЫ В БАРЕ С КРИСТИАНОМ. А ФИОНЕ БЛЭК УЖЕ ДОСТАТОЧНО МУЧЕНИЙ.

Я улыбаюсь. Она права. Я сержусь на родителей за то, что они обвинили Кристиана, но не хочу взрываться и бушевать. Бэлла однажды уже пыталась убить Фиону Блэк разбитой бутылкой. Больше я не могу злиться на них. Я сделала все, что могла, чтобы ранить их в самое сердце. Они думали, что приютили прелестную малышку; думали, что вырастили милую девушку, которая хорошо учится и у которой есть и подружки, и даже парень. А теперь у них появилась наголо бритая приемная дочь, которая живет в трущобах и даже звонить им не желает. Не представляю, что может быть еще тяжелее для них.

Иду дальше просто потому, что мне надо двигаться. Делаю глубокие вдохи и выдохи. Потом возвращаюсь к Кристиану и беру его за руку.

– Пойдем, – зову я. – Да, это я звонила с немецкого телефона. Давай выпьем пива. Я не пила с тех пор, как мы ездили в Лапа.

Вид у него встревоженный.

– Ну, а каково это вообще? – спрашивает он. – Жить здесь?

– Это здорово.

– Не страшно?

– Уже нет.

– Знаешь, они ведь больше не обвиняют меня, – торопится заверить он. – Как только я объяснил им, что мне известно об удочерении и биологических родителях, они сразу переменились. Видимо, об этом не знает ни одна живая душа – кроме их юриста. То, что ты обо всем узнала, стало для них шоком. Они просто хотят убедиться, что ты жива, Элла.

– Они в том же отеле?

– Да. И в том же номере – на случай, если ты вернешься. Можешь позвонить им туда. Даже говорить необязательно. Э… сейчас запишу тебе номер, вдруг надумаешь.

Мы сидим в маленьком баре на боковой улочке. Бар тускло освещают настенные светильники. Еще несколько посетителей пьют пиво. Я узнаю паренька, который иногда приводит на занятия своего младшего брата Габриэля, и машу ему рукой. В двери с жужжанием влетают мухи.

– Я написала правду… – говорю я. Полчаса назад я думала, что потеряла Кристиана. А теперь он со мной, и мне надо многое сказать ему с глазу на глаз, потому что вдруг я больше никогда не увижу его, а то, что я собираюсь сказать, очень важно. – В той записке, где сказано, что я люблю тебя… Я правда тебя люблю. Полюбила тебя с первого взгляда и люблю все сильнее и сильнее. А тот день на острове, только вдвоем… Это было чудо. Лучший день в жизни.

Он смотрит на меня искоса и улыбается.

– Да ну?

– Честное слово.

– Завтра мы с Феликсом и Сюзанной возвращаемся в Штаты. Я не мог уехать, не повидавшись с тобой. Просто не мог. Я должен был найти тебя и нашел. – Кристиан медлит в нерешительности. – Элла… послушай. Ты, наверное, откажешься, но я все-таки предложу. Поедем со мной. Домой, в Майами.

Я заглядываю ему в глаза.

– У меня нет паспорта. Его украли из моей сумки. Это было… Ладно, об этом расскажу как-нибудь в другой раз.

Он смотрит на меня.

– Прошу тебя. Когда будешь готова вновь стать Эллой. Сообщи мне. Я приеду за тобой. Если захочешь. – Он водит по моей ладони большим пальцем.

Я не свожу с него глаз. Это такое огромное чувство, оно переполняет мне сердце, все становится мягким и пушистым, и я не забуду этот момент до конца своих дней. Кристиан хочет, чтобы я поехала с ним во Флориду.

Он вернется за мной.

Он

вернется

за

мной.

– Да, – говорю я. – Да. Обязательно.

– У тебя есть электронная почта?

– Нет. Вернее, есть, но я ее не проверяю. Но я почти всегда сама отвечаю на телефонные звонки в школе, или можешь приехать просто так.

Представляю себе, как захожу в свою почту. Там, наверное, полно писем, которые я не хочу видеть. Смотрю в глаза Кристиану.

– Я заведу новую почту. Только для тебя.

– Вот, это мой адрес. Пожалуйста, пиши мне. Посылай эсэмэски. Звони. Отправляй письма почтовыми голубями – что угодно. Только не пропадай, Элла-фавела. Ты обалденная девчонка.

Он дает мне клочок бумаги. На нем номер в отеле и так далее, я забираю его и отпиваю пива.

– Обязательно. Ты же мой обалденный парень.

– Мне надо отдать тебе еще кое-что. – Он придвигает ко мне по столу конверт. – Тут совсем немного. А я хотел бы отдать тебе все деньги, какие только тебе нужны. Но и этих хватит, чтобы продержаться. Я же знаю, в таких школах учителям почти не платят.

Неотрывно смотрю на конверт. Денег у меня нет, но есть еда и все, что мне нужно.

– Я не могу взять у тебя деньги, – говорю я.

Сюда я добралась сама. И добилась всего, что имею сейчас, тоже сама, – только благодаря себе у меня есть еда и крыша над головой. Не хватало еще, чтобы теперь меня спасал прекрасный принц.

Правда, я не заплатила за право работать в школе.

– Не глупи. Если хочешь, считай, что я дал тебе взаймы. Вернешь, когда сможешь. Или сама привезешь. Что угодно, только возьми их сейчас. Жаль, что я не могу дать тебе больше. Это не та сумма, от которой переменится вся жизнь. Просто немного наличных. Вот и все.

Я отдам их Бену. Беру деньги и широко улыбаюсь Кристиану – надеюсь, он видит сияние души в моих глазах. Кристиан платит за пиво, я веду его по холму мимо кур, прямиком к вершине, где дети играют в футбол. Перед нами раскинулся город – цепочки мерцающих огней. Над океаном светит луна. Горы скрывает тьма. Город у наших ног – поблескивающий, живой.

При виде его Кристиан смеется, и мы поворачиваемся лицом друг другу. Он обнимает меня, я обнимаю его, и мы целуемся долго-долго.

Хочу, чтобы эта минута никогда не кончалась. Я Джо, я целуюсь с парнем, которого люблю так, что выразить не могу, – целуюсь в самом сердце фавелы, на освещенной лунным светом вершине бразильского холма.

16

5 дней

Конверт я открываю гораздо позднее, уже лежа на матрасе в комнате Жасмин. Свет погашен, я поворачиваю конверт к полоске лунного света, пробивающейся между краями жалюзи.

Кристиан дал мне деньги. Мне хватит наличных, чтобы отметить в пятницу день рождения Жасмин. Я смогу купить ей маленький подарок. Дам немного наличных Бену и Марии. И когда-нибудь верну долг Кристиану. Я его люблю.

Но в конверте не только деньги. Поглядев на них, я вынимаю фотографию. На ней мы вдвоем, а я и не заметила, что нас фотографируют, потому что рядом с Кристианом не замечала ничего вокруг, даже селфи сделать не додумалась. Селфи – что-то далекое от меня, как другая вселенная. Но сейчас у меня в руках снимок, на котором мы с Кристианом танцуем на улице Лапа. Значит, эта ночь, лучшая ночь в моей жизни, не привиделась мне, а была на самом деле. Вижу себя с длинными лиловыми волосами: я смотрю на Кристиана и смеюсь, он смотрит на меня и смеется, и мы так счастливы. Смотрю на нас обоих и наглядеться не могу.

На обороте снимка он написал:

«Это Сюзанна нас сняла. Лучшая ночь в моей жизни».

Жасмин ворочается во сне. Я убираю фотографию и деньги под подушку и лежу без сна, начиная снова чувствовать уверенность.

Встаю рано, и пока закипает чайник, смотрю на школьный телефон. Звонить отсюда нельзя: меня легко найдут. Собираю несколько монет, остатки прежнего запаса, и бегу к подножию холма, где видела таксофон. Потом, передумав, спешу дальше, чтобы позвонить с телефона рядом с «Супер-сукос». Если мой звонок и отследят, так сразу меня не найдут.

Делаю глубокий вдох и, не давая себе времени передумать, набираю номер Блэков в отеле Копакабаны, который Кристиан записал для меня. Пальцы дрожат. Я часто дышу, но не позволяю себе повесить трубку. Наоборот, плотнее прижимаю ее к уху.

Когда на звонок отвечают, я торопливо прошу:

– Будьте добры, соедините меня с мистером и миссис Блэк, номер тысяча сто восемь.

Все это я говорю на португальском исключительно из вежливости.

– Минутку, – отвечает администратор по-английски, слышатся гудки, потом кто-то берет трубку и говорит в нее: «Алло?»

Это Грэм Блэк, мой приемный отец. Мой папа. Голос спокойный. Он не надеется услышать меня, не надеется ничуть. Сейчас половина седьмого, но голос не сонный, значит, я его не разбудила. Как же они живут теперь? Сидят в своем номере и ждут? Телефонный звонок их не удивил. Но они даже не догадываются, что звоню я.

– Привет, папа, – говорю я. – Извини. У меня все хорошо. Прости меня. Поезжайте домой. Я позвоню вам туда, обещаю. Мне просто нужен новый паспорт. А для этого – еще кое-что. Передай маме, что я извиняюсь перед ней, и…

Не дождавшись, когда он ответит, я вешаю трубку. И дрожу всем телом. А потом быстро ухожу обратно вверх по склону холма, не оглядываясь.

Занятия с четырехлетками – одно удовольствие. Сегодня Ана сразу подходит ко мне, льнет к моим ногам, я наклоняюсь и подхватываю ее на руки. Она достаточно увесистая, и я надеюсь замаскировать таким способом дрожь в руках, которая не проходит до сих пор.

Ана хихикает и гладит меня по обросшей пушком голове.

– Привет, учитель Джо-Паула, – говорит она.

– Привет, Ана.

Ана – моя маленькая спасительница. Она так никогда и не узнает, что для меня сделала. Ей и в голову не приходит гадать, как же меня на самом деле зовут: она называет меня Джо-Паула, и другие волонтеры, слыша это, снисходительно улыбаются. Никто не спрашивает, почему она так обращается ко мне. Все это выглядит совершенно безобидно, а мой секрет рано или поздно будет раскрыт. С тех пор как меня звали Элла, я сменила несколько имен и Паулой называлась самый краткий срок, зато с нее началось мое преображение.

– У тебя маленькие волосы, – говорит Ана, трогая их открытой ладошкой.

– Ничего, вырастут.

Я глажу ее по шелковистой короткой стрижке. Потом ставлю ее на пол и вместе со всеми малышами принимаюсь распевать детские песенки.

Я снова целовалась с Кристианом. Он чуть ли не горы свернул, чтобы разыскать меня, и теперь я должна написать ему по электронной почте и поблагодарить за деньги. Думая об этом, я улыбаюсь весь день, просто не могу удержаться.

Если мне предстоит и дальше быть Джо, надо строить для себя новую жизнь. Настоящую. Теперь я знаю, что с тем человеком все в порядке, меня не арестуют, так что все для меня изменилось. Пока Кристиан не объяснил мне все это, меня не покидало ощущение, какое возникает, когда думаешь, что уже дошел до самого низа лестницы, но оказывается, там, внизу, есть еще одна ступенька, и ты оступаешься и начинаешь паниковать – кажется, будто под ногами пропасть. Вот такое чувство и преследовало меня постоянно.

А теперь я наконец начинаю становиться такой, какой всегда мечтала быть: я совсем другая, я повзрослела, живу реальной жизнью, которую нашла для себя и продолжаю создавать. Я вырасту как Джо. Но не Блэк, не Хинчклифф и не Карр. Моя Джо – не Элла и не Бэлла. Когда я только появилась здесь, я дала моей Джо фамилию Марш – первую, которая пришла в голову. Теперь я Джо Марш, такой и останусь.

Оглядываюсь на Жасмин. Она на другом конце класса, собирает оставшиеся от утренних занятий стикеры, и я иду ей помогать. С Жасмин надо вести себя открыто, но не рассказывать ей всю правду, а болтать с ней, смеяться, перестать то и дело настораживаться. Это непросто, потому что я боюсь проговориться, упомянуть что-нибудь из моей прошлой жизни, но я стараюсь.

– А ты откуда родом, Жасмин? – спрашиваю я. Она вскидывает брови, и я понимаю, что вопрос вышел неловким. Я смеюсь. – Нет, я не имела в виду что-нибудь расистское, вроде «кто твои предки?». Ты говорила как-то, что твои родители живут в Дублине – значит, и ты там выросла?

Она усмехается.

– Так надо было спросить: «Где ты жила раньше?» – и кивнуть в сторону. Да, я выросла на западе Ирландии. А родилась в Гонконге, и мой отец умер, когда я была совсем маленькой. Он был китайцем. Мама увезла меня, еще кроху, в Ирландию, где я, наполовину ирландка, со своей внешностью казалась чужой. Многим не верится, что я никогда не жила над китайским рестораном, мало того – математик из меня никудышный, и играть на пианино я не умею. Уму непостижимо. Вот так. А несколько лет назад мама и мой отчим переехали в Дублин. Там хорошо. А ты? Где ты жила? Раньше?

Забавно: сейчас Жасмин – моя лучшая подруга, а если бы не ее доброта, я вообще никогда не переступила бы порог этой школы. Каждую ночь я засыпаю на полу в ее комнате, а по душам мы до сих пор не поговорили. Вот так старательно я избегаю разговоров на личные темы. Почти три недели я делала все возможное, чтобы не пришлось, отвечая на вопрос: «А ты?», рассказывать про себя.

– В Лондоне, – отвечаю я.

Ничего оригинального, но Лондон огромный, и я, по крайней мере, знаю его.

– О, круто, наверное, – говорит она.

– Нормально. Правда, я там уже давно не бывала, но это, наверное, все равно мой дом. В каком-то смысле. Но не такой, как здесь.

– Ой, здесь это чувство дома – самое лучшее, правда? Обожаю!

– Я тоже, – искренне соглашаюсь я.

С самого начала я знала, что мне понравится Рио, – так и вышло, хотя он оказался совсем не таким, как я себе представляла. Я знаю, что мне еще многое предстоит, притом довольно скоро, но пока просто стремлюсь быть счастливой, как советуют стихи.

17

2 дня

В пятницу Бен появляется в школе, когда мы уже собираемся в клуб отмечать день рождения Жасмин. И сразу идет ко мне.

– Минутка найдется? – негромко спрашивает он и ведет меня на кухню.

Одна из девочек готовит кофе, но взглянув на нас, быстро уходит. Не знаю, что нужно от меня Бену. Деньги я отдала Марии, но их и вправду было немного. Мне вдруг становится тревожно: а если он выяснил, что я назвалась вымышленным именем, и теперь выставит меня вон?

Он пронзает меня взглядом, от которого не ускользает ничто. Я жду, что сейчас он скажет, как был разочарован, узнав, что я все наврала.

– Поздравляю, Джо, – говорит он вместо этого. – Мы получили взнос за тебя, теперь ты полноправный член команды. И я могу переселить тебя в отдельную комнату или дать вам с Жасмин комнату на двоих, если хотите. Вы, по-моему, подружились.

– Я перед ней в долгу. Но… разве я дала вам так много денег?…

– Нет, и я могу вернуть тебе залог, который ты отдала Марии, потому что теперь поступила вся сумма полностью. Если я правильно понимаю, ты договорилась, чтобы ее прислали из дома, как и обещала. Из администрации сообщили, что им позвонил кто-то и объяснил, что намерен внести деньги за тебя, и сразу же после получения реквизитов деньги были перечислены.

Кристиан.

Это имя первым приходит мне в голову. Кристиан заплатил, чтобы я осталась здесь.

Блэки. О них я вспоминаю немного погодя. Если он объяснил им, где я, они тоже могли заплатить.

А Бен продолжает:

– Ты сегодня идешь с остальными?

– Да.

– Отлично. Желаю вам приятно провести время.

– Спасибо. А кто?… – я пытаюсь собраться с мыслями. – Кто был тот человек, который заплатил за меня? Американец?

Бен улыбается.

– Твой друг, который в тот раз приходил сюда? Я слышал, из-за него вся школа переполошилась. Нет. Вообще-то это была женщина. Твоя мама.

Мы вываливаемся на улицу целой толпой – все семеро приглашенных отпраздновать день рождения Жасмин. Я пытаюсь сообразить, что произошло. Кристиан объяснил Блэкам, что я здесь и что по условиям участия в программе я должна внести деньги в благотворительный фонд. Они позвонили и заплатили. Это их способ дать мне понять, что все в порядке. Теперь я здесь на законных основаниях. Зная, где я, они могли бы приехать ко мне, но не стали. Просто дали о себе знать, и я признательна им за это.

Прибавляю шагу, чтобы догнать Жасмин. Здесь, в школе английского, она работает дольше всех остальных волонтеров: все остальные прибыли примерно в то же время, что и я, когда предыдущая группа волонтеров разъехалась по домам или еще куда-нибудь на Рождество. Девушки переоделись в легкие сарафанчики и короткие кофточки, они взмахивают ухоженными волосами и блестят лаковыми туфельками. А я оделась так прилично, как только смогла, то есть в джинсовые шорты, которые ношу каждый день, и топ с открытой спиной, который купила в Рио, пока еще была Эллой, а потом все хотела выбросить, но так и не решилась. Позаимствованным у Саши шелковым шарфом я повязала голову. Жасмин разрешила мне накраситься ее косметикой, и на мое лицо впервые за долгое время нанесены и подводка, и тушь, и губная помада. Странное ощущение – краска на лице. Сначала я старалась не быть как все, а теперь снова стала такой, как остальные, пусть даже всего на один вечер. Меня беспокоит, что с макияжем я выгляжу нелепо, но за неимением лучшего сойдет. Раньше в таких случаях мне всегда казалось, что я не вписываюсь в компанию, но теперь, к счастью, мне все равно.

– Боже мой, Джо! – восклицает Саша, увидев меня. – Выглядишь потрясающе. Честное слово. То есть ты всегда хорошо выглядишь, но сегодня просто… вау!

Эми, которую жизнь в фавеле отучила презирать ее, кивает.

– Ага. Правда круто.

– Джо у нас круче всех, – заключает Жасмин и обнимает меня.

Я не поднимаю глаз. Не знаю, что сказать, потому молчу. Приятно, что ко мне хорошо относятся, но мне правда нет никакого дела до того, как я выгляжу.

Толстуха сидит в кафе напротив нашего переулка, на большой улице. Она всегда где-нибудь поблизости, сидит и пьет кофе. Мне нравится каждый день видеть одних и тех же людей. Теперь, когда мой португальский стал гораздо лучше, можно, пожалуй, попробовать завести с ней разговор.

Я улыбаюсь ей, она тоже улыбается и отворачивается. Иду следом за остальными вниз, с холма, мы направляемся к автобусной остановке.

Клуб намного шикарнее, чем я ожидала, в дверях все предъявляют паспорта. Когда очередь доходит до меня, женщина спрашивает:

– Ваш паспорт?

– А это обязательно?

– Такие в Бразилии законы, – объясняет Жасмин, стоящая в очереди за мной. – В любом клубе такой порядок: чтобы пройти в бар, надо показать паспорт. Я же вас предупреждала, чтобы все взяли паспорта с собой.

– Да, было дело, – Жасмин и правда предупреждала всех, но по очевидным причинам я пропустила ее слова мимо ушей. – Мне очень жаль, – говорю я женщине у дверей, – но у меня его нет. Забыла. Извините.

Она прищуривается, глядя на меня.

– Без паспорта вам сюда нельзя.

– Ну пожалуйста! Я с ними. А у них паспорта есть.

Совсем как дома, в Кенте, когда приходилось упрашивать, чтобы мне продали спиртное. Обычно в конце концов получалось, и сейчас тот же способ сработает. Женщина долго молчит, тянет паузу, потом вздыхает, говорит, что так уж и быть, сегодня впустит меня, только чтобы обязательно в следующий раз принесла паспорт. Я обещаю, что непременно принесу. Плата за вход – пугающе огромный кусок моих скудных средств, женщина в дверях фоткает меня. Это мне не нравится, но похоже, тут для всех такой порядок.

И мы проходим внутрь. Это приличный старомодный самба-холл, судя по виду, существующий уже сотню лет. Весь такой гламурный и пафосный, с люстрами, блестящим паркетом и высокими потолками. Распорядитель в белом смокинге ведет нас по шикарной лестнице и показывает наш столик. Внизу танцпол, его видно, если посмотреть вниз через перила. Еще как минимум один танцпол есть на нашем этаже, в зале по соседству.

– Прошу, – говорит белый смокинг, подавая нам меню. – Выберите напитки, пожалуйста.

Я изучаю глянцевое меню. Это совсем другой мир, другая вселенная, и у меня есть лишь один вечер, чтобы насладиться ею. А я думала, мы идем в заведение вроде бара «У Антонио», где я встретилась с моим любимым Кристианом и его друзьями – шумный и демократичный бар с толпами местных. Но здесь все рассчитано на туристов, все такое сияющее и безупречное. Блэки были бы в восторге.

Моим соседям по Росинье сюда хода нет. Странно, что я вообще здесь. Чувствую себя самозванкой, но когда оглядываю остальных, вижу, что все они в своей стихии.

Я думала, у всех волонтеров денег в обрез, а они, похоже, не бедствуют. Они, насколько мне известно, студенты из Европы и Америки, у них академический год, они заплатили несколько тысяч фунтов, чтобы стать участниками программы, значит, могут позволить себе расходы на развлечения. Почти все они после работы в школе собираются путешествовать. Я вдруг понимаю, что они в совершенно другом положении. И никому из них даже в голову не приходит, что я не такая, как они. Они считают мою смешную прическу и отсутствие гардероба чем-то вроде дизайнерского или эстетического изыска. Я работаю в школе, я хорошо рисую. Об остальном они понятия не имеют.

А я всегда так заботилась о том, как одета и какое впечатление произвожу. Вплоть до того дня, когда Тесса отрезала мне волосы, а Бэлла заставила меня перекраситься в лиловый, я из кожи вон лезла, чтобы ничем не выделяться. И ненавидела внимание, потому что оно не приносило ничего хорошего. Одна из здешних девушек-англичанок, Лорен, немного напоминает Эллу Блэк, только держится более открыто. Я часто вижу, как она наблюдает за остальными, старается делать все так же, как они, и быть среди них своей. Порой она, кажется, боязливо восхищается мной: думает, что я старше, хотя на самом деле я младше, чем она. Когда Лорен смотрит на меня, у меня возникает ощущение, что это Элла Блэк изумленно глазеет на Джо и поражается тому, какой она сумела стать.

Белый смокинг стоит у столика, улыбается нам и держит наготове электронный блокнот и стилус. Поскольку у Жасмин день рождения, она делает заказ первой и выбирает кайпиринью с маракуйей, которая стоит гораздо больше, чем я планировала потратить за весь вечер. Лорен заказывает то же самое. Саша тоже.

Теперь моя очередь.

– То же самое, будьте добры, – говорю я по-португальски.

В итоге все мы заказываем кайпиринью с маракуйей.

Приносят напитки, все мы пьем за день рождения Жасмин.

Жасмин единственная из присутствующих знает, что я спала у порога под открытым небом. А она впустила меня, накормила, разрешила принять душ и выспаться на ее постели, и я всегда буду благодарна ей за это. Хорошо бы она осталась довольна своим днем рождения.

– Спасибо вам всем, – говорит Жасмин. – Спасибо, что пришли сегодня сюда со мной. За четыре месяца, проведенных в Рио, я впервые развлекаюсь вот так.

У Жасмин счастливый вид. Волосы она собрала в пучок и приложила старания, чтобы выглядеть как взрослая (хотя это ее девятнадцатый день рождения, так что она на самом деле взрослая), но по-моему, она из тех, кто с возрастом только расцветает. Платье ей идет, пышная юбка подчеркивает тоненькую талию. А я и не знала, что у нее с собой есть такие нарядные вещи. Зато знаю, что она проведет в школе еще месяц, а потом примет участие в другой программе, в Эквадоре, и тогда я буду страшно скучать по ней.

Тут я понимаю, что через месяц рассчитываю все еще быть в школе, вспоминаю, что взнос за мое участие в программе уже уплачен, и у меня от радости кружится голова.

– С днем рождения, Жасмин, – говорю я, чокаясь с ней стаканами. – Ты достойна всего счастья, какое есть в мире!

– О, спасибо, Джо! Ты тоже!

Кайпиринья с маракуйей восхитительна. Отпиваю глоток и мгновенно переношусь на улицу Лапа, где танцую с любовью всей моей жизни. Фруктовый привкус на этот раз другой, более изысканный, но напиток тот же самый.

Кстати, отсюда не так уж далеко до Лапа. А Кристиан теперь во Флориде.

Несколько часов спустя я допиваю свой третий коктейль и ищу, с кем бы потанцевать. Я нисколечко не пьяна, потому что танцевала больше, чем пила, а музыка, люди вокруг, возбуждение и радость наполняют меня энергией так, что я не чувствую усталости. Этот клуб, такое престижное заведение для туристов в момент нашего прибытия, теперь больше похож на самый обычный ночной клуб: играет бразильская музыка, потная толпа беснуется на танцполе. Народу здесь тьма. Я танцевала, танцевала, танцевала, выплескивая все накопившееся напряжение и не давая себе думать. Остальные куда-то разбрелись, ну и пусть.

Здешние посетители – туристы и бразильцы вперемешку. Некоторые из местных прекрасно танцуют. Я стою у края танцпола, с пустым стаканом в руке, и наблюдаю, как движутся их руки и ноги, бедра и торсы. Смотрю жадно, забыв обо всем, музыка пронзает меня насквозь. Она настолько громкая, что ни с кем не поговоришь, даже если вдруг захочется.

Какой-то мужчина подходит и протягивает руку, приглашая меня потанцевать. Он симпатичный, чернокожий и стильно одетый. Я принимаю приглашение.

Помню, как где-то неподалеку танцевала с Кристианом на улице, смотрела, какие движения выделывают ногами другие танцоры, и думала, что это лучшая ночь в моей жизни.

А теперь я старательно танцую с новым партнером. Пытаюсь подражать характерным для самбы движениям ног, но, в сущности, неважно, что и как у меня получается. Незнакомец танцует передо мной, не прикасаясь ко мне, и явно не хочет от меня ничего, кроме как потанцевать. Немного погодя он что-то говорит, но из-за музыки я не слышу, жестами объясняю ему это, и мы просто танцуем. Одна песня сменяется другой, а мы продолжаем. Наконец я, вся мокрая и обессиленная, благодарю его, он отвешивает мне короткий поклон, и я бреду прочь.

Выхожу на балкон подышать свежим воздухом. Отсюда, сверху, видна очередь из желающих попасть в этот клуб – она растянулась вдоль улицы. Смотрю на людей, которым будто нипочем тропический зной. Вдоль проезжей части ограждения, на тротуаре, столики, здание напротив обвивает какое-то ползучее растение, усыпанное розовыми цветами. От музыки и танцев у меня кружится голова, весь лоб в горячем поту.

На балконе я не одна. Рядом женщина постарше, я видела ее недавно на танцполе и восхищалась пластикой ее движений. Она говорит по-португальски, что ей жарко. Вытираю лоб и соглашаюсь. Мы болтаем – просто так, ни о чем. Она спрашивает, откуда я, я отвечаю, что из Лондона. Мы стоим рядом и глядим на улицу, на людей, которые ждут своей очереди, чтобы войти.

Потом женщина уходит, а рядом со мной появляется Жасмин.

– Ты в порядке, Джо? – спрашивает она.

– У меня все просто чудесно, – уверяю я. – А ты как – хорошо?

– Ага, – подхватывает она, – ага, это нечто, правда? Выпьем еще?

– Конечно.

Мы возвращаемся за столик неподалеку от шикарной лестницы, с нами Лорен и Тед (редкая птица среди нас – парень-волонтер), у меня в руках откуда-то возникает бутылка пива. Грохочет музыка, но здесь не так громко, уже можно поговорить.

– Ну как, хороший получился вечер? – спрашивает Лорен у Жасмин.

– Не то слово, – она поднимает свой стакан. – Лучший вечер в моей жизни. Да, лучший!

– Ты этого достойна, – говорю я. – Знаешь, нам все-таки скоро пора на автобус. Они ведь, кажется, всю ночь ходят? Или придется дождаться первого утреннего? Мне на работу к десяти.

– А если придется ждать на улице – ничего, ты не против? – спрашивает Жасмин. – Тебе же не привыкать.

– Конечно. Ничего страшного.

Она хочет сказать еще что-то, но осекается. Потом ставит свой стакан на стол и придвигается ко мне.

– Ты такая загадочная, Джо, – вполголоса продолжает она. От нее пахнет сладкими коктейлями. – Я тебя уже давно знаю, а ты до сих пор ничего о себе не рассказала. Всякий раз, когда я пытаюсь расспросить, как ты жила раньше, ты меняешь тему, а ведь я, когда увидела тебя в первый раз, подумала, что ты тяжело больна, вот и не стала приставать с расспросами. Иногда во сне ты кричишь.

– Правда?

– Прямо сердце кровью обливается. Да еще эта женщина, которая тогда звонила и разыскивала кого-то из наших. Правда, она спрашивала не Джо, но мне показалось, что она ищет тебя. Потому что из нас всех загадочная только ты.

Я отставляю свой стакан.

Мама заплатила за меня взнос. И какая-то женщина искала меня. Не хочу, чтобы она приезжала сюда. Да, речь шла обо мне, но я не желаю встречаться с Блэками. Хотя я, конечно, рада, что они внесли деньги.

МЫ МОЖЕМ ПРИНЯТЬ ОТ НИХ ДЕНЬГИ, А С НИМИ НЕ ВСТРЕЧАТЬСЯ.

Так нечестно.

А ЧТО ВООБЩЕ ЧЕСТНО?

– А кого она спрашивала? – интересуюсь я.

– Эллу. Или Крисси. Кажется, звонила она раза два, но я говорила с ней только однажды. Мне потом другие сказали.

– И что ты ответила ей?

– Сказала, что у нас нет никого по имени Элла или Крисси.

Меня мутит. Моя подруга Жасмин выбила почву у меня из-под ног. Но все-таки она меня не выдала – это самое главное.

– Ты чудо, – тихо говорю я. – Спасибо тебе, Жасмин. Все сложно. Но сегодня твой день. Завтра, когда мы вернемся к себе, я расскажу про меня.

Пока не знаю, что я ей расскажу – наверное, какую-нибудь часть правды. Одну из версий. Но не всю. Она выглядит такой счастливой, что мне становится совестно – я плохая подруга. А еще я нервничаю. Пытаюсь встать, но ноги дрожат и подгибаются, и я поскорее сажусь.

Кто-то заплатил за меня. И некая женщина звонила в школу, разыскивая меня.

С тех пор как Кристиан нашел меня, я, в сущности, не пряталась. Закрываю глаза. Тело отзывается на ритм ударных. Жасмин что-то говорит, но я не понимаю ее.

Мне незачем прятаться от Блэков. Мне восемнадцать. Я имею полное право жить в Рио и преподавать английский, если мне так хочется. Все у меня хорошо.

Полиция не отвезет меня к родителям, как похищенного малыша, потому что я по возрасту уже могу вести самостоятельную жизнь, так что незачем мне от них скрываться.

И с полицией у меня нет никаких проблем. Так Кристиан сказал.

Я не причинила тому человеку серьезного вреда.

Так что я прячусь не от Блэков и не от полиции.

Совсем не от них.

Поворачиваюсь к Жасмин.

– А какой у нее был голос?

Она хмурится, потому что говорила о чем-то совсем другом – понятия не имею о чем. Может, как раз описывала голос позвонившей незнакомки.

– Голос? – переспрашивает она. – А-а. Ну, она говорила по-английски, и голос был такой, типично английский.

– Типично английский – а какой именно? «Вы не знаете девушку по имени Элла?» – я старательно подражаю голосу Фионы Блэк и ее акценту, совсем как у ведущих «Радио-4». И сразу жалею, что назвала свое настоящее имя. Свое вроде как настоящее имя.

– Нет. Это у тебя самой такой голос. А тот был скорее таким: «Вы не знаете девушку по имени Элла?» Нет. Тоже не так. Английский акцент был точно, но не такой, как у тебя.

Я сглатываю. Понятия не имею, как звучит голос моей биологической матери, но точно знаю, что она англичанка. А еще знаю, что она из Бирмингема, и попытка Жасмин воспроизвести ее акцент звучала именно так, как могла бы говорить уроженка Мидлендса. Ясно одно: если ее голос не был похож на мой, значит, это не Фиона Блэк.

Ни с того ни с сего я начинаю паниковать. Как мог человек, совершивший такие тяжкие преступления, как она, а потом полжизни просидевший в тюрьме, разыскать меня, как это сделал Кристиан?

Но если я не могу представить себе, как она это сделала, это еще не значит, что такое невозможно. Я ведь знаю, что она хотела встретиться со мной. Родители потому и утащили меня сюда, подальше от нее, и теперь я благодарна им за этот безумный план. Не знаю, что известно о моем исчезновении в Великобритании, но если ее юрист сумел связаться с Блэками, ей не составило труда выяснить, что я в Бразилии. Я же говорила Мишель, что звоню из-за границы. Ничего сложного.

Наверное, она меня ищет. Там самая женщина, которая заманила в ловушку пятерых ни в чем не повинных людей, которых мучали, а потом убили, вполне могла набрать тот самый номер и догадаться, кого надо спросить.

Лорен наклоняется к нам. Лорен, похожая на Эллу Блэк в обстановке фавелы, слушала наш разговор, сидя по другую сторону от Жасмин.

– Ах да, – говорит она, – я как раз собиралась тебе сказать: на звонок этой женщины ответила я. Она искала Эллу или Крисси. После того как приходил тот потрясный парень и спрашивал Крисси, а оказалось, что речь о тебе, я подумала, что и она тебя ищет, и спросила, может, ей нужна Джо.

Я смотрю на нее во все глаза.

– Когда она звонила?

Лорен в задумчивости прихватывает зубами прядь своих волос.

– Несколько дней назад. Извини, я правда собиралась сказать. В общем, она согласилась, что, наверное, имела в виду Джо. Говорила очень вежливо.

– Пожалуйста, скажи, что этого не было.

– Я просто пыталась помочь…

– Не вышло.

– Извини. Я же не знала.

Я встаю, наполненная Бэллой. Вся я – Бэлла. Долгое время я была Эллой-Бэллой. А теперь ненавижу Лорен. В эту минуту ненавижу ее больше, чем кого бы то ни было. Я не могу позволить себе сорваться здесь, при всех, но и видеть ее невыносимо.

– Ты понятия не имеешь, – выговариваю я ей, – ты не понимаешь, что натворила. Вообще. Охренеть, Лорен.

Хочу выпалить еще что-нибудь, но не могу: все, что придавало мне сил, выплеснулось в этом гневе, я раскалилась добела, в ушах звон, в глазах темнеет, от меня не остается ничего. Я больше так не могу. Чудовище найдет меня. Чудовище – часть меня. Чудовище идет.

Поворачиваюсь и бегу прочь. Вниз по лестнице, через еще один танцпол, мимо указателя к выходу. Перед уходом мне надо еще заплатить за выпитое, так что я отдаю какому-то человеку свою клубную карту вместе с деньгами за коктейли. И вылетаю на улицу, мчусь мимо очереди, не зная, куда мне деваться и что делать. Ясно одно: оставаться в школе английского мне больше нельзя. Надо бежать, пока она не явилась сюда.

В ушах звенит. В глазах темнеет. Моя мать едет сюда, и даже мой демон без понятия, что нам делать.

Жасмин хватает меня за руку, подтаскивает к какому-то столику и толкает на стул. Потом обнимает меня и гладит по голове. Теперь я знаю, от чего скрываюсь. Надо было сразу сообразить, что когда-нибудь все откроется. Мы сидим за столиком, стоящим на тротуаре, в нескольких метрах от людей, все еще ждущих своей очереди у дверей в самба-клуб.

Жасмин и Лорен действительно слышали по телефону голос Аманды Хинчклифф. Это уму непостижимо. Я росла у нее внутри, а она позвонила им, и они говорили с ней обо мне.

Вот

он,

контакт.

Прямой контакт между моей биологической матерью и ее потерянным ребенком.

Я не могу взять себя в руки.

И, кажется, никогда уже не смогу.

– Все хорошо, Джо.

Жасмин бросилась за мной и сейчас утешает меня, а я не могу позволить ей, потому что Бэлла способна причинить ей вред. Длинные волосы Жасмин щекочут мне лицо, когда она наклоняется. Я отстраняюсь. Хочу ранить саму себя, лишь бы не ранить ее.

– Все хорошо, Джо, – повторяет она. – Не волнуйся. Что бы ни случилось, мы справимся. Обещаю.

– Ничего не выйдет. Мне придется уйти. Она нашла меня, – еле выговариваю я сквозь всхлипы.

Мой пластиковый стул трясется подо мной, одна ножка у него короче.

– Кто тебя нашел?

– Та женщина.

Больше Жасмин ничего не спрашивает. И я молчу. Она протягивает мне пачку нарезанных крошечными квадратиками салфеток, из тех, какие ставят на столики в кафе, я пытаюсь привести себя в порядок и вижу, как салфетки превращаются в моих мокрых пальцах в бумажную кашицу.

– Извини, – выговариваю я. – У тебя ведь день рождения. Иди обратно, повеселись.

Она гладит меня по спине. Ее прикосновения успокаивают.

– Можно подумать, я допущу, чтобы ты убежала в ночь куда глаза глядят, да еще в таком состоянии. Ну что ты такое говоришь, Джо. Ты извини, что мы с Лорен тебя расстроили. Я не хотела, да и Лорен наверняка тоже.

– Не в вас дело, – возражаю я, – а во мне, – и невольно смеюсь своим таким шаблонным словам. Все не так и все не то. – Ох, Жасмин, как мне страшно! Ужас как страшно. – Я беру у нее еще одну салфетку и осторожно промокаю под глазами.

– Кто она?

Рядом с нами стоит официант. Мне не хочется пить, но Жасмин заказывает две кайпириньи, и он уходит. Снова вытираю глаза, стараюсь собраться с мыслями, но это нелегко – в голове звучит сбивчивый голос Лорен: «Я просто пыталась помочь…»

Надо поскорее уходить отсюда, потому что она уже знает, где я. Нельзя, чтобы она застала меня здесь. Нельзя-нельзя-нельзя. Не хочу видеть эту женщину вообще никогда.

Никогда.

Никогда.

Никогда.

Никогда.

Н

и

к

о

г

д

а.

Приносят коктейли. Мне не хочется пить, но я все-таки делаю глоток. На вкус он как ракетное топливо, я понимаю, что сейчас меня вырвет. Вскакиваю и оглядываюсь. Ночь жаркая, мы на улице, вокруг слишком много народу. Бегу в здание, осматриваюсь в поисках туалета, вижу указатель, направленный в сторону лестницы. Свободная кабинка есть, в ней воняет, смыв не работает, унитаз забит бумагой, но я наклоняюсь над ним, и меня шумно рвет фонтаном.

Моя душа, мое будущее, мое счастье – все они извергаются из меня в унитаз.

Жасмин гладит меня по спине. А я и не заметила, что она побежала за мной.

– Вот так, – говорит она. – Все хорошо, Джо.

Не могу ни ответить, ни оглянуться. Только чувствую ее руки и слышу, как она беспокоится за меня. Теперь здесь воняет еще сильнее, мне хочется воды, в постель, спать и чувствовать себя в безопасности, и не знаю, что еще.

Наконец я распрямляюсь. Жасмин сжимает мою руку.

– Пойдем, – зовет она. – Сейчас я заплачу за коктейли, и нам будет лучше сразу уйти.

Мы идем вдвоем по улице, мимо вереницы людей, ждущих своей очереди, чтобы потанцевать знойной ночью в Рио. Идем недолго и вскоре оказываемся в Лапа, в тех же местах, где я побывала с Кристианом. Меня бьет дрожь.

– Мне надо уехать, – говорю я. – Отсюда. Немедленно.

– Правда? Куда?

Пожимаю плечами.

– На север, наверное. На север Бразилии.

– Если хочешь, поедем со мной в Эквадор.

Я натужно улыбаюсь.

– Спасибо. Для этого мне понадобится новый паспорт. Но она все равно найдет меня.

– Кто она? – снова спрашивает Жасмин.

Моя. Мать. Нет, не могу выговорить.

– Чудовище, – вместо этого говорю я. – Чудовище, которое гонится за мной.

18

12 часов до ее смерти

Встаю рано, несмотря на похмелье. Смотрю на спящую Жасмин и завидую ее безмятежному лицу и ровному дыханию. Она успокаивала меня вчера ночью, я должна многое объяснить ей. Пожалуй, я расскажу ей всю правду. Тихонько выбираюсь из комнаты, чтобы заварить себе кофе и обдумать план побега. Теперь все знают, что я Элла. А Аманда Хинчклифф – что я здесь.

Беру путеводитель по Бразилии, устраиваюсь на крошечном стульчике в классе и жду, когда подействует болеутоляющее. Стараюсь отгородиться от всех мыслей, но факт остается фактом: моя биологическая мать, которая провела в тюрьме почти восемнадцать лет, знает, где я. Она заплатила за меня, чтобы я осталась здесь, и уже звонила в школу, причем дважды, так что надо уходить отсюда. Собрать мои немногочисленные пожитки и покинуть школу немедленно.

Но ведь она последует за мной. Если я не обернусь и не встречусь с ней лицом к лицу, она так и будет меня преследовать. Я уже пыталась спрятаться здесь, но она меня нашла.

Наугад открываю путеводитель и решаю отправиться в некий Салвадор. Вроде бы интересный город. Доберусь туда, найду какую-нибудь работу и…

Вздыхаю. Нельзя мне уезжать в незнакомый бразильский город почти без знания языка и плана действий. Нельзя вечно убегать. Так ничего не получится. Если уж удирать отсюда, тогда мой пункт назначения – Флорида и любовь.

Значит, мне нужен паспорт.

В комнату входит Бен со словами:

– Доброе утро, Джо! Встаешь все раньше и раньше?

– У вас, случайно, нет знакомых в Салвадоре? – спрашиваю я.

– В Салвадоре? – Он садится на соседний стол. – Переезжаешь?

– Пока не знаю. Может быть.

– После того, как твоя мама заплатила взнос? – Он видит, как я морщусь, и качает головой. – Ладно, попробую что-нибудь сделать. Знакомых, которые занимаются тем же, что и мы, в Салвадоре у меня нет, но я поищу. И охотно дам тебе рекомендации. И знаешь, подумай о получении сертификата преподавателя английского как иностранного.

– Спасибо.

На самом деле я не поеду в Салвадор, но теперь Бен может рассказать тому, кто спросит, что я подумывала об этом.

Поскольку сегодня суббота, в десять мне вести урок у подростков. А потом я свободна, и я сначала обстоятельно поговорю с Жасмин, а потом уйду. Все, у кого нет уроков, еще в постели. Лорен моя напарница, но мы с ней делаем вид, будто не замечаем друг друга, и едва ученики расходятся, она тоже покидает класс. Жасмин еще не встала. Мне будет неловко смотреть ей в глаза, но я просто обязана рассказать ей мою историю полностью.

Школьный компьютер в дальней комнате. Я не заглядывала в Интернет с самой Пакеты, а сейчас делаю глубокий вдох и вбиваю в поисковик имя моей биологической матери.

Аманда

Хинчклифф.

Ненавижу эти два слова. Невыносимо печатать их, видеть, как появляются результаты и снимки – они мне тоже ненавистны. Но мне надо как следует рассмотреть их. Я должна иметь представление о том, как она выглядит, – на случай, если она явится сюда ко мне.

Я ищу фотографии, сделанные после ее освобождения из тюрьмы, но среди множества снимков, найденных в Гугле, нового нет ни одного. Наконец я читаю статьи и обнаруживаю, что ей сменили имя по соображениям безопасности, так как реакция общественности на ее преступления была слишком острой.

Значит, поэтому и нынешних ее снимков в Интернете нет. Придется посмотреть, как она выглядела в свои семнадцать лет. На момент ареста она была младше меня нынешней, а в тюрьму попала в свои восемнадцать. В моем возрасте она была на последних месяцах беременности. А я в том же возрасте живу под вымышленным именем в Бразилии. Прямо как преступница. Получается, у нас есть кое-что общее.

Эта мысль приводит меня в бешенство. Я такая же, как моя мать. Совсем недавно я прикончила птичку молотком. Напала на Фиону с разбитой бутылкой. Полоснула незнакомца по лицу. Украла сумку у какого-то туриста на пляже. Ночевала под открытым небом. И врала, врала, врала.

Я не хочу быть такой, как она.

Я не такая я не такая я не такая.

ТАКАЯ.

Я не хочу быть такой.

Смотрю на снимки. Раньше я выискивала знакомые черты в ее лице (и они там есть, я точно знаю, – гораздо больше, чем я разрешила себе заметить в первый раз). А на этот раз ищу сходство с людьми, которых видела с тех пор, как живу в Бразилии, или незадолго до того, как Блэки увезли меня сюда.

Вглядываюсь в зернистые фотографии и понимаю, что ничего определенного сказать не могу. А позвонить и внести деньги она могла откуда угодно. Будь она здесь, она уже нашла бы меня.

Читаю давнюю статью о том, как она жила еще до тюрьмы. Она была старшей из трех детей в семье, жила с младшим братом, сестрой и с отцом-тираном. С Билли Карром познакомилась (тут я пропускаю все, что написано про него, – и всегда буду пропускать), когда ей было пятнадцать. С тех пор они совершали преступления вместе.

Если я позволю себе думать об этих преступлениях, больше я никогда не смогу задуматься ни о чем другом. А если представлю себе, что была в это время рядом – еще в виде эмбриона, ни в чем не повинная, но все-таки я, и совсем рядом с ними, – я не смогу больше жить.

– О! – слышится голос у меня за спиной. Это Жасмин. – Это та самая женщина?

Оборачиваюсь и смотрю на нее. Она, похоже, ничуть не боится меня. Даже после всего, что случилось прошлой ночью, в ней нет ненависти ко мне. Она кладет руку мне на плечо.

– «Та самая»? То есть? – спрашиваю я.

Жасмин застала меня разглядывающей снимки моей биологической матери. И она знает, кто «та самая женщина». О ней говорили в новостях. Она совершила убийство.

– Ну, та самая. Давно еще. Но это ведь она была тогда там?

Я не сразу понимаю, о чем речь. Жасмин указывает куда-то в сторону большого мира за стенами школы и улицы под названием «эстрада де Гавеа». Я поворачиваюсь и смотрю на нее – на Жасмин, мою подругу. У нее открытое лицо, она слегка улыбается. Сегодня она в черном платье и сандалиях из ремешков, футболку с эмблемой «Школы английского в фавеле» она не надела, потому что у нее нет уроков.

В соседнем классе дети поют про алфавит.

Жасмин придвигает стул и садится рядом.

– А зачем ты ее искала? – спрашивает она, и до меня доходит: хоть ее слова ранили меня, как нож, пока что для меня ничто не изменилось. – Господи, так она недавно вышла из тюрьмы?

– Ты про какую женщину? – спрашиваю я и слышу, как легко и небрежно звучит мой голос.

Странно.

– Да знаешь, она остановила меня как-то на улице несколько недель назад и спросила, где школа английского. И с тех пор часто попадается в округе. Крупная такая.

Я смотрю в лицо Аманде Хинчклифф.

Вспоминаю толстуху.

Смотрю на лицо.

Вспоминаю ее.

Смотрю.

Невероятно, но факт: Жасмин мгновенно поняла, что это один и тот же человек. Да, она располнела, но заключенным, наверное, не разрешается качать пресс в камерах и совершать пробежки по тюремному двору. А лицо у нее такое же, как раньше, похожее на мое, но я не замечала этого, а Жасмин заметила.

Мысленно я перебираю все случайные встречи с этой женщиной. Я видела ее, когда бомжевала. Видела, когда познакомилась с Аной и впервые пришла сюда, в школу. Она всегда была где-нибудь неподалеку: сидела в кафе, попивала кофе, наблюдала, еле заметно улыбалась. Я думала, она из местных. И собиралась как-нибудь заговорить с ней.

– Охренеть, – вырывается у меня, и Жасмин оборачивается в сторону класса. Но меня не слышали – ученики как раз называют хором цвета. – Жасмин, послушай. Я обещала рассказать тебе правду, и расскажу.

Жасмин гладит меня по плечу, и я не протестую.

Я рассказываю ей все. До мелочей, ничего не упуская. Говорю, что на самом деле меня зовут Элла Блэк, что месяц назад у меня были лиловые волосы, а потом перехожу к тому, что гораздо труднее выговорить. Рассказываю, что дома была несчастна, что со мной дружили только Лили и мой мнимый парень, гей Джек. И немножко о Бэлле. Комната нужна другим волонтерам, поэтому мы переходим наверх, в нашу спальню, и я рассказываю про тайный ночной побег в Рио и показываю снимок, на котором мы с Кристианом танцуем на улице. Объясняю, как я узнала, что меня удочерили, как напала на свою мать, а потом выяснила, при каких обстоятельствах попала в приемную семью. Рассказываю, как спала под открытым небом, как незнакомец тащил меня за ногу, как я украла сумку на пляже.

И объясняю, что это чудовище – моя мать.

Все это время я сохраняю спокойствие, ведь здесь Жасмин, она ловит каждое мое слово, кусает губу, но не визжит и не ужасается тому, что все это время жила со мной в одной комнате, одалживала мне вещи и делала кофе, когда он был мне остро необходим. Я помню, что Бэлла во мне, но ей незачем завладевать мною сейчас, потому что здесь Жасмин. Белла приберегает себя напоследок. Я точно знаю.

– Итак, – говорит Жасмин с таким великолепным спокойствием, что так и тянет обнять ее, – как же ты хочешь поступить?

Делаю несколько глубоких вдохов и выдохов.

НАЙДИ ЭТУ ЖЕНЩИНУ.

Позднее.

МЫ ДОЛЖНЫ НАЙТИ ЕЕ.

Сама знаю.

ЯСНО. ТАК ВОТ И НАЙДИ.

Нельзя впасть в бешенство и накинуться на эту женщину – мой поступок будет означать только, что я такая же, как она. Но никакими действиями или словами я не смогу помешать Бэлле разыскать ее, поэтому даже пытаться не буду, ведь я – Бэлла, а Бэлла – это я, и мы разыщем наше чудовище и посмотрим ему в глаза, об этом мы уже договорились.

– Пойду искать ее, – говорю я.

– И я с тобой.

В кои-то веки в кафе ее нет. И в другом тоже. Мы спускаемся с холма, но нигде не видим ее. Эта женщина раньше всегда была где-нибудь поблизости, ее первой из местных я стала узнавать в лицо. А теперь ее здесь нет.

– Мы найдем ее, – уверяет Жасмин.

Она подходит к ближайшему мототакси и заводит разговор на своем примитивном португальском – широко разводит руки, показывая, что речь идет о более крупном человеке, чем она сама, спрашивает, не видел ли кто-нибудь такого. Ее собеседник пожимает плечами и спрашивает у товарища. А я, растерянная, сижу за столиком в «Супер-сукос». Все случилось так быстро, что пока не укладывается у меня в голове; я убеждаю себя, что не может эта женщина быть действительно Амандой Хинчклифф. И правда, неужели ее могли отпустить в Бразилию сразу после выхода из тюрьмы? Ничего не понимаю.

Парни-мототаксисты говорят о ней. Кажется, они поняли, кого имеет в виду Жасмин. В разговор вступает одна из официанток «Супер-сукос». Никак не могу вникнуть в суть разговора. Понимаю его с пятого на десятое. Но успеваю заметить, что Жасмин не стала объяснять, почему мы ищем эту женщину.

– За будкой сварщика надо повернуть налево, – говорит она, вернувшись ко мне.

Я встаю, мы уходим. Поднявшись по улице к будке сварщика, поворачиваем налево, проходим чуть дальше, потом Жасмин останавливается и спрашивает старушку, которая сидит на крыльце и держит на коленях младенца, не видела ли она здесь полную женщину, которая говорит по-английски. Старушка кивает, указывает в сторону, объясняет что-то слишком быстро, так что мы не понимаем, но в конце концов я начинаю улавливать суть. Мы идем, куда нас направили, стараясь ничего не перепутать, и когда наконец оказываемся в узком переулке, перед указателем «Pensão», растерянно переглядываемся.

– Рискнем? – спрашивает Жасмин. – Это слово означает «пансион». Так что можем зайти и спросить. Если хочешь.

Открываю рот, чтобы ответить, но не издаю ни звука, так что просто набираю побольше воздуха, киваю, а когда снова обретаю дар речи, говорю:

– Хочу.

Жасмин берет меня за руку и крепко пожимает ее. Я отвечаю на пожатие.

– Спасибо, – шепчу я.

– Может, ее здесь и нет, – рассуждает Жасмин. – А может, и есть. Попробовать стоит. Я же понимаю, что тебе надо встретиться с ней. Верно?

– Да.

Мы идем по переулку, у меня трясутся ноги. Постучать в дверь я не решаюсь, поэтому стучит Жасмин. Нам открывает женщина, но не та, которую мы ищем. Она спрашивает, нужна ли нам комната, и Жасмин подтверждает, что нужна, – не знаю зачем, но следую за ними в дом. Хозяйка что-то говорит, показывает свой дом. Приводит нас в комнату с двумя кроватями, продолжает объяснения, и хотя она говорит медленно, видя, что мы иностранки, хотя я понимаю ее, я почти не прислушиваюсь. Ускользнув в открытую дверь, я осматриваюсь.

Вот ванная. Маленькая, чистая и белая. Через другую дверь я попадаю в кухню – она пуста, в кастрюле на плите что-то булькает. За соседней дверью – спальня, в ней царит идеальный порядок, кровать аккуратно заправлена.

Я толкаю еще одну дверь.

И останавливаюсь, вытаращив глаза. В ушах звенит так сильно, что я могу только стоять и смотреть. Поле зрения сужается, перед глазами появляются пятна, но сейчас они совсем некстати.

Не вздумай. Незачем брать дело в свои руки. Мы можем действовать сообща.

ТАК МЫ ЗАЙДЕМ?

Да.

И ОБЪЕДИНИМ УСИЛИЯ?

Да.

У НАС ВСЕ ПОЛУЧИТСЯ.

Вместе.

Все прочие комнаты здесь выглядели опрятно. А эта – довольно неряшливо.

Не в этом дело.

Из чемодана вываливается одежда.

И не в этом.

Возле кровати на тумбочке – стакан с водой, книга про медитацию, бисерное ожерелье и крошечный плюшевый медвежонок.

Нет, все не то.

Стены. Вот в чем разница.

Человек, живущий в этой комнате, украсил стены, оклеенные зелеными с белым обоями. Увешал их снимками.

У нее повсюду

на стенах

я.

Стою пошатываясь и неотрывно смотрю на самую большую фотографию на стене напротив меня. Ее сделали, когда я была Эллой Блэк. Я помню, когда это было. На мне школьная форма, я улыбаюсь в объектив и держу маленький кубок.

Я завоевала этот кубок, победив в кроссе по пересеченной местности, и девчонка по имени Марго, которая заняла второе место, разозлилась на меня. Это фото выложили на школьном сайте, а мне так и не отдали мою копию. Аманда Хинчклифф распечатала мой снимок с школьного сайта. Пытаюсь вспомнить, было ли в подписи к нему мое имя. Думаю, было: снимок взят из раздела новостей, потому что когда-то моя победа в кроссе стала новостью.

Вспомнить про подпись я пытаюсь, потому что мне кажется, что это важно. Упоминалась ли там «Элла Блэк»? Не уверена. Если снимок подписали «Элла Блэк», она могла погуглить меня и найти его, но если нет, разыскать его она могла лишь одним способом: зная, в какой школе я учусь и как выгляжу, и просматривая сайт школы на предмет моих фотографий.

Вся эта комната – свидетельство. Человек, живущий здесь, одержим мной во всех моих воплощениях. Мисс Хинчклифф так отчаянно стремилась увидеться со мной, что Блэки увезли меня на край света, лишь бы очутиться подальше от нее. Да, это комната Аманды Хинчклифф.

Она живет здесь. Сейчас ее в комнате нет, но живет она здесь. Она следила за мной. И нашла меня, хотя никто, кроме нее, не мог меня разыскать. Она ни разу не говорила со мной, хотя могла бы. Могла сделать со мной все, что пожелает. Что угодно.

Мои фотографии повсюду. На некоторых я позирую (я в школе; я улыбаюсь в объектив в Копакабане – эту фотографию я видела последней, листая газету в маленькой гостинице), но на остальных – нет. Вижу на снимке, как я выхожу из машины Фионы Блэк, одетая в школьную форму, иду по тротуару с Лили, держусь за руки с Джеком, моим милым мнимым парнем.

А вот я в Рио, но еще как Элла, с лиловыми волосами. Сижу и рисую на пляже, а Блэки о чем-то шушукаются на заднем плане. Сижу со скучающим видом в баре, а Блэки – по обе стороны от меня.

Здесь нет ни единого снимка, на котором я участвую в шествии зомби или гуляю по острову Пакета. Но есть один, на котором я бомжую. Я сплю на пляже – теперь я уже знаю, что он называется Сан-Конраду. Наверное, примерно тогда же у меня и украли деньги.

Это она их украла. Наверняка она украла у меня деньги.

И вдруг я понимаю, что это она оставила мне сырные шарики. Она была моей благодетельницей. Могла бы и не делать этого, но я точно знаю: это она.

Снимков, на которых я в моей футболке с эмблемой «Школы английского в фавеле», лишь два. И все. Видимо, тогда она поняла, где я, и перестала выслеживать и фотографировать меня, потому что просто могла наблюдать за мной в реальности.

Она не имеет права так поступать.

Не имеет права быть моей матерью.

Ты не имеешь права так поступать.

Не имеешь права быть моей матерью.

Я бормочу это еле слышно, а потом вхожу в комнату, сдираю снимки со стен, рву их и бросаю клочки на ее дурацкую кровать. Срываю их все до единого, слышу, как кричит хозяйка дома, замечаю, что Жасмин стоит в растерянности, не зная, как быть, пытается остановить меня, но я не слушаю, и чувствую себя единым целым, потому что Элла – то же самое, что и Бэлла, и я даже не собираюсь сдерживаться, потому что не хочу. Меня пробуют взять за руки, я вырываюсь. Надо сорвать все мои снимки со стен, потому что я не принадлежу этой женщине, она не имеет права валяться в постели, смотреть на меня и притворяться, будто бы я ее ребенок.

В углу комнаты, возле стола, – неудачно нарисованный младенец. У нее не осталось моих младенческих фотографий, поэтому она нарисовала меня, свою потерянную малышку. При виде этого рисунка я замираю на секунду, и Жасмин хватает меня за руку и вытаскивает из комнаты, хозяйка орет на меня, Бэлла хочет вернуться и учинить полный разгром, но не может, потому что даже Бэлле грустно и горько.

Кто-то делал эти снимки, а я ничего не замечала. У нее был на воле знакомый, который фотографировал меня, а я об этом понятия не имела. Неудивительно, что Блэки так помешались на мерах безопасности. Интересно, видели ли они людей, которые фотографировали меня, или просто подозревали, что такое может случиться?

На меня накатывает тоска по моим настоящим родителям, которые заботились обо мне.

Я пропала.

Я

пропала.

Жасмин объясняет хозяйке, что девочка на фотографиях – это я, но хозяйка и так знает: в округе нет других белых девушек с бритой головой. Она что-то тараторит, я не слушаю.

Дверь открывается.

Она там.

19

5 часов

На ее лице я вижу свои черты. Это моя мать.

– Джо, – говорит она.

– Элла, – говорю я.

Мы смотрим друг на друга в упор. Не знаю, что делать. Бэлла мечется и бушует у меня внутри, и я продолжаю мысленно вести с ней спор.

ДАВАЙ ПРОСТО УКОКОШИМ ЕЕ.

Нельзя.

МОЖНО.

Нельзя.

ПОЧЕМУ?

Потому что тогда мы будем такими же, как она.

На этом конец спору: даже Бэлла не желает бросаться на нее. А я не хочу замыкаться, направлять гнев на саму себя и причинять себе вред. Отчасти именно это сейчас и происходит, но я не хочу, не настолько я плохая.

Жасмин берет меня за руку и крепко сжимает ее. Я не протестую. Смотрю в глаза Аманды Хинчклифф, она улыбается мне.

– Но ты ведь Джо, – говорит она, и голос у нее ласковый, не такой, как мне представлялось. – Ты моя Джолин.

Не говорю ни слова. Я ей не Джолин.

– Моя детка, – продолжает она.

Я не ее детка. Хотя была ею. Раньше.

Выхожу в дверь, потом в переулок и прочь от нее.

Бэлла понимает, что нападать на эту женщину нельзя, но едва мы оказываемся за дверью, начинается худшее. Не то чтобы я не в состоянии держать себя в руках – за последнее время я уже научилась. Мне пришлось встроить мою Бэллу в себя, просто чтобы выкарабкаться. Ее сила понадобилась мне, чтобы выжить. Вот почему впервые в жизни я чувствую себя единым целым.

Но все равно не справляюсь. Я просто не в состоянии вынести вид комнаты, в которой живет моя биологическая мать. Я направляюсь по переулку прочь от пансиона, прочь от этой женщины, которая за мной не идет, прочь от моей замечательной Жасмин, прочь от бедной хозяйки дома. Не знаю, куда я иду. Знаю только, что не имею права причинить кому-то вред, иначе стану такой, как она. И покончить с собой не могу – я уже пыталась, но ничего не вышло. Не могу даже убежать и жить сама по себе, своим умом, – это я уже проходила, ничего хорошего. Обратно к Блэкам я тоже не хочу. Только не сейчас и не так.

Дойдя до большой улицы, я поворачиваю в сторону вершины холма. Туда, где живут наркодилеры. Поднимаюсь на самую вершину. Сегодня солнца нет. Небо заволокли тучи. Никто не догадается, где я. Если повезет, то здесь меня искать не станут. Я вижу тропический лес на соседних холмах и далекого Христа-Искупителя спиной ко мне.

Сажусь на край вымощенной камнем дорожки и просто смотрю на Рио. Чудесный, прекрасный, живой. В нем есть все, что представлялось мне, и еще много всякой всячины. Беру острый камень и рисую на песке. Рисование успокаивает меня. Как обычно. Потому я и рисую.

Я не могу вернуться к моему прежнему «я». Не знаю, как быть.

Я заглянула в глаза моей биологической матери.

Но этого мало. Мне еще очень много надо узнать, а другого шанса расспросить ее мне не представится, потому что после всего, что было сегодня, я вообще больше не могу ее видеть.

20

1 час

Я думала, эта толстуха – местная жительница, просто наблюдающая за тем, что происходит вокруг. Думала, что раз я теперь немного говорю по-португальски, когда-нибудь побеседую с ней. Мне и в голову не приходило, что она говорит по-английски, потому что она ничем не отличалась от жителей фавелы и пила кофе с таким видом, будто всю свою жизнь была неотъемлемой частью местного ландшафта.

Мне ни на минуту не приходило в голову, что она – та самая Аманда Хинчклифф. Для меня Аманда по-прежнему оставалась молоденькой девчонкой с газетных фотографий, хотя Жасмин сразу заметила сходство. Эта женщина ничем не похожа на мать, которую я себе мысленно нарисовала. Не такая уж она и толстая, в общем-то, но выглядит гораздо старше своих тридцати шести лет. У нее грустные глаза и брыластые щеки. Вид женщины, которой жилось нелегко. Не убийцы, не бывшей заключенной, не моей мамы.

Мы сидим друг напротив друга в «Супер-сукос». Воздух горячий и неподвижный: видимо, позднее будет гроза. Невозмутимая Жасмин ждет неподалеку. Я изучаю Аманду Хинчклифф. У нее сбоку на лице родинка, из нее растет волосок. Густые волосы, короткая стрижка. Но не такая короткая, как у меня. Смотрю на ее нос. Да, похож на мой. Снова прикидываю, какой у меня есть выбор. Я легко могу удрать. Выбежать из этого бара и в считаные секунды раствориться в переулках фавелы. Бегаю я быстрее, чем она, особенно в гору.

– Джо, – говорит она, и у нее срывается голос.

В ее глазах я вижу себя. Это дико и жутко, но встреча с ней – как возвращение домой. Я же знаю, что именно в ней я росла от эмбриона до младенца. Знаю, что ее увидела первой, когда появилась на свет. Это я знаю твердо.

Как и то, что это мое проклятие.

Меня забрали у нее и отдали Блэкам, но все-таки моя мать – вот эта женщина. Не могу разобраться в своих чувствах, кроме этой уверенности. Женщина передо мной, та самая, которую я видела почти все время, пока работаю в школе английского, видела просто сидящей за столиком или медленно бредущей на холм или с холма, носила меня в себе, когда убивала людей.

– Ты назвала меня Джолин?

Это первое, что я хочу узнать.

Она улыбается. Просто смотрит мне в лицо и улыбается. Ужас.

– Да, – кивает она. – Джолин. Я часто слушала Долли Партон. Она всегда нравилась мне. Знаешь эту песню? Она считалась старой еще до твоего рождения. И до моего тоже. А потом ты сама назвалась Джо. Это знак, мой птенчик.

– Никакой это не знак, и я не твой птенчик. Значит, все это сделала ты? Ты оставила мне еду и деньги на пляже. И написала «Это тебе поможет, Джо» на пакете. Потому я и назвалась Джо. Никакой мистики и знаков. Если бы я знала, я выбрала бы другое имя.

Она не обижается. Ненавижу ее. Ненавижу, но не могу отвести от нее глаз. Это как фильм ужасов, только наяву. Чудовище сидит напротив меня и зовет меня Джолин.

– Как ты меня нашла? – Это второе, что я хочу узнать. – Как тебе это удалось? Ты уже была здесь, когда я уснула на пляже. Ты нашла меня раньше, чем остальные.

– И прогнала человека, который напал на тебя, – говорит она. – Помнишь?

Закрываю глаза. Еще как помню. Еле заметно киваю. Благодарности от меня она не дождется. Вспоминаю, каким голосом она орала на него по-английски. Все это время она следила за мной. Каждую минуту.

Все время.

Как кошка за мышкой.

Как кот за птенцом.

– Как ты меня нашла?

Она вздыхает и наконец отводит взгляд. Скрытная.

– Помнишь, – говорит она, – как ты потеряла телефон? А потом он нашелся, потому что его отнесли в полицию, а оттуда вернули тебе.

И это помню. Как я бесилась, когда посеяла телефон, а потом радовалась, что кто-то нашел его и вернул мне. Но теперь эти воспоминания уже не греют душу.

– Ты установила на него программу слежения.

– Моя сестра. Да. Это она тебя фотографировала. И она же потихоньку вынула телефон у тебя из сумки. А установить такую программу легко, если знать, как это делается. У сестры есть друг, который разбирается в таких вещах. Она утащила телефон и у твоей приемной матери, проделала с ним то же самое и снова подбросила ей в сумку, так что она ничего даже не заметила. Мы же знали, что, когда я выйду, тебя увезут от меня. А я должна была увидеться с тобой, мой птенчик. Должна, и все. Ты же понимаешь…

Ничего я не понимаю.

– Значит, вы сразу узнали, что я в Рио.

– Да, узнали.

– И ты приехала сюда.

– Мне надо было увидеть тебя. Меня ведь скоро уже не будет. Видишь ли, я больна, так что…

Не желаю я выслушивать ее. Я уже раскалилась от ярости. У меня внутри все кипит. Определенно я сейчас Бэлла. Она нарушила законы столько раз, что даже не сосчитать, я могу отправить ее обратно в тюрьму и отправлю. Обязательно. И теперь полиция будет на моей стороне. В жилах по всему телу бурлит кровь. Меня бросает в жар, он бушует у меня внутри, и Бэлле нестерпимо хочется вцепиться в эту женщину, повалить ее на землю и размозжить ей голову молотком, как ту птичку.

Но нельзя, иначе я стану такой же дрянью, как она.

И молотка у меня нет.

– Ты с чьей-то помощью установила шпионские программы на мой телефон и на телефон моей мамы, чтобы всегда знать, где я. Если бы я выбросила свой мобильник еще на Пакете, ты не нашла бы меня здесь.

– Да, не нашла бы. И тем хуже было бы для тебя, мой птенчик, потому что я пыталась помочь тебе, как только могла. Я принесла тебе еду. Прогнала того человека. Заплатила за тебя взнос в школе английского.

Мне хочется возразить, что без нее мне было бы не хуже, но она права. Было бы. Та чужая рука на моей щиколотке. Она замечает мои колебания и переходит в наступление.

– Джо, – говорит она, – Джо, я всю жизнь ждала, когда наконец поговорю с тобой. Ты прости меня, но поговорить придется. Не знаю, поверишь ты мне или нет, но я делала все ради тебя и старалась, как могла. Правда, могла я немного.

– Да уж, немного.

– Мне не нравилось то, чем мы занимались – я и твой отец. Просто в то время я не знала другой жизни. Странное дело. – У нее на лице возникает жутковатое выражение – она погружается в воспоминания, и я отворачиваюсь. – В общем, я не могла допустить, чтобы ребенок родился, пока все это продолжалось. Потому и обрадовалась, когда нас поймали, – обрадовалась за тебя.

Ненавижу ее. Ненавижу так сильно, что хочется умереть. Зажмуриваю глаза и мысленно требую, чтобы она заткнулась. Перевожу взгляд на Жасмин, лицо которой становится вопросительным – она без слов спрашивает, не пора ли звонить. Мы договорились: как только я узнаю все, что хотела, Жасмин вызовет полицию. Но я качаю головой. Еще не время.

– Тебе хорошо жилось. Я так гордилась тобой. Моя сестра Одри – она не спускала с тебя глаз. Она тоже приезжала сюда. Выяснить, где ты, было нетрудно, надо лишь знать людей.

– Так это она меня фотографировала.

– Мне хотелось видеть твое лицо. Малышка моя. – Она протягивает руку, чтобы погладить меня по щеке. Я отстраняюсь, чтобы она не дотянулась.

Я ей не малышка. Я – это я, хоть и не знаю даже, как меня зовут. Наверное, надо снова стать Эллой Блэк. Быть Джо я просто не могу – теперь, когда знаю, что так зовут ребенка Аманды Хинчклифф и Уильяма Карра.

– Ты была умницей. – Она поднимает голову. – Тебе жилось просто зашибись. Извини, что я так выражаюсь.

– Я была несчастна.

– У тебя все было прямо-таки идеально. Джо, моя Джо. Моя Джолин росла так, как полагается.

– Неправда.

– Иначе такой жизни ты бы даже не узнала. Ты просто не понимаешь.

Я сжимаю кулаки.

– Но счастливой я не была. У меня… – Помолчав, я продолжаю: – Мне не давали покоя дикие мысли. А ты?… Когда ты совершала преступления, тебе казалось, что это твое другое «я» управляет тобой? Ты слышала звон в ушах?

Она недоумевает.

– Нет, птенчик мой. Я всегда была собой. Все это – моих рук дело.

Облегчение настолько острое, что я не смогла бы устоять на ногах. А я и не подозревала, что мне хотелось спросить об этом, но теперь вижу: вот оно, единственное, что мне надо было узнать. Бэлла только моя. Никакое она не генетическое наследие.

Она всматривается в меня. Потом качает головой и тяжело вздыхает.

– Разреши мне быть в твоей жизни, – просит она. – Я ведь ни в чем не виновата, нисколько. Да, я понимаю, стать тебе матерью я не смогу. Но разреши мне быть другом. Я желаю тебе только добра.

– Нет, – говорю я. – Нет, и все. И даже если ты скажешь, что умираешь или еще что-нибудь, – все равно нет. Мне плевать. Нет и нет. Ты не имеешь права. Нет.

Я встаю. Глаза почти полностью застилает туман. Надо сейчас же отойти от нее, и я выхожу из кафе. Не оглядываясь, хоть меня и тянет. Какая-то часть меня хочет задать еще миллион вопросов, пусть даже ответы на них будут кошмарными. Только этого не хватало.

Я киваю Жасмин, она достает телефон. Жду не дождусь. Мне лишь бы очутиться подальше от Аманды Хинчклифф, и я бегу прочь.

Такси поблизости не видно, а в ждущий автобус лучше не садиться, потому что тогда в него сядет и она, поэтому я решаю идти дальше пешком. И направляюсь к туннелю, чтобы остановить первое же такси, какое выедет из него.

Обернувшись, я вижу, что она идет за мной. Лицо морщинистое, будто жеваное, вид такой расстроенный, что хочется броситься на помощь, но нельзя – я ведь знаю, что порадовать ее можно очень просто, назвав мамой, а я никогда и ни за что этого не сделаю. Вспоминаю о других женщинах, которые когда-то сжалились над ней, попались в ловушку и умерли мучительной смертью, и продолжаю идти к входу в туннель.

– Джо! – кричит она. – Джо! Подожди минутку!

Я не жду. Иду вперед. Чтобы уйти подальше от нее.

– Джо!

Возле входа в туннель она почти догоняет меня. Мимо проносятся машины, потом сбавляют скорость, чтобы остановиться возле Росиньи. Они поднимают ветер, от которого шевелится пушистая щетинка у меня на голове. Аманда хватает меня за руку, я пытаюсь вырваться, но не могу: оказывается, она очень сильная.

– Джо, послушай. Тебе незачем встречаться со мной. Можешь заниматься чем хочешь. Просто мне необходимо видеть тебя. Клянусь тебе, я правда больна и долго не протяну. Просто… просто знай, что я люблю тебя. Я думала о тебе каждый день. В том же возрасте, как ты сейчас, я попала в тюрьму, провела в ней всю твою жизнь, и… Ну вот, теперь я вышла и сразу разыскала тебя. У нас с Одри разные паспорта… но тебе знать об этом ни к чему. Просто помни, что ради тебя я готова на все. Я умру за тебя, Джолин. Если тебе что-нибудь нужно, только скажи. И я исполню твое желание. Достану все, что бы ты ни попросила. Я ведь еще должна тебе подарки на дни рождения и Рождество за все восемнадцать лет.

– Нет, не должна. Прошу, не надо.

– Я сама хочу. Ты гораздо лучше, чем была я. Просто… живи, и все. Живи, действуй и будь счастлива. И не доверяй мужчинам. Смотри вперед, а не назад. Моя Джо, тебе все по плечу.

Не могу больше слушать эти излияния, как с поздравительных открыток. Понимаю, она говорит то, что важно для нее, но слушать не хочу. Мне некуда деваться, поэтому я бегу в туннель. В нем есть узкий тротуар, и я торопливо иду по нему вдоль проезжей части, надеясь, что она не последует за мной. Добегу до выхода из туннеля, а там поймаю такси.

Хватит уже убегать. И я перестану, как только отделаюсь от чудовища, от убийцы, которая оказалась моей биологической матерью. Наверное, Жасмин уже позвонила в полицию, и теперь мою мать арестуют.

Я иду не оглядываясь. Кашляю от едких выхлопных газов. Щурюсь от слепящего света фар. В туннеле рев двигателей усиливается, становится громче, режет уши, зато, если она побежит за мной, продолжая кричать, я ничего не услышу.

Я даже не знаю, идет ли она за мной до сих пор, пока она не хватает меня за руку.

– Джо, – говорит она, – прости. Прости меня за то, что я – это я. Просто разреши обнять тебя. Всего один раз.

Она пытается схватить меня обеими руками. Тянет меня к себе. Я стараюсь вырваться. Это же безумие – мы в туннеле, куда пешеходам нельзя. Вижу, как с другой стороны приближается полицейская машина, замедляет скорость, поравнявшись с нами, потом снова ускоряется. Сейчас она развернется и примчится спасать меня. Еще одна сирена слышится с другой стороны. Наконец-то я готова к встрече с полицией.

Я вырываюсь. Она пытается снова схватить меня. Отступаю, больше всего на свете желая никогда с ней больше не встречаться.

Все происходит очень быстро. Длинный, истошный сигнал клаксона. Визг тормозов. Схватив за руку, она отбрасывает меня к стене туннеля так, что я ударяюсь о нее головой. Тяжелый удар, глухой стук, прокатившийся по туннелю эхом скрежет столкнувшихся машин.

И я остаюсь одна, стою, прижавшись спиной к стене туннеля, а она лежит на дороге, и машины резко сворачивают в сторону, чтобы объехать место аварии по другой полосе.

А потом вой сирены становится оглушительным, и наконец подъезжает полиция.

Съезжаю спиной по стене, пытаюсь дышать.

Она ведь сказала, что умрет за меня.

Год спустя

«Дорогие Фиона и Грэм,

большое вам спасибо за электронное письмо. Я была очень рада получить его сегодня утром и особенно обрадовалась, узнав, что вам теперь живется немного веселее. Хорошо, что с Хамфри все в порядке. Крепко поцелуйте его от меня и передайте: что бы он там ни думал, я его не забыла. Это и к вам обоим относится. Спасибо за фотографию, где мы все втроем. Обязательно распечатаю ее, как только смогу.

Здесь все хорошо. Кто бы мог подумать, что я проживу в Рио так долго? Спорю, вы раскаиваетесь, что вообще привезли меня сюда.

Да, в последнее время мы общаемся гораздо чаще, и теперь я хочу кое-что сказать вам, потому что много думала об этом. Если хотите, можете дальше не читать. Так вам будет легче. Или отложите пока мое письмо, а если захотите прочитать его до конца в другой раз, так и сделайте.

Я стараюсь не думать о прошлом, о моих корнях и так далее, потому что скажу честно: стоит мне задуматься обо всем этом, кажется, что эти мысли никогда не кончатся, и меня затягивает всякая деструктивная ерунда. Но мне все-таки хочется наконец начать этот разговор, закончить и, возможно, больше никогда к нему не возвращаться.

Девятнадцать лет назад вы сотворили чудо. Вы удочерили малышку, вытащив ее с такого дна, которое невозможно описать словами, дали ей дом и всю любовь, какая только есть в мире. Для меня вы делали все, что могли. Благодаря вам у меня был дом, полезная еда, семья, образование. Вы оберегали меня, вы буквально помешались на защите и опеке, потому что знали, какие опасности меня подстерегают повсюду. Вам было известно, во что я оказалась втянута еще до того, как родилась. Если бы не вы, я не жила бы в этом мире, потому что меня удочерил бы кто-нибудь другой, но вы сделали для меня очень много, и другие люди могли оказаться не настолько добрыми ко мне.

Так что спасибо вам за это. Искреннее спасибо от всего сердца. Честно.

Но лучше бы вы мне все-таки рассказали. Ведь мне мог рассказать кто-нибудь другой. Я просто не сумею об этом забыть. Вы наверняка понимали: придет день, когда я узнаю обо всем, и чем дольше вы тянете с признанием, тем хуже будет развязка. Взрослым время от времени требуется свидетельство о рождении. Готова поспорить, что вы, пока я была маленькой, отгоняли от себя эти мысли, думая: „Обойдется“ или „Расскажем ей попозже“. Но в любом случае это должно было случиться, и чем дольше откладываешь неизбежное, тем хуже – так и вышло, верно? Вы увезли меня в Рио, моя биологическая мать выследила меня там, потому что ее сестра украла у меня мобильник, и тогда все рухнуло разом, но я как-то умудрилась уцелеть.

Помню, как трудно всем нам было, когда мы встретились перед вашим отъездом домой. Фиона, я прекрасно понимаю, насколько тяжело тебе пришлось. Как жаль, что я не твоя родная дочь. Я бы хотела сказать, что все в порядке, что мы вернемся домой, я сдам экзамены, получу аттестат, жизнь войдет в привычное русло, только уже без секретов. Мне правда очень хочется. Невыносимо представлять, как ты маешься дома и ждешь меня, как когда-то ждала из школы.

Но… хоть прошлого уже не вернешь, настоящее может оказаться не хуже, хоть будет уже другое. Скоро Новый год, может, в этом году мы увидимся. Знаете, я ведь учусь по Интернету (кстати, для экзамена на аттестат повышенного уровня я рисую Рио – эта картина уж точно гораздо лучше прежней – для обязательных экзаменов). Скоро я наконец решу, в какой университет буду подавать документы. Я очень признательна вам за предложение финансовой помощи. Обещаю, я не останусь в долгу. Но пока даже не знаю, в какой стране буду учиться, не говоря уже обо всем остальном. Но если получится, я, вероятно, останусь в Бразилии: Кристиан теперь тоже живет здесь. Мы вместе снимаем квартиру в Росинье. Здесь я чувствую себя в своей тарелке.

И наконец – самое трудное.

Вы скрывали от меня нечто важное, и я тоже таила от вас секрет. И делала все возможное, лишь бы вписаться в мир, который вы для меня создали. Здесь я ходила к подруге Марии – психологу, которая говорит по-английски, и беседы с ней помогли мне кое в чем разобраться. Вы же помните – я старалась хорошо учиться, дружила с Лили и со своим парнем Джеком (кстати, моим парнем он никогда и не был), получала хорошие оценки в школе, всегда была послушной, тихой и покладистой. А на самом деле немного отличалась от всех, потому что знала, что меня удочерили, вы сами говорили мне об этом в раннем детстве, но я ничего не желала слушать и понимать, и вы оставили всякие попытки объясниться со мной, помните?

Получилось вот что: я так старалась стать „хорошей“, чтобы вы не отказались от меня, что моей „плохой“ стороне было некуда деваться. И я мысленно отделила ее от себя, вроде как отгородилась от нее и даже дала ей имя. Я назвала ее Бэллой. Да, для большинства людей это имя означает „прекрасная“, но для меня оно значило „Бяка Элла“. Иногда Бэлла пересиливала меня. И я пряталась, уступала ей. Несколько раз она пыталась заставить меня ранить саму себя, но я ни разу не поддалась: вместо этого я выплескивала ярость наружу. Убивала птичек, которых приносил мне Хамфри. Ломала что-нибудь. Разбивала вдребезги молотком. Портила свои вещи.

Со временем становилось только хуже. Мне хотелось сорваться, и в то же время я ужасно боялась причинить кому-нибудь вред, боялась, что люди увидят, какая я на самом деле, и возненавидят меня. Чтобы ничего подобного не случилось в школе, мне пришлось жестко контролировать себя, но я знала, что рано или поздно все-таки сорвусь.

И это наконец произошло. Я набросилась на тебя, Фиона, а потом ранила того мужчину в кафе. Этого я буду стыдиться до конца своих дней. И то, что вы простили меня сразу и безоговорочно, лишний раз доказывает, какие вы замечательные. Это правда. Как бы там ни было, я страшно виновата перед вами.

А потом, когда я оказалась одна в Рио, сила Бэллы помогла мне выкарабкаться. Мы с ней действовали сообща. Это не всегда давалось нам легко, но когда я узнала всю правду о себе, мне удалось объединить две стороны моего „я“. Теперь я наконец стала самой собой. Никогда прежде я не чувствовала себя настолько цельной личностью.

Так вот, я вспоминаю о вас, о Кенте, скучаю по вам и хочу с вами увидеться. Вернуться я пока не готова, но, может быть, встретимся в следующем году?

С безмерной любовью,

Элла хх»

Девятнадцать лет назад

Фиона пыталась сосредоточиться, пока не обнаружила, что незаметно для себя нарисовала сумбурную и жутковатую картинку: она просто сидела и ждала, а ее каракули, похоже, обрели собственную жизнь и теперь покрывали весь лист бумаги. Здесь были и линии, и цветы, а еще – деревья и птицы, кошки, волны и пляжи. Все, что она рисовала, не имело прямого отношения к детям. Эта причудливая мешанина расползлась по бумаге, которую Фиона приготовила возле телефона, чтобы сразу сделать записи, если ей наконец-то позвонят.

От этого звонка зависело все. Она даже не сомневалась, что это их последний шанс. Ей тридцать пять, это еще не старость. Так все говорили. «Вы еще так молоды», – твердили ей, будто восемь выкидышей не в счет. Но она уже сдалась. Ничего не получится. Ее организм не действует. Ей не родить ребенка самой. В этом нет никаких сомнений.

Зловещий голос в голове уверял ее, что это она виновата, подстрекал сделать что-нибудь ужасное, чтобы все поняли, что от пережитого она тронулась рассудком. Она старалась не слушать этот голос, но с годами становилось все труднее. И порой она уходила в себя и переставала заглушать его.

Но теперь все позади. Она приютит в своем доме младенца, которому нужна семья. Или ребенка постарше – всем известно, как много желающих усыновить младенца. Они с Грэмом столько выстрадали, ее навсегда искалечил страх, что он уйдет и создаст новую семью с другой, с той, чей организм работает как полагается, кого не мучают тайные и ужасные мысли. Но он этого не сделал, заявил, что не уйдет никогда, и она поняла: он говорит правду. Между ними все прочно и надежно. Хотя бы об этом Фиона больше не волновалась.

А сегодня зашел разговор о малыше. Вот почему сейчас она сидела у телефона. Вот почему рисовала, смотрела невидящим взглядом в пустоту и ждала. Вот почему вылизала дом дочиста сверху донизу и переделала всю остальную работу, так что теперь заняться ей попросту нечем. И вот почему не сводила глаз с телефона в ожидании того, что могло не произойти никогда.

Если у них появится ребенок, она будет заботиться о нем или о ней всю жизнь. Будет кормить его полезной едой и следить, чтобы у него всегда было все необходимое. Отправит его в хорошую школу и сделает все, лишь бы ему всегда было тепло, не голодно и безопасно. Ради этого ребенка она готова на все. Он или она всегда будут счастливы, с ним или с ней не случится ничего плохого.

Телефон зазвонил.

Благодарности

Большое спасибо замечательному редактору Рут Ноулз. Спасибо всем отделам издательства PRH – редакционному, отделу прав, рекламному, производственному, художественному: мне невероятно повезло сотрудничать с вами; все, что вы делаете, производит на меня неизгладимое впечатление.

Огромное спасибо Стиву Туэйтсу из литературного агентства Curtis Brown за постоянную поддержку и блистательный ум.

Спасибо Колину Рэмси и Конору Фоули за техническую помощь разного рода.

Спасибо вам, Кэт Пипер и все участники проекта «Фавела» из Росиньи, – за то, что радушно приняли нас, разрешили присутствовать на ваших уроках, а затем ответили на многочисленные вопросы. Школа английского языка в фавеле, описанная в этом романе, полностью вымышлена, но посещение вашей школы помогло мне сделать ее более реалистичной в некоторых отношениях.

В домашней обстановке Крэйг Грин способствует работе над книгами, не жалея для меня постоянной поддержки, любви и кофе.

Примечания

1

Макс Эрманн «Desiderata» (Здесь и далее прим. пер.).

2

York Notes – серия учебных пособий по произведениям, входящим в программу по английской литературе.

3

Статуя Христа-Искупителя.

4

Богоматерь Копакабанская.

5

Гора Пан-ди-Асукар.

6

«Спасибо» – «Не за что».

7

Привет.

8

Пары серийных убийц.

9

Местное произношение слова «Росинья» – название крупнейшей из фавел Рио-де-Жанейро.

10

«Судьба пропавшего подростка внушает все больше опасений».

11

Судьбу.

12

ГЭ – приз герцога Эдинбургского для школьников, выполнивших ряд заданий по программе самосовершенствования.

13

Перерыв между окончанием школы и началом учебы в вузе, в основном для поисков себя, выбора будущего места учебы и специальности, путешествий и волонтерства.

Content

Эмили Барр
Вся правда и ложь обо мне

1 За 40 дней до ее смерти

2 37 дней

3 35 дней

4 34 дня

5 33 дня

6 32 дня

7 31 день

8 30 дней

9 28 дней

10 27 дней

11 26 дней

12 20 дней

13 16 дней

14 15 дней

15 6 дней

16 5 дней

17 2 дня

18 12 часов до ее смерти

19 5 часов

20 1 час

Год спустя

Девятнадцать лет назад

Благодарности

Примечания