МИР ПРИКЛЮЧЕНИЙ

№ 9 1928

*

ГЛ. КОНТОРА И РЕДАКЦИЯ: ЛЕНИHГРАД, СТРЕМЯННАЯ 8

ИЗДАТЕЛЬСТВО «П. П. СОЙКИН»

Ленинградский Областлит № 18039.

Зак. № 57.

Тип. Л.С. П. О. Ленинград, Лештуков, 13.

Тираж — 30 000 экз.

СОДЕРЖАНИЕ

ЮБИЛЕЙ Л. Н. ТОЛСТОГО. — Статья акад. С. Ф. Платонова

«КАТАСТРОФА ПРОСТРАНСТВА», — фантастический рассказ С. Красновского, иллюстр. Н. Кочергина

«МНОГОМЕРНОСТИ» И «КРИВИЗНЫ» ПРОСТРАНСТВА, — научное послесловие к рассказу «Катастрофа пространства» проф. Н. Морозова

Систематический Литературный Конкурс

«Мира Приключений» 1928 г. —

«ЛЕСНАЯ СКАЗКА», — рассказ-задача № 9, иллюстрации Ф. Райляна

ОКОНЧАНИЕ КОНКУРСА № 7

Отчет о конкурсе В. Б. и решение

рассказа-задачи «Секрет дяди Франсуа»

«ПОЛУДРАГОЦЕННЫЕ КАМНИ», — очерк П. К. с фотографиями с натуры

«ЗА РАБОТОЙ». — «МОГИЛА ЧЕРНОГО КАЛМЫКА» — рассказ Сергея Маркова, иллюстр. А. Медыльского

«ТАЙНА ПЕСКОВ», — повесть Г. Пастра, удостоен, в 1928 г. премии Жюль-Верна, с иллюстрациями

«ПРИГОВОР О ПОВЕШЕНИИ» — рассказ Ф. Бидинга, иллюстрации Д. Фокса

«НА ДАЛЕКИХ ОКРАИНАХ» — «ПОЛОСАТЫЕ», — из жизни Приморья, рассказ Г. Даурова, иллюстр. С. Лузанова

«ОТ ФАНТАЗИИ К НАУКЕ». — Лучи, которые видят за пределами зрения, — очерк с иллюстрациями

«Совершенны ли ваши пять чувств?» — очерк с иллюстрациями

«НЕ ПОДУМАВ, НЕ ОТВЕЧАЙ»!

задачи и решения задач

ШАХМАТНЫЙ ОТДЕЛ

стр. 2 обложки.

ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК

стр. 3 обложки

Обложка в 5 красок работы худ. М. Далькевича

ШАХМАТНЫЙ ОТДЕЛ

стр. 2 обложки

Под редакцией мастера Арв. Ив. Куббеля.

КОНКУРС № 9.

Задача № 17

И. Каценеленбогена (Ленинград).

Печатается впервые.

Кр. d7, Ф е7, Л с6, е6, С d1, d6, К d1, d8, П d2, d3, f3.

Kp. d4, Ф h3, Л d5, С a4, g5, П a5, b3, g3.

Мат в 2 хода.

Задача № 18

А. Ольсона (Стокгольм).

«Svenska Dagbladet» 1927 г.

Кр. f8, Ф d2, Л b1, С a1, а2, К d8, П b6, g6.

Кр. с5, К f5, П b7, c4, d7, f6, g7.

Мат в 2 хода.

За правильные и исчерпывающие решения обоих Задач подписчикам журнала «Мир Приключений» будет выдав приз (шахматная доска о комплектом фигур).

Решения следует направлять исключительно по адресу редактора отдела: Ленинград, Вас. Остр. 10 линия дом 39, кв. 63, Арвиду Ивановичу Куббель. Последний срок отсылки решений 26 ноября (по почтовому штемпелю). Право на участие в розыгрыше премий имеют только подписчики: индивидуальный, каждый участник коллективной подписки и каждый член семьи подписавшегося, нужно лишь наклеить ярлык с бандероли или указать № подписки.

РЕШЕНИЯ ЗАДАЧ НА КОНКУРСЕ № 5.

Задача № 9. А. Куббеля. 1. Ф b8—с7, Кр. d4; 2. Ф: d6+1……., Кр. е6; 2. Л е3+1……., h5: g4; 2. Ф с5 + (угр.) 1……., b4-b3; 2. Л е3 +.

Задача № 10. В. Калины. 1. Л b3 — b4!

Премию — шахматную доску с комплектом фигур по жребию получает подписчик № 1064 — О. Кричевцов, м. Гремяч, Глуховского округа.

Правильные решения обеих задач прислали: А. Кириллов, Е. Лемешевский, Д. Эстрин, И. Орлов. И. Печисткин, М. Леонтьев, Е. Куббель, Р. Александров, М. Захарьевский (все Ленинград), Т. Соколенко, К. Введенский, Б. Смирнов (все Одесса), И. Кириллов-Губецкий (Детское Село), В. Тациевский (Евпатория), Н. Ярунов (Архангельск), И. Беспалов (ст. Ершов), Б. Гнилицкий (Ростов н'Д), В. Трушицын (с. Чаплинка), В. Толстоухов (Гудауты), Н. Выборнов (Чернигов). В. Лачугян (Мелекесс), Г. Пономарев (с. Бор), Г. Гайдаров (Москва). Ф. Митрофанов (ст. Сартана), В. Задеренко (Харьков), Д. Кузьмин (Гула), Ф. Федоров (Минск), М. Соснин (пос. Яковлевское), В. Красницкий (Киев), П. Плешко (м. Грунь).

Кроме того поступило 7 неверных решений.

РЕШЕНИЯ ЗАДАЧ НА КОНКУРСЕ № 6.

Задача № 11. Е. Умнова. 1. К f5 — е7. Сочетание темы Гетгарта (вар. 1…. К с3; 2. d2 —d4X) с Эллермавовским развязыванием (вар. 1……, Ф d4; 2. d2 —d3X).

К сожалению задача испорчена 3-мя побочными решениями: 1. K:h4, 1. К g3 и 1. К g7.

Задача № 12. И. Шифмана. 1.Фb4—b5! И эта прекрасно задуманная задача имеет грубое побочное решение: 1. С:с2+; 2. Ф:е4 X.

Правильные решения обеих задач и все побочные решения указали: Г. Гайдаров (Москва), В. Тапневский (Евпатория), И. Орлов (Ленинград), Е. Куббель (Сестрорецк), В. Задеренко (Харьков), М. Соснин (пос. Яковлевское), Н. Олиферов (Зиновьевск), X. Файфман (Киев), между которыми были разыграны назначенные Редакцией 3 приза. По жребию таковые достались:

1) А. Алехин «Мои лучшие партии» — подписчику № 788 И. С. Орлову, Ленинград, Бульвар Профсоюзов № 17, кв. 85.

2) И. Рабинович «Эндшпиль» — подписчику В. Н. Тациевскому, Евпатория, улица Володарского № 24 (бывший № 19) через Евпаторийское почтово-телеграфное отделение (газетная экспедиция).

3) «Задачи и этюды» вып. 1, 2, 3 я 4 — участнику коллективной подписки Н. Ф. Олиферову, Зиновьевск, завод «Красная Звезда».

Из остальных 39 участников конкурса можно отметить: Т. Соколенко (Одесса) и В. Толстоухов (Гудауты) — автор. и 3 поб. реш. задачи № 11, поб. реш. задачи № 12, В. Трушицин (с. Чаилинка) — автор, и 2 поб. реш. задачи № 11, автор, и поб. реш. задачи 12. А. Крюков (Баку) — 8 поб. реш. задачи № 11 и автор. поб. реш задачи № 12, С. Евдокимов (Киев) — автор, и 1 поб. реш. задачи № 11, автор, и поб. реш. задачи № 12.

Юбилей Л. Н. ТОЛСТОГО

Советское правительство и наша общественность вместе со всем цивилизованным миром торжественно, целую неделю, праздновали столетие дня рождения Льва Толстого. Не было города в СССР, который так или иначе не отметил бы юбилей великого писателя. Центром торжеств была, конечно, столица Союза — Москва.

По просьбе Редакции, наш уважаемый сотрудник академик С. Ф. Платонов, член Президиума Юбилейного Комитета и представитель Академии Наук СССР на торжествах, в помещаемой здесь статье знакомит читателей с наиболее важными моментами юбилейного чествования.

_____

Кто не читал Льва Толстого? Кто не испытывал на себе обаяния его великолепного художественного таланта? Кто не задумывался над исканиями его широкого и смелого, подчас парадоксального ума? Исключительно одаренная натура, от природы страстная и усмиренная широким образованием и неустанной работою мысли, ищущей правды и истины, Толстой представлял собою необыкновенно сложный характер.

Изучение его свойств и его работы составляет одну из самых трудных и тонких задач современного гуманитарного знания. Ни одно из современных направлений философской и общественной мысли не может считать Толстого «своим»: настолько он своеобразен и самобытен, настолько оригинально в нем сочетались в одно целое миропонимание разнородные элементы человеческой мысли и морали.

Отсюда — чрезвычайная широта его известности и влияния и вместе с тем тот антагонизм, с которым к нему относятся представители многих теоретических учений. И одна лишь сила его художественного творческого гения находит себе общее бесспорное признание.

Особенности натуры и взглядов Толстого нашли свое отражение и в том юбилее столетия дня его рождения, который только что был отпразднован, можно сказать, всем человечеством.

Люди самых различных воззрений отозвались на этот юбилей и в своих юбилейных статьях и речах искренно и сильно отмечали значение Толстого-художника и Толстого-мыслителя. Но каждый при этом указывал на те стороны «учения» Толстого, какие считал для себя неприемлемыми. Догматизм и непримиримость, в высокой степени свойственные самому Толстому, вызывали отклик и в его почитателях, когда их катихизис не совпадал с катихизисом великого писателя. Плехановская формула о Толстом: «чтим его отсюда и досюда» звучала не раз на юбилейных торжествах.

Центральными моментами юбилейных торжеств в СССР были вечер памяти Толстого 10-го сентября в Большом Московском театре и Толстовский день 12 го сентября в Ясной Поляне. Вечер 10 го сентября привлек массу почитателей Толстого не только русских, но и иностранных. После русских речей А. В. Луначарского, П. Н. Сакулина, народного учителя т. Шацкого выступали нарочно прибывшие из-за границы на юбилей известные писатели Стефан Цвейг (Австрия) и Б. Келлерман (Германия), профессор Дана (Америка), профессор Ло-Гатто (Италия); следовали затем приветствия от представителей литератур и других стран (Чехо-Словакии, Англии, Испании, Эстонии, Персии). В антрактах исполнялись музыкальные пьесы из числа любимых Толстым: ария Баха, Y симфония Бетховена и др. Заседание, при полном театре, затянулось за полночь.

Естественным продолжением этого чествования было торжественное открытие 11-го сентября выставки «Толстой в искусстве и печати» в залах Музея Изящных Искусств. После вступительных речей II. С. Когана, А. М. Эфроса и Н. Н. Гусева, посетители были приглашены к осмотру замечательно полного собрания портретов, скульптур, рисунков и гравюр, первых изданий произведений Толстого, материалов для истории их текста в цензуре и в подпольных изданиях и т. д.

Вечером члены Юбилейного Комитета, иностранные гости и приглашенные лица отбыли в Ясную Поляну, где в 11 часов утра 12-го сентября в здании новой школы начались речи, имевшие предметом историю Яснополянских школ и музея. Говорили Ал. Л. Толстая и местные деятели, а затем О. Д. Каменева и К. С. Шохор-Троцкий. После речей состоялось открытие (в нише вестибюля школы) памятника Толстому, а затем присутствующие посетили могилу Толстого в «старом заказе»? где произнесли речи П. Н. Сакулин и поэт Кириллов.

Кроме этих главных моментов чествования втечение всей недели 10–17 сентября в Москве происходили собрания с речами и музыкально-вокальными выступлениями в память Толстого. Надобно отметить, что во всех юбилейных собраниях разномыслие с Толстым говоривших ораторов высказывалось в таких формах, которые не нарушали общего сочувственного признания художественного величия писателя.

АКАДЕМИК С. ПЛАТОНОВ

КАТАСТРОФА ПРОСТРАНСТВА

Фантастический рассказ С. КРАСНОВСКОГО

Иллюстрации Н. КОЧЕРГИНА

Конец XIX и начало XX века ознаменовались целым рядом новых открытий, произведших так называемую «революцию в науке». Успехи астрономии, расширившие мир до множества гигантских скоплений, «галактических систем», с радиусом, вычисляемым от 14 ооо—6о ооо световых лет, содержащими каждая до юо ооо ооо солнц, разбросанных на сотни тысяч и миллионы световых лет друг от друга каждая; успехи химии, открывшей в атоме микро-космос, мир электронов и протонов; радиоактивный распад вещества, опрокинувший прочность и постоянство химических элементов, и дополнивший эволюционную теорию развития вселенной, наконец, теория относительности Эйнштейна, с выводами о кривизне пространства и его замкнутости; «неэвклидова геометрия» величайших математиков Лобачевского и Римана, поставившая вопрос о многомерности пространства, и расширившая горизонты в бесконечные дали новых возможностей и грядущих открытий.

Во вселенной совершаются великие перемены. Геология знает величайшие изменения нашей планеты в прошлом и, надо полагать, в будущем. Астрономы наблюдали гибель целых миров при возгорании новых звезд и образование новых.

Фабула настоящего рассказа затрагивает совершившуюся грандиозную катастрофу самого пространства, в результате которой временная протяженность Прошлого пересекает протяженность настоящего, вследствие чего живые существа четверичной формации Земли появляются в наши дни.

АВТОР.

_____

1.

Причина плохого настроения профессора Брукса.

Мисс Джеральдс, высокая, сухопарая дева лет 36, ведущая хозяйство мистера Брукса, профессора физико-математического отделения О-го университета, подавая ему, по обыкновению, ровно в 9 часов вечера стакан крепкого, черного кофе и свежий номер вечерней газеты, могла заметить, что мистер Брукс находится в весьма плохом настроении. Профессор нервно ходил взад и вперед по своему кабинету, бурча себе что-то под нос. Листки чистой бумаги лежали неисписанными на письменном столе. Заметив ее с подносом в руках, резко сказал: «поставьте», и когда мисс Джеральдс, пожелав «спокойной ночи», немного Задержалась, чтобы перемолвиться парою-другою фраз, профессор совсем грубо указал ей рукой на дверь, пробормотав что-то в роде: «идите вы ко всем чертям», на что мисс Джеральдс, как благовоспитанной девице и уважающей себя особе, оставалось лишь молча повернуться и уйти.

В глазах мисс Джеральдс мистер Брукс всегда был грубым, невоспитанным человеком, но в последнее время он совсем по ее мнению «спятил с ума». Впрочем шедший непрерывно уже вторую неделю дождь и холодный северный ветер также могли играть в этом некоторую роль.

Мнение же самого профессора было на этот счет совершенно иное. Дело в том, что мистер Брукс был уязвлен, ущемлен, оскорблен. То, что происходило теперь в университете, могло бы быть названо скандалом, шокирующим как университет, так и его неотъемлемую часть, самого профессора Брукса.

Но еще хуже было то, что его коллеги, собратья по науке, вместо того, чтобы вынести суровый приговор и исключить виновника всего случившегося — немца профессора Шнейдерса, — вместо того увлеклись его теориями, гипотезами, т. е. вернее глупыми фантазиями, как на это смотрел сам мистер Брукс.

35 лет он мог гордиться тем, что, занимая кафедру математики и физики, вел преподавание так, что вечные, незыблемые постулаты, непоколебимые, установленные раз навсегда фундаменты науки оставались неизменными. Вместо этого какой-то молокосос, выскочка из молодых ученых, даже не англичанин, имел смелость дерзать кощунственно посягать на святое-святых всего здания науки. Теория Эйнштейна следовала за математикой Лобачевского, Римана и Минковского, в явления физики, химии, электричества и магнетизма вторгалось 4-х мерное пространство, 4-е измерение[1].

Вместо неизменяемой материи, лежащей в мире трех измерений, т. е. в пространстве, и течения ее во времени или «становления», проповедывалось о «бытии» вещей во времени и пространстве. Какая чепуха!.. И профессор нервным глотком выпил кофе, взял газету, перешел в спальню, разделся и лег в постель.

Профессор всегда перед сном читал. Развернув печатный лист и ознакомившись с новостями дня, мистер Брукс хотел уже выключить свет, как вдруг его внимание привлекла следующая, напечатанная жирным курсивом —

2.

Заметка в вечернем выпуске «Нашей Газеты». — Необычайные происшествия на ферме мистрисс Хоу.

«Наш собственный корреспондент из округа графства В. сообщает о следующих необычайных событиях, происшедших с 13-го по 29-ое с/м к имевших место на ферме мистрисс Хоу. Мистрисс Хоу, — вдова небезызвестного подполковника Хоу, служившего в колониальных войсках в Африке, участвовавшего в войне с бурами и убитого в стычке с туземцами при местечке Т. По смерти мужа мистрисс Хоу помимо пенсии получила, согласно оставленному и заверенному в нотариальном порядке завещанию, около тысячи фунтов стерлингов. На эти деньги она приобрела у отъезжающих в Австралию бывших владельцев Г. ферму, на которой и поселилась, занявшись разведением домашней птицы и свиней. Дела ее шли хорошо, как вдруг необычайное событие, происходящее на ее ферме, всполошило весь округ, лишив ее духовного спокойствия. В воскресенье 13-го числа, мистрисс Хоу возвращалась из церкви в некотором раздумье, вполне понятном после проповеди пастора Л., известного своим красноречием, и приближалась к своему дому, устремив свой взгляд на небо. Сначала она ничего не видела, кроме неземного, навеянного словами Л., но постепенно ее внимание качали привлекать какие-то точки, линии, очертания, появляющиеся на голубем небе. Мистрисс Хоу протерла неоднократно свои глаза, — как она потом рассказывала, — но явление не пропадало. В религиозном экстазе не видит ли она перед собою предвозвещенных пастором ангелов? Она в умилении хотела опуститься на колени, как внезапно сверху посыпался целый град птиц. По роду птиц мистрисс Хоу назвать затрудняется, но говорит, что это были весьма крупные, большие экземпляры. Птицы имели вид откормленный и сильный, но вместе с тем казались как бы чем-то чрезвычайно испуганными и ошеломленными, так что без труда дали собрать себя. Вместе с работником мистрисс Хоу притащила их на ферму; всего оказалось девятнадцать штук, но водворить их вместе с другой птицей не удалось потому, что, опомнившись, они оказались весьма злобными и чуть было не причинили убытка ферме, перебив часть индюшек и гусей.

Внезапно сверху посыпался целый град птиц.

В следующие дни ничего особенного не происходило за исключением, как мистрисс Хоу казалось, появляющихся на небе весьма странных очертаний. Впрочем, небо было не совсем ясно и рассмотреть что — либо было невозможно. Никому о происшедшем мистрисс Хоу ничего не рассказала, боясь недоверия, а с другой стороны, — вздорных слухов; к тому же новоявленной птице пришлось все-таки свернуть шею за ее чрезвычайно дикий и злобный нрав и, следовательно, доказательств никаких не было. О падении же птицы с неба мистрисс Хоу читала неоднократно в отделе «Смесь» воскресных журналов, как о действии особых смерчей и ураганов, захватывающих ее из других мест. Но в следующее воскресение явление повторилось опять, при чем выпало около шестидесяти штук, и затем начало повторяться ежедневно с определенной последовательностью: с часа дня приблизительно в небе показывались смутные очертания чего-то весьма странного, и дело оканчивалось выпадением птиц. Их выпадало от 5—17 штук. На какой высоте виднелись фигуры, мистрисс Хоу не могла рассказать, так как казалось, что это было и чрезвычайно далеко, и в то же время близко. Но в четверг, 24-го, явление приняло иной характер. В этот день стоял сильный туман. Мистрисс Хоу приходилось неоднократно выходить из дому, и ей казалось, что вокруг происходит что-то странное. Туман принимал удивительные формы и порой ей казалось, что она видит не то целый иной мир, не то обломки хаотически перемешанных скал, чудовищ, живых существ и неодушевленных предметов. Последние, казалось, готовы были принять материальную форму и появиться реальными перед мистрисс Хоу. Но в час дня неожиданно перед ней из тумана выпрыгнул не то кабан, не то вепрь огромных размеров, и со сверкающими глазами и с ревом, пошатываясь, промчался мимо ошеломленной, присевшей от ужаса мистрисс Хоу. Еле живая от страха, она добралась до фермы, где заперлась и просидела вместе с работником, дрожа от страха. По словам мистрисс Хоу, ее ферму осаждали тысячи ужасных зверей, и лишь следующее утро и ветер, разогнавший туман, позволили отправиться в местечко. Ее вид достаточно свидетельствовал о перенесенном ею, но все же только с большим трудом ей удалось убедить нескольких, в том числе пастора и местного судью, отправиться к ней на ферму. Туман рассеялся, выпадения птицы также не происходило, но, по словам отправившихся, действительно на фоне неба вырисовывались чрезвычайно удивительные очертания. В рассказе же мистрисс Хоу, как женщины солидной и всеми уважаемой, сомневаться не приходилось, тем более, что в двух фермах были найдены растерзанными овца и корова с распоротым животом. Диких животных в округе графства В. не водилось.

После совещания решено было сообщить в Лондон для затребования специальной комиссии по расследованию, прибытие коей ожидается со дня на день.

Примечание от редакции. Ферма мистрисс Хоу находится в вышеупомянутом округе графства В., в 25 милях расстояния от нашего города.

Примечание от редакции. Несмотря на всю необычайность событий, сообщаемых нашим корреспондентом, мы вполне отвечаем за всю правдивость сообщаемого. Остается допустить, что мы имеем дело с каким-то чрезвычайно загадочным феноменом природы. Со своей стороны питаем надежду, что разгадка не заставит себя ждать и последует в ближайшее время».

Профессор Брукс дочитал до конца, скептически сложил газету и, пробормотав «что за чепуха», зевнул несколько раз, выключил электричество, повернулся на бок и заснул.

3.

Небывалый каталог цен на битую птицу.

Мистер Брукс хорошо выспался. Ему снится посрамленный и уничтоженный немец Шнейдерс. В 9 часов, покончив с завтраком и обдумывая разгром в сегодняшней лекции своего противника, профессор собирался уже уходить, как перед ним предстала мисс Джеральдс с взволнованным видом, который несколько озадачил профессора.

— Послушайте только, мистер Брукс, на один шиллинг — дюжина, только по одному шиллингу дюжина! — и лицо ее выражало красноречиво предел всякому недоумению и негодованию. — Да где же это видано, чтобы битую птицу продавали дюжинами, да еще по одному шиллингу… Иду я это с рынка, где купила, что надо, как вдруг, подходя к дому, вижу: стоит наш поставщик овощей. Я спрашиваю, что есть у него хорошего из зелени? А он мне: «из зелени ничего, мисс Джеральдс, нет, а вот гусей, индюшек, уток у меня целый воз, да еще воз стоит у гостиницы». «Как, говорю, вы вздумали торговать теперь птицей?». А он в смущении отвечает: «Приходится». «То есть, как это приходится?». «Да, так, говорит, досталась случайно дешево большая партия». «А ну-ка, посмотрим!» Вижу птица крупная, откормленная, только вид какой-то у нее странный, индейка не индейка, гусь не гусь — «Видно привозное, здесь такую не разводят». «Да, так оно и есть». «Почем?» «Собственно— я немного уже опоздал, приехал-то поздновато, базар кончился, да теперь думаю, куда бы все продать, а то бы я дешево продал». «А ну, как?». «Да 10 пенни штука[2]». Вижу, что совсем задаром, в такое время особенно, когда птица начинает нестись, наши ее не бьют и на базаре ее мало. Однако, из-за принципа, стала еще торговаться. А парень сразу и спустил цену до 5 пенни. Мне-то, собственно говоря, птица не была нужна, все что надо я уже купила, да вижу, что очень дешево, можно и про запас взять пару-другую… а он и отвечает: «Так возьмите дюжинки две, тогда я за дюжину возьму по два шиллинга»[3]. Совсем что то несуразное, ведь этакую птицу не то что перепродавать, а и купить-то партии не найдешь. Думаю: пьян он. Опомнится после, придет назад требовать, а я до скандалов не охоча. Да и у пьяного покупать не буду. Ну, и изругала его, как следовало; говорю — «пойди, проспись сначала, а потом продавай». Знаю, женатый человек, вот тебе жена задаст, как все деньги проторгуешь». А он взбеленился совсем: «Не хотите и не надо, вовсе я и не пьян», тронул воз, «не хотите за два шиллинга покупать, так за эту цену и две дюжины другому отдам».

И масс Джеральдс, проговорив все это без передышки и закатив глаза в потолок, демонстративно развела руками.

— Мисс Джеральдс, хотя все это и странно, но я вам неоднократно уже замечал, чтобы вы с вашим хозяйством и всеми вопросами, к нему относящимися, ко мне не обращались! И не мешайте мне… И профессор, нахлобучив цилиндр на глаза, вышел из дому, оставив экономку одну.

4.

Мнение зоолога Римма о породе птиц из «Лавки свежей дичи».

Профессору сегодня положительно везло. Прежде пустовавшая аудитория теперь была полна. Студенты, привлеченные выпадами профессора против его врага, немца Шнейдерса, с хохотом и хлопками одобрения встречали каждое ядовитое замечание. В 12 часов мистер Брукс покинул университет для доклада в «Обществе изучения физических и естественных наук», где, пользуясь отсутствием противника, с успехом провел свой доклад «о незыблимости физических принципов». Потом, в превосходном настроении возвращаясь домой с одним из немногих коллег, с которым он был дружен, зоологом Риммом, для которого были безразличны как старые, так и новые течения в физике, благосклонно выслушивал воззрения Римма на фауну ледникового периода. Его гордостью был его научный труд — исследование о птицах четверичной эпохи.

По дороге зоолог вспомнил наказ жены купить гуся для следующего дня. Это заставило его погрузиться в целую сеть глубокомысленных рассуждений об отличии анатомического строения, оперения и т. п. Anseridae, или гусей времени оледенения земли, от современного нам вида. Поровнявшись с витриной лавки свежей дичи, профессора зашли в нее.

Хозяин, знавший хорошо покупателей, предложил любезно «на выбор». Но едва зоолог веял первого висевшего гуся, как с видом необычайного изумления застыл на месте. Профессор побледнел, затем покраснел. Лицо у него выражало полнейшее недоумение и растерянность. Наконец, он вынул платок, вытер пот, выступивший каплями на лбу, поправил съехавшие очки и, прищурив глаза, неестественно сдавленным голосом произнес, обращаясь к хозяину: «Мистер, послушайте, будьте добры сказать, сколько лет этой птице, т. е., извините, — конечно, — это чучело из перьев… к чему вы держите эту древность… позвольте узнать, из какого музея вы приобрели этот удивительный экземпляр».

По мере того, как он это произносил, хозяин постепенно приходил в величайшее негодование, принимая все за насмешку: «Мистер Римм, я думаю, вы меня очень хорошо знаете, и полагаю, с хорошей стороны, как добросовестного продавца; я думаю, что это может подтвердить и мистер Брукс, как и все мои остальные покупатели. К чему же такие слова?.. Если вам не нравится, то можете не брать, лучше ни у кого не найдете. А таких слов я еще ни от кого не слышал. Этакая крупная, жирная, упитанная птица, да «чучело из музея!». Вы понюхайте только, совершенно свежий товар, а вы: «сколько тысяч лет, как убита?» Ну, мистер Римм, и обидели вы меня, выбор большой, смотрите любую.

Зоолог снял очки, тщательно протер их и глаза отвел в сторону, вновь посмотрел со вниманием на гуся, лежащего перед ним, потрогал нерешительно его кончиком пальца, как-будто он сомневался, что перед ним нечто реальное, затем проговорил: «я очень извиняюсь перед вами, я не так выразился, вы меня не поняли, я хочу знать, не можете ли вы мне сказать, откуда у вас эта птица, где вы купили или достали эту партию?.. Это прямо удивительно, — прибавил он затем вполголоса, — но не может же быть, не может же быть!»

— Если вы хотите знать, где я ее достал, то домашнюю птицу я покупаю у здешних фермеров, ну, а другая идет из Лондона, привозная. Что же касается именно этой, ее мне продал сегодня один крестьянин-фермер. По правде сказать, чудак большой он, раньте овощами торговал, теперь взялся не за свое дело. Привез целых два воза, когда базар кончился, хранить негде… он пьян немного был, навеселе, ну, и уступил цену. — на этом месте хозяин вежливо замолк. — Ну, раз деньги получил, все остальное меня не касается. И что птица, по виду, не здешняя, действительно. Здесь такой не разводят, надо полагать, привозная издалека… но за свежесть только я ручаюсь. Сегодня у меня все берут нарасхват, да хвалят!

Зоолог Римм повернулся неожиданно к профессору Бруксу и многозначительно произнес! — «это… это непостижимо! Я или ничего не понимаю совершенно в зоологии, или схожу с ума! Этот гусь принадлежит к виду, жившему в эпоху начала оледенения земли, т. е. 500 тысяч лет назад по самым скромным подсчетам, и безвозвратно исчезнувшему… я решительно ничего не понимаю!!!»

Мистер Брукс окинул скептическим взглядом зоолога, взял осторожно своего коллегу под руку, повел ошеломленного профессора к выходу и, обращаясь к хозяину и многозначительно указывая на зоолога, похлопал себя по лбу.

— Дорогой мистер Римм, позвольте я вас провожу до дому. Повидкмому, вы сегодня чересчур переутомились. Ваши усиленные занятия сильно расшатали вашу нервную систему. Я вам давно советывал взять отпуск. Выпейте сегодня порцию брома и очень, очень не мешает показаться врачу. За вами уже давно наблюдался, извините меня, ряд странностей.

И, не взирая на сопротивление зоолога, Брукс довел его до дому, позвонил и передал на руки супруге.

5.

Рассказ фермера Джнльбертса.

Вслед за свихнувшимся зоологом дома ждал профессора новый сюрприз. (Была еще только середина дня, и мистер Брукс не думал, что это только начало того, что ему преподнесет дальнейшее).

У входа стояла лошадь в деревенской запряжке. На звонок никто не отвечал. Когда, наконец, Брукс с силой принялся стучать кулаками и рванул дверь, она свободно подалась, оказавшись незапертой.

Это было верхом забывчивости, рассеянности, халатности, небрежного отношения к своим обязанностям со стороны экономки, мисс Джеральдс.

Собираясь по этому поводу прочесть длинную нотацию, профессор как был, в пальто и галошах, прошел в столовую, где надеялся застать мисс Джеральдс. Навстречу ему слышался мужской голос, что то повествующий, чередовавшийся с возгласами: «ох, ой, да что же это такое, наконец», — самой экономки профессора.

Увидя профессора, экономка вместо того, чтобы вспомнить свои обязанности или представить гостя, устремила на Брукса бессмысленный, непонимающий взгляд.

Молодой человек, но виду крестьянин, как он оказался и на самом деле, поспешил представиться сам. Это был племянник экономки, фермер Джеральдс. Профессор уже ранее слышал о нем.

Фермер Джеральдс поспешил сообщить сущность события, уже отчасти известного читателям из вечерней газеты и из эпизода с продажей дичи.

— Видите ли, мистер Брукс, меня послал в Ок-д пастор Л., более было некому, а я как раз попался ему на глаза. Лошадь у меня хорошая, «катай, говорит, живей», да просил еще письмо передать. А по дороге я заехал к моей тетушке и к вам. Вам судья просил поклон передать, а письмо я сейчас отвезу.

Чудные дела у нас творятся… вот сегодня от нас парень с дичью приехал… Такая небывальщина, что просто ужас…

Только вчера еще сказывал судья, пошло много жалоб от крестьян, что во всем округе появилось, — откуда и принесло-прямо чудо, — множество диких зверей. Тин пропадает у одних домашняя птица, где растащены запасы зерна какими-то неведомыми зверками-грызунами, у других убиты овцы, у тех свиньи, и все в том же роде. Вот он написал письмо к местному синдику, просит как бы поступить ему, а меня просил свезти. Да еще и вам поклон, мистер Брукс, передать.

Профессор иронически выслушал весь рассказ и, обращаясь к своей экономке, сказал: «А вы все таки будьте добры в следующий раз, мисс Джеральдс, запирать входную дверь за посетителями, когда они у вас бывают, и спускаться на звонок, не задерживаясь здесь различными деревенскими баснями!».

6.

События разростаются.

По величине Ок-д принадлежал к числу небольших городков. Это было не более, как одно из местечек, ставшее или, вернее, выбранное для местного провинциального административного центра. За исключением студенчества, вынужденного в нем пребывать по местонахождению своего высшего учебного заведения, население его, за немногим исключением, состояло из тех же осевших бывших фермеров, выбравших ту или иную из немногочисленных профессий маленького города, затем профессуры, и местной администрации. Каждый гражданин мог почти наверняка перечесть, не рискуя обсчитаться, всех более или менее уважаемых жителей.

Однако, Ок-д не был чужд социальных течений, партий, слоев общества. Ряд лиц замыкались в группы, где каждый входящий чувствовал себя на равной ноге с другими пс крайней мере по убеждению и взглядам. Часто отдельные группы вступали между собой в ожесточенные споры и диспуты по вопросам подчас самого странного характера и свойства.

Так было и в данном случае. Стоило профессору немцу Шнейдерсу начать проповедь теории Эйнштейна, как это послужило к образованию вокруг него группы, включившей вскоре и целый ряд других вопросов, совсем к науке не относящихся.

Профессор Брукс не нашел ничего лучшего, как перейти к другой группе, и так как выбор лиц, с которыми можно было вести духовное общение, был весьма ограничен, то ему остались лишь синдик, судья, нотариус, начальник полиции и прочие, главным образом из администрации города, не примкнувшие к «немецкому» блоку.

В четвертом часу, пообедав, профессор расположился на отдых в кресле с сигарой во рту. когда мисс Джеральдс доложила о приходе городского головы и мистера Кобса, начальника местной полиции. Синдик держал в руке письмо, привезенное Джеральдсом, и был явно взволнован.

— Что вы думаете по поводу всего этого? — задал вопрос начальник полиции.

— Что я думаю насчет всей этой чепухи, басни деревенских олухов, галиматьи, сообщенной корреспондентом для развлечения таких же городских болванов?! — профессор весь покраснел от негодования, — я думаю, что это чепуха, чепуха с самого начала и до конца!

— Но не можете же вы игнорировать самые факты, сообщаемые мистером Джонсоном, судьей из Т. Насколько я знаю, это вполне порядочный, добросовестный человек, — заметил синдик.

— Факты, сообщаемые судьей! Ваш судья такой же идиот и олух, как и все прочие!

— Но не может же быть, чтобы здесь не было никакого правдоподобия.

— С самого начала и до конца здесь нет ни капли правды!

— Хорошо! Но чем тогда объяснить самый факт появления птицы на ферме мистрисс Хоу, затем вблизи фермы огородника Г., наконец, целый ряд появлений множества птиц, зверьков, среди которых есть и хищные, — задал вопрос Кобс.

— Чем объяснить! Скажите, неужели вы для объяснения столь простых явлений должны заражаться галлюцинациями какой-то истерички Хоу. Разве вам не известно, что очень не редко временами происходят от различных причин, не всегда могущих быть установленными, целые переселения животного мира…

— Положим, что все это так, но как объяснить выпадение птиц, усеявших собой целую площадь земли на ферме Г.

— Но почему же, раз теперь вы трезво стали смотреть на вещи, не можете видеть здесь просто падения ослабленных, изголодавшихся птиц из стаи.

— …Гм, это как то не соответствует действительности, птица, судя но сообщению, имела вид чрезвычайно сильный и откормленный! — вставил синдик.

— Слушайте, я вам категорически, понимаете, — категорически заявляю, что я не признаю, не хочу признать возможность чего либо неестественного, абсурдного! Не хотите ли уж вы. мистер Джонсон и мистер Кобс, признать здесь нечистую силу вместе с мистрисс Хоу?!

— Хорошо, хорошо, мистер Брукс, — замял разговор сконфуженный полицейский, — но не считаете ли вы нужным дать знать в Лондон по начальству?

— Я не считаю не только нужным, но считаю, что они бы подняли вас на смех.

— Да, кажется, вы правы, я могу себя этим скомпрометировать перед начальством.

— Не беспокойтесь, мистер Кобс, судя по тому, что сообщает «Наша Газета», это в местечке Т. уже сделали и сообщили в Лондон. Я думаю, теперь у центральной прессы не мало будет материала посмеяться над местными простофилями. Во всяком случае, что касается реальных мероприятий против появления множества вредных зверей и т. п., следует обойтись своими силами и передать это нашему «Обществу Любителей Охоты».

Вечерний выпуск «Нашей Газеты» не содержал в себе ничего более интересного, кроме сообщений собственного корреспондента из округа графства В. и целого ряда писем в редакцию от местных фермеров о небывалом появлении множества самой разнообразной дичи, при чем везде резко отмечалось, что на ряду с мелкими зверьками и птицами появлялись также неизвестные крупные хищники.

Но следующий выпуск газеты содержал следующее сообщение, заставившее профессора почти подпрыгнуть на месте от изумления.

СЕНСАЦИОННОЕ ОТКРЫТИЕ.

«Нашим уважаемым согражданином, д-ром естественных наук, профессором Ок-го университета зоологом Римм, известным в научном мире своим первоклассным трудом «О птицах четверичной эры», при несколько странных обстоятельствах, о которых скажем ниже, обнаружен существующим в окрестностях Ок-да новый вид Anseridae т. е. гуся, считавшийся давно вымершим, и принадлежащий к распространенному в эпоху оледенения Земли.

Некоторыми научными педантами (От редакции: к сожалению, еще занимающими профессорские кафедры в нашем знаменитом университете, врагами ученого профессора и между прочим общепринятой теперь повсюду теории Эйнштейна) высказаны были сомнения (Замечание от редакции: Не наоборот ли?) насчет умственных способностей ставшего отныне знаменитым проф. Римма.

Упавшее с дерева яблоко позволило Ньютону высказаться о бессмертном законе всемирного тяготения, кипящий чайник дал Уатту идею паровой машины, качающаяся лампада в соборе навела Галилея на мысль о законе маятника. В данном случае, почтенный зоолог, будучи добропорядочным семьянином и покупая по просьбе жены к обеду гуся в лавке, торгующей птицей, к несказанному своему удивлению и обнаружил новооткрытый вид.

В беседе с нашим сотрудником, который был любезно принят зоологом, последний сказал, что намерен дать (Замечание от редакции: какое редкое благородство и бескорыстие!) новооткрытому виду имя нашего города и тем самым сделать О-д бессмертным, увековечив его в мировой науке.

От «Нашей Газеты» первые приносим скромное поздравление славному деятелю знания, уважаемому профессору нашего университета и гражданину города Ок-да зоологу Римм! Да здравствует зоолог Римм! Да здравствует новооткрытый вид гуся имени города Ок-да! Да здравствуют граждане города Ок-да и читатели и подписчики нашей газеты! Долой наших врагов, противников теории Эйнштейна, консерваторов в науке».

Статья была, повидимому, написана если не самим профессором Шнейдерсом. то, во всяком случае, кем-то из его близких сторонников.

Профессор в бешенстве смял газету и провел всю ночь, проворочавшись на постели, без сна.

7.

«О-во Любителей Охоты».

После университета гордостью Ок-да было «О-во Любителей Охоты».

Туда входили самые уважаемые и почетные лица: местный судья, нотариус С., викарий городского собора Д., директор местного учебного заведения, школьный учитель математики, хозяин одной из двух гостиниц, профессор истории древней Греции и прочие самые именитые лица города.

Было весьма жаль, что студенты разъезжались летом на вакации, иначе означенное об-во пополнилось бы множеством отважных молодых людей.

Мы забыли упомянуть о самом главном члене, знаменитом мистере Дэвис-Дохерти, председателе названного учреждения. Высокий, жилистый, военной выправки человек. в сапогах выше колен, во френче защитного цвета, всегда тщательно выбритый, в тропическом шлеме, повязанном белой кисеей, и в дымчатых очках от солнечных лучей (несмотря на туманный английский климат), он производил непередаваемое впечатление, когда принимался рассказывать о своих приключениях в Индии, в его бытность там на службе, когда он собственноручно убил на охоте, устроенной индусским раджей, тигра. Шкура его, великолепного бенгальского тигра, была разложена в приемном зале названного об-ва, где устраивались торжественные обеды; она демонстрировалась наиболее уважаемым посетителям.

Обыкновенно, каждый раз, когда Дэвис-Дохерти начинал рассказывать свои приключения, он принимался уснащать их все новыми и новыми подробностями своей неисчерпаемой фантазии, так что жителям О-да никогда не надоедало их выслушивать в многосотый раз.

Второй достопримечательностью О-ва любителей охоты была громадная охотничья библиотека, вмещавшая более тести тысяч экземпляров по всем вопросам охоты. Переплетенные в роскошные переплеты, выставленные стройными рядами за зеркальными стеклами, книги производили внушительное впечатление на всякого, даже приезжего из Лондона.

Третьим и последним «гвоздем» была удивительная коллекция охотничьего оружия, из за которой многие даже специально делали крюк, чтобы ее осмотреть. Она была составлена из разного рода охотничьего оружия, начиная от лука и копья индейца, рогатины русского зверолова, духового ружья кафра, стреляющего отравленными стрелами, бумеранга австралийца и кончая китайской пушкой и современной дальнобойной винтовкой для стрельбы разрывными пулями по слонам и крокодилам. Экспонаты были тщательно занумерованы, в отличной! порядке развешаны по стенам и снабжены примечаниями, поясняющими значение их и употребление.

Каждую неделю по пятницам, не считая особых, так называемых, охотничьих банкетов, члены Об-ва, числом 18 человек, собирались в главном зале, уставленном набитыми чучелами птиц и зверей, и располагались на разостланных шкурах, все в охотничьих костюмах, увешенные оружием. Специальный повар готовил охотничьи блюда. Ели из походных столовых приборов, запивая вином из охотничьих фляжек.

Тут велись нескончаемые охотничьи рассказы, повести и споры на специальные темы, затягивающиеся далеко за полночь.

В день св. Петра, этот избранный день охотников всего мира, все члены сообща отправлялись на охоту. Это было днем торжества и для города. Впереди ехал оркестр музыки и, когда охотничьи группы в 3–5 человек проезжали по улицам, отовсюду слышались приветствия толпящихся жителей. Член Об-ва, директор местного среднего учебного заведения, даже требовал, чтобы в этот праздничный день его ученики собирались около училища и, стол правильными шпалерами по обе стороны улицы, кричали приветствия, пока мимо них не продефилируют все группы.

Этот день был также днем хорошей торговли для всех торговцев дичью, ибо, сказать по секрету, в ближайших местах (а далеко охотники и не ездили), не только совершенно не водилось крупных животных, по было затруднительно найти даже зайца, кролика или бекаса.

Выехав за город, наши герои, после сытного обеда и поистощив все охотничьи рассказы, по звуку рожка расходились в разные стороны и уже лишь к вечеру возвращались поодиночке, с разных сторон города. с сумками, набитыми услужливыми хозяевами лавок до отказа всякой свежей дичиной.

Охотничий сезон в этом году еще не наступил, как вдруг члены «Об-ва любителей охоты» были встревожены необычайными, уже известными читателю событиями. Кроме газеты был получен целый ряд сообщений непосредственно и секретарем Об-ва о необычайном массовом появлении птиц и мел них, и крупных разнообразных пород животных, причиняющих вред фермерам.

Решено было мобилизовать все силы и, по просьбе Ок-ского синдика, начать охоту ранее назначенного срока. Небывалое оживление охватило членов Об-ва. Уже обсуждались все подробности охотничьей экспедиции, вооружение, костюмы.

В разгаре споров внезапно было получено сообщение о появлении необычайного чудовища, напоминающего исполинского медведя, но слухи шли и значительно далее. Это несколько озадачило Ок-ских приключенцев, но так как сообщение было слишком невероятно, а быть героем слишком заманчиво, все наперебой рисовали себя вступающими в единоборство с хищником глаз на глаз.

Всем было известно сообщение газет о мнении зоолога Римма о породе птиц, водящихся в окрестностях города, и профессор стал популярнейшей личностью. Когда поэтому профессор Римм сам явился на собрание Об-ва и изъявил желание участвовать в предполагаемой экспедиции, то его заявление было встречено шумом одобрения и тотчас же единогласно он был избран первым почетным членом Об-ва.

Решено было не откладывать поездки. Сроком был назначен следующий день.

8.

Пещерный медведь.

Согласно тщательно выработанному плану, охотничья поездка должка была занять несколько дней. Охотники направлялись в округ графства В., откуда исходили тревожные слухи. По дороге они должны были сделать остановку милях в пяти от города и посвятить первый день охоте за мелкой, в изобилии теперь появившейся, дичью.

Не будем описывать торжественных проводов. устроенных гражданами Ок-да бравым охотникам. Было уже за полдень, когда им удалось выбраться из города. Разместившись по 2–4 на деревенских тележках, запряженных свежими, крепкими лошадьми, члены «О-ва любителей охоты» быстро двигались по не совсем еще просохшей весенней дороге.

Настроение было чрезвычайно приподнятое. Каждый заранее мнил себя героем ожидаемой охоты. Зоолог Римм ехал вместе с председателем Об-ва Дэвис-Дохерти, избранным предводителем. Уже невдалеке от города стадо заметно необычайное оживление на дымящихся, теплых, желтых еще от прошлогодней травы, лугах. То там, то здесь, вспугнутые шумом, несшимся с дороги, вспархивали отдельные птицы, путь перебегали маленькие зверьки, вдалеке на синеющем горизонте неслись большие стаи неизвестных птиц.

Несмотря на отделяющее их расстояние, зоолог то и дело привскакивал с места, открывая все новые и новые виды. Впрочем, у всех еще сильно шумело в голове от выпитого вина, чтобы они могли серьезно отнестись к возгласам профессора.

Спустя два часа охотники прибыли на ферму, лежащую несколько в стороне от дороги, где их встретил заранее извещенный хозяин. Отсюда должно было состояться первое выступление. Так как сейчас дело шло о мелкой дичи, решено было разойтись всем в разные стороны, чтобы лишь к заходу солнца опять всем вместе сойтись.

Первый день протек успешно. Изобилие дичи было таково, что всякий, умеющий держать ружье в руках, настрелял бы гораздо больше, только не наши охотники. Напичканные всякими правилами, поучениями и теориями для охотника, охоты и стрельбы, они долго раздумывали и совещались, прежде чем выстрелить, в то время, как дичь вылетала или выскакивала с шумом из-под ног. Все же результаты были таковы, что, вернувшись на ферму, охотники могли состряпать из убитой ими дичи великолепный ужин.

Следующий день они провели в поездке на дальний конец своей цели. Разошедшиеся в своих мечтах о «настоящей охоте» на тигров, львов и пантер, они, не доезжая до места своего назначения, были остановлены взволнованными рассказами крестьян о бродящем здесь чудовище. Судя по сообщениям, это было что то вроде необыкновенных размеров медведя, с косматой шерстью, кинжаловидными когтями, злобного и свирепого.

Им показали только этой ночью распоротую корову. Ее труп, страшно изуродованный, с вывалившимися внутренностями, еще лежал там, где произошло нападение. Всего более странным казался тот факт, что хищник совершенно не боялся человека и появлялся даже днем, на виду у всех.

Зоолог Римм поспешил осмотреть почву, думая найти отпечатки следов, но крестьяне так затоптали прилегающую местность, что это оказалось совершенно безнадежным.

Кто это мог быть? Сообщения крестьян были слишком неопределенны и фантастичны. Чем более члены «Об-ва любителей охоты» наслушивались того, что им передавали жители, тем более расхолаживались их охотничьи инстинкты Дэвис-Дохерти собрал экстренный совет. Надо было устроить облаву на зверя. Крестьяне однако итти с ними и оказывать им помощь в самой охоте категорически отказались, ссылаясь на неимение оружия. Так они были напуганы.

Окинув всех своих товарищей горящим взглядом, председатель вдруг увидел во круг себя множество бледных лиц, с плохо скрываемым испугом… После вялых, нерешительных предложений, решено было устроить в полумиле от деревни засаду с искусственной приманкой.

Однако, чем ближе дело было к вечеру, тем быстрее, под влиянием деревенских рассказов, падало настроение. Первым, ссылаясь на неотложную требу в соборе, поспешил вернуться в город викарий Д. Вслед за ним заторопились, непрестанно поглядывая на часы, нотариус С. и хозяин гостиницы, — первый ссылаясь на нетерпящие отлагательства дела с двумя клиентами, второй — на необходимость дать инструкции повару и прочей прислуге гостиницы относительно новых постояльцев.

Несмотря на все прилагаемые сверхчеловеческие усилия председателя Дэвиса-Дохерти, число остающихся быстро редело, и уже к концу дня из 19 человек оставалось только 7, считая и зоолога.

Молчаливый ответный блеск глаз, плотно сжатые бледные губы, красноречивее всяких слов свидетельствовали о героическом решении оставшихся докончить начатое дело. Растроганный Дэвис-Дохерти крепко полгал всем руки, я все отправились на место засады.

Крестьянин-подросток притащил на веревке блеющего и отчаянно сопротивляющегося козла и быстро удалился назад, опасливо поглядывая по сторонам. Место, где расположились охотники, представляло собой поляну с возвышающимися двумя-тремя сосенками, затем на некотором расстоянии шла мелкая поросль кустарника и небольших деревьев, переходящая затем в лес. Козел был привязан на длинной веревке, позволяющей ему свободно разгуливать по поляне.

Сами охотники должны были расположиться под соснами, но прежде решено было собрать хвороста для больших костров. Вскоре огромные горы сухого валежника возвышались кругом.

Несмотря на то, что солнце еще не садилось и было светло, Дэвис Дохерти ради предосторожности велел развести большой огонь Огромный костер в виде полукруга с оставленным промежутком для прохода, внутри которого засели с ружьями наготове охотники, запылал ярким пламенем, посылая в еще светлое небо тучи искр и клубы черного смолистого дыма.

Решено было разделиться на две смены, по три человека каждая, не считая самого председателя, который объявил категорическое намерение дежурить всю ночь. Один в каждой смене должен был следить за костром, двое других — быть на страже с винтовками.

Первая часть ночи прошла вполне благополучно. Незаметно дух охотников поднялся. Постепенно вновь развязались языки. Несмотря на установленный порядок смен, никто не спал. Лишь под самое утро первая смена растянулась в предрассветном холодке у пригревающего костра.

Зоолог, учитель математики и профессор истории древней Греции попали во вторую смену. Разговоры уже истощились. Дул холодный ветер. Зоолог, которому выпало следить за костром, подбросил в огонь большую охапку хвороста. Дэвис Дохерти вскарабкался на сосну, где устроил наблюдательный пункт. Под ним, сложив два здоровых сука верхушками накрест и воткнув их в землю, учитель математики положил на этот самодельный прицел знаменитую винтовку для стрельбы по слонам и крокодилам и, прислонясь к дереву, принялся вычислять в уме кубичный корень из 17 897 356.

Профессор истории, после тщетных попыток найти общую тему с зоологом, сел поодаль, погрузившись в размышления о древнем Олимпе.

Товарищи первой смены сладко похрапывали у костра. Кругом стояла тишина. Незаметно дремота стала сковывать глаза стоящих на страже.

Одному лишь зоологу загадка хищника не давала покоя… Вдруг он увидел каким-то путем уцелевшие при их возне с костром отпечатки огромных лап, по виду медвежьих. Отпечаток был неясен, но далее ясно виднелись следы, уходящие к лесу.

После истории открытия ледникового гуся, он ничто не считал более невозможным. Оглянувшись но сторонам и на спавших товарищей, он осторожно вышел на поляну, но и там следы были отчасти затоптаны, но далее опять становилось как будто яснее. Римм вернулся для того, чтобы подбросить в костер топлива, и погрузился в изучение следов. Это были несомненно следы медведя с огромными заостренными когтями. Судя по глубине следа, можно было заключить об огромной тяжести и величине их обладателя.

Зоолог удалялся все далее и далее. Вот клок шерсти, приставший к кустарнику. Римм осторожно снял его и, тщательно рассмотрев, положил в записную книжку. Незаметно профессор очутился в лесу. Наступающее утро великолепно позволяло все видеть. На содранной коре дерева были ясно видны следы когтей. Исполинские размеры особенно поразили профессора. Вот след бешеной злобы зверя, — вырванная с корнем елочка, сломанная и исковерканная. Необычайная догадка озарила зоолога. Он понял, что перед ним следы ни кого другого, как ужаса и грозы первобытного человека, — «пещерного медведя».. И в тот миг, как профессор вообразил себе картину встречи этого хищника с нашим предком, он увидел перед собой его.

Роскошное сновидение между тем озаряло голову председателя. Дэвис Дохерти видел себя в Индии. Среди тропической природы джунглей, во главе пышной вереницы охотников, восседал он на слоне рядом с индусским раджей и величаво покачивался, готовый к встрече с бенгальским тигром. Вдруг сбоку, из зарослей бамбука, слышится предостерегающий шорох, слон настораживает уши, и в воздухе несется стальным броском огромное пестрое тело тигра. Слон схватывает хоботом хищника, Дэвис Дохерти вскидывает винтовку, во мелькающий живой клубок затрудняет верный прицел, и… он просыпается.

Все охотники, в том числе и часовые, вместе с тихо прикурнувшим невдалеке козлом, сладко спали, похрапывая у погасшего костра, а впереди, среди мелкой заросли кустарника, отчаянно вопя, несся зоолог. Зоолог, но в каком виде! Брюки висели клочьями, позволяя видеть нижнее белье тоже все в клочьях; на животе висела оборванная цепочка от часов, за профессором, болтаясь в воздухе, летел на резиновом шнурке котелок, а вслед за зоологом, четко вырисовываясь на предрассветном фоне деревьев своей исполинской грязно-бурой громадой, подняв кверху лапы с кинжаловидными когтями и сверкая маленькими, близко посаженными глазками, шел исполинский медведь.

Зоолог удирал от исполинского пещерного медведя.

Председатель хотел крикнуть, встревожить всех, но понял, что нужно действие решительное, молниеносное действие. В это время профессор добежал до погасшего костра и растянулся почти перед настигнувшим его чудовищем. Еще полминуты промедления — и зоолога более не существовало бы. Дэвис Дохерти сделал быстрое движение слезть, и увы… сук дерева медленно стал подламываться, и председатель, сопровождаемый целым ворохом сухих сучьев, свалился прямо на голову учителя математики.

Момент, и последний спросонья дернул курок установленной на прицел винтовки. Пронесшись над головой упавшего зоолога, заряд угодил целиком в тушу медведя. Это спасло Римма.

Председатель свалился на голову учителя математики. Тот спросонья дернул курок винтовки.

Медведь взревел, попятился назад, затем повернул к лесу и медленно заковылял, оставляя за собой кровавый след.

Охотники, разбуженные всем происшедшим, и со сна не понимая в чем дело, подняли беспорядочную стрельбу, козел жалобно блеял, зоолог продолжал еще вопить о помощи, председатель стонал на земле, вывихнув слегка ногу…

Спустя полчаса крестьяне были свидетелями героических результатов охоты. Медведь, очевидно, серьезно раненый, более не решится беспокоить деревню. Однако, о дальнейшем преследовании не могло быть и речи, так как вывих председателя Об-ва внушал опасения. Зоологу помогли переодеться и, сопровождаемые радостными кликами всей деревни, охотники покинули ее, направляясь в Ок-д. Римм перед отъездом захватил с собой тщательно срезанные пласты глинистой почвы, на которой отпечатались следы исполинского медведя.

9.

Теория профессора Шнейдерса.

Известие о возвращении охотников мгновенно облетело весь город. Слухи, переходя от одного жителя к другому, непрерывно росли, разукрашивались множеством вымышленных подробностей и принимали невероятный характер. Возвратившиеся охотники были героями дня. Вышедший экстренный выпуск вечерней газеты сообщал все детали необычайного приключения. Кроме того газета приводила интервью с профессором Риммом. Не оставалось ни малейшего сомнения, что дело идет о появлении давно исчезнувших видов, долженствующем взволновать и поколебать весь мир.

На следующий день утренний выпуск сообщал новую сенсацию: профессор Шнейдерс собирался сделать публичный доклад в «Обществе изучения физических и естественных наук», где обещал дать исчерпывающую теорию необыкновенных явлении.

Все эти сообщения взволновали весь город и еще задолго до начала огромная толпа осаждала здание общества. Негодованию мистера Брукса не было предела. Однако, он поспешил очутиться в ряду присутствующих.

Стрелка часов показывала ровно восемь, нетерпение в зале достигло высшего предела. Наконец, президиум общества занял свои места. Встреченный громом апплодисментов, профессор Шнейдерс начал говорить.

Слегка коснувшись взглядов прошлого на природу космоса, он перешел к новым воззрениям. Обрисовал прогресс современного знания и остановился на «неэвклидовой» геометрии, новой математике многомерного пространства. Уяснив ее смысл, он перешел затем к теории Эйнштейна, ее опытному подтверждению и остановился на событиях, происходящих в окрестностях Ок-да. Во время его речи стояла глубокая тишина. Один лишь Брукс едва сдерживался, готовый прервать своего противника выпадом раздражения.

Профессор говорил между тек:

…«Представьте себе, мы имеем геометрическую точку. Эта точка идеальна, т. е. не имеет никакого измерения. Предположим, что эта точка движется и оставляет след за собою; мы имеем тогда прямую линию. Прямая линия имеет одно измерение — ее длину.

Предположим далее, что эта линия двигается перпендикулярно самой себе, мы тогда будем иметь оставленный ею след — геометрическую плоскость. Плоскость имеет уже два измерения— ширину и длину.

Еще далее предположим, что и эта идеальная плоскость совершает движение также перпендикулярно сама себе. Мы уже будем иметь пространство с его тремя измерениями — длиной, шириной и высотой.

Ну, а далее — мы условились брать идеальные геометрические тела — далее мы можем предположить, что и трехмерное пространство может двигаться, так сказать, перпендикулярно само себе, оставляя свой след уже четырехмерного протяжения геометрического тела.

Это кажется сначала весьма странным, но вот простой показательный пример. Мы имеем две линии. Одну из них условимся считать Б — неподвижной, другую же — будем около одной из точек О — вращать. Как вполне понятно, эти линии пересекутся. Мы можем даже сделать чертеж. Вот линии АВ, вот А В. АВ оставим неизменной, а А В поворачиваем около точки О, но таким образом, что АВ все более и более приближается, чтобы стать параллельной А В. И вот, мы видим, что вместе с этим точка пересечения, назовем ее М, сначала помещается на доске, затем отходит вбок, вот уже она будет где-то далеко на стене; я поворачиваю еще, и точка М отойдет куда-то на улицу, в город, наконец, за город. Чем более и более становится параллельною А В линии А В, тем дальше и дальше отходит пересечение М. При очень малой разнице от параллельности, точка М будет лежать где то вне пределов Земли, наконец, вне пределов солнечной системы, даже в других звездных системах. Наконец, мы сделаем, А В и А В совершенно параллельными.

Где же они пересекутся? Мы говорим, что направление линии пересекается в бесконечности. Вполне, я думаю, ясно для всех, это видно из примера, что это возможно, если пространство само по себе — замкнутое тело! Пространство имеет кривизну!..

…Для первого взгляда, вернее — для непривычного взгляда, — это не вяжется как будто с общепринятыми представлениями.

Но напомню вам следующее. Вы все, конечно, изучали геометрию, где имели дело с известными прямыми линиями, фигурами. Природа же не знает таких! В природе нет прямых линий, нет идеально ровных плоскостей. То, что мы принимаем за таковые, лишь кажущееся. Положим, вы взяли очень ровный лист бумаги и начертали на нем ряд прямых отрезков. Действительно ли они таковы? Конечно, нет. Сама поверхность Земли круглая, и лежащая на ней бумага также имеет совершенно незаметный изгиб, изгиб поверхности земного шара!.. Следовательно, и ваш чертеж вогнутый!!.

Два математика, первые, независимо друг от друга, разработали так называемую «неэвклидову геометрию», — их имена — Лобачевский и Риман, вслед за ними множество других: Бадьян, Болиай и прочие. Я не буду здесь останавливаться на ней, скажу лишь, что, усомнившись в кажущихся самоочевидных геометрических истинах, математики путем сложных построений вывели новую геометрию, — геометрию многомерных пространств.

Укажу, что «Эвклидова» геометрия, всем вам известная, у них является лишь частным случаем, где пространство принимается за трехмерное.

Вначале большинству это казалось лишь жуткой «забавой для ума». Но вот многие явления физики, явления магнетизма, электричества потребовали для своего объяснения допущения четырехмерного протяжения. Таковы гипотезы об электро-магнитных волнах и вихрях. Однако, все это были лишь гипотезы. Но вот Эйнштейн создает на одном весьма простом физическом факте, именно на невозможности обнаружить абсолютное движение Земли через предполагаемый эфир, (солидаризируемый с абсолютным пространством) свою «теорию относительности»…

Выводы ее таковы, что, допуская время одним из измерений, получаем вместо прежнего «становления вещей» единое «Бытие».

Прошлое, настоящее, будущее, если можно так сказать, выражаясь условно, существует вечно, постоянно.

На опытных данных последнего времени по отношению света, он получает полное подтверждение своей теории о предполагаемой кривизне пространства.

Принимая найденную среднюю кривизну, Эйнштейн отсюда вычисляет размеры всей вселенной.

Таким образом вселенная является своего рода 4-мерным континиумом, находящимся в 5-м пространстве. Приняв время за 4-ю координату, мы превращаем физику не во что иное, как геометрию движения. Геометрия — это статика точек»… профессор Шнейдерс остановился немного, затем начал далее:

«Геология знает на Земле огромные катастрофы, целые острова, материки исчезали в волнах океана. Океаны меняли свои места. Земная кора подвергалась гигантским катаклизмам.

Астрономия наблюдает еще более великие гигантское события. Целые солнечные миры возникают на глазах вселенной. Наблюдали возгорание новых звезд, происходившее или от грандиозного столкновения двух солнц, или от радиоактивного взрыва элементов, их составляющих…

Взгляд, что все вечно во вселенной и постоянно, принадлежит прошлому. Энергию порождает материя, материя, как дали последние открытия Нернста, превращается, например, в верхних частях атмосферы Солнца — в энергию…

Почему бы, я задаю вопрос вам: почему?! и самому пространству не испытать частично катастрофу?!.

События последних дней с неопровержимой очевидностью показали нам, — если не допускать сверхъестественного чуда, во что, я думаю, никто из вас не верит, — что в окрестностях Ок-да появилось множество животных, принадлежащих прошлому Земли. Ни о каких переселениях животных из других мест не может быть и речи по той простой причине, что эти виды на поверхности Земли не существуют более 500.000.000 лет. Единственно, откуда они могли взяться — это другие точки временного протяжения.

Повидимому, в пространстве случилась катастрофа. Возможно, что явление носит ограниченный, местный характер и протекает лить у нас, так сказать, в одной точке протяжений.

Я уже вам показал, что можно мыслить геометрические контуры, как одномерные, так и трехмерные, в отдельности. Следовательно, четырехмерный контур Бытия, вследствие неизвестных причин, «где — то распался», и одномерный контур времени в точках «прошлое», пересек трехмерный контур реальностей, материи.

Бесплотные образы прошлого во времени, попав в пересечение с пространственной протяженностью, стали материальны, осязаемы, стали настоящим! Вот моя точка зрения на происходящие события».

Профессор Шнейдерс кончил.

Громоподобный, несмолкаемый взрыв апплодисментов раздался в зале. Втечение 10–15 минут ничего нельзя было ни сказать, ни сделать из-за оваций теснящейся толпы.

Профессор Шнейдерс стоял, не в силах сойти с кафедры, вследствие непрерывного, напоминающего морской прилив, движения к нему.

10.

Проф. Брукс и проф. Шнейдерс.

— Чушь! Чушь! Ахинея! Дикая, несуразная, абсурдная фантазия! Бред помешанного, сумасшедшего!!. — раздался, покрывая гром оваций, голос профессора Брукса.

Не теория, а бред идиота, кретина! — продолжал орать Брукс, покрывая негодующий рев, свистки, неодобрительные выкрики, шиканье толпы по его адресу и, не взирая ни на что, взошел и стал рядом с Шнейдерсом…

— Многоуважаемые мистрисс и мистеры! Только сейчас я, присутствуя здесь, мог убедиться, как некий, по чрезвычайному недоразумению, имеющий звание ученого Великого Здания Точных Наук, математики и физики, на самом же деле ни что иное, как шарлатан, имел возможность беспрепятственно здесь перед гражданами, моими соотечественниками, свободными подданными великого государства Великобритании, одурачить всех дикими бредовыми идеями.

К сожалению, недостаточность требуемой в данном случае большой математической подготовки, позволила без труда убедить вас всех принять дикие, нелепые сказки за научные доктрины…

Галлюцинации какой-то мистрисс Хоу послужили ловкому корреспонденту материалом дать сообщение в газету для жадной на самые необычайные сенсации, непритязательной толпы. В погоне за увеличением тиража, газета не задумалась раздуть слухи, пущенные умелой рукой.

К величайшему и горестному сожалению, в этом вопросе оказался замешанным и ваш старый профессор, зоолог Римм. Усиленные занятия расшатали здоровье профессора и позволили ему стать жертвой массовой галюцинации. Факт появления медведя объясняется весьма просто: последний мог бежать из зверинца бродячей труппы циркачей… В данном случае, я стараюсь объяснить дело более или менее просто, но возможно, что оно обстоит иначе, и даже скорее, что все происходящее здесь является делом сторонников немца Шнейдерса, противника установленных в Ок-ском университете порядков, т. е. делом партии «немца», позвольте подчеркнуть это слово, потому что Шнейдерс — германский подданный!!!..

Буря, шум пронеслись в зале. Брань, свистки, шиканье, хлопки, стук ногами, трескотня стульев об пол, ругательства достигли своего апогея. В зале оказались среди присутствующих сторонники двух враждующих партий. Вверх летели котелки, цилиндры, трости, страшные слова, угрозы… Момент — и в зале началась потасовка.

Напрасно президиум общества старался навести порядок, напрасно председатель стучал, звонил, кричал… Все было напрасно.

Потребовалось бы вмешательство полиции. когда председателю пришла гениальная мысль. Сложив руки рупором, вскочив на стол, он обратился к обоим профессорам, стоящим за кольцом своих сторонников и мечущим молниеносные, уничтожающие взгляды:

— Предлагаю ради науки, ради установления Великой Истины, отправиться лично уважаемым профессорам, мистеру Бруксу и мистеру Шнейдерсу, обоим, на место удивительных происшествий в округе графства Б. и самим удостовериться в правдивости или лживости газетных сообщении! Тем самым тот или иной признает свою ошибку и публично должен будет принести извинение перед другим! Сейчас же предлагаю временно вспомнить о науке, соединяющей всех великих ее служителей, и подать друг другу руку примирения!..

Брукс и Шнейдерс взошли оба на кафедру. В зале воцарился постепенно порядок.

Председатель подошел к обоим и, взяв их руки, вложил одну в другую.

— Завтра два доблестных ученых отправляются ради великой цели, подвергая свои жизни опасностям, в место появления хищников и прочих удивительных явлений. Вы уже слыхали о том, что пришлось перенести нашим согражданам, членам «Общества любителей охоты». Теперь же два мирных исследователя, горя великим огнем установления правильного научного мировоззрения, бесстрашно едут, не взирая ни на что, туда же, чтобы внести новую славную страницу в Великую Книгу Знания и тем прославить еще более наш знаменитый университет и город! Да здравствуют оба профессора, Брукс и Шнейдерс!!.

Позабыв только что происшедшую потасовку, граждане Ок-да подхватили с криками «ура» обоих профессоров и вынесли их на улицу.

11.

Беженцы.

Еще до восхода солнца, чтобы избежать лишних проводов, профессора Брукс и и Шнейдерс выехали за город. Серый автомобиль гоночного типа профессора Шнейдерса, — последний был большим спортсменом, — легко шел по хорошо укатанному, тянувшемуся ровной лентой, шоссе.

Под впечатлением быстрой езды оба, отдавшись охватившему их настроению радостного весеннего утра, молча созерцали величественный восход солнца. Ничто не напоминало им о цели поездки.

Уже зеленеющие луга быстро мелькали, расходясь по обе стороны от мчащейся машины. Из-под колес то и дело вылетали целые стаи усевшихся на дороге птиц.

Спустя некоторое время, они свернули на проселочную дорогу. Минуты через четыре они въехали в лежащую по дороге деревню. Обеих сразу удивило царившее в ней возбуждение. У домов стояли телеги, уложенные домашним скарбом, по улице преграждали им путь целые вереницы запряженных лошадей, стада коров, овец, свиней и других животных.

Машину окружили жители, забросав рядом вопросов о какой — то опасности. Оба профессора с трудом могли понять в чем дело. Уяснив, что приезжие сами ничего не знают, им сказали, что, по слухам, из ближайших сел появились гигантские гороподобные чудовища, ломающие и топчущие все встречающееся. Уже разрушено несколько деревень, жители их частью убиты, частью разбежались, побросав все.

Шнейдерс многозначительно поглядел на Брукса. Жители здешней деревни, по примеру соседних, собрав все, что можно, готовились уходить. Задав несколько вопросов о направлении, откуда шли слухи о появлении гигантских чудовищ, Шнейдерс, с трудом проехав деревню, дал машине возможно большую скорость. Однако, условия дороги не позволяли машине ехать быстро. Спустя полчаса они прибыли в следующую деревню. Она оказалась пуста. Все указывало на неожиданное бегство и ужас крестьян, Наугад пустив машину, они миновали несколько невдалеке лежащих отдельных ферм, и потом неожиданно въехали в еще спокойное село. Их вопросы вызвали только изумление, а вслед затем и тревогу.

Оставив село, автомобиль понесся далее, завернув сильно вправо. Проколесив по беспорядочно пересекающимся дорогам, они опять въехали на шоссе, идущее в местечко Т. Почти тотчас же им стали попадаться как отдельные повозки, так и обозы жителей целых поселков, бегущих со своим скарбом в город. Возбужденные, панически настроенные жители не обращали ни малейшего внимания на шедший им навстречу автомобиль. В воздухе стояли крики, шум, восклицания торопящихся двигаться, как можно быстрей. Попадались и отдельные пешие люди с узелками за плечами. Оказалось, что поток беженцев двигается еще с ночи, направляясь частью в Ок-д, частью на ближайшую станцию железной дороги.

Усилив возможно скорость, Шнейдерс и Брукс миновали бегущих. Впереди расстилалась пустынная даль, позади скрывались в облаках пыли окрестные беженцы.

12.

Брукс и Шнейдерс удирают на гоночном автомобиле от взбешенного стада мамонтов.

Оба профессора обменивались односложными замечаниями. Неожиданно небо затянулось густой пеленой облаков, закрывших и солнце. Подул ветер, в воздухе стала чувствоваться приближающаяся гроза. Показались мрачные, черные тучи, послышались раскаты грома первой весенней грозы и хлынул сильный ливень.

Остановив автомобиль, Шнейдерс поднял брезентовый верх. Однако новые потоки дождя при ветре забрасывали капли воды за воротники, затуманивали стекла впереди, и вскоре шоссе обратилось в месиво грязи.

Из-за дождевой завесы вынырнул встречный кабриолет. Все время погоняя и без того взмыленных лошадей, на передке сидел пастор Л. из местечка Т. Узнав знакомого ему профессора Брукса, он приостановил экипаж и, отчаянно махая руками, крикнул, чтобы они возвращались назад. Огромный, исполинский гигант, вышедший из самого ада… сейчас там, в местечке Т. Не дождавшись ответа, пастор принялся бешено нахлестывать лошадей и скрылся, подпрыгивая и покачиваясь на неровностях размокшей дороги.

Брукс, приблизив губы к уху Шнейдерса, крикнул только: «вперед»!..

Наконец они достигли местечка Т., отмеченного корреспондентом «Нашей Газеты».

Они въехали на одну из трех улиц. Оставив машину, они думали порасспросить сначала у местных крестьян, но первый дом, как и следующие, оказался пуст. Жители, невидимому, бросили все неожиданно, разбежавшись в разные стороны. IIIнейдерс предложил переждать дождь и грозу в одном из домов. Однако, дождь и не думал переставать. Вода потоками стекала с обоих коллег. Брукс, не задумываясь, растопил камин приготовленным, наверное, как раз для топки углем. Веселый огонек загорелся, бросая тепло. Сняв верхнюю одежду, они подсели к огню. Вскипятив кофе, они позавтракали брошенным на столе сыром, ветчиной, маслом и хлебом.

Оригинальность обстановки расположила их к беседе.

— Что вы теперь думаете обо всем этом? — первым задал вопрос Шнейдерс.

— То же, что и раньше. Я более чем уверен, что это ни что иное, как массовая галлюцинация. История знает такие вещи, в роде морских змеев, драконов…

Страшный треск в соседнем доме не дал ему докончить фразы. Глазам выскочивших на улицу профессоров представилась казавшаяся из-за дождя еще большей туша мамонта. (Elephas primigenius). Животное в бешеной злобе разносило постройку. Маленькие черные глазки злобно поблескивали. Огромные веерообразные уши нервно вздрагивали. Стоя на своих бревнообразных ногах, покрытый длинными космами шерсти, спадающими до земли, с загибающимися саженными клыками, он с урчанием хоботом разбрасывал крышу дома… Вслед за ним из-за по> крова дождя вынырнули еще две исполинские фигуры.

Даже Шнейдерс не ожидал этого. Оба продолжали сидеть, широко расставив ноги и раскрыв рты. Они не верили своим глазам.

Неожиданно профессор Брукс снял свои очки, для чего-то положил их в карман и направился к мамонтам.

Первым опомнился профессор Шнейдерс.

— Вы с ума сошли?!.

— Нет, я хочу его потрогать — это галлюцинация!

Между тем животное заметило их. Удивительная фигура вся в черном, с головой, оканчивающейся черной трубой, блестящей от дождя, видимо озадачила даже мамонта.

Но это продолжалось недолго. Момент, — и, подняв хобот, он затрубил и бросился на нового противника.

Отличавшийся силой Шнейдерс схватил поперек тела брыкающегося профессора и юркнул с ним обратно под крышу, выбежав с другой стороны. Момент… и грохот разрушаемого дома показал им, что они во время выбежали из него.

Втиснув Брукса в автомобиль, Шнейдерс быстро завел машину и, вскочив сам, с большой скоростью пустил ее.

Мамонт, видя, что противники его уходят столь странным образом, огласил окрестность паровозообразным ревом и, подняв хобот вверх, загалопировал за автомобилем. Вскоре за ним оказалось целое стадо.

Картина была удивительная. Грозовое мрачное небо, непрестанные вспышки молнии и раскаты грома, окрестность в пелене дождя, мчащаяся со скоростью шестидесяти миль в час гоночная машина, управляемая Шнейдерсом, сзади сидящий и держащий обеими руками свой цилиндр Брукс во фраке… И вслед за автомобилем, вереницей, тринадцать туш доисторических мамонтов, мчащихся, как экспресс.

мобиль подбрасывало на крутых поворотах, уклонах. Впереди показался шлагбаум, к счастью открытый. Железнодорожный сторож, вышедший на шум, в ужасе захлопнул дверь будки, когда перед ним, как в сказке из 1001 ночи, промчался бешено несущийся автомобиль, а вслед за ним тринадцать один за другим галопирующих фантастических чудовищ…

Недавние враги удирала на гоночном автомобиле от взбешенного стада доисторических мамонтов.

Вдруг дождь перестал, как и сразу начался. Ветер расчистил небо и солнце осветило окружающую местность.

Вдалеке, на противоположной стороне, виднелся Ок-д. Неизвестно почему, издав трубные звуки, мамонты неожиданно остановились. Возможно, что непривычный вид города испугал их. И так же быстро, как они мчались за автомобилем, они скрылись обратно вдали, уходя от города.

13.

Тревожное положение.

На следующее утро Брукс встал с сильной головной болью, в подавленном, тяжелом настроении. После испытанного приключения он был потрясен гибелью своей веры в непоколебимость всего здания науки, ради которой он жил, которой отдал всю свою жизнь, труд, силы. Все в городе уже знали о происшедшем с ними, но уже было не до сенсаций. На улицах, площадях расположились сотни беженцев, — крестьян, фермеров. Две гостиницы давно уже были переполнены до отказа, как и все свободные комнаты. А беженцы все прибывали.

На улицах горели костры, расположились телеги со скарбом, пожитками, домашней утварью, которую сумели или успели захватить.

Опасность могла угрожать самому городу, и члены городского совета экстренно обсуждали меры безопасности от нападения диких зверей. Должны были быть созданы добровольческие вооруженные дружины.

К экономке Джеральдс зашла ее возмущенная соседка Стоу.

— Я не понимаю, что думает синдик города и начальник полиции, допуская вывешивать такие глупые воззвания. Неужели мой муж должен брать ружье, чтобы стрелять в каких-то пришедших из прошлого чудовищ?!. К чему у нас английские законы? Для чего же стоит на углу полисмен?.. Во всяком случае, моя милая мисс Джеральдс, я не должна пускать своего мужа и заранее дала полисмену на чай и сказала, чтобы в случае чего он при первой же опасности спешил к нам!..

Между тем часть жителей, главным образом студентов и прибывших фермеров, вооружилась имеющимся оружием и чем попало. По улицам и на заставах города установили вооруженные пикеты Окраинные дома забаррикадировались, вокруг города рыли насыпь со рвом, усеянным острыми кольями. На улицах, идущих от застав, сооружались баррикады.

Мистер Брукс остановился на улице, беседуя с синдиком города, когда к ним подошел вспотевший от ходьбы, с смятой тапкой толстяк, местный начальник полиции.

— Вот смотрите! — и он, весь красный от злости, показал им скомканное в руке письмо. — Смотрите, хорош ответ, как вам нравится! — и, непрестанно откашливаясь и останавливаясь, он принялся читать:

«Уважаемый, дрожайший тесть, благодарите всевышнего, что ваша телеграмма не попала по своему назначению, в руки шефа, иначе бы вам не пришлось более пребывать на вашем посту начальника полиции города Ок-да.

На ваше счастье, я как раз дежурил по управлению, когда была доставлена эта злосчастная телеграмма с ее удивительным сообщением. Советую вам впредь быть более воздержанным в употреблении крепких напитков и более внимательным к исполнению своих обязанностей. А самое нужное, что можно вам посоветовать, это хорошенько проспаться после изрядной, надо полагать, выпивки (это все между нами). Жалею, что сам не мог участвовать и кутнуть вместе с вами! Ваша телеграмма была мною прочитана и разогнала надолго сон во время дежурства. Я сам лично видел не раз зеленых чертей, но до пещерных медведей и мамонтов еще не дошел! То же самое и наш здешний лихой парень по части выпивки, Джон Брант…

Телеграмму, конечно, уничтожил. Остаюсь и впредь вашим любящим другом. Ваш зять».

И, пустив по адресу любящего друга проклятие, начальник полиции удалился на телеграф, где дал одну за другой две телеграммы с просьбой об экстренной помощи.

14.

Первобытный человек на улицах города Ок-да и…

В ответ на новую телеграмму начальника полиции в Лондон, сначала последовал ответ, состоящий из ряда междометий, выражающих степень удивления и вопросы, затем второй: «Получили, шлем войска с артиллерией. Лондонское центральное управление полицией Великобритании».

Однако с ближайшим поездом (город находится в стороне от железной дороги) явилась лишь армия репортеров и фотографов центральной прессы. Ок-д стал центром внимания мира.

В это время на окраине города стояли двое известных уже нам — зоолог Римм и председатель «О-ва любителей охоты>, подружившиеся со времени приключения с пещерным медведем.

Неожиданно взгляд Дэвиса-Дохерти заметил на горизонте странные движущиеся точки. Фигуры стали ближе и, наконец, можно было рассмотреть ужасную картину. Двигаясь частью бегом, частью скачками, приседая, опускаясь иногда на руки, — полупокрытые мелкой шерстью мужчины, вооруженные дубинами, каменными топорами, женщины, навьюченные пожитками, с грудными детьми за спиной, со спадающими космами волосами, одетые в звериные шкуры, сопровождаемые детьми, бегущими за ними — племя первобытных людей — быстро приближалось к ним.

Повидимому, неизвестная опасность угрожала им и заставляла их торопиться. Отдельные люди приостанавливались и оглядывались, оглашая воздух дикими криками, затем все вновь спешили вперед.

Зоолог и председатель «О-ва любителей охоты» с трепетом волнения рассматривали пришельцев из далекого прошлого.

— Я полагаю, они относятся к типу, стоящему промежуточно между так называемым Тринильским Pitheoanthropeus erectus, т. е. прямо стоящим обезьяно-человеком и Неандертальским ледниковым человеком, — заметил Римм.

Между тем первобытные люди были совсем близко, приближаясь с угрожающими криками.

Дэвис-Дохерти взял на прицел винтовку, намереваясь уложить первых из них.

— Не стреляйте, ведь это же человек!.. — и подтолкнутый рукой зоолога выстрел прозвучал мимо.

— Ну, тогда удирайте! — и председатель, а вслед за ним зоолог пустились наутек…

Первобытные люди, пораженные громом, сначала остановились, но видя, что это не приносит вреда, устремились вперед.

Дом профессора Брук а расположен был почти на окраине. Мистер Брукс готовился как раз приняться за обед, когда внизу, в дверь, раздался сильный удар. Недовольный, что его отрывают от еды, профессор попросил мисс Джеральдс отпереть дверь. Но страшный треск разбиваемой двери заставил ее остаться у стола. И неожиданно перед Бруксом и его экономкой, во всем своем величии, полуприкрытый звериной шкурой, с дубиной в руке предстал первобытный человек.

Предстал с дубиной первобытный человек…

Слова вместе с куском непроглоченной еды застряли в горле у профессора. Мисс Джеральдс, вся красная, закрыв лицо руками, могла только сказать: «но он же почти совсем не одет!»…

Мисс Джеральдс, вся красная, закрыла лицо руками: — но он же совсем не одет!..

А праотец праотцев человечества и славной английской расы поднял дубину и обрушил ее с радостным воем на голову профессора.

15.

…пробуждение мистера Брукса.

…Весь в холодном поту Брукс проснулся у себя на кровати. Лучи утреннего солнца освещали комнату. Перед ним стояла испуганная экономка, тщетно стараясь заставить профессора очнуться от сна.

С удивлением, медленно приходя в себя, профессор оглянулся вокруг. Среди разбросанных подушек, опрокинутого столика, на полу валялся смятый выпуск вчерашней вечерней газеты, помеченной 31-го марта, с заметкой: «О необычайных событиях на ферме мистрисс Хоу».

Привстав, Брукс стал медленно одеваться. В памяти еще вставали сцены пережитого сновидения. В поданной ему мисс Джеральдс утренней «Нашей Газете» красовалось:

«Поздравляем наших читателей с первым апрелем, и просим извинения за помещенную вчера вечером шутливую заметку об удивительном выпадении птиц и появлении чудовищ на ферме мистрисс Хоу».

«МНОГОМЕРНОСТИ» И «КРИВИЗНЫ» ПРОСТРАНСТВА

Научное послесловие к рассказу «Катастрофа пространства».

НИКОЛАЯ МОРОЗОВА (Шлиссельбуржца),

директора Научного Института имени Лесгафта.

Ha-днях редактор «Мира Приключений» дал мне на рассмотрение и заключение рассказ С. Красновского «Катастрофа пространства». Взяв его сначала с некоторым недоверием, я, просмотрев до конца, убедился в его большой поучительности.

Уже не раз мне приходилось писать по вопросу о четырехмерном пространстве, о пространственных кривизнах и о принципе относительности Эйнштейна. Мне приходилось уже показывать, что, допустив недоступное для нас четвертое измерение пространства, мы не имели бы никаких оснований отвергать пятое, а допустив пятое — отвергать шестое и т. д. без конца. Об этом я говорил и в своих книжках: «На границе неведомого» и «Принцип относительности в природе и математике», и в специальной статье «О недосмотре междуволнового давления света при математическом обосновании принципа относительности Эйнштейна», помещенной во II томе «Известий Государственного Научного Института им. Лесгафта».

Я доказывал в этих статьях, что ни одна из действующих во вселенной центральных физических сил не могла бы распространяться тогда по тем законам, какие мы обнаруживаем теперь в природе, а распространялась бы по совершенно другим, например: сила тяготения ослабевала бы в пространстве четырех измерений пропорционально кубам а не квадратам расстояния; в пространстве пяти измерений пропорционально четвертой степени расстояний и т. д., и т. д.

Отсюда ясно, что ни одна из сил природы, доступных нашему наблюдению и изучению, не приходит к нам из пространств высшего числа измерений и сама не распространяется в них.

Да и в случае простой кривизны трехмерного пространства произошел бы полный беспорядок во времени событий, так что существа прошлых времен постоянно появлялись бы между нами, и весь окружающий мир был бы для нас миром непрекращающихся чудес.

Вот почему, не касаясь литературной стороны рассказа Красновского и не приходя подобно выведенному здесь профессору Бруксу в гнев по поводу принципа относительности Эйнштейна, я скажу только одно. Все то, что тут описано в виде «шутки первого апреля», ежеминутно случалось бы на каждом шагу между нами, если бы все эти «многомерности» и «кривизны» вселенского пространства не были простыми продуктами нашего воображения, постольку же имеющими общего с современным естествознанием, как и все остальные чисто фантастические рассказы. Если автор задавался этой целью, то он вполне ее достиг.

НИКОЛАЙ МОРОЗОВ.

Систематический Литературный Конкурс

«Мира Приключений» 1928 г.

В каждой книжке «Мира Приключений» печатается по одному рассказу на премию в 100 рублей для подписчиков, то есть в течение 1928 г. будет дано 12 рассказов с премиями на 1200 рублей. Рассказ-задача № 1 напечатан в декабрьской книжке 1927 г.

Основное задание этого Систематического Литературного Конкурса нового типа — написать премируемое окончание к рассказу, помещенному без последней, заключительной главы.

Цель Систематического Литературного Конкурса — поощрить самодеятельность и работу читателя в области литературно — художественного творчества.

_____

Рассказ-задача № 10

ЛЕСНАЯ СКАЗКА

В лесу — процеженный сумрак храма. Тихо, торжественно. Сосны- рдяные, прямые и стройные, рядами готических колонн тянутся к высокому куполу Разлапые, ярко-зеленые ели разбросаны меж колоннами, как шатры первобытного становища. По взгорьям, мягко-округлым, что женские груди, мелко курчавятся серые мхи, — коврами пестротканными выстилают они подножья колонн. Если всматриваться долго, кажется, будто груди-шиханы дышат спокойно и ровно, еле заметно вздымаясь.

Солнце кружится в небе не ярком, северном, застиранном частыми дождями до потери окраски. Кружится солнце: сползет за размытую линию дальнего леса, охватит полнеба колыхающим заревом и через пас или два выплывет снова, чуть ли не там же, где село. Возлюбило солнце унылый безрадостный Север и хочет его заласкать как хилого дитятю, долго росшего без материнской ласки.

Впрок идет ласка. Парным молоком теплого тумана омываются вечерами низкие топи. Озера дымятся в нагретых за день берегах. Влажным, пахучим паром дышат открытые поры земли. Тучнеет суглинок под раскаленными слоями перегноя. Целебным компрессом одета застуженная земля. Воскресают зачахлые зерна, выгоняют ростки навстречу подобревшему солнцу. Буйная сила скрыта и в этой убогой землице, только надо ее разбудить. И будит, усердно будит, ставшее неожиданно чивым скупое северное солнце.

Северная весна хороша, как и всякая весна.

_____

— Ари-и-ша!..

Голос со стороны лесничего дома, голос сочный, грудной, отчетливый, но здесь, у водопада, его не слышно, хотя и не шумен водопад. Крутобережная лесная речушка — как крутобедрая девка в узкой и тесной одежке. От недавних дождей пополнела и стала рекой. Тесно ей пробираться по проторенной веками дорожке, узко ей обычное ложе, как девке на-сносях узеет девичье платье.

А тут еще плиты гранита, как две широкие ступени, зачем-то легли на пути. Скользит по ступеням вниз речонка без шума, только с каким-то довольно радостным ворчаньем. Смотреть издали — как будто бы плавно-густое, иззеленя-синее что-то ползет. И только поодаль, значительно ниже, кудрявится белое кружево пены. Справа и слева лежат валуны, камни — не камни, горы — не горы — формой похожи на побитые яйца каких-то допотопных чудовищных птиц.

— Ари-и-на!..

На окрик, из-за валунов, — дуло винтовки, затем — голова в красном платочке. Повела глазами по сторонам, прислушалась.

— Ари и-ин-на!..

Быстро — чуть глазом успеешь моргнуть — на самом большом валуне, как на постаменте, памятник вырости успел: выше колен сапоги, штаны с оттопыренными ушами, мужская рубаха — горой на высокой девической груди, винтовка победно торчит за спиной.

На валуне вдруг памятник вырос…Ариша.

— О-го-го-го!..

Звонко, переливчато запрыгало Эхо и замерло где-то, как будто споткнувшись.

— Вон ты где! А я все зверье взбулгачил, тебя искавши…

— Что спешно понадобилась? Аль давно не видал?..

Стоит подбоченясь, тихо смеется, а губы как будто намазаны клюквой.

— Посланный с пограничного пункта. Опять контрабандисты шалят. Надо скакать.

Спрыгнула с камня и на шею.

— Когда вернешься?

— Боюсь, не раньше завтра. Трусить не будешь одна-то?

— Не впервой. И по неделе оставалась.

Споро, привычно оба шагают но еле заметной тропинке.

— Семян цветочных не забудь, Павлик. Красных маков побольше.

— Картошку бы лучше садила. Опоздала с цветами.

— Я тебя маками буду кормить, чтобы крепче спал.

И оба смеются молодым, беззаботным смехом.

У новосрубленной избы остановились. Здесь сосны немного потеснились, уступили дорогу жилью. Огородные грядки разграфлены, как жирный транспарант.

Павел кивнул головой на полянку поодаль:

— Вот где картошке расти… Вскопать бы.

— Не лучше ли маки посеять, Павлуша?..

И снова смеются, беспричинно, по-детски.

— Ты сама — ярче махрового мака!

Обнял, схватил за бока, смял и хотел поцеловать. Неловко наткнулся на винтовку. И оба хохочут.

Из-за сарая, где слышна возня лошадей — кривоногий Абрам. Не идет — катится, ноги — колесо без спиц, — сподручнее лошадь обхватывать.

— Ермолаич, пора! Начальник наказывал, чтоб духом…

— Трогай! До увиданья, Ариша!

Поцеловал, за угол — и на коне, — все в одно мгновенье.

— Постой, провожу, а то Гнедко застоялся…

— Да ты хоть оседлай. Подождем..

— Не впервой!

По коряжистой дорожке скачут трое, гуськом: впереди амазонка в ушастых штанах, без седла, за нею — смеющийся Павел и в хвосте — круглоногий Абрам.

_____

Влажным дыханием полон лес. Ноздри женщины и лошади тянутся жадно навстречу плывущим ароматам. Кто — то невидимый брызгает всюду душистым хвойным экстрактом. Лесная мелкота жужжит, верещит, щебечет и крутится, крутится в беспрерывной любовной игре. Разноцветные бабочки, — подвижные цветы — порхают по цветам неподвижным.

За полдень солнце отмеряло. Скоро и домик лесной. Далеко проводила Ариша своего Павлика, даже Гнедко приустал, голову низко понурил, лениво бредет. Или, быть может, опьянел от лесных ароматов бесполый Гнедко.

Край горизонта с востока темно-синим завешан. Туча — не туча, как будто оттуда медленной лавиной поток густой кубовой краски ползет. Треснуло что-то вдали, неуверенно повторенное эхом. Еще и еще в разнобой. Гром или выстрелы? То и другое частенько услышишь весною в лесу. Гром нам надежду несет, гром — это музыка лета. Выстрел — свирепое дело, связан он с кровью всегда.

Вот и лесная сторожка. Ариша вздохнула влюбленно, довольный заржал и Гнедко.

Кубовый занавес выше всползает по небу. Слышно, как кто-то невидимый сзади лениво ворошит гигантские железные листья. Идет подготовка к торжественной феерии и все присмирело. Даже солнце конфузливо скрылось куда-то.

По сердцу Арише лесные бури, да и всякие бури вообще. Есть что-то общее между вешней грозой и женским юным, взрывчатым сердцем. И та и другое повинуются каким-то скрытым и темным законам. И там и здесь — вековые загадки.

Ветер порывисто тряхнул кронами сосен. Что-то всколыхнулось в груди высокой у Ариши. Что-то влечет на простор, навстречу надвигающейся буре. Сил нет сидеть в спокойном, защищенном углу. Кажется, спрячешься — и трусливо пропустишь что-то волшебное, самое нужное в жизни. Сказку какую-то неповторную не узнаешь, сказку, которая говорится однажды. Жадно тянется Ариша навстречу сказке. С буйным трепетом сердца обежала любимые места близ лесной пограничной сторожки, побывала у водопада, где гигантским гнездом чернеют гигантские яйца допотопной неведомой птицы, сама птицей взлетела на лысое взгорье, откуда так призрачно синеются влекущие лесные дали. Взлетела, окинула взглядом просторы, раскинула руки и ждет, когда сказка начнется. Как будто повинуясь сигналу, с треском разорвалась кубовая завеса, а за ней — полосы нестерпимо-яркого света. Раздирают на части завесу, рвут в клочья вдоль и поперек, а завеса, знай, смыкается снова, ревниво бережет то, что за ней происходит. Гулы и громы, и залпы, и тысячекратные отклики растерявшегося эхо. Сказка началась! Клубы за клубами дыма с огнем изрыгает низко нависшее небо. Миллионы невидимых орудий ведут несмолкаемую перекличку. Миллионы жерл одновременно выбрасывают снопы огня. Бушует небесный пожар! И, чтоб его потушить, как-то сразу спустили все шлюзы. Будто все озера сразу опрокинули свое содержимое над лесом.

Мокрая до нитки и счастливая до отказа вернулась Ариша в сторожку. Сбросила липкое все и сбежала с крыльца, — и снова под теплый, так ласково хлещущий душ. В сумраке вечера, как мрамор живой, долго отдавалась щекочущим ласкам дождя. Тихо смеялась, словно воркуя. Наслаждалась и млела, слушая шумную сказку. Повернулась к крыльцу…

У крыльца, под прикрытием навеса, бессильно опершись на ступеньку, чернеет чужой человек…

_____

— Кто вы такой? Как вы смели!..

И — гневная — к нему.

Человек бессильно повернул голову, человек беззвучно шевелит губами, — немолодой, изможденный человек, со взглядом затравленного зверя.

— Что вам нужно? Кто вы такой? Я вас спрашиваю?..

— Я ранен… Помогите… — еле слышно лепечут посиневшие губы.

Ариша забыла о наготе. Наклонилась над серо-седым человеком.

— Пойдемте в избу… Поднимайтесь…

Попыталась поднять. Человек застонал:

— Не могу…

— Ну, тогда подождите…

Исчезла в сенях. Через минуту — на пороге, снова в мужском. Человек отшатнулся, пытался бежать.

— Не бойтесь, здесь никто вас не тронет. Ну, идемте в избу…

Волоком, почти без его участия, втащила человека в избу. Уложила на лавку, расстегнула мокрый костюм, — заграничный, здесь не носят таких. Вся рубашка пропитана чем-то расплывшимся рыже-красным.

— Пуля?

— В грудь… И, кажется, застряла..

— Можете переодеться сами?

— Попробую…

Долго возился, раздеваясь, — не смог.

Ариша раздела его донага. Переодела в красноармейское, — с Павлика. Тщательно обмыла и перевязала рану. Сготовила чай, напоила и только тогда спросила:

— Кто это вас?

Человек опасливо покосился на женщину и жалобно всхлипнул.

— Не бойтесь меня… Там? На границе?

Тихо кивнул головой.

— Контрабанда?

— О, нет… Возвращался домой… В Россию…

— Эмигрант?

Снова кивнул головой и протяжно вздохнул.

— Лежите спокойно… Утром съезжу в село за врачом…

Человек помолчал и несмело спросил:

— Далеко?

— Тридцать верст. Не волнуйтесь, я быстро… верхом… А теперь постарайтесь уснуть…

_____

Ночь прядет сказки, прядет свои сны. Ливень прошел, но небо покрыто тучами. За раскрытым окном сторожки темно и тихо, — ни звука.

На лавке, близ керосиновой лампочки, землисто серый, седой человек с заграничной острой бородкой. Глаза закрыты, дышит редко, но спокойно. Спит или не спит? Ариша у окна смотрит в насторожившуюся темноту, думает о жизни, мешая ее со сказкой. Что — сказка, и что — жизнь? Жизнь— это то, что есть. Сказки — что было или снилось. Иногда — жуткая сказка, но все же сладостная для сердца, ибо смягчена временем. Всякая боль прошедшая — сладка.

_____

Сказка — это:

Запущенный старый парк. Маленькая девочка в белом, с голубым бантом. Непокорные белокурые локоны по плечам. Шелестящая шелками мама, — такая тонкая и высокая, как тополь. Мадам со смешной огромной бородавкой на носу. Появляющийся изредка в усадьбе шумный, крикливый и неласковый человек — папа, и связанные с его появлением слезы мамы. Молчаливая, сторожкая жуть парка по вечерам, и маленькое, страхом сжатое сердечко в груди, трепещущее, как пойманная птичка.

Сказка — это:

Толпы бородатых мужиков под окнами дома, редкие сухие выстрелы, ночное бегство из дома с мамой на тряской крестьянской телеге, откуда-то с задворок, со стоном закушенные губы мамы, слезящийся нос мадам, с дрожащей на нем бородавкой, и колыхающее вдали, над усадьбой, кроваво-багряное зарево пожара.

Сказка — это:

Впервые познанный город, каморка с коптящей керосиновой лампочкой, люди, рвущие у мамы колечки и серьги на мену, слезы о бесследно-пропавшем папе, мама в подвязанных веревочками ботинках, пекущая вкусные лепешки из жмыхов на продажу, умирающая от тифа графиня, в самом жестоком бреду уверяющая кого-то, что она самого чистокровного пролетарского происхождения.

Сказка — это:

Отчаянная безпризорность по городам и селам, по большим дорогам и кишащим людьми станциям, раннее знакомство с грязью жизни колонии с ватагой шумных, крикливых, отчаянных головорезов обоего пола, замкнуто-трудовой режим на несколько лет, выход на фабрику, учеба и первая встреча с ним, первый выход в жизнь.

Жизнь — это:

Лесная сторожка, валуны у водопада, молчаливая армия сосен, скаканье верхом на Гнедке, весенние грозы над лесом, прищуренно улыбающийся Павлик, сердце, переполненное любовью, и восемнадцать лет за плечами…

И вот этот, лежащий с закрытыми глазами, редко дышащий человек с седой, заграничной бородкой…

_____

Ночь длится. За окном — еле слышимый шорох деревьев. Небо в просветы меж сосен клочками сероватой пакли маячит, — чем-то сплошным, плотно-стеганным небо закрыто. Влажный воздух, пахнущий хвоей и перегноем, пахнущий сытным парным молоком, льется в раскрытое окно. Грудь расширяет от жадных глотков. Дышишь и не надышишься. Неуемная, жадная жажда томит.

Человек с заграничной бородкой жадней той, другой, — он глотает порывисто, быстро, толчками.

Застонал, повернулся к Арише, спросил:

— Вы одна здесь живете?

— С мужем.

— А муж где?

— Уехал на пункт. Завтра вернется.

— А здесь — что?

— Лесная сторожка. Да вы-бы молчали, вам вредно.

— Мне лучше…

— Ну вот и отлично. Чуть свет — поскачу за врачом.

Человек повозился, вздохнул:

— А потом?

— А потом — муж приедет, рассудит…

И немного помолчав:

— У вас документы в порядке?

— Нету меня никаких документов… Тихонько границу хотел перейти… А дальше…

И умолк.

— А дальше?

— Ну, дальше, — жив буду, — как-нибудь… Живут же люди… Я не преступник… Я мирный гражданин… Не расстреляют, надеюсь, за это…

— Лежите спокойно, усните…

— Не могу…

Помолчал, подавил сорвавшийся стон, попросил воды. И опять:

— Здесь у меня жена и ребенок… В России, то есть… Давно потерял их следы… Живы ли?… — С тоской огляделся вокруг, глазами к окну потянулся: — Дождь прошел?

— Да.

— Найду ли своих?… Девочка… Дочка… Беленькая такая… Славная… Восемь лет было…

— Давно не виделись?

— Больше десяти лет.

Ариша усмехнулась:

— У вашей девочки, наверное, уже свои дети.

Человек как-то испуганно вздрогнув, приподнялся на локтях и пустым взглядом ввалившихся глаз уставился на хозяйку.

— Лежите, вам нельзя шевелиться…

— Вы правы… Я об этом как-то не думал… А странно… Ищу ребенка, а она… Нет, нет, этого быть не может… Это… это… кощунство.

Заплакал беззвучно. Просто поморщился— и глаза, как две впадины мосле дождя, наполнились до краев мутноватой влагой. Закрыл глаза, сжал впадины пальцами и долго лежал молча, часто и прерывисто дыша. Медленно начал снова по слову цедить, как будто про себя:

— Зачем я… иду?… и куда?… Кто я?… Труп… Отголосок прошлого… Песчинка бури… бывший человек… Жизнь для меня кончилась… десять лет назад… Чего ищу?… Иголку в лесу… Мудрено… мудрено найти… Как жаль, что пуля так неудачно попала… Если б левее… Было лучше… Тяжело жить, когда внутри пусто… Оболочка человека, а внутри, под оболочкой — ничего… И тоска… тоска… Самая страшная казнь человека… Вы знаете, что такое тоска?… Простите, как вас зовут?

— Аришей…

Лицо человека прояснилось. Подобие улыбки появилось вокруг посиневшего рта.

— Да… Ариша… Ариша!.. Так вот, Ариша… Знаете ли вы, что такое тоска по родине?…

— Не знаю. Я с родины никуда не уезжала.

— А я знаю… В сущности, если меня проверить, я знал только одно — тоску по родине. Все другие переживания частью угасли, частью поглощены ею… Этой тоской по родине… Это она толкнула меня под винтовки пограничников… Ведь я знал, что это так кончится. Знал наверное… И даже могло быть хуже… И все же пошел… И если бы было в тысячу раз страшнее — тоже пошел бы… На сто смертей пошел бы… За одно… За одно только: умереть на родимой земле… Поцеловать ее перед смертью… Кто этого не испытал, — не может понять… это особенное… Известное только нам… изгнанникам… Позвольте глоток воды… Ириша… Ириша…

Он трясущимися руками задержал ее руку с ковшом.

— Ириша… Вы простите, что я говорю: Ириша… Так мне понятнее… Так вот, Ириша… Я знаю, у вас доброе, отзывчивое сердце… Женское сердце не может быть иным… Не откажите мне… в моей просьбе… Не выдавайте меня этим… пограничникам… А доктора не надо… И вообще никому говорить не надо… Я к утру… немного отдохну… соберусь с силами и пойду… до ближайшей деревни… Хорошо?… И мужу говорить не нужно… Ведь вы исполните это?

Руки с надеждой цепляются за руки женщины, расплескивая воду на одеяло.

— Хорошо, хорошо… Только лежите спокойно, там видно будет…

— Ну, вот, спасибо… Я это знал… А там… я… как-нибудь выплыву. Мне бы только до города…

Откинулся на подушку, дышит все учащеннее, лицо порозовело. Открыл глаза, с тоскою озирается вокруг.

— Боже, как темен и запутан твой мир!.. Как несчастны твои создания!.. Знаете, Ириша… Жизнь мне представляется гигантской ступой, где копошатся разнородные живые твари… И кто-то злобный и жестокий беспрерывно толчет их огромным пестом… А зачем это?… Кому это нужно? Для чего?… Никто не знает… И никогда не узнает… Все так сложно и непонятно, что недоступно чьему-бы то ни было пониманию…

— Молчите лучше… Это у вас от лихорадки. В мире все просто. Значит, успокойтесь и спите. Завтра будет лучше. А там — забудете.

Человек с сомнением покачал головой.

— Просто? Вы говорите в мире все просто?… Может быть… Вам сколько лет?

— Восемнадцать. Да лежите же спокойно, несуразный человек!

— Лежу, лежу… я спокоен… Да… в восемнадцать лет — все должно быть просто. Вы правы…

— Знаете, Ириша, жизнь мне представляется гигантской ступой…

Словно подстерегавшая, трель какой-то звонкоголосой птички раздается над самым окном. Ей отвечает другая, третья, — подальше. Тени меж деревьями тают. Рдяные, прямые стволы сосен рисуются строго и четко. Женщина взглядывает на мужчину. Он лежит вверх лицом, слегка вздернув остренькую бородку, дышит редко, спокойно. Она заботливо прикрывает окно и выходит за дверь.

Небо очистилось. Кое-где по прозрачной голубизне скользят обрывки разрозненных облачков, то белых, как кипень, то слегка подрумяненных. К востоку, за стеною сосен, колыхает пламя зари. Словно алый, пламенеющий занавес опущен меж небом и лесом. Влажная зелень листвы сверкает, как свеже окрашенная за ночь. Птичий гомон разноголос и вызывающе неуемен. Каждый кустик, каждый клочок земли, каждая ветка хвои кадят расточи-тельным ароматом.

Мир — прекрасен и детски прост. Звуки леса — гармонично нестройны.

Ариша, уверенно ступая босыми ногами, прошла к водопаду, вмиг сбросила с себя одежду и с воздетыми к небу руками застыла, стоя на валуне, — как мраморная богиня какого — то счастливого лесного народца. Потом, осторожно ступая по камням и изгибая торс, спустилась к пополневшей реченке и погрузилась в ее обжигающую быстрину, — как раз там, где плавный водопад кудрявится завитками жемчужной пены.

Порозовел белый мрамор. Ласково замурлыкала река.

Возвращалась домой медленно, неторопливо, о чем-то раздумывая. Рассеянно срывала росистые цветочки и как-то незаметно для себя сплела венок. На минуту остановилась у спорной полянки, где, по мнению Павлика, следовало посадить картофель, а по ее — посеять маки.

В хлеву призывно замычала Буренка. Ариша быстро схватила подойник и пошла доить. С наслаждением выжимала кремово-дымящуюся влагу, любовалась тугими, упругими звенящими струями. Наполнила подойник до краев и выпустила корову на подножный корм.

Затем оседлала Гнедка и пошла в избу, готовая скакать за доктором. На минуту задумалась возле печки, наполнила миску парным молоком, отрезала ломоть хлеба, понесла незнакомцу.

— Вы спите? Вот здесь — молок# и хлеб. Захотите — подкрепитесь. Я еду за доктором…

Помолчала минуту.

— Вернемся часам к девяти. Если приедет муж, скажите ему то же, что мне сказали. Я ему оставлю записку… — Долго искала карандаш. Нашла, хотела писать. Неожиданна схватилась за какую то мысль, быстро подошла к человеку с заграничной бородкой, положила ему руку на лоб. Холодный и влажный, как валун у водопада.

Раскрыла впалую, желто костяную грудь, близко припала ухом. Человека нет…

Кончился…

Долгим взглядом осмотрела заострившиеся черты, медленно отошла к двери. В сенцах, в рамке дверей, долго, стояла опершись руками о косяки, без мысли смотрела на спорную полянку, где бродила, пощипывая травку, Буренка.

Неожиданно приняла решение: не говорить Павлику ничего. Так лучше. Не было ничего: ни грозы, ни человека с заграничной бородкой, ни выстрелов в лесу. Ничего… Не было и нет. Все идет по-старому.

Одела высокие сапоги, взяла заступ и направилась к спорной полянке. Уверенно, скоро, привычно копала рыхлую, влажную землю. Когда могила была готова, вернулась в избу. Привела незнакомца в порядок: застегнула ворот красноармейской рубахи, омыла лицо, одела на ноги шерстяные чулки, голову повязала красным платком — с своей головы.

Легко, как привычную ношу, подняла труп на руки и понесла к могиле.

Когда опустила тело на дно и взялась за заступ, — вспомнила о платье незнакомца. Вернулась в избу, собрала непросохшее, грязное, машинально осмотрела карманы. Какие-то слежавшиеся, смоченные бумажки, носовой платок, карандаш и перочинный нож, размокший кусок хлеба. Ни бумажника, ни денег, — больше ничего. Все положила обратно. Бумажки оставит — рассмотреть на досуге. Свернула мокрое платье в узелок и опустила в могилу, рядом с владельцем вещей.

Снова заработал заступ. Когда заровняла могилу, полянка имела вид поля, вскопанного для посева.

На глаз попался брошенный ею, сплетенный на досуге, веночек. Подняла его, уже полузавядший, и положила на землю там, где должна приходиться голова человека с заграничной бородкой.

УСЛОВИЯ ЛИТЕРАТУРНОГО КОНКУРСА

1) Читателям предлагается прислать на русском языке недостающую, последнюю, заключительную главу к рассказу. Лучшее из присланных окончаний будет напечатано с подписью приславшего и награждено премией в 100 рублей.

2) В систематическом Литературном Конкурсе могут участвовать все граждане Союза Советских Социалистических Республик, состоящие подписчиками «Мира Приключений».

3) Никаких личных ограничений для конкурирующих авторов не ставится, и возможны случаи, когда один и тот же автор получит в течение года несколько премий.

4) Рукописи должны быть напечатаны на машинке или написаны чернилами (не карандашом!), четко, разборчиво, набело, подписаны именем, отчеством и фамилией автора, и снабжены его точным адресом.

5) На первой странице рукописи должен быть приклеен печатный адрес подписчика с бандероли, под которой доставляется почтой журнал «Мир Приключений».

Примечание. Авторами, состязающимися на премию, могут быть и все члены семьи подписчика, а также участники коллективной подписки на журнал, по тогда на ярлыке почтовой бандероли должно значиться не личное имя, а название учреждения или организации, выписывающей «Мир Приключений».

6) Последний срок доставки рукописей — 25 ноября 1928 г. Поступившие после этого числа не будут участвовать в Конкурсе.

7) Во избежание недоразумений рекомендуется посылать рукописи заказным порядком и адресовать: Ленинград 25, Стремянная, 8. В Редакцию журнала «Мир Приключений», на Литературный Конкурс.

8) Не получившие премии рукописи будут сожжены и имена их авторов сохранятся втайне. В журнале будет опубликовано только общее число поступивших рукописей — решений литературной задачи.

9) Никаких индивидуальных оценок не премированных на Конкурсе рукописей Редакция не дает.

Следующий рассказ на премию в 100 рублей будет напечатан в октябрьской книжке «Мира Приключений».

ОКОНЧАНИЕ КОНКУРСА № 7

Решение рассказа-задачи «СЕКРЕТ ДЯДИ ФРАНСУА»

Каждая книжка нашего журнала вызывает длинный ряд читательских откликов. Больше всего поступает их по поводу конкурсных рассказов. И на этот раз скопилась целая пачка писем самого разнообразного содержания. Очень показательно, что среди читателей, горячо приветствующих наш Систематический Литературный Конкурс, есть много таких, которые лично сами не принимают участия в нем, но следят за ходом Конкурса, мысленно решают литературные задачи и интересуются премируемыми заключениями и отчетом о присланных рукописях. Многие видят в работе по Конкурсу школу для молодого или неопытного литератора, многие сочувствуют нашей попытке возбудить и повысить в читателях интерес к литературе вообще и литературную самодеятельность и т. д.

Каждое полученное нами письмо внимательно прочитывается и, если оно носит принципиальный характер, или мысли и вопросы, высказанные в нем, могут вызвать общий интерес, такое письмо в свою очередь находит отклик на этих столбцах.

Среди множества похвал и выражений благодарности за учреждение Конкурса, вызывающего помимо расходов и значительное увеличение труда Редакции, есть и критические замечания, заслуживающие оглашения.

Один из читателей, В. В. З. (Ленинград), находит, что все помещенные рассказы — задачи, кроме «Лиловой буквы», слишком легки, что они «должны в большей мере служить для проявления сообразительности и эрудиции участников Конкурса и не быть только литературными упражнениями». Читатель безусловно прав. Мы держимся того же мнения, но весь вопрос в том, что считать «только литературным упражнением». Первые рассказы — задачи должны были нащупать читателя, определить степень его подготовленности, выявить уровень сил, которые будут принимать участие в Конкурсе. Мы уже говорили однажды, что Редакция при выборе рассказов действует по определенному плану, который не считает полезным оглашать предварительно. Кроме сделанного сейчас разъяснения можем однако указать, что с повышением трудности рассказа увеличивается соответственно и пространство «во всех измерениях», отводимое на долю читательской работы. Эта постепенность, конечно, входит в программу нашего Систематического Конкурса. Так, рассказы «Лунная дорога» и «Слепцы у омута» уже требуют большой доли самостоятельного творчества и проявления фантазии. Ставим пока на этом точку…

Один читатель пишет, что «рассказов-задач, не дающих материала для решения в одном определенном направлении (вследствие ли неумения автора или сознательной «провокации» — не следовало выдавать». Здесь явное недоразумение и на нем следует остановиться. Рассказов-задач плохих авторов или слабых, начинающих, мы не печатаем вообще. Мы стремимся к тому, чтобы каждый помещаемый рассказ был прежде всего художественным произведением, отличающимся от других не только по содержанию, но и по форме и стилю; чтобы он сам по себе мог служить известного рода образцом в отношении подхода к теме, трактовки сюжета, манеры письма, тона. Читатель, серьезно смотрящий на предлагаемую ему работу, извлечет полезные уроки даже из одного вдумчивого ознакомления с темами и изложением рассказов-задач. Он почувствует несомненно, что есть гармония между их содержанием и формой, в которую содержание облечено, и инстинктивно, хотя бы вначале подражательно, будет искать для окончания такую художественную линию, которая не испортит рисунка в целом.

Это — одна сторона дела. Другая — не менее важна. Автор рассказа-задачи умышленно оставляет известные пробелы, не все договаривает, чтобы дать решающему задачу возможность проявить и свои личные силы: и воображение, и знание быта, и способности ориентироваться в известных условиях, и, наконец, литературно художественное чутье. В меру способностей своих автор делает, что может. Но, поистине, сколько голов — столько умов! Бывают случаи, что читателю, решающему задачу, приходят на мысль такие варианты, каких автор не имел в виду. И вполне возможно, что читатель, работавший в широких рамках предоставленной ему свободы, напишет в минуту озарения иное и даже лучшее окончание, чем дал автор. Тут нет ничего обидного для автора. Разве история литературы не дает вам многочисленных примеров, что и гениальные писатели сами изменяли впоследствии развязки своих произведений, хотя они были, разумеется, хорошо продуманы. И автору «не подносится пилюля», — как предполагает один читатель, — если премированное решение оказывается не совпадающим с его собственным, авторским. Возможность этого автор предвидел.

Из опыта уже закончившихся 7 отдельных конкурсов мы видим, что нередко читатель дает и новые, чудесные, тонкие штрихи, которые, не изменяя целого, живыми художественными подробностями украшают и дополняют все произведение.

Здесь мы отчасти отвечаем и на нередко задаваемый нам вопрос: отчего не публикуются фамилии авторов рассказов-задач? Из сказанного выше ясно, что это делается по соглашению Редакции с авторами, чтобы уменьшить индивидуальное значение рассказа, чтобы именно авторское самолюбие не могло подвергнуться никаким кривотолкам, чтобы наиболее ярко и выпукло выступала не личность и имя автора, конечно, всегда имеющего среди читателей своих друзей и врагов, своих почитателей и хулителей, а само произведение. Говоря коротко: чтобы не флаг прикрывал груз, а груз ценился сам по себе, хотя он и обезличен. И что дало бы читателю осведомление об имени автора? Было бы удовлетворено только праздное любопытство. За то автора могли бы поставить иной раз в неудобное положение… За рассказы-задачи всю ответственность несет на себе Редакция, кто бы ни были авторы их. И авторы, и читатели сохраняют в Конкурсе полную свободу — обе стороны от этого только выигрывают.

Нам еще часто задают вопрос: как приступать к делу, решая рассказ-задачу. Тут может быть несколько ответов в зависимости от подготовки читателя, но, пожалуй, достаточно будет извлечь главные указания из письма читателя же И. С. С. (Вологда), рассказывающего нам, как он работает. Читатель С. «хорошо продумывает первые главы рассказа, перечитывая их по нескольку раз, и попутно записывает все появившиеся мысли, а на основании их составляет в голове план заключительной главы».

Отвечаем и на видимо больной, — судя по количеству писем — вопрос: как научиться писать грамотно, без ошибок? — Никакое знание грамматики само по себе не может дать навыка писать без ошибок и литературно. Нужно читать книги, возможно больше и вдумчиво читать, и запоминать начертания слов, обращать внимание на сочетания их, на конструкцию фраз, т. е. на построение речи. Иногда на минуту-другую прервать чтение и вообразить себе трудные слова написанными и фразу составленной. Такое запоминание легко входит в привычку и дает великолепные результаты. Между прочим, полезно учиться и на «Мире Приключений», так как он печатается почти без ошибок и на литературную сторону его материала обращено особое внимание. Конечно, если читатель знает языки и притом древние — латинский и греческий, работа значительно облегчается и морфология, отыскание корней и происхождений слов, становится сама по себе интересной задачей. Но увлекаться этим нельзя. Хороший литературный язык вовсе не требует обильного употребления иностранных и мало вошедших в обиходную речь слов. В этом отношении читатель также может воспользоваться «Миром Приключений», где следят за чистотой богатейшего русского языка и иностранные слова применяют только тогда, когда они неизбежны или являются так называемыми «техническими терминами». Вообще же нужно давать своему мозгу постоянную работу и искать слово, по возможности русское, точное и яркое. Еще раз посоветуем: Читайте! Читайте книги! И во время отдыха, незаметно, шутя, будете литературно обогащаться на всю жизнь.

_____

На Конкурс № 7, из-за опоздания выходом книжки журнала, прислано всего 38 решений, из них 6 — подписчицами.

Большая часть писавших заключительные главы догадалась о секрете дяди Франсуа, который вместо пятифранковых монет опускал в ящик круглые льдинки. Такое простое и доступное для простеца и в то же время хитреца-крестьянина разрешение вопроса может быть единственным. Таким оно было и в действительности. Дело в том, что автор рассказа-задачи, известный писатель, в основу сюжета положил судебный процесс, слушавшийся в свое время в Париже и вызвавший много шума.

По существу приходится считать неправильными остальные предположения нескольких читателей, приписавших дяде Франсуа какие-то технически хитроумные приспособления, чтобы обмануть электрическое общество. Так, по одной версии, дядя Франсуа изобрел для поворачивания рычага счетчика пластинку из легкого металла, толщиной в ребро монеты, и эту пластинку припаял (?) к монете; или: из брелока-игрушки, представлявшего нечто среднее между пистолетом и арбалетом, Франсуа стрелял в отверстие счетчика пластинкой льда. По мнению проф. Гржебуа можно было так же действовать и тонкой струей воздуха или воды из сильного насоса. Или: старик клал лепешки из камфоры в оболочке из слюды и т. д.

Но замена монеты кружком из льда есть решение первое и только формальное. Альфред как-то должен был узнать или догадаться об этом и уличить Франсуа. И читатели обнаружили правильное логическое мышление, обратив внимание на эту вторую сторону задачи. Вариантов тут дано очень много, и было бы излишне перечислять их все. Отметим те, которые можно объединить в группы, или типичные. У нескольких авторов — дядю Франсуа выдал кошелек с растаявшей льдинкой, попавший в руки Альфреда то непосредственно, то через полицию. У другой группы — изгнанный Альфред разгадал тайну в кафе, когда пил прохладительный напиток со льдом. У иных такие заключения: избитый Альфред в больнице, ему ставят ледяные компрессы, и они-то наводят на мысль, или: Альфред видит на улице воз со льдом и свесившуюся сосульку; или: в комнате у старика, где шла баталия, каблуки крошили разбросанные по полу кусочки льда. — Все эти объяснения более или менее правильны и психологически верны. Есть мелкие подробности, свидетельствующие о внимательной работе над этой частью задачи. Так, С. И. Т. (Воскресенск) заставляет старика класть льдинки, чтобы не таяли в кошельке и не смачивали его, в свинцовую бумагу от шоколадных конфект.

Третьей частью задачи являлось описание самого процесса обличения мошенника и, наконец, четвертой — финал рассказа, развязка, находящаяся в самой тесной хронологической близости с третьей частью, но вытекающая из всего повествования. В развязке психологически оставлялся большой простор решавшему задачу, т. е. требовалось уже проявление, хотя и маленького, но самостоятельного творчества.

Для удобства мы соединяем третью и четвертую части задачи и даем обзор их, как наиболее ценных в работе читателя, несколько подробнее. Уличали дядю Франсуа то сам Альфред (по одной версии — избитый в полиции), то полиция, то непосредственно директор с полицией, даже с членами Общества «Электро». Последние решения совершенно невероятны, как и подробности их, например: директор с Альфредом ворвались в ванную, когда там сидел голый Франсуа, и потребовали показать кошелек. — У большинства читателей дело не осложняется, но некоторые, очень немногие, вводят на сцену то Генриетту, то Руфинелли. Против этого возразить нельзя.

Преобладающее количество финалов соединяет браком Альфреда и Генриетту. Тут попадаются чудесные штрихи. В них видны и наблюдательность, и остроумие, а в иных даже знание французского быта и нравов парижан. Так, например, у Л. М. Р. (Козлов) дядя Франсуа говорит схваченному Альфреду: «я сразу разгадал вас, едва вы постлали мне постель», а в заключение сам Альфред в кафе рассказывает автору эту историю, и автор делает ремарку: «за аперитив платил я>. — У Н. Н. А-ой (Шлиссельбург) тонкая заключительная фраза счастливого Альфреда: «И будь дядя Франсуа трижды вор и мошенник, я, право, ему очень благодарен». — У Н. П. М. (Москва) прелестный финал чуть-чуть гротескного характера: Альфред догадался о, секрете, когда с невестой сидел за апельсиновым сиропом в кафе тетушки Марго, славившемся своими сиропами. «Вот почему в семействе Шам апельсиновый сироп со льдом всегда пользовался особым уважением, и не только сама мадам Альфред Шам, но и ее дочери, и многочисленные внучки готовили этот прекрасный напиток, право, не хуже тети Марго». — У С. С. (Москва) также хороший финал: «На улице Монреаль до сих пор висит старая вывеска: «Электротехническая Контора Альфред Шам с С-ми. Фирма существует с 1889 г.». В кабинете директора этой фирмы висит старый портрет старика Франсуа с надписью: «Изобретательности этого старика фирма обязана своим основанием».

Особняком стоит несколько решений. Они в том или ином отношении неправильны, но в некоторых частях настолько своеобразны, что мы приводим их. У одного автора Альфред повенчался с Генриеттой при помощи Франсуа, и, казалось бы, все обстоит благополучно. Но дирекция ошиблась: дядя Франсуа удрал, и его не нашли. «Это был последний неразгаданный секрет дяди Франсуа». Написано это решение, если брать его целиком, остроумно и литературно. — Любопытный уклон мышления виден в хорошо с внешней стороны написанной, но нелепой по содержанию главе. Альфред сам защищал дядю Франсуа на суде и доказывал, что систематическое мошенничество было только…. спортивным состязанием с Электро. И подкреплял это тем, что не будь здесь «спорт», Электро не заплатило бы ему, Альфреду, 10 тысяч за раскрытие секрета… — Б. В. Б. (Тверь) сочинил иной конец: Альфред заставил изобличенного Франсуа подписать отказ от контракта с «Электро». Женился на Генриетте и… сам пользовался способом дяди Франсуа, пока не был изобретен новый счетчик, учитывающий количество потребляемой энергии, независимо от способа платежа. Рассказ не давал автору никаких оснований превратить Альфреда в мошенника. — Два решения — совсем исключительные: И. С. М. (Каневская) рассказывает, что после ареста Альфреда дирекция «Электро», опасаясь скандала, розыскала Генриетту и просила ее передать жениху, чтобы тот отвечал сам за все и выгородил дирекцию из неприятной истории. Альфред секрета не открыл и все-таки получил 10000 франков за молчание. Нужно ли пояснять, почему такое решение неправильно с бытовой стороны? — И. С. С. (Вологда) в хорошо написанной главе заставляет Альфреда, за несколько часов до свадьбы, догадаться о секрете, и затем бедного молодого человека находят мертвым. Приходится думать, что сердце не выдержало. Вряд ли такой драматический момент кстати в этом рассказе. Он звучит неоправдываемым диссонансом.

Некоторые добросовестно обратили внимание и на судьбу счетчика, который было бессмысленно оставлять в таком виде, раз секрет дяди Франсуа стал общим достоянием. И различные авторы совершенно справедливо вводят в употребление новый усовершенствованный счетчик, при чем иные, напр., П. Н. З. (Орел) указывают, что изобрел его главный электротехник (служебное повышение, упомянутое будто вскользь. Это хорошо!) Альфред Шам. Иные, как Т. Б. К., даже поясняют, в чем состояло улучшение счетчика. Напр., в выверке чувствительности рычажка, чтобы он действовал исключительно под действием тяжести 5-франковой монеты. Н. С-ва (Севастополь) придумала и свою защиту счетчика от дяди Франсуа и его последователей: класть на дно в кусочке полотна акварельную краску, которая размокнет от воды и оставит уличающие следы.

Заслуживают отметки хорошее решение Г. С. С. (Н. Новгород) и Л-ы З. (Городище). Последнее несколько суховато.

В. Б.

_____

Лучшее, наиболее полное, хорошо разработанное, интересное и оригинальное в деталях решение прислал ленинградец гр. Г., но, к сожалению, премия ему не может быть присуждена, так как автор потребовал «ни в коем случае его фамилии не оглашать», что нарушает основную, 1-ю статью условий Конкурса, в силу которой заключительная глава печатается обязательно с подписью приславшего. Таким образом, эта рукопись отпадает и Премию в 100 р. на Конкурсе № 7 Систематического Литературного Конкурса «Мира Приключений» 1928 г., по присуждению Редакции, получает

НАТАЛИЯ КОНСТАНТИНОВНА РОЗЕНШИЛЬД

из г. Майкопа (Северо-Кавказский Край),

за следующую заключительную главу к рассказу

— Пошлите за полицией! — повторил, задыхаясь, дядя Франсуа.

Двое лакеев ринулись к дверям. Остальные подхватили под руки сопротивлявшегося Альфреда с таким остервенением, будто поймали опаснейшего преступника.

Старик, кряхтя и оправляясь от схватки, торжествующе поглядывал на своего побежденного врага.

— Будешь подсматривать?! — ворчал он, запахивая халат.

…Шам, перестав обороняться, с усталым видом переводил глаза с державших его лакеев на дверь, с двери на дядю Франсуа, с дяди Франсуа на виновника всего происшедшего — злополучный аппарат…

…И вдруг… Что это? Не обманули ли его глаза?… В отверстии для опускания монет что-то сверкало… Да, да, несомненно, там застрял какой-то маленький, прозрачный предмет, — и от этого предмета, скользя по стенке счетчика, тихонько катилась светлая водяная капля…

Сердце Альфреда отчаянно забилось… Он стоял на пороге разгадки, — в этом не могло быть никакого сомнения. Очевидно, дядя Франсуа слишком поторопился накрыть шпиона и на этот раз не проделал до конца своей обычной манипуляции.

И в такую-то минуту быть прикованным к месту, терять Генриетту, 10 000 франков и все будущее из-за двух пар державших его рук?!.. Нет, никогда!..

Изо всех сил он рванулся, оттолкнул одного лакея, подставил ногу другому и, захлопнув дверь перед самым носом растерявшегося дяди Франсуа, выбежал на улицу.

По мнению старика, Альфреду весьма деятельно помогал сам чорт, а поэтому ни лакеи, ни полиция его не догнали.

Когда десятью минутами позднее описанной выше схватки злополучный аппарат был вскрыт, на дне его оказался мелкий, еще не успевший растаять, кусочек льда, плававший в лужице воды — Перетрусившему дяде Франсуа оставалось только сознаться во всем, хотя в начале допроса он и пытался было уверить присутствующих, будто лед попал в отверстие случайно.

Очевидно, старый мошенник недаром любил по ночам лакомиться сиропом со льдом. Лед — вообще полезная вещь, — ну, а ухитриться приравнять пластинку его к пятифранковой монете, да еще свободно вталкивать эту импровизированную плату почти ежедневно в отверстие аппарата, — это уж действительно значит уметь извлекать из вещей максимум пользы! Стало понятно, отчего образовалась ржавчина на дне счетчика, почему старая лисица неизменно старалась держать его поближе к печке, где лед быстрее таял и вода скорее высыхала… Разумеется, синьор Руфинелли не был посвящен в хитроумный секрет своего патрона.

Мне остается добавить немного… Конечно, дядюшка Франсуа в самом непродолжительном времени предстал пред судом, — и на этот раз уже не он, а сам судья задал ему неизменный вопрос:

— Каким образом?

…Эту историю передал мне старый приятель, Альфред Шам, — владелец большого магазина электрических принадлежностей «Шам и К-о» на улице Риволи в Париже.

— Каков старый негодяй, — а?! — закончил он свое повествование.

— И все-таки, — возразила мадам Генриетта Шам, кладя руку на плечо своему старпому сыну Жоржу, — все-таки, всем счастьем нашей жизни мы обязаны именно этому дяде Франсуа — и никому больше. Разве ты не согласен со мной?

ПОЛУДРАГОЦЕННЫЕ КАМНИ

Очерк П. К.

КАМНИ В СВЕТЕ НАУКИ. — АГАТ. — ЕГО РАЗНОВИДНОСТИ. — НАЗВАНИЯ ЦВЕТНЫХ КАМНЕЙ. — ИХ ПРОИСХОЖДЕНИЕ И ОБРАЗОВАНИЕ. — КАМНИ С ЛАНДШАФТАМИ. — КАМЕННЫЕ ЛЕСА. — ЛЕГЕНДЫ И ПОВЕРЯЯ О ПОЛУДРАГОЦЕННЫХ КАМНЯХ. — РОЛЬ КАМНЕЙ В ДРЕВНОСТИ.

У нас теперь широко распространены изделия и всевозможные украшения из уральских полудрагоценных камней. Изделия эти составляют целую отрасль государственной промышленности, но вряд ли многим известно чем в сущности являются все эти заманчивые и красивые вещи.

Прозаическая минералогия знает агат, как халцедон или как халцедоновый кремнезем — название, обнимающее не только сард, сардоникс, оникс, сердолик, красный железняк или кровавик, но и более полезные, хотя и менее привлекательные — кремень и яшму.

Со времен зари человеческой культуры минерал халцедон играл большую роль в том или ином своем виде. Первым оружием и первыми орудиями человека были стрелы и наконечники копий из кремня, топоры, ножи и молотки. Позднее стали добывать огонь, ударяя сталью о кремень. Кремень нужен был для очага, а впоследствии для разжигания пороха первобытною огнестрельного оружия. В мифологии, в древней истории и в библии постоянно встречаются упоминания сарда, сердолика и оникса, считавшихся в глубокой древности одними из самых драгоценных камней.

Все эти камни отличаются друг от друга своим строением, цветом, блеском и степенью прозрачности, но в основе они все состоят из халцедона или кремнезема, у которого очень тонкое волокнистое строение, что видно под микроскопом. Состав их совершенно тождественный, за исключением легких затемненностей в них. Все они образованы из соединения кремня и кислорода.

Красота в камне. Брошь, сделанная из агата. Игра природы создала целый миниатюрный пейзаж.

Разновидностями агата, как сказано выше, являются халцедон, сардоникс, сард, оникс и сердолик. Из них халцедон одна из самых обыкновенных разновидностей. Он бесцветен, голубоватый или серый, часто разнообразится более плотными белыми полосами и это наиболее типичный агат. Другая разновидность — агат со мхом или с пейзажем. Это куски халцедона с нежными черными, коричневыми или желто-зелеными очертаниями, очень похожими на мхи или папоротники. В брошках и кольцах иногда можно видеть такие камни, и часто думают, что это заключенные и сохранившиеся в камне растения. На самом же деле это окислы железа или марганца, которые проникли в агат много тысячелетий назад, когда он был мягкий и студенистый. Ветвистые очертания образовались вследствие тенденции к кристаллическому разростанию, а похожие на папоротники рисунки аналогичны узорам зимой на оконном стекле.

Иной раз получается поразительно реальная картинка — целый пейзаж с горами, тучами, озерами и деревьями. Одни из лучших образцов подобного рода были найдены за последние годы в Монтоне.

Мутно-молочный зеленый хризопрас, из которого у нас делается теперь столько украшений, — зеленая разновидность халцедона, которая обязана своим цветом небольшому содержанию окиси никеля. Другие разновидности окрашены в зеленый цвет медью. Халцедон порист и не так давно изобретены способы окрашивать его в различные яркие и прочные цвета — в черный цвет оникса, красный сердолика, желтый сарда и зеленый хризопраса. К тому же все эти разновидности халцедона состоят из слоев, отличающихся тем, что одни слои более пористы, чем другие, и их можно подчеркивать, усиливая различными красками. Так, скучный халцедон в серую и белую полоску может искусствено превращаться в красный с белым сердолик или в черный с белым оникс.

Интересен способ приготовления фальшивых ониксов. Полосатый халцедон опускают в разведенный медовый или сахарный сироп. Затем камень помещается в горячую, сконцентрированную серную окись, которая обжигает сахар в пористых полосках, оставляя белые полосы камня такими, какими они были от природы. Это окрашивание практикуется главным образом в Германии.

Сард и сердолик — чистые, просвечивающие желтовато-красные агаты, при чем сардом или сардониксом называют более желтые и коричневатые камни, а сердоликом более определенно выраженные красные оттенки. В древности эти камни очень высоко ценились, и много легенд сложилось о магических печатях, кольцах и жуках скарабеях, выделанных из этих камней.

Типичного вида оникс состоит из параллельно расположенных черных и белых полос, вероятно окрашенных органическим веществом. Хороший оникс сравнительно редок, вот почему и придумали способ искусственного окрашивания его. Полосами в этом камне пользуются для выделывания камей. Выступающую камею обычно делают из белого слоя, оставляя фоном черный слой. В настоящее время в Европе очень в моде украшения из оникса, и на камень этот большой спрос.

Изящные камеи делаются из оникса, состоящего из белых и черных слоев.

Кремни — серого или коричневатого цвета, не чистые и совсем не прозрачные. Из них не делают украшений, но зато они служили всем первобытным народам для изготовления оружия и орудий. Качества кремня — его твердость, крепость и возможность заострять его.

Яшма — ярко окрашенный кремень. Ее обычно окрашивает в непрозрачный желтый или красный цвет окись охристо о железа или в зеленый цвет— железная кремнекислая соль. Единственные ценящиеся разновидности яшмы — красный железняк или гелиотроп. Этот камень темно-зеленого цвета с темно-красными пятнами и точками.

Все разновидности агата были известны в древности почти под теми же названиями, которые знаем мы. Камни эти считались драгоценными, так как источники их добычи были ограничены. За последние же годы открыли столько местонахождений разновидностей прекрасного агата, что камни эти можно теперь приобрести за очень небольшую цену. Новыми, важными источниками добычи является наш Урал, Бразилия, Уругвай и западные Соединенные Штаты Америки.

Лучшие агаты и камни этой группы обычно образуются в вулканических скалах и в лаве. Когда растопленная лава изливается потоком, она часто содержит газы, в особенности пар, который, освобождаясь от давления, выходит в пузырьках. После затвердения это дает скалу, содержащую закругленные впадины. Подпочвенная или просачивающаяся вода понемногу размывает скалу и кремнезем, растворяясь просачивается с водой во впадины и откладывается на стенах в виде тонкого студенистого слоя. Этот процесс продолжается века, и последующие слои могут отличаться один от другого толщиной, окраской, пористостью и количеством и родом заключающегося окрашивающего вещества. Студенистый кремний в конце концов затвердевает и превращается в агат. Расположение слоев получается очень разнообразное Иногда впадины плотно заполняются агатом, и все слои идут параллельно со стенами. В других случаях все, кроме самых наружных слоев, идут параллельно глубине впадины. Иногда центр впадины остается свободным или же кремний вдруг решает, по какой-то неизвестной причине, кристаллизоваться, как кварц или горный хрусталь, а не откладываться внутри впадины в виде студенистой массы. Часто кварц и халцедон отлагаются попеременно.

Бывает, что впадины остаются совершенно пустыми, иногда в них только отлагается кора из кристаллов кварца.

Но раз они образовались, эти агатовые наросты в высшей степени тверды и прочны. Когда окружающая их скала размыта и рассеяна, они освобождаются и лежат на склонах или находят свой путь в русле рек, где превращаются в источенные водой голыши. Вот откуда агатовые голыши, которые так часто находят в реках, пересекающих обширные поля из лавы в западных Соединенных Штатах и на морском побережьи Калифорнии и Орегона.

«Окаменелое дерево» большею частью бывает деревом, превращенным в агат, и потому является также разновидностью агата. Тысячелетия назад, огромные количества тонкой вулканической пыли падали, как снег, и хоронили под собой целые леса и упавшие деревья. Все это покрывалось плотной вулканической золой. Изолированный от воздуха лес гнил очень медленно. Просачившаяся вода, отягченная кремнеземом, извлеченным из окружающей золы, превратила каждую микроскопическую клеточку дерева в крошечную впадину со слоями агата. В результате — полнейшее сохранение строения дерева. С веками зола исчезает и оставляет местность усеянной упавшими деревьями и стоящими прямо стволами великанов, превращенных в ярко окрашенный агат и яшму.

Дерево, превращенное в изумительно красивый и одноцветный агат. Строение дерева, много тысячелетий назад похороненного под лавой, великолепно сохранилось.

История этих камней тесно переплетается с любовью к украшениям и с суевериями первобытных народов.

Суммерийцы, первые обитатели Месопотамии, начали употреблять эти камни для цилиндрических печатей, для колец с печатями и для ожерелий. В Сицилии и в Египте в древние времена считали, что камни эти исцеляют раны, причиненные пауками и скорпионами. Это рассказывает в своей «Естественной Истории» Плиний Старший. Персидские маги будто бы пользовались агатами для прекращения бури и урагана и для изменения течения рек. Одна разновидность агата делала атлетов непобедимыми; другая — помогала ловца и жемчуга. Плиний упоминает про великолепный камень, принадлежавший царю Пирру, камень, на котором будто бы сама природа изобразила девять муз и Аполлона с лирой.

Магометане считали эти камни чудесными. Они, будто бы, останавливали кровь, увеличивали количество молока у кормящей грудью. В Китае в древности агат ценился наравне с нефритом и думали, что эти камни — кровь улетевших душ. В древних могилах находили агатовые сосуды для вина, и упоминается, что в 662 году до нашей эры агатовое дерево в три фута в высоту было послано провинцией Токхарой в качестве подарка императору.

В СССР во многих дворцах есть целые комнаты из агата и яшмы.

Из этого минерала с давних времен делались шпильки для волос, крючки для рыбы и шахматные фигуры.

Таково прошлое полудрагоценных камней, красота которых в известной степени померкла теперь от изобилия их, а сказка о магической силе развеяна современным разумом.

МОГИЛА ЧЕРНОГО КАЛМЫКА

Рассказ СЕРГЕЯ МАРКОВА

Иллюстрации А. МЕДЫЛЬСКОГО

ЧЕРНЫЙ КАЛМЫК.

По столу кто-то розлил кумыс. Он растекся двумя мутно-белыми ручьями, обогнув черный сучек доски. Этот сучек кажется маленьким островком, блестящим от впитанного сала. Вспомнилось: — недалеко, в горах Кокче-Тау, — ручей. Струя его, сначала беспокойная, бросает пену на жернов камня, упавшего с гор. Но докатившись до камня, поток разделяется и охватывает недвижную груду. Охват похож на подкову, раскаленную добела. На камень слетаются дикие голуби, мнут о гранит лиловые грудки и вода уносит радужный пух…

Ночь замерзла, оледенела, и луна скатилась вниз по этому мутному льду застывших горизонтов. Роса нагнула травы; заденешь ногой и тяжелая капля упадет на упругую кожу сапога — стоит только выйти за порог юрты. Но я лениво лежу у стола и прохлада утренней земли слышна через кошму. Кумыс уже перегнулся через край стола густой белой жилой. Я, смеясь, провожу пальцем по краю и на столе уже нет белой подковы.

Кокташ сердится: грех разливать кумыс! Лицо Кокташа серьезно, а руки пахнут конским потом. От пота на чугунных ладонях моего хозяина и проводника — лоснящиеся крути.

— Ну, пора! Ехать надо, — кричит он, притворяясь сердитым.

Пояс на Кокташе блестит новым тусклым набором. Над украшением этим Кокташ долго трудился, вырезая из моей консервной банки затейливый выпуклый орнамент и изображения медалей, полученных на какой то выставке заводом «Океан». Я встаю. Кокташ, щелкая языком, сует мне в руги нагайку и тянет за рукав к порогу. Лошади ждут нас.

Седло чуть-чуть съезжает, подпруги щекочут вздрагивающие конские бока, и стремя, пружиня, подымает мое тело вверх. Мы едем молча. И вот уже на нас надвигаются отвесы фиолетовых гор. Лошади слегка шарахаются. При дороге у озера — вросший в высокую землю могилы длинный, кривой, похожий на спешенного великана-наездника, розовый сейчас — камень.

Он обращен обтесанной своей стороной к свежему полотну, покрытому ртутной линией рельс.

Под ним лежит Черный Калмык — пришелец из дальних стран, богатырь и волшебник. Его — знаю я — убил царевич Сабалак стрелою с перьями лебедя и совы. Об этом у меня все записано в книжке, которую Кокташ возит у себя за пазухой. Лиловые слова записи оплывают, потому что на груди Кокташа всегда блестит тусклой кольчугой пот. Но лишить Кокташа удовольствия хранить такую занимательную для него вещь я не могу. Я, ведь, все равно не забуду слов старой легенды, я помню их так, что ночью, когда на глазах моих звезды (засыпая, я смотрю на них) перекатываются золотым горохом, мне чудятся топот коней и боевой звон, а во сне я вижу Черного Калмыка — человека с темным лицом. Он вытаскивает из-под седла ломоть мяса и, отделяя кровавые волокна, ест его, — теплое, клубящееся терпким, соленым паром. Таким я видел Черного Калмыка два раза…

— Видишь?

Кокташ указывает подбородком на камень и, толкаясь стременами, нагибается ко мне. Я вижу его лицо с расширенными глазами. Кокташ показывает на куски, выбитые от камня.

— Знаешь Чал-Оспана? Это он делает. Режет черного барана, кусок от камня берет. Тогда камень помогает. Плохой глаз у кого, что ли… Э, Чал-Оспан все знает. Только кровь надо.

Кокташ испытующе косит на меня урючные косточки глаз и заканчивает почти умоляюще:

— Запиши… Хорошо, а?

Как ему нравится таинственный процесс записывания легенд! Из теплых недр его ватного халата книжка переходит ко мне.

ЛЕГЕНДА.

Попросив Кокташа показать мне Чал-Оспана, я угадывал, что увижу в серой юрте аула Байман, наполненной запахами кумыса, потных седел и клокочущего в казане сала. Казан, сжатый багровыми пальцами огня — прозрачно розов. Такой же розовый отсвет дрожит на наших лицах…

Чал-Оспан сидит напротив меня. Он стар и худ. Трепещущие и наверное холодные веки положи на перепонку утиных лапок. Глаза мутны и в них, как в степных озерах, застывшая соль — соль слез старости. Коричневые щеки дряблы и бескровны, отвисшая нижняя губа дрожит, хлюпая мутной, вязкой слюной. Что-то серое сзади старика, сначала невидимое мне, зашевелилось и кинуло тень на стену. Кокташ толкнул меня — Беркут! — Серая птица тряхнула перьями, закатила глаза и в зеркалах зрачков мелькнула белая борода старика. У орла, так же, как у старика, вздрагивают веки, только они отливают золотом и зарей горячей крови.

— Что нужно русскому? — глухо спросил старик, с усилием поднимая руку.

Я шепнул Кокташу губами: — про Черного Калмыка.

Оспан тихо и долго говорит старику. Чал-Оспан колышет бородой, пачкая ее бурыми звездами жевательного табака, перебирает узловатыми пальцами. Кокташ тянет меня за рукав:

— Слушай!

Старик запел, хрипло и дико:

Время шагает тяжело, как верблюд,

Где сейчас кости Аблай-Хана — не знать нам.

Но путник у Сары-Куля видит камень,

Утром и вечером красный от зари.

Не тронь могилы Черного Калмыка,

Пеший, конный и пасущий стада!

Я стар и знаю то, чему учил мой дед Девлет.

Черный Калмык поймал рукой стрелу деда,

И только стрела Сабалака прошла в его грудь.

Камень зол, как верблюд весной.

Он прогнал Калдынган Батыра.

Я кинул в батыра куском камня.

И он упал, и глаза Калдынгана

Вылезли из под чугунного шлема.

Я владею камнем и никто

Больше не пройдет мимо камня!

Чал-Оспан　запел…

Старик кончил, выдохнув из впалой груди последнее слово. Беркут уронил вниз с насеста тяжелый помет, похожий на капли свинца. Кокташ заглянул в сморщенное, как кожа старого седла, лицо.

— Спит… Заснул Чал-Оспан… Пойдем.

Из юрты я вышел тихо, так что слышал позади жужжанье мухи. Она, наверное, кружится около старика, садится на холодные щеки.

Мимо развалин великих городов в пустыне едут молча, шагом.

Скоро в этих степях загрохочет чугун. Вчера я был у инженера Чиркова. Он сказал мне, что на днях на Актуз пойдет первый поезд и я одним из первых поеду на нем через эту степь, ковыли и новые мосты, перекинутые через седые реки, воспетые в древних сказаниях. Наверное я и Чирков будем стоять у перил паровоза, слушать его вулканное дыхание и смотреть, как первые лопаты угля будут падать в дышащие угаром топки.

Чирков часто притворно ругает меня «романтиком», может быть, за то, что я люблю степные легенды. Но я думаю, что он сам такой же романтик, как и я, иначе он не мог бы с таким волнением говорить о своей дороге…

Мы пронесемся мимо камня Черного Калмыка… Но что же будет с Чал-Оспаном? Старый колдун хочет во что бы то ни стало сохранить старую легенду. Он не хочет, чтобы чужой, железный зверь отнял у него все. Легенда для Чал-Оспана — все, как все для Чиркова — дорога. Когда сталкиваются две силы, — одна из них побеждает. Победит, конечно, Чирков.

Но что задумал старый колдун? Он не хочет сдаваться, он цепляется остатками желтых клыков за все, за что, по его мнению, можно еще уцепиться. Он напоминает старого, ослепшего волка. Вчера Кокташ сказал мне, что Чал-Оспан уговаривал аул уходить дальше от дороги в горы; он говорил, что не пустит паровоз к Черному Камню. Я все время думал над этим, и рассказы Кокташа о странном колдовстве как-то странно начинали волновать меня. Но что сделает колдун одной кровью черного барана?

КОЛ В МОГИЛУ.

Три дня я жил воспоминаниями о визите к Чал-Оспану и валялся на кошме. Сегодня я вынул тетрадь и решил все записать, но Кокташ крикнул мне в юрту, что меня зовет приезжий человек. Незнакомый русский всадник сунул мне в руку письмо:

— От инженера… Сухмень на степе. Где бы попить?

Кокташ ведет гостя в юрту, а я, присев на брошенное у порога седло, читаю:

— Ну, как ваш старец живет? Ездил я в город, разрешили завтра пустить первый поезд до Актуза. Дуйте сейчас ко мне. Или нет, успеете завтра, а то мне некогда будет со сборами, а вы будете у меня скучать целый день один. Лучше — завтра. Приезжайте на Сыыр, — оттуда прокатитесь до Актуза — 25 верст паровозом. Первым, не забудьте! Исторический момент!

— Сейчас отвечу, — обрадованно кричу я приезжему.

А в юрте уже ссора.

— Что там такое?

— Я ему кумыс давал. Он брал, пил, потом на пол лил!

— Ах ты, язви тя, орда! А ты в ем мух не разводи. Чибин джарамайде, мух не надо. Отвязни! А то, смотри, синий, как сартовский пуп, станешь, — раз дам и хватит!

Оба выходят из юрты и по волчьи скалят зубы. Я разнимаю ссорящихся.

— Перестань, Кокташ!

Кокташ недовольно ворчит.

Приезжий закидывает ногу на седло и тоже ворчит:

— Он думает, что я ни мур-мур в это я деле. Как вы это, гражданин, в экой Азии жить можете?! Басурман-басурманом хозяин ваш, конокрадская личность у него… Азия, одно!

— Так вы куда? — спрашиваю я гостя, пропуская мимо ушей его слова.

— Дальше поеду на Балыковку, там дело есть. По путе вам письмо завез, зря бы не стал в такую даль переть.

Приезжий язвительно смотрит на Кокташа и Заканчивает:

— Совсем каргызишки побесились… Сейчас Байманкин аул снялся ни с того ни с сего с места, и травы как будто вдоволь было. Может лошадей где угнали — уходят. Сейчас меня встревали. Ну, кошайте!

И так… аул Баймана ушел, подумал я, смотря вслед всаднику.

_____

…Ночь была густой.

Где-то гудели табуны.

Угли костра обростали серым пеплом, а звезды — такими же как пепел облаками. В юрте все уже спали, маленький Наурузбай всхлипывал во сне, и жена Кокташа, Асыл, качала младенца. И в этой ночи, гуденьи табунов, криках пастухов и обрывках древней колыбельной песни я слышу медленное дыхание веков. Века дышут теплым молоком кобылиц, полынью, дымом кизячных костров.

Но недалеко, там, где линия рельс оборвалась у моста, другие люди врыли столб с надписью:

Ст. АКТУЗ. 350

Когда врывали столб, Чирков шутил:

— Это кол в могилу вашего калмыка..

СТАЛЬНОЕ РУСЛО.

Гнедой почему-то захромал. Сначала я думал, что он просто ленится, понукал его, колотил, взбивая каблуками пену боков, но ноги лошади, особенно правая задняя, деревянели и еле шли. Я слез, чтобы увидеть разбухшие ручьи натруженных жил ниже лоснящегося бедра.

— Идиот, — выругал я Кокташа, — нечего сказать, подковал… Придется ехать шагом.

Актуз уже дымится позади вечерними огнями. Скоро и Сары-Куль с черной могилой. В тог раз мы ехали с Кокташем другим путем и эта дорога мало знакома мне.

Черная короткая стрелка часов уперлась в восьмерку. Я опоздал на паровоз! Конечно, теперь не добраться засветло до Сыыра, но ехать надо. Я закуриваю и, морщась от дыма, вспоминаю, как я приехал сюда полгода тому назад. Кокташ встретил меня на пороге своей юрты, и я стал ее обитателем. Чирков… Я встретил его, случайно приехав на Актуз. Инженер поднялся от костра и заговорил первым, поглаживая голубой шрам над бровью. Чирков говорил о своей дороге, о том, сколько степного хлеба даст она стране. Он загибал прокуренные пальцы, сыпал цифрами. И мне сразу же стало ясно — легенда о Черном Калмыке погибнет, погибнет очарование могильного тлена. Это сделает он, Чирков, своим первым паровозом… В каких-нибудь двадцати верстах от меня сейчас шипит пар, и с закопченых боков горячей машины падает черный пот.

Мне показалось, что я это вижу. Нет, сейчас не увидишь ничего. Ночь накладывает черные мазки на небо, а луна, сжатая тучами, старается выскочить из них вверх. Рельсы вдруг зазвенели и быстрый звук покатился по их поверхности. Это упал камешек из под копыта моего Гнедого. Кокташ уехал вперед меня на Сыыр, чтобы смотреть своими глазами на «чудо» Чиркова.

ТАК ГИБНУТ ЛЕГЕНДЫ.

Но вот и Сары-Куль. Он сейчас недвижен, и по его поверхности, судорогой но телу гигантской рыбы, бежит черная рябь, разогнавшая жидкий мед луны. Еще немного — и Камень Черного Калмыка… Да. я его вижу… Вон он. Но почему камень сейчас кажется вдвое больше, чем он есть?

Вдруг Гнедой, задрожав, бросился в сторону. Он храпит и дыбится. Чумбур выскальзывает из рук, падает вниз по скользкой гриве. Осадить лошадь теперь нелегко? Я наклоняюсь поднять повод, пальцы ловят высокую пахучую полынь, стынут в ледяной росе.

— Что это? — подняв повод, испуганно кричу я.

Камень разделился на двое. То, что отделилось от него, шарахнулось в сторону, верная тень свалилась на дорогу. Старик!

Выбившаяся из туч луна осветила степь. Да, это был Чал-Оспан. Он сидел на корточках около камня, оскалив зубы, подняв вверх худые руки, покрытые чем то темным, скатывающимся вниз, окутывающим сетью черных вен высохшие мешки мускулов, заливающим отрепья засученных рукавов. Туг же валялся баран.

Старик не замечал меня. Он что-то кричал, падая на землю. Лицо его, покрытое страшным гримом крови, было искажено. Оспан поднимал кверху куски камня и с этих кусков тоже тяжело капала кровь…

У копыт Гнедого упало два камня. Они дымились при лунном свете и, катясь по дороге, кутались в серый пух пыли.

Испуганный конь опять вздыбил…

Старик пополз на четвереньках к рельсам, борода колдуна волочилась по земле, руки обростали грязно кровавым налетом. Чал-Оспан громко кричал дикие заклинания, хватался за бороду, пятная ее жертвенной кровью.

Я ударил выкатившую бешеный глаз лошадь и пригнулся к луке.

Рельсы вдруг загудели под ударами невидимого молота, два белых пожара охватили траву, и из-за поворота выкатился чугунный гром. Он рос и ширился. Широкие лучи паровозных фонарей охватывал дорогу.

Я теперь хорошо видел старика… Он подполз к самым рельсам, рвал на себе халат и бросал навстречу огням куски камня:

— Я владею камнем и никто

Больше не пройдет мимо камня! —

Выл колдун.

Вдруг в уши мои ударил звук тяжких колоколов, горячий вихрь закрутил меня, я бросил поводья, и обезумевший Гнедой понесся по чащам бурьяна. Паровоз летел на всех парах, пробивая воздух могучими гудками. Я слышал грохот, звон и чугунный рев. Железный ветер налетел и обжог мне лицо. Я увидел пылающую мятель, черный дым и облака белого пара, закрывшего мне глаза… Поезд пронесся, но рельсы долго еще звенели, звенело и гудело в ушах. Я спрыгнул с лошади и побежал к старику. Травы стегали голенища, я с трудом выдергивал ноги из густых сплетений. Луна упала в облачный провал — стало темно. Я зажег спичку. Спички тухли, полуобгорая, падали на землю, корчась оранжевыми червями.

Колдун лежал на спине. Скрюченные, засохшие в крови руки разбросались на измятой траве. Лицо Чал-Оспана было стянуто судорогой, но фиолетовые веки уже не вздрагивали.

Вдруг высоко поднятая грудь старика бурно зашевелилась. Я отскочил в сторону. Сначала в диком клекоте и вихре крыльев нельзя было ничего разобрать. Над скорчившимся трупом колдуна рвался вверх и снова падал, стараясь вырваться из власти кожаного шнура, беркут старого Чал Оспана. Колдун не расстался с ним… Глаза беркута блестели дымным огнем, вокруг тела копошился рой огненных червей. Ветер раздувал тонкие угли брошенных спичек.

ТАЙНА ПЕСКОВ

Повесть ГАСТОНА ПАСТРА,

УДОСТОЕННАЯ В 1928 г. ПРЕМИИ ЖЮЛЬ ВЕРНА

ОТ РEДАКЦИИ. С целью возродить роман приключений на научной основе, во Франции ежегодно устраивается большой конкурс с премией имени Жюль Верна.

В нынешнем году, когда литература всего мира празднует юбилей Жюль Верна, премия его имени присуждена Гастону Пастру за произведение «Ее secret des sables». Повесть эта только что закончилась печатанием в Париже, и в несколько сокращенном, естественно без ущерба для хода повествования, виде мы знакомим теперь с нею русского читателя.

Повесть эта, не плохая сама по себе, конечно, должна была вызвать особенные симпатии и интерес во Франции, где Транссахарская дорога, — сооружение колоссального значения и технического, и промышленного, и политического, — становится вопросом ближайшего будущего и представляется высокопатриотическим делом. Особая комиссия Палаты Депутатов рассматривает теперь проект этой дороги, которая должна потребовать 3000 рабочих, будет строиться 8 лет и обойдется в 2 миллиарда.

_____

Рожэ Валентэн проснулся в отличном настроении духа… Продолжая свой туалет, он остановился перед большим окном. Море сверкало, яркое солнце играло на легких волнах, стаи белых облаков тянулись в голубом небе.

Рожэ уже четыре дня, как покинул Париж, Париж хмурый, дождливый, туманный, серый, сочившийся грязью в эти последние апрельские дни. На коже своей Рожэ еще ощущал капли ледяного дождя. Тут, в Оране, он нашел уже лето, и какое лето! Все очарование северной Африки! Он приехал два дня назад спокойным морем. Очаровательное путешествие. Выйдя из Порта-Вендр в четыре часа дня, он увидел еще до наступления ночи берега Испании, неровные и взломанные, мыс Кре, окруженный вечным буруном. Спокойная ночь в удобной каюте; на следующий день, в двенадцать часов дня, — Балеарские острова, залитые солнцем; целый мир исторических воспоминаний охватил Рожэ. Наконец, в полночь, — Оран. Весь следующий день он ходил по городу, террасами спускавшемуся к морю. Ничего алжирского, напряженная коммерческая жизнь, африканский Марсель. Был ли это легендарный Оран, маленький укрепленный городок, когда-то, во времена славы полуострова, занятый испанскими воинами, вооруженными пищалями?

В некоторых уголках Орана, на вершине горы Санта-Круп и в заливе Мерс-эль Кебира, существуют еще остатки испанских укреплений. От этих замшелых камней точно веет иссушающей лихорадкой.

Рожэ Валентэн ничего этого не видел. Он любовался великолепной гаванью, большим городом, живущим лихорадочной жизнью, городом, где француз бок о бок с испанцем.

Рожэ Валентэну было тридцать лет. Молодой красивый человек, довольно высокого роста, хорошо сложенный, белокурый, с карими глазами, он происходил из семьи эльбефских Валентэнов, богатых прядильных фабрикантов.

Но Рожэ не держался того мнения, что богатство должно родить праздность. Он прошел солидный курс наук, блестяще окончил юридический факультет. Его путешествие в Африку имело практическую цель. Эльбефские фабрики получали хлопок главным образом из Соединенных Штатов. Но уже в течение нескольких лет Франция пыталась производить драгоценное волокно в своих колониях. В настоящее время для этого приспосабливались долина Нигера и территория Высокой Вольты.

Наконец, после долгого напряжения и тяжелых работ, Транссахарская железная дорога стала уже совершившимся фактом.

Знаменитая линия начиналась в Оране, пересекала Сахару, подходила в Тимбукту к Нигеру, заворачивала на запад, доходила до озера Чад, поднималась по Шари, достигала Убанги и по правому берегу Конго спускалась к Атлантическому океану. Это был путь приблизительно в семь тысяч километров, один из самых длинных железнодорожных путей в мире. Официальное открытие произошло несколько дней назад, и Валентэн думал о том, что завтра первый поезд с путешественниками покинет Оран, направляясь к устью Конго. Считая остановки, это путешествие будет совершено в неделю. Отец Валентэна, «старый Эжен», как говорили в Эльбефе, был слишком практичный человек, чтобы сын его мог только наслаждаться развлечениями путешествия. Рожэ покинул отцовские фабрики с точными предписаниями… Каковы могли быть преимущества Транссахарской дороги? Стратегически тут не могло быть споров, но у «старого Эжена» были свои личные интересы. Его сын увидит, поищет на месте… Много пустых пространств было на Нигере, на Высокой Вольте и между Чадом и Убанги. Уже давно Эжен Валентэн лелеял мечту иметь свои собственные поля хлопка, не быть ничьим данником. За хлопок нужно было платить фунтами и долларами и на этом частенько приходилось обжигать пальцы. Он помнил падение франка… Если бы у него тогда были собственные поля хлопка! Шесть месяцев назад старик послал своего сына пройти курс в колониальном институте, и Рожэ отправлялся теперь в путь, снабженный солидными теоретическими знаниями.

_____

Рожэ Валентэн прохаживался медленным шагом по бульвару Сеген, останавливался у витрин, оглядывал прохожих, радостно ощущая жизнь. Вдруг взгляд его стал пристальным. Ему навстречу шел артиллерийский полковник. Это был человек лет пятидесяти трех, довольно полный, с маленькими седеющими усиками на смеющемся лице с блестящими глазами.

Рожэ преградил ему дорогу, держа шляпу в руке:

— Вы не узнаете меня, полковник?

— Валентэн! Вот неожиданность! Мы не виделись целую вечность!

— Да, полковник. А вы работали на Транссахарской дороге?

— Работал! И как работал! Я провел ее всю, от Орана до устья Конго. Могу сказать, что на протяжении семи тысяч километров нет ни одной рельсы, которая бы скреплялась не на моих глазах.

Полковник Дюкро был человек подвижного, кипучего, стремительного нрава, немножко бахвал, как того требовало его бордосское происхождение. Когда французское правительство решило постройку Транссахарской дороги, оно поставило, наравне с инженером Фернаном, директором сооружения полковника Дюкро. Во Франции Дюкро был отчасти тем же, что в Америке полковник Готалс, знаменитый строитель Панамского канала.

Рожэ Валентэн поделился с полковником своими планами, которые тот очень одобрил.

— Вы едете завтра? — спросил полковник.

— Да, с первым пассажирским поездом.

— Это поезд-люкс, — заметил Дюкро, — вы увидите вагоны созданного мною типа. Ну, так вы будете моим спутником.

— Как, вы тоже, полковник? Вы недостаточно еще знакомы с вашей Сахарой?

— Я годы проезжал по этому пути в балластных поездах, потом официальное открытие, банкеты, речи… Теперь я хочу насладиться своим творением в качестве мирного туриста. И завтра я залезаю в самый комфортабельный из маленьких дворцов на колесах и проезжаю по линии до конца.

_____

На следующий день, после полудня, Рожэ отправился на вокзал Транссахарской железной дороги. Это был огромный прямоугольник с белыми стенами и стекляным куполом. Рожэ прошел на платформу. Поезд состоял из больших, удобных вагонов, выкрашенных в светло-желтый цвет. Все металлические части горели на солнце. Платформа была на высоте входа в вагоны, не нужно было подниматься ни по каким ступеням. Вагоны соединялись между собой площадками. Весь поезд казался как бы бесконечно длинной террасой с легкими навесами.

Рожэ встретил на платформе полковника Дюкро.

— Валентэн, — сказал тот, — я оставил вам место рядом с моим. Вы увидите, как все удобно устроено.

Потом полковник отступил в сторону, и Рожэ увидел молодую девушку, тоненькую и гибкую, как длинный стебель.

— Ты не помнишь мосье Рожэ Валентэна, Алина? — сказал Дюкро. — Он играл иногда у нас в Марракехе в теннис.

Рожэ поклонился девушке.

— Я не узнал бы вас, мадемуазель.

Рожэ смутно помнил девчурку лет четырнадцати, которую встречал когда — то в доме полковника Дюкро. Теперь перед ним была девушка лет двадцати двух, белокурая, с живыми глазами.

— Вы сопровождаете вашего отца, мадемуазель? — спросил Рожэ.

— Да, мосье, до нижнего Конго. Он не хотел меня брать, но когда настаиваешь, всегда выигрываешь.

_____

Публика на платформе расступалась. Валентэн слышал шопот любопытства. Дюкро был уже знаменитым человеком, а Оран страстно интересовался постройкой Транссахарской дороги. Ведь, гавань его так выигрывала от этого. Продукты Судана, привезенные из центра Африки в самое сердце Средиземного моря, в тридцати часах от Барселоны, Марселя, Генуи! Транссахарская дорога была в некотором роде победой оранцев, боровшихся именно за это направление ее.

Путешественники вошли в вагон. Это были очень длинные и широкие вагоны, с большими креслами по обе стороны центрального прохода, с удобными сетками для багажа, с высокими окнами в рамах лимонного дерева. Ноги путешественников утопали в толстом ковре.

Дюкро остановился и почтительно пожал руку маленькому человеку, старику, с острой белой бородкой и длинными кудрявыми седыми волосами, обрамлявшими тонкое лицо.

— Вы тут? Ах, я и не смел надеяться, — говорил полковник. — Вы знакомы с моей дочерью Алиной. А это мосье Рожэ Валентэн.

Потом он назвал старика:

— Маркиз де-Марсан, академик, президент Академии надписей.

Валентэн был поражен. Леон де-Марсан, популярный знаток римской истории! Знаменитый историк! Сколько раз слышал он, как его цитировали.

— Для меня большая честь, — Рожэ наклонил голову, — я часто и много слышал о вас и о ваших ученых трудах.

Мосье де Марсан не слушал его.

— Мой чемодан, — сказал он, — они забыли мой чемодан.

Подошел проводник.

— Мосье, весь ваш багаж на месте.

— Вы мне покажите, — все еще взволнованно произнес ученый.

Дюкро обратился к Рожэ:

— В нашем поезде будет знаменитый гость. Я несколько дней назад встретил Марсана в Алжире. Он зимой заведывал раскопками в Тимгаде. Он весь живет в Римской Империи. Говорит про римских императоров, точно принят за их столом; так же просто говорит и про писателей той эпохи. И при всем том очаровательнейший человек, но феноменально рассеянный. Большой ребенок. Садитесь, — указал он дочери и Рожэ два кресла. — Я устрою Марсана рядом с нами. Это будет неоценимый спутник.

Молодые люди уселись и через окно наблюдали пассажиров. Поезд был полон.

Молодые люди черев окно наблюдали пассажиров.

У него была особая физиономия, какой отличаются поезда, идущие подтропиками. Тут и там мелькали совсем экзотические фигуры.

Молодым людям пришло в голову пробежать по всем вагонам. С двух концов в каждом вагоне помещались великолепные уборные, где можно было брать душ.

В заднем вагоне находился бар. Оттуда прекрасно можно было наблюдать убегающий пейзаж. Ночью все стекла бара будут сверкать во мраке, электричество зальет зеленый ковер, лакированные столики и большие глубокие кресла.

Рядом с баром салон для дам. Диваны покрыты драгоценными шелками и арабскими вышивками. В вазах темною металла благоухают цветы. На большом рояле — Вагнер, Бетховен и Моцарт ждут руки, которая будет их перелистывать.

Молодые люди вернулись на свои места.

_____

На платформе появился араб, задрапированный в широкий бурнус из тонкой шерсти. Это был высокий мужчина с великолепной черной бородой. Следом за арабом шел худощавый европеец, человек лет пятидесяти. Араб и его спутник вошли в вагон и уселись невдалеке от молодых людей.

— У нас будет разнообразие во время путешествия, — сказал Рожэ.

Вернулся полковник Дюкро.

— Ну вот, — весело сказал он, — вы видите, как нам здесь будет просторно. Эти кресла двигаются на винте, и вы можете повернуть их в любую сторону. Низ кресла поднимается, и по желанию у вас то кресло, то кушетка. Ночью принесут матрасы, простыни, одеяла. С потолка спускаются холщевые перегородки, которые герметически закрываются. Они обрамляют постель и вы очутитесь в самом удобном купэ.

— Это пульмановский вагон? — спросил Валентэн.

— Никогда в жизни, — горячо запротестовал Дюкро. — Это гораздо лучше всего, что делалось в Америке.

В эту минуту вошел мосье де Марсан.

— Вы убедились, что ваш багаж в порядке? — обратился к нему Рожэ.

— Да, — ответил ученый. — А вы не видели мосье Тиксадора?

— Мосье Тиксадора? — переспросил Роже.

Но ученый уже его не слушал. Он побежал по всему поезду в поисках Тиксадора и, наконец, обратился к начальнику поезда.

— Да, мосье — ответил тот, почтительно снимая перед ученым фуражку, — мосье Олив Тиксадор оставил за собой место в третьем вагоне. Я в отчаянии, мосье, но мы принуждены двинуться. Если его не будет во время, я ничего не могу поделать, Через четыре минуты я должен дать свисток.

Ученый ушел, вздевая руки к небу.

Поезд двинулся и точно поплыл по воде, так была ослаблена тряска. Ехали уже несколько секунд, когда на платформе раздались крики:

— Остановите! — кричал резкий голос.

Мосье де Марсан высунулся в широкую дверь и тоже крикнул:

— Остановитесь! Это мосье Тиксадор.

Но поезд уже мчался полным ходом.

_____

Мосье де Марсан удрученно сел Потом вынул из кармана рукопись и углубился в свои заметки.

Дюкро обратился к Рожэ:

— Дорогой мой, — сказал он. — Человек, ведший это дело, инженер Фернан, — ум первой величины. Фернан не окончил ни одного из высших учебных заведений. Это бывший рабочий-электрик. Он посещал вечерние курсы и сам себя образовал. Понемногу он прошел все ступени: был кондуктором, потом техником тяги в Южной Компании. Это было в тот момент, когда электрифицировали сеть Пиренеев. И вот теперь — он главный инженер Транссахарской дороги.

— А этот араб? — сказал Рожэ.

— Это — эмир Эль-Абиода.

— А человек, который его сопровождает?

— Я забыл его имя. Мне говорили, что это отъявленный мошенник. Да и похоже на то.

Полковник повернулся к ученому. Тот горестно бормотал:

— Этот Тиксадор мне необходим.

И чтобы объяснить полковнику:

— Это богатый винодел из Люнеля. Я долго жил у него, когда мы производили раскопки между Люнелем и Монпелье.

_____

Поезд остановился на станции Тлета. В окна вагонов высунулись головы. Путешественников ожидал сюрприз. Перед вокзалом остановился беговой автомобиль, весь покрытый пылью. Из него вышли двое мужчин. Марсан закричал:

— Тиксадор!

Это действительно был мосье Тиксадор. Несколько секунд спустя, Тиксадор усаживался на свое место, позади кресла Марсана.

Это был крепко сколоченный человек лет пятидесяти. Густые, очень черные волосы, черная борода веером, быстрый взгляд, великолепные зубы.

— Вот и я, старина, — крикнул он Марсану.

— Семфориен, — повернулся он к следовавшему за ним слуге, — займись багажом.

Семфориен, спокойный и важный, повидимому, был смущен развязностью своего хозяина.

Быть может, Олив Тиксадор и не отличался утонченными манерами, но за то это был человек, сделавший себя сам и но скрывавший этого. Все свои деньги он заработал собственным трудом, начав с того, что катал бочки под навесами Люнеля.

А поезд продолжал свой путь. Реже стали роскошные виноградники, давали себя чувствовать первые отроги Атласа.

Мимо полковника прошел высокий, худой человек с седой бородой и в очках. Дюкро протянул ему руку:

— Здравствуйте, дорогой профессор, — и представил своей дочери профессора Мартра, алжирского медицинского факультета.

Профессор объяснил свое присутствие; вот три года, как он не был в отпуску. Все его время поглощали его курсы, клиника, консультации.

Обед подали на маленьких подвижных столиках. Меню было прекрасное и все было отлично сервировано. После обеда Алина погрузилась в чтение, а мужчины ушли курить в вагон-бар. Поезд поднимался все ближе к высотам плато. Начались приготовления к ночи. Опускались подвижные занавеси с алюминиевыми ребрами, раскидывались кресла. Каждый из путешественников очутился в уютном купэ, правда тесном, но таком удобном.

Рожэ спал великолепно. Когда он проснулся, солнце стояло уже высоко. Песчаная равнина, прерываемая кое-где кустарников! тянулась до восточного горизонта. На станциях — арабы в серых бурнусах, а дальше видны были их стада овец, ощипывающие жесткие кустарники.

Остановки поезда были довольно продолжительны. Начиная с первых оазисов на южном склоне Атласа, путешественники могли наблюдать, что здесь совершенно не изменилась былая земледельческая жизнь. Повсюду стены из высохшей грязи разграничивают сады. Природа просыпалась, на виноградниках уже заметно было цветение. За плодовыми садами стройные финиковые пальмы пышно распускали букеты своих верхушек. На земле пятна света прорезали тень.

Поезд бежит, и теперь Атлас, оставшийся позади, как волна, накатился на пустыню. Это длинная, гористая волна, могучая и дикая, разбивающаяся и снова без конца поднимающаяся. Последние уступы Атласа, пустынная часть Алжира— это край европейского мира, опускающийся постепенно, чтобы оборваться в мертвенном пространстве Сахары.

В оазисах житель Сахары черпает воду на глубине шестидесяти-восьмидесяти метров под землей.

Сахара! Как много говорят эти три слога. У порога Сахары остановилось победное шествие римлян. Позднее арабы тоже мало проникали вглубь ее. Сколько тайн и сколько легенд! Страна без воды, без деревьев, страна жажды, страданий и смерти. Воображение рисовало караваны, отправляющиеся в Судан; размерен шаг верблюдов и все этапы одинаковы под огненным небом.

Солнце заходит и наступает ледяная ночь под усыпанным звездами небом. Ни дождя, ни источников; дни сменяются, похожие один на другой, ветер обжигает горло. Верблюды падают. Изредка попадаются побелевшие скелеты, точно межевые столбы, расставленные на дороге от Атласа к Нигеру.

А теперь, — по двум стальным лентам, великолепные вагоны, маленькие катящиеся дворцы, движимые электричеством, мчатся почти без всякой тряски, бросая вызов тайнам пустыни!

Порой на вершине обожженной солнцем скалы, на фоне неумолимой лазури неба, показывается большой лев. Величественный хищник подстерегает транссахарскую железную дорогу, проходящую внизу, в песчаной равнине.

Этот лев — как бы символ огромной и таинственной Африки, Afrika portentosa древних.

_____

Рожэ Валентэн пришла мысль пройтись по всему поезду. В четвертом вагоне он удивленно остановился. В одном из кресел сидела женщина лет сорока и, улыбаясь, смотрела на него.

Рожэ узнал мадам де Трезанн, жену владельца плантаций на Нигере.

— Что вы здесь делаете? — спросила она Рожэ.

— Я еду от Орана до конечной станции и снова назад, — ответил Рожэ. — А ваш супруг?

— Он встретит меня в Тимбукту. Я провожала своих детей во Францию. Тяжело расставаться, но им необходимо учиться.

Обменявшись еще несколькими фразами, Рожэ вернулся на свое место и, заказав чашку чая, стал прислушиваться к оживленной беседе старика Марсана с полковником Дюкро.

— Вы воображаете, — говорил Марсан, — что с вашими железными дорогами, радио и электричеством вы что-то выдумали? Конечно, мы скорее идем вперед, но что скорость для тех, перед кем Время? А римляне строили для Вечности. Да, Африка — римская, Это любимая теория моего друга Луи Бертран и моя также. Латинский гений навсегда отметил Африку. На этой земле ислам — случайность. Он вошел в Африку, пересек ее, не сумел в ней пустить корни а не мог ее покорить. Простая случайность, говорю я. До того самого дня, когда от ислама останется одно только воспоминание.

Рожэ Валентэн поднял от чашки чая голову и увидел в нескольких шагах араба, шейха-Эль-Абиода. Он стоял, скрестив руки, и слушал Марсана.

Дюкро не мог усидеть на месте. Он проходил по поезду из конца в конец, останавливаясь порой в большом вагоне-салоне. Отсюда было хорошо видно, как во все стороны раскинулась Сахара. Поезд мчался от оазиса к оазису. Эти оазисы, точно нанизанные четки, преимущество пути от Орана. Солнце сверкало на небе, но в вагонах с цветными стеклами, тщательно защищенными от пыли, великолепно проветриваемых автоматическими вентиляторами, дышалось легко, как в оазисе.

На станциях — арабы в серых бурнусах…

Дюкро принадлежал к категории краснобаев. Оп останавливался возле знакомых пассажирок и объяснял им, что слово Сахара означает «суровая равнина» или же по другой версии — «песочное поле». Между тем, ничто менее Сахары не похоже на песочную равнину. И он говорил, что знаменитая пустыня является на самом деле огромным плато, закругленным от северо-запада к югу, вокруг которого местность образует как бы впадины. Отсюда — низкие и сухие равнины, полугористые области, гранитные или известковые скалы. Полковник рассказывал о трудностях постройки железной дороги.

Поезд, между тем, приближался к Туату, останавливаясь у каждого оазиса. Полковник сел в баре с профессором Мартром, чтобы выпить чашечку арабского кофе. Мимо них прошел шейх Эдь-Абиода и обменялся с ними поклоном.

Мимо них прошел шейх Эль Абиода

Мартр обратился к полковнику:

— Мне кажется, что вы несправедливы к этому шейху или эмиру, как вы его там называете.

— Вы думаете? — возразил Дюкро. — Во время постройки этой линии у меня были с ним кое-какие недоразумения. Мне казалось, что этот араб, — человек очень культурный, он служил в нашей армии и получил Почетный Легион, — мне казалось, что он враждебен нам. Вот почему я так сдержан с ним. Может быть, я и ошибаюсь.

— Вы, наверное, ошибаетесь, — сказал профессор. — Я познакомился с шейхом в Алжире, где он очень интересовался нашим факультетом. Вы меня простите, я очень уважаю нашу армию, но считаю, что военные не умеют подойти к туземцам. Ведь, эти люди ужасно подозрительны. Такой человек, как шейх Эдь-Абиода, понимает наше интеллектуальное превосходство, но, жгите его на медленном огне, и он не признается в этом… Они хотят, чтобы на них смотрели, как на равных. Они такие гордые!

Профессор замолк. Наступило молчание. Дюкро прервал его, указывая в окно на низкие стены из цемента, обрамляющие с двух сторон железнодорожный путь.

— Защита от песка? — спросил профессор.

— Да, эти стены защищают посадки специальной травы. Она растет в дюнах и укрепляет пески.

Снова наступило молчание. Потом Дюкро заговорил, точно высказывая преследовавшую его мысль:

— А вы знаете человека, сопровождающего шейха? Это мальтиец, некий Амаду, я теперь вспомнил его имя. Это печальная фигура, ростовщик и все дальнейшее, что следует отсюда. Я встречал его в Бискре.

В это мгновение поезд остановился. Показались цементные стены крошечного вокзала.

— Десять минут остановки, — сказал Дюкро.

В бар вошел начальник поезда и обратился к Дюкро.

— Полковник, с вами желают говорить.

— Пожалуйста, — Дюкро встал.

В дверях стоял молодой офицер. Он держал руку у кепи.

— Это вы, Ришар, — полковник протянул ему руку. — Что нового?

— Мне нужно было бы поговорить с вами наедине.

Профессор и начальник поезда слышали разговор Дюкро с молодым человеком и тотчас же покинули бар. Дюкро сделал офицеру знак, чтобы он сел. Конверт официального пакета был тотчас же вскрыт полковником. Он заключал несколько строк от командующего африканскими войсками, генерала Лефран. Дюкро сдвинул брови.

Лефран сообщал ему, что среди туземцев вот уже две недели идет глухое брожение.

— Скажите, Ришар, обратился полковник к молодому человеку, — генерал не говорил, что может быть придется вернуть поезд назад? Какое бы это произвело впечатление во Франции! Первый транссахарский поезд и — такая неудача! Но с нами едут женщины. Я не задумываясь повернул бы назад, если бы считал, что нам грозит опасность.

— Об этом не может быть и речи, — сказал Ришар. — Генерал настаивает, чтобы поезд шел дальше.

— Спасибо, Ришар. Передайте генералу, что все, что нужно, будет сделано… До свиданья!

_____

Начальник поезда подошел к полковнику. Пора было двигаться дальше. Дюкро смотрел на поезд, смотрел на пассажиров и хмурил лоб. В нем происходила какая то борьба. Потом Дюкро резко обернулся к начальнику поезда.

— Ориоль, — сказал он очень громко, чтобы все слышали, — наш поезд — люкс, и я знаю, что вы должны брать и соответствующих пассажиров, но необходимо немедленно переслать на соседний пост унтер-офицера и восемь солдат. Завтра есть балластный поезд, но в нем несчастные изжарятся. Нельзя ли было бы как-нибудь разместить их в последнем вагоне.

Дюкро говорил шутливым тоном, но Ориоль понял с полуслова, что полковник хотел дать поезду охрану.

— Конечно, полковник, — с готовностью отозвался он, — и я беру это на свою ответственность.

Четверть часа спустя восемь спаги, восемь смуглых красавцев-арабов, с саблями на боку и ружьями на плече, пришли со старым унтер-офицером.

— Это вы, Фор, — встретил его полковник и пошел с ним вдоль поезда.

Если бы пассажиры прислушались к их разговору, они услышали бы, как Дюкро говорил унтер-офицеру:

— Фор, зарядите ружья ваших людей. Вот вам приказ.

_____

Был вечер, светлый под усыпанным звездами небом. Рожэ пошел пройтись вдоль корридоров. На переходе за четвертым вагоном он встретил Дюкро. Рядом с ним стоял унтер-офицер. Оба, прислонившись к поручням, устремили взгляд на западный горизонт. Валентэн остановился и, не думая быть нескромным, услышал:

— Вы ничего не видите, Фор?

— Ничего, полковник… Нужно быть уж очень отчаянными, чтобы напасть на нас.

— Отчаянности у них хватит. Вы обедали?

— Нет еще.

— Так идите к Ориолю, он займется вами. Я останусь здесь до полуночи. До тех пор отдохните, и пусть ваши люди поспят. С полночи до утра вы будете в карауле.

— Будьте спокойны, полковник.

Унтер-офицер откланялся по-военному и повернулся на каблуках. Валентэн подошел к полковнику и сказал ему, что слышал разговор.

— В таком случае, дорогой мой, — сказал Дюкро, — вы останетесь со мной до полуночи.

— К вашим услугам.

И Валентэн встал рядом с Дюкро.

Разговоры в нагонах понемногу умолкали. День был жаркий и утомительный. К десяти часам все пассажиры уже улеглись спать, и только Ориоль обходил мерным шагом поезд из конца в конец.

На площадке между двумя вагонами полковник и Валентэн тщетно пытались вглядеться во мрак.

— Быть может, лучше, что мы продолжаем путь, — говорил Дюкро. — Разве знаешь, где нас может подстерегать опасность, впереди или в тылу? И как прекращать путешествие, основываясь только на одних слухах?

Время шло, и в полночь на смену полковнику явился Фор. Ночь была душная. Рожэ не мог заснуть. Он встал со своей кушетки и прижался лицом к оконному стеклу. Поезд шел со значительной быстротой. Какие-то светящиеся точки обратили внимание Валентэна. Справа, по направлению хода поезда, было зажжено три огня. Конечно, лагерные огни. И все же? Валентэну казалось, что огни эти были расположены с известной симметрией. Ему захотелось пойти и разбудить полковника. Но он пожалел усталого человека. Ведь это просто были какие-нибудь огни караванов, может быть, бивуачные огни. Но на каком они могут быть расстоянии? Ведь, ночью малейший свет виден издалека.

Валентэн увидал три огня справа по направлению хода поезда.

Рожэ услышал какой-то разговор. Он обернулся и увидел, что Амаду стоял перед кабинкой шейха и разговаривал с ним по арабски. Потом Амаду вышел на площадку вагона.

Рожэ продолжал рассуждать про себя Разве возможно нападение на транссахарский поезд? Кто рискнет? Поезд, делающий километров шестьдесят в час, нельзя остановить так же просто, как когда-то останавливали дилижансы в Абруццких горах…

Раздался сухой треск выстрела, за ним еще два и все замолкло.

Поезд бежал попрежнему. Вдруг он стал замедлять ход. Валентэн бросился к двери на площадку, по не успел он добежать до нее, как дверь раскрылась и Валентэн очутился лицом к лицу с тремя огромными маврами в красных тюрбанах. Его схватили и вытолкнули с площадки на путь.

Поднялись крики, раздался еще выстрел.

Один из кондукторов упал со ступенек второго вагона и скатился на балласт. Он лежал неподвижно и лицо его было в крови.

Вдоль остановившегося поезда стояли группами верблюды и лошади. Рядом с ними мавры с угрюмыми лицами, вооруженные ружьями и револьверами.

Между тем, пассажиров выводили на путь. Им давали только возможность накинуть платье. Тиксадор с поднятым кулаком стал наступать на группу арабов. Дюкро его остановил:

— Стойте смирно, — сказал он, — эти бандиты убьют вас, не задумываясь.

Появился шейх. Его вели два араба и у него были связаны руки.

Рожэ оглянулся вокруг. Справа базальтовая игла поднималась ввысь точно гигантская стрелка.

Тиксадор стоял рядом с полковником. Тут же был и Марсан. Ему разрешили взять с собой свой огромный портфель. У него был вид человека, которому безразлично, где бы пи находиться, тут или в вагоне.

Пассажиров обыскали и отняли у них оружие. Дюкро стоял молча, скрестив руки. Рядом с ним была его дочь.

— Что произошло? — спросил Валентэн.

— Не знаю, — ответил полковник и сухо добавил, — когда я не знаю, я стараюсь не делать предположений.

Наружная невозмутимость плохо прикрывала его нервное состояние.

Подошел Ориоль, слышавший разговор.

— А я знаю, полковник. Эти негодяи взорвали столб с проводами, электрический ток прервался, поезд катился еще километра два по инерции, потом остановился. Когда мавры это увидели, они залезли на площадки. Один из моих служащих выстрелил, они его убили.

— А что же с нашими солдатами? Они в полминуты могли бы смести эту шайку, — недоумевал Дюкро.

— Невозможно подойти к поезду, — ответил Ориоль, — мавры охраняют входы.

Среди мавров были и туареги, которых можно было узнать по черному покрывалу на нижней части лица. Началась какая-то сортировка пассажиров. Одним разрешали вернуться в вагоны, другие поняли, что их оставят пленниками. Увозили не всех, потому что число верблюдов и лошадей было ограниченное Дюкро с дочерью, Марсан, шейх, профессор Мартр, Валентин, мадам де Трезанн, Тиксадор и еще две семьи состоятельных — Дугадос и Одиэ получили приказание готовиться к отъезду. Бандиты выбирали с толком.

Дюкро подошел к начальнику мавров.

— Что ты хочешь сделать с нами? — спросил он. — Что вам нужно? Выкуп?

— Не с прашивай меня. Я ничего не могу тебе сказать.

Дюкро повернулся к своим спутникам.

— Я думаю, — сказал он, — что мы попали в руки бандитов, которые хотят получить за нас выкуп. Обычаи разбойников не изменились со времен средневековья. Но со своими верблюдами и лошадьми они пас далеко не увезут. Авиаторы и мотористы быстро найдут нас.

Женщин посадили в паланкины на верблюдов, мужчин — на лошадей и мулов. Мавры окружили пленников и караван тронулся в путь.

Первое время двигались без всяких приключений. Алина и мадам де Трезанн сели в один и тот же паланкин. Рожэ верхом на лошади держался возле их верблюда. Он обменивался словами с обеими женщинами, ободрял их и даже шутил, уверяя, что это путешествие кончится хорошо и очень скоро.

Алина и мадам де Трезанн ехали в паланкине. Рожэ держался возле　их верблюда.

Мосье Марсан вмешивался в их разговор. Он указывал рукой на сопровождавших их бандитов:

— Наемники Аннибала, — произнес он.

— Как, Аннибала? — прервал его Валентин. — Меня учили, что войско Аннибала, участвовавшее во второй пунической войне, состояло главным образом из карфагенян.

— Плохо истолковывали Полибия, — ответил ученый. — Карфагеняне, или, вернее, финикийцы составляли только ядро этой армии. Я в восторге от гипотезы, что Аннибал вел через Испанию свои легионы берберов, бокаринов, мавров и абиссинцев, потом предоставил им «наслаждения Капуи». На университетской скамье вам плохо объясняли причины, делавшие разрушение Карфагена необходимостью для римлян. Сегодня, когда мы пленники африканцев, начинаете ли вы понимать упорство старого Катона?[4]

Среди этих разговоров путь продолжался на юго-запад. Скоро жара стала мучительной. Караван остановился. Верблюды улеглись, лошадей стреножили. Путешественники растянулись под холщевыми тряпками, кое-как защищавшими их от жгучего солнца. Казалось, что лагерь спит… пролетел аэроплан… очень далеко на северном горизонте.

— Нас ищут, — подумал Дюкро.

Около четырех часов дня снова отправились в путь. Шли всю ночь. II люди, и животные выбились из сил. На рассвете раскинули лагерь и не двигались дальше до ночи. Пили тепловатую воду из бурдюков, из мешков достали провизию. Когда солнце село, караван продолжал путь. В течение ночи несколько раз вдали слышали шум пропеллера, больше ничего…

Скоро пришли в область дюн. Дюкро узнал дюны Игиди, страну жажды, страну движущихся песков, которую тщательно избегали караваны. Тайный ужас напал на Дюкро. Он боялся не за себя, но за своих спутников. Никто никогда не выходил из дюн Игиди. На сотни километров тянутся песочные горы, очертание и направление которых постоянно меняются ветром. Это движущееся море. Ни кустарника, ни травки, ни ручейка, ни живого зверя, один песок. Даже авиаторы избегают этой проклятой области.

Алина сняла шляпу, сжимавшую ей виски. Ветер развевал ее волосы, она откидывала голову, прислушиваясь к звукам пустыни. Эти звуки не были ей неприятны. В них точно был какой то скрытый смысл, находивший в девушке отзвук. Наконец, она заснула…

Теперь во главе каравана шли туареги. Тиксадор как-то заметил полковнику:

— Смотрите, лошади ржут, верблюды ускоряют шаг, их инстинкт говорит им, что очи подходят к дому.

— Это верно, — ответил Дюкро, — но какую «конюшню» они чуют?

К середине этой ночи караван остановился на огромной песочной волне. Потом начался бесконечный спуск.

Когда караван спустился вниз, полковнику стала понятна разгадка этой тайны. Перед ними было нечто вроде огромных скалистых ворот. В эти ворота стали входить верблюды и лошади с их наездниками.

У входа горело три факела. Подошел мавр. Тонкие губы, орлиный нос. Он проделал садам, потом положил руку на амулеты, покрывавшие его костлявую грудь. Худые ноги напоминали скелет большой птицы. На сухих руках болтались браслеты из кварца.

Путешественники имели большой успех. Целый чернокожий народец, украшенный тряпьем, топтался в пыли, среди ревущих и ржущих животных. Потом караван вошел в обширную галлерею. Плиты звенели под копытами верблюдов. Дали приказание остановиться. Бее сошли на землю. Дюкро оглянулся кругом. Поднимались высокие мраморные колонны, на большом камне была какая-то полустертая надпись. Путешественники осматривались в недоумении.

Неожиданно раздался крик, крик ужаса или крик радости, крик человека, которого душат… Марсан стоял перед какой-то надписью. Он ощупывал камень руками, склонялся к нему, точно готовы и поцеловать его.

Вдруг Марсан выпрямился, подошел к предводителю мавров и взял обеими руками его руку.

— Дорогой мосье, — сказал он, — спасибо. Я этого никогда не забуду. Я хочу сказать, наука никогда не забудет. От имени французской Академии, от имени Академии надписей и ученых обществ благодарю вас еще раз, мосье. Баш поступок дает нам новое и бесценное сокровище!

Путешественники так устали, что мало внимания обратили на крики Марсана. Мавры загнали лошадей и верблюдов в стойла. У входа в пещеру была поставлена стража. Каждый устроился, как мог, и скоро все спали.

На следующий день пленники проснулись поздно. Через большие ворота вливался яркий свет дня. Сели за утреннюю трапезу. Хлеба не было. За то было множество жестянок с консервами и… свежая вода. Путешественники почувствовали прилив сил.

Шейха Эль-Абиода не было больше среди них. Исчез и спутник его, Амаду.

Не видно было и Марсана. Но скоро он появился, и в каком виде! Платье его было разорвано, руки в крови.

— Где вы были? — спросил его Дюкро.

— Я осматривал город. Разве вы не знаете, где мы находимся? Когда эти господа, — он указал на мавров, — повезли нас в эту экскурсию…

— Хороша экскурсия, — проворчал Тиксадор.

— Я продолжаю. Когда мы поехали с ними, я не знал цели нашей прогулки, я не мог знать, какое меня ждет счастье. Африка — римская, чисто римская и только римская. Конечно, финикияне колонизовали ее раньше римлян, но римляне сформировали, образовали ее. Обычно считают, что римское владычество не перешло границы Сахары. Римляне не решились двинуться в пустыню. Но не все ученые придерживались такого, мнения. Они не могли забыть, что Марцеллин рассказывает нам, что третье царствование послало посты далеко в пустыню. Эти посты основали настоящий город, который называется Городом Песков, Urbs Arena по-латыни. Этот город был климатической станцией, как говорят сегодня. В нем было множество библиотек. Его напрасно искали, но не находили и следов. Одни стали оспаривать текст знаменитого историка, другие уверяли, что говорится о простом укрепленном посте, а не о городе. Это мнение Петрарки в его знаменитой поэме об Африке. Я смотрел не так. Когда я сел в транссахарский поезд, я надеялся, что какая-нибудь мелочь да укажет мне дорогу в Город Песков. И вот, господа, вы в Городе Песков. Что именно произошло? Я не знаю. Но вот мое первое предположение. Город был покинут, когда римское владычество в Африке расшаталось после вторжений. Римляне защищали каким то способом город от движущихся песков. Может быть, с помощью стен, или каких-нибудь насаждений. Я придерживаюсь этой гипотезы, вы увидите почему. Эти насаждения без ухода гибли и пески засыпали город. Насколько я себе отдаю отчет, в городе было много улиц со сводами. Эти своды устояли. Может быть, в те времена тут чаще бывали дожди. Словом, под действием сырости, песок образовал твердые корки. Город покрылся толстой, защищающей его корой. Века проходили. Теперь древний римский город спит больше, чем под ста метрами песку… Вы знаете, как песок все сохраняет. Поэтому я надеюсь найти тут библиотеки и рукописи.

В это время к путешественникам подошел туарег и обратился к Дюкро: — Следуй за мной, — сказал он ему, — начальник хочет с тобой говорить.

Туарег ввел Дюкро в довольно хорошо освещенное помещение, стены которого были покрыты фресками и окрашены в красный помпейский цвет. На полу была тонкая мозаичная надпись: Ave. В глубине сидел какой-то человек. Он указал полковнику рукой на ковер. Дюкро сел и не без удивления увидел, что находится лицом к лицу с шейхом Эль-Абиода.

— Это ты устроил это похищение? — начал полковник разговор, приступая прямо к делу.

— Откуда ты знаешь? — засмеялся шейх.

— По не для того же ты нас похитил, чтобы обворовать? — продолжал Дюкро. — И ты, конечно, не собираешься бороться с Францией? Я ничего не понимаю.

— Ты поймешь, — ответил эмир. — Вы, европейцы, не умеете видеть. Сейчас поднимается Мавритания. Вас изгонят из Сахары, транссахарская дорога будет разрушена и мы победно пойдем на Алжир.

— Скажи, эмир, — спросил Дюкро, — что ты тут можешь выиграть? Ты ведь потеряешь в этом восстании и свое положение, и свои средства. Подумай хорошенько.

Эмир встал.

— С вами здесь будут хорошо обращаться. Только не пытайтесь бежать… и ждите, как я жду.

Дюкро и эмир шли теперь рядом, точно приятели, и обменивались взглядами, полными вражды.

Марсан чувствовал себя в своей сфере. Он переживал античную жизнь. Когда он нашел библиотеку города, «радость его была глубже моря», если воспользоваться сильным выражением греческого поэта; это несомненно были книги, эти трубки из пергамента, покрытые удивительной калиграфией.

Все было в целости: песочная корка сохранила все. Марсан бегал по тихим мраморным залам, где спали тысячи аккуратно закатанных папирусов. Были галлереи, переполненные различными научными приборами, обширные анатомические кабинеты. На длинных столах заржавленные скальпели и доски с выгравированными надписями. С первого же взгляда ученый понял, что в древности знали анатомирование. Тогда этот серьезный человек принялся танцевать вокруг столов нечто в роде «танца скальпов», описанного Фенимором Купером, или что-то вроде современного «чарльстона».

Потом нашлись водяные часы, изобретенные Аполинусом, металлические шары, изображающие сферы Гиппарха и Эратосфена.

Марсан вместе с Тиксадором вошли в темный и длинный перистиль. Среди колонн виднелись галлереи для упражнения атлетов. Галлереи следовали за галлереями, залы за залами, улицы за улицами…

Потом они оба вернулись к своим спутникам. Пленники убивали время, как могли. Рассматривали фрески, дремали, пили мятный чаи, тушивший огонь в горле и во рту и удивительно оживлявший людей.

Симфориен, слуга Тиксадора, подошел к своему хозяину и шепнул ему что-то на ухо.

Тиксадор встал и ушел вместе с ним. Когда он вернулся, он подошел к Дюкро.

— Полковник, уделите мне несколько минут. — Потом он обратился к Валентэну:

— Дорогой друг, вы не будете лишним.

Трое мужчин уединились и Тиксадор начал:

— Вот, коротко, в чем дело. Среди мавров есть один, когда-то служивший у меня. Извините меня, я должен вспомнить одно доброе дело… обстоятельства требуют, чтобы я забыл всякий ложный стыд. Я нашел этого беднягу в конце войны, истощенного туберкулезом, скитавшегося из лазарета в лазарет. Мне нужны были работники в Люнеле и я нанял его. Я дал ему легкую работу, лечил его, хорошо кормил. В конце концов он выздоровел и выказывал мне величайшую благодарность. Потом, в один прекрасный день, он почувствовал тоску по родине и уехал в Алжир. Как он попал к этим разбойникам? Это для меня тайна! Короче говоря, он узнал Симфориена и послал его за мной. Мы только что разговаривали с ним.

— Ну, так что же? — произнес Дюкро.

— То, что я прошептал ему несколько раз на ухо: «тысяча». Словом, он берется ночью вывести отсюда одного из нас до места, где стоят несколько верблюдов. Трудностью будет только выйти из пещеры. Но раз выбравшись, этот славный Мусса проводит до первого французского поста того из нас, кто рискнет пуститься в такое приключение.

— Я еду с вашим Муссой — сказал Дюкро.

Тиксадор покачал годовой.

— Полковник, я поеду. Мысль пришла мне и…..

Рожэ протянул руку:

— Господа, это я должен ехать с арабом. Я самый молодой, а значит и самый сильный.

— Пусть будет так, — коротко сказал Дюкро. — Теперь обсудим все подробнее.

Рожэ думал одеться арабом и выскользнуть в ворота вместе с Муссой. Но Дюкро находил, что такой план рискован. Он отвел в сторону Марсана и спросил его:

— Скажите, нет ли другого выхода, кроме этих охраняемых дверей.

Марсан пожал плечами:

— Есть не один выход, а десять.

Дюкро, стараясь овладеть вниманием знаменитого ученого, открыл ему план бегства Рожэ и Марсан пообещал вывести его из города так, что никто и подозревать не будет.

Поздним вечером Дюкро и Тиксадор углубились в Город Песков. За ними не следили, потому что там не было никаких выходов. Тиксадор держал лампу. После бесчисленных поворотов, они пришли в маленький круглый храм, наполовину засыпанный песком. Перед ними был Марсан в своем рваном черном костюме.

— Храм Весты, — сказал он, — обращаю внимание, господа…

— Марсан, время не терпит, — прервал Тиксадор, — вы расскажете в другой раз. Вот Мусса, мой старый приятель, мы можем вполне ему довериться.

Араб склонил голову.

— А вот и наш молодой друг.

Валентэн поднялся в темном углу. Он был одет в костюм туземца и из него получился сносный араб.

— Они вооружены? — спросил Дюкро.

Мусса показал свое ружье. Это было его единственным оружием.

Дюкро молча пожал обе руки Валентэна и передал ему карту, где был обозначен «Город Песков».

— Лучше будет, если вы вернетесь к вашим товарищам, полковник, — сказал Тиксадор, — ваше отсутствие могут заметить. Я провожу Валентэна до выхода, потом мы вернемся вместе с Марсаном.

Дюкро согласился и ушел, не оборачиваясь.

Марсан сделал знак и все трое последовали за ним. Дорогой он просветил Тиксадора: — вот — лавка булочника… Эти колонны обозначают перистиль дома богатых людей…

После улиц начались переулки. На пути встретилось нечто вроде погреба. Марсан спустился на три ступени.

— Это тут, — сказал он. — Видите… точно щель в песке. В нее может пролезть человек.

Тиксадор и Марсан пожали Рожэ и Муссе руку и прошли за ними несколько шагов. Они были за городом. Ночь была темная, Мусса и Валентзн исчезли во мраке.

Несколько минут спустя, Марсан и Тиксадор вернулись к своим товарищам. Тиксадор самым безразличным образом стал разговаривать с Дюкро.

Черная ночь. До горизонта песочные дюны, гигантский океан с мертвыми волнами. Неутомимо шагают верблюды. Двое людей в бурнусах склоняются на шеи животных.

— Ты уверен в дороге, Мусса?

— Да, совершенно уверен.

Они едут так всю ночь, они едут утро, потому что боятся погони. В пылающий час полдня они останавливаются с пересохшим горлом. Верблюды ложатся, люди пьют воду, которая скоро стянет гнилой, жуют какую-то пищу. Потом засыпают до вечера.

Ночью продолжается путь на юго-восток. Дюны следуют за дюнами. Валентэну кажется, что в его черепе вертится колесо, в висках его стучат, его лихорадит, он качается на своем высоком верблюде. А мертвенная огромная пустыня раскинула вокруг бесконечность своего сурового уединения.

Рожэ уже больше не знает, где он, и автоматически следует за своим проводником. Мусса выказывает признаки беспокойства. Теперь он прямо берет направление на восток. Сильный ветер изменил вид местности и Мусса не узнает дороги. Этот Мусса не сын пустыни, он слишком много жил у европейцев.

И они едут прямо вперед, все на восток, на удачу. Зной солнца мучает их, когда они просыпаются после тяжелого сна. От отсутствия питья их рты пересыхают. Что за ведьма щиплет стальными ногтями опухшие губы? Усталость как свинцом наливает все члены, отягощает веки.

Зной солнца мучает их, когда они просыпаются от тяжелого сна.

Потом как-то, около полудня, верблюды падают. У Муссы хватает сил расстелить кусок холста, под защитой которого они спасаются от солнца. У них нет больше ни воды, ни провизии. Остается убить одно из животных, чтобы пить ею кровь. На это у них не хватает духу. Они ложатся и свинцовый сон находит на них.

_____

Тимбукту! Магическое название, легендарное прошлое, Черная столица, основанная в XII веке на месте лагеря беглецов. В былые времена туареги отправлялись отсюда ежегодно на разбой.

Тимбукту, город серый и тусклый под ярким светом, город, построенный из кирпичей, сделанных из сырой земли и высохших на сольце. Свет тропиков окутывает его каким-то золотистым туманом, пронизанным пурпурными и перламутровыми отблесками. Архитектура домов напоминает архитектуру древнего Египта. На севере города высится самая прекрасная из его мечетей, Джамэ Сан Корэ. Потом в центре города мечеть Сиди Иайа, потом мечеть Джиджуибер, которая черным силуэтом вырисовывается на светлом фоне неба.

В этом городе пестрая толпа: туареги, арабы, негры. На площади Жоффра, в первом этаже дворца государственного управления, зал, увешенный картами. За маленьким столиком сидят два унтер офицера. Между ними пишущая машинка. В глубине комнаты три дежурных офицера. Посреди крупными шагами ходит взад и вперед генерал Лефран, главнокомандующий Францу зскими войсками в Африке.

Генерал в отчаянии. В лице Дюкро он потерял своего лучшего сотрудника, свою правую руку. Лефран останавливается и спрашивает одного из дежурных офицеров:

— Ничего нового, Марсаль?

— Ничего, генерал.

Лефран снова начинает шагать по комнате. Несколько минут спустя Марсаль смотрит на часы:

— Время, генерал.

— Автомобиль подан?

— Да, генерал.

Едва приехав в Тимбукту, генерал уже снова уезжал. Он вышел из дома крупными шагами и сел в ожидавший его автомобиль.

_____

Транссахарский поезд шел по заросшей травой равнине Судана, которая полого поднимается до колодца Тин Зауатена. У этого знаменитого колодца кончается суданская равнина и начинается Танезруфт, настоящая Сахара, пустыня без границ, без воды, без травы, без деревца, страна жажды, куда самые смелые люди не заходят без того, чтобы у них не защемило сердце.

Лефран сидел в своем вагоне за столом, на котором была разложена карта Сахары. Против него, с телефоном под рукой, ждал приказаний своего начальника Марсаль. Благодаря особому аппарату, железнодорожный путь служил и телефонной линией, так что Лефран мог телефонировать, не покидая своего вагона.

Эту враждебную и смертоносную Сахару генерал считает своим почти другом. В этой унылой пустыне родилась его слава.

Поезд идет всю ночь по негостеприимному песочному морю. Тяжелые вагоны бегут но стальным рельсам, буксируемые могучим электрическим паровозом, ночь прорезают голубоватые молнии. Ни станции, ни вокзалов. После каждых тридцати километров охраняемый колодец, где поезд должен остановиться только в случае сигнала. Подвигаются малой скоростью; большая скорость берет слишком много электричества. Поезд — военный. Сам генерал Лефран озабочен, кругом него все молчат. Если хорошенько вдуматься — положение серьезное. Сколько людей во Франции были против транссахарской дороги! Фантазия колонистов, — говорили они. Сколько Кассандр предсказывали нападение мавров!

Поезд остановился. Довольно значительная станция: Таудени. Это город с шестью тысячами населения, главное занятие которых добыча каменной соли.

Капитан Марсаль стучится в дверь к генералу. Лефран отворяет:

— Генерал, лейтенант Джелли, из автомотобилистов, на вчерашней рекогносцировке в юго-восточной области дюн, нашел европейца и араба, умиравших от жажды. Оба несчастных были в бреду. По тому, что они говорили в бреду, они, повидимому, принадлежат к группе путешественников, уведенных в плен арабами.

— Они в госпитале? — спросил Лефран. — Так отправляемся туда сейчас же…

Госпиталь — современная постройка в мавританском стиле. Внутри красивый дворик с аркадами и фонтаном посредине. Сахарская лихорадка дает главную клиентуру этого лазарета.

— Как поживаете, Джелли? — начальник протягивает ему руку.

Джелли рапортует.

— Они умерли бы, если бы вы их не нашли? — говорит Лефран.

— О, конечно, умерли бы от жажды.

— Вы знали, какой им был нужен уход?

Я применял сахарский метод: не давал им воды, а только алкоголь. Мы положили их на дно автомобилей, и они не слишком мучились.

— Вы говорили, что европеец бредит?

— Он несколько раз повторял женское имя. Я записал: Алина. И еще другое имя: Тиксадор.

В это время офицер передал Лефрану бумагу, переписанную на машинке.

Лефран прочел и обратился к присутствующим:

— По бумагам, найденным на этом путешественнике, оказывается, что это мосье Валентэн, сын известного промышленника. Уже телеграфировалл в Оран. Валентэн ехал с транссахарским поездом.

Лефран направился теперь в дом. В белой палате со сводами лежит на кровати бледный, обескровленный Рожэ Валентэн. На столике рядом с ним успокоительное питье.

Лефран берет стул и садится у постели.

— Лежите спокойно, мосье, — говорит он, — и если вы в состоянии, расскажите мне коротко ваше приключение. Вы понимаете важность каждого вашего слова? Ваши спутники живы?

— Да, все.

Лефран медленно, отчетливо задает вопросы. Он узнает все. Когда Валентэн доходит до древнего города, уже много веков засыпанного песком, один из сопровождавших генерала, полковник Мейер, не может удержаться от восклицания. Дело в том, что Мейер — историк и археолог. Оп никогда не сомневался в существовании Urbs Arena и всегда считал текст Марцеллина аутентичным.

Лефран угадывает его мысли:

— Что делать, Мейер, не каждым ударом. биваешь муху. В прошлом году вы открыли этот храм и статую Трояна возле Тугурта. Нужно же, чтобы и другие работали, чорт возьми!

_____

В вагоне военного поезда Лефран и Мейер склоняются над картой, где обозначен древний город, Urbs Arena.

— Произвести быструю атаку нашими аэропланами, — произносит генерал, точно говоря сам с собой. — Нет, шум моторов обратит их внимание, надо искать что-то другое. «Монтейль» все еще тут? — обратился он к Мейеру.

— Всегда на своем посту.

— Отлично, едем.

Автомобиль Лефрана въезжает на самую середину аэродрома. В лучах заходящего солнца «Монтейль», огромный и неподвижный, вырисовывается на лазоревом небе. Обоючка баллона отливает огнями пожара. Это настоящее воздушное чудовище. Триста метров в длину, сорок метров в диаметре. Наполненный гелием, он может поднять больше ста человек.

Лефрану представляется капитан Симиар, маленький, загорелый, бритый.

— Вы готовы, Симиар? — спрашивает Лефран.

— Когда прикажете, генерал.

— Симиар, завтра ровно в десять часов вы отправитесь и я буду с вами в качестве пассажира. Приходите ко мне в вагон, нам с вами нужно поговорить.

В автомобиле Лефран сообщает свой план Мейеру.

Дирижабль направится ночью к Urbs Arena, аэропланы будут следовать издали. Дирижабль остановит свои моторы, чтобы ветром его принесло к городу.

Все это может быть сделано беззвучно. Сто вооруженных людей смогут освободить пленных путешественников. Затем по сигналу подойдут двадцать пять вооруженных бомбами аэропланов.

_____

Старший врач навестил Валентэна и нашел его совершенно здоровым.

— Воздержание в еде и питье-это весь ваш режим. — сказал он и затем посвятил Валеитэна в то, что знал о проекте генерала.

— Дирижабль отправляется почему-то на двадцать четыре часа позднее, чем предполагалось, — добавил он.

— В таком случае, я попрошу Лефрана взять меня на борт воздушного корабля.

Доктор подумал и затем сказал:

— С моей стороны я не вижу препятствий. Этот полет окончательно исцелит вас.

Вечером того же дня Валентэн был у Лефрана. С какой радостью принял тот предложение Валентэна!

— Доктор вам разрешает?

— Да, генерал.

— Отлично. Ваше присутствие упростит дело. Пойдите к Симиару. Он предоставит вам место и экипирует вас.

_____

В чистом и холодном воздухе планировал огромный дирижабль. Наполненный гелием, он не боялся пожара. Он был одновременно и аэростатом, наполненным газом, и монгольфьером. Он поднимался и спускался нагреванием и охлаждением своей газовой массы. Размер гондолы был во всю длину корпуса. Это было чудо изобретательности. Построенная из алюминия и красного дерева гондола была достаточно обширной для экипажа и для кают офицеров. Одна из трудностей воздушной навигации заключается в том, что если сопротивление увеличивается только пропорционально квадрату диаметра, то подъемная сила — пропорционально кубу диаметра. Поэтому легче оперировать большими аэростатами, чем маленькими. Но такими огромными кораблями, как этот, чрезвычайно трудно управлять. Строители попытались свести экипаж до минимума, все делалось механически. Достаточно было человек пятнадцати специалистов.

Во главе этих избранных было двое механиков и три офицера. Симиар был один из этих искателей приключений воздуха, и жил полной жизнью только на высоте трех или четырех тысяч метров. Мечта всей его жизни исполнилась, когда он стал командовать этим единственным в своем роде огромным воздушным кораблем.

В настоящий момент Симиар показывал его Лефрану.

— Я мечтал о воздухоплавании, когда был еще мальчуганом — говорил он. — Я знал наизусть «Пять недель на воздушном шаре» Жюля Верна. Позднее, в политехнической школе, я часами рисовал аэростаты. А вот теперь, благодаря этому воздушному крейсеру, я вас перенесу к Городу Песков вместе со ста людьми, с пулеметами, с бомбами. И в самой большой тишине.

— Я вас перебью, — сказал Лефран, — ваши моторы менее шумны, чем моторы аэропланов, но все же производят шум.

— Для ночных атак у нас моторы со сжатым воздухом и они не дают ни малейшего шума. Только я пользуюсь ими в крайнем случае, потому что через час сжатый воздух, которым я располагаю, весь выходит.

— Очень остроумно. Но как вы получаете сжатый воздух?

— Во время нашего движения, вот в этот самый момент, электрические моторы гонят воздух в резервуары ad hoc, до нужной степени сгущения.

— А бури? — спросил генерал.

— Прежде всего их можно предвидеть. Кроме аппаратов на борту мы связаны беспроволочным телеграфом со всеми метеорологическими станциями. Наша скорость — двести пятьдесят километров к час, — позволяет нам бежать от урагана, уйти из опасной зоны. Наконец, у нас есть преимущество, которого нет у авиатора. Мы останавливаем машины и отдаемся на волю ветра. Мы несемся вместе с ним, пока погода не изменится. Вот настоящая воздушная навигация. Корабль — устойчивый, комфортабельный, быстроходный. Он покинет Марсель после завтрака и пассажиры его прибудут в Алжир к обеду. Что я говорю? За два часа до обеда. Они успеют переодеться и пофланировать по длине Баб-Азун.

Лефран молчал, и Симиар продолжал, угадывая тревожившую его мысль.

— Что транссахарскую дорогу построили, — это хорошо. Воздушная навигация слишком дорога для товаров. Не можем мы пока еще перевозить и войска, особенно эскадроны и батареи.

Капитан Симиар показывал Лефрану автоматические пушки маленького калибра.

Дирижабль теперь на высоте пяти тысяч метров. Сахара кажется огромным пестрым ковром. Зеленые пятна — оазисы. По временам внизу, на земле, поднимаются вихри, но тут, наверху, нечего бояться. Плывешь в полной безопасности, и дирижабль неуклонно держит направление на запад — северо-запад.

_____

Шейх Эль-Абиода отдавал приказания. Стража у ворот усилена; пленники уведены дальше, вглубь Города Песков. На полузасыпанных песком улицах колеблется бледное пламя глиняных ламп.

Шейх размышляет. Все прошлое встает перед ним. До войны дела его шли хорошо, он приобрел большие владения. Потом участие в войне и в 1918 году горькое разочарование. Он надеялся остаться после демобилизации полковником, а был только капитаном. Это озлобило его. Потом большие финансовые удачи — земли его очень сильно поднялись в цене. Тогда он отправился путешествовать. Поехал в Европу. Это было сплошным праздником. Приемы, обеды, визиты, театры. Закутанный в белую одежду, с большой черной бородой, шейх появлялся точно принц из Тысячи и Одной Ночи.

Его обуяла страсть к игре. Амаду, его секретарь-мальтиец завлек его к зеленому столу, где рушились самые солидные состояния. И деньги шейха быстро испарились. Он продал свои драгоценности, продал земли, другие земли заложил. От его богатства остались крохи, слишком незначительные для человека его розмаха. Тогда он вступил в переговоры с недовольными Мавритании. Осторожно и ловко подготовил он восстание, которое должно было разразиться совершенно неожиданно. И тогда он, глава восстания, поторгуется с французами. Он предложит полную покорность, требуя взамен кое-каких преимуществ, чисто номинальных для своих партизанов, и крупного положения для себя самого. Не в первый раз государство, владеющее колониями, будет вести переговоры с предводителем восставших и перекинет ему золотой мост, чтобы избегнуть затрат на экспедицию.

А тут еще обстоятельства сложились так благоприятно. С большой шумихой было объявлено отправление первого транссахарсксго поезда. Газеты сообщали имена пассажиров и даже помещали их фотографии. Если шейх сможет захватить поезд, в его руках окажется великолепный залог и он почувствует себя тогда сильным.

Во время своих поездок в Мавританию, шейх узнал Город Песков, таинственное убежище каких-нибудь разбойников — туарегов. Из этого подземного города шейх сделал себе главную квартиру. Его повстанцы раскинули свой лагерь там, где когда-то стояли римские легионеры.

Сначала все шло хорошо. Снотворное средство обезвредило стражу, сопровождавшую поезд. В намеченном месте поезд остановили и очень удачно отвезли путешественников в Город Песков.

Дальше дело пошло хуже. На восстание соглашалась большая часть племен, но выступило едва ли одно племя из десяти. В конце концов, за шейхом пошли только искатели приключений и разбойники. О его похождениях в Европе шли темные слухи и он не пользовался авторитетом среди соплеменников. Теперь все расчеты шейха были на заложников. Надо было их хорошенько оберегать, ведь они — его спасение. И вот, в отсутствие шейха исчез один из пленников, молодой человек, друг полковника Дюкро. Исчез и один туземец и два верблюда. Простое ли это совпадение? Не бежал ли этот француз с помощью туземца? Шейх боится этого. Конечно, в этой части Сахары трудно путешествовать, и очень возможно, что беглецы погибли А французы не рис кнут отправиться в эти проклятые места. Самое большее, что они могут сделать, это поручить своим авиаторам наблюдение за этой местностью. Но вот уже несколько дней, как не слышно звуков аэропланных моторов. Шейх напрягает слух, но не слышно ничего.

Ничего? А, между тем, если бы вместо того, чтобы напрягать слух, шейх поднял глаза, он заметил бы, может быть, во мраке ночи что-то большое и черное, нечто в роде продолговатой тучи, вынырнувшее из глубины пространства и понемногу приближавшееся к земле. Это нечто черное — был дирижабль.

_____

Шейх тихими шагами расхаживает по скату большой дюны, голова его опущена. Тысячи мыслей копошатся в его мозгу.

Воображение ли это? Ему кажется, что за его спиной скрипит песок. Он всматривается. Во мраке вырисовывается какой-то силуэт. Амаду, конечно? На плечо шейха опускается рука. Кто позволил себе? Шейх оборачивается. Ночь темная. Шейх с трудом может разглядеть, что перед ним солдат-спаги. В то же мгновение шейху затыкают рот и несколько человек бросаются на него, скручивают, завязывают ему глаза.

Шейх чувствует, что его несут по дюнам.

С ним, таким невозмутимым, уравновешенным, делается нервный припадок.

Когда он приходит в себя, он сидит на кожаном диване в маленькой, белой каюте. Ори свете электрической лампы, шейх видит перед собой Лефрана. Спасенья нет, и шейх отдается во власть своего восточного фатализма.

— Я побежден, — говорит он. — Ты оказался сильнее.

— Где пленники? — спрашивает Лефран.

— Не знаю.

— Не ты же их взял в плен?

— Я потерял их с тех пор из виду.

Допрос шел вяло. Лефран отчаялся узнать что-нибудь от шейха и распорядился взять его под стражу и увести.

И тут шейх увидел, что он находится на дирижабле. Несколько месяцев назад он видел «Монтейль» над Алжиром… Безумная мысль пронеслась в мозгу шейха. Лефран, очевидно, ожидал для атаки рассвета. Но на заре к эмиру подойдет банда его сторонников. За ней другие, словом, возможно, что соберется около тысячи вооруженных и энергичных людей. Им ничего не стоит напасть на дирижабль и взять в плен Лефрана. Но для всего этого необходимо выиграть время. Он обратился к одному из сопровождавших его:

— Скажи генералу, что мне нужно с ним поговорить.

_____

Лефран отдавал последние приказания относительно атаки.

— Бы поняли, Фавр? Вы с вашими людьми подползете к воротам. Если вас окликнут, отвечайте по-арабски. Вы повстанцы, ищите убежища. При вашем свистке, Симиар освещает прожектором вход. Свет падает повстанцам прямо в лицо и они будут плохо стрелять. Вы броситесь на них и свяжете их. Затея освободите пленников и приведете их сюда. К этому времени прибудут наши летчики.

— Я должен заметить, — сказал Симиар, — что аэропланы не смогут снизиться в дюнах до рассвета Это было бы слишком опасно.

Лефран задумался:

— Знать, что эти несчастные пленники так близко от нас, — произнес он, — и до сих пор ничего не сделать, чтобы их спасти!

Вошел Марсаль и передал Лефрану, что шейх желает с ним говорить.

— Пусть его приведут, — ответил Лефран.

Шейх Эль-Абиода выигрывал время. Он подробно рассказывал о восстании, о приготовлениях к нему, и его слушали, забывая о времени. Наконец, шейх предложил привести Лефрану пленников, если его отпустят за ними.

— Но какая у меня гарантия? — спросил Лефран.

— Мое честное слово.

— Но ты так часто давал и не сдерживал его.

— Тогда я не вижу выхода, — сказал эмир.

Лефран хорошо знал шейха и не доверял ему, но в то же время ему хотелось спасти жизни, которые, несомненно, погибнут в атаке, и получить пленников без единого выстрела.

— Позовите мне Али — произнес он.

Али был унтер офицер, двадцать лет уже служивший в армии. Когда Али пришел, Лефран объяснил ему положение дел и закончил словами:

— Ты пойдешь за ним следом. Ты будешь слышать все, что он скажет, и если что-нибудь покажется подозрительным, ты разнесешь ему череп.

Шейх невозмутимо слушал. Он встал и смотрел в окно. Наступил рассвет. В воздухе пронесся какой-то свист. Марсаль насторожился:

— Это лисица песков. — улыбнулся Фавр, — наше присутствие ее не стесняет.

— Лисица песков выходит на охоту ночью, — возразил Лефран, — я впервые слышу ее призывный крик на рассвете.

Шейх прикрыл веками глаза, чтобы никто не мог видеть блеска его взгляда. В призывном крике лисицы песков он узнал условный знак маврских племен.

_____

В то время, как шейх в сопровождении Али направился к воротам города, вокруг дирижабля началась какая-то суетня. Солдаты-спаги образовали на дюнах маленькие посты. В наступающем дне раздавались жалобные свистки, треск выстрелов. Со всех сторон стали появляться мавры. Начинался бой.

Дирижабль поднялся на высоту около трехсот метров. Он призывает на помощь аэропланы; его пушки, митральезы неистовствуют. Мавры бегут, но снова сформировываются за прикрытием дюз и открывают огонь.

Мавры бегут…

Лефрана терзает мысль: что делается теперь в Городе Песков? Дирижабль медленно подплывает к тому месту, где находятся монументальные ворота. Там кишат мавры. Симиар сбросил бомбу. Она упала со свистом и разорвалась внизу, поднимая песочные вихри.

Через четверть часа прибудут аэропланы, и бой кончится. Мавров спасает только отчаянное бегство. Но что произойдет за это время с пленниками? И какова во всем этом роль шейха?… — Тысячи мыслей роятся в голове Лефрана.

Когда бой начался, шейх затрепетал от радости. Если бы следом за ним не шел Али, он бросился бы к Городу Песков и спасся бы там. Но унтер-офицер, шедший за ним по пятам, связывал его движения и шейх притворялся равнодушным ко всему.

Вдруг за спиной его раздался крик. Али упал на песок. Он был ранен, но шейх решил, что он убит, скинул бурнус, чтобы он не стеснял движений, и бросился бежать. В тишине пустыни выстрелы артиллерии казались особенно оглушительными. Несколько раз шейх принужден был ложиться на песок, спасаясь от выстрела. Наконец, он скрылся в ворота.

Мавры были в смятении. Они бросались по всем направлениям, как застигнутые ливнем муравьи. Предводитель мавров сделал шейху доклад. Положение было ужасное. Когда начался бой, пленники углубились в город, за ними не последовали и теперь их не могут найти.

Между тем Urbs Arena была окружена, Полоспевшие аэропланы снизились, на каждом было по трое людей, не считая пилота, и два пулемета. Установленные на подвижных треножниках, пулеметы сверкали на гребнях дюн. В лазури кружились другие летчики, бдительные стражи.

Появилась цепь броневых гусеничных автомобилей, вооруженных пулеметами. Они добрались сюда, искусно избегнув движущихся песков.

Вокруг дирижабля, зорко охранявшегося, оживленно беседовали спасшиеся из этого кровавого приключения путешественники. Дюкро в подробностях рассказывал Лефрану все, пережитое им и его спутниками Они спаслись благодаря Марсану. Арабы плохо знали подземный город. Но Марсан, кое-как питаясь, отдавая сну всего несколько часов, без устали обегал улицы, легко ориентируясь в странном лабиринте. Он нашел несколько выходов и через один из них вывел путешественников, как до этого вывел Валентэна.

Около дирижабля, зорко охранявшегося, беседовали путешественники.

— Теперь нужно взять в плен этих бандитов, — сказал Лефран, — Дюкро, поручаю вам эту операцию.

Дюкро созвал командиров отдельных частей и отдал распоряжения.

Дело было простое. Отряд с газами пройдет через вход, неизвестный маврам, и осажденным останется только сложить оружие.

— Я атакую, когда прикажете, — сказал Дюкро Лефрану.

— Через десять минут, — ответил тот.

_____

Дюкро стоял на гребне дюны и в бинокль смотрел на ворота города.

— Каково положение, Дюкро? — спросил Лефран. — Все выходы охраняются?

— Все. Мавры в мышеловке.

Время идет. Дюкро посматривает на часы. Лефран спрашивает взглядом:

— Что же, Дюкро?

Два часа спустя Лефран был вне себя от гнева. Газовая атака осталась безрезультатной. Во всем Городе Песков не оказалось ни одного туземца. В полузасыпанном храме, служившем конюшней, нашли верблюдов и мулов, люди же все бесследно исчезли. Даже Мар сан растерялся и заявил, что он тут бессилен.

В то время, как Лефран отдавал приказание, чтобы путешественников отвезли в автомобилях на ближайшую станцию транссахарской дороги, к нему подошел Тикеадор.

— Сделайте честь меня выслушать, — сказал он, — и не пройдет двух дней, как эти разбойники будут в ваших руках. Я сам не прочь сказать наедине несколько слов этому негодяю-шейху. Так вот, это очень просто…

_____

Шейх Эль-Абиода, скрывшись за одной из колонн монументальных ворот, видел все приготовления к атаке. Пулеметы расставлялись методически на гребнях дюн. Вдали, на спинах солдат он видел аппараты для газовой атаки. Шейх участвовал в европейской войне и понял. Но что же делать?

Броситься на противника и умереть смертью храбрых или же ждать, ждать приговора судьбы?

Вдруг шейх увидел рядом с собой негра Мабруки. Этот человек, еще в детстве приведенный сюда с Нигера, уже много лет жил в Городе Песков. Он ходил за верблюдами, поднимал воду из колодца и был в своем роде как бы сторожем города.

— Что ты будешь делать, шейх? — спросил негр.

— Умру, — ответил араб. — Все кончено.

— Но можно бежать.

— Каким путем?

— А «Мать вод»?

Араб пристально смотрел на негра. Неужели опасность повлияла на его мозг? Но Мабруки все улыбался своей странной улыбкой.

— Пойдем, — сказал он, — время не ждет.

Мабруки с глиняной лампой в руке шел по улицам подземного города. Он проходил под арками, перелезал через коллонны. Дальнейший путь ему преградила гранитная стена.

— «Мать вод», — сказал он шейху.

Шрйх вгляделся. Это была полузасыпанная песком арка римского акведука. Негр указал ему зияющее отверстие на высоте человеческого роста и объяснил, что оно ведет в древний акведук.

— Этим путем, — сказал негр, — можно дойти до большой пещеры, половина которой в тени, половина — на свету.

Это значило, что это была открытая пещера.

— На каком расстоянии она отсюда? — спросил шейх. Но для Мабруки не существовало понятия о пространстве. Да в сущности это было и безразлично шейху: там ждало спасение.

Воины, в числе ста десяти человек, захватив оружие, провиант и лампы, двинулись по улицам, стараясь не оставлять следов. Один за другим они вошли в канал акведука и с Мабруки во главе двинулся молчаливый отряд Дорога была трудная. Приходилось то сгибаться, то ползти на четвереньках. Амаду шел последним и стонал.

Мавры один за другим вошли в канал акведука

Ширина канала была приблизительно метра в полтора, но высота его достигала человеческого роста. Акведук был так солидно выстроен, что устоял против натиска песков пустыни.

Шейх торжествовал. Лефран теперь потерял их следы. Они, — шейх взглянул на свой маленький компас, — если им немножко повезет, скроются в направлении Рио-де-Оро, а там война начнется снова…

Так прошли ночь и день. Тяжкие часы, даже для выносливых мавров. Наконец, Мабруки сделал знак: они были у цели.

Шейх поднял лампу. Полувыгоревший фитиль давал слабый свет. Пещера, несомненно, была очень большая и служила римлянам, невидимому, резервуаром для воды. Шейх взглянул на часы: была полночь. Вокруг все было погружено во мрак, только в глубине мерцал какой то слабый свет. За выходом из пещеры была ночь Сахары.

Вдруг яркий свет залил всю пещеру. Лучи четырех прожекторов били шейху и его спутникам прямо в глаза. За прожекторами, в их отблеске, стояли солдаты с ружьями.

Пораженный шейх остановился. Лицом к лицу с ним стоял Тиксадор, улыбающийся, со шляпой в руках. Шейх оглянулся. Он был в стальном круге.

Арабам было приказано сложить оружие. Они тотчас же покорились. Только шейх вдруг выхватил кинжал и бросился на Тиксадора.

Раздался выстрел… Вспышка пламени… Немного дыму… Шейх с пробитой нулей грудью упал ничком на землю. Выстрел Валентэна, стоявшего за спиной Токсадора, убил его наповал.

_____

Некоторое время спустя, когда все само собой успокоилось после неудачной авантюры шейха, широкая публика узнала следующее.

Тиксадор заметил, что у одного из автомобилистов было с собой несколько собак-ищеек. Почему не воспользоваться их удивительным инстинктом?

Им дали понюхать одежду и сбрую, брошенную маврами, и они пошли по следу. Они привели Тиксадора, Лефрана, Дюкро и Марсана к отверстию в акведуке.

Дюкро точно осенило:

— Это вход в акведук, — сказал он, а километрах в пятидесяти отсюда, если не ошибаюсь, большая пещера. Ее когда-то осматривал Мейер и нашел, что это выход из акведука.

— В таком случае, — сказал Тиксадор, — я хотел бы быть в первом ряду при встрече шейха.

_____

Путешественники выказали замечательную энергию. Никто из них не захотел возвращаться в Алжир. Они отдохнули несколько дней в Тимбукту, а затем продолжили путешествие по транссахарской железной дороге.

За день до Форта-Лами они проезжали мимо озера Чад. Берега озера заросла папирусом удивительного бледно-зеленого тона, небо было однообразно — голубого цвета, поверхность озера сверкала матовым блеском.

Рожэ и Алина так были поглощены друг другом, что когда к ним подходил Марсан и начинал излагать свои исторические теории, они едва ему отвечали.

— Да оставьте же их в покое, — говорил Тиксадор, — разве вы не видите, что ваша наука их интересует не больше, чем и устой орех.

Лес прекратился, поезд бежал среди песков с редкими деревьями. Он достиг берегов широкого Коего. Вдоль берегов группы туземцев шли к станциям и несли на головах продукты своих деревень: маниоку, или просяную муку в больших корзинах, прикрытых листьями.

Затем началось первое расставание. Одни ив путешественников ехали назад тем же путем, другие плыли домой морем. Начались пожатия рук, обещания свидеться снова. На вопрос Тиксадора о его планах, Валентэн ответил:

— Я возвращаюсь в Тимбукту вместе с Дюкро. Он обещал, что сам покажет мне плантации хлопка на Нигере. Вы знаете, это, ведь, главная цель моего путешествия.

_____

Несколько месяцев спустя в Тимбукту состоялся брак Алины Дюкро с Рожэ Валентэном. Счастью молодых людей не хватало одного: присутствия их спутников по путешествию. Сначала они надеялись было на приезд Марсана, так как Urbs Arena стала центром современной археологии. Весь ученый мир был раскален добела этим открытием. Марсан же единогласно был избран охранителем раскопок.

Когда свадебное шествие тронулось, на улице началась какая-то суета, поднялись крики. Показался огромный автомобиль, вероятно не меньше, чем в сорок лошадиных сил, на шести колесах, очень высокий и закрытый. Такой автомобиль годился бы и для пустыни, и для зарослей. Из него вышел Тиксадор в дорожном костюме.

Шествие остановилось, потому что Тиксадор должен был всех перецеловать.

— Вы думали, — обратился он к Алине и Рожэ, — что я допущу, чтобы вы поженились, не получив от меня маленького подарка?

По знаку Тиксадора автомобиль остановился перед молодой парой, и Тиксадор указал им на него:

— Садитесь в него, дети мои, это мой свадебный подарок…

И шествие двинулось дальше…

ПРИГОВОР О ПОВЕШЕНИИ

Рассказ ФРЭНСИСА БИДИНГА

Иллюстрации Д. ФОКСА

I

Мистер Партридж сложил ранний выпуск «Вечерних Новостей» с привычной ему механической точностью и встал, слегка покачиваясь, когда поезд в 12.35 из Ватерло начал замедлять ход у платформы. Когда поезд остановился, он взял с соседнего сиденья свою шляпу и приготовился выйти из купэ.

В окне появилось смеющееся лицо. Дерек и за его спиной Молли ожидали на платформе. Какой у него был великолепный старший сын — на голову выше отца и притом широкоплечий! А пятнадцатилетняя Молли, стройная, как дриада! Конечно, они в мать и, уж если на то пошло, так и ум у них ее. Он никогда не мог понять, что нашла в кем Гертруд, когда решилась выйти за него замуж. Его родственники всегда выражались по этому поводу совершенно откровенно. Она вышла за него замуж, — говорили они, — из-за денег.

Может быть, и не только из-за денег, потому что Гертруд не была мелочной женщиной. Может быть, она все же вышла за него замуж и но любви. Ведь, любовь была такой таинственной и непостижимой вещью. Во всяком случае, Гертруд очень хорошо к нему относилась. И дети тоже. Что ж, он всю жизнь делал для них все возможное, никогда не думал ни о чем другом… Что же касается Гертруд, то он никогда в жизни не взглянул на другую женщину.

Но какая-то мысль задерживалась в его мозгу и беспокоила его. Что это было такое? Ах, да, говорят, Гертруд вышла за него замуж из-за денег. Откуда у него вдруг такое странное чувство чего-то неприятного? Он приехал к семье на субботу и воскресенье, и в эти дни своего отдыха он никогда не думал о некоторых вещах. Например, эти румынские нефтяные акции. Фирма купила их по 81; вчера они были 73, а сегодня утром котировались по 69^3/8. Но это были дела, а тут у окна стоял Дерек и весело улыбался ему.

Вместе с сыном и дочерью он сед «автомобиль и воздух ободрил его. Он во всяком случае был свободен от деловых забот до понедельника, а тут была его семья, так радовавшаяся его приезду. Как он любил их всех: Дерека, Молли, Джона и последнего из всех, Дика, их малютку, «Вениамина», родившегося много времени спустя после первых детей.

Автомобиль сделал резкий поворот налево, так что Партридж крепко ухватился за боковую стенку. Они подъезжали к дому. Вот в дверях стоит Гертруд, его жена, стройная и нежная. Восемнадцать лет супружеской жизни и ни одной ссоры… восемнадцать лет любви, преданности, счастья. И годы как будто не касались ее. Она была все та же, больше похожая на дочь, чем на жену, в своей короткой юбке и с подстриженными волосами.

II

Да, конечно, все было в порядке. Совершенно не о чем было беспокоиться. Румынские акции были так же прочны, как дом, хотя, конечно, никогда не знаешь, как пойдут дела в этих странах, где у политики была способность неожиданно переплетаться с коммерческими делами.

Вечером того же дня пришла телеграмма от компаньона Партриджа. Он дважды внимательно перечитал ее. Так, значит, румынский министр умер. А этот молодчик был человек с характером, знал чего он хочет.

— Плохо дело, — сказал себе Партридж.

Но только в понедельник, приехав к себе в контору, Партридж узнал, что он разорен.

III

Два дня спустя мистер Партридж сидел один в своей конторе. Давно прошел час, когда он обычно уезжал домой. Он пропустил все поезда и теперь уж нет ни одного, который привез бы его домой во время к обеду. Гертруд будет в недоумении спрашивать себя, что же случилось. Ему придется объяснить ей, а он не говорил ей о крахе еще ни слова. Он ни разу не опаздывал за двадцать лет к обеду, не предупредив семью по телефону. Это показывало, как теперь серьезно было положение.

Он все еще не хотел верить худшему. Сегодня была среда, и с понедельника, когда так ужасно пали румынские нефтяные акции, он жил в каком то тумане. Он ничего не видел ясно, не хотел видеть ясно. Он боялся фактов, боялся всех, кто мог заставить его обратить на них внимание. Пугал его, например, Уокер, конторщик, тридцать лет служивший в фирме. Уокер попытался сказать несколько неловких утешительных слов, но они не утешили, а привели в ужас мистера Партриджа. Вид Уокера сказал ему, что все, может быть, еще хуже, чем он думает.

Потом был еще его компаньон Бентхэм, который пугал еще больше, чем Уокер. Тон у Бентхэма был беспечный, и в то же время в нем было что-то фальшивое. Золотая цепь, протянутая через его жилет, вдруг стала казаться неприличной. Бентхэм продолжал говорить о спасении положения, но Партридж знал, что он сам не верит тому, что говорит.

Партридж всегда всецело доверял Бент-хэму. Он, быть может, слишком много предоставлял своему компаньону. Бентхэм делал деньги для них обоих, но большая часть денег, которые он делал, как будто перестала фигурировать в делах фирмы «Партридж и Бентхэм». И Бентхэм стал поговаривать о выходе из дела.

Уокер дал Партриджу книги, и один в конторе, Партридж пытался понять их, как поймет официальное лицо, знакомясь с делами обанкротившейся фирмы.

Все. наконец, было ясно: Бентхэм обобрал своего компаньона и обесчестил фирму.

Но Партридж уже забыл Бентхэма. Что значит теперь Бентхэм? Всему пришел конец. Гертруд останется теперь без гроша. Что будет с детьми? Он всю свою жизнь посвятил служению семье и привык смотреть на себя, только как на средство для добывания им всего, что им нужно.

А теперь… Они были вправе проклинать его. Хотя бы Гертруд. Он взял ее молодость и красоту и всегда чувствовал себя перед ней в долгу. Бею свою жизнь он посвятил выплачиванию этого долга. А теперь он был нищий, и ему было уже за пятьдесят лет. Теперь уж она не могла его больше любить, он был недостоин ее любви. Он легкомысленно разбил всю будущность детей, и она никогда больше не захочет и взглянуть на него.

Да, она никогда больше не захочет и взглянуть на него, если он как нибудь не спасет семью от несчастья. Он должен взять себя в руки. Ведь он еще может что-то сделать, только надо найти, что именно. Разве не было никаких возможностей для отчаявшегося человека, не заботившегося о том, что будет с ним самим, для человека, который никому уже не был больше нужен. Он должен придумать что-то.

Партридж наклонился и отпер нижний ящик своей конторки. Там он хранил свои личные бумаги, которых не должен был видеть даже его доверенный секретарь. Он нашел и развернул свое завещание и горько рассмеялся, просматривая его. Оно теперь не стоило даже той бумаги, на которой было написано. Рядом с ним лежал другой, большой конверт. Партридж раскрыл его дрожащими руками. Все было в порядке, а в маленьком отделении в ящике конторки были спрятаны квитанции на уплаченные премии.

Это было единственное, что у него осталось. Это представляло 30.000 фунтов, большую сумму. Он никогда не откладывал денег, а предпочитал помещать деньги таким способом: выплачивать большую премию и иметь большой страховой полис, что было вполне верное дело, и вот его результат, — 30.000, маленькое состояние. Этого было бы совершенно достаточно, чтобы обеспечить жизнь его семьи.

Да, но для того, чтобы они получили эти деньги, ему нужно умереть. Единственное, что он мог теперь для них сделать, это — умереть. Так вот к чему пришло: мертвый — он значит для своей семьи больше, чем живой. У него началось сердцебиение… Гертруд получила бы деньги. Ей не пришлось бы резко менять жизнь.

Партридж открыл другой ящик и вынул из него револьвер, лежавший там уже много лет. Он купил его когда-то по совету Уокера, считавшего благоразумным иметь на всякий случай под рукой оружие. Это было после сенсационного ограбления на Грэсчерч Стрит, когда старик Хэнсон был захвачен в собственной конторе несколькими грабителями. Как он тогда посмеялся над Уокером! Но револьвер был куплен, и вот он лежит рядом с коробочкой с патронами. Партридж проверил револьвер, и он оказался заряженным. Но, ведь, он был заряжен уже десять лет тому назад, и патроны могли отсыреть. Лучше убедиться.

Он торопливо вытряс все шесть патронов на ладонь и положил их на стол. Потом он выбрал шесть новых патронов, снова зарядил револьвер и положил его перед собой.

Револьвер лежал на страховом полисе с повернутым вниз по листу дулом.

Партридж механически прочитал слова, на которые револьвер указывал. Он прочитал их раз, потом еще и еще. И в то время, как он читал, надежда умирала в его сердце. Черным по белому значилось: этот полис недействителен в случае самоубийства застраховавшегося.

Так он не мог себя убить! Если бы он это сделал, полис потерял бы всякую цену. Он мог умереть только естествен! и ой смертью или вследствие несчастного случая. Естественная смерть исключалась. Его хватит еще но-крайней мере на десять лет. Несчастный случай было трудно организовать так, чтобы он не походил на самоубийство.

И тут его вдруг осенила мысль. Он ухватился за ручки кресла и откинулся назад. Капли пота выступили на его лбу, но он не заметил их. Он нашел… II как это ему раньше не пришло в голову.

Он взял в руки полис и внимательно перечитал его с начала до конца. Да, конечно, выход найден.

Мистер Партридж засмеялся. В душе его почти было торжество. Что можно было сказать против этого? Опозоренное имя? Но они потом легко могли переменить имя. 30 000 фунтов были бы деньгами Гертруд, на них не могли бы наложить ареста, или перечислить их в актив его имущества. Как странно, что он давно уже позаботился об этом.

Партридж с внезапной решимостью снял телефонную трубку. Бентхэм сначала, конечно, отказался снова вернуться в контору. Но мистер Партридж сообщил своему компаньону, что только что сейчас ему невероятно посчастливилось. Он, конечно, не мог всего объяснить по телефону, но положение было спасено. «Партридж и Бентхэм» снова живут! Он продолжал объяснять Бентхэму, что совершенно неожиданно нашел способ получить в свое распоряжение 30 000 фунтов.

— Больше, чем нужно, — смеялся он сухим смешком, — больше, чем нужно, не правда ли? — чтобы вывести вас из затруднений.

Ожидая компаньона, мистер Партридж сидел очень тихо. Он весь ушел в воспоминания. Он снова переживал свой медовый месяц в Амальфи. Он видел улыбающееся море и мягкие очертания скал, увенчанных оливковыми деревьями. Как они с Гертруд улыбались над этой мозаикой, изображающей Иону и кита в той древней и прекрасной церкви..

Вдруг раздались шаги.

— Ну, что? — спросил с порога голос. Партридж встал.

— Это вы, Бентхэм? — спросил он.

Да, в дверях стоял Бентхэм. Вот его золотая цепь, с трудом стягивающая по животу расстояние между карманами его жилета.

Партридж спокойно подошел к нему, поднял револьвер и прострелил голову своему компаньону.

Потом он подошел к своей конторке, взял в руки телефонную трубку и вызвал ближайшее полицейское отделение.

IV

Партридж был очень обеспокоен поведением своего адвоката. Прежде всего он не желал никакого адвоката. Он даже отказался от каких бы то пи было шагов и просто признал свою вину. Но ему, конечно, назначили адвоката. Здесь было уголовное преступление и ему полагался адвокат. Некий молодой человек, Томлинсон, должен был выступать за него. Томлинсон приходил в камеру к Партриджу, чтобы переговорить с ним.

Партридж был обеспокоен поведением своего адвоката.

Партридж не особенно приветливо встретил своего адвоката и ничего не сделал, чтобы помочь защите. Какой был в этом смысл? Он признал себя виновным и ему нечего прибавить к показаниям, данным им при аресте. Все было так ясно. Он поссорился со своим компаньоном Бентхэмом, который ушел из конторы в обычное время, около пяти часов. Партридж остался в конторе, думал о своей ссоре с компаньоном и постепенно пришел к решению разделаться с ним.

В 7 ч. 10 м. он позвонил Бентхэму и обманом заманил того снова вернуться в контору. Когда Бентхэм пришел, Партридж тотчас же застрелил его и затем отдался в руки полиции.

Что могло быть проще этого? Закону оставалось только возможно скорее дать ход этому делу…

А вот теперь этот молодой нахал уже в суде настаивает на выяснении дела. Какая у него цель? Заключенный признал себя виновным и не искал оправданий. Он хладнокровно и обдуманно совершил преступление. Он готов к приговору.

Но что это такое? Адвокат упорно останавливается на характеристике Бентхэма и его злодеяниях. «Мне жаль, что мне приходится так резко говорить про мертвого, но факты неопровержимо доказывают, что Бентхэм обманул своего компаньона, обобрал его и его семью… Я допускаю, что мой клиент действовал в величайшем возбуждении».

Откуда мог адвокат извлечь все это про Бентхэма? Он сам ничего такого не говорил. Не говорила ли ему Гертруд? Гертруд! Сердце его застучало. Он видел ее только раз со времени ареста.

Но это же было невыносимо. Нужно как-то заставить этого дурака замолчать!

Партридж торопливо нацарапал записочку. Адвокат прочитал ее, но продолжал говорить, как будто бы в этой записке ничего и не было написано.

Наконец-то он замолчал. Он говорил почти полчаса, просто на просто терял понапрасно время. Но суду, ведь, все равно не было выбора. Они должны будут признать его виновным и судье придется применить закон. Можно было быть вполне спокойным, что дело кончится, как он ожидает, но все же Партридж был встревожен.

Теперь председатель в своем резюме подводил итоги. Это не могло долго тянуться. Умный, деловой человек этот председатель… не терял ни времени, ни слов. Да, все шло хорошо. Председатель предлагал вынести обвинительный приговор. Это был следующий шаг вперед.

Партридж облегченно вздохнул.

— Подсудимый, имеете ли вы сказать что-нибудь, что спасло бы вас от смертного приговора?

Один из стражников, между которыми стоял Партридж, толкнул его локтем. Была минута полной тишины.

— Ничего не имею, — сказал Партридж со странной улыбочкой.

И он все еще улыбался, когда его вели вниз после того, как был вынесен смертный приговор.

V

Первую неделю в камере приговоренных Партридж чувствовал себя хорошо, на третий день к нему пришел юрист по делу его банкротства.

Все его имущество было теперь реализовано и он будет, повидимому, в состоянии заплатить по крайней мере восемнадцать шиллингов за фунт[5]. Это некоторым образом было утешительно, очень утешительно. Конечно, Гертруд и дети оставались неимущими, но, слава богу, ненадолго, всего на несколько дней. Исполнение приговора не могло быть отложено надолго, потому что он отказался апеллировать, а это, конечно, значительно ускорит дело. На следующий же день после исполнения приговора семья получит 30 000 фунтов. Тут уж не могло быть другого исхода.

Да, он устроил все очень умно. А друзья его, все те, что еще считали возможным признавать его, — думали, что он сошел с ума. Партридж снисходительно улыбнулся, и продолжал улыбаться к удивлению тюремщика, охранявшего его камеру. За ним, как за смертником, следили день и ночь. Это было тяжело, но это было частью того, с чем он должен был мириться, как с последствиями собственного свободного выбора. Он понял это и покорился. Все это он делал для своей семьи.

Смерти он не боялся нисколько. Собственно беспокоило его теперь только одно. Наступал день, когда ему придется прощаться с Гертруд. Это будет ужасно. Он с каждым днем все больше и больше боялся этого. Ей будет лучше, когда она избавится от него, но она, может быть, не сразу это поймет. На это потребуется время и, во всяком случае, каждой жене тяжело прощаться с мужем, которого повесят. Ему-то, конечно, будет ужасно тяжело. Он увидит, как она уйдет из камеры и потом уж никогда больше не увидит ее. Это была ужасная мысль.

Как она с ним поздоровается? Единственный раз, когда они встретились после ареста, она казалась совсем пришибленной. Она была очень спокойна и единственным признаком ее волнения было то, что о <а поцеловала его теплее, чем обычно. Если бы она также вела себя и во время последнего прощанья! Иначе он не знает, что будет с ним.

Он, конечно, никогда не сможет ни сказать, ни даже намекнуть ей на истинную причину его преступления. Пусть она останется совершенно невинной, он не хочет делать ее своей сообщницей. Пусть она думает, что он либо был выведен из равновесия низостью компаньона или же — что он действовал в припадке внезапного безумия.

VI

Прощание было не так тяжело, как он думал.

Начальник тюрьмы пришел к нему в девять часов утра и спокойно объявил, что Партриджа повесят на следующий день в 8 часов утра.

Партридж добродушно улыбнулся своему надзирателю, который удивленно смотрел на него, покачивая головой. Но Партриджа не смущало поведение надзирателя. Этотчеловек, как и многие другие люди, конечно, думал, что он сошел с ума. По мнению надзирателя было невероятно, что приговоренный улыбается, когда ему прямо говорят, что его повесят через двадцать четыре часа. Но, ведь, он, Партридж, имел все основания улыбаться. Его план удался. Сообщение начальника тюрьмы ставило точку, и ему больше не о чем было беспокоиться. Вот, например, этот Томлинсон, или, как его там, Томкинсон, доставил ему несколько неприятных минут своими «смягчающими обстоятельствами». К счастью, суд был вполне благоразумен и вел себя отлично. А теперь был назначен и час приведения в исполнение приговора.

Партридж сидел на краю кровати или ходил взад и вперед по камере. По временам он обращался к надзирателю:

— Скажите мне, я думаю, что завтра все будет в порядке? Никаких ошибок быть не может?

— Этого нечего бояться, — говорил надзиратель. — Никогда никаких задержек не бывает. Об этом вам нечего беспокоиться.

— Я хочу сказать, — продолжал Партридж, — что если веревка оборвется или упадут бревна или, вообще, случится что-нибудь такое, а человек все еще жив, должны отсрочить приведение приговора в исполнение…

— Об этом не беспокойтесь, — успокоительно сказал надзиратель, — это случалось не чаще, чем раза два за последнее столетие.

— Отлично, — сказал Партридж и снова улыбнулся.

— Забавный старик, — подумал про себя надзиратель.

— Помнится, — продолжал разговаривать Партридж, — я где-то читал про повешение одного плотника. Перед казнью он сказал начальнику тюрьмы: «я думаю, вы понимаете, что мой профессиональный долг требует, чтобы я сказал вам, что эти подмостки ненадежны». Очень забавно, не правда ли?

Надзиратель не ответил, потому что не знал собственно, что ему сказать. Но раздался стук в дверь камеры, и затем дверь распахнулась.

Партридж обернулся и увидел Гертруд, пришедшую проститься.

Мгновение он стоял совсем тихо и в голове его была полная пустота. Он мог только смотреть на нее, заполняя ею свое зрение. Как она была прекрасна, как она стоила всего того, что он делал ради нее, и еще больше этого. Ей всегда был так к лицу серый цвет.

Они стояли и смотрели друг на друга. Наконец, Партридж заметил, что Гертруд плачет. Это было совсем нехорошо. Он обнял ее и попытался успокоить.

— Ты не должна плакать, — было все, что он мог сказать.

Через ее плечо он увидел, что надзиратель повернулся к ним спиной. — Это очень деликатно с его стороны, — подумал Партридж.

— Постарайся вообразить, дорогая, что я уезжаю в далекое путешествие, — сказал Партридж, хотя и сам не знал, зачем говорит такие неподходящие слова.

Но жена его могла только проговорить:

— Мой дорогой, я люблю тебя!

Это было очень хорошо с ее стороны, в особенности потому, что, она говорила искренно. Он, наконец, совершенно убедился в том, что Гертруд его любит, и это тем более было причиной сделать все, что он мог, чтобы спасти ее от разорения по его же небрежности. Он никогда не мог бы отплатить ей за ее любовь, которую она так щедро отдавала ему, даже если бы прожил еще сто лет. Но ему осталось прожить всего несколько часов, и он умрет для нее, если не может жить для нее, умрет ради ее счастья и спокойствия, рада будущего детей, которых они так нежно любят.

VII

Его подняли в шесть часов утра. Он хорошо спал и проснулся с трудом. Шесть часов — был варварский час для того, чтобы брать человека. Разве они не могли в более удобное время приводить в исполнение приговор? Он тихонько ворчал, одеваясь в улыбаясь.

Он надел собственное платье и отказался от завтрака. Так рано утром ему только и нужно было чашку чая.

Он был готов и уже ждал некоторое время, когда вдоль по корридору раздались шаги.

— Это, вероятно, священник, — сказал надзиратель. Но надзиратель, повидимому, ошибался, потому что, когда расскрылась дверь, на пороге стоял начальник тюрьмы, за ним доктор и уже после всех пришел священник.

Надзиратель отступил в сторону, когда они вошли, и Партридж стал искать глазами кого-то еще. Как будто отсутствовало самое важное лицо. Где же был палач?

Но времени оставалось еще достаточно для его прихода. Было всего половина седьмого и, может быть, нужно сначала пройти через какие-нибудь формальности.

Да, он был прав относительно этих формальностей. Теперь все смотрели на начальника тюрьмы, который с очень торжественным лицом читал принесенную нм бумагу.

Эта бумага, вероятно, важная, потому что все были очень серьезны, и начальник тюрьмы время от времени посматривал через край листа, пак будто бы для того, чтобы убедиться, что смысл бумаги понятен человеку, которого она касается.

Партридж собрался с мыслями. Он должен слушать, что читает начальник тюрьмы. Что означали эти слова? II где он их прежде слышал?

«…преступление, совершенное под влиянием величайшего возбуждения… смягчающие обстоятельства… Смертный приговор заменяется пожизненной каторгой»…

Партридж тупо смотрел перед собой.

— Мне очень жаль, Партридж, — сказал начальник тюрьмы, — что я не мог вам раньше сообщить об облегчении вашей участи. Я узнал это только полчаса тому назад.

Партридж продолжал тупо смотреть перед собой.

— Вы можете подать прошение… — сказал священник, в то время, как начальник тюрьмы повернулся, чтобы уйти.

Партридж поднял голову. В глазах его вдруг загорелась надежда.

— Подать прошение?.. — повторил он.

— Да, — еще ласковее продолжал священник, — вы можете в случае хорошего поведения подать прошение о помиловании через тринадцать лет.

ПОЛОСАТЫЕ

ИЗ ЖИЗНИ ПРИМОРЬЯ

Рассказ Г. ДАУРОВА

Иллюстрации С. ЛУЗАНОВА

_____

Тигр на Амуре — бытовое явление, настолько частое, привычное и заурядное для старожилов, что дивиться и подчас ужасаться обилию этого зверя может лишь свежий, непривычный человек. Старожил только рукой махнет, когда заходит речь о тигре или «полосатом» — по амурской его кличке.

Обилие тигров в Приморье создало не только специально тигровый промысел, но и целую кучу рассказов, былей, анекдотов как о самих полосатых хищниках приморской тайги, их нравах, обычаях и повадках, так и об охотах на них. Любой бывалый охотник-уссуриец с удовольствием порасскажет их вам сколько угодно. Ни одна охота ведь не дает столько острых, захватывающих впечатлений и рискованных моментов, как охота на грозного полосатого владыку приморской тайги. Он силен, смел, свиреп и хитер почти человеческой хитростью, когда выскальзывает из подстроенных ему ловушек и сам их подстраивает преследующему его охотнику. Смертью или тяжкими увечьями на тигровых охотах поплатилось не мало опытных уссурийцев-таежников: — дешево этот зверь почти никогда не дается в руки…

Два рассказа, приводимые здесь, совсем не выдумка автора это подлинные тигровые были, переданные мне или самим участником, или очевидцем этих случаев. Таких повествований можно было бы привести еще целые десятки…

С ТОПОРОМ НА ТИГРА.

— Завтра распорядитесь сделать наряд на заготовку дров в урочище Чумар, как обыкновенно…

— Слушаю-сь…

— Да не забудьте: — красноармейцам кроме инструмента и продовольствия захватить с собой винтовки и боевые патроны. Чем чорт не шутит — в здешних местах тигры не редкость…

— Слушаю-сь. Будет исполнено, тов. командир.

Н-ский погранпост расположен в глубине бухты св. Ольги. Подковой вдается в берег бухта и ширится далее густосиняя морская гладь; грузными лесистыми громадами вплотную к берегу сползают дикие горные хребты — отроги Сихота-Ашня. Кучка бревенчатых бараков поста приткнулась у их подножий, утонув в колючих пышных хвоях вековых кедров и лиственниц; вплотную к баракам надвинулась уссурийская нехоженая тайга. Нелегко на Н-ском посту его обитателям — на десятки верст кругом по побережью лесистого хребта непроходимая, кишащая зверем и птицею тайга — обиталище медведей, изюбрей, рыси и полосатого красавца тигра, глухомань, безлюдье, дикая пустыня. Ближайшее жилое место в пятидесяти верстах далее по побережью и раз в неделю оттуда морем прибегает пограничный катер с почтой, продовольствием и последними известиями. Ждут на посту катер, как манну небесную…

С давних времен на Н-ском посту повелось заготовлять дрова на зиму силами красноармейцев. Топором валят в тайге красноармейцы вековые матерые сосны, кедры и лиственницы, пилят, аккуратно выкладывают на таежном порубе свеже-пахнущие, аппетитные штабеля дров — подсыхать до осени. В зимние штормовые вечера так жарко и весело пылают в барачных печах сухие кедровые или лиственичные поленья. Тайга кругом такая — десять лет руби — не вырубишь и в половину…

Красноармейцы на заготовку дров идут охотно и весело. И обычно от желающих попасть «на дрова» — отбою нет.

Так и теперь… Два десятка красноармейцев с комвзводом во главе с топорами, пилами и винтовками выступили на очередную заготовку дров в глубокой лесной пади, меж двух горных хребтов, верстах в пяти от поста. Весело, с песнями, шутками и горластым дружным смехом шли таежной тропой к намеченному урочищу красноармейцы. Скинув гимнастерки, разбили лагерь в вековой тайге и, засучив рукава, с гомоном и прибаутками, принялись за первый почин. Зазвенели топоры, завизжала, зашурхала по дереву острозубая пила и далеко по тайге разнесся, тревожа зверье, этот шум, смех и порой гулкое, пушечное буханье подпиленного, рухнувшего великана-кедра или высоченной, прямой, как свеча, лиственницы.

Молодой красноармеец Федорчук лишь недавно на посту. Прибыл парень издалека, с синеводной Ингоды, из безлесных степей Забайкалья, и с непривычки долго не мог привыкнуть к новым местам. Пугала дико-величавая суровая красота горных лесистых хребтов вековой тайги, зеленым лесным морем шумевшей кругом, пенящееся у береговых утесов когда ласковое, а когда и грозное море, пугали и рассказы товарищей о тайге и таежном зверье — медведях, волках, рысях и тигре, нередко появлявшемся в окрестностях поста. Тигра Федорчук боялся больше всего; наслушался о нем страстей еще при отправке в Хабаровск, и товарищи подсмеивались над этим и дома, и в бараках, и теперь, на таежном урочище.

— Эй, Федорчук! — кричал весельчак и шутник Евстропов, — поглядывай, паря, по сторонам-то! Неровен час, «он» подберется…

— Он, ребята, таких новичков, как наш Федорчук, издали чует. Зверь умной, нашего брата, кто побывалей, стороной обойдет, а новичка што кабана выслеживат — в особку любит ихнего брата!

И порубка вздрогнула от дружного хохота красноармейцев.

У Федорчука на сердце скребло от шуток товарищей, но он усердно продолжал обрубать сучья поваленных деревьев. Он находился на самой окраине порубки, близ густой заросли. Работа отошла в сторону, Увлекшись, Федорчук совсем позабыл о своих страхах и товарищеских шутках и даже не обратил внимания на внезапный шорох и треск в кустах позади себя. Но дружный и многоголосый крик товарищей заставил его шарахнуться от неожиданности и испуга:

— Берегись! Бер-регись!..

Несколько человек разом кинулись к нему, крича, маша руками. Испуганный Федорчук инстинктивно обернулся, и в ту же минуту страшный рев почти оглушил его. Перед глазами мелькнула огромная полосатая масса, оскаленная клыкастая пасть, широколобая голова с прижатыми ушами и желтыми, янтарными глазами. Страшная тяжесть обрушилась на него, сшибла с ног, притиснула к земле. Когтистая лапа тигра глубоко взбороздила грудь и плечо обеспамятевшего красноармейца и, прежде чем успели опомниться зрители нежданной драмы, страшный зверь схватил Федорчука за бедро и, держа в пасти, одним прыжком скрылся со своей добычей в кустах… Поруба огласилась отчаянным криком, воем, гиканьем; стопорами, с сучьями, с наскоро схваченной винтовкой, пограничники, как один, кинулись в погоню за тигром.

Страшный зверь схватил Федорчука за бедро…

Оглушенный падением, от тряски и страшной боли в бедре, Федорчук быстро пришел в себя. Открыл глаза и чуть не сошел с ума от ужаса: легко, как ребенка, за бедро волочил его тайгою огромный уссурийский тигр; лобастая, опушенная седыми баками голова была рукой достать от Федорчука. Красноармеец чуть не обеспамятел снова, но ужас смерти придал ему и силу, и сообразительность. При падения он не выронил топора и судорожно сжал его; топорище и теперь было стиснуто в руке, а страшная лобастая голова зверя была так близка… И, почти не сознавая, что делает, собрав все силы, красноармеец изловчился и накоротке извернувшись, ударил топором меж желтых немигающих глаз тигра. Глубоко, с хрустом, увязло в чем то отточенное, острое лезвие топора. В ту же минуту разжались страшные тиски, сдавливавшие бедро Федорчука. Точно в тумане он увидел, как с глухим ревом споткнулась и рухнула рядом громадная полосатая масса, обливая кровью траву. Он потерял создание…

Через несколько минут, ломая кусты, по свежему следу, толпой добежали красноармейцы. И остановились в остолбенении: на траве в глубоком обмороке валялся ободранный и обливающийся кровью Федорчук, а рядом с ним во всю длину своего громадного полосатого тела распростерся мертвый тигр. В черепе хищника, но самый обух, увязло лезвие федорчуковского топора…

_____

Рассказавший мне эту историю бравый комвзвод-пограничник не без удовольствия добавил:

— Выжил, парень-то. Дешево отделался, помял его полосатый, руку да бедро истерзал, и только. Главное — не сплоховал парень, а то бы… сожрать его тигр не сожрал бы: ребята наши помешали б, а распотрошить-бы успел начисто, да!.

И ухмыльнувшись, не без зависти добавил еще:

— Пятьсот рублей на этом ударе заработал..

— Как так? Какие пятьсот рублей?

— А за тигра-то… За шкуру, да еще премия, вместе рублей пятьсот набежало, обогател, можно сказать, парень. Пофартило… нда…

ЛИЦОМ К ЛИЦУ С ТИГРОМ.

Эту захватывающую историю мне рассказал ее непосредственный участник, пожилой, уже седеющий человек, старожил-уссуриец, агроном по специальности, и ярый, запойный охотник по страсти.

Я привожу ее здесь почти языком самого участника.

— Было это в Приморьи, в окрестностях Никольска-Уссурийского. По служебным делам пришлось мне надолго застрять в этом городишке, заброшенном среди сопок и полудикой, уссурийской тайги. Ладно… Выкроилась пара свободных и лишних деньков, и вот, в компании с добрыми моими знакомыми и приятелями-никольчанами, решил я использовать эти деньки: съездить в сопки на охоту за тетеревами. В окрестностях городка их было сколько угодно и битую птицу на базаре отдавали почти за гроши. Мы отправились в сопки целой компанией, вшестером, на двух телегах. Тетеревов оказалось немало — влет с телеги удалось подстрелить одного, вылетевшего чуть не из-под самых колес.

Расположились лагерем верстах в двадцати. Переночевали и ранним утром, поодиночке, разбрелись по окрестностям с ружьем и собакой испытывать свой охотничий фарт.

Я, откровенно говоря, не любитель охоты с компаньоном и поэтому нарочно выбрал такое направление, где меньше всего было шансов встретить кого-либо из товарищей. Охотник я был старый и опытный, с отличной бельгийской двухстволкой, Лебедэ; мой пойнтер «Тайга» была хорошо натаскана на летную дичь. Я рассчитывал настрелять больше, чем другие. А на случай чего… кроме дробовых патронов в патронташ я сунул с десяток крупных разрывных жаканов: в тайге без этой предосторожности и на белку не ходят…

Охота по утреннему холодку была очень удачна: тетеревиное бормотание и чуфаканье слышалось почти на каждом шагу, и чем дальше в тайгу, тем чаще и громче. Испуганная птица подпускала к себе почти вплотную, и часа через два в моей сетке болталась куча трофеев.

Уже давно рассвело и солнце припекало; день обещал быть жарким и безоблачным. Птица притихла и стала осторожнее. Я решил отдохнуть, ушел в тень молодого дубка и, скручивая папиросу, впервые огляделся по сторонам.

Незаметно для себя, в охотничьем азарте, я, очевидно, забрел в тайгу дальше, чем думал. Отдаленных выстрелов моих товарищей уже не было слышно, как я ни прислушивался. Редкая тайга кругом отсвечивала на солнце блеклым золотом хвои и стволов. Пышная зелень лиственных деревьев там и сям врезалась в хвойполесье.

В нерушимой лесной тишине лишь нежно и робко посвистывал где-то рядом в кустах таежный бурундук да мерно постукивал далеко в чаще дятель.

Заблудиться я не боялся — со мной был компас и мой охотничий опыт. Я покуривал и раздумывал: вернуться ли в лагерь с тем, что есть, или поохотиться еще на рябчиков? Охотничья страсть победила. Чтобы не утруждать себя тасканьем набитой уже дичи, я повесил утреннюю добычу на сук молодого дубка, заприметил его.

И тут меня не покинула удача: еще час охоты дал мне с полдюжины жирных таежных рябчиков и молодую тетерку-копалуху. Незаметно я забрел в довольно густую тайгу. Кругом красновато-бурой мшистой колоннадой толпились стволы старых сосен, лиственниц, лохматых манчжурских кедров. Их сучья и хвоя частой сетью переплелись вверху, не пропуская солнца, и в лесу под ними было сумеречно и жутковато. Нога беззвучно тонула в густом слое опавших хвой. С двустволкой наготове я пробирался меж деревьев, высматривая и прислушиваясь к крикам рябчиков.

И вот, помню, вдруг с некоторого времени меня стало беспокоить странное, неопределенное, но тревожное ощущение, ощущение чьего-то близкого присутствия, чьего-то внимательного взгляда позади. Вначале я не обратил на это внимания — ерунда! но… чем дальше я шел в тайгу, тем больше и болезненней чувствовалось чье-то соседство, чья-то невидимая, но настойчивая слежка за мной. Ощущение было настолько сильным, что, наконец, я круто обернулся и оглядел тайгу — ничего! Насколько можно было разглядеть, кругом было пустынно и тихо, ничто живое не шевельнулось в чаще и ничего подозрительного не обнаружил глаз. Но стоило пройти несколько шагов вперед — и опять за спиной явственно чувствовался чей-то упорный взгляд, чье-то присутствие.

— Что за чертовщина? — подумал я, оглядываясь по счету в третий раз. Могло быть одно лишь объяснение: из чащи за мной следит или человек или зверь… Но человек — откуда ему тут взяться и для чего прятаться? Следит, очевидно, зверь, но какой — медведь, волк, рысь? Мелькнуло предположение о тигре, но тотчас исчезло: откуда ему тут взяться? Тигры здесь водятся, но много южнее, ближе к отрогам Алиня. Во всяком случае, кто бы ни следил за мной, своего он достиг: я уже не мог всецело сосредоточиться на охоте, как раньше: присутствие кого-то загадочного по соседству заставляло инстинктивно держаться настороже, оглядываться и прислушиваться к каждому звуку и шороху в тайге. Раз показалось — совсем близко в чаще хрустнул валежник. Я круто обернулся и целую минуту напряженно слушал и смотрел по сторонам— никого и ничего… А между тем ощущение невидимой слежки не прекращалось…

— Плохо! — подумал я, и мне невольно стало не по себе. Таежная тишина почудилась затаившейся и угрожающей.

Будь со мной моя «Тайга», я бы проверил невидимого врага чутьем и поиском испытанного пса, но как на грех собака все время рыскала где-то впереди в тайге, редко взлаивая на рябчиков и не откликаясь на свистки. Я оглянулся еще раз и ускорил шаги… Поскорей бы выбраться на открытое место…

Тайга вдруг поредела, деревья расступились, открыли впереди поляну. Пара тетерок, шумно хлопая крыльями, снялась с нее при моем появлении и потянула в сторону. Я вскинул было двустволку— ударить влет, но удержался, не знаю почему. Шагнул вперед, на открытое место… И в это мгновение за моей спиной и совсем близко затрещали кусты. Я порывисто обернулся, инстинктивно взял на изготовку ружье, взглянул и… замер на месте. Всего и паре саженей от меня из кустов наполовину высунулась огромная лобастая кошачья голова с прижатыми ушами. Мгновенно я узнал ее, и пышные седые бакены, опушившие ее, и желтые как янтарь, круглые, немигающие глаза. В упор столкнулись они с моими и под их взглядом я, помню, вдруг почувствовал себя не бывалым, видавшим виды, закаленным охотником, а беспомощным и жалким мышенком, увидевшим перед собой кота.

Я замер, как стоял, сжимая в руках двустволку, мгновенно с головы до пят облившись холодным потом и не спуская расширенных, остолбеневших глаз со страшной кошачьей головы. Это был «он», «полосатый» — гроза приморской тайги… Как он мог очутиться здесь, вдали от излюбленных тигровых мест? Перекочевал ли сюда или забрел мимоходом, случайно, — не знаю. Я знал теперь только, кто выслеживал меня в тайге. И вот я стоял лицом к лицу одинокий, почти безоружный, перед страшным хищником. С мгновенной, ослепительной ясностью вспомнилось: — моя двустволка заряжена дробью! Не успел, не догадался переменить патроны, и вот — стою с дробовиком перед тигром… Я оцепенел… Впервые почувствовал, как много волос на голове под фуражкой. Все они стали туги и жестки, как проволока. Почти перестало биться сердце и в ногах разлилась противная, ноющая слабость. Все окружающее, казалось, исчезло, растаяло, ушло из поля зрения. С жуткой ясностью я видел лишь свирепую лобастую голову и немигающие, желтые, светящиеся фосфорическим светом глаза тигра. Они гипнотизировали, обессиливали, лишали воли… Смутно я видел, как вытянулось из кустов все огромное полосатое тело, прилегло к земле, сдвинулось… видел, что полосатый великан ползет ко мне, не спуская глаз, судорожно играя откинутым назад хвостом; видел и понимал грозящую неотвратимую смерть и — не мог шевельнуться, отряхнуть оцепенение, понудить себя отчаянно бороться за жизнь… Рассказываю я долго, а это были в действительности — секунды.

Не более сажени-полторы разделяло нас. Тигр остановился, прильнул к земле, подбирая лапы, собирая все тело в огромную полосатую массу. Желтые глаза мигнули, дрогнули… — Сейчас прыгнет! — точно это со стороны кто-то крикнул мне, и мгновенно спало оцепенение. Двустволка сама собой метнулась в руках, влегла в плечо… Дробь? Да, дробь, пускай!.. Все произошло почти во мгновение ока, пожалуй, даже меньше. Как раз в широколобую голову легла прицельная мушка, палец точно сам собой рванул курки — оба сразу, — и двойной оглушительный грохот раскатом грома отдался в тайге.

Двойной оглушительный грохот раскатом грома отдался в тайге.

С каким-то пушечным, захлебнувшимся, из самого нутра ревом, точно лошадь, взвилась на дыбы предо мной огромная полосатая масса, разодрала лапами воздух, точно ловя что-то, зашаталась и рухнула… Я еле успел отскочить… С пронзительным ревом, воем, визгом тигр покатился по земле, ломая кусты, мотая окровавленной головой. Опять поднялся на дыбы, заревел, царапая морду, и, рухнув снова, стал кататься и метаться по земле, целыми пластами выдирая дерн и траву. Он был слеп… Двойной заряд дроби, пущеный с близкого расстояния, лег кучно в самые глаза полосатого, ослепил его, и теперь тигр был не страшнее обыкновенного кабана.

Делом одного мгновения было выкинуть из ружья расстрелянные гильзы и всунуть в стволы пулевые патроны. И как раз вовремя: даже ослепленный, беспомощный, потерявший возможность видеть врага, тигр по чутью, с глухим ревом, пополз в мою сторону. И с пяти шагов расстояния, почти в упор, я грянул левым стволом по подползавшему зверю. Судорожно, точно пружиной, его подбросило. Вскинулся было на лапах тигр и грузно ткнулся мордой и землю. Второй выстрел!.. Я видел, как из лобастой, свирепой головы брызнули кровавые клочья и, обливаясь кровью, сразу рухнул и распластался на боку тигр. Огромное, полосатое тело вздрогнуло раз-другой и вытянулось во всю свою длину. Мертво завалилась на сторону развороченная пулей голова хищника и из оскаленной пасти вместе с хлынувшей кровью вывалился красной тряпкой язык… Полосатый был мертв…

Силы и самообладание сразу покинули меня. Наступила реакция, и пошатываясь, отойдя на пару шагов, я скорее упал, чем присел на пенек, весь облитый холодным потом, с еще неизжитым недавним ужасом и слабостью во всем теле.

Дробь, да… она, да шальное охотничье счастье спасли меня, не дав промахнуться по тигру, иначе… тогда бы не тигр, а я валялся бы на поляне безобразной, распотрошенной окровавленной тушей, и мои кости трещали бы на зубах полосатого хищника приморской тайги…

ЛУЧИ, КОТОРЫЕ ВИДЯТ

ЗА ПРЕДЕЛАМИ ЗРЕНИЯ

Очерк

Германский физик Лауэ недавно сделал открытие, что X-лучи обладают такими же свойствами, как и солнечные лучи. Если вы посмотрите на небо через птичье перо, вы увидите слабые цвета радуги. Это происходит оттого, что свет разлагается по цветам спектра. Лауэ нашел, что Х-лучи, которые являются тем же, что и свет, но состоят из волн в 10 000 раз более коротких, так же точно разлагаются.

Работу Лауэ продолжили англичане — профессор Брег и его сын Вильям, трудящиеся совместно. Еще в 1915 г. им была присуждена Нобелевская премии, а затем золотая медаль Колумбийского университета за их работу над Х-лучами и строением кристаллов. Оба эти ученые показали, что результаты работ Лауэ имели еще одно важное значение, упущенное самим Лауэ: открытие Лауэ дало возможность обнаружить, как расположены в кристаллах атомы.

Чтобы продолжать исследования, Вильяму Брегу понадобился аппарат для анализа Х-лучей. Отец Вильяма Брега, профессор Брег, изобрел такой аппарат, первый спектрометр для Х-лучей, аппарат, который несомненно имеет большое значение для науки.

Профессор Брег со своим изобретением, спектрометром X-лучей, который произведет переворот в науке.

Отец и сын Брег продолжили свою работу. Для них открылось новое поле зрения. Они пропускали Х-лучи через кристаллы, состоящие из рядов атомов и молекул. Проходя сквозь эти ряды, Х-лучи разлагаются, как разлагается свет, проходящий сквозь перо. Лучи затем падают на фотографическую пластинку и, рассмотрев результаты, можно сделать вычисления, указывающие положение атомов и молекул, образующих кристалл. Как известно, атомы и молекулы никогда не могут быть видны непосредственно через микроскоп, так как они меньше, чем световые волны.

Профессор Вильям Брег с моделью, показывающей расположение атомов при увеличении в двести миллионов раз.

Лауэ употреблял Х-лучи всевозможной длины, аппарат ate Брега пользовался этими лучами только одной длины, и это сделало возможным измерение атомов и молекул.

— Исследование кристаллов с помощью Х-лучей, — пишет Вильям Брег, — соответствует химическому анализу, но ведет еще глубже. Химический анализ говорит нам, какие элементы присутствуют в веществе, которое мы исследуем, и в каких пропорциях. Х-лучи идут дальше: они говорят нам, как расположены атомы в элементах и показывают, какие имеются вещества, не разлагая их при этом на элементы, как это делает химия.

При изготовлении и использовании аккумуляторов, например, не могли прежде сказать, какие изменения происходят на пластинках аккумуляторов, потому что химический анализ просто показывал присутствующие элементы. X-лучи же обнаруживают, какие имеются налицо составные части в каждый момент происходящего изменения.

Это одно из промышленных значений Х-лучей. Другим еще более важным использованием является испытание твердости металлов, их крепости и изменений при растяжении их. Все это зависит от расположения кристаллов вещества. Когда металл растягивается в проволоку, кристаллы вещества стремятся повернуться так, что лежат вдоль длины проволоки. И мы убеждаемся теперь, что почти все вещества состоят из кристаллов.

— Мы, — пишет в своей последней статье проф. Брег, — теперь заняты усовершенствованием техники для разрешения проблем сложных твердых тел, а также стремимся определить точно форму и размер атомов.

В то время как профессор Брег-старший и его ассистент работают над минералами, Вильям Брег с ассистентом исследуют органические тела — то, что живет или жило когда-либо.

— Наша последняя работа, — пишет Вильям Брег, — настоящий роман, потому что мы обязаны успехом простому счастливому случаю. При исследовании органических веществ для нас является большой трудностью получить достаточно чистые кристаллы. Мы рассматривали много образцов растительных масл и должны были удовольствоваться только более или менее чистыми кристаллами. И вот недавно один из наших ассистентов нашел образец масла. Это был именно такой кристалл, какой нам нужен.

Расположение атомов в чудовищно увеличенной крупинке соли.

— После этого открытия работа наша пошла очень успешно. Нам удалось открыть, что молекулы веществ «цепи», которые заключают алкоголь и сахар, имеют форму зигзагов и мы смогли вымерить расстояние между концами зигзага у большого количества веществ. В конце этих зигзагов находятся атомы, образующие голову и хвост. У вас под руками может быть яд, и все, что вам нужно сделать, это переместить голову и хвост атомов, и у вас получается… эссенция для пирожного.

— Мы теперь направили наше внимание на вещества «бензинного кольца», которые заключают яды и взрывчатые вещества.

Эта новая работа открывает широкое поле для научных исследований и ее значение для промышленности заключается в том, что если мы знаем из чего состоят вещества, мы будем также знать, как их создавать и как ими пользоваться.

Промышленность уже применяет новый способ исследования при посредстве Х-лучей и скоро, вероятно, при многих фабриках будут организованы соответствующие лаборатории. Когда люди узнают сущность различных веществ, кто скажет, какие новые и дешевые пути найдутся для того, чтобы производить эти вещества! Мы сможем найти для этих веществ и совсем новое применение. А когда мы точно установим, почему различная пища поддерживает нашу жизнь — что тогда? Какой переворот в системе питания, какие великие достижения человечества!

* * *

В настоящее время параллельно с Англией больших успехов в работе над новыми лучами достиг в Америке профессор Вильям Кулидж.

Как известно, электроны — частички электричества, которые вертятся вокруг ядра, образующего атом. И вот профессор Кулидж, трубки которого имеются в госпиталях в каждом помещении с Х-лучами, изобрел новую большую трубку, так называемую «пушку Кулиджа», выбрасывающую электроны лучом, который заставляет накаляться холодные каменные глыбы, превращает жидкие тела в твердые; убивает бациллы, эквивалентен тонне радия.

Профессор Кулидж у своей знаменитой «пушки».

Понятно важное значение последнего обстоятельства, когда знаешь, что во всем мире имеется только фунт выделенного радия и что, но вычислениям, унция радия привела бы в движение океанский пароход.

В шаре и трубке, которые вы видите на фотографии, профессор Кулидж образует пустоту.

Внутри подвешен кусок металла вольфрама. Электрический заряд проводится через трубку и электроны, освободившиеся от атомов вольфрама, устремляются вниз но трубке направо и потоком выходят через «окно» — пластинку, состоящую из смеси металлов, — в конце трубки. Когда электроны покидают вольфрам, они путешествуют со скоростью мили в секунду, но перед тем, как они проходят через «окно», скорость их увеличивается до 150000 миль в секунду.

Когда электроны ударяются в предметы в комнате, отделяются Х-лучи, и они вредно действовали бы на попадавшихся на их пути людей. Поэтому профессор Кулидж и его ассистенты следят за действиями своих лучей из свинцовой камеры с окном из свинцового стекла.

Много предметов пробовали помещать как раз перед концом трубки и подвергали их действию потока электронов. В то время, как масло приобретает неприятный вкус, с табаком не происходит никаких перемен. Кинематографические пленки становятся ломкими, как стекло. Столовая соль приобретает коричневый цвет. Из семян, подвергавшихся действию лучей, вырастают растения с искривленными стеблями.

— Не лучи ли это смерти, о которых так много фантазируют? — спросит кто-нибудь.

Нет, они обожгут человека, но не принесут ему серьезного вреда Это, вернее, лучи жизни. Физиологи делали опыты с новой трубкой профессора Кулиджа и надеются, что поток электронов будет исцелять недуги, на которые не может повлиять более слабый радий.

СОВЕРШЕННЫ ЛИ

ВАШИ ПЯТЬ ЧУВСТВ

Испытание чувства вкуса. Легкий удар стекляной палочкой по кончику языка должен вызвать ощущение сладости.

Очерк.

Очень важно иметь все пять главных чувств — зрение, слух, обоняние, вкус и осязание, — в полном порядке. Но у всех ли они в порядке? Вот ответ: сделайте следующие опыты и проверьте ими ваши чувства.

Прежде всего — уши. Для этого достаточно взять обыкновенные карманные часы. Одни из тикающих ударов всегда громче, другие тише, но большую их часть вы должны слышать совершенно явственно на расстоянии метра.

Это один опыт, старый, но надежный. Затем нужно решить следующее: ваш слух может быть нормален в отношении улавливания густоты звука, но достаточно ли он тонок, чтобы различать разные звуки. Можете ли вы назвать хотя бы три раза без затруднения, что делает ваш знакомый, когда вы не видите его движений? Пусть он проведет пальцами но стеклу, зажжет спичку, сыграет на гребенке, перелистает страницы книги, постучит на пишущей машинке. Попробуйте, и вас удивит, как чужды вам звуки, разобщенные от их обычной связи со зрением.

Испытание слуха на различные звуки.

Возьмем затем другое чувство, кажущееся таким незначительным — чувство вкуса. Только очень немногие — химики, специалисты, пробующие различные питательные вещества, и аптекари знают, как важно иметь тонкий вкус. Они одни знают что органы вкуса должны быть вполне развиты, чтобы человек мог оценить вкус чего бы то ни было.

Но чувство вкуса само по себе не есть вкус. Хотя различные вкусовые сосочки во рту и дают особые ощущения вкуса, но прежде, чем почувствовать вкус, нужно понюхать то, что пробуешь.

Вот опыт, который это подтверждает. Спросите курильщика: разнятся ли между собой во вкусе папиросы. Он непременно скажет, что его любимый сорт совершенно отличен от других сортов папирос. Но завяжите этому знатоку курильщику глаза, пусть он зажмет нос, и давайте ему делать неравные затяжки то закуренной папиросой, то совсем незаженной. Через две минуты он не сможет отличить затягивается ли он закуренной или незажженной папиросой. Ему недостаточно одного чувства вкуса. Только в соединении с чувством обоняния курильщик действительно может отличить свою любимую папиросу.

Курильщик не может по одному только вкусу различить закуренную папиросу от незажженной.

Так же трудно различить по вкусу сырую картофелину от яблока, если чувство обоняния исключено.

Но чувство вкуса можно испытать следующим образом: возьмите чистую стекляную палочку и ударьте ею слегка по кончику языка. Нормальный язык сейчас же ощутит чувство сладости, потому что приведены в действие сосочки на конце языка. Но если человек ест слишком много сладостей, ощущение это или ослаблено, или совсем отсутствует. Если этой же стекляной палочкой слегка ударить сбоку языка, во рту должен появиться горьковато-кислый вкус.

Чувство обоняния можно проверить, завязав глаза и нюхая различные знакомые запахи. Из десяти запахов вы должны узнать пять, если у вас нормально развито чувство обоняния. Это не так легко, как кажется. Без помощи изображения предмета, виденного глазами, чувстве обоняния может грубо ощутить разницу в запахах, по не может определить все пять раз, какие именно это запахи.

Очень важно чувство осязания. Но обычно оно бывает у людей или совершенно нормально, или же наоборот — никуда не годится. На конце пальцев и языка чувство это гораздо тоньше, чем, например, на спине. Вы отчетливо почувствуете два укола на конце пальца, если слегка уколете его ножницами, раскрытыми на какую-нибудь восьмую дюйма. Для того же чтобы почувствовать два отдельных укола на спине, вы должны раскрыть ножницы дюйма на два. Другой опыт делается с мраморным или даже с хлебным шариком. Скрестите первый и второй палец и катайте ими шарик. Обыкновенно получается ощущение двух шариков, а не одного.

Наконец возьмем чувство зрения. Это самое важное из всех чувств, его больше всех изучают, но, как это ни странно, к нему относятся очень небрежно.

Тут являются три вопроса: можете ли вы видеть на расстоянии? можете ли вы видеть вблизи? и не страдает ли ваше зрение астигматизмом?

Испытание астигматизма. Если черные линии, однотонны на расстоянии десяти футов, астигматизм отсутствует.

Все знают, как пробуют силу зрения у глазных врачей или в оптических магазинах, подбирая очки.

Астигматизм можно испытать с помощью карты, на которой обозначены черные линейки. Такая карта изображена на нашем рисунке. Поставьте ее на расстоянии трех метров и вглядитесь в эти линейки. Если они покажутся вам одного и того же черного цвета, астигматизм отсутствует. Если же одни линии покажутся вам чернее других, ваше зрение несомненно страдает астигматизмом. Нормально, большинство глаз слегка астигматично.

«НЕ ПОДУМАВ, НЕ ОТВЕЧАЙ»!

Редактирует ЗАГАДАЙ-КА

КОНКУРС НА ПРЕМИИ № 7.

Надо решить три помещенных здесь задачи №№ 27, 28 и 29. Качество решений оценивается очками, согласно указаний в заголовках самих задач. Еще ½ очка дополнительно может быть прибавлено за тщательность и аккуратность в выполнении решений, — при соблюдении, конечно, всех требуемых условий. Те участники конкурса, которые соберут в сумме наибольшее число очков, премируются следующими 10 премиями (при равенстве очков вопрос решается жребием);

1-я премия. Художественное иллюстрированное издание «Демон» М. Лермонтова.

2-я премия. Бесплатное получение втечение 1929 года журнала «Вестник Знания».

3-я и 4-я премии. «Гений и творчсство» — проф. Грузенберга. — Основы теории и психологии творчества.

5-я—10-я премии. По выбору премированных одно из следующих изданий: «Наука в вопросах и ответах», «Общественная медицина и социальная гигиена» — проф. З. Г. Френкель, «Пылающие бездны» — фантастический роман Н. Муханова или шесть №№ «Мира Приключений» за 1926 или 1927 гг.

Все решения по конкурсу должны быть изложены на отдельном листе, сверху коего должны быть указаны фамилия, адрес и № подписного билета (или взамен того наклеен адрес с бандероли, под которой получается журнал). На конверте нужно делать надпись «В отдел задач».

Срок присылки решений — 5 декабря с. г.

Как польется?

Задача № 27 — 4 очка.

Три сосуда А. В и С расположены так, как указано на рисунке. Вода льется из трубки (крана) — 1 в сосуд А, оттуда переходит по трубке 2 в сосуд В, а из последнего, по трубке 3, в сосуд С. Трубки 2 и 3 снабжены зажимными кранами, которые могут быть открыты либо больше, либо меньше; это регулирует по разному количество воды, поступающей в сосуд А и переливающейся в сосуды В и С. Понятно, что в результате, при установлении в каждом случае постоянного режима, вода будет устанавливаться в сосудах на различных уровнях (буквами а, b и о соответственно обозначены уровни краев данных сосудов). Просмотрите состояние воды во всех сосудах при всех возможных случаях разной относительной пропускной способности трех кранов и укажите результаты в отдельной табличке.

Обойдите чередом.

Задача № 28 — 3 очка.

Надо обойти квадрат из 5×5 клеток системой прямых и косых ходов. — Прямым ходом назовем движение на одну клетку вперед, назад или влево, вправо (все по прямым рядам).

Косым ходом назовем движение на одну из четырех тоже соседних клеток находящихся в косых, диагональных направлениях (так ходят вперед в шашках). Но в требуемом обходе оба рода движения должны обязательно все время чередоваться. И таким обходом надо покрыть все 25 клеток взятого квадрата. Искомых способов, конечно, не один; найдите их побольше.

Для ясности на схемах приведены примеры правильных (справа) и неправильных (слева) обходов «чередом».

Ловкие ножницы.

Задача № 29 — 2 очка.

Вырежьте из бумаги прямоугольную полоску, в которой длина будет в 3 раза больше ширины. Надо накрошить из этой полоски 12 квадратиков в точности равных между собой. Но для такой операции можно сделать всего два разреза ножницами. Скажите, как!

_____

ИТОГИ КОНКУРСА НА ПРЕМИИ № 3.

Подобно конкурсу № 2 и по тем же самым причинам, число участников и здесь оказалось очень небольшим — 19 человек. Из решений в оценке получили: 1 — 12 очков, 8 — 11 очков, 4 — 10 очков и остальные — менее 10 очков (в том числе у большинства и дополнительные очки за выполнение решений).

ПРЕМИИ РАСПРЕДЕЛЕНЫ ТАК:

1-я премия. Народоведение — Ратцеля (ценность издания — 15 руб.). — В. В. Замбржицкий (Ленинград). — 2-я премия. Альбом художеств. произведений К. А. Сомова (ценность — 10 руб.). — Н. М. Русанов (Москва). 3-я премия. Происхождение животного мира — Гаакс (ценность — 7 руб.). — Е. А. Соколов (Иваново-Вознесенск). — 4-я премия. «Гений и творчество» — проф. С. О. Грузенберга — В. И. Введенский (Ленинград). — 5-я —10 я премии. Одно из изданий указанных в условиях конкурса[6]. 5) П. Б. Горцев (Ростов н/Д.); 6) С. Н. Полетаев (Москва); 7) Е. И. Кияшко (Харьков); 8) Б. В. Смирнов (Одесса); 9) Н. Н. Бартельс (Ленинград); 10) В. А. Климушин (В.-Волочек). В жеребьевке на последнюю премию еще принимали участие: 11) В. И. Лапин (Новгород); 12) X. Ш. Файфман (Киев); 13) Н. Ф. Докучаева (Детское Село).

_____

РЕШЕНИЯ ЗАДАЧ НА КОНКУРСЕ № 3.

Задача Региомонтануса.

Задача № 10.

Первый вопрос имеет такой ответ: 9^2=6^2+5^2+4^2+2^2 (81 = 36+25+16+ 4). Следующими по величине числами с теми же свойствами будут 11 и 13 (11^2 = 10^2+4^2+2^2+1^2; 13^2 = 10^2+8^2+2^2+1^2). — Попытки некоторых читателей доказать решение анализом вышли неудачными (кроме X. Файфмана). — Второй вопрос решается несколькими способами при наименьшем числе долей большего квадрата, равном шести.

Из восьми букв.

Задача № 11.

Из представленных на конкурс анограмм наибольшее число слов составляется из букв: а, о, к, п, р, с, т при восьмой букве либо в, либо и (растопке или простаки) — до 350 слов (не считая специальных терминов и малоупотребляемых слов, требующих для большинства подстрочника). — Такие решения получили в оценке полное число очков, а наборы менее 250 слов — по 3 и 2 очка.

Аппарат для сбора фруктов.

Задача № 12.

1) Основное условие, при котором аппарат в целом может исправно выполнять контрольные функции, заключается в том, чтобы блок, через который перекинута веревка, имеющая на одном конце груз г, а на другом конце корзину, — чтобы этот блок был укреплен не на конце коромысла, а на дереве (совершенно независимо от коромысла). С уравновешением сборщика в люльке постоянным грузом б при горизонтальном положении коромысла, надо добавить еще дополнительный груз в, под действием которого люлька поднимается. И тогда колокольный сигнал будет подаваться, если нагрузка в люльке возрастет на величину, меньшую груза в во столько раз, во сколько раз расстояние от точки подвески люльки до осп вращения коромысла больше расстояния от той же оси до груза в (напр., при последнем отношении, равном 4, и при грузе в — 2 кг, аппарат будет сигнализировать, если сборщик заберет в люльку или съест ½ кг фруктов).

2) Непрактично в аппарате то, что при неизменной длине длинного плеча коромысла и при закрепленности оси у земли сборщик может снимать фрукты лишь с очень ограниченного района, после чего весь аппарат придется переносить в другое место. Было бы много удобнее иметь подвижную установку коромысла как относительно земли (напр. на колесах), так и относительно оси (напр., с целой серией готовых отверстий). Ссылка некоторых читателей на необходимость иметь помощника внизу для опораживания корзины неосновательна, так как после автоматического опускания корзины на землю она может быть опрокинута особой веревкой самим сборщиком сверху.

3) Но и при хорошо приспособленном аппарате сборщик может заниматься хищением фруктов, без обнаружения этого сигнализацией, если он догадается забрать с собой до подъема вверх какой-нибудь балласт (песок, камни): постепенно набирая фрукты лично себе, он должен, конечно, одновременно скидывать балласт, чтобы не нарушить прежнего равновесия системы.

Примечание. Здесь оценивается лишь целесообразность действия контрольного аппарата, а не целесообразность устройства самого контроля, как такового. В хозяйствах и предприятиях с пищевыми продуктами обычно считается более целесоооразным разрешать свободное поедание (конечно, безо всякого уноса).

_____

Издатель: Изд-во «И. П. Сойкин»

Редактор: Редакционная Коллегия.

Ленинградский Областлит № 18039. Зак. № 57.

Тип. Л.С. П. О. Ленинград, Лештуков, 13.

Тираж —30.000 экз.

ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК

Рукописи, присылаемые в Редакцию, должны быть написаны четко, набело, чернилами, а не карандашом (а еще лучше — напечатаны на машинке), подписаны автором и снабжены его точным адресом. Переводчики должны прилагать иностранный оригинал. В случае необходимости, рукописи подлежат сокращениям и исправлениям. Рукописи, присылаемые без обозначения условий, оплачиваются по норме Редакции. Письменные ответы для Редакции не обязательны. На возврат рукописей необходимо прилагать марки. Непринятые рукописи хранятся 3 месяца и потом уничтожаются. Личный прием в Редакции по понедельникам от 2–5 ч. дня.

ПРИНЯТЫ К ПЕЧАТИ РАССКАЗЫ: «За полтинник» и «Медвежья охота».

НЕ БУДУТ НАПЕЧАТАНЫ РАССКАЗЫ:

«Жизнь умирает» (2 рассказа под общим заголовком). — «Доля женская» (стихотворение). — «Бандиты». — «Невероятно, но факт», — «Офрра». — «Васька-Гром». — «Последняя победа Лени Месяца». — «Багровая шаланда». — «Под гипнозом». — «Морское путешествие в страну Артикодов». — «Дедал и Икар». — «Возвращение Тербен-Ойрота». — «Возникновение мира». — «Их было пятеро». — «Пират, цыгана». — «Что говорит в тебе». — «Смерть Асуара». — «Коммунист». — «Два». — «Охотники за ладоном». — «Дитя полей». — «Клеймо». — «На кабана». — «Сандро». — «Сверхлюбовь». — «Энергия». — «Обида», — «В горах». — «Друг». — «Месть китайца». — «Остров смерти». — ,Две сестры». — «Алименты внучке». — «Долина ужаса». — «Регрессист». — «Двое». — «Пропущенный случай прославиться». — «Озеро и река». — «Кладбище морских гигантов». — «Дамочка с собачкой». — «Невеста Батырхана». — «Изумительно!» — «Картофельный бунт». — «Небольшая ошибка полковника Перекидалова». — «Кыз-Кулэ». — «Страх». — «Соболь». — «На волосок от смерти или водяная крыса».

Я. и др. авторам. — На Ваш вопрос, имеет ли автор право после напечатания рассказа в «Мире Приключений» или вообще в одном из журналов, продать это произведение для издания его отдельной брошюрой, отвечаем: да, имеет, если противное не предусмотрено особым договором с издательством журнала.

А. В. С. (Запорожье). — Тут какое-то недоразумение. Мы не печатали и не могли печатать объявления о том, что не принимаем подписки на «Мир Приключений». Наша контора каждый день принимает такую подписку. Мы сообщали только, что если подписка сдана в почтовом учреждении, т. е. если деньги не посланы непосредственно в Издательство, то за всеми справками по журналу надлежит обращаться в то учреждение, где принята подписка. В видах удобства читателей мы поэтому и предпочитаем непосредственную пересылку денег в Издательство.

И. Д. Шрайбману (Житомир). — Мы все, граждане СССР, стремимся к культурной революции. Авторы-литераторы не должны быть в числе отсталых. Культура требует вежливости всегда, а когда человек обращается с просьбой, то уже обязательно. Редакция не может отвечать на все письма, и если она это делает, то это ее любезность, и которой нужно просить. После Вашей рукописи прибавлена фраза: «ответить не в Почтовом ящике а в прилагаемой открытке». Нужно было написать: «прошу ответить». На открытке мы Вам, все-таки, ответили.

Примечания

1

Лобачевский Николай Иванович, великий математик, один из творцов неэвклидовой геометрии (1793–1856).

Минковский (Minkovsky) Герман, выдающийся математик (1864–1909) дал смелую математическую формулировку принципу относительности (работа Raum und Zeit). Был профессором в Бонне, Кенигсберге, Цюрихе и Геттингене

2

Пенни — 4 копейки.

3

Шиллинг — 46 копеек.

4

Примечание переводч.: Катон, о чем бы ни говорил в сенате, заканчивал свою речь неизменно одной и той же фразой: «praeterea censeo Carthaginem delendam esse, — «кроме того я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен».

5

Прим, пер.: в фунте двадцать шиллингов

6

Необходимо немедленно сделать заявку о желаемой премии.

Content

МИР ПРИКЛЮЧЕНИЙ
№ 9 1928

СОДЕРЖАНИЕ

ШАХМАТНЫЙ ОТДЕЛ

Юбилей Л. Н. ТОЛСТОГО

КАТАСТРОФА ПРОСТРАНСТВА

«МНОГОМЕРНОСТИ» И «КРИВИЗНЫ» ПРОСТРАНСТВА

Систематический Литературный Конкурс «Мира Приключений» 1928 г.

ПОЛУДРАГОЦЕННЫЕ КАМНИ

МОГИЛА ЧЕРНОГО КАЛМЫКА

ТАЙНА ПЕСКОВ

ПРИГОВОР О ПОВЕШЕНИИ

ПОЛОСАТЫЕ

ЛУЧИ, КОТОРЫЕ ВИДЯТ ЗА ПРЕДЕЛАМИ ЗРЕНИЯ

СОВЕРШЕННЫ ЛИ ВАШИ ПЯТЬ ЧУВСТВ

«НЕ ПОДУМАВ, НЕ ОТВЕЧАЙ»!

ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК

Примечания