Ольга Покровская

Ласковый ветер Босфора

© Карпович О., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Глава 1

Черный, поблескивающий под фонарями гладкими боками автомобиль свернул с широкой трассы в узенький проулок, и на женщину, сидевшую в нем, сразу обрушилась чернота. Дорога запетляла по пригородным поселкам, перелескам и пустырям. Исчезли фонари, витрины, разноцветные билборды, растворилась суета и круговерть мегаполиса, осталась лишь кромешная, чернильная, дышащая теплом, морем и звездами южная ночь. Автомобиль мчался по узкому перешейку суши, справа и слева от него матово переливалось ночное море, мелькали по обочинам высокие ветвистые лиственницы, пенились розовыми цветами магнолии. И женщине на мгновение стало тревожно – в этой чужой незнакомой ночи, в черном автомобиле, мчавшем ее навстречу неведомому. Показалось, что вместе с последними кварталами города исчез в темноте и весь человеческий мир со всеми его страстями, стремлениями, идеями, законами и нелепостями, и осталась лишь бесконечная звездная пропасть. Это пугало и в то же время отчего-то казалось до странности привлекательным, манящим – забыть обо всем, отрешиться, оторваться от земли, взмыть ввысь и только мчаться неведомо куда сквозь ночь, мчаться и мчаться до скончания времен.

Однако же вскоре автомобиль забрал выше, и из темноты выплыли частные дома и виллы, все дороже и дороже, все роскошнее и роскошнее. Далеко внизу мерцали огнями прибрежные бухты. А затем дорога свернула за уступ скалы, и из темноты выплыли ярко освещенные, маслянисто-желтые в ночи полукруглые окна притаившегося в укромном горном уголке дома. За окнами уже можно было разглядеть движущиеся, будто в танце, темные силуэты. И женщине показалось даже, будто до нее доносятся легкие, искрящиеся звуки венского вальса. Конечно же, этого быть не могло, ведь окна машины были наглухо закрыты, должно быть, это ее воображение, искушенное в домысливании, додумывании и создании волшебных сказок буквально из ничего, достраивало до идеала атмосферу ожидавшего ее загадочного праздника.

Автомобиль подкатил к воротам, и женщина нашарила на обтянутых жесткой серебристой парчой коленях черную бархатную маску. Вскинула руки, чтобы закрепить завязки на затылке, тронула кончиками пальцев покрывавший голову и длинными шелковыми концами спускавшийся на шею платок, рассеянно слушая, как водитель объясняется с вышедшим навстречу машине из будки охранником. Ее предупредили, что вечеринка будет закрытая, только для своих, дабы ни один любопытный зевака, ни один жаждущий сделать себе имя на горячих сплетнях репортер не просочился на тайное мероприятие. Закончив с маской, женщина потянулась к лежавшей рядом на сиденье сумочке – усыпанному розоватыми кристаллами крохотному мешочку на цепочке с отделанной мерцавшими в темноте камнями защелкой, извлекла из него кремовый с золотом конверт с приглашением и, вполголоса окликнув водителя, протянула конверт ему. Тот, кивнув, передал приглашение охраннику. Бравый детина в форменной одежде придирчиво изучил его, затем снова сверил с каким-то списком номера машины, буркнул что-то в рацию и широко улыбнулся дорогим гостям хозяина дома, не забыв, впрочем, оглядеть салон и заглянуть в багажник. Затем, отвесив гостеприимный полупоклон сидевшей в машине женщине, охранник направился обратно в будку, чтобы открыть ворота. Витые створки с тихим скрипом распахнулись, и машина въехала на располагавшуюся за будкой охраны парковку.

Очевидно, дальше нужно было идти пешком. Водитель, выйдя из машины, распахнул перед женщиной дверцу, и она выпорхнула прямо в жаркую, пахнущую пряностями и солью южную ночь. Вот теперь действительно можно было расслышать отголоски звучащей в доме музыки. Серебристые скрипичные пассажи как будто взмывали прямо к звездам, а вторившие им духовые трели, казалось, задались целью заменить молчащих этой ночью соловьев. Музыка омывала, словно искрящаяся на солнце морская пена, вскрикивала тревожно и тут же принималась ласково нашептывать что-то, маня и обещая.

Одернув узкое, ловко охватывавшее тело серебристое платье, отделанное черным кружевом на корсаже, женщина двинулась по мощеной дорожке к дому. Там и тут выплывали из темноты развешенные на раскидистых ветвях деревьев разноцветные бумажные фонарики – бордовые, золотые, изумрудные. Подмигивали голубоватые огоньки обвивавших узловатые стволы гирлянд. Слева, из притаившейся в зарослях белой беседки, донесся тихий смех. Справа выглянул из-за тяжелой ветки бледный силуэт мраморного херувима. И женщина, знавшая, что подобные статуи для этих мест не характерны, подумала про себя, что хозяин дома явно тяготеет к европейской эстетике. Маленький волшебный парк, садик Коломбины, полный укромных уголков и веселых тайн.

И вот, наконец, залитое разноцветными огнями крыльцо. Безмолвный лакей в носатой венецианской маске и треуголке, распахивающий перед ней тяжелые деревянные двери, – и яркий свет, и музыка, и вихрь изысканных женских платьев, темных мужских костюмов, запах шампанского, цветов и натертого до блеска паркета.

К ней тут же поспешил хозяин дома – уже знакомый ей, импозантный смуглый мужчина с благородной сединой на висках.

– Вот и вы, наконец, – провозгласил он, подхватывая женщину под руку.

И поначалу она даже не разобрала, на каком языке он к ней обращался, так велика была сила вскружившей ей голову атмосферы нереального сказочного карнавала, на который она попала. Английский… Кажется, да, он заговорил с ней по-английски, с этим своим своеобразным южным акцентом, при котором последнее слово во фразе практически выпевалось. Но почему-то казалось, что в этом мороке звуков, красок и запахов языки не нужны и вовсе, все понимается на каком-то ином, чувственном уровне.

– Пойдемте же, – продолжил хозяин дома, увлекая ее в огромную сводчатую залу, где стены были украшены смеющимися, плачущими, нахмуренными масками, а под потолком, освещая лепнину, сверкали тысячи золотых огней, двоившихся и троившихся в развешенных повсюду зеркалах. В глубине, в нише, отделенной от зала невысокой загородкой, играл оркестр, перламутровые блики мелькали на изгибах духовых инструментов, путались в струнах арфы. В центре зала вальсировали пары, развевались алые, розовые, синие, золотистые, черные, сиреневые подолы платьев, щелкали по полу каблуки, сияли улыбки, стреляли из-под масок лукавые взгляды. В стороне, у дивана, тоненькая и изящная, как статуэтка эбенового дерева, юная красавица с восточным разрезом черных глаз, в скрывавшей лицо белой с золотом маске, улыбаясь, слушала пытавшегося что-то ей втолковать и при этом отчаянно жестикулировавшего белобрысого парня в белой рубашке и темных брюках. Тот, явно чувствуя себя не в своей тарелке, то и дело оглядывался по сторонам и пытался пятерней пригладить торчавшие во все стороны пшеничные вихры. Левой рукой он стискивал уже изрядно помятую темно-синюю маску. Красавица терпеливо слушала сбивчивый монолог юноши, не забывая, впрочем, временами оглядываться на сидящего на диване грузного носатого типа.

Вскоре к ним подошел мужчина средних лет, заговорил по-английски с заметным британским акцентом. Чинно склонив голову и тряхнув спускавшимися на воротник полудлинными темно-русыми волосами, он пригласил красавицу на танец, и та с явным облегчением шагнула к нему, оставив лохматого юношу осваиваться на вечеринке в одиночестве. Тот вскоре углядел в толпе официанта в костюме арлекина, воровато оглядевшись по сторонам, метнулся к нему, ухватил с подноса пару бокалов и ретировался с ними в самый темный и дальний угол.

В смежной маленькой гостиной, открывавшейся за одной из арок, у карточного стола собрались трое без масок. Эти гости женщине тоже были хорошо известны. Один, похожий на пожилого моржа, с вислыми усами «под Горького» и оплывшими брылями, возмущенно бубнил что-то поставленным голосом по-русски, рассматривая залу и танцующих. А двое других – розовощекий здоровяк с круглым пузцом и длинный и тощий, как жердь, язвительный тип с утиным носиком, кивали и поддакивали.

Хозяин дома, успев провести женщину в туре вальса, раскланялся с ней и шепнул на ухо:

– Вынужден покинуть вас и уделить внимание другим гостям. Развлекайтесь, моя дорогая.

Но не успела она ступить и двух шагов, как ее, ухватив под локоток, тут же потянул к карточному столу Морж.

– Это вы? – ахнул, завидев ее, длинный. – Да вас прямо не узнать.

– Это уж точно! – гаркнул здоровяк и неловко прыснул в мощный кулак.

– Ну как вам? – тем временем поинтересовался Морж. – Впечатляет, а? Кучеряво живет высокопоставленная педерастия, ничего не скажешь.

– Завидуешь, Петр Венедиктович? – вставил длинный. – Да, это тебе не в псковской гостинице на гастролях доширак хлебать. А что, может, тоже в эти самые, в голубые податься, а? Благосостояние поправить, так сказать.

– Да ты на себя посмотри, Василий! – веселясь, отозвался здоровяк. – Они тебя к себе не возьмут, ты им рожей не вышел.

– Я бы вас попросила выражаться деликатнее, – холодно вставила женщина. – Хозяин дома неплохо говорит по-русски. Успех проекта напрямую зависит от него, и конфликты в самом начале нам не нужны.

– Разумеется, – взревел Морж. – Да что мы, не понимаем?

– Да бросьте вы, – поддержал здоровяк. – Мы же шутим, ничего такого…

– В самом деле, не переживайте… – принялся увещевать ее длинный.

Но в этот момент хозяин дома, сделав знак музыкантам замолчать, вывел в центр зала одного из гостей, и женщина шикнула на своих собеседников, чтобы не мешали слушать, что еще такое задумал организатор этого бала.

Хозяин к этому времени успел облачиться в черную развевающуюся мантию до пола и прикрыть лицо черно-белой узорчатой маской, от чего вид приобрел совсем уж мефистофелевский. Человек же, которого он, ухватив под руку, тащил на середину комнаты, был одет в белый ладно охватывающий его тонкую гибкую фигуру костюм. Лицо его тоже скрывала маска, но, даже несмотря на эту помеху, видно было, что черты его были пронизаны той совершенной благородной красотой, которая так редко встречается в природе. И женщина невольно залюбовалась подчеркнутыми серебристым сафьяном четкими линиями скул, прямого носа, твердого, но не массивного подбородка, да и всем обликом до сих пор не замеченного ею гостя.

То ли на контрасте с образом хозяина, то ли благодаря собственному облику, мужчина этот казался сейчас тонким, ярким, преломляющимся в зеркалах и рассеивающимся в затемненных углах солнечным лучом. Хозяин что-то многословно внушал ему на этом своем цветистом певучем языке, тот же передергивал изящными плечами, размашисто жестикулировал, взметая в пропитанный электричеством воздух залы артистические руки с тонкими запястьями и длинными пальцами, откидывал голову и смеялся, сверкая белыми зубами и блестя удивительными светло-прозрачными глазами. Весь мерцающий, ускользающий, неуловимый и переменчивый, как дрожащий на струях прозрачного горного ручья солнечный блик.

Хозяин, несмотря на веселое сопротивление гостя, все же вывел его на середину залы и объявил низким густым голосом, перейдя на английский:

– Друзья мои! Как я рад, что все вы смогли сегодня прийти на мой скромный праздник, на маленький карнавал, который мне захотелось устроить в честь старта нашего с вами проекта, нашей работы, которая – очень на это надеюсь – позволит нам пожать достойные плоды…

– Скромный праздник, – едко зашипел за спиной у героини длинный. – Издевается, гад. Представляю, сколько бабла он в это мероприятие вбухал. Лучше бы к гонорарам добавил.

– И не говори, Василий Алексеич, – пробубнил Морж. – Знаем мы, какие такие плоды он пожать хочет, извращенец.

Здоровяк всхохотнул и тут же зажал рот кулаком и мелко затрясся, давя смех.

– Сегодня особенная ночь, – продолжал хозяин. – Ночь, когда происходят новые встречи, завязываются новые знакомства, рождаются замыслы и становятся реальностью мечты. Ночь торжества творчества, ночь, когда все возможно и все позволено. И я хочу, чтобы вы, мои дорогие друзья, насладились ею сполна. Веселитесь! Танцуйте, флиртуйте, развлекайтесь! Наслаждайтесь молодостью и свободой, ведь они отпущены нам так ненадолго. Жизнь коротка, искусство вечно, как говорили древние. Так пусть же наше искусство поможет нам хоть ненадолго продлить наш краткий человеческий век.

Кто-то из гостей, поспешив последовать совету гостеприимного хозяина, бодро ухватил за талию даму в сильно декольтированном изумрудном платье и увлек ее в затемненную нишу. Дама рассмеялась низким грудным смехом и хлопнула кавалера по руке сложенным веером.

– Я же хочу попросить сказать несколько слов моего дорогого друга, прекрасного актера…

Дослушать речь хозяина дома до конца женщина не смогла, потому что как раз в этот момент колыхавшийся за ее спиной здоровяк все же не сдержался и взорвался громогласным заливистым хохотом. Морж, поспешив на помощь товарищу, выхватил из внутреннего кармана пиджака засаленный клетчатый носовой платок и, показательно охнув: «Вам плохо, Юрий Гаврилович?» – ринулся к здоровяку и поволок его на террасу. Гости лишь на минуту обернулись на шум и тут же забыли о случившейся заминке. Хозяин вечеринки сжал обтянутое белым пиджаком плечо мужчины и чуть подтолкнул его, заставляя сделать шаг вперед.

– Я, честно говоря, несколько озадачен, – сияя все той же солнечной улыбкой, начал тот. – Почему наш дорогой Мустафа предоставил слово именно мне? Однако, раз уж мне выпало произносить приветственную речь, хочу сказать, что ждал этого проекта очень долго, можно даже сказать, мечтал о нем. И если сегодня действительно та ночь, когда мечты становятся явью, то это, определенно, и мои мечты. Я с нетерпением жду начала работы, возможности соприкоснуться с талантом таких прекрасных людей, приглашенных нашим дорогим хозяином на проект. Впрочем… – Он вдруг обольстительно улыбнулся и сверкнул глазами. – Это все завтра. А сегодня… бал продолжается. Пусть же всех нас захватит вихрь тайны, игры, страсти и веселья, на которые завтра мы, серьезные деловые люди, уже не будем иметь права.

С этими словами мужчина, ловко вывернувшись из-под стискивавшей его плечо руки человека в мантии, метнулся к стоявшему в глубине комнаты старинному роялю с украшенными замысловатой резьбой ножками и подставкой для нот. Огоньки свечей в тяжелых серебряных подсвечниках, установленных на крышке рояля, вздрогнули и заколыхались от его рывка. А мужчина, взмахнув белыми рукавами, как крыльями, ударил по клавишам, заиграл «Турецкий марш» Моцарта. И из-под его быстрых ловких пальцев полетели, понеслись вскачь звуки такие задиристые, звонкие, звенящие каким-то совсем уж отчаянным, безумным весельем, что мало кто из гостей удержался и в ту же минуту снова не пустился в пляс.

Лакей в костюме Пьеро приглушил свет под потолком, и по зале заметались, закружились тени, смутные силуэты, мерцающие одеяния. Завертелись в бешеной пляске локоны, шали, маски, бабочки, перчатки, веера, треуголки и длинные накладные носы.

Кто-то обвил руками талию женщины в серебристом платье, закружил ее в танце. И она не заметила, как смолкли звуки рояля и снова грянул оркестр. Мелькнул в толпе утиный профиль длинного, словно принюхивающийся к здешним кружащим голову ароматам. Проплыли мимо смоляные кудри восточной красавицы. Запестрели разноцветные ромбы на костюмах ловко уворачивающихся от танцующих арлекинов с подносами.

Женщина склонила голову к плечу и вдруг увидела в украшавшем стену большом зеркале свое отражение. Стройную легкую фигуру, обтянутую узким серебристым платьем, яркий, завязанный причудливым узлом платок, скрывающий волосы, небольшую маску, сквозь миндалевидные прорези которой видны были глаза. И поразилась тому, насколько же эта бесспорно привлекательная, окутанная тайной незнакомка не имела ни малейшего отношения к ней самой. Чужая, загадочная, неуловимо прекрасная… Лишь только глаза, смотревшие из-за маски со страхом, со смутной тревогой и тоской, были узнаваемы. Да, глаза принадлежали именно ей…

Ее партнер нетвердо покачнулся и ткнулся носом в шелковый узел на платке, и женщина наконец узнала его – это был тот самый плечистый вихрастый юноша в белой рубашке.

– Сумасшедший дом какой-то, – растягивая слова, доверительно пожаловался ей он. – Все кружится… И все говорят так умно, я не понимаю…

– Мальчик мой, вы пьяны! – догадалась женщина.

И вихрастый юноша тут же вздрогнул и взглянул на нее испуганными глазами.

– Я не пил! – горячо заговорил он, мотая головой. – Я – ни капли! Клянусь.

Потом оступился, ухватился за ее плечи, чтобы удержаться на ногах, и вполголоса повинился:

– Только не говорите Юрию Гавриловичу. Пожалуйста, не говорите! Он меня убьет… Домой отправит, в Москву. Он грозился…

Женщина, усмехнувшись, похлопала беднягу по младенческо-розовой круглой щеке и пообещала:

– Не скажу! Вы только не пейте больше, Сережа. А лучше всего – поезжайте в гостиницу и ложитесь спать. Завтра трудный день.

Парень радостно закивал и, выпустив талию женщины, шмыгнул в толпу. И снова все завертелось, зазвенели тарелки, запели скрипки, защипало в носу от шампанского. Откуда-то выплыла восточная красавица, вещающая своему спутнику на ломаном английском:

– Я так хочу сыграть эту роль, так хочу! Мне объяснили, какая это великая книга. Я буду сильно стараться, очень сильно.

Ее сменил царственный британец со спускавшимися на воротник пиджака красиво растрепанными темно-русыми прядями. За ним снова мелькнул озадаченно трясущий обвисшими брылями Морж. У женщины от всего этого закружилась голова. Пробормотав какое-то вежливое извинение очередному собеседнику, она начала пробираться к ведущим на террасу распахнутым дверям, за которыми влажно и жарко дышала звездная южная ночь. Застывшая, безветренная, она словно манила вырваться из этой опьяненной весельем залы и упасть в ее объятия.

Пробираясь к дверям, женщина снова наткнулась на хозяина дома, теснившего к роялю мужчину в белом костюме. Черная мантия его развевалась, над собеседником хищно нависал длинный нос черно-белой маски.

Женщина едва успела ступить на порог террасы, как мужчина в белом, видимо, умудрившийся все же сбежать от карнавального Мефистофеля, нагнал ее, шепнул на ухо:

– Чудная ночь, не правда ли?

И до женщины донесся его запах – какой-то чарующий свежий древесный аромат с легким привкусом сандала, то ли изысканный парфюм, то ли естественный, природный запах этого удивительного, легкого, изящного человека, прекрасного пианиста, оратора и друга хозяина. И отчего-то от этого запаха захолонуло в груди и сильнее забилось сердце.

– Вы позволите? – спросил мужчина.

И, не дожидаясь ответа, не дав выйти на манящий темнотой балкон, обхватил ее изящными, но сильными руками за талию, качнул, закружил, возвращая к танцующим. В светлых глазах его дрожали отсветы мерцающих огней, по серебристой маске плясали блики, и от того создавалось ощущение, будто настроение его постоянно меняется. От безудержного веселья – к самой черной тоске, от игривой фривольности – к тяжелому раздумью. Черт его рассмотреть как следует женщина не могла, но ей показалось, будто мужчина пленяет странным хрупким очарованием надломленного увядающего цветка, все еще нежного, сильного, тянущегося к свету, но уже обреченного на скорую гибель.

Сладко-древесный сандаловый дурман окутал женщину, прерывистое дыхание мужчины опалило ей щеку, скользнуло к уху. Все так же медленно кружа ее в танце, мужчина поднял руку, отвел двумя пальцами тонкий шелковый край платка и вдруг коснулся виска, щеки, скользнул ниже, к шее. У женщины зашумело в голове, сердце, подпрыгнув в груди, бешено заколотилось, и она удивилась себе. Привыкла думать, что уже не способна на такие чувства, что ничто на свете не сможет смутить ее, взволновать, впрыснуть в кровь колкое электричество, поколебать ее отрешенность.

– Что вы?.. Зачем?.. – хрипло шепнула она, не в силах отвести глаз от его темно-розовых, свежих, словно припухших губ.

Но мужчина, не слушая, вдруг подался вперед, задел темными волосами лоб и припал горячим ртом к ее губам.

Глава 2

Морская гладь была расцвечена полосами – бирюзовыми, небесно-голубыми, насыщенно-синими. Солнечные лучи, дробясь о поверхность воды, вспыхивали золотыми и серебряными искрами, такими яркими, что больно было смотреть. Ветра не было, не было и волн. Море лишь размеренно дышало и чуть плескалось белоснежной пеной у берега, ласкаясь к тяжелым темно-серым камням, как котенок. Воздух пах этими самыми нагретыми солнцем древними, как мир, камнями, сосновой смолой, солнцем и солью. Дышалось легко, так легко, что казалось – сделай особенно глубокий вдох, и тело твое станет невесомым, легким, будто воздушный шар, оторвется от земли, поднимется в воздух и полетит прямо туда, к едва заметным в вышине перистым облакам. Катерина вдохнула поглубже, но не взмыла ввысь, нет, лишь почувствовала, как приятно щекочет где-то под ложечкой, и тихо рассмеялась – сама не зная чему. Наверное, вот этому ощущению – солнца, тепла, простора, небывалой легкости и полноты жизни.

Она поудобнее уселась в мягком шезлонге, вытянула вперед ноги, откинула голову и полюбовалась украшенной причудливой искусной резьбой крышей беседки. Легкая, как дорогое кружево, она, тем не менее, надежно защищала от слишком пылких солнечных лучей, даря так ценимую здесь, на юге, тень и прохладу. Книжка, которую Катерина читала, выскользнула у нее из рук и с мягким стуком упала на каменный пол беседки. Но наклоняться за ней было лень, читать не хотелось, довольно было лишь вот так бездумно нежиться у берега, слушать ласковый шепот моря, вдыхать запахи солнца, воды и сосен – аромат безмятежности.

Вдруг слева от Катерины раздался заливистый смех, и мальчишеский голос звонко выкрикнул:

– Заводи! Ну скорее же!

А приятный певучий мужской баритон отозвался ему в ответ:

– Подожди, сынок. Сначала нужно отвязать канат. Вот здесь, видишь?

Катерина медленно оглянулась и заметила располагавшуюся слева от беседки небольшую частную пристань. По сути – всего лишь дощатый настил на высоких металлических опорах, уходивший носом далеко в воду. Внизу, у конца мостков, покачивался на воде маленький белый катер. Высокий, стройный и гибкий мужчина в закатанных до середины лодыжек белых брюках и темно-синей футболке стоял на коленях и пытался отвязать от буна канат, которым привязан был катер. Катерине с ее наблюдательного пункта видно было, как напрягаются от усилий его красивые изящные руки с длинными пальцами, как ходят под почти не тронутой загаром кожей мышцы.

Лица мужчины она не видела, лишь аккуратный затылок, блестевшие под солнцем каштановые волосы, кончики прядей, задевающие ворот футболки. Рядом с ним – тоже спиной к Катерине – подпрыгивал от нетерпения, притоптывая босыми пятками по деревянным рейкам, мальчик лет четырех. Ей хорошо видны были его затертые джинсовые шорты с крошечными карманчиками, полосатая красно-белая майка и буйные темно-каштановые кудри, поблескивавшие в лучах солнца. «Кепку нужно надеть, голову напечет», – отвлеченно подумала она и хотела уже окликнуть мальчика, но почему-то не смогла. Во всем теле как будто разлилась теплая солнечная истома, и сложно было поднять руку, повернуть голову, заговорить.

Чуть прищурившись от солнца, Катерина продолжала смотреть, как мальчик с отцом, деловито переговариваясь, как верные товарищи, вместе возились с толстым узлом. Теперь уже можно было разглядеть и лицо мальчика – поразительно красивое, правильное, завораживающее, словно лицо ангела с картины эпохи Возрождения. Как затем мальчик, не справившись с нетерпением, промчался по пристани, звонко топоча розовыми пятками по доскам, и спрыгнул на берег. Обежал мостки и запрыгал по воде, вздымая в воздух облака хрустальных брызг. Как мужчина, смеясь, прикрикнул на него, чтобы не забегал один далеко в море, затем, наконец, распустив узел, тоже спустился вниз, вошел в воду, намочив закатанные штанины, и, подтянувшись, запрыгнул в катер. Мальчишка запищал совсем уж восторженно, и отец, протянув к нему руки, подхватил его, поднял в воздух и опустил на палубу. И тогда мальчик, обернувшись к Катерине, словно впервые заметил ее и в восторге закричал:

– Мама! Мама, мы поплывем! Мама!

А Катерину, словно теплой соленой волной, с головой накрыло ощущение полного, бесконечного, беспримесного счастья. Счастья не мимолетного, но постоянного, стабильного, такого, которое было с ней вчера и будет завтра. И вместе с тем пришло осознание любви – всепоглощающей, горячей, самой искренней, самой глубокой и неподдельной. Любви к этому мальчику, подпрыгивающему в своем детском нетерпении, и к этому мужчине, снаряжающему для него катер, к самым родным, самым дорогим для нее людям на свете. К созданиям, без которых немыслима жизнь, без которых ничего не имеет смысла. И счастье, окутывавшее женщину, омрачилось страхом – страхом потери, пониманием, что, если вдруг этого мужчины и этого мальчика с ней больше не будет, она погибнет, просто перестанет существовать, не станет их – и кончится жизнь.

Она вскинула руку, чтобы помахать мальчику и его отцу, ощутила, как ладонь, вместо того, чтобы зачерпнуть теплый воздух, проехалась по чему-то гладкому, скользкому и прохладному, нахмурилась, замотала головой. Веки дрогнули, и яркая картинка начала смазываться, дробиться перед глазами. Откуда ни возьмись в голову вполз пронзительный электронный писк, и море мгновенно выцвело, солнце погасло, исчез смолистый запах сосен, а затем Катерина открыла глаза и уставилась в обернутую белоснежной хлопковой наволочкой подушку. Рядом, на тумбочке, разрывался будильником мобильный.

В груди больно толкнулось что-то неприятное, тяжелое, холодное. Застряло в горле, сдавило дыхание, закрутило, замутило, и Катерина, подавившись всхлипом, вдруг заплакала, до боли сжимая в пальцах угол подушки. Это было так жестоко, так бесчеловечно: ей зачем-то ярко и объемно показали то, чего у нее никогда не будет. Визуализировали несбыточную мечту, заставили на мгновение поверить в то, что это все происходит с ней наяву. Эта любовь, безбрежная, бесконечная, такая, которая выпадает лишь раз в жизни и которую ей не довелось испытать… И никогда уже не доведется, потому что все кончено, жизнь кончена, все погибло, не успев даже начаться…

Реальность, в которой ничего подобного никогда не происходило и не произойдет, навалилась на Катерину со всей своей безжалостностью. Сердце, словно разодранное в кровь, ныло и саднило в груди, горло жгло слезами, и Катерина из последних сил удерживалась, чтобы не завыть в голос, не заголосить, не заорать. Не напугать вышколенный персонал этого шикарного пятизвездочного отеля. А то еще, не дай бог, позвонят продюсеру, который и заказывал здесь для нее номер, тот тоже примчится, предложит вызвать врача, взволнуется – шутка ли, с режиссером проекта истерика на пустом месте. Дойдет до группы, поползут слухи, святая троица – Вася, Петя и Юра, знакомые с ней еще по Москве, – добавят старых сплетен, и все полетит в тартарары.

Нет, нет, нужно брать себя в руки. Прекратить этот глупый, никому не нужный срыв, успокоиться, прийти в себя. Что же делать, есть на свете женщины, которые созданы для любви, для того, чтобы быть верными спутницами и заботливыми матерями. А она – так уж вышло – не из их числа. Ее предназначение, то, что не дает окончательно опуститься и махнуть на все рукой, – это работа, радость созидания, воплощения и пробуждения к жизни своих замыслов. И теперь, после стольких лет, эта работа наконец у нее была. А значит, как бы ни было больно, нужно подниматься и идти вперед.

Двигаясь, словно сомнамбула, Катерина спустила ноги с постели, добралась до соседней комнаты, где находился спрятанный за деревянной панелью холодильник, достала из него уже ополовиненную бутылку виски и сделала несколько глотков из горла. Пряная жидкость приятным теплом разлилась по телу, и сразу как-то легче стало дышать, и грудь перестали теснить рыдания. Катерина аккуратно завинтила крышку и, подумав, упаковала бутылку в сумку, прикрыв сверху упаковкой влажных салфеток. Пришла вдруг непрошеная мысль о том, что человек, оплачивающий ей этот номер, конечно же, увидит в счете отдельную строку за пользование мини-баром, поймет, что она пила тут, в одиночестве, но Катерина затолкала ее подальше. Затем нашарила тут же, в кармане, упаковку мятной жвачки, сунула в рот подушечку и уже увереннее, спокойнее чувствуя себя, вернулась в спальню.

В глаза тут же бросился валявшийся на кресле вчерашний карнавальный наряд. Серебристая парча, тяжело стекавшая с кресла на пол, шелковая лужица головного платка, сиротливо свесившая шелковые завязки маска. Все это, накануне казавшееся таким изысканным, таинственным, нездешним, теперь, при свете дня, отдавало дешевой бутафорией. Шелуха праздничного вечера, фальшивые блестки, позапрошлогоднее конфетти…

Этот костюм, как и номер в «Хилтон Босфорус», одном из самых старых, фешенебельных и буржуазных отелей Стамбула, предоставил ей продюсер проекта Мустафа Килинч. Она обнаружила серебристое парчовое платье, платок и маску аккуратно разложенными на кровати, и в первую минуту у нее появилось ощущение, будто она по нелепой ошибке зашла не в свою комнату. Весь этот роскошный подчеркнуто женственный наряд так не вязался с тем, как она в последние годы привыкла о себе думать… Катерина тогда осторожно, опасливо дотронулась до платья, провела кончиками пальцев по шершавой материи, поднесла к лицу маску, зачем-то даже понюхала темный бархат. Вот уж действительно маскарадный костюм, призванный превратить унылую бесцветную куколку в экзотическую бабочку.

Приглашение на карнавал в доме Мустафы Килинча лежало тут же, на кровати. Первым побуждением Катерины было отказаться, позвонить бог знает что такое затеявшему продюсеру и сухо поставить его в известность, что она, если он забыл, серьезный режиссер, приехала сюда, в Турцию, работать, и участвовать в сомнительных развлечениях не имеет никакого желания. Однако в конце концов она этого не сделала, наоборот, полдня промаявшись неуверенностью, к назначенному времени послушно облачилась в сказочные блестящие тряпки, впорхнула в ожидавшую ее у входа в отель машину и отправилась на этот странный «бал у сатаны», затеянный Мустафой, видимо, для того, чтобы труппа погрузилась в нужную атмосферу и естественнее восприняла малопонятный для многих ее членов материал. А там, на балу, произошло нечто… странное, неожиданное, яркое, смутившее ее и спутавшее все представления.

Набросив на плечи белый пушистый гостиничный халат, Катерина мельком глянула на себя в зеркало. Из золоченой рамы на нее уставилась в ответ болезненно-худая, изможденная женщина неопределенного возраста. Лицо гладкое, без морщин, однако настолько усталое, потухшее, что легко могло бы принадлежать и старухе с хорошей от природы кожей. Свешивавшиеся на лоб рваными прядями остриженные по мочки ушей некогда русые волосы, сейчас заметно присыпанные сединой. Бескровные, сжатые в узкую линию губы. Тонкие, как птичьи лапки, руки, судорожно комкающие у горла отвороты халата. Трудно было представить себе, что эта унылая, неинтересная, усталая женщина еще каких-то восемь часов назад кружилась в вальсе, облаченная в роскошное платье, смеялась, откидывая голову, флиртовала… Целовалась с прекрасным незнакомцем на продуваемой морским ветром террасе. Целовалась так, будто для нее не было ничего более естественного, чем вот так вот отдаваться в чужом доме царящей в нем атмосфере сексуальной игры, смеяться приглушенно и подставлять шею под горячие губы. Словно все это было для нее обычным делом, и интерес к ней удивительного, искрящего молодостью, красотой, обаянием и талантом мужчины принимался ею как должное.

Катерина передернула плечами, сбрасывая снова начавший кружить ей голову вчерашний морок, прошла по комнате и выглянула на балкон. Прекрасный отель «Хилтон Босфорус», в котором располагался ее номер, стоял на возвышенности, и с балкона открывался удивительный вид. Прямо внизу, под окнами, цвел сказочный сад с высокими деревьями, аккуратными клумбами и множеством затененных укромных уголков, за ним начинался городской парк. Кате видно было, как, змеясь, спускается по склону скоростное Стамбульское шоссе, как встают внизу величественные очертания недавно построенного суперсовременного стадиона «Водофон», как выглядывает из-за него дворец последнего турецкого султана. А дальше, еще дальше, медленно катит свои воды Босфор, этот вечный путь, соединяющий Европу и Азию. В этот утренний час канал был запружен разнообразными судами, кораблями, огромными баржами, издававшими низкие протяжные гудки, белоснежными частными яхтами, спешащими унести своих хозяев от городской суеты. Над водами канала высилась девичья башня, в которой, как знала Катя, некогда заточали непокорных султанш. А в небе над всем этим великолепием парили изящные белокрылые чайки.

До сих пор Катерине не доводилось бывать в Стамбуле, и увиденное поразило ее – это был какой-то совсем иной, пока неизвестный ей мир. Мир живой и энергичный, существующий по своим законам, яркий, полный природной силы, так непохожий на только вчера оставленную ею хмурую неприветливую Москву. Катя на секунду прикрыла глаза, вслушиваясь в доносящиеся до нее снизу, от разбросанных по городу мечетей, мелодичные звуки утреннего намаза.

Несмотря на ранний час, стамбульское солнце жарило уже основательно, опаляло кожу своими жгучими прикосновениями. И Катерине снова невольно вспомнился вчерашний вечер. Нет-нет, к черту, все это нужно выбросить из головы. Она не романтически настроенная шестнадцатилетняя барышня, чтобы мечтать о прекрасном принце. Да и что уж там, в ее ситуации это было бы просто смешно. К тому же впереди много работы, серьезный проект, который, возможно, будет иметь решающее значение в ее судьбе, поможет вернуться в профессию, восстановит имя. Вот о чем нужно думать, а не перебирать в памяти разноцветные блестящие осколки какого-то несбывшегося сна. Ей тридцать три, она взрослый разумный человек, профессионал, и в юные-то годы не особенно предававшийся розовым девичьим мечтам. Нет, даже и в восемнадцать, в двадцать, в двадцать пять у нее на первом месте всегда была работа – искусство, театр, режиссура. А всему остальному – человеческому, эмоциональному, женскому – отводилась роль второго плана.

Когда-то давным-давно Катя Лучникова была золотой девочкой, умницей, лучшей студенткой курса, надеждой современного российского театрального искусства. На режиссерском факультете ГИТИСа души в ней не чаяли, руководитель творческой мастерской Дружкин, сам известный МХАТовский режиссер, не стесняясь, открыто твердил всем и каждому, что Катя Лучникова – самая талантливая его студентка за последние пятнадцать лет, преемница, наследница и продолжательница идей. Катя и сама бредила театром, в институт всегда бежала, как на долгожданное свидание, ночами иногда просыпалась и хваталась за блокнот – записать пришедшую к ней во сне режиссерскую идею по поводу постановки той или иной пьесы, чтобы утром поделиться своими соображениями с мастером. В студенческих тусовках и шалостях она участия не принимала. Не потому, что была такой уж серьезной и законопослушной, а просто это было неинтересно, скучно, пресно. Чего ради тратить время на какие-то дурацкие развлечения, побеги с лекций, душные посиделки, когда можно поломать голову над сложной пьесой, испещрив поля своими пометками, или забиться в репетиционный зал, вдыхать запахи сцены, кулис, пыльного занавеса, софитов и представлять себе, как задвигаются, заговорят, затанцуют здесь под твоим чутким руководством любимые герои.

У нее как-то даже и юношеских романов не было – так, не особенно интересные, не оставившие заметного следа в душе истории. Вадим с четвертого курса, Кирилл с актерского факультета… Все не стоящая внимания чепуха.

Начиная со второго курса мастер брал Катю на театральные фестивали в Брно и другие европейские города, давал ей возможность представить свои первые пробы в профессии на большой сцене. И студентку Лучникову принимали, хвалили. Многие известные европейские театральные мэтры благосклонно качали головами и шушукались о талантливой русской девочке, которая, без всяких сомнений, далеко пойдет. Дипломный спектакль Катя – при поддержке все того же Дружкина – поставила на малой сцене МХАТа. Провела основательную работу, собрала сильную, очень талантливую группу артистов театральных институтов и создала совсем не ученическую, а серьезную, значительную постановку. Спектакль в результате был замечен не только в преподавательских кругах. Нет, ее работа была отлично принята зрителями, получила хорошие рецензии в прессе.

По окончании института Катерину пригласили работать и во все тот же МХАТ и в центр имени Мейерхольда. В последний она поступила в качестве основного режиссера, однако и во МХАТе делала несколько постановок. Ее спектакли – смелые, яркие, авангардные – привлекали внимание, гремели по всей стране, получали призы на фестивалях. Со своим «Гамлетом» Катя успела побывать и в Европе, представить его на парижской, берлинской, лондонской сценах, и везде неизменно срывала аплодисменты и восторженные отклики. Будущее перед ней открывалось самое блистательное. Впереди было много интересной работы – новые постановки, новые сцены, еще до конца не охваченные возможности современного театра. Катя была счастлива, полна идей и творческих планов.

В двадцать шесть она вышла замуж за известного бизнесмена Павла Федорова, человека сильного, горячего, властного и твердо стоявшего на ногах. Кате муж – высоченный, плечистый, брутальный, с широченной спиной и крепкими массивными мускулистыми руками, с шапкой темно-русых волос и пробивавшейся на тяжелом подбородке бородой, – всегда чем-то напоминал Парфена Рогожина – то ли купеческой широтой души, то ли таившимися под внешним спокойствием и невозмутимостью темными страстями. Кажется, именно после знакомства с ним она, привыкшая все эмоции, все жизненные впечатления сублимировать в работу, задумала постановку «Идиота» и сутками пропадала в библиотеках, выискивая весь возможный материал на эту тему, от записных книжек Федора Михайловича до отзывов о предыдущих кино- и театральных постановках этой книги. Павел, впрочем, творческую свободу Катерины никогда не ограничивал, к работе не ревновал и вообще относился к режиссерским успехам молодой жены со вниманием. Каждую премьеру присылал в театр корзину цветов, терпеливо выслушивал Катины идеи и размышления вслух. Человек, далекий от театра, но умный, начитанный и сметливый в жизненных вопросах, он порой давал ей на удивление тонкие и точные советы по постановкам. Больше того, в определенный момент Павел основал фонд помощи детям-инвалидам и нередко под его эгидой спонсировал Катины постановки, отчисляя на счет фонда часть собранных средств.

В целом свое замужество Катя привыкла считать счастливым. Возможно, она и не испытывала с Павлом того душевного трепета, о котором читала в книгах – впрочем, такие сильные эмоции до сих пор в ней вообще вызывала только сцена, – но он определенно любил ее, относился с нежностью и заботой, поддерживал и не давил, несмотря на властный характер. Временами Катя задумывалась о детях, воображала себе некую идеальную полноценную семью – румяных мальчика и девочку за круглым обеденным столом, хохочущего с ними мужа и себя саму, спокойную, умиротворенную, никуда не спешащую. Но эта картинка так плохо сочеталась с привычным ей ритмом жизни – с многочасовыми репетициями, спектаклями, гастролями, с выяснением отношений с театральным руководством, выбиванием дополнительного бюджета на декорации и костюмы, нервами, суетой, головными болями, – что она мысленно отодвигала ее подальше, убеждая себя, что времени на решение репродуктивного вопроса у нее еще вполне достаточно. Павел и в этом на нее не давил, хотя сам определенно детей хотел. Ждал, наверное, что однажды Катерина и сама «дозреет» и сменит фокус восприятия на семейные ценности.

Тот самый «Идиот», который Катя задумала еще в первые месяцы замужества и так долго вынашивала, наконец, должен был воплотиться в жизнь. Катя вовсю готовилась к постановке на сцене Мейерхольдовского центра. Павел же снова выразил желание выступить спонсором, привлечь к проекту его благотворительный фонд, куда должна была после премьеры уйти часть выручки. Катя с головой ушла в подготовку к премьере, с мужем почти не виделась: сама вечно была в театре, Павел же привычно пропадал на работе. Катерина в особенности бизнеса мужа никогда не вникала, знала лишь, что это что-то связанное с добычей природных ресурсов. Голова ее всегда была так полна театром, что на лишние знания места в ней просто не оставалось. Федоров своим делом в целом был доволен, если возникали какие-то проблемы в работе, Катю в них не посвящал, отмахивался, твердил: «Не хочу еще и дома об этом», – а Кате того было и довольно. В конце концов, она тоже не жаловалась ему на так неудачно ушедшего в запой перед началом репетиций артиста Санникова и отказавшуюся принимать участие в спектакле из-за тяжелой беременности приму Полякову.

Подготовка к спектаклю шла своим чередом, был сформирован бюджет, часть которого должна была обеспечить компания Павла, заказаны декорации, костюмы, особенное световое оборудование, реклама в СМИ, когда вдруг грянула катастрофа.

Катерина до сих пор как вживую слышала голос Павла в телефонной трубке – какой-то сухой, бесцветный, так непохожий на его привычный густой бас.

– Катя, мне придется уехать, – сообщил он ей, и она явственно увидела, как он болезненно морщится, как делал всегда, когда приходилось объясняться экивоками, что претило его прямой натуре. – Не знаю пока, надолго ли. Как только смогу, дам о себе знать.

У нее немедленно заныл висок, к которому прижимался край мобильного. Все это отдавало какой-то нелепой постановкой, дурным водевилем. Что значит – придется уехать, не знаю, надолго ли? Куда уехать? Как? Для чего? Вскочить на скакуна и умчаться, спасаясь от королевских ищеек?

Спросить, впрочем, она ни о чем не успела, муж дал отбой, и в последующие дни номер его оставался недоступен. Зато, как из рога изобилия, посыпались звонки от коллег мужа, членов совета директоров компании, руководства театра и, наконец, ФСБ.

Катерина так и не поняла толком, что же там такое произошло. Выходило, кажется, что фонд помощи детям-инвалидам, который основал Павел, затеян был для отмывания денег его компании. Что с его помощью Павел по какой-то хитрой схеме уклонялся от налогов. Теперь, когда все вскрылось, счета и фирмы, и фонда были арестованы, однако же, как выяснилось, вместе с исчезнувшим Павлом со счетов компании пропали и солидные суммы денег, в том числе и те, спонсорские, что должны были обеспечить постановку спектакля. Именно это объяснили ей суховато-вежливые люди в штатском, заявившиеся к ней домой через три дня после исчезновения Павла.

Вот так, на ровном месте, узнать, что твой муж, которого ты уважала, которому привыкла доверять, мошенник и вор, было нелегко. Однако времени сосредотачиваться на собственных ощущениях у Кати просто не оказалось. Выслушав ее заверения о том, что она не знает, где Федоров, не имеет с ним никакой связи, была не в курсе его махинаций и планов по уводу капиталов за рубеж и, уж конечно, не имеет доступа ни к каким счетам, люди в штатском Кате не поверили. Напротив, в ближайшие дни развернули для нее маленький персональный ад.

Катю снова и снова вызывали на допросы, давили морально, тонко запугивали, ломали. Требовали перестать упрямиться и сдать местоположение мужа. Подкарауливали везде – у дверей собственной квартиры, в транспорте, у магазина, в коридорах театра. Нервы у Кати были на пределе, она стала шарахаться от каждой шагнувшей к ней на улице тени. И на любой самый невинный заданный вопрос готова была истерически проорать в ответ:

– Я не знаю, где он! Не знаю!

Ко всему этому ужасу, в который внезапно превратилась ее жизнь, особую нотку добавляли сомнения – что, если Павел на самом деле никакой не мошенник, что, если его подставили, повесили на него чужие долги, и он вынужден был бежать ради спасения собственной жизни? Но как же тогда он мог оставить ее? Как же не увез с собой, хотя бы не предупредил?

Ответа на эти вопросы у Кати не было. В висках же колотилась оброненная следователем на одном из допросов угроза:

– Зря вы отказываетесь помочь государству, Екатерина Андреевна. Оно ведь может отплатить вам тем же. Вы готовы к тому, что станете никем?

Как оказалось, следователь был прав, Катя была к этому совсем не готова.

Спектакль, разумеется, отменили почти сразу же. Но этого было мало – очень скоро Катя обнаружила, что стала для коллег настоящей парией. На нее косились неприязненно, за спиной слышались ехидные шепотки, второй режиссер проекта, Сережа Шмелев, столкнувшись с ней в коридоре, попросту отвернулся, сделав вид, будто они незнакомы. А директор театрального центра, к которому, в конце концов, Катя явилась, чтобы потребовать объяснений, выслушав женщину с таким выражением лица, словно ему досаждала зубная боль, посоветовал ей не предъявлять претензий.

– Я мог бы уволить вас по статье, вы же понимаете, – холодно объяснил он. – Все эти махинации с фондом, с уклонением от налогов под прикрытием благотворительности бросают тень на весь наш театр. Но мы с вами не первый год знакомы, до сих пор, в общем-то, я знал вас как талантливого и порядочного человека. Так что, в память о прошлом, предлагаю – увольняйтесь сами, не вынуждайте меня идти на конфликт. Вам это сейчас совершенно не на руку.

– Но поймите, я действительно ничего не знала о ситуации мужа, – взмолилась Катя. – Я ведь сама была крайне заинтересована в том, чтобы мой спектакль состоялся. Неужели я пошла бы на такой обман, сами подумайте!

Ей сейчас было не до гордости. В перевернувшемся, расползавшемся по швам мире театр оставался единственным, за что она могла ухватиться, удержаться, спастись от неумолимо засасывающей ее бездны. И если для того, чтобы не потерять и это, последнее, нужно было рыдать и упрашивать сухощавого человека с зеленоватым лицом вечного язвенника, она готова была и на это.

– Я действительно не знаю, где сейчас мой муж. И, в конце концов, госорганы разберутся во всем и поймут, что я говорила правду…

– Голубушка моя, это вы следователю своему объясняйте. А я – не фээсбэшник, – сухо отозвался директор. – Не милиционер, не детектив. Мне разбираться, виноваты вы или нет, некогда. Я работаю с фактами – спектакль, который вы должны были ставить, закрыт и с репертуара снят, вы себя зарекомендовали как человек ненадежный. Мне благодаря вам досаждают сотрудники сами знаете какой организации. Я человек занятой, немолодой уже, на кой мне черт эта нервотрепка? А кроме того, на ближайшее время все постановки уже утверждены, для вас у меня работы нет, а держать в штате бесполезного сотрудника – извините, на благотворительность у меня бюджет не выделен.

Что ж, разговора с директором не получилось. Но Катя не собиралась сдаваться – обращалась во все инстанции, писала письма, звонила, пыталась взывать к коллегам, к знакомым по предыдущим ее проектам. И каждый раз снова и снова натыкалась на равнодушные лица и закрытые двери. Очевидно, вежливые люди в штатском действовали проворнее, заранее упреждая каждый ее шаг. Ей планомерно перекрывали кислород, воплощая в жизнь страшную угрозу. И вскоре Катя прочувствовала, что это такое – быть никем – на собственной шкуре. Ее просто не замечали, смотрели сквозь, вычеркнули отовсюду. О ней забыли – или старались забыть как можно скорее.

Катя металась по Москве, как загнанный зверь, обивала пороги, пыталась добиться справедливости. А по вечерам возвращалась в опустевшую квартиру. В квартиру, где прожила три года с человеком, которого, по всей видимости, совершенно не знала. Который оказался способен подставить ее, впутать в свои аферы. Или попросту безжалостно бросить, спасая собственную жизнь. В квартиру, куда к ней приходили с обыском, где ее допрашивали, морально давили, ломали, туманно угрожали. В квартиру, которая перестала быть домом, перестала быть даже безопасной конурой, где можно отлежаться. Чужое, запятнанное, зачумленное место, клетка, из которой не вырваться, не взлететь, потому что увольнение из театра перебило крылья, надломило хребет.

И в конце концов, отчаявшись, ощутив полную беспросветность своего положения, Катя однажды просто свалилась в этой самой квартире на диван носом к спинке. Не плакала, не думала, не пыталась разработать стратегию дальнейшего поведения. Находилась в каком-то полусонном забытьи, тупой апатии, оцепенелом бесчувствии. Телефон не звонил. Вестей от Павла по-прежнему не было. Если кто из ее знакомых и питал к ней сочувствие – должны ведь были быть и такие? – они, тем не менее, сторонились ее, как прокаженной. Поддержки ждать было неоткуда. Близких друзей у Кати, в общем-то, никогда не было, все – время, эмоции, силы, любовь – уходило в работу. Теперь же, лишившись и ее, Катерина ощущала себя, как беспомощный младенец, не видела вокруг ни одной опоры, которая помогла бы ей шатко, нетвердо, но все же встать на ноги.

И в один из дней, окинув рассеянным взглядом комнату, Катерина задержалась глазами на стеклянных дверцах шкафчика, где муж хранил алкоголь. Виски маслянисто плеснулся в стакане, обжег с непривычки горло, пряной волной прокатился по телу, согревая, успокаивая, баюкая. Сразу отступили подкатывавшие к глазам слезы, ушло чувство беспомощности, паники, страха перед будущим. И даже Павел, три года смотревший на нее темными, подернутыми страстью глазами, называвший своей маленькой девочкой и клявшийся, что будет любить и баловать ее вечно, теперь вспоминался лишь с какой-то ироничной тоской. Что ж, и так бывает. Поверила мутному мужику, подставилась, развесила уши, глупая. Ну да ладно, не ты первая, не ты последняя. Спасибо, что жива осталась.

Катя еще пыталась что-то делать. Убедившись, что в московских театрах дела с ней иметь не хотят, звонила в питерские, нижегородские, самарские, какие-то еще. Запас мужниного виски – как и запас душевных сил – подходил к концу, результата не было. По одному из номеров сердобольная директриса театра объяснила ей, что подробностей ее истории она не знает, однако с именем ее связан какой-то скандал, «а ведь вы понимаете, репутация храма искусства такое дело…» И в конце концов, когда Катя была уже близка к тому, чтобы расколошматить телефон – а за ним и собственную голову – о стену, ей все же ответили – не то чтобы положительно, нет. Просто продиктовали номер человека, руководителя театра одного из кавказских регионов страны, который, по слухам, в свой последний приезд в Москву очень жаловался на бедственное положение театра и жаждал заполучить к себе в труппу хоть какого-нибудь, хоть начинающего, хоть никому не известного московского режиссера. Это была смутная, жалкая, но все же надежда.

Позвонив по продиктованному номеру и проговорив полчаса с крайне велеречивым, несмотря на плохое знание русского языка и чудовищный акцент, завлитом, который, как стало ясно в первые же минуты разговора, представления не имел о том, кто Катя такая и какие спектакли уже поставила, Катерина заполучила предложение прибыть в располагавшийся где-то в горном краю на берегу реки древний город и познакомиться с руководством местного театра лично.

Жизнь в славном городе Сунжегорске оказалась совсем не такой, как представляла себе Катя. В самолете, по дороге туда, ей грезились какие-то благородные джигиты, благообразные седобородые старики-горцы, лукавые черкешенки, стреляющие темными глазами из-под чадры, жизнь простая, чистая, светлая, в которой люди не забыли еще такие слова, как «долг», «честь», «преданность», «ответственность». Ей, пережившей предательство мужа, человека, которому доверяла безоглядно, друзей и коллег, думалось, что, может, это даже и неплохо – быть заброшенной судьбой в такой удаленный уголок огромной страны. Может быть, жизнь, которой виднее, намеренно заставила ее распроститься со столичной фальшивой и алчной суетой, с московской серостью и неврозами и попробовать свои творческие силы в краю, где люди живут правильнее и чище, где балом все еще правят искренние человеческие чувства, и души не испорчены благами цивилизации двадцать первого века.

Однако же на деле все оказалось немного иначе. Выяснилось, что жизнь в Сунжегорском краю подчиняется сонму строгих правил, ритуалов и обычаев, в которых Катя со своими столичными представлениями о действительности никак не могла разобраться. Культурная среда Сунжегорска оказалась плотно сплетена с политической, все вопросы тут решались путем запутанных подковерных интриг, и то, чья пьеса будет демонстрироваться в театре в осеннем сезоне, нередко зависело от того, с кем вчера угощался пловом директор спортивного центра, друг детства министра печати, родного брата руководителя театра имени Лермонтова… Катя же, ничего этого не понимавшая, вела себя, как впоследствии выяснилось, по местным меркам надменно и вызывающе. Не сплетничала, с кем нужно, не заигрывала с местными воротилами, не заводила полезные связи. От всего происходящего у нее кругом шла голова, реальность казалась каким-то абсурдным сном, босховским кошмаром, где одно жуткое существо сменялось другим, а каждая следующая ситуация оказывалась нелепей предыдущей.

То ее приглашал на обед министр культуры и вдруг прямо посреди ресторана принимался читать ей якобы свои последние стихи, в которых без труда можно было узнать знаменитые грибоедовские строчки. То один из мелких чиновников являлся к ней в номер и начинал требовать, чтобы Катя немедленно, прямо здесь, приняла ислам, а затем сочеталась с ним браком и вошла в его дом в качестве второй, любимой, жены. То выяснялось вдруг, что парикмахерша, у которой Катя здесь стриглась, была тайной любовницей министра печати и докладывала ему обо всем, чем делятся с ней клиенты, включая и Катино недоумение по поводу царящих в краю порядков.

Кончилось все это Катино кавказское приключение тем, что постановку, которую она готовила в театре имени Лермонтова, со скандалом закрыли, объявив непристойной, антиправительственной и порочащей репутацию края, а самой Кате настоятельно посоветовали уехать из Сунжегорска, туманно ссылаясь на ее «неподходящий» моральный облик.

Так рухнула последняя Катина надежда остаться в профессии. Ясно было, что теперь, после такого фиаско, да плюс еще не забывшегося связанного с ее именем московского скандала, дорога в театр ей была закрыта навсегда. Катя вернулась в столицу совершенно потерянная. От мужа вестей по-прежнему не было, в столичных околотеатральных кругах и слышать о ней не желали. Кажется, никто уже толком и не помнил, с чего все началось, однако все знали, что режиссер Лучникова – это что-то ненадежное, грязное, неудачливое, связанное с политическими и финансовыми разборками. Ясное дело, связываться с такой одиозной личностью никто не хотел. И Катя, оказавшись совершенно одна, выброшена из привычного круга общения, из профессии, которая с юных лет была ее единственной страстью, с головой погрузилась в депрессию, скрасить которую помогали лишь регулярно пополняемые на кредитные деньги запасы виски в стеклянном шкафчике.

Порой, когда получалось на мгновение вынырнуть из темного омута отчаяния и безнадеги, Катя даже как-то отстраненно удивлялась – и как это ей удалось после такого блестящего старта потерять все в тридцать с небольшим. Ведь у нее все так удачно складывалось, жизнь щедрой рукой раздавала авансы и обещания. Может, это с ней самой было что-то не так, раз она умудрилась прошляпить все, что было даровано? Растратить, разменять, выпустить из рук? Как же так вышло, что в свои тридцать три она из энергичной молодой женщины, известного режиссера, чьи спектакли шли даже на европейской сцене, счастливой жены и в будущем любящей матери превратилась в бессильную, никому не нужную, не имеющую ни профессии, ни друзей, ни семьи развалину?

Из зеркала, в которое Катя иногда мельком бросала взгляд, на нее смотрела костлявая, испитая карга с потухшими глазами и кое-как остриженными седоватыми патлами. Это существо – язык не поворачивался назвать ее женщиной – ни во что не верило, ничего не хотело, перебивалось случайными заработками, которые иногда по доброте душевной подбрасывали ей бывшие сердобольные знакомые – повести детский кружок, снять рекламный ролик, срежиссировать праздник Нептуна в подмосковном санатории. То, что казалось когда-то отличной отправной точкой для карьеры, обернулось случайной вспышкой новогодней шутихи, холостым залпом. Жизнь кончилась, не успев толком начаться.

Со временем Катерина запретила себе разыгрывать в голове спектакли, представлять новые постановки. К чему, если этого никогда не будет? Только травить душу и зарабатывать очередную отчаянную истерику. Надеяться на то, что однажды объявится блудный муж, она тоже перестала. Ясно было, что личная ее жизнь обернулась точно таким же пшиком, как профессиональная.

Лишь иногда, во сне, к ней на несколько мгновений возвращалось все то, о чем когда-то мечталось. И Кате виделось, будто она бродит меж новеньких, выполненных по ее эскизам, театральных декораций, дает указания актерам, а потом смотрит из первого ряда зрительного зала, как разворачивается на сцене жизнь – живая, пульсирующая, настоящая, созданная ею. Лишь иногда ей до сих пор снились топочущие по земле розовые детские пятки, маленькие руки, обнимающие ее за шею, лохматый мальчишеский затылок, пахнущий солнцем, теплом и еще чем-то неопределимым, но таким родным, что щемит сердце. Катя ненавидела эти сны, потому что они заканчивались, и реальность наваливалась на нее вместе с мутным горчащим во рту похмельем. И снова нужно было собирать себя по кускам и погружаться в спасительное ватное бытовое забытье.

Временами Катя как-то очень спокойно, отстраненно задумывалась о том, сколько еще будет тянуть это беспросветное, безрадостное существование. Ее сломили, лишили стержня, дела, необходимого ей как воздух. Так для чего было цепляться ослабевшими руками за разрозненные осколки былой жизни? Потерявшая свое призвание, свою работу, утратившая доверие к людям, чего ради она продолжала просыпаться по утрам и мутными глазами смотреть в серое окно? Казалось, что от последнего решительного шага ее удерживает лишь апатия, неспособность совершить такое, в общем-то, энергозатратное действо. Конец был так ясен, так отчетлив и близок, что Катя думала о нем совершенно без страха, просто ждала какого-нибудь случайного всплеска сил, который позволит ей привести задуманное в исполнение.

Так продолжалось три года, пока однажды Катерине по электронной почте не пришло письмо от турецкого продюсера Мустафы Килинча.

Глава 3

В дверь номера постучали, а затем на пороге появилась аккуратная горничная в форменном платье и ввезла стеклянный столик на колесиках.

– Ваш завтрак, мадам. Вы заказывали в номер.

– Конечно. Спасибо, – отозвалась Катя, судорожно пытаясь вспомнить, где вчера оставила кошелек, чтобы выдать девушке чаевые.

На тонких белых тарелках аппетитно расположились свежие овощи, оливки, множество разнообразных сыров и масел. В хрустальных розетках поблескивали мед и несколько видов варенья. Были тут и экзотические закуски, и блюда из яиц, и что-то рыбное, остро пахнущее морем. Отдельно помещались свежевыпеченные булочки разных форм и размеров. В тонком причудливо изогнутом стаканчике плескался ароматный чай.

Сказочный сон, привидевшийся ей вчера, продолжался. Катя показалась самой себе то ли самозванкой, нахально захватившей чью-то чужую жизнь и выдающей себя за другую женщину, которой все эти блага принадлежали по праву. То ли героиней фантастической комедии, по случайности угодившей в фильм о шикарной жизни. Как бы там ни было, ей, Катерине Лучниковой, унылой, никому не нужной, выброшенной из жизни, много пьющей неудачнице, в этом роскошном номере точно было не место. И Катя никак не могла избавиться от смутного ощущения, что обман раскроется и ее с минуты на минуту придут выгонять на улицу, обвинив в умышленном мошенничестве и подлоге.

Нет, она, конечно же, с самого начала все выяснила и убедилась, что Мустафа Килинч ничего не путает и не принимает ее за кого-то другого. Вот только… Вот только вряд ли турецкий продюсер был в курсе того, какой крутой вираж сделала ее жизнь в последние три года, а потому, обращаясь к ней, владел, прямо скажем, не всей информацией и вполне мог неверно оценивать ситуацию.

То письмо… Катя отлично помнила, что поначалу приняла его за дурацкий жестокий розыгрыш. «Нас с вами однажды знакомили в Париже, в молодежном андеграундном театре на Елисейских Полях, после премьеры вашего спектакля, – писал ей Килинч. – Но вы меня, наверное, не помните». Она и правда не помнила никакого Килинча. А впрочем, в тогдашней ее жизни было столько людей со всего мира, столько случайных встреч, столько знакомств где-то за кулисами, после спектакля, на бегу между встречей с прессой и торжественным банкетом, что в этом как раз не было ничего удивительного.

Неизвестный турецкий продюсер писал, что питает большое пристрастие к русской классике, много лет обдумывал проект, который мог бы воплотить его мечты, пытался найти для постановки произведение русское и в то же время стоящее вне национальных особенностей, понятное каждому и затрагивающее вечные темы. И вот, наконец, – цветисто повествовал отправитель письма – все дороги сошлись, счастливая звезда улыбнулась ему, и произведение было найдено. Короче говоря, таинственный Мустафа Килинч решился поставить на турецкой сцене «Мастера и Маргариту». Готов был вложить в проект огромные деньги, привлечь к работе талантливейших театральных актеров со всего мира, нанять в качестве оформителей известных художников. Вероятно, одержимый идеей продюсер рассчитывал сотворить удивительный, фантастический, ни на что не похожий спектакль, колесить с ним затем по городам и странам и срывать награды на фестивалях. Катерина не была так уж уверена в успехе этого его начинания, но, вероятно, в первую очередь двигал пылким турком собственный энтузиазм, а принятие спектакля широким зрителем и возможные призы должны были стать лишь приятным бонусом.

Далее Мустафа утверждал, что в свое время был совершенно поражен Катиной постановкой Гамлета и после долгих раздумий пришел к выводу, что именно она – со своим уникальным стилем, тонким чутьем и бесстрашием – должна выступить режиссером на задуманном им проекте. В конце Килинч просил Катю ответить как можно скорее. Объяснял, что в ближайшие дни будет по делам в Москве и, если Катя заинтересована в его предложении, хотел бы встретиться и обсудить все лично.

Пробежав глазами письмо, Катя с досадой закрыла его и отодвинула ноутбук. Не оставалось сомнений, что это – чья-то дурацкая шутка. Слишком уж все смахивало на писульки в стиле: «в Аргентине умер ваш давно потерянный двоюродный дедушка-миллионер, оставив все свое состояние единственной наследнице – вам». Поверить, что ее, парию, выброшенную из профессии, никому не нужную, спивающуюся неудачницу, вдруг приглашают не куда-нибудь, а в крупный международный театральный проект с неограниченным бюджетом и творческой свободой? С тем же успехом можно было предположить, что завтра за ней прилетят инопланетяне с предложением стать президентом межгалактической республики. Может быть, кто-то из бывших ее коллег проведал откуда-то о давней ее мечте, постановке по Булгакову, и затеял такую жестокую шутку?

Катя выбросила глупый розыгрыш из головы и отправилась в районную детскую студию, где вела для подростков кружок «основы режиссуры». Однако же в тот момент, когда один из ее учеников, одержимый мечтой о славе интернет-звезды, под ее руководством снимал на новенький айфон ролик для своего канала на youtube, Катю вдруг осенило. Нет, не то чтобы вся эта история внезапно предстала перед ней в другом свете, просто она вдруг вспомнила этого самого Мустафу.

Откуда-то с дальних задворок памяти вдруг выплыло воспоминание. Премьера ее «Гамлета» в Париже, закулисная суета, цветы, аплодисменты зрительного зала. Ощущение, которое всегда накатывало на нее после завершения очередного спектакля – эйфория, восторг, удовлетворение от хорошо сделанной работы и в то же время чудовищная усталость, вымотанность не столько физическая, сколько душевная, когда любая, самая мелкая и незначительная эмоция причиняет боль, будто прикосновение к свежей ссадине. Может быть, именно поэтому тот эпизод ей и не вспомнился: было слишком много других впечатлений – ярких, оглушительных, утомляющих – и память милосердно фильтровала информацию, вычеркивая незначительное.

Теперь же Кате припомнился среднего роста человек с лицом красивым, даже несколько по-мужски тяжеловесным, но в то же время каким-то неуловимо женственным. Черт его знает, в чем это заключалось – то ли в выражении темных печальных глаз, то ли в привычке поджимать губы, то ли в общем ощущении чрезмерной ухоженности, припудренности, отлакированности. Очевидно, турецкий продюсер, которого представил ей французский атташе по культуре, курирующий независимые театры, был гомосексуалом. Катя, впрочем, достаточно времени провела в театральных кругах, чтобы подобные моменты не вызывали у нее ни шока, ни неприятия. За годы работы ей встречались самые разнообразные типы, любители девочек, любители мальчиков, неопределившиеся, попросту импотенты, всю силу природной сексуальности отдававшие искусству. А потому поразить или смутить ее нетрадиционной ориентацией было трудно.

Французский сорежиссер, улучив минутку, поведал Кате, что Килинч – непристойно богатый турецкий продюсер, человек всесторонне образованный, большой любитель всяческих искусств и культур, меценат и почти поэт. Что у себя на вилле, в Турции, он частенько организует творческие встречи, литературные балы, какие-то таинственные заседания для избранных, поговаривают, что не всегда пристойные, но непременно выдержанные в изысканном стиле и проникнутые духом искусства.

Кажется, этот печальноглазый Мустафа с импозантными седыми висками тогда даже ездил с их веселой театральной компанией ужинать, снова и снова восхищался Катиной постановкой и твердил, как здорово было бы однажды поработать вместе. Она, разумеется, не приняла его слова всерьез – мало ли что говорится на таких залихватских постпремьерных попойках – и, как показала практика, вообще напрочь выбросила это знакомство из головы.

Однако же теперь, когда воспоминание о том вечере всплыло в голове, ситуация с письмом начинала видеться в ином свете. Не то чтобы Катя разом поверила в реальность поступившего предложения, однако сам факт того, что Мустафа Килинч действительно существовал, а не был выдумкой какого-то искрометного шутника, заставлял задуматься.

Преисполняться надеждами было страшно. Как легко было бы сейчас поверить в то, что шанс действительно есть, что проект существует, и ее участия в нем ждут, а потом снова с размаху удариться всем телом о каменную стену. Собрать себя по кускам во второй раз Катерина бы уже не смогла, что уж там, ей и в первый раз не слишком хорошо это удалось. И все же выбросить все из головы, удалить письмо, жить дальше, как будто бы ничего не происходило… Это значило бы бесконечно задаваться вопросом: «А что, если все было правдой?» Что, если судьба давала ей способ вернуться в профессию, снова ступить на сцену, снова почувствовать себя нужной, занимающейся любимым делом? Ощутить восторг и упоение от соприкосновения с искусством, наполнить жизнью сухие строчки, воплотить живущие в душе образы? Что, если она могла получить все это, но испугалась, сама выпустила из рук счастье?

Несколько дней она не спала, металась по квартире, снова и снова перечитывала письмо. Выпить хотелось мучительно, но Катерина держалась, понимая, что, если шанс, пусть иллюзорный, пусть мелкий, действительно есть, нельзя угробить его собственными руками, явившись на встречу с турецким продюсером в узнаваемом состоянии давно и плотно пьющего человека. Нет, ни в коем случае нельзя было срываться.

В конце концов она все же ответила на письмо – достаточно лаконично, без излишних восторгов согласившись на встречу, но пока не давая никакого ответа насчет проекта в целом. И в назначенный день, отправляясь в ресторан, где должен был ждать ее Мустафа, Катя внутренне готовилась к тому, что навстречу ей выскочат какие-нибудь гогочущие бывшие коллеги, и все происходящее все же окажется жестоким розыгрышем. Однако мужчина, поднявшийся ей навстречу из-за стола, оказался именно тем человеком, с которым она познакомилась однажды парижским вечером.

Катя узнала его чуть тяжеловатое лицо, печальные темные глаза в обрамлении черных ресниц, чересчур чувственные для таких резких черт губы, благородную седину на висках. Он поднес к губам ее руку – Катя успела смутиться отсутствию маникюра, однако продюсер, определенно заметивший ее неухоженный вид, и бровью не повел и продолжал держаться любезно и приветливо – и сказал прочувствованно, выговаривая английские слова с певучим турецким акцентом:

– Как я рад, что вы согласились встретиться. Я помнил, что в том нашем разговоре вы упоминали, что поставить спектакль по «Мастеру и Маргарите» – ваша давняя мечта. Но у меня не было уверенности в том, что мой проект покажется вам интересным. Однако, могу заверить, постановка по Булгакову – это и моя мечта, мысль, которую я вынашивал очень давно, и я приложу все усилия, чтобы спектакль получился.

Вот так все это и началось.

За недолгие годы успеха, когда приходилось разъезжать со своими спектаклями по всей Европе, Катя успела овладеть английским почти в совершенстве. Но, как оказалось, Килинч неплохо говорил и по-русски – увлечение русской культурой заставило его в свое время выучить язык. Заручившись согласием Кати заняться его проектом, он в последующие дни буквально оборвал ей телефон, рассказывая о все новых и новых своих идеях. Булгаковым начитанный турок просто бредил, «Мастера и Маргариту» знал едва ли не наизусть и временами пугал Катю, вдруг начиная нашептывать ей в трубку знакомые строчки, порой неверно выговаривая слова и путая ударения.

Он сразу же прислал ей список актеров, которых хотел бы видеть в главных ролях, и следующие дни Катя провела за изучением творческой биографии каждого из них, просмотром фильмов и спектаклей с их участием. В проекте были заняты и уже знакомые ей по прошлым работам российские театральные актеры – Носов, Введенский и Пестриков. Пестриков к тому же прочил на роль Иванушки Бездомного своего ученика, студента выпускного курса ГИТИСа Сережу Князева.

Кроме этой уже известной Кате троицы в списке значились еще Нургуль Давутоглу – прошлогодняя победительница конкурса «Мисс Стамбул», редкой красоты молодая девушка. О ней Мустафа, смущенно отводя глаза, пояснил, что об актерских данных ее ничего не знает. Однако популярность ее в Турции зашкаливает, а значит, ее участие привлечет внимание к проекту самой широкой аудитории. К тому же Давутоглу вроде как являлась актуальной пассией самого крупного спонсора проекта.

На роль Мастера (а также Иешуа, в этом заключалась главная идея Мустафы – Мастера и Иешуа должен был играть один актер) Килинч выдвигал известного британского актера Патрика Солсбери. Тот обладал подходящей внешностью – правильными, приятными чертами лица, светло-каштановыми волосами, лежавшими мягкими волнами, и светлыми с прозеленью глазами. К тому же Патрик был по-настоящему известным, состоявшимся талантливым актером, послужной список его насчитывал множество удачных театральных и киноролей, имя его было на слуху, а значит, в его профессионализме, даре и востребованности у публики можно было не сомневаться.

Пилатом Килинч видел турецкого актера Мурата Эргенча – человека лет сорока пяти, с лицом властным и замкнутым, вполне соответствующим образу пятого прокуратора Иудеи.

И, наконец, Воланд. Говоря Кате об актере, которого определил на эту роль, Мустафа почему-то особенно волновался. Эртан Озтюрк – по его словам – был очень талантливым актером, которому особенно удавались отрицательные роли. И Воланд, по замыслу Килинча, должен был раскрыть этот его «отрицательный» потенциал во всю мощь.

Мустафа планировал поставить спектакль на английском языке, чтобы в дальнейшем иметь возможность прокатывать его по всему миру. Для премьеры в Стамбуле предполагалось бегущей строкой пустить перевод спектакля на турецком. Но в целом проект должен был получиться международным, мультикультурным и не привязанным к той или иной стране.

Тщательно изучив весь предоставленный ей материал, Катя на первый взгляд не нашла в замыслах Килинча ничего невозможного. Троица русских актеров и прославленный британец сразу не вызвали у нее никакого сомнения. Носова, Введенского и Пестрикова она сама не раз видела на сцене и уверена была, что, несмотря на множество заскоков, свойственных творческим людям, все они были отличными профессионалами, с которыми вполне можно будет работать. Сергея Князева Катя не знала, но предполагала, что откровенную бездарность Пестриков нахваливать и тащить за собой в международный проект не стал бы. Значит, тут можно было довериться его преподавательскому и актерскому чутью.

Ну а Солсбери засветился уже в таком количестве разнообразных успешных образов, что тут и переживать было нечего – этот человек сыграет все, что угодно.

Некоторые сомнения оставались у Кати лишь насчет актеров, приглашенных на роль Маргариты и Воланда. Понятно было, что звезда инстаграма и местных шоу, не имеющая за душой ничего, кроме очаровательной внешности, да еще и ослепительно молодая, вряд ли сможет убедительно сыграть взрослую, много страдавшую в жизни женщину. Но Мустафа заверял Катерину, что девочка очень старательная, ответственная, не глупая. К тому же страшно горда тем, что ей предложили роль в таком серьезном международном проекте. А потому работать будет с полной отдачей, на пределе возможностей.

– Уверен, что такой замечательный режиссер, воспитанник самой серьезной театральной школы в мире, как вы, мисс Катерина, сможет вылепить из нее нечто прекрасное, – закончил свою речь Килинч и улыбнулся Кате этой своей мягкой, подкупающей улыбкой.

Что же касалось Эртана Озтюрка… Тут Катя поделиться с Мустафой своими сомнениями не могла, потому что тот явно был в полном восторге от этого актера. Катя же, посмотрев несколько фильмов с его участием, убедилась в том, что этот актер действительно преуспел в изображении разнообразных подонков, невротиков, психопатов, маньяков и самоубийц. Однако сможет ли он справиться с ролью такого масштаба, воплотить на сцене не просто пакостника, а средоточие мирового зла, временами оборачивающегося благом, Кате было пока неясно. Эртан Озтюрк обладал удивительно красивой внешностью. В лице его не было ничего грубого, животного, дышащего силой. Напротив, черты его были на редкость правильны, даже изящны, словно природа, творя его, брала за образец античную статую. Но было в них и нечто нервное, острое, что-то такое, отчего подлецы и шизофреники в исполнении Эртана становились на удивление притягательными и в то же время пугающими до обморока. Вероятно, именно потому Килинч и решил дать ему роль Воланда – нагнать на зрителя страху Эртан Озтюрк мог совершенно точно. Этим Катя и решила удовлетвориться.

В конце концов, этот проект был первым после трех лет абсолютного ничто: забвения, жалкой поденщины и черного отчаяния. Одно то, что Мустафа Килинч вспомнил о ней, сумел ее разыскать и предложил работу, уже было чудом. Волшебным шансом, отказываться от которого Катя не собиралась. К тому же сама по себе возможность поставить на сцене «Мастера и Маргариту», одну из Катиных любимых книг, была очень заманчива. Катя действительно давно вынашивала этот замысел, с тех пор, как закончилась ее театральная карьера, считала его последней, так и несбывшейся, неосуществленной мечтой. И вдруг такая удача…

Изучив присланные Мустафой материалы и убедившись, что у его задумки действительно есть шанс, Катя сразу же бросилась к книжным полкам и вытащила старый, затертый томик «Мастера и Маргариты». По-новой вчитывалась в любимые строчки, омывалась ими, словно чистой родниковой водой, и чувствовала, что оживает. Последние три года, темные, страшные годы, заполненные отчаянием, депрессией и мыслями о смерти как об избавлении, словно стирались с каждой прочитанной строчкой, бледнели, исчезали. И Кате начинало казаться, будто это она, она сама шла по улице, сжимая в ослабевших руках отвратительные желтые цветы, как знак, как последнюю просьбу о помощи. И ее услышали, нашли, дали надежду. Предчувствие скорых неминуемых перемен, чего-то очень сильного, значительного и прекрасного прочно поселилось в душе. Мысленно она уже расставляла по сцене героев романа, думала о том, каким окажется ее Иешуа, каким будет ее Воланд, как выйдет на сцену ее Маргарита, как залихватски захохочет она, став ведьмой от горя и бедствий, поразивших ее. В голове, где столько времени царило черное ничто, словно вспыхнул свет, задвигались, заходили, заговорили пока еще неясные, бесплотные образы, и Катя привычно принялась спорить с ними, гонять их по площадке, прикидывать, как лучше будет построить мизансцену.

Собственный душевный подъем пугал ее. Ведь так просто было представить себе, что надежда окажется ложной, что ничего не получится, и она снова погрязнет в пустоте и одиночестве. Однако же снова почувствовать себя полным сил, энергии и творческих планов молодым режиссером, у которого все впереди, которого ждет увлекательная, сильная, масштабная работа, было так упоительно, что Катя изо всех сил душила в себе сомнения и страхи.

Итак, долго раздумывать над предложением и предаваться сомнениям возможности не было. И Катя дала Килинчу согласие. Тот пришел в восторг, немедленно повез Катю подписывать договор – на русском и турецком языках, тут же отвалил солидный аванс, пришедшийся Кате очень кстати в ее бедственном положении. А под конец объявил, что дает ей полный карт-бланш. Кате позволялось подобрать для спектакля музыку по собственному усмотрению, высказать свои пожелания относительно декораторов, бутафоров и даже самой набросать эскизы декораций, которые затем будут выстроены в Турции. Обсудив все эти вопросы, Мустафа пообещал в ближайшее время выслать Кате оставшиеся необходимые бумаги и билет до Стамбула и отбыл на родину.

И тем не менее, несмотря на горячие уверения продюсера, что проект «на мази», Кате до последнего не верилось, что все действительно состоится. Слишком силен был пережитый ею удар, слишком страшным было отчаяние, в котором она жила последние три года. Получив на руки аванс, она прежде всего ужасно испугалась, что Килинч каким-нибудь образом узнает о ее настоящем положении, передумает, потребует деньги назад, а потому сразу же бросилась выплачивать долги и отдавать старые ссуды. И каждый новый шаг, приближавший начало проекта, каждое новое подтверждение того, что дело идет, вызывали у нее новый очередной приступ изумления. То письмо от музыкальной ассоциации, в котором сообщалось, что продюсер оплатил права на использование выбранных ею композиций, то звонки от декоратора, начавшего работать с ее эскизами, то подтверждения от актеров, получивших по почте разосланные ею проработанные мизансцены… Мустафа Килинч действительно последовательно выполнял все обещания, и все это, вместо того, чтобы успокаивать Катю, вгоняло ее все глубже в панику. Казалось, что она все сильнее запутывается в паутине лжи, которая однажды обязательно раскроется, и тогда ей уже будет не выбраться.

Даже в аэропорту, на паспортном контроле, Катерина все оглядывалась через плечо и судорожно стискивала ручки сумки, боясь, что сейчас, откуда ни возьмись, объявятся уже знакомые ей люди в штатском и объявят, что выезжать из страны Кате, как подельнице мошенника Федорова, запрещено.

Однако же все прошло гладко. Серебристый «Боинг» унес Катю из пасмурной серой Москвы в цветущий Константинополь. Ожидавший ее в аэропорту водитель усадил ее в черный автомобиль и примчал в этот шикарный, поражавший бьющей в глаза роскошью отель, а в номере ее ждал карнавальный наряд и приглашение тем же вечером прибыть в дом Мустафы Килинча на праздник, затеянный им в честь начала работы над спектаклем.

Катя, честно говоря, представляла себе старт проекта совсем не таким. Ей думалось, что все они – все члены труппы – встретятся где-нибудь у Мустафы в офисе, их официально представят друг другу, очертят круг работ, временные рамки, ожидания. Однако же, видимо, тут, в Турции, дела делались по-другому. А может, такова была воля именно самого Мустафы, ведь не зря же ходили слухи о каких-то там проводимых у него в резиденции полуприличных мистериях. Так или иначе, отправляясь вчера вечером на приморскую виллу Килинча, Катя понятия не имела, чего ждать от этого вечера. А в результате угодила на этот странный, окутанный атмосферой игры, флирта и интриги бал, да еще и пережила волнующее приключение с незнакомцем.

Стыдно признаться, но у нее до сих пор начинало ныть в груди и покалывать в пальцах, когда она вспоминала, как мужчина в светлом костюме и серебристой маске закружил ее в танце, а потом поцеловал – на глазах у пестрой разношерстной толпы гостей. Катя и в юности-то не была мастером плетения любовной паутины, а в последние три года и в принципе забыла о том, что она, как ни крути, все-таки женщина. Все это чувственное, эмоциональное, ранимое было задавлено ею, забито, выброшено за ненадобностью, а потому давно забытые ощущения, которые пробудил в ней этот случайный поцелуй, пугали и смущали. Конечно, она и не собиралась мечтать о каком-то кружащем голову романе с таинственным незнакомцем, отдавала себе отчет в том, что поцеловал он ее, должно быть, поддавшись все той же царившей на празднике пленительной атмосфере.

И все же, все же… Вчерашняя ночь как будто окутала ее искрящейся серебристой дымкой, и сбросить ее, развеять морок Катя пока не могла. А может быть, не хотела.

Однако же, каким бы странным, нездешним и волнующим ни был вчерашний вечер, нужно было собираться и ехать работать. Катя в последний раз оглянулась на серебристое платье, покосилась на роскошный завтрак, но стащила с тарелки лишь булочку и, наскоро запив ее чаем, натянула льняные серые брюки, свободную рубашку, кое-как пригладила волосы, повесила на плечо сумку с заветной бутылкой и вызвала водителя. Пора было ехать на репетицию.

Для работы над проектом и последующей премьеры Мустафа Килинч арендовал на несколько месяцев большой концертный зал. Расположенный в самом центре Стамбула, между Таксимом и Бешектешем, он был оборудован по последнему слову техники – об этом продюсер заранее предупредил Катю, заверяя, что все самые смелые ее идеи, любые звуковые и световые эффекты тут можно будет воплотить в жизнь.

Репетиция была назначена в большом зале, именно туда Катя и направилась сразу же, как приехала.

Взглянуть на всю ту же вчерашнюю компанию – только уже без масок и карнавальных нарядов – было интересно. Красавица Нургуль Давутоглу, явно постаравшаяся одеться как можно скромнее, в темных брюках и футболке, которые, однако же, только подчеркивали великолепие ее форм, чинно, как прилежная ученица, сидела на одном из кресел и терпеливо ждала, когда начнется репетиция. Вихрастый Сережа смущенно обводил помещение глазами, видимо, гадал, не натворил ли чего вчера, вдоволь налакавшись дарового шампанского. А Юрий Гаврилович, розовея щеками, погонял нерадивого ученика, проходя с ним сегодняшнюю сцену. Хотел, наверное, побыстрее освободиться и отправиться глазеть на местные достопримечательности, – усмехнулась Катя.

Длинный Василий Алексеевич пытался разобраться с наушниками, которые всем выдавали на входе в зал. Втыкал в ухо наушник, тряс портативную коробочку, вслушивался в звучавшую из наушника речь и недовольно хмыкал. «Морж» Петр Венедиктович о чем-то вальяжно беседовал с британцем Солсбери, демонстрируя отличное знание английского языка.

Катерина коротко поздоровалась со всеми сразу и обернулась, ища глазами Мустафу. Вероятно, начинать репетицию стоило после того, как продюсер официально представит их всех друг другу. Килинч действительно вскоре появился из-за кулис вместе со световиком, на ходу обсуждая с ним технические возможности предоставленного им зала. Оглядев собравшихся, он поспешно завершил разговор и несколько раз громко хлопнул в ладоши, призывая к тишине.

– Друзья мои, – заговорил он своим низким звучным голосом, выпевая последние звуки английских фраз. – Что ж, наконец-то все приветственные мероприятия остались позади, и мы можем приступить к работе. Не скрою, я очень ждал этого дня. Поэтому постараюсь быть краток. Большинство из вас уже знакомы между собой, так что я просто проведу формальное представление, и приступим.

Килинч начал называть собравшихся по именам, кратко обрисовывая заслуги каждого и его роль в проекте. Названные им люди приподнимались со своего места, коротко раскланивались, иногда отпускали какие-нибудь шутливые замечания. Катерина, еще в России изучившая состав труппы, не слишком вслушивалась в речь продюсера, лишь отмечала про себя какие-то особенности актеров, с которыми ей предстояло работать, – тонкости мимики, тембр голоса. Солсбери в реальности оказался выше ростом, чем представлялось Кате по его фильмам. Лицо Нургуль при искусственном свете казалось бледнее, и Катерина отметила про себя, что ей нужно будет накладывать более яркий грим.

Сам же Мустафа – это Катя тоже невольно отметила – никогда не смог бы быть актером. Оказавшись не в привычной домашней обстановке, а здесь, на большой сцене, он сразу как-то потерялся, занервничал, задергался и утратил весь свой апломб. На это, впрочем, Катя обратила внимание чисто по режиссерской привычке, ясно, что беспокоиться о том, как выглядит на сцене продюсер, было ни к чему.

Она успела еще решить про себя, что не занятых в сегодняшних сценах актеров, так же, как массовку и кордебалет, сразу же после первичного обмена любезностями распустит. Незачем им смотреть, как репетируют сцены, в которых они не задействованы. Нужно будет еще удостовериться, что всем выдано расписание репетиций…

И тут дверь за ее спиной скрипнула, и мелодичный с приятной хрипотцой баритон объявил:

– Прошу прощения, я опоздал. Проклятые пробки.

Катерина обернулась и увидела входящего в зал мужчину. Вчерашнего незнакомца, смутившего ее во время бала, она узнала почти мгновенно, несмотря на то, что тогда черты лица его скрывала маска. Да, определенно это был именно он, – тонкий, легкий, гибкий, обаятельный. Только теперь, взглянув этому человеку в лицо и рассмотрев поразительно красивые, правильные, дышащие изящной природной красотой черты, Катерина узнала в нем Эртана Озтюрка, актера, которого Мустафа выдвинул на роль Воланда. Ну конечно, она ведь еще дома, в России, пересмотрела с ним несколько сериалов, как только умудрилась не узнать накануне? Наверное, это сказочная нездешняя атмосфера вечера спутала ей сознание.

– А вот и он, наш замечательный Воланд, – обрадовался Мустафа, завидев Озтюрка.

Он тут же поспешил к нему навстречу – хотя другим таких знаков внимания не оказывал, – обхватил рукой за плечи, повел к сцене, приговаривая:

– Сейчас я вас представлю остальным, мой дорогой.

Эртан, тем не менее, по пути умудрился поздороваться практически со всеми – и не коротко, сухо, а по-настоящему сердечно и приветливо. Уворачиваясь от загребущей руки продюсера, наклонился к Нургуль, целуя пальцы:

– Как вы прекрасно выглядите сегодня. Глаз не оторвать!

Тепло раскланялся с Солсбери:

– Ваш последний фильм – я говорю о «Притихшем громе» – меня просто поразил. Вы позволите после окончания репетиции отнять у вас несколько минут времени? Мне очень хотелось бы расспросить о работе над этой ролью.

Потряс руку Петру Венедиктовичу:

– Я с огромным трепетом отношусь к русской актерской школе. Для меня честью будет работать с вами.

Перемигнулся с Сережей, бросил что-то шутливое, видимо, ссылаясь на какой-то смешной момент вчерашнего вечера. От чего Сергей радостно загоготал, но тут же смешался и, испуганно оглядевшись по сторонам, затих.

Удивительно, но у этого человека для каждого находилось доброе слово, знак внимания. Кажется, никто, даже язвительный Василий Алексеевич, уже и не сердился на него за опоздание. Он действительно был как солнечный луч, – вспомнила Катерина свою вчерашнюю ассоциацию, – теплый, светлый, веселый, приветливый – как-то ко всем сразу, никого не выделяя особо.

Вспомнилось, как накануне Эртан кружил ее в танце, говорил какую-то приятную чепуху, негромко посмеивался, а потом обжег губы жарким дыханием, отвел в сторону шелковый платок и поцеловал. Катерина почувствовала, как к щекам прилила кровь, и тут же рассердилась на себя. Да что это с ней такое, в конце концов?

К тому же… Чем дольше Катя смотрела на Озтюрка, тем сомнительнее ей начинала казаться вся эта произошедшая вчера между ними сцена. Нет, в Эртане не было ничего женственного, манерного, чрезмерно игривого и кокетливого. Он держался ровно, доброжелательно, интеллигентно, открыто. И все же… В самой мягкости его повадки, во взгляде светлых глаз, в улыбке, в манере разговора, в каком-то неуловимом, неопределимом флере, окутывавшем его фигуру, было что-то такое, что позволило Кате, всю сознательную жизнь проведшей среди людей искусства, точно определить, что женщинами ее вчерашний кавалер определенно не интересовался. Не зря столько внимания уделял ему Килинч, не зря так активно теснил вчера в темный угол, а сегодня с распростертыми объятиями бросился навстречу.

И Катя вдруг почувствовала, как внутри невольно вскипает злость на этого солнечного юношу. Было как-то противно, по-бабски обидно и горько за то, что ей вот так задурили голову, заставили предаваться глупым мечтам, грезить о чем-то несбыточном. В то время, как все, произошедшее с ней, было всего лишь пустым фарсом. Интересно, чего ради это ему понадобилось?

Катя взглянула на все так же вившегося вокруг Эртана Мустафу и с досадой прикусила губу. Ну конечно! Ушлый парень решил убить сразу двух зайцев – очаровать и продюсера, и режиссершу. А что, в работе не повредит! Может, даже гарантирует какие-то привилегии. До чего же пошло, мерзко, противно.

Она обхватила себя руками за плечи, оправила рубашку, будто бы стряхивая с тела следы прикосновений Озтюрка. Пакость какая, господи! Всего противнее было, что, кажется, она – единственная в этом зале питала к этому актеру недобрые чувства. Всех остальных Эртан умудрился расположить к себе за пять минут. Ну что ж, а вот с ней, значит, у хитрого интригана ошибочка вышла. Пережал, перегнул палку, передавил. Бывает…

Катя отрывисто кашлянула, намекая, что этот обмен любезностями пора кончать и переходить непосредственно к работе. Мустафа, спохватившись, объявил:

– И, наконец, наш прекрасный режиссер, человек, с которым я несколько лет уже мечтал поработать, и до сих пор не до конца верю обрушившемуся на меня счастью. Мисс Катерина Лучникова.

Катя чуть приподнялась на своем стуле, кивая в ответ на приветствия. Поймала на себе изумленный взгляд Эртана и неприязненно усмехнулась.

Что, не узнал, красавчик? Вчера, в роскошных тряпках и маске режиссерша показалась тебе еще ничего, можно и приударить? А сегодня увидел, так сказать, товар лицом и опешил? До чего же мерзкий, отвратительный, беспринципный приспособленец!

Не желая больше циклиться на ушлом прилипале, Катя сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, обвела взглядом других членов группы и выговорила положенные случаю любезности:

– Очень рада буду работать с такими интересными и разносторонними людьми. Этот проект крайне важен для меня. Желаю нам всем больших творческих успехов, – и в конце добавила: – Если наш дорогой продюсер не против, может быть, уже довольно приветственных слов и приступим к работе?

Мустафа заверил, что он совершенно не против, наоборот, ему не терпится посмотреть первые отрепетированные сцены спектакля. А затем ретировался обсуждать что-то с руководством концертного зала, объяснив это тем, что хочет дать Кате и актерам время привыкнуть друг к другу, сработаться и не желает смущать их своим присутствием. Катя спросила, всем ли секретарь раздал расписание репетиций на ближайшую неделю, а затем решительно выставила из зала всех, кто сегодня не был ей нужен. Что ж, пора было приступать.

За годы службы Катя выработала свой подход к постановке спектакля. Привыкла ставить сцены не последовательно, так, как они потом шли в постановке, но выделять основные, расставлять акценты, на которых впоследствии и будет строиться спектакль. И лишь в самом конце собирать всю историю из уже отработанных сцен, как из деталек конструктора. Схему спектакля Катя нарисовала еще в Москве, составила план эпизодов, над которыми нужно будет поработать в первую очередь. Понятно было, что что-то придется менять по ходу, какие-то моменты убирать, какие-то выводить на первый план, однако общая «рыба» была у нее уже готова. Примерную схему движения в ключевых сценах, так же, как и текст роли на двух языках, она разослала актерам еще из Москвы, так что теперь не должно было возникнуть заминок.

Первая репетиция должна была стартовать со сцены на Патриарших – сцены появления Воланда. Декорации пока установлены не были, и техники по ее просьбе вытащили на сцену лишь банкетку, которая должна была временно изображать знаменитую скамью в аллее, параллельной Малой Бронной.

Музыку к спектаклю Катя сразу решила взять классическую, к настоящему времени Килинч уже согласовал и оплатил использование выбранных Катей композиций. Нужные записи были подготовлены, и Кате оставалось лишь дать указания звукорежиссеру, когда и что именно включать. В планах мизансцен, которые Катя выслала членам труппы еще из Москвы, было расписано, под какое музыкальное сопровождение появляется на сцене каждый из персонажей. А потому к началу репетиций основные задействованные в спектакле артисты уже должны были быть в курсе того, под какую музыку выходить.

Не занятые в первой сцене актеры в зале затихли, на банкетке на сцене расположились Юрий Гаврилович и Сережа. Переводчик занял место за пультом, актеры же всунули в уши едва заметные маленькие наушники, в которых должен был идти синхронный перевод.

– Мизансцену помните? – спросила Катя. – Или пройдем вместе, ногами?

Юрий Гаврилович заверил Катю, что они все прошли еще до ее приезда и можно сразу начинать. Тогда Катя обратилась отдельно к Озтюрку.

– Перед вашим появлением, – объяснила она, – начинает играть «O Fortuna!» из Carmina Burana. Вы пропускаете первые два такта и выходите на третий.

Тот, как-то опасливо покосившись на нее, может быть, почувствовав кипевшее у Кати внутри, до конца не подавленное раздражение, кивнул. И, заразительно улыбнувшись, отозвался:

– Все ясно. Как в бальных танцах, да?

Катерина однако же на эту явную попытку разрядить обстановку не отреагировала и лишь ответила сухо:

– Бальные танцы были вчера. Сегодня у нас серьезная работа.

Эртан, кажется, слегка опешив от такой открытой неприветливости, смешался и заверил:

– Я все понял, мисс Катерина, сделаю.

И ушел за кулисы ждать своего выхода.

Катя заняла место на стуле, перед авансценой, вооружилась подготовленным для нее микрофоном и объявила громко:

– Тишина в зале. Мы начинаем.

Из динамиков грянула мелодия, предварявшая по задумке сцену на Патриарших, и позевывавший на сцене Юрий Гаврилович мгновенно переменился. Подобрался весь, нацепил на лицо покровительственно-глумливое выражение, повел носом, словно самой природой созданным вынюхивать в текстах крамолу, и обернулся к Сереже. А Сережа – не Сережа уже, а Иванушка Бездомный, молодой горячий советский поэт, – подался вперед и насупился, заглядывая в собственную рукопись, которую критиковал председатель МАССОЛИТа.

– Да что не так в моей поэме? – с обидой заговорил Иванушка. – Сказано было – антирелигиозная, я и написал антирелигиозную, – он даже губы свои, еще по-юношески припухлые, надул, возмущенный творящейся с ним несправедливостью. – Что, скажете, положительный у меня Иисус получился?

Катерина нахмурилась. Иванушка выходил у Сережи очень убедительным и живым, однако с англоязычными репликами надо было что-то делать. Сергей явно не в совершенстве владел английским, запинался, спотыкался, совершал дурацкие ошибки.

«Нужно будет педагога к нему приставить, что ли, – размышляла Катя, следя за разворачивавшейся перед ней сценой. – Пускай отработает с ним текст роли, чтобы, по крайней мере, правильно ставил ударение в английских словах».

– Да не в этом же дело, Иван, – усмехнувшись праведному негодованию сбитого с толка поэта, заговорил Берлиоз. – Ты пойми, нет ни одной восточной религии, в которой, как правило, непорочная дева не произвела бы на свет бога. И христиане, не выдумав ничего нового, точно так же создали своего Иисуса, которого на самом деле никогда не было в живых. Вот на это-то и нужно сделать главный упор…

Иванушка возмущенно вскочил, обежал скамейку и грохнул крупным кулаком пролетарского поэта по спинке.

– Спасибо, Юрий Гаврилович, отлично! – прокомментировала в микрофон Катя. – Иванушка, друг мой, не мельтеши так. Я понимаю, ты возмущен. Ты уже сдал поэму, и тебе до смерти не хочется ее переписывать. К тому же ты уверен, что написал хорошо, это просто старорежимный Берлиоз ни черта не понимает, только пустым умствованием занимается. Но когда ты бегаешь по сцене, ты рассеиваешь внимание зрителя, и мы не видим Берлиоза. Поспокойнее, хорошо?

Репетиция шла своим чередом, первая сцена постепенно разворачивалась, и, наконец, из динамиков зазвучала тревожная оркестровая музыка и хор загремел:

O Fortuna

velut luna

statu variabilis

Катя, всегда очень остро, тонко чувствовавшая музыку, обладавшая природным чувством ритма, замерла, даже дыхание затаила. Воланд должен был появиться на сцене через пару секунд. Сцена по темпу получалась отличная, четко выверенная, и вовремя вступившая в нее новая партия должна была довести задуманную ею полифонию до совершенства.

Грянули тарелки, Катя вперилась взглядом в левую кулису, из-за которой должен был появиться странного вида иностранец – однако ничего не произошло. Хор звучал все громче, угол сцены по-прежнему оставался пустым. Берлиоз едва заметно скосил взгляд влево, Иванушка лишний раз вскочил со скамейки и в досаде плюхнулся обратно. И, наконец, на сцене появился Эртан, державший под мышкой бутафорскую трость.

Он медленно двинулся по направлению к скамейке, но… Несмотря на то что заминка составила лишь долю секунды, темп сцены был безнадежно потерян, задуманная Катей симфония не получилась, динамика провисла, напряжение, которое именно сейчас должно было достичь кульминационной точки, рассеялось.

Катя с досадой покачала головой и хлопнула в ладоши.

– Стоп!

Музыка смолкла. Юрий Гаврилович поднялся на ноги, потянулся, разминая спину. Сережа, наоборот, откинулся на скамейке, вытянув ноги. Эртан замер, стиснув в руках трость, и в ожидании уставился на Катю.

– Эртан-бей, я же объясняла, вы выходите с третьего такта, – не сумев скрыть раздражения, сказала Катя.

Этот чертов Озтюрк выводил ее из себя, все портил, как раскалывающий звучание целого слаженного оркестра расстроенный инструмент. В чем дело? Она ведь видела его вчера за роялем, слышала, как блестяще он исполнял «Турецкий марш», значит, какие-то понятия о ритме, композиции, музыкальных долях у него должны были быть? Что он, уснул там за сценой? Или, может, нарочно действовал ей на нервы? Глумился над старой мымрой, которая – вот же идиотка! – вообразила себе вчера невесть что?

– Прошу прощения, – вежливо улыбнувшись, склонил голову Эртан. – Я, кажется, действительно замешкался, пропустил нужный такт. Извините, я…

– Соберитесь, пожалуйста, – перебила Катя. И, больше уже не взглянув на него, обратилась ко всем разом: – Прошу сначала.

Озтюрк снова скрылся за кулисами, Юрий Гаврилович уселся на скамейку, Сережа, сдвинув пшеничные брови, уставился в текст, а затем недоверчиво покосился на председателя литературной ассоциации.

– Слышал ли ты, Иван, про бога Вицлипуцли, которого весьма почитали ацтеки в Мексике… – звенел высоким тенором Берлиоз.

Из динамиков опять полилась Carmina Burana:

…semper crescis

aut decrescis;

vita detestabilis…

Грохнули тарелки – и… снова ничего. Эртан опять появился на сцене с опозданием. Может быть, со стороны это было и незаметно – ведь медлил Эртан действительно лишь долю секунды. Но Катя, привыкшая прислушиваться к спектаклю, как к живому существу, как к дремлющему на руках грудному ребенку, остро чувствовала малейшие перебои в его дыхании, распознавала мельчайшие признаки дискомфорта. И сейчас эти две секунды, на которые запаздывал Озтюрк, разрушали для нее весь сложившийся рисунок сцены.

Раздражение, с самого начала репетиции тлевшее внутри, вспыхнуло с новой силой, захлестнуло, застило алым глаза. Катя знала за собой такую особенность – уравновешенная и сдержанная по жизни, когда в работе что-то не клеилось, причем по вине конкретного человека, она могла мгновенно, за несколько секунд превратиться в фурию. Сегодня, видимо, сказалось еще и личное ее отношение к Эртану, и паршивое настроение после вчерашнего вечера, и расстроивший ее под утро сон. Как бы там ни было, но когда Озтюрк во второй раз появился на сцене с опозданием, Катя вскочила со стула и ледяным голосом, громко и отчетливо проговорила в микрофон:

– Господин Озтюрк, вы никогда не слышали о том, что для успешного исполнения роли нужно много и упорно работать, а не рассчитывать на полезные знакомства? Ваши романтические связи тут вам не помогут. Для роли Воланда нужно кое-что еще, кроме обаяния, – последнее слово она выделила голосом и произнесла с подчеркнутым отвращением. – Я настоятельно прошу вас сосредоточиться, вы мешаете репетировать.

Еще не успев выговорить свою отповедь до конца, Катя уже начала жалеть о ней. На Эртана было больно смотреть, и она невольно вспомнила пришедшую ей вчера в голову метафору – нежный, экзотический цветок, примороженный лютой стужей и обреченный на умирание. Озтюрк от ее слов весь как-то сгорбился, сжался, будто бы стал ниже ростом, обхватил себя руками за плечи. Побледневшее лицо его болезненно дернулось – дрогнули губы, затрепетали темные ресницы, забилась у глаза голубая жилка.

В зале затихли. Юрий Гаврилович на сцене удивленно вздернул берлиозовскую бровь. Сережа, не слишком бойко говоривший по-английски, захлопал глазами, растерянно озираясь по сторонам. Катя заметила, с каким неподдельным ужасом покосилась на нее Нургуль, вероятно предвкушая уже, как неловко будет держаться на сцене и как станет ее распекать стерва-режиссерша.

– Я прошу прощения, – наконец, выговорил Эртан. – Я, видимо перенервничал, – и добавил, натянуто улыбнувшись: – Пожалуй, пора бросить все к черту, и в Кисловодск.

Улыбка у него получилась до того жалкая, растерянная, что у Кати неприятно кольнуло в груди. Кругом зашумели, заговорили, радуясь тому, что Озтюрк нашел в себе силы разрядить обстановку. Кто-то пошутил, остальные засмеялись. Катя же почувствовала, как к щекам жарко приливает кровь. На нее навалилась мучительная неловкость, стало стыдно за себя – вот так сорваться в первый же день, наговорить лишнего, зарекомендовать себя перед труппой отвратительной злобной стервой. И почему? Потому что по-глупому позволила себе загореться какими-то дурацкими надеждами, а потом разозлилась на человека, который их не оправдал? Черт возьми, она ведь сама всегда с презрением относилась к людям, не умевшим отделять личное от рабочего. Может быть, Озтюрк – дрянной тип, лизоблюд и приспособленец, может быть, лично ей он и неприятен, но какое это имеет значение? Им предстоит много месяцев работать вместе, а на выходе выдать качественный продукт, сильный, глубокий, выворачивающий зрителя наизнанку спектакль. Тут нет места личным дрязгам. К тому же претензия ее была и попросту несправедлива. Ведь актерского мастерства Эртана у нее еще не было возможности оценить. А то, что он дважды вышел на сцену с задержкой – ну так это обычный рабочий процесс: накладки, притирки, недопонимание. Ради того, чтобы отработать эти моменты, они здесь и собрались. И ее задача проявить терпение и вытащить из каждого задействованного в спектакле актера максимум, на который он способен. Она ведь даже не поинтересовалась, почему Эртан никак не может выполнить то, что она от него требует. Может быть, ему мешает что-то, может быть, музыка за кулисами слышна недостаточно отчетливо.

Некстати вспомнились и выпитые в номере сто грамм, и припрятанная в сумке заветная бутылка виски. Что, если раздражение ее было вызвано попросту абстинентным синдромом? Организм, за три беспросветных года привыкший к постоянному допингу, требовал новой дозы, заставляя ее озлобленно срываться за мешающих приложиться к стакану окружающих? Что, если все вокруг поняли, что с ней, если они подсмеиваются над ней, зубоскалят над жалкой алкоголичкой? Ни в коем случае нельзя было позволять себе такой срыв…

По-хорошему нужно было бы извиниться за чрезмерную реакцию, тоже как-нибудь пошутить, дать понять, что все в порядке, работа продолжается в штатном режиме. Но Катя не смогла переступить через себя, через собственную гордость. А потому лишь неопределенно махнула рукой, опустилась на свое место и глухо скомандовала в микрофон:

– Давайте ту же сцену сначала.

Дальше репетиция шла спокойно. На третий раз Эртан наконец вышел именно в тот момент, который нужен был Катерине. Но Катя, придавленная досадой и чувством вины за собственный срыв, уже не могла отдаваться происходящему в полную силу и не доверяла собственным оценкам происходящего на сцене. Видимо, она сегодня была не в самом уравновешенном состоянии, и серьезную работу над психологическим раскрытием ролей стоило отложить до завтра. Сегодня же ограничиться простым прогоном нужных сцен, дать актерам поверхностное представление о том, чего она от них ждет, и согласовать технические моменты.

Наконец, отработав последнюю запланированную на сегодня сцену, Катя объявила:

– Всем спасибо. На сегодня все свободны.

Актеры потянулись к выходу. Некоторые переговаривались друг с другом, перешучивались. Другие же, те, кого она сегодня особо гоняла, тащились устало. Катя не видела, как ушел Эртан – старалась не встречаться с ним глазами чаще необходимого. До конца рабочего дня она держалась с ним подчеркнуто вежливо, больше не отчитывала, не делала замечаний. Собственно, это нетрудно было сделать, ведь на сегодняшней репетиции образу Воланда она не планировала уделять серьезного внимания, и Озтюрк нужен был только для переходов. Но внутри по-прежнему было нехорошо. И Катя решила про себя, что завтра постарается как-нибудь найти способ помириться с артистом. Понятно, заводить с ним какие-то неформальные панибратские отношения она не станет, но дружеская атмосфера в группе стоит того, чтобы слегка обуздать собственную досаду и пойти на контакт.

В зал заглянул Мустафа – понятия не имевший о том, что произошло на репетиции, спросил, вс¸ ли в порядке и не нужно ли Кате чего, а потом распрощался до завтра. И, наконец, оставшись одна, Катя стала медленно собираться домой. Вернее, не домой, а в свой роскошный, вылизанный до блеска и абсолютно чужой номер в отеле. Положа руку на сердце, возвращаться туда не хотелось. Вообще вся эта турецкая история пока складывалась не так, как Кате планировалось. Удовлетворения от работы, полета творческой мысли, приятной усталости от хорошо проделанного труда она пока не испытала. Наоборот, вся эта сегодняшняя репетиция оставила внутри ощущение неловкости и недовольства собой. Теперь же ей предстояло отправиться в этот чертов «Хилтон Босфорус» и там до самого завтрашнего утра томиться этими чувствами в одиночестве. Не самая приятная перспектива.

Катя взяла со стула сумочку, мельком взглянула на экран мобильника – конечно, ни пропущенных звонков, ни сообщений ни от кого не было, и совсем уже собралась выйти из зала, когда из левой кулисы послышался какой-то шорох. Обернувшись, она увидела Сережу. Тот выбирался на сцену, воровато оглядываясь по сторонам. А увидев Катю, испуганно охнул.

– Катерина Андреевна, вы… А Юрий Гаврилович уже ушел?

– Ушел, ушел, Сережа, – заверила Катя. – А что такое?

– Да ничего, – попытался было отмахнуться тот, но потом не выдержал и поведал Кате с детской искренностью: – Катерина Андреевна, ну не могу я так. Я все понимаю, он – великий артист, мой учитель, мастер… Взял меня в такой проект, под свою ответственность. Но он же мне шагу ступить не дает, следит. «Сережа, никаких баров, Сережа, после репетиции сразу в отель!» Все боится, что я… не знаю… в загул уйду, что ли.

– А есть у него причины бояться, мм? – со смешком поинтересовалась Катя.

Сережа трогательно заалел щеками и, смущаясь, буркнул:

– Ну было там… Я же студент, пьянки, тусовки, бывает… Да что вы, сами не знаете?

Катя не стала объяснять Сереже, что в свое время практически полностью пропустила этот серьезный аспект студенческой жизни, и лишь хмыкнула что-то неопределенное.

– Но я же не алкаш какой, чтобы так уж, – продолжал жаловаться Сережа. – Я и города-то не видел, сижу, как дурак, в номере, а он меня караулит. Катерина Андреевна, вы уж меня не выдавайте!

– Ну что ты, Сережа, – засмеялась Катя. И вдруг, поддавшись внезапно мелькнувшей у нее мысли: – А поехали вместе город посмотрим? Если что, я Юрию Гавриловичу подтвержу, что ты вел себя безупречно.

– Серьезно? – обрадовался Сережа и, яростно закивав, выдал: – Конечно! Конечно, Катерина Андреевна, поехали! Я… я только кепку сейчас свою найду – и едем!

Вечер получился какой-то сумасшедший, по-российски безумный, несмотря на пышный стамбульский антураж. Решив, что города они не знают, а потому забираться в отдаленные его уголки лучше поостерегутся, Катя с Сережей, вооружившись навигатором, отправились в туристический центр Стамбула, на главную его улицу Истикляль. У Кати буквально дух захватило от увиденного – слева и справа от нее возвышались украшенные лепниной, разнообразными арками и балкончиками дома, постройки девятнадцатого века, возможно, помнившие еще последнего Султана. Со всех сторон манили яркими витринами магазины, распахивали свои двери кафе, рестораны, сверкали афишами кинотеатры. Разноголосые зазывалы звонко выкрикивали приглашения отобедать, выпить кофе и полакомиться десертом, оценить ассортимент представленных в магазине товаров. В один из таких магазинчиков, казавшийся с фасада крошечной лавочкой, Катя с Сережей даже заглянули в поисках экзотики и были поражены открывшимся перед ними целым огромным миром, огромным, полным самых разнообразных, самых удивительных товаров городом, скрывавшимся за небольшой скромной дверью.

У Сережи мгновенно загорелись глаза, Катя же задумалась, пытаясь мысленно прикинуть, сколько денег осталось у нее в кошельке. Это было совсем не то, что прикладываться в номере отеля к мини-бару, со страхом понимая, что счет за него выставят Мустафе, и он узнает, увидит, что она пила в одиночестве. Однако же там все-таки любые ее нужды были оплачены, здесь же перед ней и Сережей открывался целый огромный мир, яркий, шумный, пестрящий разноцветьем красок, полный соблазнов, мир, становившийся угрозой для скудного содержания их кошельков.

Катя поспешила побыстрее увести из магазина раззадоренного Сережу, и они двинулись дальше вниз по Истиклялю вместе с громкоголосой разношерстной толпой, состоящей из спешащих по делам местных и праздношатающихся туристов – европейцев, азиатов, арабов и арабок в черных одеяниях, всех, кого занесла судьба в этот громокипящий Вавилон. Сережа вертел головой во все стороны, ахал восторженно, залипал возле уличных музыкантов, дергал Катю за руку, восклицал:

– Смотрите, смотрите, а там что такое?

И Катя невольно заражалась от него этим юным восторгом, бесшабашной беспечностью, впитывала в себя бешеный ритм огромного, бушующего, кипящего жизнью города, в котором раньше никогда не бывала.

Подгоняемые голодом, они забрели в закусочную, практически столовую для туристов. И Катя поначалу успела испугаться того, что их с Сережей скромных средств не хватит на открывшееся глазам великолепие. Тут были и ароматнейшие салаты, и долма, и различные острые мясные и овощные закуски, и йогурты, и все это, как вскоре убедилась Катя, стоило очень недорого. Они с Сережей, проголодавшиеся после репетиции, жадно накинулись на вкуснейшие турецкие яства и выкатились из столовой объевшиеся и благодушные.

Затем Сережа потянул ее в кондитерскую, роскошную, богатую, расположенную в старинном здании с причудливым декором. Такого многообразия сладостей, пирожных, лукумов и пахлавы Катя не видела еще никогда. Казалось, достаточно было лишь местных запахов – свежезаваренного кофе, корицы, меда, сахарного сиропа и орехов, чтобы напрочь потерять голову. Цены тут были гораздо выше, чем в столовой, и Катя, отведав лишь один из представленных десертов, смутилась тем, что им с Сережей пришлось платить каждому за себя, и поспешила сбежать от таких обременительных для кошелька сладких соблазнов.

Наконец, снова выйдя на улицу и поглазев по сторонам, Сережа заявил:

– Катерина Андреевна, вы как хотите, но… Нужно же отметить то, что мы оказались в таком удивительном городе. Давайте… ну… по маленькой, а?

– Давай, Сережа, – рассмеялась Катя.

В знаменитом кафе «Мадо», куда они забрели в надежде опрокинуть по рюмочке, алкоголя не оказалось, но доброжелательный официант объяснил им, что за спиртным лучше пройти дальше, спуститься по одной из пересекающих Истикляль улочек, ведущих к Босфору. Так, следуя его указаниям, Катя с Сережей и оказались в баре «Коридор», как Катя позже узнала – знаменитой мекке местной интеллигентной и околоартистической публики. Атмосфера тут царила на удивление фривольная для азиатского города. И Кате даже на миг показалось, что она очутилась где-нибудь в Париже. Народ в баре собрался самый разнообразный – какие-то бродячие поэты, актеры, писатели, поражающие идеальной красотой аргентинские мальчики-модели, шатающаяся по миру в поисках впечатлений золотая молодежь, музыканты-альтернативщики и авангардные художники.

Сережа, зайдя в бар и оглядевшись по сторонам, первым делом прошествовал к стойке и потребовал винную карту, а затем громогласно сообщил смущающейся Кате, что на шесть бокалов вина денег у них хватит. А после они засели вдвоем за столиком, все так же глазея по сторонам, прислушиваясь к смеху, к песням, к возникающим тут и там диспутам на разных языках. Кате вдруг показалось, что она снова стала студенткой, вольной птицей, вся жизнь у которой впереди. То ощущение, посетившее ее, когда она после первого разговора с Мустафой жадно перечитывала «Мастера и Маргариту», вернулось. Чувство, что все еще будет, что вот-вот произойдет что-то значительное, что-то такое, что перевернет всю жизнь, подарит надежду, поможет подняться и расправить крылья. И Катя бережно лелеяла это ощущение, боясь расплескать его, так остро, так необычно оно было после стольких лет апатии и безысходности.

Сережа, быстро захмелев от пары бокалов красного вина, пытался нелепо ухаживать, прижимал руку к груди и клялся:

– Катерина Андреевна, вы такая… Вы даже не представляете, какая вы!

– Какая? – со смехом спрашивала Катя, отпивая из бокала.

Сережа же вращал глазами, таращился на нее, явно перебирая в уме эпитеты – красивая, молодая, обворожительная, черт, ничего не годилось.

– Умная! – наконец, задушевно выдал он. И, подумав, добавил: – И добрая!

Катя фыркнула.

– Ну по второму пункту – точно нет. Ты разве не слышал, как я сегодня приложила этого несчастного Озтюрка?

– Все равно, – убежденно замотал головой Сергей. – Вы просто… Вы за дело свое болеете. Преданная искусству, вот вы какая. И талантливая! – наконец, заключил он, осушил свой стакан и покачнулся на высоком барном стуле.

– Эй-эй, Сережа, не нужно так бурно реагировать, – веселясь, подхватила его под локоть Катя.

Настроение ее наконец выправилось. Нет, она до сих пор злилась на себя за то, что позволила себе сорваться, и по-прежнему жалела о том, что, возможно, испортила отношения с Эртаном до конца проекта. По-прежнему боялась, не решил ли кто из труппы, что нервозность ее была связана с абстинентным синдромом. Но прогулка по удивительному городу, знакомство с его характером, бытом, жизнью, погружение в здешнюю атмосферу подарили Кате какую-то легкость восприятия, надежду на то, что не все еще потеряно, что можно будет исправить случившееся. В конце концов, что сегодня такого произошло? Обыкновенный рабочий момент, к которым все относятся с пониманием…

– А еще… Еще вы очень сильная, – не унимался Сережа. – Я, знаете, как вам завидую?

– Вот это вы точно зря, – качнула головой Катя. – Честное слово, Сергей, в моей судьбе нет ничего такого, чему вам, молодому, талантливому, перспективному мальчику, стоило бы завидовать. Поверьте мне!

Но Сергей, кажется, не особенно внимательно ее слушал.

– Вот Юрий Гаврилович – он недобрый, – доверчиво поведал он. – Строгий очень. Сказал мне: «Сережа, хоть раз тебя выпившим увижу – полетишь в Москву белым лебедем».

– Вы уже рассказывали, – кивнула Катя. – Сережа, может быть, тогда вам пора к себе? Пока Юрий Гаврилович не спохватился и не заметил, что вас долго нет.

Но Сережа в ответ хитро усмехнулся и, подавшись к Кате – отчего снова едва не рухнул со стула на пол, – сообщил:

– Не-а, я ему скажу, что провел вечер с самой прекрасной женщиной в Стамбуле. Это он поймет!

– Боюсь, что нет, – качнула головой Катя. – Откровенную ложь никто не любит, Сережа, а меня уж никак самой прекрасной женщиной в Стамбуле не назовешь. Едемте по домам.

Позже, уже распрощавшись с Сергеем, проводив его до станции метро «Осман-бей» и посадив в поезд, умчавший юношу в арендованные для актеров апартаменты, и вернувшись в отель, Катя снова вышла на балкон, где и началось ее сегодняшнее утро. Солнце уже закатилось, и над древним городом снова разлилась черная, звездная, напоенная экзотическими запахами ночь. Ветер, долетавший с Босфора, холодил лоб, успокаивал, уговаривал не тревожиться, убеждал, что все непременно будет хорошо. И Кате снова вспомнился вчерашний вечер, бешеный карнавал в доме у Мустафы. Вспомнилось, как у нее от яркости красок и духоты закружилась голова, как она пошла к террасе, но в последнюю секунду выйти на нее не успела, ее перехватил мужчина в маске, наутро оказавшийся актером Эртаном Озтюрком, по всей видимости, имевшим какие-то интимные отношения с продюсером Мустафой Килинчем и приударившим за ней исключительно из карьерных целей. Обидно было осознавать, что ничего не случилось бы, успей она вчера вечером выйти на террасу – ни танца, ни поцелуя, ни ее сегодняшнего неприятного выступления.

Ну да что уж там, пора было перестать корить себя и мучиться неловкостью ситуации. Эта постановка – ее последний шанс вернуться в профессию, тончайшая ниточка надежды, спасательный круг, который все же бросила ей судьба. Мало того, это шанс поставить спектакль, о котором она сама давно мечтала, воплотить на сцене любимый роман, поделиться с широким зрителем собственными соображениями и переживаниями. И упустить все это из-за каких-то глупых фантазий, оскорбленных амбиций или чувства вины из-за несдержанности на площадке она себе позволить не может. Пускай началось здесь у нее все не слишком удачно, в ее силах взять ситуацию в свои руки и повести туда, куда ей будет нужно. Она… как там твердил весь вечер этот бедный наклюкавшийся мальчик?.. – сильная, умная и талантливая. Ну и все, на том и стоим. С тем и выберемся. А все остальное – не стоящая внимания чепуха.

Решив так, Катя тряхнула головой, в последний раз глянула на вечерний город и отправилась в номер спать.

Глава 4

Назавтра снова была репетиция. На этот раз Катя, твердо решив накануне не поддаваться эмоциям и спокойно и добросовестно выполнять свою работу, вела себя подчеркнуто ровно, сдержанно, доброжелательно. И даже когда выяснилось, что Солсбери, британца, приглашенного на роль Мастера и Иешуа, который должен был быть задействован в сегодняшних сценах, задерживают на турецком телевидении, где он дает интервью о будущем спектакле, сумела ничем не выдать своей досады.

– Начнем пока без Патрика, – объявила она собравшимся в зале. – Он нас нагонит, как только доберется до театра.

Терять темп и расхолаживать актеров ни в коем случае было нельзя. Отложи репетицию на час, и все разбредутся по кафешкам, разболтаются, расслабятся, так что потом придется еще час приводить занятый в постановке народ в чувство.

Мурат Эргенч, турецкий актер, исполняющий роль Пилата, по Катиному знаку занял место на сцене, сел в кресло у фонтана – на самом же деле опустился на все ту же вчерашнюю банкетку, которая пока, в отсутствие декораций, заменяла любую задействованную в спектакле мебель.

Катя окинула быстрым взглядом зал, соображая. Нужно было попросить кого-то временно заменить задержавшегося Солсбери, чтобы по-быстрому прогнать сцену, прикинуть, что в ней нужно будет дожать, где поменять акценты. Конечно, раскадровку именно этой сцены другие артисты не знали, ее высылали только Солсбери и Эргенчу, но если вкратце объяснить… Тут же не так много движения…

Взгляд Кати вдруг остановился на сидевшем в одном из задних рядов Озтюрке. Этого сейчас тут быть не должно. Сцена с его участием репетировалась только после обеда. Чего ради он приехал настолько раньше? Выслуживается?

Катя досадливо поморщилась поначалу и тут же выругала себя. Решила ведь отбросить к чертям личные эмоции. Она тряхнула головой и вдруг коротко улыбнулась самой себе и окликнула:

– Мистер Озтюрк.

Услышав Катин оклик, Эртан тут же, со свойственной ему легкостью и изяществом, вскочил на ноги.

– Слушаю вас, мисс Катерина.

– Будьте добры, замените пока мистера Солсбери, – попросила Катя. – Я расскажу, откуда и куда нужно выходить. Текст вам наговорят в наушник…

– Нет-нет, это не обязательно, – горячо отозвался Эртан. – Я помню слова Иешуа.

Непонятно было, то ли он и в самом деле так хорошо знал «Мастера и Маргариту», то ли добросовестно подготовился к работе, то ли – и именно в этот вариант склонна была поверить Катя – снова выслуживается, уже понимая, что режиссер от него не в восторге. Однако же собственное решение – попросить Озтюрка подменить Патрика – по-прежнему казалось ей правильным. Если вчера между ними возникла какая-то неловкость, недопонимание, лучше всего было разделаться с ними сразу же, не откладывая, перешагнуть и пойти дальше, погрузиться в работу, а все то, вчерашнее, оставить в прошлом. Кто знает, может быть, это даже хорошо, что Солсбери застрял на телевидении. Не придется откладывать решение ситуации с Озтюрком до обеда.

Эргенч на неожиданную замену отреагировал сдержанно, сказал, что до сих пор никогда не работал с Озтюрком в одном проекте, однако же не видит причин, почему они не могут прогнать сцену в ожидании Солсбери.

Катя кивнула, и Эртан легко взлетел на сцену, спрятался в кулисе – в той самой, откуда так неудачно выходил вчера. Катерина заранее приказала себе сохранять спокойствие, не заводиться, если снова что-то пойдет не так, и, сделав глубокий вдох, негромко, но отчетливо произнесла в микрофон:

– Давайте начнем!

Из динамиков заиграла Lacrimosa из моцартовского «Реквиема». Эргенч на сцене прижал крупную набрякшую венами руку ко лбу и едва заметно страдальчески дернул углом рта. Даже беглого взгляда достаточно было, чтобы понять – этого рослого, сильного, уверенного в себе человека мучает какой-то недуг, физическое недомогание, чего он всеми силами старается не выдать.

– Подследственный из Галилеи, – звонко объявил секретарь.

И Пилат болезненно поморщился, окинул помощника тяжелым взглядом и открыл было рот, вероятно, желая попросить его говорить потише. Но сдержался и лишь легко повел пальцами, давая знак – ввести арестованного.

Пока сцена шла отлично. И Катя вся подобралась, невольно ожидая, что вот сейчас, с появлением Эртана и начнутся проблемы. Однако же то, что произошло дальше, оказалось для нее полной неожиданностью.

Двое актеров, исполнявших роли легионеров, под руки выволокли на сцену Озтюрка. Нет, не Озтюрка. Катя в первое мгновение даже вздрогнула и кинула быстрый взгляд в сторону левой кулисы. Показалось, будто там что-то перепутали, схватили и вытащили пред очи прокуратора не того человека, который должен был появиться. Этот же, одетый в уже знакомые Кате озтюрковские голубые джинсы и белую рубашку, обладавший озтюрковской удивительной тонкой аристократической внешностью, походивший на него и фигурой и общим обликом, определенно был не Озтюрк.

Исчезла невесть куда его открытая, доброжелательная, способная расположить к себе любого улыбка. Человек, появившийся на сцене, – Иешуа Га-Ноцри – улыбался нервно, тревожно, робко, будто преодолевая боль, и стрелял глазами по сторонам – но не как ловкий пройдоха, высматривающий способ сбежать или каким-то образом выкрутить ситуацию в свою пользу. Нет, он оглядывался, как испуганное, раненое животное, как существо, которое в последние дни много били, над которым издевались и которое шарахается теперь от любого резкого движения, от громкого звука и в любой момент ожидает нового удара. Эртан двигался легко, с природной грацией, он не входил в комнату, он как будто вытанцовывал, ежесекундно готовый очаровывать, удивлять, покорять. Подследственный из Галилеи же с трудом переставлял ноги, чуть припадая на левую, двигался скупо, явно старался совершать как можно меньше движений, так как каждое из них причиняло ему сильную боль. Он даже и дышал тяжело, с присвистом, и – Катя поклясться готова была – побелел лицом, как человек, находящийся в предобморочном состоянии.

– Так это ты подговаривал народ разрушить Ершалаимский храм? – негромко спросил Пилат, оглядев подозреваемого, которого толкнули к подножию его кресла солдаты.

– Добрый человек! Поверь мне… – прошелестел Иешуа.

Это было чудо какое-то. Голос его звучал едва-едва, срывался с растрескавшихся губ через силу, однако же звук отчетливо разносился по всему залу. Кругом повисла напряженная тишина – и Катерина, даже не оборачиваясь, знала, что все присутствующие сейчас позабыли о своих делах и заботах, отвлеклись от бытовых проблем, потерялись в пространстве и времени и лишь, затаив дыхание, следили за разворачивавшимся перед ними действом.

Озтюрк на сцене вел себя на удивление точно. Не перекрывал Пилата, не выпячивал своего персонажа, чувствовал паузу. Мало того, он держался так, будто репетировал эту сцену тысячу раз, а не вышел на пять минут подменить задержавшегося коллегу. И Кате ясно стало, что он не выслуживался, он действительно блестяще знал «Мастера и Маргариту», может быть, даже мечтал именно об этой роли…

Эргенч на сцене, разумеется, не выходил из образа. Но по его глазам Катя видела, что и его поразило происходящее, что и он, так же, как и все присутствующие, внезапно осознал, что имеет дело с гением, до сих пор еще не открытым, неизвестным миру и, возможно, сейчас впервые проявившимся во всей полноте.

За годы работы Кате доводилось видеть гениальных актеров, присутствовать при бесподобно сыгранных сценах, ощущать всей кожей то волшебство, какой-то дьявольский морок, опутывавший всех людей в зале, заставлявший их забывать себя и видеть лишь то, что им показывали. Но тут творилось нечто иное, нечто такое, с чем она не сталкивалась никогда в жизни. Словно бы современное здание театра, зашатавшись, рухнуло, рассыпались в пыль мощные стены, разлетелась аппаратура, а из руин поднялись колонны дворца Ирода Великого. Словно бы сам воздух наполнился тяжелым сладким тошнотворным запахом розового масла, который так ненавидел пятый прокуратор Иудеи, с примешивавшимися к нему ароматами олив, пыли и крови.

– Это меня ты называешь добрым человеком? – спросил Пилат, не повышая голоса, не вкладывая в него ни толики эмоций хотя бы для того, чтобы придать фразе вопросительную интонацию.

И Кате тут же захотелось вскочить со своего места, крикнуть Иешуа, чтобы он пал перед прокуратором на колени, извинился, почтительно спросил, как его следует называть, ведь иначе его сейчас снова уведут бить и мучить, а представить себе, что это изможденное, изломанное тело – и куда только исчезли его отточенная веселая сила, легкость и грация – снова будут подвергать пыткам, было невозможно, невыносимо.

Когда обвиняемого снова приволокли к прокуратору, Катя поклясться была готова, что на губах его пузырями вскипает кровавая пена. На него невозможно было смотреть спокойно, все инстинкты цивилизованного человека тут же начинали завывать пожарной сиреной. И Кате стоило больших усилий усидеть на своем режиссерском стуле, а не броситься на сцену, чтобы подхватить Га-Ноцри, на ходу требуя срочно вызвать «Скорую». Она как будто забыла, что находится в театре, смотрит сцену собственного спектакля. Нет, ее словно перенесли в древнюю Иудею и показали, как все было на самом деле. И это было мучительно – смотреть на разворачивавшееся перед ней жестокое преступление.

Иешуа снова загнанно оглядывался и переводил сорванное дыхание. Но не это поразило Катерину, а то, что во взгляде его не было ни тени агрессии, ни следа злобы на тех, кто мучил его, пытал, избивал, судил за несовершенное преступление. Этот несчастный, избитый, измученный человек не мечтал о мести, не жаждал оправдания и справедливости, нет, он смотрел на окружающих – и на страдающего мигренью всадника Понтия Пилата, и на могучего центуриона Марка Крысобоя, и на бравых легионеров, исправно выполнявших приказания, с любовью и жалостью, как на заигравшихся, запутавшихся детей, которые все еще злобствуют, выкрикивают что-то в запале игры, ярятся, но уже знают, что в конце их ждет неминуемая расплата.

На арестованного снова посыпались вопросы, он же старался отвечать на них обстоятельно и честно, время от времени кротко поглядывая на допрашивающего его прокуратора.

– Я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее, – силился объяснить подследственный из Галилеи.

На Пилата страшно было смотреть. Катя видела, что прокуратора изводит мучительная злость. На снедающий его недуг, на топчущихся тут же стражников, на неудобного подследственного, на проклятую должность, вынуждающую его заниматься всем этим. Но больше всего – на себя. За то, что позволил обвиняемому пробить твердый панцирь, влезть в душу, заронить в нее ненужные сомнения, пробудить внутри что-то давно задавленное, засунутое в самый дальний угол, что-то, что теперь разворачивалось, росло, рвалось наружу, отчего грудь прокуратора снова и снова прошивало невыносимой болью.

Пилат делался все бледнее, лицо его конвульсивно подергивалось, но все чаще и чаще судорожно подносил тяжелую руку к виску.

– Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина? – грохнул он и снова повел рукой в воздухе.

А Иешуа вдруг заговорил голосом более звучным, более спокойным и уверенным, чем тот, которым говорил до сих пор. Он даже расправил плечи, словно бы, при виде страданий другого, его собственная боль отошла на второй план, перестала так сильно его мучить. И слова его, обращенные к мучителю, дышали такой любовью и состраданием, что у Кати заболело сердце.

– Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Ты не можешь даже и думать о чем-нибудь и мечтаешь только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по-видимому, существо, к которому ты привязан. Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет.

Катя, забыв о том, что находится здесь, в зале, как режиссер спектакля, что ей следует подавать какие-то реплики, контролировать и направлять происходящее на сцене, до побелевших костяшек вцепившись в микрофон, смотрела, как беседует Пилат с подследственным из Галилеи, с каждой минутой все больше понимая безнадежность его положения. Иешуа, сам того не осознавая, своим простодушием, честностью и открытостью подписывал себе смертный приговор. Более того, вынуждал прокуратора, уже убедившегося в его невиновности, проникшегося к нему добрыми чувствами, желающего гулять с ним в садах на Елеонской горе и беседовать об истине, привести этот смертный приговор в исполнение. И от этой картины Катю, словно волной, захлестывало отчаянием такой силы, что к глазам подступали слезы.

– И настанет царство истины? – безнадежно спросил наконец Пилат.

Лицо Эргенча в этот момент исказилось такой неподдельной мукой, что стало жутко.

– Настанет, игемон, – убежденно ответил Иешуа.

– Оно никогда не настанет! – внезапно отчаянно, громогласно закричал прокуратор, вскочив с кресла так резко, что подследственный невольно отшатнулся.

Катя судорожно сжала руки у груди, понимая, что происходит непоправимое, что этого несчастного, доброго, мудрого, любящего и прощающего всех вокруг себя, светлого человека сейчас подвергнут мучительной казни, убьют, уничтожат, сотрут с лица Земли. Она подалась вперед, из последних сил сдерживаясь, чтобы не взбежать на сцену, не остановить этот творящийся там ужас.

– А ты бы меня отпустил, игемон… – робко начал Га-Ноцри.

А Понтий Пилат, схватившись за голову своими большими руками, руками воина, а не политического деятеля, охнул:

– Ты полагаешь, несчастный, что римский прокуратор отпустит человека, говорившего то, что говорил ты? О, боги, боги!

И Катя увидела вдруг, как темные больные глаза Мурата Эргенча блеснули, а затем по его изрезанным морщинами щекам потекли слезы. Он не всхлипывал, не содрогался от рыданий, но слезы бежали по его смуглому лицу нескончаемым потоком. На подследственного игемон больше не смотрел.

Выпрямившись, он гаркнул:

– Молчать! – кликнул конвой и объявил, что утверждает смертный приговор подследственному из Галилеи. А затем, откинувшись на спинку кресла, прикрыл глаза ладонью и едва слышно приказал: – Увести…

Легионеры окружили Иешуа и повели прочь. Катя же, не дожидаясь окончания сцены, вскочила со своего места, поднесла ладонь к губам и, до боли прикусив кожу, бросилась вон из зала.

Столкнувшись в коридоре с дико посмотревшим на нее Мустафой, Катя, ничего не отвечая на его испуганные расспросы, влетела в туалет, заперла за собой дверь на замок, съехала на пол по кафельной стене и, уронив лицо в ладони, разрыдалась. Слезы больно теснили грудь, вырывались из горла всхлипами, жгли веки. Катя и сама не знала, что именно оплакивает – то ли несчастного, мудрого, никому не желавшего зла Иешуа, обреченного на смерть трусами и приспособленцами, то ли собственную растоптанную по нелепой случайности жизнь, то ли Эртана Озтюрка, которого вчера так несправедливо записала в бездарности, в посредственные актеришки. А может быть, весь жалкий, неуклюжий, нечуткий, ничего вокруг себя не замечающий и оттого вынужденный снова и снова повторять одни и те же роковые ошибки род человеческий. Ясно было только одно – то, чему ей сейчас довелось стать свидетелем, – было настоящим беспримесным искусством, гениальной актерской игрой, такой, какой ей за всю жизнь не приходилось видеть. И, вероятно, от шока, от полноты чувств, от вывернутой наизнанку обнаженности эмоций слезы и душили ее, рвались наружу и не желали останавливаться.

Воспоминания последних дней крутились в голове ярким вихрем. Вот Эртан – в светлом костюме, в серебристой маске – сидит за роялем, руки его, как лебединые крылья, взлетают над клавишами, а из-под пальцев рвется мелодия такая зажигательная, такая развеселая, что вся зала пускается в пляс. Вот Эртан подхватывает ее за талию у дверей на террасу и ведет в танце. Голова у нее кружится, перед глазами все плывет, мелькают свечи, маски, парики, мантии и кружева, а потом горячие губы касаются ее виска, скулы, щеки и, наконец, губ. Вот Эртан входит на репетицию, и все помещение как будто мгновенно освещается. Все начинают чаще улыбаться, больше смеяться, доброжелательнее обращаться друг к другу. И для каждого у него находится доброе слово, комплимент, хотя бы ласковая улыбка. Вот Эртан, побледневший, как будто разом осунувшийся, стоит посреди сцены и слушает ее гневную отповедь. И уголок рта у него нервически подергивается, а глаза неотрывно смотрят в пол. Собственные вчерашние жестокие слова будто наотмашь ударили Катю по лицу. Она ведь не просто отчитала актера, она прилюдно намекнула на то, что он – бездарность, пробивающая себе путь наверх через постель. Господи!

Что же случилось с ней за эти три года? Неужели, поддавшись отчаянию, погрузившись в пучину безысходности, она и сама не заметила, как растеряла свои навыки, свой собственный дар, превратилась в тупую склочную бабу, способную, не разобравшись, растерзать человека из-за каких-то задетых глупых амбиций. Когда она успела стать такой жестокой? Когда уподобилась Понтию Пилату, способному отправить на смерть невинного?

Ведь Эртан и в самом деле ни в чем не был виноват перед ней. Он не пытался обидеть ее, оскорбить, унизить. Там, на празднике, он просто веселился вместе со всеми, поддался атмосфере царящей на вилле Мустафы легкой интриги, сказочной обманчивой дымки. Она же, погрязшая в собственных комплексах и травмах, приняла все на свой счет, возмутилась, вызверилась и готова была вот так огульно осудить человека, уничтожить его, не рассмотрев в нем великого таланта.

А ведь если бы не это ее сегодняшнее случайное, спонтанное решение, Эртан, всю жизнь вынужденный играть подонков самого разного разлива, может быть, никогда и не раскрылся бы, никогда и не развернул в полной мере такое редкое драматическое дарование – вызывать у зрителя сочувствие, играть людей благородных и чистых.

Катя прижала руки к щекам, перед глазами наконец высветилось последнее воспоминание. Эртан, мгновенно преобразившийся, перевоплотившийся, переставший даже быть Эртаном, едва держась на подкашивающихся от боли и измождения ногах, стоит перед пятым прокуратором Иудеи. Эртан напряженно, загнанно оглядывается вокруг. Эртан, избитый, измученный, стоящий на пороге смерти, вдруг заговаривает с Пилатом спокойно, ласково-снисходительно и уверенно, как добрый, мудрый, немного уставший отец мог бы говорить с раскапризничавшимся, раскричавшимся и топающим ногами сыном.

Каждый из этих его образов был так не похож на другой. Эртан – хохочущий ночной морок, порождение дьявольского карнавала. Эртан – приятный интеллигентный собеседник, внимательный друг, добрый коллега. И, наконец, Эртан – актер выдающегося дарования, может быть, самый талантливый из всех, с кем Катерине до сих пор доводилось работать.

Как же так вышло, что она – успешный в прошлом режиссер, привыкший доверять собственному профессиональному чутью, так в нем ошиблась? Как же вышло, что теперь сидит тут, потерянная, опрокинутая, едва не растоптанная, и не понимает, как ей жить дальше – после такого?

В дверь забарабанили снаружи, взволнованный голос Килинча спросил:

– Кати, с вами все в порядке?

Катя с трудом поднялась на ноги, держась рукой за прохладную кафельную стену, добрела до раковины, плеснула воды в лицо. Несколько раз глубоко вдохнула, стараясь взять себя в руки, унять рвущиеся из груди рыдания.

Добрела до двери, распахнула ее, увидела топчущихся в коридоре испуганных членов труппы. Мустафа подступил к ней, спросил тревожно:

– Кати, вам плохо? Нужно врача?

За его плечом мелькнуло бледное лицо Эртана.

Катя тряхнула головой, вдохнула поглубже, возвращаясь в реальность, а затем ясно и отчетливо произнесла:

– Мустафа, я хочу сделать замену в касте. Иешуа будет играть Эртан Озтюрк-бей.

Глава 5

Катино заявление произвело эффект разорвавшейся бомбы. На лицах столпившихся у дверей в уборную актеров можно было прочитать весь спектр эмоций: от недоумения до восторженного ожидания скандальчика, от испуга до радости. За время ее отсутствия в концертный зал уже успели подъехать члены труппы, занятые в сцене, которую предполагалось репетировать после обеда. Катя видела, как крякнул, услышав о произошедшем событии, Пестриков, как захлопал глазами и заозирался по сторонам Сережа.

Как остряк Носов важно заявил:

– Аналогичный случай был у нас однажды на гастролях в Тамбове, на постановке «Горе от ума». В последнюю минуту режиссер заменил исполнителя главной роли. Помнишь, Василий, как мы переживали? Ты еще все искал, чем бы закусить по случаю такой новости, яйца в гостинице, в унитазном бачке варил…

– Что? – ахнула Нургуль, когда кто-то из труппы перевел ей его слова. – Как это, в унитазном бачке?

– А вы как думаете, милая моя, – по-английски разъяснил ей Носов. – Мы, русские актеры, и не в таких передрягах побывали, да-а…

Наконец вырвавшийся из сетей турецкого телевидения и доехавший до концертного зала Солсбери выслушал Катино заявление с присущей британцу невозмутимостью. Лишь одна его рыжеватая бровь подскочила вверх, что, вероятно, должно было означать крайнюю степень изумления.

Понять же, что чувствовал от всего происходящего Эртан Озтюрк, было сложно. В первую секунду лицо его вспыхнуло радостью, потом разом помрачнело, сошлись над переносицей темные, словно кисточкой прочерченные брови, глазами он быстро стрельнул в сторону Мустафы, а затем снова поднял взгляд на Катю и посмотрел с какой-то странной смесью благоговения и сочувствия.

Сам же продюсер явно пришел от Катиной идеи в полный восторг, который сейчас и пытался довольно неумело скрыть.

– Мисс Катерина, это очень интересная мысль! – лопотал он, кося глазом на Солсбери. – Конечно, вам, как режиссеру, виднее. И мне ваше решение кажется удачным. Но нам стоит все обсудить. Пройдемте со мной…

Подхватив Катю под локоть, он повлек ее по коридору в сторону административных помещений, на ходу бросив остальным:

– Друзья мои, объявим пока обеденный перерыв. Думаю, мы сможем вернуться к репетиции через час.

– Иешуа и Мастера должен играть Озтюрк-бей, – решительно повторила Катя, когда Мустафа впихнул ее в маленький кабинет и, воровато выглянув в коридор, закрыл за ними дверь.

Ей уже удалось справиться с собой, затолкать так не вовремя проснувшиеся эмоции поглубже. Но решимость ее, родившаяся во время просмотра сцены, никуда не делась. Катя отдавала себе отчет в том, что ставит сейчас под удар свое участие в постановке и, скорее всего, все свое театральное будущее. Однако работать она привыкла так, чтобы в спектакле, выпущенном под ее руководством, все было сделано по высшему разряду, не оставалось никаких спорных моментов, шероховатостей. Каждая деталь, каждое слово, каждый шаг на сцене должны соответствовать ее замыслу. И сейчас, увидев Эртана в роли Иешуа, она понимала, что поставить спектакль иначе, оставив в этой роли Солсбери, она уже не сможет. Даже если он окажется очень хорош, все равно это полностью перевернет уже сложившуюся в голове картину. Станет полумерой, компромиссом, который уничтожит в зародыше всю идею постановки.

– Вы поняли? Вы разглядели его? – восторженно отозвался Мустафа, потрясая в воздухе сцепленными в замок руками. – Я ведь знал, я всегда говорил, что это артист редкого дарования.

– Мустафа, – отозвалась Катя, стараясь говорить мягко, убедительно, чтобы склонить продюсера на свою сторону, уговорить утвердить ее решение, – я понимаю, что замена в касте на такой стадии работы грозит вам… нам… большими проблемами…

– Это точно, – неожиданно прыснул Мустафа. Затем, словно разом обессилев, рухнул на стул и прикрыл лицо ладонями. – Этот Солсбери… эта вяленая рыба… Вы видели, у него ни один мускул в лице не дрогнул.

– Я обратила внимание, – подтвердила Катя. – Может быть, это означает, что он будет не слишком возражать против замены.

– О, он не будет возражать, – помотал головой Мустафа и поднял голову. В глазах его плескалось какое-то веселое, азартное безумие. – И скандалить не станет. Он же англичанин, британец, понимаете? Манеры, воспитание, выдержка… Но его агент за такой фортель выжмет из меня все соки…

Килинч запрокинул голову и вцепился обеими пятернями в свою седеющую гриву. У Кати неприятно заныло в груди. Черт его знает, что сейчас творилось в голове у этого взбалмошного продюсера. Что, если, взвесив все за и против, он решит, что русская режиссерша, про которую к тому же в последние три года в театральном мире ничего не было слышно, не стоит того, чтобы ради ее участия в спектакле попадать в такие передряги. Ведь всегда можно поменять режиссера…

Однако же Мустафа наконец тряхнул головой и объявил:

– Ладно. Постараюсь как-нибудь это уладить. Юристов своих подключу. Важнее всего, чтобы спектакль получился. Все остальное – к черту! А насчет Эртана вы совершенно правы. – Он вдруг подскочил на ноги и, обхватив Катю рукой за плечи, заговорщически ей подмигнул. – Я в вас не ошибся, Кати, – а затем добавил: – Что же, пойдемте на заклание?

Как выяснилось, Мустафа Килинч не ошибся также и в Солсбери. Должно быть, это был какой-то особый продюсерский дар – сразу схватывать, чего можно ждать от того или иного задействованного в проекте человека. Солсбери действительно выслушал информацию о замене совершенно невозмутимо, кивнул и отозвался сухо:

– Как угодно.

А затем, уточнив, что на сегодня не нужен, тут же удалился из концертного зала.

Озтюрк же в ответ на Катино сообщение просиял этой своей подкупающей открытой улыбкой, словно до последнего не верил, что замена действительно состоится, теперь же не мог скрыть своей радости.

Настроение в труппе, разумеется, установилось тревожное. Троица, собравшись в углу, взволнованно обсуждала, как быть, если спектакль закроют.

– Мне дочке квартиру купить нужно, – вполголоса вещал Носов. – Замуж выскочила, егоза, муж – голодранец какой-то, художник, мать его. Я первый взнос только успел сделать, мне этот гонорар позарез нужен.

– А у меня дача недостроена, – вторил ему Введенский. – Крышу надо ставить, прораб дерет втридорога. А тут такой поворот…

Сережа же упорно косил глазом на мастера, поддакивая каждому его слову.

Нургуль, видимо, только что осознавшая, что русская режиссер не так проста, как казалось, что она посмела снять с роли такую мировую звезду, как Солсбери, а значит, в принципе, в любой момент может выставить с площадки и ее, не обладающую никакими театральными заслугами, смотрела на Катю с ужасом, находясь, кажется, в полуобморочном состоянии.

Катя же, опасаясь развития в группе апокалипсических настроений, заверила всех, что в остальном работа будет продолжаться по плану. Что поправки в расписание репетиций будут внесены в самое ближайшее время и уже к вечеру разосланы. В общем-то, основные перемены касались только расписания Озтюрка и Солсбери, но стоило перепроверить и всех остальных. В остальном же никаких изменений в графике и распорядке работы сделано не будет.

После отъезда Солсбери не прошло и часа, как у Килинча зазвонил мобильник. Тот, взглянув на дисплей, закатил глаза к потолку и шепотом пожаловался Кате:

– Вот и он, агент Солсбери. Ну, сейчас начнется.

– Держитесь, Мустафа! – усмехнулась Катя.

Внутри все еще было тревожно. Кто мог знать, что сейчас потребует от продюсера агент звезды такой величины. Вдруг начнет грозить судебным иском или огромной неустойкой. И Мустафа все же передумает, страшась последствий. Однако же Катя старалась не выдавать своей нервозности и поддерживать взятый Килинчем заговорщический тон.

– Мы с вами обязательно еще должны обо всем этом переговорить, – отозвался Мустафа. – Только не здесь, не в этой суете. Подъезжайте вечером в Ортакой, там, напротив Рьены, есть потрясающий ресторан, из окна виден Босфор и мост Султана Фатиха. Он так и называется «Султан Мехмед Фатих». Часов в восемь. Договорились?

– Договорились, – кивнула Катя.

И Мустафа вылетел из зала, держа в вытянутой руке разрывающийся мобильник.

Остаток репетиции прошел скомканно. Произошедшее утром явно волновало актеров куда больше, чем работа над сценой. Катя, несмотря на довольно мягкий характер в жизни, в театре всегда становившаяся несгибаемым лидером и диктатором, сегодня, однако, решила не давить. Ей и самой еще нужно было заново посидеть над мизансценами, перекроить весь рисунок спектакля под изменившийся каст. И требовать от актеров, чтобы они мгновенно перестроились, она не могла.

В конце концов, решив отложить серьезную работу на завтра, она по-быстрому прогнала оставшиеся на сегодня сцены и распустила всех по домам. Сама же поехала в отель – привести себя в порядок перед вечерней встречей с Мустафой в городе.

Ресторан, в который пригласил Катю Мустафа, располагался в поразительно живописном месте. Из высоких, во всю стену окон обеденного зала открывался действительно завораживающий вид – Босфор катил свои пологие волны под темнеющим стамбульским небом, по обоим берегам пролива уже вспыхивали в сгущавшихся сумерках городские огни, по воде медленно скользили величавые корабли и быстроходные яхты. А над водой простирался огромный подвесной мост, казавшийся в полутьме каким-то фантастическим сооружением, без единой опоры парящим в воздухе. Публика за покрытыми белоснежными скатертями столиками собралась самая респектабельная. И Катя невольно подивилась тому, сколько же, оказывается, в этом азиатском краю по-настоящему богатых людей, явно принадлежащих к известным аристократическим родам. В проходах между столиками сновали вышколенные официанты в отглаженных рубашках, а по углам занимали свои посты многочисленные охранники.

Войдя в зал и оглядевшись, Катя в первый момент не увидела Мустафу. Зато сразу же заметила поднявшегося ей навстречу из-за одного из дальних столиков Эртана Озтюрка. В пальцах как-то странно закололо. Катя не ожидала, что он тоже будет присутствовать на встрече, и это ее слегка обеспокоило. Конечно, после сегодняшней репетиции она больше уже не считала Озтюрка пронырливой бездарностью. Нет, сегодня она пережила такой ни с чем не сравнимый опыт, что никаких сомнений не осталось: Эртан – гениальный актер, может быть, самый выдающийся из всех, что ей доводилось видеть. Однако Катя слишком давно жила на свете и работала в театре, чтобы не понимать, что гениальность не всегда идет рука об руку с прекрасными человеческими качествами. И то, что Эртан оказался талантливейшим актером, еще не означало, что она найдет с ним общий язык как с человеком. К тому же ее сегодняшняя эмоциональная вспышка давала общее ощущение неловкости. Кате не хотелось, чтобы Озтюрк теперь чувствовал себя чем-то ей обязанным. Вдруг он сейчас начнет рассыпаться в благодарностях, набиваться в друзья, вести себя панибратски… Катя поморщилась от одной мысли о такой перспективе. Все-таки Мустафа должен был предупредить ее, что явится на встречу не один.

Сам Мустафа был тут же, теперь Катя наконец заметила его за тем же столом, где сидел Эртан. Кажется, продюсер до прихода Кати уже успел слегка выпить, потому что взгляд имел поплывший и исполненный меланхолии.

– Три миллиона требует, гад! – пожаловался он Кате, стоило ей только присесть за столик. – За роль Иешуа я по контракту должен был выплатить ему миллион, а за отказ от роли, выходит, три. Пунктик там такой есть, мелким шрифтом. Скотина…

У Кати мгновенно заболела голова, обыкновенный ресторанный шум – голоса, смех, легкая музыка, перезвон посуды – поплыл в ушах гнетущим гулом. Она сжала пальцами виски, до боли прикусила нижнюю губу.

Конечно, заранее ясно было, что Солсбери не захочет молча смириться с таким вопиющим нарушением контракта. Но оставалась надежда, что Килинч сможет как-то утрясти ситуацию с помощью своей продюсерской изворотливости. Что ж, не вышло.

По логике вещей Кате следовало бы сейчас разозлиться на себя. Надо ж было оказаться такой идиоткой, чтобы, поддавшись эмоциям, упустить тот единственный, почти чудом подкинутый ей судьбой шанс.

Выпить захотелось невыносимо. Катя знала это мерзенькое, тревожное, сосущее под ложечкой чувство, справиться с которым помогал только глоток чего-нибудь крепкого. И Эртан, быстро взглянув на нее, как будто сразу же угадал ее мысли, кивнул официанту, и уже через пару минут перед Катей оказался низкий граненый стакан с плескавшимся в нем темно-янтарным виски.

– Извините, может быть, я много на себя беру. Но мне показалось, что вам не помешает выпить, – шепнул ей Эртан.

И Катя испуганно покосилась на него. Она уже поняла, конечно, что этот человек был удивительно внимателен, умел чувствовать людей, находить подход к каждому. Но неужели же ее желание было так очевидно? Что еще он в ней раскусил? Может быть, догадался и про жуткие последние три года, про ее отверженность, про проблемы с алкоголем? Что таилось за этими его ласковыми зеленоватыми глазами?

Так или иначе, она поднесла бокал к губам, сделала глоток и с наслаждением почувствовала, как по телу разливается приятное тепло, а подступившее было отчаяние ретируется. Ничего, они еще поборются, постараются…

– Мустафа, мне очень жаль, что возникли такие проблемы… – начала она. – Если бы я не была уверена в своем решении, я бы…

– Да бросьте! – с чувством перебил ее Мустафа, тоже уже успевший приложиться к своему вину. – Ваше решение было единственно верным. Не понимаю, как я сам этого сразу не увидел – еще несколько месяцев назад, когда только задумывал этот проект. Вы знаете, что он, – Килинч кивнул на Озтюрка, – прямо болел всю жизнь этим романом, сотни раз примеривал на себя эту роль.

– Это правда? – спросила Катя, обернувшись к Эртану.

Конечно, она еще утром, на репетиции, поняла, что Озтюрк знает «Мастера и Маргариту» близко к тексту, что он думал о роли Иешуа, прорабатывал ее в голове – иначе он просто не смог бы так сыграть. Но хотелось получить подтверждение своих соображений из уст самого Эртана.

– Правда, – кивнул тот.

Катя заметила, что на щеках его вспыхнул едва заметный теплый румянец. Проскользнувший к столику официант поставил перед ними тарелки и блюда с разнообразными рыбными яствами, такими изысканными и аппетитными, которых Кате до сих пор просто не доводилось видеть. Однако же она лишь слегка притронулась к своей порции, внимательно слушая Озтюрка.

– Я действительно прочитал этот роман еще в детстве. Он произвел на меня настолько сильное впечатление, что мне даже захотелось выучить русский язык, чтобы прочесть его в оригинале, – Эртан смущенно улыбнулся.

– Выучили? – с улыбкой спросила Катя.

Тот же помотал головой.

– Нет, к сожалению. Не хватило терпения. У меня слишком порывистая неусидчивая натура, от чего я всю жизнь страдаю. Вот Мустафа, – он кивнул на мгновенно разомлевшего от похвалы продюсера, – он очень обстоятельный человек, захотел выучить русский – и выучил. А мне удалось зазубрить лишь несколько фраз, – он взглянул на Катю своими удивительными, не поддающимися идентификации, не то зелеными, не то карими глазами и произнес по-русски, проникновенно, с легким певучим акцентом: – Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык!

И от чего-то – то ли от взгляда этих его невозможных глаз, то ли от магии слов великого писателя, произнесенных на родном языке, Катю вдруг снова захлестнуло уже однажды испытанным ею на балу у Килинча чувством. Ощущением радости, пьянящего веселья, свободы, света, блеска и полета. Ощущением, что возможно все, и нет на земле ни безысходности, ни тоски, ни потерь, ни отчаяния.

Катя даже испугалась этого вновь охватившего ее чувства, слегка отстранилась, пробормотала растерянно:

– У вас отличное произношение. Жаль, что вы все-таки не выучили язык…

– Вы не представляете, как мне самому жаль, – подхватил Эртан. – Стоило мне прочесть эту книгу – в четырнадцать! – как я понял, что непременно хочу сыграть в постановке по ней. Я готов был на любую роль, пускай даже самую маленькую, мне просто хотелось и самому прикоснуться к этой магии. Вы не поверите, – он снова смущенно улыбнулся, – я даже разыгрывал роман по ролям у себя в комнате, выступал сразу и за Мастера, и за Воланда, и за Иешуа, и за Пилата. Хорошо, что встревоженные родители не упекли меня в психушку, слушая, как я у себя в детской выступаю на разные лады. Может быть… может быть, именно этот роман, в конце концов, укрепил мое до тех пор еще мимолетное желание стать актером.

Катя обратила внимание, что пока Эртан говорил, Мустафа, опустив подбородок на кулак, внимал ему почти восторженно и следил своими темными, уже подернувшимися пьяной поволокой глазами за каждым его жестом. Килинч был влюблен – так откровенно, так очевидно, что Кате снова стало не по себе, будто бы она, сама того не желая, подглядела что-то интимное, сокровенное, то, что обычно не выставляют напоказ. «Да он, может, и весь спектакль затеял ради него, этого невероятно красивого и чуть ли не до безумия талантливого полубога», – поняла вдруг Катя.

– А потом, – продолжал меж тем Эртан, – я вырос и понял, что мои шансы сыграть в постановке по Булгакову очень невысоки. В Турции до сих пор «Мастера и Маргариту» не ставили, в европейские и американские спектакли меня не брали из-за неистребимого турецкого акцента, – он усмехнулся и невесело пошутил: – Оставалось лишь блестяще выучить русский и попроситься в какой-нибудь российский театр. Но и на это у меня не хватило запала. Так что Мустафа, можно сказать, исполнил мою детскую мечту.

В этот момент Килинч вдруг залпом осушил очередной бокал и изо всех сил треснул кулаком по столу.

– Заплачу я ему эти деньги, – громогласно объявил он. – Не три миллиона, конечно, тут мои юристы поработают. Но два отдать придется. Да и ладно, пускай подавится. Но ты… – он схватил лежавшую на столе красивую тонкую руку Озтюрка и порывисто прижал ее к своей груди, – ты должен сыграть эту роль. Она – твоя, теперь я это вижу. Спасибо вам, Кати! Ну какой же ты Воланд? Это у меня глаз замылился из-за того, что тебя вечно ставят на роли злодеев и психов. А ведь я всегда знал, какая у тебя прекрасная душа. К черту! Я заплачу ему эти два миллиона, но спектакль должен состояться. А ты – сыграть свою лучшую роль.

Он вдруг словно бы сам обрадовался своему решению, просиял и, обхватив Эртана рукой за плечи, потянул его к себе. Озтюрк же, явно смущенный таким обращением, пытался аккуратно высвободиться.

«А ведь он теперь считает, что выкупил его, – поняла про себя Катя, глядя на происходящее. – Заплатил, внес калым и теперь имеет на него право. А Эртан, хоть и счастлив, что спектакль все-таки состоится, в то же время совсем не рад вот этому обстоятельству. Похоже, любовь у бедняги Килинча не очень-то взаимная».

Ее и саму терзали противоречивые чувства. С одной стороны – радость, облегчение от того, что Мустафа все же решился на такие расходы и поддержал ее идею, творческий подъем, желание немедленно начать по-новому прорабатывать сцены. С другой же – чувство неловкости, тяжести от того, что именно ее решение повлекло за собой такие проблемы и, возможно, толкнуло Эртана в объятия Килинча. От последнего на душе почему-то было совсем уж тошно и муторно.

Мустафа, очевидно не привыкший к бурным возлияниям, тем временем окончательно захмелел, принялся что-то цветисто сбивчиво говорить по-турецки, кажется, даже читать стихи, размахивать руками, сверкать черными глазами. И Озтюрк в конце концов шепнул Кате:

– Кажется, нам лучше вызвать ему машину.

И Катю снова охватило неприятное чувство. Подумалось, что Эртан сейчас заберется в машину вслед за Килинчем, и быстрый автомобиль умчит их в окрестности Текирдага, в тот самый таинственный дом на берегу моря, окруженный садиком с мраморными херувимами и укромными беседками. В дом, где столько террас, с которых приятно любоваться живописным видом и ощущать дуновение морского бриза на разгоряченном лице. В дом, где вышколенные слуги приготовят для тебя и твоего гостя роскошно убранные покои и не позволят никому нарушить ваше уединение…

Когда личный шофер Килинча отрапортовал по телефону, что автомобиль для хозяина подан, Эртан с силой, удивительной для такого тонкого гибкого человека, подхватил Мустафу под мышки, вздернул из-за стола и, позволив отяжелевшему продюсеру опереться на его плечо, повел его к выходу из ресторана. Катя, двинувшаяся за ними, видела, как Озтюрк вместе с шофером упаковали Мустафу в салон автомобиля, как тот попытался удержать Эртана, начал было что-то проникновенно ему говорить. Но Озтюрк, ослепив Мустафу своей фирменной широчайшей улыбкой, ловко вывернулся из-под его руки, коротко сказал что-то водителю и захлопнул дверь машины. Автомобиль, взвизгнув колесами, развернулся на парковке и сорвался в ночь. А Эртан обернулся к Кате и улыбнулся ей – как-то растерянно и в то же время заговорщически.

– Какие у вас планы на вечер, мисс Катерина? Хотите, вернемся за столик?

Но не успела Катя ответить, как откуда-то со стороны улицы вдруг раздался восторженный писк, женский голос ахнул:

– Эртан-бей!

И на ресторанную парковку вдруг ринулись две женщины средних лет, пожирая Озтюрка восторженными глазами.

– Я же тебе говорила, – твердила одна другой, – я разглядела его за стеклом. Это он!

– Идемте! Скорее! – мгновенно сориентировавшись, скомандовал Эртан.

Прохожие на улице уже начинали оборачиваться, привлеченные звонкими возгласами. Кажется, некоторые тоже узнали Эртана, стоявшего ровно под ярким фонарем на парковке, и теперь подбирались поближе. Вероятно, вся эта ситуация за пару минут могла обернуться серьезным столпотворением. Катя, до этого момента и не подозревавшая, насколько Озтюрк популярен в своей стране, не успела оглянуться, как тот уже схватил ее за запястье и быстро повлек обратно в ресторан.

– Эртан! Куда же вы! Подождите… Мы ваши поклонницы! – взывали оставшиеся у них за спиной женщины, вход в ресторан которым преградил внушительный охранник.

– Бежим, – жарко шепнул Эртан Кате на ухо, волоча ее за собой между столиков.

Посетители с недоумением оборачивались на них, шушукались.

– Подождите, – попыталась остановить его Катя. – Но ведь охрана их задержала. Все в порядке, в ресторане они до вас не доберутся.

Озтюрк, обернувшись к ней через плечо, лишь невесело рассмеялся.

– Они прорвутся, – заверил он. – Не знаю, как им это каждый раз удается, но кто-нибудь обязательно умудрится просочиться в ресторан. А даже если и нет…

Он многозначительно обвел глазами обеденный зал, и Катя заметила, что возникший переполох уже взбудоражил публику. Посетители, до сих пор не особенно обращавшие на них внимание, кажется, только теперь сообразили, кто перед ними. Многие оборачивались в их сторону, окидывали нарушителей спокойствия надменными взглядами, но кое-кто явно не чужд был и интереса к происходящему.

– Нужно сматываться, – на ходу повторил Эртан.

И на этот раз Катя кивнула.

– Вы правы. Бежим!

Пока они мчались через зал, а затем петляли по ресторанным внутренним коридорам, уворачиваясь от сновавших туда-сюда официантов с подносами, провожавших их изумленными восклицаниями, Катю охватил какой-то странный, смутный восторг. Она словно оказалась в остросюжетном фильме, почувствовала себя какой-то иной женщиной – лихой и авантюрной героиней, вынужденной удирать от погони, преодолевать препятствия, ощущать, как внутри вскипает веселый азарт. И все это благодаря Эртану, который на бегу оборачивался к ней, сверкая удивительными, прозрачными, как речная вода, глазами, и отрывисто командовал, усмехаясь уголками губ:

– Сюда! Быстрей!

Он и сам сейчас вдруг стал похож на героя приключенческого фильма, какого-нибудь Джеймса Бонда или Индиану Джонса – даже в азарте погони не теряющего шарма и обаяния.

В последний раз свернув в какой-то узкий коридорчик, Эртан толкнул незаметную маленькую дверь и вывел Катю на улицу. Оглядевшись, она поняла, что они оказались сбоку от ресторана, видимо, выскочили в дверь для персонала. Здесь, на небольшой асфальтированной площадке, блестел под фонарем хромированными частями великолепный, могучий и изящный, как породистый жеребец, Harley Davidson. И Катя на секунду замерла и подавила порыв протереть глаза. Потому что происходившее совсем уж переместилось куда-то в жанр шпионского боевика или приключенческой картины.

Эртан, ни секунды не сомневаясь, направился прямо к мотоциклу, вскочил на него и, перегнувшись вниз, протянул руку Кате:

– Запрыгивайте!

И Катя окончательно растерялась. Во-первых, она, с легким сердцем пропустившая в свое время все отвязные радости студенческого периода, никогда не сидела на мотоцикле. Во-вторых, все происходящее совершенно не вязалось с ее жизнью. Особенно с той жизнью, какой она была для нее в последние три года. Это унылое болото, в котором она трепыхалась, даже не пытаясь выплыть, только из последних сил стараясь не захлебнуться, эта тоска, безысходность, от которой больше даже не хотелось выть – только из последних сил, стиснув зубы, лежать ничком и таращиться пустыми глазами в потолок… Вот это было ее – привычное, мертвое, бездыханное.

Эртан же, склонившийся к ней с фырчавшего мотоцикла, сиявший в темноте изумрудными теперь глазами и протягивавший руку, был самой жизнью, бешеной энергией, восторгом, скоростью, счастьем. И порыв поддаться этому искушению оказался так соблазнителен, что Катя, почти не помня себя, не соображая, что делает, схватилась за его руку, оттолкнулась левой ногой и перекинула правую через седло.

– Держитесь! – крикнул Эртан, перекрывая голосом шум мотора.

Катя робко положила руки ему на талию, но Озтюрк, мотнув головой, потребовал:

– Крепче! А то свалитесь!

И Катя обхватила его сильнее, прижалась, ощущая твердость и жар его ладного тела. Эртан щелкнул какими-то кнопками на приборной панели, и из динамиков, перекрикивая ревевший двигатель, заиграл Muse.

They will not force us

They will stop degrading us

They will not control us

We will be victorious,—

заверял Катю Мэттью Белами, когда Эртан, ударив по газам, сорвал «Харлей» с места и понесся в сторону оживленной ночной улицы. В висках гулко стучала кровь, дыхание перехватывало, на лицо лезла совершенно идиотская, широченная, восторженная улыбка.

– Вы что, угнали его? – прокричала Катя, прижимаясь к плечу Озтюрка.

И вдруг встречный ветер швырнул ей в лицо прядь его волос, хлестко ударил ею по мгновенно занывшим губам.

– Нет, что вы. Он – мой! – коротко отозвался Эртан.

Это определенно было какое-то безумие. Представить себе, что рафинированный, тонкий, интеллигентный Эртан с сегодняшней репетиции, порочный демон с того странного бала и вот этот бешеный, темпераментный наездник стального коня – один и тот же человек, было немыслимо. Это захлестывало почище скорости и азарта, кружило голову, щемящим чувством отдавалось внутри. И Катя вдруг откинула голову и рассмеялась – легко, звонко, заливисто. Так, как не смеялась уже очень-очень давно.

Мотоцикл мчался по набережной, лавировал между ослепительных огней, разноцветных вывесок, витрин, магазинов и ресторанов. А затем загрохотал по мосту, словно взлетел над ночным Босфором. Над Катиной головой закружились, загомонили чайки, и на мгновение ей показалось, будто они с Эртаном оторвались от земли, сами стали свободными, гордыми, сильными белыми птицами.

И ветер бил в лицо, и мелькали перед глазами огни ночного Стамбула, сливаясь в один сплошной разноцветный вихрь, и орал в ушах Muse, и Эртан, изредка оборачиваясь, улыбался ей, и держаться за него было все равно что отчаянно цепляться за последнюю в этом ускользающем мире надежную опору. А главное, главное – жизнь яростно билась внутри, горячая, сильная и пьянящая.

Глава 6

Подготовка к спектаклю шла своим чередом. Ежедневные многочасовые репетиции, примерка и подгонка костюмов, работа со световиками, звуковиками, декораторами. Вот уже месяц Катя чувствовала себя как умиравший от жажды человек, которому вдруг, когда он уже смирился с неизбежной гибелью, дали вдоволь напиться. Как голодный, дорвавшийся до изобильного стола. Впервые за последние три года она дышала полной грудью, впервые она по-настоящему жила. Даже если что-то не складывалось с первого раза, что-то не получалось, возникали какие-то накладки, подводили актеры или другие члены труппы, это не умаляло постоянно звенящей внутри радости, счастья созидать. Счастья просто жить, а не существовать.

Мустафе удалось все же более или менее уладить скандал с Солсбери, выплатив неустойку и уговорив артиста исполнить освободившуюся теперь роль Воланда. Британец держался все так же подчеркнуто корректно и невозмутимо, словно бы происходящее на подмостках абсолютно его не обеспокоило. Вовремя являлся на репетиции, был со всеми сдержанно вежлив, работу свою выполнял безукоризненно. В общем, лишний раз доказывал, что является непревзойденным профессионалом своего дела. Роль Воланда он также исполнял с непревзойденным профессионализмом. Князь Тьмы в исполнении Солсбери получался именно таким, как виделся Кате, – жутким, завораживающим, временами непреклонным, а временами на удивление милосердным и справедливым. Не оставалось никаких сомнений в том, что Патрик действительно выдающийся актер.

Но глядя на то, что творил на сцене Эртан, перевоплотившийся в роль Иешуа, Катя ни разу не пожалела о том, что сделала замену в касте. Это было нечто невообразимое, нечто, вызывавшее даже у нее, состоявшегося театрального режиссера, автора множества спектаклей, трепет и смятение. Мустафа же, попадая на сцены, в которых был задействован Озтюрк, попросту плакал – смущался, делал вид, что закашлялся, прикрывал лицо носовым платком, но поделать с собой ничего не мог – плакал, как ребенок.

Что же касалось остальных актеров… Кое-какие проблемы, как и можно было представить заранее, доставляла Нургуль. Знойная красавица совершенно не чувствовала пространства сцены. То зажималась, то наоборот, начинала двигаться хаотично, ломая всю органику спектакля. То вдруг заламывала руки, то приседала невпопад, переигрывая, переплюсовывая все изображаемые эмоции так, что вера в искренность происходящего на сцене тут же терялась.

Катя, отлично понимая, что Давутоглу не имеет ни образования, ни понимания актерского мастерства, а потому просто не представляет своей ответственности перед остальным коллективом, старалась разговаривать с ней терпеливо и ласково, как с ребенком. Выстраивала мизансцены так, чтобы двигаться Нургуль приходилось минимально, чтобы большую часть времени она стояла лицом к зрителям, не мельтешила, а просто сияла своей удивительной красотой.

– Детка, не двигайтесь! – поминутно командовала ей Катя в микрофон. – Не суетитесь, стойте спокойно!

В определенный момент Катя, отчаявшись выжать из Нургуль хоть что-то более или менее органичное и правдоподобное, все же не выдержала, прикрикнула на девушку, а по окончании репетиции вдруг обнаружила ее рыдающей за кулисами.

– Нургуль, что с вами? – ахнула Катя, подходя ближе к девушке.

И та вскинула голову, тряхнув своей великолепной иссиня-черной гривой, и воззрилась на нее прекрасными полными слез глазами.

– У меня ничего не получается, – всхлипывая, выговорила она, глядя на Катю доверчиво, словно на персонального психоаналитика. – Я так стараюсь, так стараюсь… А ничего не выходит. Может быть… Может быть, у меня нет таланта? – добавила она и взглянула на Катю с явной надеждой на разубеждение.

– Нургуль, детка… – отозвалась Катя и в растерянности погладила рыдающую красавицу по атласным волосам. – Вы…

Лгать и заверять Давутоглу в ее сказочном даровании Кате не хотелось. Даже человеку, крайне далекому от театра, было очевидно, что ясноокая модель лишена актерского дара напрочь. Однако же убирать ее из проекта было нельзя – Мустафа в данном вопросе стоял насмерть, уверяя, что именно Нургуль, любимица турецкой публики, привлечет к спектаклю не только горстку высоколобых интеллектуалов, но обеспечит ему массовый успех у самого широкого зрителя. И Катя вынуждена была с ним согласиться. А значит, нужно было извернуться, как угодно, но сделать так, чтобы Нургуль прилично смотрелась на сцене, не сводила на нет своей фальшью усилия других актеров и в то же время не чувствовала себя лишней, не впала в ступор, сорвав весь спектакль. Нужно было как-то ее приободрить, вселить уверенность в себе, при этом не прибегая к откровенной лжи.

– Детка, вы такая красивая, – наконец, нашлась Катя. – Уже одно ваше появление на сцене обратит на себя внимание. И вам не нужно стараться всеми силами его удержать, вы просто стойте спокойно, не выходите из круга света. И главное, бога ради, не гримасничайте. И все у вас получится. У вас просто опыта пока… мало, – тактично добавила она. – Но вы не переживайте, старайтесь следовать рекомендациям, и все у нас будет хорошо.

– Правда? – по-детски искренне спросила Нургуль и просияла улыбкой сквозь слезы.

– Правда, – пообещала Катя.

Не то чтобы она в самом деле верила, что при должном усердии до сих пор никем не замеченный талант Нургуль вдруг расцветет всем на удивление. Но то, что при правильно выстроенных мизансценах, не позволяющих Маргарите поворачиваться к зрителю в профиль или спиной, девчонка сможет чисто механически научиться делать то, что от нее требуется, не выбиваясь из общего ритма спектакля, допускала вполне. Это ничего, с этим можно было работать. Остальное вытянут задействованные с Нургуль в сценах профессиональные актеры. Главное сейчас было не допустить, чтобы Давутоглу, окончательно распсиховавшись, завалила всю постановку.

Обнадежить Нургуль оказалось так же легко, как расстроить. Уже через пару минут звезда инстаграма, тщательно высморкавшись и сияя все еще мокрыми после рыданий глазами, едва не вешалась Кате на шею и искренне благодарила за то, сколько времени и терпения она ей уделяет. Катя было подумала, что инцидент исчерпан, однако, как оказалось, откровения Нургуль на сегодня не закончились.

– Понимаете, я сейчас переживаю такой болезненный опыт, – доверительно сказала она, заглядывая Кате в глаза. Вероятно, по итогам этого их разговора Давутоглу спутала Катю со своим персональным психоаналитиком. – И я думаю, он поможет мне полнее вжиться в роль моей героини. Я теперь точнее ее чувствую, я знаю, что она переживает, – продолжала красавица, прижимая точеную руку к груди. – Помните, вы мне объясняли? Что у Маргариты был умный и богатый муж, красивый уютный дом, что она могла позволить себе все, что захочет, но была несчастна, потому что не знала любви?

Катя нахмурилась. Кажется, да, что-то такое она Нургуль и объясняла, пытаясь как можно доходчивее, в простых, понятных и ребенку выражениях донести до нее то, что должно происходить на сцене.

– Так вот, у меня сейчас то же самое, – восторженно заявила Нургуль. – Я жила с этим человеком, с Мехмедом Рыфкы, – назвала она имя того самого крупного спонсора проекта, с которым еще в самом начале работы познакомил Катю Мустафа, – и сама не понимала, отчего мне так тяжело. Но теперь, когда я познакомилась с Эмре Эрдоганом…

Катя и оглянуться не успела, как уже оказалась посвящена в тонкости отношений Нургуль с состоятельным бизнесменом Рыфкы и ее же намечающегося бурного романа со скандально известной и трижды разведенной турецкой рок-звездой. Нургуль, как оказалось, просто задыхалась с нечутким, сосредоточенным только на деньгах Мехмедом, Эмре же подарил ей ощущение полета.

– Я с ним невидима и свободна, невидима и свободна. Как Маргарита, вы понимаете? – трогательно делилась Нургуль.

Насчет «невидимости» Катя сильно сомневалась. Было лишь вопросом времени, как скоро совместные фотографии Давутоглу и рок-звезды окажутся во всех желтых изданиях, новость дойдет до ее обеспеченного сожителя, и как все это скажется на постановке. Обо всем этом, конечно, следовало бы предупредить Мустафу, но распространять сплетни Кате не хотелось. И потому она лишь посоветовала девушке не спешить, попридержать коней и получше узнать, что из себя представляет ее внезапно обретенная любовь, прежде чем срываться к нему, очертя голову, из надежных, пускай и не кружащих голову, объятий Рыфкы. А также не спешить переносить личные эмоции на сцену, это не всегда хорошо работает.

То ли отношения Нургуль с рок-звездой складывались не так уж безоблачно, то ли, наоборот, ее полностью захватил новый роман, однако через пару недель после этого разговора красавица начала опаздывать на репетиции, приходить откровенно опухшая и невыспавшаяся и явно слегка подрастеряла рвение и старание. Катя стойко пыталась вытащить из нее хоть что-то и, в конце концов, сдавшись, добилась от Мустафы разрешения немного подсократить сцены Маргариты, а в оставшихся оттянуть внимание на других персонажей. Приходилось надеяться, что Нургуль настолько ослепит зрителей своей действительно редкой красотой, что ее бездарности никто не заметит.

Случались во время работы над спектаклем и другие казусы. Закадычная троица, Носов, Введенский и Пестриков, к примеру, как-то раз встретилась Кате на рынке в старом городе, в районе Султан-Ахмед. Сама Катерина забрела туда в поисках экзотики, ее коллеги же явно пришли с более прозаическими целями. Пестриков, раскрасневшийся от жары, волок наперевес две раздутые клетчатые сумки, а Введенский вполголоса отчитывал его:

– А я считаю, поторопился ты, Юрий Гаврилович, поторопился. Можно было еще сторговаться. Тут народец, знаешь какой – так и глядят, чтобы нашего русского простодушного брата облапошить.

– Помню как-то на гастролях в Ашхабаде, – вступил с очередной поучительной историей Носов, – Петр Ильич Гладченко – царствие ему небесное, великий артист был, великий! Сейчас таких не делают уже! Так вот, Петр Ильич на рынке местном одного торговца так запутал, так заболтал, что он ему мешок урюка даром насыпал, только бы отстал.

– Да что ты? – вскинулся Введенский, пораженный таким искусством.

– Да-а, – важно пробасил Морж. – Всей гостиницей потом водку урюком закусывали.

Юрий Гаврилович всхохотнул, заколыхался и едва не выронил из рук одну из пузатых сумок. Тут они увидели Катю, окружили ее и начали шумно интересоваться, что и почем она уже успела накупить для оставшихся в Москве родни и друзей. Сбежать от не в меру активной троицы оказалось не так-то просто, и Катя еще полчаса вынуждена была выслушивать советы по бессмысленному и беспощадному турецкому шопингу, пока не сообразила заявить, что ее ждут на турецком телевидении.

В общем, заслуженные русские драматические актеры в Турции не терялись и все свободное время посвящали выискиванию наиболее экономичных вариантов приобретения добра. Сережа, трогательно смущаясь и краснея, как-то пожаловался Кате, что не может спокойно сходить на завтрак в апартаментах, где их разместили, потому как в столовую тут же являются Носов, Введенский и Пестриков и, нимало не стесняясь, тут же начинают паковать разнообразные яства в необъятные баулы.

– А потом они все это в номере едят, – доверительно сообщил он. – Чтобы на обед и ужин не тратиться. Юрий Гаврилович и меня с ними звал. «Чего у тебя, говорит, Сергунь, деньги лишние, что ли? На завтрак вон сколько всего дают – и все даром. А наш русский брат актер – человек скромный, ему этих роскошеств и на обед, и на ужин хватит».

Вскоре Катя и сама убедилась в правдивости Сережиных слов, когда на одной из репетиций троица принялась закусывать прямо в зале, расположившись на самом дальнем ряду. Акустика в помещении была отличная, и Кате отчетливо слышно было, как они увлеченно хрустят свежей выпечкой и жуют соленые турецкие сыры. Разгонять стихийно образовавшийся банкет она не стала – не было ни времени, ни желания выслушивать очередную захватывающую историю о тяготах жизни российских актеров на гастролях. Однако при случае настоятельно попросила всех членов труппы еду и напитки на репетиции не проносить.

Главным же событием этого месяца, тем, что определяло Катино настроение, вдохновляло, придавало сил и заставляло по утрам энергично подскакивать с кровати, стала ее зародившаяся в ту сумасшедшую ночь дружба с Эртаном. Теперь Кате и смешно, и неловко, и стыдно было вспоминать, как она изначально отнеслась к этому человеку. Посчитала его бездарью, интриганом, приспособленцем, каким-то женоподобным растленным типом… Нужно же было после пятнадцати лет работы на театральном поприще так ошибиться! В ту ночь Озтюрк поразил Катю внезапной лихостью, решительностью, неожиданным в таком рафинированном интеллигентном человеке безумным азартом и жаждой жизни. Тогдашние ее эмоции, наверное, можно было бы списать на то, что она изначально ошиблась в этом актере, приняла его за кого-то другого. Если не тот факт, что и сейчас, спустя больше месяца знакомства, Эртан каждый день не переставал ее удивлять.

Прежде всего, конечно, своим дарованием. Катя окончательно убедилась в том, что та гениально сыгранная сцена не оказалась какой-то случайной удачей, выгодным стечением обстоятельств. Нет, Эртан с каждой репетицией снова и снова убеждал ее в том, что обладал немыслимым, доселе невиданным ею талантом. В том, что роль эта была его как будто бы по праву рождения, словно бы именно ее он и ждал всю жизнь, больше того, словно бы именно под него ее и писали.

После той первой сыгранной им сцены Иешуа, в которой, как Озтюрк позже признался Кате, он очень сильно нервничал, он с каждым часом погружался в роль все глубже и глубже. Это казалось немыслимым, но у него как будто бы даже черты лица изменились, заострились, делая сходство с персонажем еще более полным. Всю жизнь ждавший достойной, серьезной, глубокой роли, может быть, даже именно этой, Эртан проживал ее всем своим существом, не щадя себя, выкладываясь без остатка. Однажды на репетиции заметив наиболее удачный угол падения света, Катя сделала соответствующие распоряжения световикам, и теперь, когда на сцене появлялся Иешуа, луч софита всегда был направлен на него под нужным углом, отчего невероятные зеленые глаза Эртана сияли так, что, казалось, проникали в душу даже тем, кто сидел на самых последних рядах. В них хотелось утонуть, забыть обо всем и с головой нырнуть в эту кроткую мудрость, пронесенную через боль и страдание и все равно не утратившую своего бесконечного милосердия. И даже у Кати, опытного режиссера, серьезного, рационального человека, иногда закрадывались жутковатые сомнения – что, если это не Эртан Озтюрк, что если сам Иешуа Га-Ноцри являлся на сцену и говорил с ними оттуда и смотрел этими своими пробирающими до глубины души невозможными глазами?

Стоило Эртану заговорить на сцене, как все шорохи в помещении стихали, все внимание тут же обращалось на него. Голос его, в жизни мелодичный, приятный, мгновенно преображался, становился проникновенным, звучным настолько, что даже слабый шепот слышен был в самых удаленных уголках зала. Катя, не понаслышке знавшая, как трудно бывает работать с киноактерами, была поражена тем, как прекрасно Эртан чувствовал театральное пространство.

И дело было не только в поставленном голосе. Нет, Эртан на сцене был удивительно органичен, демонстрировал поразительное нечеловеческое чутье, интуицию, позволявшую ему, едва поднявшись на подмостки, мгновенно схватывать атмосферу прорабатываемого отрывка, считывать других занятых в эпизоде актеров. Словно двигаясь на пружинящих кошачьих лапах, он проникал в действие осторожно, плавно, встраивался, и через секунду уже и помыслить было нельзя о том, что происходившее сейчас в лучах софитов было лишь представлением, театральной постановкой. Нет, благодаря Эртану перед Катей горячо билась, пульсировала, гнала кровь по сосудам сама жизнь во всей ее полноте.

В игре Озтюрка не было штампов. Катя, всю жизнь проработавшая с актерами, отлично знала, как часто даже самые заслуженные мастера используют на сцене однажды уже испытанный ими, проверенный и заслуживший похвалы критиков жест, особый поворот головы, выгодную позу, драматичный залом рук. Но с Эртаном не было ничего подобного. Иногда, вернувшись с репетиции, Катя из какого-то пытливого профессионального интереса просматривала старые роли Озтюрка, фильмы с его участием и снова и снова убеждалась в том, что он никогда не повторялся. Очевидно, все дело было в том, что, вживаясь в роль, Эртан совершенно не думал о том, как будет выглядеть, не размышлял, какую позу принять или какой жест исполнить для того, чтобы точнее донести до зрителя эмоцию. Нет, он просто жил новым образом, вливался в него так же органично, как в разворачивавшийся на сцене эпизод, дышал, чувствовал, мыслил, как его персонаж. Оттого, наверное, и создавалось у Кати каждую репетицию ощущение какой-то дьявольщины, не постановки, нет, но куска жизни, ее волей перенесенного на театральные подмостки, создающихся и рушащихся на ее глазах судеб живых людей.

С каждым днем все яснее становилось, что Эртан был рожден именно для того, чтобы быть выдающимся театральным актером, и до сих пор его талант так и не был раскрыт до конца, играл отдельными гранями в киноролях, но ни разу не разворачивался во всю свою мощь. Теперь же на глазах у Кати он поднимался все выше и выше и демонстрировал такую силу и мощь, что у нее в глазах темнело и от восторга, и от какого-то смутного мистического ужаса. Человеку, обыкновенному человеку, пускай невероятно талантливому, такое подвластно быть не могло. Так что же таилось в этом случайно встреченном ею на жизненном пути мужчине? Кто управлял им, кто дергал его за ниточки, бог или дьявол?

Но удивительное в Эртане не ограничивалось только сценой. Кате и в жизни до сих пор не доводилось встречать такого сложного, такого многогранного человека. Прежде всего, он был очень приветлив и доброжелателен к людям. То, что прежде Катя с досады принимала за притворство, за попытку стяжать себе расположение, на деле оказалось искренним вниманием, идущим от души желанием всех ободрить, утешить, сказать что-то приятное. Эртан был подобен солнцу, находящему для каждого хоть маленький, хоть слабый лучик, любого согревающему своим теплом и дарящему свет и жизнь каждому земному созданию. И люди в нем это чувствовали, тянулись к нему, раскрывались. Кате нередко доводилось наблюдать, как, стоило Эртану войти в зал, и все невольно обращали на него взгляды, словно цветы, поворачивающие свои головки к солнцу.

Откуда он черпал столько душевных сил, столько терпения, чтобы выслушивать сердечные тайны Нургуль, давать советы Сереже, внимать очередным байкам из жизни российских актеров в исполнении Носова, стойко сносить восторженные взгляды Мустафы и при этом не раздражаться, не срываться, а в нужный момент подниматься на сцену и выдавать нечто неописуемое, для Кати оставалось загадкой. Сама она уже сотню раз вышла бы из себя, взбесилась от того, что вынуждена тратить время на чьи-то глупые разглагольствования. Эртану же это внимание к людям давалось на удивление легко и, кажется, ничего ему не стоило, шло от чистого сердца.

И в то же время Озтюрка никак нельзя было назвать мягкотелым человеком, слабым, не способным сказать «нет». Как-то раз Кате довелось быть свидетелем его телефонного разговора с агентом, в котором Эртан жестко и решительно отказывался от предлагаемой ему роли в очередном сериале, и ей даже не по себе стало от того, как твердо, уверенно, хоть и не грубо, звучал его голос.

– Нет, я не стану в этом сниматься, – проговорил Эртан в трубку, несколько секунд молчал, выслушивая звучавшие из динамика цветистые заверения, убеждения и уговоры, а затем снова очень отчетливо повторил: – Нет. Исключено. Тема закрыта.

И Катя в очередной раз с изумлением открыла для себя что-то новое в этом человеке. Оказалось, он вполне способен был жестко пресечь ситуацию, которую по каким-то причинам считал для себя неприемлемой. А значит, в тех случаях, когда Эртан проявлял поразительное терпение и понимание, руководили им не бесхребетность, не мягкость характера, а глубинная чуткость и доброта. И это казалось Кате удивительным даром, возможно, таким же редким, как драматический талант Эртана.

После того вечера, когда Озтюрк, лихо затормозив, высадил ее у гостиницы, между ними установились какие-то странные, дружеско-заговорщические отношения. В труппе, понятное дело, ничего об этом случае не знали, однако же ничего такого уж вопиющего в нем не было. Катя отлично понимала, что даже если бы кто-то тогда видел их и после поведал эту историю другим участникам проекта, ничего из ряда вон выходящего не случилось бы. Ну, может, пошутили бы на очередной репетиции про пылких турецких поклонниц, от которых приходится скрываться на железном коне, посмеялись над тем, какой суровая, сдержанная, зажатая Катерина оказалась лихой амазонкой – но и все. Однако они с Эртаном отчего-то чувствовали себя так, будто разделяли некую общую тайну, встречаясь глазами, тайком улыбались друг другу со значением, и внутри у Кати в такие моменты разливалось приятное тепло, а грудь снова начинало теснить острое, будоражащее желание жить.

Случалось, они, не сговариваясь, задерживались в концертном зале после репетиций. Катя, разумеется, не просила Эртана остаться, да и он не спрашивал ее мнения по этому поводу. В какой-то момент она просто поднимала голову от распечаток с мизансценами, в которые по ходу работы вносила очередные изменения, и замечала, что зал опустел, один лишь Эртан сидит на заднем ряду и с улыбкой смотрит на нее. И Катю под его взглядом тут же захлестывало волной жаркой пьянящей радости. Ведь это означало, что они снова будут неспешно брести по улицам вечернего Стамбула (Эртан наденет темные очки в тонкой изящной оправе, чтобы ненароком снова не привлечь внимания фанаток) и разговаривать обо всем на свете. Прежде всего, конечно, о спектакле, о «Мастере и Маргарите», о творчестве Булгакова и о русской литературе вообще. И Эртан в очередной раз удивит ее глубиной своих знаний, силой эмоций, неожиданным взглядом на вроде бы давно всеми решенные вопросы. А еще, возможно, он расскажет ей что-нибудь о своем детстве – о маме, которая была ему самым близким, самым настоящим другом, но, к несчастью, умерла два года назад, чего он так до конца и не пережил, о сестрах, об отце, который любит прикидываться суровым, но на самом деле добрее его нет человека на свете. О том, как в старших классах они с приятелем вдруг надумали создать рок-группу и часами репетировали в гараже, сбивая струнами электрогитар пальцы в кровь. Как после им позволили выступить в небольшом баре, и они с треском провалились: приятель Эртана в самый разгар представления выронил гитару, а сам Эртан от волнения едва не свалился со сцены.

И Катя, сама того не замечая, постепенно все глубже и глубже погружалась в жизнь этого человека, в его судьбу, во все то, что было для него важно и дорого. И вот ей уже начинало казаться, будто они знали друг друга всегда, будто все эти забавные истории из его детства и юности и ей были хорошо известны, будто Эртан был рядом с ней с самого начала, видел ее первые театральные постановки, держал за руку во время жутких последних трех лет… До сих пор она всегда с предубеждением относилась к выражениям «мой человек», «найти своего человека». Казалось, люди, даже близкие, даже закадычные друзья и родственники, в конечном итоге все равно остаются сами по себе. И лишь с Эртаном она впервые всей душой прочувствовала, что это значит, каково это, когда вы заканчиваете друг за другом предложения (пускай даже в голове у вас они звучат на разных языках), когда вы по малейшему изменению голоса, пробежавшей по лицу тени, понимаете, что человек чувствует в эту минуту, что его беспокоит, что печалит, а что радует.

Кате такая близость, такое понимание были в новинку. Ничего подобного она не испытывала даже с мужем, даже в раннем детстве с мамой. Они с Эртаном в самом деле были словно некогда разлученные близнецы, понимавшие друг друга не просто с полуслова – с полувзгляда, с едва заметного взмаха ресницами. Это было удивительно, волнующе, непривычно – и в то же время тревожно.

Кроме того, Катя замечала, что ситуация тревожит не ее одну. Мустафе Килинчу сложившееся положение дел явно было не по сердцу. Катя ведь еще тогда, в ресторане, заметила, что, согласившись выплатить неустойку британскому артисту и тем самым подтвердив выдвижение Эртана на роль Иешуа, продюсер решил для себя, что выплатил своеобразный калым, что Озтюрк теперь принадлежит ему по праву. Катя не знала, как развивались дальше их отношения – с Эртаном они, разумеется, таких вещей в разговоре не касались, но не могла не замечать, какими печальными глазами провожает Озтюрка Мустафа, какое обиженное, даже болезненное выражение временами появляется на его лице. Килинч приезжал на все репетиции, высиживал в зале все сцены, в которых задействован был Эртан, и, как казалось Кате, каждый раз по окончании репетиции надеялся, что Озтюрк уедет с ним. Тому же каждый раз удавалось как-то мягко, не демонстративно ускользнуть – то выйти из зала в шумной компании других актеров, то незаметно исчезнуть еще до окончания репетиции. Мустафа, обнаружив, что его задумка в очередной раз не удалась, тяжко вздыхал, возводил свои красивые темные глаза к потолку, бормотал что-то о людях искусства, тонких натурах, с которыми иметь дело бывает так трудно и в то же время так упоительно, и в конце концов уезжал один. А через несколько минут Эртан вдруг возникал невесть откуда, улыбался Кате чуть смущенно и предлагал:

– Проводить тебя до отеля?

На самом деле сразу в отель они направлялись крайне редко. Весна с каждым днем расцветала все ярче, все пышнее, и покоренный ею древний город с каждым днем становился все прекраснее. Сам воздух постепенно делался другим, все больше теплел, наполнялся какой-то смутной томной негой. Катя и сама не понимала, в чем тут дело – то ли это ветер, прилетавший с Босфора, окутывал город своим свежим влажным дыханием, то ли расцветшие в стамбульских парках, на клумбах и вдоль хайвеев цветы – знаменитые тюльпаны, поражавшие взор сотнями до сих пор невиданных оттенков, пышные роскошные розы, экзотическая мимоза – кружили голову насыщенным букетом своих ароматов. Но, так или иначе, она чувствовала это всем своим существом – это томление, это разлитое в атмосфере неясное обещание чего-то прекрасного, дерзкого в своей откровенности и мучительно нежного. Хотелось вдыхать его полной грудью, пить жадно, не в силах насытиться.

И после долгих часов заключения в душном помещении эта жажда весеннего воздуха становилась только острее. Катя с Эртаном нарочно выбирали самые тихие уголки, самые немноголюдные улочки, чтобы не натолкнуться на ретивых поклонников, бродили по ним часами и говорили, говорили, говорили…

В один из вечеров Катя с Эртаном забрели в пустынный запущенный сквер, расположенный в районе Нишанташе, в укромном уголке возле старинного здания XIX века. Здесь тоже, куда хватало глаз, пестрели разнообразные цветы, наполняя воздух сладкими ароматами. Набегавший временами ветерок доносил отдаленный запах моря – запах бескрайнего простора и дальних странствий. И от всего этого – от чужих, но таких волнующих, таких головокружительных запахов, от черного бездонного неба над городом, от усталости после утомительной, но такой вдохновляющей работы у Кати теснило в груди, и сердце выстукивало в висках какой-то веселый марш.

В тот день они репетировали сцену в психиатрической лечебнице, ту, где к несчастному Иванушке являлся неожиданный ночной гость. И разговор у Кати с Эртаном крутился, конечно же, вокруг этого эпизода и всего, что было с ним связано.

– Но ты только подумай, – взволнованно говорил Эртан. – Ведь ему, Мастеру, выпала такая огромная удача. Он выиграл деньги, большие деньги, позволявшие ему жить безбедно, и полюбил, впервые в жизни. – Он прикрыл глаза и проговорил – по-русски, с этим своим певучим акцентом, от которого давно знакомые слова вдруг приобрели какой-то иной, особенный оттенок: – Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!

– Ты не веришь, что такое возможно? – осторожно спросила Катя.

Почему-то очень важным казалось, чтобы Эртан верил…

– Да нет, нет же, – досадливо замотал головой он. – Я не об этом. Просто подумай – человек встретил прекраснейшую женщину на Земле, полюбил ее всем сердцем, он не испытывает недостатка в деньгах, она не обременена семьей, детьми…

– У Маргариты был муж, – напомнила Катя.

– Ну, муж, да, – закивал Озтюрк. – Это не важно, понимаешь? Не то препятствие, он бы без нее не пропал. Я о другом… Послушай, ведь они могли бы просто жить – вот хоть в этом самом подвальчике на улице… Как это по-русски?

– Арбат, – отозвалась Катя. – Ты бывал на Арбате?

– Нет, – расстроенно признался Эртан. – Там я не был. Но обязательно хочу побывать. Если я приеду в Москву, ты сводишь меня?

– Конечно, – улыбнулась Катя. – Свожу и на Арбат, и на Садовую, в нехорошую квартиру. Тебе там понравится. Так о чем ты все пытаешься мне сказать?

И Эртан снова заговорил, горячо, страстно, и в процессе своего монолога, сам, кажется, того не заметив, схватил Катю за руку и, волнуясь, сжимал ее пальцы.

– Они могли бы просто жить в этом подвальчике на Арбате, любить друг друга, печь картошку в печке, есть ее, пачкая черной шелухой пальцы и губы. Завтракать за овальным столом, слушать шум дождя за окном, нюхать стоящие в вазе пышные розы. Они могли бы жить счастливо, никогда не расставаться. Им ничего не мешало, понимаешь? Но ведь ему обязательно нужно было написать свой роман, он садился работать – даже при ней, тратя на книгу те минуты, что они могли провести вдвоем. И она не возражала, наоборот, сама подгоняла его, заучивала наизусть фразы, которые ей нравились, повторяла их, дожидалась последних слов «пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат». А потом этот роман их же и погубил. Так скажи мне, зачем это было нужно? Что за бес подзуживал его, заставляя писать, что за ведьма нашептывала ей, что только так они смогут быть счастливы?

– Постой, – отозвалась Катя, в волнении подавшись вперед, – но ведь книга как раз об этом. О том, сколько гонений, сколько препятствий встречает творческая, необычная, неординарная личность. О том, что человек, несущий свет, несущий истину, – кем бы он ни был, бродячим проповедником Иешуа Га-Ноцри или советским писателем Мастером, и в какие бы времена ни жил – всегда кажется власть предержащим опасным элементом, бунтовщиком, угрожающим их благополучию и благоденствию. Что стоит им столкнуться с чем-то немыслимым, необычным, сильным своей внутренней правотой, а потому опасным, как они тут же принимаются давить его, травить, уничтожать. И никто не поможет такому человеку, все отвернутся – кто из трусости, как несчастный прокуратор Иудеи, кто из равнодушия, кто просто потому, что своя рубашка ближе к телу.

– Это понятно! – Эртан вдруг вскочил со скамейки и принялся мерить широкими шагами узенькую усыпанную гравием аллейку, укрытую от посторонних глаз могучими платанами. – Поверь, я отлично понимаю, почему общество отвергает «иных», почему люди страшатся тех, кто на них не похож, и из страха всячески стремятся их уничтожить. Я знаю это, я к этому готов, и все же… Что-то же заставляет меня снова и снова выходить на сцену, мучиться новой ролью, доводить себя едва не до исступления, но вытаскивать изнутри самое сокровенное, прекрасно зная, что мало кто сможет это оценить. Что-то же заставляет тебя снова и снова переносить на сцену свои мысли, свои чувства, свои страхи, горести и радости. Я же вижу, как горят у тебя глаза на репетициях, я понимаю, что только этим ты и живешь. Не испытывая иллюзий по поводу толпы, которая придет смотреть на твои творения, готовая к тому, что тебя в любой момент могут растоптать. Но почему? Что это за сила, которая волочет нас на эту Голгофу? Божественная она или дьявольская?

Он вдруг резко остановился и, словно кто-то подрубил его под колени, опустился на корточки перед скамейкой, запрокинув голову, заглянул сидевшей Кате в глаза. Кажется, таким она тоже увидела его впервые. Лицо его сейчас показалось ей измученным, истомленным лицом человека, который много мучился, страдал, которого сжигал изнутри какой-то невидимый глазу темный огонь, – с заострившимися чертами, с залегшими под глазами тенями, с нервно кривившимся ртом. И куда только подевался приветливый, учтивый, такой обходительный со всеми любимец турецкой публики? Куда умчался сильный, решительный, лихой наездник стального коня?

У Кати защемило в груди, горло сдавило, и глаза защипало от невыплаканных слез – до того невыносимо было смотреть на подернутое какой-то внутренней, неясной мукой прекрасное лицо. Слова Эртана смутили ее, сбили с толку. Ведь она и сама не раз задавалась этими вопросами. Отчего она так терзалась эти три года? Что за душевный изъян не давал ей просто жить, как живут другие, просыпаться по утрам, завтракать, улыбаться новому дню. Почему ее так неудержимо влекло в театр, где ее, не задумываясь, предали, где все от нее отвернулись? Почему существование без работы, порой выматывающей, лишавшей сна и душевного равновесия, заставлявшей снова и снова пропускать через себя героев – порой подлецов, неврастеников, палачей и жертв, – казалось бессмысленным?

Катя взглянула на Эртана и вдруг, не справившись с собой, подняла руку и коснулась ладонью его густых каштановых волос, пропустила пальцы сквозь пряди.

– Я не знаю, – хрипло выговорила она, покачав головой. – Не знаю…

И тогда Эртан ткнулся лицом ей в колени и прошептал, едва слышно, касаясь губами, горячими даже сквозь ткань платья, кожи.

– И я не знаю… Не понимаю…

Кровь бросилась Кате в лицо, дыхание сбилось, от скользящих сквозь пальцы шелковистых прядей в пальцы словно били электрические разряды, пьянящей волной прокатывавшиеся по всему телу. Эртан замер на секунду, не поднимая головы, и Катя сама застыла, боясь разорвать это странное единение, разрушить окутавший их густой, будто пропитанный высоким напряжением морок. Что же это такое? Что происходит с ней? С ними? Неужели?..

И тут Эртан поднял голову, отстранился осторожно. И Катя порадовалась тому, что кругом царила темнота, нарушаемая лишь мягким отсветом фонаря. Слишком страшно, неловко сейчас было бы позволить ему увидеть ее лицо. Слишком жутко заглянуть в его глаза самой.

– Извини, – тихо прошептал Эртан и смущенно разгладил ладонью подол ее платья на коленях.

Помолчал немного, глядя куда-то себе под ноги, покусал губы, будто бы не решаясь что-то сказать, а затем, набравшись смелости, наконец вдруг вскинул голову и предложил:

– Кати, поедем ко мне, в мой загородный дом! Ну, вернее, не мой, это дом нашей семьи, я там вырос… Сейчас, конечно, уже многое перестроено, но мне очень хотелось бы тебе его показать. Завтра выходной, репетиции не будет. А там… там тихо, ты сможешь отдохнуть, искупаться в море… Поехали? – повторил он и, робея, искоса взглянул на Катю.

Она же, все еще ощущая это острое, покалывавшее в пальцах электрическое напряжение, все еще чувствуя смутную тесноту в груди и волнами накатывавший дикий восторг, уверенно тряхнула головой:

– Конечно! Едем!

– Осторожно, здесь ступенька. Держись, – Эртан подхватил Катю под руку.

Вокруг царила полная кромешная темнота. И у Кати закружилась голова – от черноты, от пропитывавших ее запахов – моря, прогретой солнцем земли, сосновой смолы, тепла, от близости этого удивительного мужчины, чья сильная рука сейчас поддерживала ее, направляла, помогая найти путь.

До загородного дома Эртана они добрались на такси. И как только автомобиль, доставивший их сюда, унесся обратно по горной дороге, Катю окутала полнейшая темнота. Эртан коротко объяснил ей, что отпустил горничную на выходные, а потому пробираться в дом и включать свет им придется самим. И вот сейчас они, притворив за собой калитку, вместе, держась друг за друга, шли через ночной сад, уворачиваясь от узловатых веток деревьев, ступая осторожно, чтобы не подвернуть ногу на какой-нибудь кочке.

Катя удивлялась самой себе. Осмотрительная и рациональная по натуре, раньше она никогда не срывалась в ночь с малознакомым человеком, в некое удаленное от людей место, никогда не подвергала себя такому риску и поражалась иным «романтичным натурам», которые, сами уехав черт-те куда со случайно встреченным мужчиной, жаловались потом на возникшие из-за собственной безалаберности проблемы. Однако же с Эртаном она отчего-то чувствовала себя так, будто они были знакомы всю жизнь, будто никого ближе и дороже этого человека у нее не было. Это было странно, учитывая, что ее и без того некрепкое доверие к людям сильно подорвала история с бросившим ее мужем. Откуда такая безоговорочная уверенность? Откуда ощущение, что с Эртаном ей ничто на свете не угрожает?

Они выбрались на открытую площадку, впереди слева уже можно было разглядеть светлые очертания дома, и вдруг Эртан замер на месте, придержал Катю за локоть и произнес негромко:

– Посмотри! – и запрокинул голову.

Катя последовала его примеру и задохнулась. Над головой, куда хватало глаз, серебрились звезды – крупные и мелкие, сплетавшиеся в замысловатые узоры – и парящие в вышине отдельно, будто отгородившись от других. Они мерцали в небе, отливали то синим, то зеленым, то оранжевым и, казалось, в любую секунду готовы были обрушиться на голову колючим серебряным ливнем, разлететься по ветру, будто карнавальное конфетти. Это было прекрасно. До сих пор Катя никогда еще не видела такого незамутненного, не засвеченного городскими огнями бескрайнего звездного неба.

И Эртан, будто услышав ее мысли, шепнул ей на ухо:

– Такого нигде больше нет. Только здесь… Знаешь, в детстве мне иногда удавалось убедить мать разрешить мне спать в саду. Мне выносили под деревья тахту, и я часами лежал, глядя в небо, как завороженный, пока не начинало казаться, что звезды складываются в вышине в фигуры, силуэты, что они движутся и разыгрывают какой-то спектакль – для меня, только для меня, потому что никто больше этого не видит. Может быть, именно поэтому я, в конце концов, и решил связать свою жизнь с театром? Так до конца и не оправился от этого пережитого в детстве волшебства?

– Это замечательно, что ты от него не оправился, – решившись вдруг, прошептала в ответ Катя. – Это… Эртан, это самое лучшее, что могло с тобой случиться, потому что… поверь мне, такого дарования, как у тебя, я не видела еще никогда. То, что ты творишь на сцене, – это чудо, сравнимое, может быть, только с этим вот звездным небом.

И тогда Эртан вдруг сжал в темноте ее пальцы и произнес:

– Это все благодаря тебе. Это ты заставляешь меня играть… так. Раньше… раньше такого не было…

Он шагнул чуть ближе, задел плечом о ее плечо, и Катя невольно зажмурилась, ожидая, что его сильные руки сейчас обовьются вокруг ее талии, его губы прижмутся к ее губам, горячо и волнующе, как тогда, на балу у Мустафы. Но… прошла секунда, другая – и ничего не произошло. Эртан помолчал немного – Кате слышно было его спокойное, размеренное дыхание – и сказал наконец:

– К пристани мы сейчас спуститься не сможем, поздно уже. Это все завтра. А сейчас пойдем в дом, я покажу тебе твою комнату.

Катя шла за ним ошеломленная, обескураженная, и в то же время злилась на саму себя за то, что поведение Эртана вызвало у нее такие эмоции. На что она рассчитывала, во что позволила себе поверить? Она ведь с первого взгляда все про него поняла. Ладно, пускай не с первого, пускай первым впечатлением оказался тот фантасмагоричный, овеянный атмосферой интриги и тайны бал у Мустафы. Но ведь после, увидев Эртана на репетиции, Катя сразу сделала выводы о его ориентации, ведь замечала же она, каким жадным взглядом смотрит на него Килинч, и вполне понимала природу его чувств. Так что же произошло? Когда она успела заразиться этим самообманом, когда вдруг поверила, что их с Эртаном может связывать что-то… любовное? интимное?

Эртан распахнул перед ней дверь небольшого белого дома, потянулся к выключателю, но Катя быстро перехватила его руку и хрипло сказала:

– Не нужно, не включай свет!

Страшно было представить себе, что Озтюрк сейчас увидит ее растерянное опрокинутое лицо. Он же, ни о чем не спрашивая, кивнул:

– Хорошо, не буду.

Выудил из кармана брюк мобильник и, подсвечивая путь синим огоньком, повел Катю по коридору. В доме пахло чистотой, намытыми деревянными полами, глаженым бельем, еще немного камнем и какой-то цветочной отдушкой. Эртан толкнул одну из дверей, сказал:

– Вот твоя комната. Если, конечно, ты не возражаешь. Может быть, тебе удобнее будет в другой.

Но Катя, чувствуя, как болезненно сжимается горло, поспешно отозвалась:

– Нет-нет, все прекрасно. Спокойной ночи.

Быстро вошла, прикрыла за собой дверь и привалилась к ней спиной в смятении. Нет, но ведь было же что-то такое, было, она это не придумала. Она не глупая романтичная мечтательница, она видела, как Эртан смотрит на нее – с восхищением, с уважением, с глубокой привязанностью, слышала, как он разговаривает с ней, как интересуется ее мнением по всем вопросам, как стремится именно с ней обсудить то, что его волнует. В конце концов, был и сегодняшний вечер, когда он, как испуганный, расстроенный маленький мальчик бессильно цеплялся за ее колени, был этот момент абсолютного единения, гармонии и счастья под звездным небом. Ведь это же все ей не привиделось?

Господи…

Катя сжала голову руками, сделала несколько шагов, натолкнулась бедром на угол какой-то мебели и в изнеможении присела на застеленную свежим крахмальным бельем кровать. Выпить хотелось невыносимо, только глоток обжигающего, согревающего виски мог бы сейчас вернуть ей душевное равновесие. Но рыскать по чужому дому в поисках выпивки, по дому, где затаился этот чудный, непонятный, изменчивый, волнующий до умопомешательства мужчина, было немыслимо. И Катя все сидела на кровати, обхватив себя руками за плечи, все покачивалась мерно из стороны в сторону, все смотрела потерянным взглядом в окно, за которым шелестел листвой окутанный ночной негой сад.

Утро заглянуло в комнату сквозь щель в легких белых занавесках. Еще нежась в полусне, Катя почувствовала, как горячие солнечные лучи ложатся на лоб и щеки, невольно улыбнулась и открыла глаза. Только теперь она смогла как следует рассмотреть комнату, в которой провела ночь.

Очевидно, даже после глобального ремонта Эртан постарался воссоздать в доме ту атмосферу, что царила здесь в его детстве. Пол в комнате был застелен старинным тканным вручную ковром, на стенах тут и там были развешаны вышитые картины. Подойдя поближе, Катя рассмотрела на них, на всех этих вышитых крестиком пейзажах и натюрмортах, милые несовершенства – то едва заметную оборванную ниточку, то выгоревший от времени уголок – свидетельствовавшие о том, что картины эти когда-то вышивала мать Эртана, и сын любовно сохранил их после ее смерти и украсил ими обновленный дом. На столике под окном стоял искусно сделанный серебряный макет дворца Топкапы, и Катя, не удержавшись, легонько провела пальцем по всем его так филигранно выполненным башенкам и галерейкам. А затем заметила внизу, на подставке, выгравированную на турецком надпись. Слов она не поняла, но предположила, что эту серебряную безделушку, должно быть, подарил любимой жене Озтюрк-бей старший, когда привез ее в Стамбул и убедился, как поразил избранницу этот удивительный город.

Наверное, Эртан разместил ее на ночь в бывшей маминой спальне. В комнате, где при помощи всех этих панно, ковриков, статуэток, симпатичных тряпичных куколок воссоздавалась картина некогда царившего в доме тепла, уюта и безусловной любви. И Катя, бродя от предмета к предмету, дотрагиваясь пальцами до всех этих вещиц, хранивших историю семьи, очень остро чувствовала, какими дружными, любящими, привязанными друг к другу росли здесь дети, c какой нежностью все они относились к матери и как она не чаяла в них души, дарила им свою ласку, заботу, мудрость и преданность. Находясь здесь, невозможно было не улыбаться, не чувствовать, как и тебя, незнакомца, чужого здесь человека, невольно окутывает это домашнее тепло, пропитывает эта счастливая, солнечная, радостная атмосфера.

В доме было тихо, но это была не та оглушающая мертвая тишина, что преследовала Катю во все три года ее «изгнания». Нет, эта тишина была теплая, уютная, живая. Тишина, иногда нарушаемая приглушенными звуками из другой части дома. Тишина, свидетельствующая о том, что в доме есть люди, но они, эти люди, нарочно стараются не шуметь, не греметь ничем, чтобы не разбудить дорогую гостью. И на Катю от этой тишины, от мягкого солнечного света, проникавшего в окно, от врывавшегося через приоткрытую форточку с улицы аромата цветущего сада снизошло умиротворение. Воспоминание о вчерашнем разочаровании болезненно кольнуло где-то внутри и тут же отпустило. Что бы ни испытывал к ней Эртан, какими бы глупыми надеждами ни тешилась она сама, утро было чудесным, ясным, теплым; Кате уже много лет, может быть, с самого детства, не доводилось просыпаться в атмосфере такого покоя и благоденствия. Все ночные призраки, все мучительные вопросы, не дававшие ей покоя, отошли на второй план, уступив место простой и чистой радости бытия. Катя сладко потянулась и заглянула за маленькую выкрашенную белой краской дверцу, за которой, по ее расчетам, должна была скрываться ванная.

Умывшись и одевшись, Катя вышла в коридор – тоже очень светлый, с лежавшими на полу, напротив высоких окон, солнечными квадратами. Вот теперь уже более отчетливо слышно было, как где-то впереди позвякивают столовые приборы, что-то шкворчит, шипит, и голос Эртана изредка бормочет что-то – очень сосредоточенно, но почти неразличимо. А еще был запах… Запах чего-то горячего, свежего и невероятно аппетитного.

Осторожно ступая босыми ногами, наслаждаясь ощущением нагретых солнцем деревянных половиц, Катя пошла на запах и звук и вскоре оказалась в просторной светлой кухне. Здесь, видимо, тоже все осталось так, как было при матери Эртана. По множеству расставленной тут и там техники, разнообразным кухонным приборам и агрегатам сразу видно было, что женщина, некогда хозяйничавшая здесь, любила готовить и подходила к этому делу с пониманием и фантазией. Развешанные по стенам разнокалиберные сковородочки, шумовки, кастрюльки, поблескивавшие глянцевыми боками из-за стеклянных дверец шкафчиков, наводили на мысль о том, какие сытные, вкусные, ароматные и разнообразные когда-то готовились здесь блюда, какие аппетитные ароматы разносились по дому, сзывая всю семью к столу.

Он, этот самый стол, стоял посреди кухни, накрытый белоснежной скатертью. Стол, будто бы предназначенный для того, чтобы за ним собиралась большая, шумная и дружная семья. Сейчас он уже уставлен был разнообразными яствами – тарелками с нарезанными сырами, колбасами, овощами и фруктами, блюдом со свежей выпечкой, сверкающими в солнечных лучах стеклянными плошками, в которых золотились мед и разные варенья. А чуть поодаль у плиты колдовал Эртан – в голубом фартуке, повязанном поверх светлых летних брюк и белой футболки. Обернувшись на стук шагов, он взглянул на Катю, улыбнулся и поприветствовал ее:

– Доброе утро! Прошу к столу, почти все готово.

Опустившись на один из стоявших у стола стульев, Катя в ошеломлении наблюдала, как Эртан, сыпанув каких-то специй в сковороду, помешал там что-то, в задумчивости прищелкнул языком, а затем выключил огонь и переложил из сковороды в тарелку громадную яичницу с помидорами, перцем и кусочками еще каких-то овощей. Вскоре тарелка уже оказалась перед ней, следом появилась и тонкостенная фарфоровая чашка, в которой плескался густой пахучий черный кофе.

– Сливки? – спросил Эртан и, не дождавшись ответа, поставил на стол маленький расписной кувшинчик.

У Кати болезненно сдавило горло. Господи, ведь она никогда… Ведь ее никогда… так… За что? Почему? Ее – старую, страшную, никому не нужную, пьющую, скучную, всеми преданную… Почему он, этот прекрасный мужчина, этот красавец с лицом и телом греческого бога, этот великолепный актер, за которым гонялись по улицам восторженные поклонницы… Почему он так о ней заботился? Привез к себе в дом, дал выспаться, не позволяя никому ее тревожить, а теперь встречал роскошным завтраком, который сам приготовил? Чем она заслужила такое? Ведь, кажется, вчера стало очевидно, что как женщина она интересовать Эртана не могла. Однако же… Однако же вел он себя как влюбленный мужчина…

– Спасибо… – прошептала Катя еле слышно, сердясь на внезапно изменивший ей голос. И, кашлянув, спросила:

– Где ты научился готовить?

– Это от мамы, – открыто и ярко улыбнулся Эртан. – Хорошо спала? – А затем вложил Кате в руку тяжелую вилку, украшенную замысловатым узором. – Давай же, ешь скорее. А то остынет.

За завтраком и после, когда они вышли из дома в нежащийся в лучах утреннего солнца сад, Эртан рассказывал Кате историю этого места.

– Я, можно сказать, вырос здесь, – говорил он. – Вон на том дверном косяке, видишь, остались еще отметины – это отец измерял мой рост. Я нарочно попросил не трогать эти метки во время ремонта. Вон в том чулане мы любили прятаться с моей сестрой Небахат и рассказывать друг другу страшные истории. Отец в основном жил в Стамбуле или уезжал по делам куда-то за границу. Сюда же наведывался только по выходным, это было мамино царство, и мы росли здесь абсолютно счастливыми, любимыми, укрытыми от всех невзгод ее заботой. Может быть, именно поэтому после маминой смерти отец окончательно отказался от этого дома. Сестры мои давно уже тут не жили – они все теперь замужем, у всех свои семьи, свои гнезда. А с тех пор, как мамы не стало… дом опустел, стал никому не нужен, – Эртан вздохнул и прикусил губы. А затем продолжил: – И тогда я решил заняться им. Нанял архитектора, сам сидел с ним над проектом, пытаясь создать что-то такое, что жило у меня в голове, и в то же время не разрушить атмосферу моего детства. Затем сам следил за перестройкой, ремонтом… И вот теперь – это мое логово, холостяцкая берлога, – добавил он и почему-то невесело, болезненно усмехнулся.

Катя оглядывалась по сторонам, любуясь небольшим, но удивительно гармоничным белым зданием, всем своим силуэтом словно стремящимся к солнцу, к свету; зданием, открытым, распахнутым навстречу гостям этого места. Проводила ладонью по грубым корявым стволам вековых платанов, сосен. Зажмурив глаза, глубоко вдыхала аромат цветущих апельсиновых деревьев. Подставляла лицо солнечным лучам. Каким же Эртан должен был быть счастливым, раз ему выпало расти здесь. Как ему повезло родиться в такой дружной, любящей и понимающей семье.

– Ты вечером обещал показать мне пристань, – напомнила она.

И Эртан с готовностью закивал:

– Конечно, идем!

Он протянул ей руку, помогая спуститься вниз по закрепленной на крутом каменистом берегу деревянной лестнице, и на ходу продолжил рассказывать:

– У отца был небольшой катер, и в те редкие дни, когда он не был занят работой, он иногда брал нас, детей, на рыбалку. Как же мы ждали этих вылазок, как же спорили за то, чья в этот раз очередь ехать с ним. Я до сих пор помню, как сверкает на солнце жесткая чешуя, когда ты снимаешь с крючка пойманную рыбу и швыряешь ее в подготовленное ведро с водой. Помню, как серебрились в солнечных лучах взмокшие от пота седые пряди у отца на висках, как он ловким точным движением закидывал удочку и, улыбаясь, оборачивался ко мне: «Что, сынок, вернемся сегодня к матери с королевским уловом?»

Добравшись до нижней ступеньки, Катя вдруг замерла, чувствуя, как сжимается в груди внезапно захолонувшее от страха сердце. Это… Это было невозможно, немыслимо, такого просто не могло быть… Она увидела впереди, прямо перед собой, примостившуюся на могучем каменном уступе беседку, украшенную легкой кружевной резьбой и увенчанную пологой крышей. В беседке стояла пара шезлонгов и маленький круглый столик между ними. А слева у воды располагалась крошечная пристань – по сути всего лишь дощатый настил на уходивших в морскую воду высоких металлических опорах. У дальнего ее конца подпрыгивал на легких мелких волнах небольшой белый катер.

– Что с тобой? – обернувшийся Эртан с удивлением посмотрел на застывшую Катю, расширенными глазами разглядывавшую открывшийся ей вид.

– Ничего, – медленно помотала головой она.

Как можно было объяснить хозяину дома, что все это она однажды уже видела? Видела во сне, в ту ночь после карнавала у Мустафы. И после проснулась в слезах от раздиравшей душу боли. Потому что точно знала, что ничего такого в ее жизни никогда не будет – ни маленькой уютной пристани, ни веселого и надежного мужчины, шагающего по ней к пришвартованному катеру, ни маленького мальчика, в нетерпении топающего по доскам босыми ногами.

Что это было? Пророчество? Предсказание? Или, может быть, не зря ей казалось, что они с Эртаном были знакомы уже давным-давно, словно были некогда разлученными половинками одной души? Может быть, их встреча была предначертана где-то там, в высших сферах? Потому Катя и увидела тогда во сне это место – такое важное в жизни Эртана? Но мальчик… Откуда взялся мальчик?..

– Идем, – снова позвал Эртан, – спустимся к воде.

Он снова подал Кате руку, и они вместе спрыгнули на идущую вдоль воды узкую полоску пляжа. Эртан скинул мокасины, закатал брюки и, пока Катя разувалась, уже зашел в воду по щиколотки.

– Вода уже нагрелась, – крикнул он Кате, обернувшись. – После обеда можно будет искупаться. Я дам тебе свою футболку, если не в чем…

Катя скинула сандалии, подошла ближе, а Эртан вдруг забежал в воду почти по колени, обернулся и, наклонившись, плеснул в Катю водой. Соленые брызги ударили в лицо, запутались в волосах, Катя охнула от неожиданности и расхохоталась – легко, бесшабашно, снова чувствуя, как ее волной захлестывает чистым незамутненным восторгом, беспримесной радостью, острым ощущением того, что она жива, молода, свободна и все еще впереди. Так уже было, когда они с Эртаном неслись на мотоцикле по ночному Стамбулу. Так было сегодня, когда она проснулась в залитой солнцем белой комнате.

– Ах, ты так? – вскрикнула Катя и сама побежала в море.

Вода обожгла холодом обнаженные щиколотки, промочила подол длинной юбки, тут же прилипший к ногам. Но Катя, не обращая внимания, зачерпнула воды и плеснула ею в Эртана, подняв веер хрустальных рассыпающихся солнечными каплями брызг. Тот рассмеялся, сверкнув на солнце белыми зубами, увернулся и, сложив ладонь «лодочкой», пустил в Катю новую волну морской воды.

– Ну, держись! – закричала Катя и сама удивилась тому, каким счастливым, юным и беспечным кажется ее собственный голос.

Так они носились на мелководье, брызгали друг в друга водой, вздымали босыми ногами и руками мириады сверкающих на солнце брызг, хохотали – охрипшие от крика, задыхающиеся и бесконечно, безгранично счастливые. И в какой-то миг Катя, остановившись на секунду, вдруг увидела собственное отражение, дробившееся и покачивавшееся в пронизанной золотыми искрами морской воде. И изумилась увиденному. С воды на нее смотрела молодая, беспечная, полная жизни женщина. Глаза ее блестели и искрились, губы сами собой растягивались в широкую радостную улыбку, отросшие волосы вздымались на ветру, непослушными прядями облепляя голову. Эта женщина, глядевшая на нее из морских волн, улыбавшаяся легко и дразняще, ничем не походила на ту измученную, иссохшую, отчаявшуюся старуху, которую она всего чуть больше месяца назад видела в зеркале в комнате отеля «Хилтон Босфорус». И, разглядывая собственное отражение, Катя очень отчетливо понимала, что пробудил ее к жизни, эту смеющуюся молодую ведьму с горящими глазами, именно он – Эртан.

Глава 7

С того утра в доме у Эртана Катя стала все чаще и чаще замечать в себе изменения. С изумлением останавливаться взглядом на женщине, смотревшей на нее из зеркал, из отражений в витринах и окнах. Куда только исчезла ссохшаяся, сгорбленная, застегнутая на все пуговицы карга, глядевшая на все и на всех с настороженной неприязнью? И откуда пришла на смену ей эта тонкая, звонкая, энергичная, смеющаяся молодая женщина с вьющимися мягкими локонами, веселыми глазами и глубоким грудным голосом?

Впрочем, изменения касались не только внешности. Проведя всего чуть больше месяца в Турции, Катя внезапно стала ощущать, как постепенно, исподволь возвращаются к ней те чувства и мысли, о существовании которых она, в принципе, успела забыть. Вновь осознав себя красивой, интересной, она стала вдруг задерживаться у зеркала, прикидывать, что надеть завтра на репетицию, как поудачнее уложить волосы. Но и это было не главным. Больше всего поражало Катю то, что она внезапно снова стала задумываться о будущем. И не просто задумываться, а смотреть в него с оптимизмом, с надеждой. После стольких безрадостных лет, когда впереди виделся только неизбежный конец, вдруг ощутить, что ты на самом деле еще очень молодая женщина, у которой, возможно, многое впереди, – было все равно, что глотнуть ледяного шампанского, все равно, что выскочить под летний дождь и в упоении прыгать босиком по лужам, все равно что лететь на бешеной скорости по ночному Стамбулу, чувствуя бьющий в лицо теплый ветер. И Катя настороженно, опасливо и в то же время окрыленно прислушивалась к этим давно забытым ощущениям.

Работа над спектаклем тем временем подходила к концу. Уже назначен был день премьеры, расклеены афиши, запущены рекламные ролики на теле- и радиоканалах. Катя, с самого приезда проводившая на репетициях по четырнадцать-шестнадцать часов, уже «собрала» спектакль, выстроила его из отдельных эпизодов и, как всякий творческий человек, была одновременно и довольна, и недовольна результатом. Определенно, ничего более емкого, сильного, проникновенного ей еще не доводилось ставить за всю свою режиссерскую карьеру. И в то же время, будучи перфекционистом, Катя, наверное, еще долго дорабатывала бы постановку, сглаживала малейшие шероховатости, доводила до совершенства жесты актеров, если бы не неминуемо приближавшаяся премьера. В целом же, им оставалось отрепетировать еще одну сцену, и спектакль был бы полностью готов к показу.

В день, на который назначена была репетиция той самой сцены – эпизода в подвальчике на Арбате – Мустафа Килинч попросил Катю приехать в концертный зал чуть раньше, переговорить с ним приватно.

Входя в кабинет Мустафы, Катя ожидала, что разговор пойдет о приближающейся премьере, о каких-то рабочих моментах и вопросах, которые еще нужно успеть утрясти перед первым выводом их совместного детища «в люди», но Килинч сразу же направил беседу в совершенно неожиданное для Кати русло.

– Кати, дорогая, мне нужна от вас информация, на какое число заказать вам обратный билет. Подумайте, пожалуйста, когда вам будет удобнее вернуться, и я отдам соответствующие распоряжения секретарю.

– Билет… куда? – опешила не ожидавшая такого вопроса Катя.

– Как куда? – удивился Мустафа. – В Россию, конечно. – И, доверительно улыбнувшись Кате, добавил: – Соскучились по родине, наверное?

– Подождите, но… – в растерянности пробормотала Катя.

Почему-то мысль о том, что ей в ближайшее время придется возвращаться, совершенно не приходила в голову. А ведь это было вполне естественно. Спектакль готов, ее работа выполнена. Отгремит премьера, пройдет несколько последующих постановок, и Мустафа повезет спектакль по городам и весям, по странам и фестивалям. И, конечно, каким бы щедрым и богатым ни был их продюсер, он не станет таскать за собой сотрудника, чья работа уже фактически выполнена. Следить за тем, чтобы все шло, как следует, вполне может и второй режиссер. А на фестивали и премьеры в других странах, если таковые будут, Катя может прилететь в любой момент из Москвы, ограничив свой визит одним днем. Неужели она и правда думала, что Килинч бесконечно будет оплачивать ей номер люкс? Он ведь, прежде всего, деловой человек…

Однако же, взглянув на Мустафу, ерзавшего на своем месте и упорно отводившего взгляд, Катя вдруг подумала, что в данный момент двигали им не только бизнес-соображения. Конечно же, от внимательного и чуткого продюсера не укрылось их сближение с Эртаном. Заметил он и перемены в самой Кате, она нередко в последние дни ловила на себе его пристальный задумчивый взгляд. Выходило, что влюбленный Мустафа попросту приревновал?.. Но ведь их с Эртаном не связывало ничего, кроме дружбы…

Произнося эту фразу даже мысленно, Катя отлично отдавала себе отчет в том, что лукавит. Всего лишь дружбой назвать сложившиеся между ними странно-трепетные, очень близкие и доверительные отношения было нельзя. Но как их тогда было назвать? Романом? Какой же может быть роман, когда вовлеченные в него участники вечером прощаются, целомудренно поцеловав друг друга в щеку, и расходятся по своим комнатам? И все же свести к обыкновенной дружбе то, как загорались у них обоих глаза при встрече, то, с каким волнением они ждали возможности остаться вдвоем, тоже было проблематично.

Может быть, не так уж и не прав был Мустафа, задавшийся целью убрать ее с дороги? И все же… если он видел в ней соперника, значит, у нее все же были какие-то шансы одержать над ним победу?

В смятении, не до конца понимая, что происходит, Катя решила ответить честно:

– Я пока не думала об отъезде.

И Мустафа тут же со свойственной ему велеречивостью подхватил:

– Конечно-конечно, никакой спешки нет. И все-таки хотелось бы определиться, просто чтобы мы имели возможность забронировать билеты на самое удобное для вас время. Наверное, вы захотите улететь в первые дни после премьеры? Наш с вами контракт, если не ошибаюсь, ограничивает время вашего пребывания в Турции неделей после первого представления пьесы, но если вы захотите уехать раньше…

Контракт… Катя не помнила этой строчки, но не сомневалась, что где-то там она присутствует. Разумеется, Килинч не стал бы ей врать или подделывать что-то в договоре постфактум. Просто тогда, в Москве, вся эта история со спектаклем казалась такой далекой, такой нереальной… Попросту авантюрой, из которой с большой долей вероятности ничего не выйдет. И Катю, конечно, меньше всего волновало тогда, сколько дней она сможет пробыть в Стамбуле после премьеры.

– Я так благодарен вам, Катерина, – продолжил меж тем изливаться Мустафа. – Вы сотворили на сцене нечто удивительное, невероятное. Я именно так и представлял себе эту постановку, когда мечтал о ней. А ваше, не побоюсь этого слова, гениальное решение поставить Эртана Озтюрка на роль Иешуа… Это переменило все, решило судьбу всего спектакля. Ваша постановка станет незабываемым событием на театральной сцене, возможно, повлияет на развитие всего турецкого театрального искусства, которое до сих пор ограничивалось постановкой фольклорно-этнических пьес.

– Именно поэтому вы решили как можно скорее от меня избавиться? – не удержавшись, едко вставила Катя.

Мустафа в ответ сначала громко возмутился – что вы, как можно? Он всего лишь заботится о Катином удобстве, хочет, как лучше. А затем вдруг, пристально взглянув на Катю, добавил неожиданно доверительно:

– Вы меня простите, Катерина, я ведь понимаю, почему вы так превратно истолковали мои слова. Озтюрк-бей, он… Он поразительный человек, вы согласны? Не просто выдающийся актер, хотя, безусловно, здесь я снимаю перед ним шляпу. Но он еще и на редкость притягательная личность. Поверите ли, мне еще не встречались на жизненном пути люди, которых ему не удалось бы расположить к себе. Не подумайте, я вовсе не хочу сказать, что он – какой-то ловкий интриган, использующий всех в своих целях. Нет, в нем просто от природы столько искреннего интереса к ближним, понимания, терпения, любви к каждому – даже самому непримечательному существу, что к нему тянутся все: и дети, и животные, и, конечно, мы, люди… И я понимаю, что нечто подобное произошло и с вами, вы очень привязались к нему, может быть, даже… полюбили, – осторожно выговорил он, – но… Вы же опытный, умный… я бы даже сказал, мудрый человек, Катерина. Вы понимаете, что все это – лишь иллюзия…

Катю же от слов Мустафы захлестнуло смесью каких-то и ей самой не до конца понятных эмоций. Был тут и гнев на осмелившегося копаться в ее интимных чувствах и читать ей нотации бесцеремонного продюсера. И испуг от того, что эти ее чувства впервые вслух назвали тем словом, которое она до сих пор боялась произнести даже мысленно. И досада на саму себя – за то, что движения ее души, оказывается, так очевидны, невооруженным глазом видны любому, кто возьмет на себя труд присмотреться повнимательнее. И смутное, скребущее чувство безысходности от осознания того, что Мустафа прав. Ведь в глубине души она и сама понимала, что никакого будущего у них с Эртаном нет. И чем бы ни было то удивительное, теплое, светлое, что связало их вместе, вскоре ему неминуемо придет конец.

Кате удалось все же взять себя в руки и ничем не выдать охвативших ее чувств.

– Благодарю за заботу, – сухо отозвалась она. – Однако же вы зря беспокоитесь, Мустафа, какие бы отношения… – это слово она чуть подчеркнула голосом, позволив себе такую мелкую слабость – мстительно поддразнить влюбленного продюсера, вероятно, все продолжавшего считать, что выплатил за Эртана выкуп, а потому имеет на него все права, – какие бы отношения ни связывали меня с мистером Озтюрком, на наши с вами деловые договоренности они не повлияют. Свое решение относительно даты отъезда я сообщу вам в ближайшие дни. А теперь, извините, мне нужно идти в зал.

Репетиции уже шли при полностью готовых декорациях. Банкетка, некогда изображавшая то скамью на Патриарших, то кресло Пилата, то койку в психиатрической лечебнице, давно сгинула за кулисами. Специально подогнанный под нужды спектакля механизм позволял за несколько секунд менять сценическое пространство, перестраивать с виду громоздкие крепкие конструкции. И сейчас, когда Катя спустилась в зал, перед ней предстал подвальчик на Арбате, сработанный настолько искусно, что, казалось, можно было услышать потрескивание огня в печке, ощутить запахи дерева, толстых старинных книг и вползавшей в окно сырости от надвигающейся на Москву первой весенней грозы. За распахнутыми створками виднелось буйство сирени и нижние этажи обрамлявших двор домов. На круглом столе перед окном накрыт был ужин, а по застеленному вытертым ковром полу разложены были рукописи.

Катя, все еще взбудораженная, выбитая из колеи разговором с Мустафой, заняла свое место в зале и, почти даже не взглянув на актеров, через силу объявила в микрофон:

– Начинаем!

Не прошло и нескольких секунд, как застывшая, безжизненная, хоть и на редкость искусно сделанная картинка на сцене ожила. Катя еще с первых шагов своей режиссерской карьеры не переставала удивляться этому чуду. Как так получалось, что в ее силах было наполнить игрушечный бутафорский кукольный домик на сцене жизнью? Заселить его настоящими людьми, живыми, дышащими, улыбающимися и страдающими? Как удавалось придать тяжести и объема легким картонным и пластиковым конструкциям? Как получалось превратить нечто искусственное в реальное? Наверное, эта магия и была тем, что больше всего привлекало ее в профессии, не давало жить в отрыве от нее…

Лишь мимолетное мгновение, один взмах ресниц – и вот на полу в комнате уже сидит Маргарита, укутанная черным плащом. А рядом с ней, примостившись на краешке кресла, все о чем-то беспокоится, тревожно поглядывает на окно и машинально потирает руки Мастер, облаченный в больничную пижаму.

– Ты знаешь… – заговорила Нургуль.

И Катя отметила про себя, что, несмотря на клиническую профнепригодность звезды Ютюба, несмотря на сложности в личной жизни, в последние недели мешавшие девушке как следует отдаваться работе, ей все же удалось сделать из нее более-менее приличную Маргариту. Вот такая, застывшая на полу, не суетившаяся, не пытавшаяся изображать великие чувства, просто потерянно смотревшая в зал своими оленьими глазами, Нургуль была очень хороша.

– Ты знаешь, когда ты заснул вчера ночью, я читала про тьму, которая пришла со Средиземного моря… И эти идолы, ах, золотые идолы. Они почему-то мне все время не дают покоя. Мне кажется, что сейчас будет дождь. Ты чувствуешь, как свежеет?

– Все это хорошо и мило, – отозвался Мастер и нервно дернул рукой, разбивая повисшее в воздухе облачко дыма от папиросы. – И эти идолы, бог с ними, но что дальше получится, уж решительно непонятно!

В этот момент луч софита, направленный именно так, как распорядилась Катя, выхватил из повисшего над сценой предгрозового сумрака его лицо, и Катя почувствовала, как сердце ее мгновенно пронзила острая игла. Эти черты, всего за несколько недель уже ставшие ей родными, эти невиданного оттенка переменчивые зеленые глаза… Сколько в них сейчас было затаенной тревоги, страха, боли после пережитого, муки неизвестности. Перед ней был не Эртан Озтюрк, великий актер и удивительный человек, которого она – да, теперь, после бесцеремонных слов Мустафы, пожалуй, проще было себе признаться – успела полюбить всем сердцем. Перед ней был даже не Иешуа с его выстраданной спокойной всепрощающей мудростью. Нет, Мастер тоже был мудр по-своему, но вместе с тем он был всего лишь человеком, сильным и слабым одновременно, измученным, напуганным, только что обретшим возлюбленную после стольких месяцев пустоты и отчаяния и теперь смертельно боявшимся, что потеряет и ее, и самого себя снова. Об этом буквально кричали его стискивавшие папиросу напряженные пальцы, об этом твердили ссутуленные под полосатой рубахой плечи, об этом шептали глубоко запавшие зеленые глаза – глаза бродячего проповедника на лице гонимого писателя.

– Ну, хорошо, – тем временем отвечал своей подруге этот измученный человек. – Ведьма так ведьма. Очень славно и роскошно! Меня, стало быть, похитили из лечебницы! Тоже очень мило. Вернули сюда, допустим и это… Предположим даже, что нас не хватятся, но скажи ты мне ради всего святого, чем и как мы будем жить? Говоря это, я забочусь о тебе, поверь мне.

И у Кати, зачарованно смотревшей на сцену, вдруг всплыли в памяти недавние слова Мустафы: «Вы же опытный, умный… я бы даже сказал, мудрый человек, Катерина. Вы понимаете, что все это – лишь иллюзия…» Да, конечно, иллюзия… Иллюзия, захватившая ее, как и бедную Маргариту. Несколько волшебных недель, украденных у жизни, тайком пронесенных под черным плащом… Теперь же эта сказка, фантасмагория, начавшаяся теплым вечером в доме у Мустафы, окруженном таинственным садиком с Коломбинами и Арлекинами, подходила к концу. Еще одна-две репетиции, премьера и… все. Билет, самолет, возвращение домой, в Россию, в пустую сумрачную квартиру, где никто ее не ждет, к заветному шкафчику с бутылками, дарящими такое непрочное недолгое забвение. На что она надеялась, во что позволила себе поверить? Что все каким-нибудь дьявольским образом устроится? Что она сможет остаться здесь навсегда, как-нибудь прилепиться к жизни Эртана, встроиться в нее, влиться, как сам он вливается в любую мизансцену? Что будет отныне вечно гулять с ним по укромным уголкам Стамбула, слышать его удивительный голос, чувствовать, как всю ее теплом захлестывает от его улыбки? Просыпаться в его пропитанном солнцем доме, неспешно завтракать на уютной кухне, а затем спускаться к пристани и смотреть, как он возится с катером, как когда-то привиделось ей во сне? А главное, снова и снова наблюдать, как он выходит на сцену, и каждый раз умирать от восторга соприкосновения с чем-то немыслимым, гениальным, от упоения сопричастности к Мастеру? Конечно же, этого не могло быть… Ведь она опытный, умный… возможно, даже мудрый человек, как напомнил ей хитрец Килинч, как же она могла разрешить себе поддаться этим глупым надеждам, этим мечтам, не имеющим ничего общего с реальностью? Ведь сразу очевидно было, что однажды всему этому придет конец. Конец…

Непролитые слезы жгли веки, сухим комком застревали в горле. И Катя, до боли прикусив костяшки пальцев, смотрела, как женщина на сцене, женщина, в которой сейчас действительно можно было разглядеть ставшую ведьмой от боли и бедствий, поразивших ее, Маргариту, гладила своего Мастера по волосам, исступленно целовала его лицо и стонала:

– Как ты страдал, как ты страдал, мой бедный! Об этом знаю только я одна. Смотри, у тебя седые нитки в голове и вечная складка у губ. Мой единственный, мой милый, не думай ни о чем. Тебе слишком много пришлось думать, и теперь буду думать за тебя я! И я ручаюсь тебе, ручаюсь, что все будет ослепительно хорошо.

Катя смотрела на них и невольно завидовала этому человеку, у которого была такая отважная, такая сильная Маргарита, не побоявшаяся стать ведьмой, взять на себя ответственность за все, что будет с ними дальше. Ведь она бы, наверное, не смогла бы вот так безоглядно отрешиться от всего, заменить свою природу новой и отдаться на волю судьбе, уверенная, что все как-нибудь образуется. Или смогла бы? Дай ей Эртан хоть намек на то, что ему это нужно, подари хоть один обнадеживающий взгляд…

Ловушка какая-то, безвыходность, тупик… Вернуться домой, в Россию, снова погрузиться в беспросветную, тупую тоску… Или остаться здесь, с Эртаном… Но как? Каким образом? В каком качестве? А главное, нужно ли ему это, нужна ли ему она?

На сцене тем временем появился Азазелло – преобразившийся в гриме завзятый шутник и провокатор Носов. Ухмыльнулся, демонстрируя зрителям кривые клыки и затянутый бельмом глаз, и, обращаясь к растерянным любовникам, вкрадчиво произнес:

– А уютный подвальчик, черт меня возьми! Один только вопрос возникает, чего в нем делать, в этом подвальчике?

«Вот именно, уютный подвальчик! – твердила про себя Катя. – Уютная, теплая, безопасная иллюзия, которой мы разрешили себе поддаться. Но что же теперь? Что будет дальше?»

А Азазелло на сцене уже вытащил из-под плаща заплесневелый кувшин и плеснул в бокалы темное, отливающее гранатовым вино.

– Здоровье Воланда! – звонко выкрикнула Маргарита, поднося бокал к губам.

А Мастер посмотрел сквозь стакан на московское небо за окном, и в то же мгновение свет над сценой сменился, будто бы в окно подвальчика вполз багряный предгрозовой сумрак, окутав комнату сумрачной дымкой цвета крови. Тяжело заворочались первые раскаты грома, Маргарита, отпив из бокала, вдруг уронила голову на стол и обессиленно сползла со стула на пол. А Мастер, успев еще крикнуть: «Отравитель!» – рухнул, как подкошенный, и, падая, рассек себе кожу на виске.

Катя подавила рвущийся из горла крик. Он лежал перед ней – и в позе его не было ничего живого, его и по ошибке нельзя было принять за человека, лишившегося чувств или вдруг заснувшего на полу, среди разбросанных листков погубившего его романа. Неестественно вывернутая лодыжка, подломленная рука… И на секунду Кате показалось вдруг, что это не замученный стервятниками от литературы Мастер, не перемолотый государственной машиной Иешуа Га-Ноцри, а Эртан, ее Эртан, такой внимательный ко всем, такой чуткий, добрый, умный, талантливый, лежит сейчас мертвый, оставленный всеми, забытый, побежденный. Под левой лопаткой надсадно заболело, Катя, уже не сумев сдержать всхлипа, прижала руки к лицу, чувствуя, как струятся между пальцев слезы. Хотелось выкрикнуть:

– Только живи! Живи, пожалуйста, мне ничего больше не надо. Я буду смотреть на тебя издали, я буду радоваться, зная, что у тебя все хорошо. Пускай где-то вдали, без меня. Только будь, пожалуйста, улыбайся этой своей невозможной подкупающей мальчишеской улыбкой, поднимайся на сцену, бегай босиком по морской воде. Только будь!..

Азазелло влил несколько капель вина меж стиснутых зубов отравленных. И вот поднялась уже на ноги Маргарита, а за ней пришел в себя и Мастер. И сразу видно стало, как переменилось его лицо, как стерлись с него следы душевной болезни, исчезли страх и тревога, и черты осветились той самой спокойной всепонимающей и всепрощающей мудростью, какую до сих пор можно было увидеть лишь у Иешуа.

– Вам пора, – звучно объявил Азазелло. – Уже гремит гроза, вы слышите? Темнеет. Кони роют землю, содрогается маленький сад. Прощайтесь с подвалом, прощайтесь скорее.

И вслед его словам полетели, мешаясь с майским громом, нарастающие, все убыстряющиеся, заполняющие собой пространство звуки Carmina Burana. Взметнувшийся ветер поднял с пола рассыпанные листки и закружил их в бешеном вихре.

– Огонь! – страшно закричал Азазелло.

– Огонь! – подхватила Маргарита.

И в ту же секунду языки пламени, воссозданные умелыми пиротехниками с помощью «холодного огня», поднялись из ниоткуда, просочились меж досок пола, принялись лизать скатерть на столе, заплясали по вытертому коврику, побежали по занавескам. Зазвенев, лопнула коньячная бутылка, опрокинулось кресло, все кругом заволокло черным дымом. Откуда-то раздались крики:

– Пожар! Горим!

И лишь три смутные черные тени, закружившись в воздухе в каком-то странном танце, вылетели в подвальное окно. Катя же осталась без сил сидеть в зале, прижимая руки к щекам и отрывисто дыша, чтобы унять сотрясавшие грудную клетку рыдания.

Кое-как успокоившись, Катя довела репетицию до конца. А затем, как обычно, решила дождаться Эртана в зале, а после вместе с ним прогуляться по Стамбулу или поехать куда-нибудь поужинать, как это вошло у них в привычку. Мысль о скором отъезде ни на минуту не выходила у нее из головы. Катя с выработанным за трудные годы смирением твердила себе, что так тому и быть, что она всегда знала, что конец неизбежен, что все равно рада тому, что эти дни были в ее жизни. И все же та новая Катерина – вернее, не новая, пробудившаяся за эти несколько недель от летаргического сна, та отважная и дерзкая девчонка, что когда-то в свои двадцать с небольшим не боялась покрикивать на сцене на известных актеров, добиваясь точного исполнения своих идей, и гордо задирать подбородок, представляя свой первый спектакль на международном фестивале, среди маститых и заслуженных, – эта Катерина непокорно трясла головой, сжимала кулаки и шептала упрямо: «Ничего, Мустафа, мы еще посмотрим, кто кого».

Катя прождала Эртана в зале около получаса. Давно уже разошлись занятые в сегодняшней сцене актеры, попрощались с ней световики, звуковики и другие члены труппы, а Озтюрка все не было. И Катя отправилась его искать. Прошлась по коридорам концертного зала, побыстрее проскочила мимо кабинета Килинча, не желая снова вступать в дискуссии с исполненным фальшивого сочувствия к ее заблуждениям продюсером.

Эртана она обнаружила в опустевшей гримерке. Он сидел за столиком у зеркала, бессильно уронив голову на руки и сжав ладонями лоб. И во всей его фигуре, какой-то изломанной, угловатой сейчас, было столько боли и отчаяния, что у Кати снова заныло в груди. С тех пор, как они с Эртаном сблизились, она уже не раз убеждалась, что этот человек был не просто очаровательным, доброжелательным и всегда веселым балагуром. Нет, Эртана порой терзали внутренние демоны пострашнее, чем у многих. Катя не всегда понимала их природу. Вот и сейчас не могла точно сказать, что такое с ним произошло. Отчего он вдруг стал похож на птицу с переломленным крылом? Так подействовала сцена, которую они сегодня репетировали? Или, может быть, он уловил ее, Катино, настроение? Каким-то чутьем угадал, что она сегодня прощается с ним, со всей этой сказкой, с внезапно захватившей ее и увлекшей своим бурным потоком жизнью?

– Эртан, что случилось? – негромко окликнула Катя, входя в гримерную и прикрывая за собой дверь.

Он вздрогнул, видимо, глубоко погрузившись в свои мысли, не слышал, что она вошла. Катя не видела его лица, лишь поникшие плечи и напряженную шею с трогательно выступающим позвонком.

– Может быть, он был прав? – выговорил Эртан, не оборачиваясь, словно продолжая какой-то диалог с собой. – Азазелло… Может быть, истинно свободными можно стать только после смерти? Только тогда мы сможем по-настоящему быть собой?

Он приподнял голову, и Катя увидела в зеркале его измученные, больные глаза.

– Эртан, не пугай меня… – через силу выговорила она, шагнула ближе и, протянув руку, коснулась мягких каштановых прядей у него на затылке.

– Без всех этих душащих нас обязательств, связей, ограничений, условностей, – продолжал Озтюрк, словно бы не слыша ее. – Как это он говорил? «Разве для того, чтобы считать себя живым, нужно непременно сидеть в подвале, имея на себе рубашку и больничные кальсоны? Это смешно!»

– Перестань же! – с испугом выговорила Катя.

Обошла Эртана так, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, приподняла его голову за подбородок и заставила взглянуть на себя.

– Не нужно говорить о смерти. Вспомни, ведь Мастер завершил свой роман. А ты… ты свой земной труд еще не закончил. У тебя еще столько всего впереди, – наклонившись, она коснулась губами Эртанова лба, глубоко вдыхая его удивительный запах, тот сандаловый дурман, что когда-то вскружил ей голову на балу у Мустафы, горячо зашептала ему в волосы: – Ты молод, Эртан. И невероятно талантлив. Мир еще даже не видел того, на что ты способен на сцене. По-настоящему ты только начинаешь свой путь…

– А помнишь, как на той первой репетиции у меня сломался наушник? – сказал вдруг Эртан, тряхнул головой и рассмеялся, легко, весело, в который раз поражая Катю тем, как мгновенно сменялось у него настроение. – За кулисами музыки не было слышно, и я никак не мог выйти на нужный такт. Ты еще так рассердилась тогда, решила, что я нарочно тебя довожу.

И Катя, выпрямившись, тоже засмеялась с облегчением. Эртан поймал в воздухе ее руку, прижал ее к губам и прошептал:

– Прости… Что-то меня пробрало сегодня. Тяжело бывает выходить из роли, возвращаться в реальность.

Он вскочил на ноги – плавным стремительным движением, как умел только он, – и, уже снова энергичный, полный жизни, добавил:

– Меня вечером пригласила на ужин сестра. Поедешь со мной? Я так давно мечтал вас познакомить…

И Катя, так и не решившись сообщить ему о скором отъезде, радуясь, что его странное настроение отступило, и не желая терять ни минуты, что еще можно было провести вместе, кивнула:

– Конечно, поеду.

Дом у сестры Эртана Небахат, располагавшийся в районе Бакыркой, оказался красивый, но совсем не похожий на уже знакомое Кате родовое гнездо, где выросли все младшие Озтюрки. Все здесь было отделано по последнему слову дизайнерской мысли – высокие потолки, хромированные колонны, много стекла, света и воздуха.

Сама Небахат, моложавая женщина чуть за сорок, одетая в неброские, но определенно очень дорогие вещи явно не турецкого происхождения, красивая какой-то спокойной, зрелой, благодушной и уверенной в себе красотой, встретила Катю очень тепло.

– Здравствуйте! – сказала она по-английски, встречая гостей в просторной прихожей. – Вы, значит, та самая русская режиссер, давшая Эртану возможность сыграть роль, о которой он мечтал с детства? Он столько о вас рассказывал, я так рада, что нам наконец-то удалось познакомиться.

Сам Эртан, едва войдя в дом, тут же обнял сестру, заговорил с ней по-турецки, кажется, назвал каким-то смешным «домашним» именем.

– Benim minik kedim, – удалось разобрать Кате. – Моя маленькая кошечка.

За последние недели она научилась уже немного понимать по-турецки, но глубоко вникнуть в смысл их беседы, конечно, не могла. Однако же с первого взгляда видно было, что брата и сестру связывают отношения самые нежные и доверительные. Эртан явно шутил, как-то мило подначивал сестру. Та же, смеясь, в шутку замахивалась на младшего братца. Эртан комично отпрыгивал, прикрывал руками голову – мол, только не бей, сестрица!

Катя, которая росла единственным ребенком в семье, наблюдала за ними с удовольствием и какой-то легкой завистью. Что-то подобное она чувствовала и когда Эртан тем вечером привез ее в дом, где прошло его детство. Перед глазами вставала чужая счастливая жизнь, жизнь, наполненная заботой, любовью, тесными семейными узами, жизнь, которой у нее никогда не было и не будет…

Словно почувствовав ее переменившееся настроение, Небахат, очевидно обладавшая такой же тонкой интуицией, как и ее брат, снова заговорила по-английски, позвала дорогих гостей к столу. Тут же откуда-то из задних комнат прибежали племянники Эртана, мальчик лет восьми, бойкий, живой, подвижный, и девочка лет шести, зеленоглазая, с длинными курчавыми волосами, обещающая в будущем стать настоящей красавицей.

– Амча Эртан! Амча Эртан! – радостно выкрикивали они.

– А это еще кто? – с притворным гневом прорычал Эртан. – Кто такие? Небахат, к тебе в дом разбойники забрались? Вот я их сейчас!

Эртан, скорчив самую свирепую гримасу, принялся гоняться за хохочущими племянниками. А Небахат, глядя на них с умилением, проговорила, обращаясь к Кате:

– Вы извините, они сейчас успокоятся. Просто очень любят Эртана, и он в них прямо души не чает.

Катя и сама уже это поняла, наблюдая, с каким искренним азартом Эртан играет с детьми. Внутри отчего-то снова болезненно кольнуло. И опять вспомнился тот сон, в котором Эртан – теперь уже не было никаких сомнений, что это именно его тогда увидела Катя, – Эртан вместе с поразительно красивым мальчишкой, словно сошедшим с одного из полотен Рафаэля херувимом, возились на пристани, заводя пришвартованный возле нее катер.

– Эртан, Фахрие, Вурал, а ну-ка хватит! – прикрикнула Небахат, безуспешно пытаясь выдержать суровый тон. – Успокаивайтесь! Из-за вас, негодники, мне гостью голодом морить приходится. Давайте-ка быстро ужинать!

Муж Небахат, успешный турецкий бизнесмен, как оказалось, сейчас отсутствовал, был в деловой поездке. И за стол они сели впятером – Эртан, Катя, хозяйка дома и двое ее детей. Катя за последние недели успела уже немного привыкнуть к разнообразным турецким яствам. Но ужин в доме Небахат поражал не столько количеством невероятно вкусных блюд, сколько тем, с какой любовью, с какой душой были приготовлены все эти угощения. Катя, сама не особенно хорошая хозяйка, не могла бы точно сказать, в чем это выражалось – в сервировке ли или в каких-то особенностях самих закусок, которые Небахат с помощью молчаливой домработницы-грузинки расставила на столе перед тем, как подать мясо. Но отчего-то сразу становилось ясно, что готовили все эти угощения очень старательно, для самых родных, самых близких людей. Наверное, в этом Небахат была похожа на их с Эртаном мать…

После еды Катя с Небахат сидели на низком диване, пили чай из маленьких стеклянных стаканчиков и лакомились домашней пахлавой из расписной вазочки. Небахат рассказывала Кате об учебе брата на факультете изящных искусств в университете Мармара, о его педагоге по актерскому мастерству, впервые разглядевшем в нем большой талант. Эртан же с детьми расположился в некотором отдалении от них, на ковре, и увлеченно строил вместе с племянниками железную дорогу. До Кати доносились лишь обрывки их разговора, но даже отсюда, издалека, видно было, с каким искренним энтузиазмом Эртан играет с детьми. Он и сам казался ребенком, совсем мальчишкой с горящими глазами и встрепанными волосами, когда, прикусив губу от сосредоточенности, прилаживал к пластмассовому железнодорожному полотну основание станции.

– Когда-нибудь он станет прекрасным отцом… – с задумчивой улыбкой произнесла Небахат, наблюдая за ними.

Катя внутренне напряглась, не зная, как ответить на эту реплику. Ясно было, что Эртан действительно отлично ладит с детьми. Не усилием воли заставляет себя уделять им внимание, но по-настоящему получает удовольствие от проведенного вместе времени. Племянники явно любили его без памяти, возились с ним на ковре, как игривые щенята, задорно выкрикивали что-то, тащили Эртану все свои новые игрушки. И если судить только по этой сцене, можно было с уверенностью сказать, что отцом Эртан станет прекрасным. Однако же как это соотносилось с его личной жизнью, Катя не имела представления.

Так и не придумав подходящего ответа, она выдала какое-то нейтральное хмыканье. Небахат же продолжала:

– Эртан – прекрасный человек. Поверьте, я говорю это не потому, что он мой брат, я искренне…

– Так и есть, – поддержала Катя. – Мне хватило даже короткого знакомства с ним, чтобы понять, что человек он действительно замечательный – добрый, отзывчивый, внимательный и очень, очень талантливый.

Небахат тепло улыбнулась ей.

– Как я рада, что вы это поняли! Знаете, Кати, мы всей семьей очень желаем Эртану счастья и ужасно расстраиваемся, что ему не везет. Ему ведь тридцать пять, давно пора уже остепениться, завести детей… Я все понимаю, время другое, ритм жизни изменился. К тому же у него особая профессия… Но ведь есть и вечные ценности, вы со мной согласны? Дом, семья, дети, любовь…

Произнося все это, Небахат словно бы невзначай накрыла красивой ладонью с длинными пальцами руку Кати. Та смущенно откашлялась, расправила юбку на коленях, силясь понять, к чему это клонит сестра Эртана.

Мальчик, приподнявшись с пола, выкрикнул что-то по-турецки и помахал в воздухе крошечным металлическим вагончиком поезда. Небахат ответила ему с улыбкой и снова обернулась к Кате.

– Вы не представляете, как мы переживали, когда стало ясно, что у Эртана не сложилось с первой женой. Мама еще была жива, так плакала…

– С первой женой? – изумленно переспросила Катя. – Разве… Разве Эртан был женат?

– Был, – вздохнула Небахат. – Недолго, правда. Нам всем – маме, отцу, еще одной нашей сестре – так нравилась Идиль. Чудесная девушка, но… Что-то у них не задалось. Сами понимаете, бывает… К счастью, они остались в прекрасных отношениях. Дружат… У нее теперь уже другая семья – муж, дочка. Знаете, – доверительно добавила Небахат, склонившись к Кате, – она присылает мне иногда ее фотографии, а я смотрю и представляю себе, что это дочка Эртана. Глупо, да? – она смущенно рассмеялась.

Катя натянуто улыбнулась в ответ. Мысли путались в голове. Значит… значит, Эртан был женат? То есть получается, все, что она тогда себе вообразила, неправда? Она ошиблась, неверно рассудила, положившись на обширный опыт общения с людьми искусства… Но почему тогда?..

Рассказ Небахат вызвал у Кати такую бурю чувств, что она и сама толком не понимала, что именно сейчас испытывает. Была здесь и дурацкая, ничем не объяснимая ревность. Неужели Эртан жил с другой женщиной? Ложился с ней в постель, просыпался по утрам, может быть, даже готовил ей завтрак? Но в то же время ее охватила и радость от известия, что у Озтюрка, в принципе, были отношения с женщинами, а значит, у нее, у Кати, все же оставалась какая-то надежда… Но тут сразу же вставал вопрос – почему же, в таком случае, до сих пор Эртан никак себя не проявил по отношению к ней? Ведь Катя определенно нравилась ему, может быть, вызывала даже более глубокие чувства – тепло, уважение, привязанность… любовь?.. Однако же, несмотря на то как тесно они общались, несмотря на то что Катя уже несколько раз ночевала в его доме, между ними до сих пор не было ничего, кроме того первого смутившего Катин покой поцелуя на балу.

Кровь прилила к щекам. Катя испугалась, что Небахат почувствует, как подрагивают ее пальцы, и осторожно вытащила руку из-под ее ладони. Сама же все гадала, что ей было бы проще принять – то, что Эртана вообще не интересуют женщины, или то, что она сама интересует его лишь как друг?

– Я понимаю, он… непростой мальчик, – продолжала Небахат. – И в жизни у него бывали некоторые… сложные периоды. Но мне кажется, что, встретив подходящую женщину, Эртан смог бы стать прекрасным мужем. А каким отцом он будет, вы и сами видите…

Господи, да зачем же она все это ей рассказывает? Так расхваливает своего брата, как будто… как будто сватает их, – сообразила наконец Катя. Неужели?..

Небахат, кажется, все же заметила ее смятение, но истолковала его по-своему. Снова сжала Катину руку, заглянула ей в лицо и улыбнулась – тепло и заговорщически:

– В последние дни Эртан столько рассказывал о вас, Кати, что я уже заочно вас полюбила. Наверное, с моей стороны бестактно так говорить, но поверьте… – Небахат бросила быстрый взгляд в дальнюю часть комнаты и, убедившись, что ее брат все так же увлеченно играет с детьми, добавила вполголоса: – Если у вас с ним все сложится, счастливее меня не будет человека во всем Стамбуле. Если у вас есть какие-то сомнения – я понимаю, союз с иностранцем это непросто – вы не смущайтесь, обращайтесь ко мне, я помогу вам всем, чем смогу. – И тут же, словно устыдившись неожиданной откровенности, Небахат отвернулась, выпустила Катину руку, поднялась с дивана и звучным голосом окликнула детей. – Фахрие! Вурал! Вы совсем замучили своего дядю. Отпустите его к нам попить чаю.

Позже, когда Небахат, извинившись, пошла укладывать детей, Катя с Эртаном вышли в окружавший дом небольшой сад. Прошли по мощенной плиткой дорожке среди кустов магнолии, подернутых розовым облаком нежных соцветий. Катя присела на притаившиеся в укромном уголке сада детские качели. Эртан остановился рядом, облокотился на уходивший в землю высокий металлический столб – опору качелей. Уже стемнело, и в отливавшем фиолетовым небе повис тонкий серебристый серп месяца. И Катя, взглянув на Эртана, улыбнулась и проговорила вполголоса, по-русски:

– В небе вон луна такая молодая, что ее без спутников и выпускать рискованно.

– Это стихи? – тут же по ритму догадался Эртан.

– Да, – кивнула Катя. – Маяковский, – и перевела строчку на английский.

– Как бы мне хотелось проводить так каждый вечер, – неожиданно горячо сказал Эртан. – Чтобы ты читала мне стихи по-русски, потом объясняла их значение. А я повторял за тобой незнакомые строчки, безбожно коверкая слова…

– Ничего бы ты не коверкал, – со смехом возразила Катя. – Я бы не дала тебе лениться, ты у меня русский в два счета выучил бы.

Эртан промолчал, и Катя, всмотревшись в него получше, насколько позволял окутавший сад вечерний сумрак, неожиданно осознала, что он нервничает. Машинально потирает руки, прикусывает нижнюю губу, то поднимает глаза к небу, то быстро взглядывает на нее и, словно обжегшись, поспешно опускает голову и принимается смотреть себе под ноги, на опавшие с кустов нежные розовые лепестки. Сейчас, в своей белой рубашке, из расстегнутого ворота которой виднелась высокая шея, с растрепанными после игр с детьми каштановыми волосами, он казался еще моложе и красивее. Лунный свет, проникая сквозь сплетенные ветви, серебрил его кожу, легким отблеском ложился на лоб, скулы, тонкую переносицу. Катя видела, как руки его сжимают металлическую перекладину и под кожей проступают, напрягаясь, тугие мышцы. Ей вспомнилось вдруг первое впечатление от Эртана – там, в доме у Мустафы. Тогда он почему-то показался ей прекрасным, как сорванный садовый цветок. Изысканным, гибким, тонким, сияющим красотой и юностью – и все же сломленным, загубленным, будто бы все его черты отмечены были почти не различимой глазом печатью увядания. При взгляде на такую красоту отчего-то становилось больно, тоскливо в груди. Может быть, именно поэтому она так и подкупала, завораживала, проникала в самую душу.

– Моя сестра совсем тебя заболтала? – спросил, наконец, Эртан.

И Катя, так хорошо узнавшая его за эти недели, скорее прочувствовала, чем услышала, фальшь в его голосе. Он словно бы собирался с силами, чтобы завести разговор о чем-то другом, но никак не решался, не мог определить, с какой стороны лучше подойти, и потому произносил первые пришедшие в голову банальности.

– Она говорила, каким прекрасным отцом ты однажды станешь, – отозвалась Катя. – Ты раньше был женат, оказывается. Я не знала…

– Был, да… Идиль… Замечательная женщина, мы с ней дружим… – Эртан наконец выпустил из рук опору качелей, сделал несколько шагов в сторону, затем развернулся резко, тряхнул головой и обернулся к Кате.

Лицо его, освещенное серебристым отсветом, показалось Кате каким-то нездешним. Искаженное, будто от невыносимой пытки, измученное, с заостренными чертами, с глубоко запавшими, сияющими в серебристой дымке потаенным огнем глазами, и испариной на лбу. Не человек, но сотканный из лунного света призрак вечно мятущейся души.

– Кати, я уже несколько дней хочу сказать тебе… – начал он. Затем смешался, вскинул руку, вцепился пальцами во встрепанные волосы. – Не знаю, с чего начать…

– Говори, как есть, – искренне ответила Катя и, стараясь подавить охватившую ее от этих слов тревогу, подалась вперед, взяла в ладони вторую его руку, бессильно повисшую вдоль тела, обхватила ее, согревая. – Поверь, нет ничего такого, чего я не могла бы от тебя выслушать. Говори, я постараюсь понять и помочь тебе, если нужно…

– Помочь… – с горечью усмехнулся он. А затем, тряхнув головой, словно решившись, наконец, сказал – будто рухнул с высокого обрыва в воду: – Кати, я – гей.

Катя почувствовала, как внутри что-то оборвалось. То, о чем она начала догадываться буквально сразу же, наконец, было озвучено. Она получила ответ на вопрос, не дававший ей покоя все последнее время. И перечеркнуть этот ответ, стереть его из памяти, сделать вид, что ничего не слышала, было нельзя.

Что же, наверное, так и нужно, так правильно. Пора покончить со всеми дурацкими мечтами, обуздать ненужные чувства, так тесно привязавшие ее к этому мужчине. Вдолбить наконец себе в голову, что все это его мифическое влечение к ней, привязанность, нежность – не что иное, как интерес к близкой ему по взглядам и убеждениям творческой личности.

Размышляя так, Катя вдруг испугалась, что ее эмоции отразятся у нее на лице – растерянность, боль, отчаяние. И Эртан может неверно ее понять, принять их за отвращение, осуждение. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы он отшатнулся от нее, закрылся, решив, что она не оценила его искренности, не поняла.

– Я… догадывалась… – сдавленно выговорила она.

Эртан замолчал на минуту, опустив голову, а потом с горечью усмехнулся – даже не усмехнулся, через силу скривил губы в какое-то подобие ухмылки.

– Быть геем в Турции… Хуже этого положения и не придумаешь. Конечно, времена изменились, моя страна стала ближе к европейским взглядам. У нас есть даже поп-исполнители, не скрывающие своей ориентации. Но все они уехали отсюда, живут в Штатах. А здесь открыто заявить о том, что ты гей, означает навлечь на свою семью, на свой род несмываемый позор. Ты не представляешь, в каком ужасе я был, когда понял… что меня привлекают мужчины. Мне было пятнадцать, у меня никогда и в мыслях не было иного будущего, кроме как выстроить собственный дом, завести семью, растить детей, жить с женой дружно и правильно. Иных вариантов в моей тогдашней вселенной просто не существовало. Мои родители, они… Как я мог сказать им о таком? Ведь они так любили меня, Кати, так баловали, надеялись, что меня ждет прекрасное и очень счастливое будущее. И вдруг объявить им, что все надежды пошли прахом… Да я и подумать не мог о том, чтобы оглушить их этим.

– А твоя сестра, Небахат? – осторожно спросила Катя. – Она знает?

– Знает, – кивнул Эртан. – Но даже она… Понимаешь, она считает, что это все юношеская блажь, что я просто еще не встретил подходящую женщину… Что однажды найдется уготованная мне судьбой спутница, которая сможет меня «излечить».

Он снова принялся расхаживать туда-сюда, мимо качелей, то стискивая руки в замок, то обессиленно роняя их.

– Если бы это было так, я, наверное, был бы счастлив, – продолжил он. – Кати, пойми, я большую часть жизни потратил на борьбу с собой, на попытки вытравить собственную сущность. Я ломал себя, пытаясь выстроить свою судьбу «правильно», женился даже… Как тебе уже рассказала Небахат. Но все оказалось напрасно.

Катя слушала его, бессильно откинувшись на спинку качелей, и понимала, что уже не думает о собственных разбитых надеждах, о лопнувших, как воздушный шарик, мечтах. Единственным, что она ощущала теперь, было горячее сочувствие. Она всей душой ощущала боль Эртана, его смятение, проживала их с каждым сорвавшимся с его запекшихся губ словом.

«Милый мой, бедный мой… Сколько же всего тебе пришлось пережить, перестрадать. И как тебе удалось после всего этого не озлобиться, остаться все таким же добрым, внимательным, понимающим?»

Существуй хоть какой-то способ разделить боль Эртана на двоих, Катя согласилась бы на него, не задумываясь. Но способа не было, и ей оставалось лишь терпеливо слушать историю, которую рассказывал ей Эртан. Историю чужого надлома, мучительного душевного разлада.

– Идиль – так звали мою жену, – когда мы поженились, было всего двадцать два. Совсем девчонка. Я очень виноват перед ней, Кати. Я обманул ее, не рассказал о себе… Думал, справлюсь с собой, изменюсь, заведу семью, о которой всегда мечтал. А в итоге наш брак оказался ужасной ошибкой. Уже в первые месяцы после свадьбы я начал это понимать, а окончательно все стало ясно, когда я встретил Андреаса, – продолжал Эртан. – Мы познакомились с ним на съемках. Сериал «Отчаянные», может быть, ты помнишь его? Крупный международный проект, романтическая история, Средиземноморье XVII века, приключения, погони, поиски сокровищ, любовь… Съемки проходили у него на родине, в Греции, на островах. Какая же там красота, Кати! Эти невероятные белые каменные дома с синими крышами, увитые виноградом постройки, Эгейское море, днем такое лазурное, что больно глазам, а на закате – кораллово-багряное, солнце, как будто бы пропитавшее собой каждый уголок этих краев… Мы мотались на быстрых белых яхтах между Санторини и Миконосом и в перерывах между съемками очень весело проводили время. Дурачились, плавали, пили местное вино… Атмосфера праздника, нескончаемого лета как будто охватила всю съемочную группу. И мы с Андреасом… – он сбился, помолчал и заговорил снова. – Он был поразительно красив. Молодой парень, грек, выросший в этом райском уголке, загорелый, мускулистый, с копной выгоревших на солнце вьющихся волос… И талантливый, очень талантливый. Сейчас ему под тридцать, а тогда было двадцать пять – и все равно у себя на родине он был уже очень хорошо известен. Женщины, конечно, сходили по нему с ума. Никто не знал… Как и обо мне. Мы встретились, и нас поразило, как молнией, – мгновенное помутнение рассудка, чистое сумасшествие. Мы забыли обо всем на свете – о том, что нам нужно беречь свои репутации любимцев женщин, ни в коем случае не подавать поводов для грязных сплетен, остерегаться папарацци. Я никогда не был так счастлив, как в те несколько месяцев. Но потом… – он помолчал и вдруг с силой пнул носком ботинка валявшийся на земле камень. – Съемки подошли к концу, нужно было что-то решать… Он предлагал мне, знаешь? Говорил, давай плюнем на все – на сплетни, пересуды, разорванные контракты с киностудиями, откроемся миру – пусть люди болтают, что хотят, уедем вместе…

Слушать, как Эртан повествует о своих чувствах к другому человеку, было невыносимо. И совершенно неважно было, к кому он их испытывал – к мужчине или женщине. Катя сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу ладоней, и, сухо кашлянув, чтобы избавиться от застрявшего в горле комка, сказала:

– Вы ведь действительно могли так сделать. Перебраться в Британию, в Штаты… Там к этому относятся проще, никто не стал бы показывать на вас пальцем. И карьере бы ваше признание не повредило.

– Именно это он мне и говорил, – кивнул Эртан. – А я подумал… Как, как я смогу объяснить все это моей семье? Маме? Отцу? Они же не переживут этого. В Турции я стану посмешищем, все будут издеваться, плевать в мою сторону. На всю семью ляжет пятно. За что моим родителям такой позор на старости лет? За что моим сестрам – младшая в то время была еще не замужем – терпеть издевки и насмешки? И даже не только в этом дело, Кати. Я просто не смог бы уехать от них навсегда. Они – часть моей жизни, может быть, самая важная. И без них я все равно не смог бы быть счастлив. Теперь мамы уже нет… Но есть отец, есть мои сестры. Без них, без их любви, их поддержки – я ничто. Да и кому я там, в Британии, в Америке, нужен? Ты ведь слышала, турецкий акцент из моей речи ничем не вытравить. Отказаться от семьи, от профессии, от самого дорогого, что у меня есть в жизни… И ради чего? Ради любви, которая мне самому иногда казалась лишь временным помутнением рассудка, вспышкой страсти, которая однажды угаснет?

Он снова замолчал, а потом вдруг резко, как тогда, в сквере, присел на корточки перед Катей и, опустив глаза в землю, сдавленно добавил:

– А может, я просто струсил. И придумал тысячи уважительных причин, чтобы оправдаться в собственных глазах.

Катя опустила дрожащую руку ему на затылок, и он потерся о ее ладонь, как кот. А затем продолжил:

– Я отказал ему, уехал домой. А там, как оказалось, меня ждали собранные чемоданы. Идиль сказала мне на прощание: «Знаешь, дорогой, ты красив, как ангел, но жить я хочу все-таки с мужчиной, а не с мраморной статуей. С мужем, который хотя бы изредка будет находить дорогу в мою спальню», – он горько усмехнулся. – Она была права, конечно. Молодая женщина, ради чего ей было на все это соглашаться? Она сохранила мою тайну, ни словом не обмолвилась прессе об истинных причинах нашего развода. И я очень ей благодарен, и страшно перед ней виноват. Нельзя было обманывать ее. Да и себя тоже… А с ним, с Андреасом, мы до сих пор иногда видимся. Случается, он на несколько дней приезжает в Турцию по работе, или я оказываюсь в Греции. Бывает, мы сталкиваемся где-то в Европе, в чужой нам обоим стране… Проводим вместе несколько часов, а потом разъезжаемся. У него своя судьба. А я сделал свой выбор. Выбрал жить фальшивой, выдуманной жизнью, играть для восторженной публики роль героя-любовника, несгибаемого мачо, и тщательно скрывать то, кто я есть на самом деле.

– Это неправда, – замотала головой Катя. – Нет никакой выдуманной жизни, ты все равно остаешься тем, кто ты есть. Самым отзывчивым, самым талантливым, самым умным и чутким человеком, которого я когда-либо встречала. А твоя личная жизнь, в конце концов, никого не касается. Ты не обязан делать публичных заявлений. Не кори себя за то, что не захотел открыться. Нет никакого закона, утверждающего, что честным человеком можно считаться, только громогласно объявив публике о том, с кем ты спишь.

– Ты удивительная женщина, – невесело усмехнувшись, отозвался Эртан. – Во всем видишь лучшее.

– Не во всем, – помотала головой Катя. – Только в тебе.

– Да, – кивнул он, – да. – И внезапно добавил: – Именно поэтому я и решился на этот разговор. Кати, я ведь не просто так из душевного эксгибиционизма решил тебе исповедаться. Мой первый брак развалился именно потому, что был основан на лжи. И с тобой я решил быть честен с самого начала. Рассказать все, как есть, чтобы ты не питала насчет меня иллюзий, чтобы понимала, с кем имеешь дело.

– О чем ты? – спросила Катя.

Сердце тревожно заколотилось о грудную клетку. Почему вдруг Эртан заговорил о ней? Ведь он только что буквально исповедался ей, рассказал о том, что его брак был ошибкой, объяснил, что истинная страсть может возникнуть в нем только к мужчине… К чему же вдруг вот эти слова о том, что Катя должна понимать, с кем связывается?

Внутри все ныло от боли, хотелось побыстрее добраться до своего отеля, подняться в номер, вытащить из мини-бара очередную бутылку, приложиться к ней как следует, чтобы хоть на несколько часов притушить пылающий внутри пожар, а затем рухнуть лицом в подушку.

– Кати, – помолчав, снова начал Эртан. – Я никогда еще не встречал таких женщин, как ты. Ни к одной не испытывал таких чувств. Это что-то… странное, мучительное, оно сильнее меня, не дает мне покоя, влечет к тебе, где бы я ни был. Я как будто встретил своего двойника, нашел вторую половину. Но половину лучшую. Я смотрю на тебя и вижу, каким человеком хотел бы быть сам, каким, наверное, мог бы стать, если бы был сильнее, смелее… Я не могу оторвать от тебя глаз, потому что ты – это более правильное, честное, отважное отражение меня самого. Твое отношение к миру, несгибаемость, сила духа, вера в творчество, умение зажечь своим огнем других и заставить их увидеть истину… Я все время думаю о тебе, все время прикидываю мысленно – а как поступила бы Кати? Ты понимаешь меня, как никто на свете. Мне с тобой так легко, как никогда ни с кем не было. Я… я, наверное, никак не смогу без тебя, Кати. Ты помогла мне выбраться из черной беспросветной тоски, в которую превратилась моя жизнь после того решения. Ты подарила мне роль, о которой я мечтал годами, заставила заново поверить в свои возможности, открыла для меня новые грани моей профессии. Клянусь тебе, я просыпаюсь утром и улыбаюсь, думая, что скоро увижу тебя, что выйду на сцену и буду играть – только перед тобой, как перед единственным зрителем, самым важным, самым взыскательным. Не знаю, может быть, сама судьба свела нас вместе, ведь помнишь, я поцеловал тебя в тот первый вечер, еще не зная, кто ты, просто поддавшись порыву, интуиции, твердившей мне, что эта женщина переменит мою судьбу.

Катя слушала его, погрузившись в какое-то оцепенение. Его звучный, бархатный голос окутал ее, заворожил. Эртан внезапно открылся ей с другой стороны и заставил по-новому взглянуть на саму себя. Неужели это о ней он сейчас говорил? Неужели ее называл сильной, честной, несгибаемой, способной заразить своей творческой энергией других?

Катя до сих пор еще никогда не видела его таким открытым, таким искренним. Он был прекрасен в этом своем откровении. И когда говорил ей о своем романе с Андреасом – как ни больно ей было об этом слышать, Катя все равно невольно вместе с Эртаном погружалась в атмосферу рая на земле и видела перед собой прекрасного грека, ныряющего в бирюзовую волну Эгейского моря с борта белоснежной яхты. И теперь, когда рассказывал ей о самой себе то, о чем она забыла, а может, никогда и не знала.

В каком-то трансе она поднялась с качелей, ошеломленная, ошарашенная. Шагнула к Эртану, сама не понимая, что делает. Голова кружилась, в висках гулко стучало. Эртан поймал ее руку, прижал к своей груди, и она почувствовала, как неистово колотится у нее под пальцами его сердце.

– Я не знаю, как объяснить тебе то, что я чувствую, – продолжил он. – Я и себе не могу этого объяснить. Это какой-то излом, надрыв, меня влечет к тебе, я страстно хочу быть рядом с тобой, чтобы вновь ощущать себя целым, понимаешь? Только с тобой у меня есть надежда стать тем, кем я не стал… Кати, я не кривил душой, когда говорил, что больше всего на свете хочу семью, детей, большой шумный дом, где всегда тепло, где тебя всегда ждут, где все живут в любви и согласии. До недавнего времени я думал, что это невозможно, смирился с этой мыслью. Но потом встретил тебя и… Понял, что если такое, в принципе, для меня возможно, то возможно только с тобой. Кати, я хочу, чтобы между нами все было откровенно, чтобы мы оба понимали, на что идем, и если делали что-то, то делали с открытыми глазами. Я признался тебе, рассказал все, как есть. И теперь хочу спросить… – Он замолчал, с трудом перевел дыхание и, наконец, закончил: – Зная обо мне все, согласишься ли ты выйти за меня замуж?

Глава 8

Такси медленно ползло по вечернему Стамбулу. Ушлый водитель-курд, то и дело принимавшийся болтать по-арабски, уверенно лавировал в бешеном трафике, подрезал, обгонял, встраивался в, казалось бы, крошечные промежутки между машинами и все равно временами намертво застревал в вечерней пробке. Катя, впрочем, не возражала. Ей больше уже не хотелось как можно скорее запереться у себя в номере. Наоборот, состояние, завладевшее сейчас всем ее существом, было таким напряженным, таким интенсивным и всепоглощающим, что, наверное, лучше было какое-то время оставаться на людях на случай внезапного обморока или нервного срыва.

Растерянная, сбитая с толку, чувствовавшая, как в груди теснятся рвущиеся наружу эмоции, Катя отрешенно смотрела в окно, скользя невидящим взглядом по запруженным разномастными автомобилями улицам, вспыхивающим в сгустившемся сумраке рекламам, вывескам, витринам модных магазинов и кафе. И, несмотря на то что находилась она сейчас в одном из крупнейших и оживленнейших городов мира, ощущала себя отделенной от всей этой суеты и кипящей жизнедеятельности каким-то мягким коконом, не различимой глазом преградой. Словно бы сам воздух сгустился вокруг нее, не пропуская в и без того смятенную, перевернутую душу лишних впечатлений.

Потому она и поспешила попрощаться с Эртаном и Небахат, попросила вызвать ей такси и настояла на том, что в отель поедет одна. Слишком боялась этого бушевавшего внутри урагана, страшилась, что не сможет с ним совладать, он вырвется наружу и сметет все на своем пути. Нужно было остановиться, дать себе время остыть, взвесить все хорошенько. В конце концов, она ведь привыкла считать себя спокойной, уравновешенной, рассудительной женщиной. Что же сотворили с ней эти несколько недель? Как смогли растормошить, пробудить внутри доселе дремавшие силы?

Слова Эртана до сих пор звучали у нее в голове, повторялись так отчетливо, будто бы она и здесь, в безопасном укрытии такси, могла слышать его голос.

– Ты стала самым близким, самым родным мне человеком. До сих пор я и не представлял себе, что такое возможно. Мне хочется делиться с тобой самыми сокровенными чувствами, самыми тревожащими мыслями. Что бы я ни увидел, о чем бы ни подумал, какой бы образ ни смутил мое воображение, мне хочется бежать с ним к тебе, рассказать, услышать твое мнение, обсудить вместе. Я не могу подобрать слов, чтобы выразить то, что чувствую к тебе. Но если ограничиваться привычными выражениями, то я люблю тебя, Кати, люблю так искренне и глубоко, как только может один человек любить другого. Я понимаю, что в общепринятом смысле муж из меня получится странный, можно даже сказать, ущербный. Но клянусь, если ты согласишься, я буду счастлив. Я окружу тебя самой нежной заботой, буду беречь твой сон по ночам и следить за тем, чтобы днем у тебя было все, чего бы ты ни пожелала. И если бог подарит нам детей, я буду любить их всем сердцем. Не только потому, что люблю детей, но и потому, что это будут твои дети, в них будет заключена частичка тебя, самой прекрасной, самой мудрой и доброй женщины на свете.

Слушая его, Катя, не в силах больше бороться с охватившими ее чувствами, порывисто поднялась с качелей, протянула руки, и Эртан обнял ее, прижал к себе, исступленно поглаживая ладонями ее волосы, касаясь губами виска, где отчаянно билась голубоватая жилка. Тело его было горячим и сильным, руки оплетали, опутывали, как гибкие виноградные лозы. Катя, закрыв глаза, вжалась лицом во впадинку в том месте, где его шея переходила в плечо, чувствуя жар его кожи, полной грудью вдыхая кружащий голову сандаловый дурман.

Грудь теснили рыдания, с плотно сомкнутых губ рвались сухие судорожные всхлипы. Никогда еще ни один мужчина не говорил ей такого. Никогда она не чувствовала себя настолько любимой – и в то же время так безбожно, так глубоко обманутой. Не Эртаном, нет. Самой природой, сотворившей его таким бесконечно желанным и таким недоступным для нее. Как бы он ни любил ее, как бы ни тянулся к ней, как бы ни был привязан, он никогда – Катя отчетливо это понимала – не сможет принадлежать ей до конца, всем своим существом. Ей всегда придется делить его с тем, кто вызывает в нем настоящий всплеск страсти, – то, на что никогда не будет способна она.

Все это было слишком для нее, последние три года проведшей почти в летаргическом сне. От эмоций кружилась голова, стучало в висках, болело в груди. Вся она была сейчас как человек, на долгие годы брошенный в сырой темный подвал и вдруг выпущенный на солнечный свет, вдруг вдохнувший свежего чистого воздуха. Все было чересчур, через край. И Катя побоялась, что если не остановится на мгновение, не возьмет паузу, то просто сойдет с ума от такого обилия цветов и красок, звуков и запахов, света и тепла, от такого обилия чувств, внезапно захлестнувших ее полуживую измученную душу.

Эртан со свойственной ему чуткостью тут же уловил ее состояние. Отступил на шаг, но рук не разомкнул, продолжал удерживать ее за плечи, согревая теплом своих ладоней, унимая зарождавшуюся под кожей нервную дрожь.

– Понимаю, я огорошил тебя всем этим, – вполголоса проговорил он. – Не отвечай мне сейчас, не спеши, подумай. Я не хочу давить на тебя, обещать того, чего никогда не смогу дать. Но то, что мне под силу, поверь, я отдам тебе без остатка, если только ты согласишься. И я хочу, чтобы ты знала, Кати, я буду ждать твоего ответа столько, сколько потребуется. Не думай, что ты что-то должна мне, решай спокойно, не торопись.

А затем он наклонился и коснулся губами ее губ. Поцелуй получился целомудренный, чистый и свежий, как глоток родниковой воды. Эртан сейчас не пытался смутить ее, вовлечь в какой-то дьявольский круговорот, как там, в доме у Мустафы. Нет, он словно подводил итог всему, что было сказано этим вечером, давал клятву в том, что говорил искренне и готов поручиться за все свои слова. Его теплые губы лишь накрыли Катины, прикоснулись к ним нежно и бережно, обещая заботу, поддержку и любовь, и тут же исчезли. А сама Катя едва не зарыдала от мгновенно охватившего ее ощущения потери. Нет, нужно было признаться самой себе – расстаться с этим мужчиной, жить без него она бы, наверное, уже не смогла, раз даже такая краткая разлука уже переворачивала все ее существо.

Примерно с такими сумбурными мыслями Катя тогда и попросила вызвать ей такси. Прошла в дом, торопливо попрощалась с Небахат, постаравшись, несмотря на смятение, поблагодарить ее за теплый прием, похвалить дом и детей. И вот теперь она ехала одна по никогда не спящему, бурлящему своей удивительной ночной жизнью Стамбулу и в отчаянии стискивала руки. Нужно было что-то делать, что-то решать, но мысли путались в голове, уступая рвущемуся изнутри бездумному порыву мчаться к Эртану, бросаться к нему, очертя голову, и будь что будет.

За этот бесконечный сумасшедший день столько всего произошло, что если утром у Кати еще оставались какие-то сомнения относительно своих чувств, если она еще могла как-то обманывать себя, закрывать на это глаза, то теперь все было очевидно – она любила Эртана. Любила так, как никогда в жизни. До сих пор ей ни разу не доводилось переживать то, о чем писали в романах. Ее отношения с мужчинами определялись спокойной симпатией, общностью интересов, уважением, влечением. Однако ни о каких бушующих страстях, невозможности прожить друг без друга ни минуты, понимании на каком-то высшем полумистическом уровне не шло и речи. Катя иногда задумывалась, не сотворила ли ее природа чересчур холодной, не способной на истинную любовь, но по большей части предпочитала успокаивать себя тем, что это писатели в своих произведениях невероятно преувеличивают чувства ради того, чтобы захватить внимание читателя.

Теперь же, на тридцать четвертом году жизни, на нее лавиной обрушились все те эмоции, которые она привыкла считать несуществующими – либо вообще, либо для нее самой лично. Да, она любила Эртана, любила всем сердцем. Любила его всего – его удивительные нездешние черты, его заразительную открытую улыбку, его руки, одним движением способные заставить зрителя расплакаться, его голос, его невероятный, немыслимый талант, его мысли, его прошлое, его израненную, измученную душу. Но что ей было делать с этой любовью, как поступить с ней теперь, когда Эртан открылся ей, она не знала.

Согласиться, выйти замуж и смириться с тем, что какая-то часть жизни этого человека всегда будет для нее закрыта? Хватит ли у нее сил, хватит ли душевной стойкости?

Отказаться от него, вернуться домой? Но куда? В пустую квартиру, в последние годы казавшуюся ей склепом? Снова погрузиться в пучину отчаяния, безысходности, теперь еще более черную от того, что она узнала, как бывает иначе?

Но если она согласится, не будет ли это лишь из-за того, что в России ее ничего не ждет? Что здесь подвернулся шанс поселиться в уютном светлом доме, на берегу теплого моря, не тревожиться о будущем, устроить свою жизнь? Что, если где-то глубоко внутри ее подначивает именно такая мерзкая меркантильная мыслишка?

Нет, нет… Катя решительно мотнула головой. Вот тут она могла сказать предельно честно – соображения житейской выгоды волновали ее меньше всего. Выбор здесь скорее был между физической неспособностью существовать без Эртана и некими вбитыми воспитанием, заложенными обществом стереотипами. Сомнениями в том, что они не смогут быть счастливы тем, что имеют, что препятствие, лежащее между ними, слишком серьезно.

Однако же, когда Катя поддавалась этим сомнениям, перед глазами тут же вставала картинка из ее сна. Маленькая тихая пристань, солнечные лучи, путающиеся в белоснежной морской пене, Эртан, по колено в воде отвязывающий катер, оборачивающийся и улыбающийся ей, щурясь от солнца и движением головы отбрасывая с лица непослушные каштановые пряди. И… мальчик, невероятно красивый, розовощекий, зеленоглазый, босоногий мальчик, с отливающими золотом под солнцем мягкими локонами, с тронутыми загаром ручками, которые он тянет к ней и зовет:

– Мама! Мама!

И от этого видения под веками снова вскипали слезы. Казавшаяся несбыточной мечта была так близко. Протяни руку и возьми…

Катя прижала ладонь ко лбу, ощутила, как пылает под пальцами кожа, как бешено бьется в висках пульс. Все это было каким-то наваждением, сумасшествием. Разве могла еще пару недель назад она подумать, что уже очень скоро вынуждена будет принимать такое решение? И ведь времени на размышления почти нет. Отказ означает, что всего через каких-то десять дней ей нужно будет улетать в Россию. А впереди премьера. Да, премьера спектакля, которого она ждала, может быть, всю свою жизнь. Великого и в каком-то смысле ставшего для нее пророческим произведением, внезапно вытащившим ее из почти уже засосавшей ее с головой трясины безысходности. Вот о чем ей сейчас нужно думать, а не об устройстве своей личной жизни. В конце концов, она ведь профессионал, человек, для которого профессия всегда была самой жизнью. И теперь, в самый ответственный, ключевой, решающий момент, отвлечься, выпустить вожжи из рук и, возможно, загубить весь любовно поставленный спектакль? Нет, нет… Такого она позволить себе не может. Нужно срочно брать себя в руки. А решение… что же, в конце концов, оно придет само.

Так Катя твердила себе, в глубине души отдавая себе отчет в том, что уже все для себя поняла. Что первым ее побуждением – и, наверное, самым правильным – было соглашаться, бросаться к Эртану и клясться, что останется с ним до конца. А все остальное – это уже наносное, поверхностное, лишнее. Наверное, она просто оттягивала момент, делала перед самой собой вид, что берет паузу, чтобы все тщательно взвесить. Прекрасно зная в то же время, что решать будет не рассудком.

В сумочке зазвонил мобильник, Катя машинально вытащила его, взглянула на экран и поморщилась, увидев имя Мустафы. Что ему нужно? Решил напомнить ей про дату отъезда?

Поначалу она не хотела снимать трубку. Но, подумав пару секунд, решила не опускаться до таких инфантильных выходок. Ведь Килинч – продюсер проекта, и отношения их связывают в первую очередь деловые. Кто знает, может, что-нибудь случилось, возникли какие-то накладки, нужно срочно принимать меры. Да и требовать от нее точной информации о планируемой дате вылета он, в конце концов, тоже имеет право. Это она, Катя, видимо, слишком увлеклась эмоциями, расслабилась и стала ждать от других людей более человечного отношения, чем прописано в контракте.

– Кати, добрый вечер, – вкрадчиво произнес в трубку Мустафа. – Я вам не помешал? Можете сейчас говорить?

– Нет-нет, все нормально, я вас внимательно слушаю, – заверила Катя.

И с легким оттенком злорадства подумала, что помешал бы ей хитроумный продюсер, позвони он на полчаса раньше. Вот тогда да, он прервал бы весьма интересную сцену, которая, определенно, не доставила бы ему никакого удовольствия.

– Кати, я хотел вам сказать… – неуверенно начал Мустафа.

И Катя, вероятно от нервного перенапряжения, сдавленно фыркнула. Почему-то ей показалось, что и Мустафа сейчас начнет признаваться ей в любви и предлагать руку и сердце. Ну нет, это было бы слишком. Драма обернулась бы жестким фарсом.

– Утром у нас с вами не совсем задался разговор, – продолжал Мустафа.

Катя постаралась совладать с душившим ее истерическим смехом. Килинч, в конце концов, не знал, что произошло с ней сегодня вечером, и не обязан был относиться с пониманием к этим ее неожиданным приступам веселья.

– Вы рассердились на меня, обиделись… А я ведь к вам отношусь с искренней симпатией, у меня и в мыслях не было вас задеть. Я, наоборот, хотел предостеречь – и, клянусь, из самых добрых побуждений.

– Предостеречь? От чего же? – изумленно спросила Катя.

– Кати, я утром пытался аккуратно вам намекнуть, но, кажется, только вызвал у вас негатив. Что же, наверное, способа сообщить о таком деликатно нет, и мне в любом случае от вас достанется. Но хотя бы моя совесть будет чиста.

Мустафа разливался соловьем, умело напускал туману и – это чувствовалось – всячески старался расположить Катю к себе.

– Возможно, я слишком надавил на вас с отъездом домой. Но это лишь потому, что мне хотелось вас уберечь. Кати, я ведь не слепой, я вижу, что происходит между вами и Эртаном.

– Да-да, утром вы мне уже пытались это сказать, – холодно отозвалась Катя, чувствуя, как внутри вскипает гнев. Да что же это такое? Опять? Разве она не расставила все точки над «i» еще тогда, во время их разговора? – И я заверила вас, что никакие мои личные дела на наши деловые договоренности не повлияют, и обсуждать их с вами я смысла не вижу.

– Вот ведь вы какая… вспыльчивая, – удрученно вздохнул Мустафа. – А я же от всего сердца, я, Кати, чувствую за вас некоторую ответственность. Ведь это я пригласил вас на проект, привез в Турцию и не могу теперь допустить, чтобы вами грубо воспользовались в своих интересах. Послушайте, Кати, я буду с вами откровенен, вы не все знаете про Эртана. Он, безусловно, очаровательный молодой человек, женщины здесь, в Турции – да и за границей многие, – от него без ума. Но вы никогда не задумывались, почему в прессе нет никакой информации о каких-то его головокружительных скандальных романах? Я скажу вам, Кати, почему. Эртан Озтюрк – гей.

О господи! Катя никак не ожидала, что любящий экивоки и эвфемизмы Мустафа выложит ей все вот так в лоб. Неужели влюбленный продюсер дошел до такой степени отчаяния, что готов был поступиться собственными принципами?

– У нас в России раскрывать ориентацию человека у него за спиной считается неэтичным, – ледяным тоном отозвалась она.

– Тут не до этики, – внезапно разошелся Мустафа. – Я это говорю не для того, чтобы поделиться с вами какими-то сплетнями. Я вас хочу спасти. Вы же понимаете, что, если информация о его ориентации просочится в прессу, карьере Эртана придет конец. А слухи уже поползли, народ любопытствует. Ведь не может быть, чтобы такой привлекательный человек жил аскетом. Что-то здесь не так. Я сам говорил Эртану, что ему нужно придумать что-то, как-то упрочить свою репутацию властителя женских сердец. Думаете, почему он поцеловал вас тогда, на балу? Именно потому, что знал – все увидят. Пускай там не было журналистов, но актеры, деятели искусств, влиятельные спонсоры – они были. И все видели. И если у кого и были сомнения в его, скажем так, мужественности, они тут же рассеялись. Но мой талантливый протеже решил на этом не останавливаться, и я теперь понимаю, что он заигрался, все зашло слишком далеко. Создавать себе алиби, играя жизнью другого человека, – это слишком. Признайтесь, он ведь предлагал вам что-то? Заворожил, очаровал, втерся в доверие, вскружил голову? Кати, постарайтесь отрешиться от эмоций и взглянуть на ситуацию трезво. Вы нужны ему только как ширма, как способ отделаться от навязчивых журналистов. Для чего вам это, подумайте! Ведь вы еще молодая привлекательная женщина. У вас еще будет шанс встретить человека, которого вы полюбите и который полюбит вас, создать настоящую семью. С чего вам губить себя, свое будущее, ради пускай и очень талантливого, но не способного дать вам женское счастье актера?

Катю в процессе этой речи то захлестывало возмущением, то передергивало от отвращения. Несколько раз она хотела обругать Мустафу последними словами и бросить трубку. И все же она чувствовала, чувствовала, как яд от его слов подспудно проникает под кожу, впрыскивается в кровь.

В самом деле, неужели она была нужна Эртану сама по себе? Немолодая, некрасивая? Женщина, пережившая жизненный крах, сломленная, еще недавно помышлявшая о самоубийстве? Пьющая, в конце концов… Ведь даже сейчас она думала о том, как бы побыстрее добраться до отеля и приложиться к мини-бару. В последние недели ее удерживали от алкоголя только работа и общение с Эртаном. Но Катя слишком хорошо знала себя, чтобы верить, что это хлипкое, шаткое равновесие продержится долго. Нет, достаточно будет сильного стресса или приступа тоски, чтобы рука снова потянулась к бутылке. Такое не проходит просто так… И поверить, что Эртан Озтюрк, блестящий молодой человек, талантливейший актер из всех, что ей доводилось видеть, непревзойденный трагик, перед которым лежало огромное будущее, в самом деле заинтересовался ею? Пусть не как женщиной, как личностью, но все же… Что, если Мустафа прав? Если Эртану всего лишь нужна ширма, чтобы заткнуть рты светским сплетникам, а она, Катя, на роль этой ширмы подходит, как никто лучше. Ведь у нее нет амбиций красавицы с кучей поклонников, как у какой-нибудь Нургуль, ведь она сама искренне полюбила Эртана, а значит, постарается не досаждать ему и сделает все, чтобы он был счастлив. В конце концов, при первой встрече Эртан показался ей ловким интриганом, и, кто знает, может быть, то впечатление и было самое верное? А после он действительно заворожил ее, опутал, отогрел своим обаянием, да к тому же ее, словно электрическим разрядом, шарахнуло силой его таланта…

И тот поцелуй в доме у Мустафы… Эртан же ничего еще не знал о ней тогда. По всему выходило, что он и в самом деле поцеловал ее, чтобы этот эпизод не прошел незамеченным…

В этот момент такси наконец, вырвавшись из многокилометровой пробки, сделав крутой вираж, лихо свернуло к отелю. И Катя с облегчением перебила Мустафу:

– Извините, не могу больше говорить. Я приехала в отель.

Она дрожащей рукой сунула мобильник обратно в сумку, отсчитала водителю деньги и вышла из машины.

Нужно было как-то успокоиться, остановить эту бешеную карусель сменяющихся мыслей в голове. Катя быстрым шагом прошла через ярко освещенный холл отеля, намереваясь свернуть к лифтам и укрыться наконец в спасительной тишине номера, когда вдруг услышала, как ее окликают из-за стойки:

– Мадам Лучникова! Мадам Лучникова!

Работник отеля в сияющей белизной отглаженной сорочке смотрел прямо на нее, и Катя нехотя повернула назад, уставилась на него вопросительно, не понимая, чем вызвана задержка.

– Мадам Лучникова, вас спрашивал джентльмен, – сообщил ей портье. – Я пытался дозвониться вам в номер, но вы не отвечали. И он решил подождать вас, – произнося это, парень посмотрел куда-то поверх Катиной головы.

Она обернулась, чтобы отследить направление его взгляда, и увидела, как навстречу ей из одного из мягких глубоких кресел холла поднимается мужчина. Высокий, темноволосый, с мощным торсом и большими сильными руками. Ее недавний муж, Павел Федоров…

В первую минуту Катя даже не удивилась. Так силен был накал захлестнувших ее эмоций, что знакомая фигура мужа воспринялась как что-то привычное, нормальное, не имеющее в данный момент ключевого значения. Лишь через несколько секунд пришло понимание. Да, это был Павел, тот самый Парфен Рогожин, за которого она когда-то вышла замуж. Павел, с которым она прожила несколько лет, которому доверяла, на которого привыкла полагаться. Павел, смешивший ее, легко подхватывавший на руки, с таким трепетным вниманием относившийся к ее работе, неизменно присылавший к премьере спектакля букет цветов. Павел, оказавшийся замешанным в каких-то грязных махинациях, беззастенчиво предавший ее, провалившийся, как сквозь землю, и ставший виновником того, что ее жизнь на три года превратилась в ад. Павел, о котором она давно уже перестала думать, к исчезновению которого научилась относиться как к некому стихийному бедствию, перевернувшему ее судьбу.

Теперь он стоял перед ней, все такой же могучий, широкоплечий, двигавшийся с тяжеловатой грацией сильного и опасного зверя, этакого громадного медведя, с виду вроде бы неповоротливого, но в нужный момент ловкого и стремительного. Катя смотрела на него и машинально отмечала произошедшие с ним за эти три года изменения. Бороду он сбрил и волосы теперь стриг короче, приобрел этакий европейский лоск, а вот глаза остались все те же – черные, опасные, горевшие каким-то темным огнем из-под широких косматых бровей.

– Катя, – окликнул он ее и растянул губы в улыбке.

Катя тряхнула головой, на секунду решив, что ее несчастная психика не вынесла потрясений сегодняшнего вечера, сыграла с ней злую шутку и теперь мучает галлюцинациями. Но мираж не рассеялся, похоже, перед ней действительно стоял Павел, из плоти и крови. И Катя медленно, двигаясь, как сквозь воду, пошла к нему.

– Ну, здравствуй, – сказал Павел и оглядел ее с какой-то даже гордостью во взгляде. – Прекрасно выглядишь. И место жительства достойное, – усмехнулся он, демонстративно оглядев сияющий огнями холл отеля. – Я рад!

Он положил свою огромную лапищу Кате на плечи, потянулся поцеловать ее, но та отвернулась и аккуратно высвободилась.

– Как ты меня нашел?

– Да как же тебя не найти? – Если Павла и смутила ее холодность, виду он не подал, продолжал балагурить, словно вернувшийся из удачной деловой поездки, довольный, любящий муж. – Про твое новое детище и в прессе, и в Интернете, и по телевизору только и твердят. Ничего сложного. И потом, – он многозначительно глянул на Катю, – кто очень хочет найти, тот всегда найдет.

Катя не совсем поняла, к чему он это сказал. Решил упрекнуть ее, что недостаточно хорошо его искала? Нелепость какая-то…

Она ждала, что теперь, при виде Павла, обида вспыхнет в ней с новой силой, что придется заново переживать всю ту боль, что причинил его неожиданный побег. Но с удивлением осознала, что не чувствует почти ничего. Так, легкую досаду от того, что приходилось вернуться к той странице своей жизни, которую она считала полностью дописанной. Как такое могло быть? Ведь она была замужем за этим человеком, считала, что любила… Неужели это новое чувство к Эртану перечеркнуло все?

– Зачем ты приехал? – устало спросила Катя.

И Павел, очевидно смирившись с тем, что благостного воссоединения не получится, перестал наконец показательно улыбаться и взглянул на нее серьезно.

– Надо поговорить.

Приглашать его к себе в номер Кате не хотелось. Мужчина, стоявший перед ней, определенно был ей чужим, и никакие воспоминания о прошлом изменить этого факта не могли. И все же понятно было, что разговор предстоит не самый приятный и вести его в общественном месте, на глазах у случайных наблюдателей, пожалуй, не стоит.

– Ладно, пойдем, – кивнула наконец Катя, твердя про себя, как мантру, что, в конце концов, этот безумный день все-таки закончится.

Войдя в номер, Федоров огляделся по сторонам и присвистнул, впечатленный.

– А дела у тебя и правда идут неплохо.

– А ты бы хотел, чтобы было наоборот? – ядовито отозвалась Катя.

И тут же рассердилась на себя. Не было никакого смысла скандалить, выяснять отношения, пытаться больнее уколоть друг друга. Этот мучительный, но необходимый разговор нужно было окончить как можно скорее. Ясно, что они с Павлом разошлись в разные стороны, нужно только решить, как побыстрее оформить развод, и распрощаться уже навсегда.

– Номер оплачивает продюсер, – примирительно добавила она, стараясь направить беседу в чисто деловое русло. – Так чего ты хотел?

Павел прошелся по комнате, разглядывая интерьер, в задумчивости провел пальцем по резной рамке, обрамлявшей картину с изображением Босфора, хмыкнул, увидев так и лежавшую на столе серебристую маску, и, наконец, обернулся.

– Катерина, послушай… Я понимаю, что ты зла на меня. Если честно, думал, ты встретишь меня даже хуже.

– Я не злюсь… – попыталась возразить Катя.

Но Павел сделал жест рукой, прося дать ему закончить.

– Со стороны, наверное, кажется, что я тебя кинул, подставил… Но, ей-богу, это не так. У меня в тот момент не было выбора. Спасибо, один человечек знакомый, мелкая сошка у федералов, вовремя предупредил, что под меня копают, что с минуты на минуту придут. Пришлось бежать – спешно, ничего не подготовив, утекать, считай, на дно морское. Поверь, мне это все удовольствия не доставило, будь моя воля, черта с два я бы куда-то сдвинулся из Москвы.

– Я понимаю, – усмехнулась Катя. – И даже не осуждаю. Чистый инстинкт самосохранения, о чем тут говорить.

– Да ты сама подумай! – с досадой взревел Федоров. – Если бы я остался, тебе же было бы хуже. Так у меня был хоть какой-то шанс подчистить хвосты из подполья, найти правильных людей, понять, кто мне дорогу перешел, разобраться… А если б я остался? Да меня бы закрыли тут же, не дай бог, и тебя бы замели, как подельницу. Ты хоть представляешь себе, сколько мне в эти три года пришлось работать, сколько рыть, сколько дыр закрывать, чтобы я сейчас мог вот так открыто, как честный гражданин, к тебе приехать.

– Честный гражданин? – переспросила Катя, действительно начиная злиться. – Павел, ты хоть сам себя послушай! Ты втемную впутал меня в какие-то свои махинации, мошенничал с фондом, который спонсировал мои спектакли, отмывал деньги. Голову мне дурил, чтобы я ни во что не вмешивалась. Попробуй, пожалуйста, представить себе, что я почувствовала, когда мне объявили, что мой муж, которого я привыкла считать успешным бизнесменом, меценатом, благотворителем, порядочным человеком, на самом деле вор и преступник.

– Тьфу ты, – сплюнул Павел, рухнул в кресло и запустил пальцы в густые темные волосы. – Катюша, ты же взрослый, умный человек. Что ты тут выступаешь как восторженный пионер-герой, а? Может, я и не был предельно честен, но ты хоть представляешь, в какой стране мы с тобой живем? И как там бизнес делается? Абсолютно чистеньких нет, ни одного. К каждому при желании можно подкопаться. Но наехали на меня не за мои, как ты выражаешься, махинации. А потому, что партнер мой, Морозов, решил, сука, выдавить меня из совета директоров компании. Подмазал, кого надо, и дело сфабриковали в два счета.

У Кати заболела голова. Снова вспомнились все те месяцы, когда ее таскали на допросы, донимали звонками и угрозами, требовали раскрыть неведомые ей криминальные схемы мужа, обвиняли в пособничестве, в мошенничестве, твердили, что, если она не раскается и не сообщит следствию имеющуюся у нее информацию, последствия будут самыми печальными. Вспомнилось, сколько она гадала тогда, правда ли, что Павел оказался преступником, или его, как это часто бывает, подставили конкуренты, обвинили несправедливо, чтобы отобрать бизнес. Теперь становилось понятно, что точного ответа на эти вопросы ей не получить никогда. Вернее, справедливы были оба варианта. И Павел не был ангелом с незапятнанной репутацией, и его конкуренты действительно приложили руку ко всей этой катастрофе. Это, конечно, если Федоров не лгал ей сейчас самым наглым образом…

Однако же самым важным было то, что теперь она уже и сама не хотела во всем этом разбираться, искать ответы на вопросы, выяснять, действительно ли у Павла не было иного выхода или он попросту безжалостно бросил ее, сбежал, спасая свою шкуру. Все это теперь было неважно, прошло, забылось, перестало волновать.

– Ладно, – устало махнула рукой Катя. – Павел, признаюсь тебе честно, у меня сейчас нет ни сил, ни желания выяснять, кто виноват и что делать. Допустим, тебя действительно подставили. Допустим, ты исчез в частности и для того, чтобы отвести удар от меня. Пойми, это уже не важно. Дело прошлое. Говори, зачем ты пришел, и, будь добр, уходи, пожалуйста. У меня был очень тяжелый день, я устала и хочу спать.

– Катька, – вдруг хрипло прошептал Павел. – Катюша… Я ужасно по тебе соскучился, – поднялся из кресла, в два шага преодолел разделявшее их расстояние и привлек Катю к себе, прижал к твердой, могучей груди.

Катя чувствовала исходящее от его сильного тела тепло и как-то отстраненно отмечала, что вся эта ситуация нисколько не волнует ее, не будоражит кровь. Ведь когда-то этот мужчина вызывал у нее желание, голова кружилась от ощущения его силы, от прикосновения его больших мускулистых рук. Сейчас же она просто терпеливо ждала, когда он выпустит ее, перестанет шарить широкими ладонями по спине, нашептывать в волосы какие-то ласковые словечки.

– Павел, – проговорила она, уперев кулаки ему в грудь. – Подожди… Ты, мне кажется, не совсем понимаешь. Я не видела тебя три года, у меня другая жизнь. Все, что было тогда… оно кончено. Мы чужие друг другу люди. Я никогда больше не смогу тебе доверять.

– Нет, – решительно взревел Павел. – Нет, ты мне не чужая. Я не спрашиваю, что и с кем у тебя было за это время. Но отпустить тебя вот так просто я не могу. Не хочу…

– Паша, ну послушай… – постаралась как можно убедительнее начать Катя.

Но Павел выпустил ее из рук, сделал несколько шагов по номеру, развернулся, снова запустил пятерню себе в волосы. И вдруг бухнул без предисловий:

– Катя, ну прости ты меня! Ну так вышло, пойми. Думаешь, я не переживал за тебя, не думал, как ты там? Да у меня сердце на куски рвалось. Если б я только мог с тобой увидеться, хоть позвонить, хоть денег немного передать… Но ты же понимаешь, этого нельзя было делать, иначе меня тут же засекли бы. И я работал, каждый день работал ради того, чтобы вернуться к тебе и сказать, что нам ничего больше не угрожает. И мне удалось. Дело закрыто. Меня никто больше не тронет, и тебя тоже. Катя, я дам тебе все, что ты хочешь. Хочешь дом? Говори где! На морском побережье, в Альпах, хоть на Северном полюсе. Назови место, и я построю его для тебя. Не хочешь дом, а чего хочешь? Театр? Свой собственный, а, Катюш? Чтобы ты там была полноправной хозяйкой, чтобы ставила, что хотела и как хотела. Хочешь? Я сделаю, ты только скажи. Ну не прогоняй меня, не нужно. Не тверди мне всю эту вашу новомодную психологическую чушь – подорванное доверие, вся фигня. Что мне сделать, чтобы ты снова начала мне доверять? Имущество на тебя переписать? Так я готов, ты скажи только.

Павел говорил горячо, отчаянно. Темный огонь в его глазах разгорался все сильнее. Теперь он еще больше напоминал Кате Парфена Рогожина, неистового и неостановимого в своей бешеной страсти разбогатевшего мужика. Кате показалось даже, будто в зрачках его пляшут отблески пламени камина, в который он швырнет сейчас толстые пачки денежных купюр. И ей неожиданно стало страшно. Что сделает этот человек, если она решительно ему откажет? На что толкнет его это исступление? Что, если он начнет копать, выяснять, кем так увлечена его жена, что и слышать не хочет о возвращении к нему? Что, если как-то узнает про Эртана и решит ему навредить?

– Я же люблю тебя, Катюша моя, дорогая моя девочка, – пробормотал Павел, снова шагнул к ней и бережно обхватил своими ручищами за плечи.

Нужно было срочно сделать что-то, как-то остановить этот пожар, обезопасить себя, а главное, Эртана. Пускай не окончательно, но хотя бы выиграть время…

– Паша, послушай, – как можно мягче произнесла Катя. – У меня через неделю премьера. Этот спектакль очень много для меня значит. Он стал моим спасением после всех этих страшных лет, я вложила в него всю душу. И сейчас я просто не могу больше думать ни о чем другом. Пожалуйста, дай мне время, не тревожь меня сейчас. Если постановка провалится по моей вине, я этого не переживу. Обещаю, я дам тебе ответ после премьеры.

Кажется, ей удалось найти правильные слова, волшебное заклинание, усмирившее пробудившегося в Федорове зверя. В конце концов, он всегда очень уважительно относился к ее работе.

– Хорошо, – послушно кивнул Павел и разжал руки, отпуская ее. – Хорошо. Я не стану на тебя давить. Но помни, после премьеры я жду ответа.

С этими словами он развернулся и вышел из номера.

Глава 9

До премьеры оставались считаные дни. И Катя усилием воли заставила себя на время забыть о личных проблемах, о мучивших ее вопросах и сосредоточиться на главном – на окончательной подготовке спектакля к показу. Павел, как и обещал, не тревожил ее, и все же порой Кате казалось, что она затылком чувствует в стамбульской толпе его жгучий темный взгляд, ловит краем глаза похожий силуэт. То ли внезапно объявившийся после трех лет молчания муж хоть и держался в стороне, но все же не спускал с нее глаз, то ли у нее просто расшалились нервы.

Эртан тоже не напоминал ей о том их разговоре, однако стоило им с Катей оказаться в одном помещении, как она всей кожей ощущала нараставшее напряжение. Как будто сам воздух сгущался, становился плотным, предгрозовым. Казалось, еще чуть-чуть, и под потолком театра начнут бить электрические разряды, вспыхивать зигзагами сухие зарницы.

Даже Мустафа вроде бы угомонился и больше не стремился раскрыть Кате глаза, очевидно, считая, что сделал все, что мог. А может, в нем тоже в конце концов победило рациональное начало, и опытный продюсер понял наконец, что нервировать режиссера перед премьерой – не самая лучшая идея.

Так или иначе, но последние прогоны проходили в нормальной рабочей обстановке. Некоторую сумятицу внесла только Нургуль, чья личная жизнь в очередной раз совершенно некстати забила ключом. В один из дней в концертный зал неожиданно явился Эмре Эрдоган, тот самый рок-музыкант, пробудивший в Давутоглу роковую страсть. Как ему удалось проскочить мимо охраны, оставалось непонятно. Должно быть, Эмре воспользовался своей известностью. А может, это сама Нургуль попросила пропустить своего возлюбленного.

Катя до сих пор не видела своими глазами героя романа Нургуль, лишь слышала от девушки, избравшей ее своей наперсницей, о том, как он талантлив, как не похож на других и какая у него тонкая ранимая душа, а потому не сразу сообразила, что внезапно ввалившийся в зал под конец репетиции полноватый мужик с длинным сальным курчавым хвостом, облаченный, несмотря на жару, в определенно требовавшие стирки кожаные брюки, и есть тот самый мятущийся поэт.

Эрдоган был безобразно пьян, притом, судя по клубившемуся вокруг него запаху застарелого перегара, в таком состоянии он пребывал уже не первый день. Прогрохотав подкованными железом тяжелыми ботинками, он остановился посреди зала, расставил ноги и чуть наклонился вперед. Кате подумалось, что похож он сейчас на быка на корриде, обводящего покрасневшими от ярости глазами арену и решающего, на кого наброситься в первую очередь. У Эмре, впрочем, как оказалось, была совершенно конкретная цель. Завидев Нургуль, уже отработавшую свои сцены, но еще не успевшую снять грим, он решительно направился к ней. Девушка, вероятно, уже знавшая, что, когда возлюбленный в таком состоянии, дела с ним лучше не иметь, попятилась и принялась лопотать что-то успокаивающее. Однако бог знает от чего разбушевавшегося рок-музыканта это не остановило, он, пошатнувшись, шагнул вперед и разразился потоком брани. Точного смысла его прочувствованной речи Катя разобрать, конечно, не могла. Однако и без знания турецкого было ясно, что Эмре обзывает звезду инстаграма последними словами. Что там такое между ними произошло, Катя не знала. Может, Нургуль одумалась и решила вернуться к не столь эксцентричному, зато богатому и надежному бизнесмену. Или Эмре приревновал ее к кому-то из труппы. А может, просто впал в неконтролируемую ярость на почве алкогольных возлияний. Как бы там ни было, но драма в зале разгоралась нешуточная. Эмре ревел во всю мощь своих рок-звездных легких, Нургуль пятилась и заикалась, а все остальные наблюдали за разворачивавшейся сценой в полном ошеломлении.

– А вот однажды на гастролях в Бердичеве артист Епишев свою партнершу Кадикову из ревности ножом пырнул, – пробасил за Катиной спиной Носов. – Прямо на сцене, да-с. В третьем акте «Дяди Вани».

– Да что ты? Насмерть? – ахнул Введенский.

– Господь с тобой, милый, – хмыкнул Морж. – Августа Павловна, царствие ей небесное, мощная женщина была, так сказать, колосс из плоти. А Епишев, прямо скажем, субтильный был мужичонка, костюм казенный только испортил, гад, и плечо Августе Павловне оцарапал. Ну уж она его тогда схватила за шкирку и швырнула прямо со сцены в оркестровую яму.

Бурное объяснение меж тем продолжалось, Катя как руководитель уже поднялась на ноги, чтобы вмешаться, вызвать охрану, когда перед Эрдоганом, как из-под земли, вырос Сережа. Он был почти на голову выше Эмре, однако явно уступал темпераментному музыканту по крепости и величине кулаков, маячил перед ним тощей вихрастой жердью. Эрдоган, кажется, поначалу даже не понял, что произошло и почему перед ним вместо Нургуль вдруг оказалось Это. Он замолчал на секунду, захлопал глазами и помотал головой, вероятно, надеясь, что назойливое видение исчезнет. Повисшей паузы было достаточно, чтобы Сережа звонко выкрикнул по-русски:

– Ты как с женщиной разговариваешь, а, урод? Тебя кто звал сюда вообще? Явился бухой в лоскуты, орет тут, ногами топает. А ну вон пошел!

Понять Сережу Эмре, конечно, не мог. Тот, очевидно, от возмущения забыл, что разговаривает с турком, и призывал его к порядку на чистом русском языке. Но смысл его речи до рок-звезды, похоже, дошел, потому что, помедлив с минуту, Эмре неожиданно чуть согнул колени, отвел назад правый локоть и вдруг точным ударом зарядил Сереже кулаком в глаз.

Все это произошло буквально в считаные секунды. Нургуль завизжала, Сережа растянулся на полу, а на руках у Эмре с двух сторон повисли подскочившие члены труппы. Катя же, наконец дозвонившаяся до охраны, крикнула в трубку по-английски:

– Сюда! В зале чрезвычайное происшествие. Скорее!

Подоспевшие охранники вывели все еще возмущенно оравшего что-то Эрдогана из помещения. Нургуль, достав откуда-то кружевной носовой платок, всхлипывая, склонилась над растерянно улыбавшимся ей и зажимавшим ладонью левый глаз Сережей. А Юрий Гаврилович внезапно объявил:

– А молодец Сергун! Быстро сориентировался, вступился за даму. Достойная смена нам растет, а? Что скажешь, Василий?

– Бланш будет ого-го, – поцокал языком Введенский. – А ведь премьера на носу…

– У кого на носу, а у кого и под глазом, – сострил Носов.

А на следующий день к Кате перед репетицией подошла взволнованная Нургуль.

– Мисс Катерина, подскажите, пожалуйста, а если россиянин женится на турчанке, она получает российское гражданство?

– Что? – рассеянно переспросила Катя, как раз обдумывавшая, как получше загримировать Сережу на спектакле, чтобы сквозь тон не проступал уже разлившийся у него под глазом, как и предрекал Введенский, лиловый фингал. – Нургуль, детка, зачем тебе это?

– Я… – забормотала красавица и вдруг залилась горячим румянцем. – Понимаете, Сережа… Мы вчера с ним вместе ушли после репетиции, много говорили…

«На каком это языке, интересно», – подумала про себя Катя. Ей еле-еле удалось добиться, чтобы Сергей правильно произносил вызубренный англоязычный текст. Было очень сомнительно, что с такими знаниями он сможет поддерживать непринужденную беседу с девушкой.

– И я вдруг поняла, что именно его искала всю жизнь, – блестя глазами, призналась Нургуль. – Он такой смелый, такой благородный. Вы видели, как он вчера за меня заступился? Не побоялся этого проклятого Эмре, рисковал жизнью…

«Ну это уж, пожалуй, преувеличение», – отметила про себя Катя.

– А какой он красивый… Волосы как золотое поле… – не унималась Нургуль. – Как этот ваш русский поэт… Эзэнин? Он мне вчера рассказывал…

– Есенин. Эти волосы взял я у ржи, – усмехнулась Катя, подумав про себя, что Сергей вчера, видимо, разошелся не на шутку, очаровывал девушку самыми классическими способами. – Ладно. Я поняла, что Сережин поступок поразил твое воображение. Но тебе не кажется, милая, что про свадьбу думать пока рано?

– А он вчера мне предложение сделал, – смущаясь, сообщила Нургуль. – Обещал с мамой познакомить. Говорил, поехали вместе в Россию, отвезу тебя на… как это? «Дача»?

– О господи!

Катя едва не расхохоталась, представив себе изящную, изнеженную, капризную Нургуль на шести сотках где-нибудь в Тульской области.

– Вы узнаете для меня про гражданство, хорошо? – с надеждой спросила Нургуль.

– Хорошо, узнаю, – поспешила кивнуть Катя, про себя надеясь, что и эта вечная любовь Давутоглу успеет закончиться до премьеры спектакля.

Пока, однако же, Сережа и Нургуль повсюду ходили вместе и в перерывах между сценами ворковали, как влюбленные голубки.

– Зато не пьет, – довольно резюмировал Юрий Гаврилович.

Наконец, настал день премьеры. Мустафа, в последнее время все суетившийся, заказывавший афиши, оплачивавший рекламные материалы в прессе, на телевидении и в Интернете, созванивавшийся со спонсорами, вдруг притих, затаился, как будто боясь сделать лишний вздох, лишнее движение, чтобы не нарушить сложившуюся перед спектаклем атмосферу. Катя и сама чувствовала то напряжение – хорошее, продуктивное напряжение, – что словно накрыло, объединило всех занятых в постановке людей – не только актеров, но и звуковиков, световиков, гримеров, рабочих сцены и прочих. Главным теперь было сохранить это напряжение до вечера, до той минуты, когда занавес раздвинется и явит зрителям знаменитую скамейку на Патриарших, чтобы труппа не коротнула преждевременно, не взорвалась раньше, чем нужно. Катя чувствовала себя дирижером, кукловодом, главнокомандующим, той, в чьих руках сходятся все ниточки, все нервные окончания участников постановки. Теперь все зависело только от нее, от того, удержит ли она в руках вожжи, справится ли с управлением, успеет ли передать каждому частичку своего настроя – кого ободрить, кого приструнить.

Вот именно за это она и любила свою профессию, потому и не мыслила без нее жизни. Это была квинтэссенция всего режиссерского мастерства, акме, тот самый миг, когда только от тебя зависит, сложатся ли такие отдельные, такие своеобразные звуки в одну стройную, многоголосую и переворачивающую душу симфонию, или так и будут звенеть кто во что горазд.

Зрители начали съезжаться в театр чуть ли не за час до начала представления. Катя временами поглядывала в установленные за кулисами мониторы, в которых просматривался весь зрительный зал, со входа и до самых близких к сцене рядов. Мустафа не подвел, спектакль действительно получил международный резонанс. Катя узнавала многих известных театральных режиссеров, деятелей искусств из Франции, Италии, Великобритании. Была и пара человек из России. В восьмом ряду, к примеру, Катя разглядела Сомова, того самого директора театрального центра, в котором она когда-то служила главным режиссером. Того самого, что так жестко выставил ее за дверь вскоре после скандала с исчезновением Павла. Интересно, этот-то зачем здесь? Официально его точно не приглашали, кому он тут нужен. Неужели за свои деньги приехал посмотреть? Да нет, конечно, наверняка был в Стамбуле по каким-то своим делам, а сюда попал случайно…

Были в зале и известные актеры и прочие медийные лица. Катя не была уверена в том, что все они явились сюда из любви к искусству. Скорее всего, нашумевшая премьера, обещавшая стать одним из главных культурных событий года в Азии, была отличным шансом лишний раз засветиться, мелькнуть в прессе, завести перспективные знакомства и, возможно, заключить выгодный контракт на новый фильм или театральный проект. Многих Катя узнавала, по некоторым лицам скользила рассеянным взглядом, отмечая, что где-то точно их видела, но, вероятно, большого впечатления они на нее не произвели, потому что точно не запомнились. Была тут видная фигуристая блондинка, сыгравшая главную роль в недавно прогремевшем приключенческом сериале, невысокий британец с крайне унылым выражением лица – ее партнер по фильму и с недавних пор, кажется, по жизни. По соседнему от них ряду пробирался здоровенный мускулистый немец – звезда боевиков и военных картин. А неподалеку от него Катя заметила потрясающей красоты парня, которого точно видела в каком-то фильме, только никак не могла вспомнить в каком. Тот держался с отчетливой холодностью, высоко задирал свой точеный классический подбородок и свысока оглядывал собравшуюся публику кошачьими глазами, как бы намекая на то, что все должны быть благодарны ему за то, что соизволил почтить своей удивительной красотой это сборище.

В дальнем ряду Катя неожиданно заметила Павла. Вот, значит, как, выкроил время, пришел взглянуть на ее новую постановку. А впрочем, тут она к нему несправедлива. К ее работе Федоров всегда относился с подчеркнутым уважением. Катя, правда, подозревала, что явился он сюда не столько ради самого спектакля, сколько ради того, чтобы ускорить процесс принятия ею окончательного решения. Решительно мотнув головой, чтобы в нее не лезли абсолютно ненужные сейчас мысли, Катя заставила себя забыть о Павле, развернулась и пошла во внутренние помещения театра.

За полчаса до начала, прежде чем занять свое место в режиссерском кресле, на специально отгороженном возвышении в зале, рядом со световиками и звуковиками, Катя собрала всех актеров в самой просторной гримерке. Уже в костюмах, загримированные, они смотрели на нее – кто с волнением, кто в предвкушении. Нургуль, казалось, вообще была в полуобморочном состоянии, бледная до зелени и с дрожащими губами. Носов, профессиональный артист, уже переключился, сбросил маску завзятого остряка и театрального летописца и полностью погрузился в роль, вместо него на Катю теперь, хищно скалясь, глядел настоящий Азазелло. Британец Солсбери был собран, спокоен, явно настраивался на нужную волну, чтобы безукоризненно отработать своего персонажа. Катя поначалу опасалась смотреть на Эртана, боялась сбиться с мысли, переключиться на личное. Но взглянув на него краем глаза, вдруг поняла, что тот в данную минуту не помнит ни об их отношениях, ни о том, что ждет ее решения. В запачканной и порванной на плече белой хламиде, со слипшимися от пота и крови волосами, с заостривишимися от перенесенных мук чертами лица, он сейчас казался тут, среди взволнованных, настраивающихся на работу актеров, совершенно чужеродным. Будто бы реальный бродячий проповедник Иешуа Га-Ноцри, каким-то чудом перенесенный из древней Иудеи в современный театр в центре Стамбула. И Катя мысленно поблагодарила его – за удивительный талант, за профессионализм, в каком-то смысле ставший и для нее уроком, не позволивший расслабиться, отвлечься от дела и задуматься о своем.

– Друзья, – откашлявшись, обратилась к актерам Катя. – Для нас с вами наступает самый ответственный момент. Я хочу, прежде всего, поблагодарить вас всех за отличную работу, за высокий класс мастерства, который каждый показал на репетициях, и глубокое понимание произведения. Я верю в вас, дорогие мои. Скажу только несколько напутственных слов.

Катя по опыту знала, что от этой ее последней речи перед началом во многом зависит то, как пройдет спектакль. Перед ней сейчас стояла задача зажечь каждого, настроить, загипнотизировать, если можно так выразиться, глубоко погрузить в ткань искусства. И потому у нее нашлось по паре реплик для каждого участника постановки.

– Сережа, дорогой, вы помните, да? Сцену в психиатрической больнице нужно дожать. У вашего Ивана там рушится привычная картина мира, не забудьте. Патрик, напоминаю вам, что мы немного изменили рисунок сцены на балу. Петр Венедиктович, вы не забыли, что я вам говорила про сцену пожара? Отлично!

На Эртана же Катя лишь взглянула и ничего не сказала, прекрасно понимая, что никакие ее напутствия ему не нужны. Лишнее слово может только помешать ему, сбить с уже пойманного ритма.

Уже заканчивая речь, она обернулась к Нургуль:

– Милая моя, вы потрясающе красивы сегодня. Настоящая Маргарита – преданно любящая женщина с чертовщинкой во взгляде.

Красавица благодарно просияла ей в ответ, порозовела щеками, и Катя поняла, что рассчитала правильно. Уверенная в своей красоте, в том, что выглядит на все сто, Давутоглу должна была почувствовать себя в своей стихии, собраться и выдать наилучший результат, на который была способна.

Сережа обернулся к Нургуль, окинул ее влюбленным взглядом и сжал запястье красавицы. Солсбери сухо кивнул, точно выверенными фразами поблагодарил Катю за напутствие и выразил уверенность в том, что все пройдет отлично, а затем удалился в свою гримерную. Введенский и Пестриков вполголоса заговорили о чем-то по-русски, засмеялись и тоже отправились занимать свои места. Тяжелой поступью прошествовал мимо Кати Мурат Эргенч, уже облаченный в белый плащ с кровавым подбоем и с укрепленным на жестких густых волосах с проседью золотым обручем. Вслед за ним к выходу двинулся Эртан. Катя скользнула по нему взглядом и снова поразилась тому, как выглядел сейчас человек, еще недавно непринужденно шутивший, смеявшийся, с вежливым интересом беседовавший с коллегами. Сейчас Озтюрк весь был как оголенный нерв, нечеловеческое напряжение звенело в нем, испариной поблескивало на висках, проглядывало в выступивших на шее жилах. И Катя вдруг поняла, о чем он говорил ей тогда, в сквере. Те его слова о дьявольской силе, ломающей их, творческих людей, выкручивающей, заставляющей отдавать себя без остатка, выкладываться до последней капли крови, внезапно предстали перед ней в ином свете. На своем веку она повидала немало актеров – хороших и посредственных, чудовищно переигрывавших и способных одним мимолетным жестом, взлетом брови довести зрительный зал до нервного исступления. Но такой отдачи, такой болезненной страсти, заставляющей буквально выдирать у себя из груди сердце и представлять его, еще пульсирующее, кровоточащее, на суд толпы, она не видела никогда. К Эртану было страшно прикоснуться, казалось, тронь пальцем – и он взорвется, рассыплется в прах сверкающими осколками. И Кате вдруг стало страшно. И стыдно, как будто бы она, зная о такой особенности Эртана, об этом душевном выверте, надломе, позволяющем Озтюрку играть так, как не дано никому больше, бессовестно пользуется этим в своих целях, безжалостно тащит его на верную гибель ради собственных профессиональных амбиций. Ведь какой же должен быть откат после такого напряжения? Какой силы обратная реакция? Полное оцепенение, неспособность сказать хоть слово, пошевелить рукой? Или кромешная душевная опустошенность, черное засасывающее ничто внутри?

Додумать эту мысль Катя не успела. Эртан, сосредоточенный, весь погруженный в роль, прошел мимо нее и исчез в темном коридоре. И почти сразу же из динамиков зазвенел первый звонок. Катя на секунду прикрыла лицо ладонями, про себя досчитала до пяти, выпрямилась и отправилась на свое место. Пора было начинать.

Свет в зале стал медленно гаснуть. Какое-то время зрители еще шумели – переговаривались, откашливались, шелестели чем-то, а затем все стихло. И тут же из динамиков полились торжественные звуки из «Фауста» Гуно. Занавес разъехался в стороны, и Катя мгновенно перенеслась в Москву тридцатых, увидела перед собой подплывшее розовым закатное небо, старинные дома, скользящих по пруду уток. Услышала шелест лип, перезвон трамваев, выкрики разомлевшей от жары продавщицы: «Пиво! Квас! Вода газированная!» В уходящей куда-то в глубь сцены аллее показались два человека: один – длинный темпераментный юноша в лихо заломленной на затылок кепке, из-под которой свешивались непокорные вихры, второй – приземистый, основательный мужчина средних лет, в костюме и при галстуке, типичный интеллигент.

Катя неосознанно подалась вперед, пристально следя за всем, что происходит на сцене, не упуская ни одной детали. В данную минуту она перестала быть собой, Катей Лучниковой, москвичкой тридцати трех лет, театральным режиссером. Она словно слилась со спектаклем в единое целое, стала одним огромным организмом со всеми его участниками. На ближайшие три часа у них теперь была одна на всех кровеносная система, одни легкие, то раскрывавшиеся во всем объеме, глотая воздух, то напряженно сжимавшиеся в груди. Наверное, с научной точки зрения это звучало нелепо, но Катя всем существом чувствовала, что от того, насколько она сосредоточена, от того, как дышит, как мыслит, что ощущает внутри, зависит происходящее на сцене. В сложных сценах она шевелила губами, вместе с актерами беззвучно проговаривая текст, и неосознанно предвосхищала их жесты. Как будто бы действительно дирижировала спектаклем не на физическом, а каком-то более глубинном, ментальном, а может, и органическом, уровне.

Спектакль шел хорошо, это Катя могла сказать точно. Все актеры работали слаженно, действовали в едином ритме. Никто не выбивался, не фальшивил, не перетягивал одеяло на себя. И Катя, все еще глубоко погруженная в саму ткань постановки, чувствовала, как в груди постепенно разливается теплое чувство удовлетворения. Конечно, подводить итоги было еще рано, до финала оставалось еще больше часа. Но Катя уже видела, что никто сегодня не подвел. Нургуль не выпала из образа, не забыла все, чему Катя ее учила, Солсбери, несмотря на перестановки в касте, подошел к роли Воланда со всей отдачей, Сережа не сбился по неопытности и не перепутал английские слова. Все шло, как надо, и зрители принимали спектакль именно так, как Кате хотелось. Со своего места она слышала временами одобрительный гул в зале, а иногда, в особенно эмоциональных местах, даже женские вскрики.

И вот действие стало приближаться к концу. Уже состоялась казнь бродячего проповедника Иешуа Га-Ноцри, отгремел бал у Сатаны, Маргарите возвратили Мастера. Настало время финальной сцены. Катя была взвинчена до предела. Проживавшая каждую сцену спектакля, пропустившая через себя кульминацию, она вся напряглась, натянулась, как струна, в ожидании развязки. Подалась вперед, к перегородке, отделявшей ее от пространства зрительного зала и сцены, вцепилась в нее до побелевших костяшек. Всем своим существом она сейчас была там, вместе со своими героями, вместе с Воландом, Коровьевым, Маргаритой. Вместе с Мастером.

Высоко в темном небе висела луна, освещая мертвенным серебристым светом всадников, спустившихся на каменистый утес как будто бы из самого ночного мрака. Возглавлял процессию сам Князь Тьмы – не человек, но некий символ, образ, архетип, средоточие Темноты, которая не всегда несет зло и без которой Свет не был бы светом. То ли гримеры хорошо потрудились над Солсбери, то ли все дело тут было в профессиональном мастерстве британца, но Катя с изумлением вглядывалась в черты его лица. Невозможно было сказать сейчас, красивое оно или безобразное, спокойное или устрашающее. В нем просто как будто бы не было ничего человеческого, ничего, подходящего под привычные категории. Могучая темная сила, бессмертный дух и вечный судия, вот кем представал сейчас актер, исполнявший роль Воланда. Рядом с ним замерла на краю обрыва его свита – Бегемот, еще недавно проказливый кот или глумливый толстяк, теперь принял образ печального тоненького юноши-пажа (в этой сцене его играл молодой турецкий актер), на месте Коровьева – Фагота оказался рыцарь с мрачным, не знающим улыбки лицом. Азазелло утратил свои хищные клыки и бельмо на глазу и принял холодный и страшный облик демона смерти.

– Сегодня такая ночь, когда сводятся счеты, – негромко произнес Воланд, и от голоса его, казалось, по всему залу пробежала дрожь.

Женщина, стоявшая на краю скалы вместе со всеми, уже не напоминала ни модную московскую даму тридцатых годов, ни отчаянную ведьму, принимавшую обнаженной сатанинских гостей. Лицо ее теперь светилось какой-то тихой внутренней красотой, свободной от косметических ухищрений, красотой, не желающей нравиться, существующей как будто сама по себе. «Молодец, Нургуль!» – отметила про себя Катя. Девушка все-таки поняла, чего она от нее хотела, и сейчас не суетилась, не фальшивила, не переигрывала. Просто спокойно, отрешенно смотрела перед собой, как существо, которому человеческое любопытство и другие суетные эмоции уже чужды, существо, познавшее в жизни вещи другого, высшего порядка.

И, наконец, Мастер. Его облик тоже изменился. Исчезла больничная пижама – теперь он был облачен в свободный белый хитон. Пропала куда-то кое-как выбритая голова – волосы Мастера теперь ниспадали на плечи, легкими волнами развевались при порывах ветра. Движения, еще недавно мелкие, неуверенные, порой чересчур резкие, стали плавны и исполнены внутренней силы. Но главным было то, как переменился его взгляд. Световики, которым Катя не раз давала указания на этот счет, выхватили прожекторами из окутывавшей всех героев тьмы лицо Мастера, и на зрителей глянули невероятные, чистые, познавшие смертную муку – и все равно исполненные любви к каждому глаза Иешуа.

Катя почувствовала, как по спине ее, вдоль позвоночника, побежали мурашки. От этого взгляда некуда было деться, от него невозможно было скрыться, спрятаться. И вместе с тем он не пугал, не судил, не пытался вывести на чистую воду. Он как будто бы проникал в самую душу и принимал тебя вместе со всеми тайными мыслями и смутными страстями.

– Мне хотелось показать вам вашего героя, – снова заговорил Воланд, на этот раз обращаясь к Мастеру. – Около двух тысяч лет сидит он на этой площадке и спит, но, когда приходит полная луна, как видите, его терзает бессонница.

Мощный луч прожектора прорезал темноту и высветил плоскую каменистую площадку, располагавшуюся напротив героев и отделенную от них пропастью. На площадке, в глубоком кресле сидел, обессиленно опустив голову на руки, человек в белой мантии. Крепкие широкие плечи его, плечи неутомимого воина и бесстрашного полководца, были опущены, словно измученные неподъемной ношей, черты лица, крупные, резкие, искажены от страдания. «Невыносимого», – сказала бы Катя, но нет, страдание это тем и было страшно, что его можно было вынести, пережить. Именно это и произошло с человеком, он пережил его и продолжал переживать вот уже две тысячи лет.

– Она мучает не только его, но и его верного сторожа, собаку, – продолжал Воланд, указав на лежавшего у ног Пилата крупного пса. – Если верно, что трусость – самый тяжкий порок, то, пожалуй, собака в нем не виновата. Единственное, чего боялся храбрый пес, это грозы. Ну что ж, тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит.

Катю в эту секунду словно хлестнуло что-то по глазам, и слова Воланда набатом зазвенели в голове. Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит. Ну, конечно. Ведь это так просто. Как же она до сих пор не понимала…

– Он говорит одно и то же, – неслось со сцены. – Что и при луне ему нет покоя и что у него плохая должность. Так говорит он всегда, когда не спит, а когда спит, то видит одно и то же – лунную дорогу, и хочет пойти по ней и разговаривать с арестантом Га-Ноцри, потому что, как он утверждает, он чего-то недоговорил тогда, четырнадцатого числа весеннего месяца нисана.

– Ну что же, теперь ваш роман вы можете кончить одною фразой…

И Катя, все продолжавшая твердить про себя, как мантру, слова про участь любимого, увидела, как Мастер шагнул к самому краю обрыва, как прожектор снова высветил его лицо – умное, сильное, одухотворенное, как засветились теплым внутренним светом его удивительные глаза, исполненные милосердия и прощения, как Мастер протянул руку к Пилату и крикнул звучным голосом, отчего, казалось, дрожь пробрала всех сидящих в зале:

– Свободен! Свободен!

И в ту же секунду задрожали, заколебались островерхие скалы, загремели, осыпаясь, камни, загрохотал горный обвал, и все сгинуло во мраке. А затем в еще не осевших клубах черной каменной пыли вспыхнула серебристым светом лунная дорожка, на которой стоял, тревожно оглядываясь, пятый прокуратор Иудеи Понтий Пилат, кажется, впервые в жизни испытывавший неуверенность. Рядом с ним, настороженно подняв голову, стояла его верная собака Банга. А из темноты к нему шагнул туда тот, кого он так ждал, – Иешуа Га-Ноцри. Или Мастер. Или некий вневременной образ, символ чистой и сильной души, без остатка отдающей себя людям. И Пилат улыбнулся своим измученно-надменным лицом и зашагал рядом с ним. Но потом вдруг остановился, напряженно взглянул на него и проговорил:

– Боги, боги, какая пошлая казнь! Но ты мне, пожалуйста, скажи, ведь ее не было! Молю тебя, скажи, не было?

– Ну, конечно, не было, – хриплым голосом ответил ему спутник и улыбнулся, отчего и на суровом, изрезанном морщинами лице Пилата зажглась умиротворенная улыбка, – тебе это померещилось!

Голос его, теплый, мягкий, успокаивающий, словно пробрался и Кате в душу, усмирил разрывающие ее на части тревоги, успокоил сомнения. И лунная дорожка перед глазами вспыхнула ярче сквозь мокрые от слез ресницы.

Пятый прокуратор Иудеи уходил вдаль вместе со своей верной собакой, и выхваченные прожектором из темноты тени их медленно скользили по заднику сцены, становясь все меньше и меньше. Катя же, следя за ними глазами и вслушиваясь в отголоски голоса Иешуа, понимала, что для нее все уже давно решено.

Господи, да о чем она вообще думала, как могла сомневаться? Ведь все очевидно, она просто не сможет существовать без этого мужчины, без его голоса, умеющего быть и бархатно-нежным, и звонким, как перезвон колокольчика, и суровым. Без его улыбки, то ободряющей, согревающей, то растерянной и робкой. Без разговоров с ним, без его историй о прошлом, без его надрывных признаний. Без его любви, пробудившей ее от ледяного оцепенения. Расставшись с ним, она обречет себя на вечную муку, как несчастный прокуратор Иудеи, вот так же будет терзаться лунными ночами и не находить себе места.

Разделить участь того, кого ты любишь… Ну, конечно! Какие бы ни раздирали его противоречия, внутренние демоны и комплексы, она с радостью разделит все это на двоих и будет счастлива сознанием, что хоть немного облегчила его ношу. Что бы ни ждало их – пусть это будут сплетни, насмешки, назойливые папарацци, стремящиеся вытащить на свет грязное белье, это не важно. Пускай Мустафа и ему подобные пытаются «открыть ей глаза», пускай злобно шепчутся за спиной. Она стойко все примет и ни разу не пожалуется, не пожалеет о принятом решении. Так и должно быть.

«Все будет правильно, на этом построен мир».

Катя смотрела, как скрываются вдали Иешуа и Пилат. Как затем гаснет лунная дорожка и медленно опускается занавес, и не видела ничего вокруг. Зал ревел, восторженно встречая премьеру. Аплодисменты не смолкали ни на секунду. Вокруг раздавались выкрики:

– Браво! Невероятно! Превосходно!

Кто-то всхлипывал, кто-то громогласно восхищался.

Ею же сейчас владело только одно побуждение – бежать туда, за кулисы, к Эртану. Сказать ему «да», повиниться за то, что столько дней изводила его молчанием, за то, что смела еще в чем-то сомневаться. Обнять его, уткнуться лицом в его теплое плечо и не расставаться с ним уже никогда больше.

Однако прежде нужно было еще выйти на поклоны. Катя спустилась со своего места и проскользнула на сцену, за занавес. Нашла глазами Эртана, улыбнулась ему, надеясь хотя бы глазами, улыбкой показать ему, что она решила, что ее ответом будет «да». Но Эртан, кажется, не понял, скользнул по ней рассеянным взглядом, будто не видя. По его напряженному, покрытому каплями пота лицу, по плотно сомкнутым губам и игравшим на щеках желвакам Катя поняла, что он еще не вышел из роли, не вернулся в реальность. Ей вспомнилось, каким болезненно сосредоточенным, взвинченным до последнего нерва показался он ей перед началом спектакля. Тогда она осознала, что невероятный накал актерского мастерства, который Эртан выдавал на сцене, достигался за счет полного отрешения от себя, от своей сущности, необъяснимого нечеловеческого напряжения, глубочайшего погружения в персонажа, в ткань произведения. Понятно было, почему после такого Эртану требовалось больше времени, чем другим, чтобы прийти в себя.

«Ничего, – решила про себя Катя. – Пройдут поклоны, овации и поздравления, и я приду к нему. К черту банкет после премьеры, к черту все эти пиар-мероприятия. Ему сейчас нужен полный покой, тепло и забота. И я дам их ему, а если кто попытается помешать, – тут она недобро вспомнила назойливого Мустафу, – будет иметь дело со мной».

Больше ни о чем она подумать не успела, ее с двух сторон подхватили за руки, занавес раздвинулся в стороны, и Катю ослепило блеском софитов, оглушило ревом толпы и громом аплодисментов.

Поразительно, ведь именно этого она была лишена три года – признания, восхищения ее творчеством, достойной оценки. Однако же громогласные восторги зрительного зала сейчас мало ее трогали. Катя по натуре не была тщеславным человеком. В своей профессии она любила именно рабочий процесс. Любила и результат – когда он соответствовал ее ожиданиям и усилиям. Но вот громкий успех всегда волновал ее исключительно как доказательство того, что она не зря занимается своим ремеслом, как гарантия того, что будут и новые постановки, новые спектакли. Вот и сейчас, слушая восторженные выкрики, Катя не чувствовала никакой эйфории, лишь спокойное удовлетворение от того, что ее работа удалась.

Да, спектакль получился, в этом не было никаких сомнений. А это означало, что для всех задействованных в нем людей открывались впереди прекрасные возможности. Мустафа Килинч, задумавший и осуществивший постановку такого масштабного спектакля, стал для многих из труппы настоящим добрым гением, исполнителем самых смелых, самых несбыточных желаний. Все занятые в театре актеры в одночасье стали звездами европейско-азиатской сцены. Для тех, кто был уже известен в Европе, этот проект стал новой ступенью в карьере. А для начинающих артистов вроде Сережи или тех, чья слава до сих пор ограничивалась только Россией, этот спектакль стал воротами на мировую сцену, открыл для них совершенно новые возможности. Катя видела вокруг себя довольные лица, всей кожей впитывала охватившую труппу атмосферу большого успеха.

На сцену дождем сыпались цветы. Катя знала, что в Европе букеты на драматических представлениях – редкость. Наверное, тут сыграло роль то, что в зале было много русской публики, не желавшей и за рубежом отказываться от традиций. Нургуль, теперь уже явно больше не робевшая, оказавшаяся в своей стихии, была нагружена букетами, как прилавок в цветочном магазине. Кате и самой досталось несколько, и теперь она неловко удерживала их в руках и вертела головой, прикидывая, куда бы их пристроить. К сцене текли и простые зрители, и именитые представители театрального и киношного мира. Катя видела, как блондинка из нашумевшего сериала сердечно поздравила Солсбери, с которым, вероятно, была знакома по совместным проектам. А надменный красавец с кошачьими глазами, которого она разглядела в зале перед началом спектакля, вкрадчиво улыбаясь, вложил Эртану в ладонь что-то маленькое и блестящее. Тот быстро взглянул на него, поблагодарил кивком, и даритель тут же скрылся в толпе. Но когда Эртан взмахнул рукой, глядя в зал, Катя увидела, как в пальцах у него блеснула под софитами золотым краем маленькая искусно выделанная подковка, вроде той, что потеряла во дворе дома на Садовой Маргарита.

Когда отгремели аплодисменты и участники спектакля спустились в зал, ее тут же принялись рвать на части. Мустафа, раскрасневшийся, возбужденный, тряс ее руку, многословно благодарил, едва не пускал слезу, твердя, что именно так себе все и представлял, что Катя помогла ему осуществить многолетнюю мечту. Его сменила Нургуль, со слезами на глазах расхваливавшая Катин режиссерский талант, сделавший из нее театральную актрису. А потом откуда ни возьмись выплыл Сомов и, кхекая и запинаясь, принялся вещать о том, что все, произошедшее тогда в Москве, досадное недоразумение и что в его театре Катю всегда ждут с распростертыми объятиями. Как Катя и предполагала, на премьеру он попал случайно, его привел сюда приятель, высокопоставленный чиновник, у которого Сомов как раз гостил.

Это был именно тот момент, о котором она мечтала все эти три года, изредка выныривая из бездны отчаяния. Момент, доказывающий, что ее гонители были не правы, что однажды они поймут, как сильно ошибались, и приползут молить о прощении. Она же, вежливо улыбнувшись, спокойно сообщит им о том, что в их заинтересованности больше не нуждается, т. к. теперь, в своем новом профессиональном положении, сама выбирает, где и что ей ставить. Однако же в данную секунду Катя не испытывала ни злорадства, ни мстительного торжества. А лишь досаду от того, что все эти излияния задерживали ее, не давали добраться до Эртана, которому, видимо, уже удалось улизнуть за кулисы.

Она лавировала во все не иссякавшем потоке желающих поздравить и поблагодарить ее лично, спеша отговориться парой вежливых слов и удрать тоже. Но в толчее, окруженная беснующейся от счастья толпой, никак не могла этого сделать. Где-то там, позади, пару раз мелькнул Павел, и Катя внезапно преисполнилась благодарности к шумной толпе, не дававшей бывшему мужу к ней подобраться. С ним она поговорит потом, объяснит все, объявит, что остается в Турции, и им нужно как можно скорее оформить развод. В конце концов, чем он сможет ей помешать?

Рассуждая так, Катя постепенно продвигалась к лестнице, ведущей на сцену, на каждом шагу останавливаясь, чтобы ответить на очередную любезность. В конце концов, когда до вожделенных ступенек остался только шаг, она, уже не заботясь о манерах, резко бросила очередному жаждущему ее внимания гостю, что вернется через минуту, и поспешила за кулисы.

Тишина, царившая здесь, буквально оглушила ее после стоящего в зале рева. Он доносился и сюда, во внутренние коридоры концертного зала, но тут звучал приглушенно, словно рокот штормящего моря. Мимо Кати пронеслась, цокая каблуками, актриса, игравшая Геллу, вероятно спешившая вернуться к восторженной публике, и снова все стихло.

Катя быстро зашагала по коридору. В груди болело от нахлынувших эмоций, кончики пальцев холодели от предвкушения. Еще минута, две, и она окажется рядом с Эртаном, прижмется к нему, ощутит идущее от него тепло и нежность. Объяснит, что теперь всегда будет рядом, кем бы он ни был, каким бы он ни был. Просто потому, что не сможет без него существовать, что будет благодарна за любое внимание, которое он сможет ей дать.

Катя заглянула в гримерную, где частенько находила Эртана после репетиций, но там было пусто. Куда же он делся? Да и где она видела его в последний раз? Кажется, на сцене, во время поклонов…

Она двинулась дальше по коридору, распахивая двери в комнаты, прислушиваясь к каждому звуку. И, наконец, расслышала отдаленные голоса, где-то там, у служебного входа. Один из них точно принадлежал Эртану. Обрадовавшись, что поиски наконец увенчались успехом, Катя двинулась в сторону маленького коридорчика, ведущего к запасному выходу. Тут было уже полутемно, лампы не горели, рассеянный свет доносился лишь от светильников в другом конце коридора. Однако же Катя еще издали разглядела направляющиеся к выходу два силуэта, один из которых, без сомнений, принадлежал Эртану. Окликнуть его она почему-то не смогла, в горле пересохло, и какая-то смутная тревога не давала вздохнуть. Катя видела, как Эртан взялся за ручку двери, развернулся, оказавшись к ней спиной. А вот его спутник – его Катя не узнавала – в последний момент обернулся через плечо, увидел ее, но не остановился. Наоборот, приобнял Эртана рукой за плечи и поспешно вытолкнул за дверь. Но сам замешкался на пороге, быстро сказал что-то, очевидно, объяснил, что что-то забыл и догонит через минуту.

Катя застыла на месте, не понимая, что происходит, почему вдруг Эртан задумал сбежать с собственной премьеры и что это за человек, так настойчиво уводивший его из театра. Человек этот меж тем приближался, остановился перед Катей, окинул ее надменно-насмешливым взглядом. И вот тут она узнала его – это был тот самый поразительно красивый, высокомерный парень из партера, подаривший Эртану золотую подковку. Несмотря на тягостные предчувствия, Катя невольно залюбовалась его невероятно притягательным, скульптурно вылепленным скуластым лицом, полными свежими губами, сейчас кривившимися в глумливой ухмылке, кошачьими, бирюзово-голубыми глазами, смотревшими на нее прямо и бесстыдно. Под этим взглядом ей стало неуютно. Незнакомец как будто бы знал про нее все, понимал, зачем она искала Эртана, что хотела ему сказать, и смеялся над ней, безжалостно, с осознанием собственного превосходства.

– Я ищу Озтюрка-бея, – зачем-то объяснила она, смутившись. – Вы не знаете, куда он направился?

– Озтюрка-бея, – протянул надменный красавец, выпевая английские слова с бархатным средиземноморским акцентом. Снова окинул Катю взглядом, в котором сквозило лишь какое-то холодное, брезгливое любопытство, и внезапно доверительно сообщил: – Не думаю, что вам стоит его искать. В ближайшие несколько часов Эртан-бей будет очень, очень занят.

Должно быть, лицо у Кати вытянулось, потому что незнакомец вдруг расхохотался, резко, отрывисто, продемонстрировав два ряда идеальных, снежно-белых зубов. Затем развернулся и, горделиво откинув голову, зашагал к выходу.

И в ту же секунду у Кати в голове наконец щелкнуло, пазл сложился, все недостающие детали встали на места, и Катя ужаснулась открывшейся ей картине происходящего. Теперь она вспомнила, где видела этого человека. Эту хищную, холодную ухмылку, эти кошачьи глаза, такие притягательные и злые одновременно, этот мраморно-прекрасный торс, прикрытый разорванной батистовой рубахой, эти выгоревшие на солнце, струившиеся золотистыми прядями волосы, выбивавшиеся из-под красной банданы.

Это был исполнитель одной из главных ролей в сериале «Отчаянные», сыгравший прославившегося своей жестокостью средиземноморского пирата греческий актер Андреас Адамиди.

Глава 10

На море был шторм. Черная, казавшаяся в темноте густой и вязкой вода вздымалась волнами и с ревом обрушивалась на берег, злобно шипя, оседала пеной на камнях. Катя, находясь в какой-то прострации, спотыкаясь и с трудом удерживая равновесие, прошла всю полосу пляжа, и море, будто бы рассердившись на нее, разошлось еще пуще, ударило сильнее, так, что накатившая волна захлестнула Кате ноги до самых колен, осыпала холодными колкими брызгами лицо и волосы. В туфлях сразу захлюпало, длинный подол вечернего платья облепил икры, но от этого ледяного «душа» Кате парадоксально стало легче. Словно хлесткая пощечина от Черного моря слегка отрезвила ее, вернула к реальности. Катя, передернув плечами, прошипела хохочущей у ног черной бездне: «Не дождешься!» – и отошла от воды на несколько шагов.

Ветер налетал порывами, завывал в зубчатых башнях старинной крепости, располагавшейся по левую руку. Каменные стены ее, грубые могучие строения хищно щерились в ночное небо. И Кате почему-то представилось, как дрожат сейчас спрятавшиеся там, под древними карнизами, летучие мыши. Стать бы и ей одной из них, метаться быстрой тенью под замковыми сводами, пугая случайно забредших туда поздних туристов. Все было бы лучше, чем бродить ветреной штормовой ночью по Стамбулу, не разбирая дороги, не представляя, куда тебя занесла нелегкая.

Она и правда не помнила, как оказалась здесь, в районе крепости Румели, неподалеку от моста Султана Мехмеда Фатиха. Когда стало ясно, с кем сбежал из театра Эртан, она поняла, что не сможет сейчас снова оказаться в восторженной толпе, под прицелами камер, просто не выдержит, заорет дурным голосом, ударит кого-нибудь, заплачет. Нужно было последовать примеру Эртана и просто удрать – быстрее, пока никто не заметил ее исчезновения, не побрел за кулисы в надежде ее найти. И пускай все на нее ополчатся за то, что исчезла вот так, не почтила зрителей, не поздравила коллег. Хуже будет, если она останется, а в итоге сорвется и поведает кому-нибудь, что ее возлюбленный только что сбежал от нее со своим любовником.

Как глупо, господи! И как больно! Ведь она знала, на что шла, Эртан ей честно во всем признался. Как же не предвидела такой ситуации? Как не предсказала, до чего это будет оскорбительно и невыносимо.

Катя быстро прошла по пустынному коридору, заглянула в комнату, выделенную ей под кабинет. На столе, словно в насмешку, стояла огромная корзина цветов, ее любимых пионов, и оттого воздух в кабинете весь напитан был приторно-сладким ароматом. Катя машинально коснулась цветов, тянувших к ней свои пышные головки, и оцарапала палец об угол приложенной карточки. «Как всегда, великолепно! – было выведено на ней от руки, поверх фабричного золоченого текста. – Катюша, преклоняюсь перед талантом. Люблю! Павел». Ну, конечно. Он ведь всегда присылал ей цветы в день премьеры. Она просто успела об этом забыть за последние три года. А он, оказывается, помнил, расстарался, пионы отыскал. Видимо, очень не хотел стать бывшим мужем.

А вот от Эртана не было ничего. Ни букета, ни какого-либо еще знака внимания. Разве он не должен был бы поздравить будущую невесту с успешной премьерой? Ведь именно так поступил бы любящий мужчина…

Катя сухо, холодно рассмеялась и вдруг испугалась самой себя. Да что с ней такое, что за сумасшествие? Стоит одна в пустом кабинете и хохочет непонятно над чем. Хуже того, в собственном смехе ей послышался отголосок смеха Андреаса. Вот так же издевательски он хохотал над ней самой несколько минут назад.

Нет, нужно было бежать, поскорее скрыться отсюда, пока она окончательно не сошла с ума. Катя схватила сумку, накинула на плечи плащ и поспешно вышла из комнаты. Она выскользнула из концертного зала в ту же дверь, за которой, холодно и резко смеясь, скрылся Андреас. Ни его, ни Эртана снаружи, конечно, уже не было. Сели в такси? Может быть, этот побег был у них спланирован заранее? И теперь они несутся в быстром автомобиле по ночному Стамбулу, обнимаются, держатся за руки и смеются, до слез хохочут над тем, как ловко всех провели. И ощущение азарта захлестывает их, пузырьками шампанского вскипает в крови, и радость от встречи кружит голову… Ей ведь хорошо известно, каково это. Она и сама чувствовала то же, когда катила по Стамбулу на лихом «Харлее», прижимаясь к Эртановой спине.

«Прекрати! Прекрати это!» – приказала она самой себе. Но проклятые мысли отказывались подчиняться приказу…

Сколько же улиц сменилось у нее перед глазами, прежде чем она оказалась в этом районе, среди рыбацких поселений, у стен старинной крепости? Сколько раз она сворачивала куда-то, садилась в такси, выходила, шла, не разбирая дороги, отрешенно смотрела на разноцветные городские огни, рекламы, витрины?

Один раз Катя увидела сквозь большое, до земли, окно свадьбу в каком-то из ресторанов. Кажется, гуляла компания из России. Невеста была чудо как хороша. Юная, стройная, свежая, как цветок лилии, в легком белоснежном платье и покачивающемся на светлых волосах венке. И Катя, глядя на нее, почувствовала, как в горле образуется горький комок. Это вот такой она себя возомнила? Юной счастливой новобрачной? Боже, какая жалкая, постыдная чушь.

После того, как море окатило ее холодной волной и слегка привело в чувство, Катя отошла от кромки воды, присела на какой-то каменный выступ, обхватила себя руками за плечи, в тщетной попытке согреться. Перед глазами, сколько ни старайся забыться, вставали непрошеные картины. Представлялось, как Эртан – ее Эртан… Или не ее? Или она просто решила считать его своим?.. Как Эртан смотрит на этого сказочно красивого парня влюбленными глазами, так, как никогда не посмотрит на нее. Как у него от нахлынувших чувств хрипит и ломается голос. Как он протягивает руку и проводит подрагивающими пальцами по его виску, скользит вниз по острой скуле к щеке, к губам. И Андреас, усмехаясь бесстыдно и счастливо, прихватывает губами кончики его пальцев.

«Прекрати!» – снова приказала себе Катя и не в силах больше выносить эту муку, размахнувшись, хлестнула сама себя по щеке.

Надетое на средний палец крупное серебряное кольцо оцарапало губу, и Катя ощутила во рту привкус крови.

Так. Спокойно. Нужно прийти в себя. Она что-то совсем расклеилась, если так будет продолжаться, ее увезут отсюда прямо в психушку.

Катя поднялась на ноги, огляделась по сторонам и решительно направилась туда, где мерцали разноцветные огоньки. Все нормально, там люди, там тепло. Нужно прекратить этот бессмысленный бег на месте. Она сейчас согреется, перекусит чем-нибудь и выпьет. Да, выпьет обязательно. Это поможет поставить на место голову и перестать изводить себя.

В конце концов она забрела в прибрежный рыбный ресторанчик. Небольшой, но уютный, светлый, где штормовая ночь сразу показалась не такой страшной. Посетителей здесь было немного – в основном местные и парочка случайно зашедших туристов. Катя подсела к стойке, над которой развешаны были для антуража разнообразные морские атрибуты – штурвал, куски каната, высушенные морские звезды, и заказала раку.

Первый глоток крепкого, отдающего ментолом и анисом напитка сделал свое дело. По телу прокатилась горячая волна, а за ней разлилось приятное тепло. В мыслях образовалась относительная ясность, тоска, черными хлопьями поднимавшаяся откуда-то изнутри, унялась. Вот только ранку на губе слегка щипало.

Катя осушила первый стакан, заказала еще, чувствуя, как постепенно наполняется энергией. Боль притупилась, ее сменило какое-то странное лихорадочное веселье, жажда деятельности.

«Что, в конце концов, случилось?» – рассуждала сама с собой Катя, машинально двигая по столу рюмку с плескавшейся в ней раки. – Ты ведь знала, кто он такой? Знала, он сам тебе рассказал. И про Андреаса знала, верно? Верно! Почему же тогда так отреагировала? Не ожидала, что он появится сегодня? А должна была ожидать, должна была быть готова. Или ты думала, что признание Эртана – это все шуточки, не имеющие отношения к реальности? Нет, дорогая, именно такой и будет твоя реальность, если ты согласишься выйти за него. А ты ведь уже и согласилась, по крайней мере, внутри себя».

Как же быстро забыла она все, о чем мысленно твердила, глядя сегодня на финальную сцену спектакля. Разделять участь любимого… Это ведь тоже часть принятого ею решения. Вот она, его участь. А значит, ей, Кате, следует принимать и эту часть его сущности. Иначе все, передуманное ею, лишь пустая бравада, и ничего больше.

Черт возьми, ей уже слишком много лет, чтобы лгать самой себе. Нужно признать – сегодня вечером ее накрыло дикой, нестерпимой, отключающей сознание ревностью. Совершенно непростительной ревностью, если учесть, что Эртан заранее ее обо всем предупреждал. Такого нельзя допускать, иначе их союз выйдет мучением для них обоих. Нужно просто принять как факт, что то, что связывает Эртана с Андреасом, ее не касается. Их отношения лежат совершенно в другой плоскости. Ведь Эртан говорил ей, что она – половинка его сущности, тот человек, на которого он равняется. Не пустые же это были слова! Он любит ее, любит по-настоящему, несмотря ни на что. И она только несколько часов назад клялась себе, что этого ей будет достаточно.

Катя осушила последнюю рюмку, решительно тряхнула головой, чувствуя, как в теле постепенно пробуждается подхлестнутая алкоголем энергия, поднялась из-за стола и попросила бармена:

– Вызовите мне такси, пожалуйста!

До сих пор Катя еще не бывала в стамбульской квартире Эртана, знала только адрес – он сам когда-то записал его ей, на случай, если его срочно нужно будет найти, а телефон разрядится. И сейчас она с интересом разглядывала здание, к которому подвезло ее такси, – высоченный небоскреб из стекла и бетона, не имеющий ничего общего с тем уютным светлым домом, где прошло детство Эртана. Напротив располагалась территория какой-то крупной больницы. Кате видны были ворота с красным крестом, а за ними возвышалось несколько больших корпусов, окна которых светились в темноте мертвенным голубоватым светом. Странное соседство…

Код от двери, по счастью, тоже был ей известен – Эртан тогда продиктовал ей его вместе с адресом. Иначе сейчас ей не удалось бы проникнуть в охраняемое здание. Катя на лифте поднялась на нужный этаж, остановилась перед дверью – совершенно обычной, ничем не намекающей на то, кто за ней живет. Занеся руку над кнопкой звонка, она задумалась на минуту, что скажет Эртану. И тут же обругала себя. Сейчас, после нескольких рюмок раки, все казалось таким простым и очевидным. Ну о чем тут думать, ведь это Эртан, человек, который понимает ее не просто с полуслова – с полувзгляда. Так неужели они не найдут общего языка, не смогут спокойно обсудить то, что произошло сегодня вечером? А скорее всего, и не станут они об этом говорить. Зачем? Ведь целью ее было объявить Эртану о том, что она согласна стать его женой. Это она и сделает. И никакие его другие связи не смогут встать между ними. Вот и все.

Андреас… Это ведь только плотское увлечение. Эртан и сам говорил ей, что даже в разгар романа не был уверен, есть ли тут место глубоким чувствам, или их связывает только страсть. А сегодня… Он перенервничал из-за роли, она же сама видела, в каком он был состоянии перед премьерой. Наверное, не совсем пришел в себя по окончании спектакля, увидел парня, с которым им когда-то было хорошо вместе, поддался порыву. Недоразумение – и ничего больше. Нужно быть полной идиоткой, чтобы из-за такой ерунды все рушить…

Успокоив себя этим, Катя наконец решилась и надавила на кнопку звонка. Он разразился звонкой трелью. Приглушенная музыка, раздававшаяся из-за двери, оборвалась. В квартире что-то зашелестело, грохнуло. Затем чей-то незнакомый голос буркнул:

– Ну наконец-то!

И дверь распахнулась.

Катя от неожиданности отшатнулась, шарахнулась в сторону и застыла, расширенными глазами глядя на того, кто предстал перед ней в дверном проеме. Это был Андреас Адамиди – без рубашки, в одних лишь голубых джинсах с расстегнутой верхней пуговицей. Волосы его были встрепаны, припухшие губы изгибались в довольной ухмылке, по обнаженной рельефной груди медленно ползла капелька пота. В кошачьих бирюзовых глазах плескалась томная пьяная радость. И, как нарочно, словно судьба специально издевалась над ней, он сейчас казался еще более красивым, чем там, в театре. Прекрасный юноша, изнеженный и порочный, злой и очаровательный, неотразимый в своем простодушном торжестве, с которым он сейчас мерил Катю взглядом.

– Эртан-син, это не суши! – промурлыкал он, оглядываясь через плечо. – Слышишь меня, капитан Дрейк? – повторил он, назвав Эртана по той его роли в «Отчаянных». – Это очередная твоя трепетная поклонница пришла посмотреть на свой идеал в домашней обстановке.

В затуманенных глазах его блеснули злобные искорки, и Катя поняла, что прекрасный грек, конечно, узнал ее. Не мог не узнать. Он ведь видел ее на сцене и после, в коридорах концертного зала. А значит, говорила в нем сейчас вся та же едкая ревность, что и ей разбередила душу этой ночью.

Однако же от этого осознания было вовсе не легче. Она почему-то никак не предполагала, что Адамиди все еще может быть с Эртаном, и теперь… Что же она теперь должна была делать, как себя повести? Выставить его за дверь? Но на каких основаниях.

– Ну что же вы застеснялись, заходите. Мы гостям всегда рады, – продолжил тем временем Андреас и, больше не обращая на Катю внимания, побрел куда-то в глубь квартиры.

В голове мутилось, грудную клетку стиснуло болезненным спазмом. И все же Катя двинулась за ним, все еще решительно настроенная прояснить ситуацию, дать Эртану понять, что она не отвернулась от него и не отвернется, несмотря ни на что.

В квартире царил страшный бардак. Катя споткнулась о валявшуюся на полу пустую бутылку, которая, звякнув, откатилась в угол. В воздухе плавал сладковатый гашишный дым. Краем глаза Катя увидела дверной проем, ведущий в спальню с растерзанной постелью, с валявшимися на полу сброшенными впопыхах предметами одежды. Но Андреас прошел не туда, а в гостиную, где на низком обтянутом кожей диване сидел, бессильно откинув голову на спинку, Эртан.

Всклокоченный, бледный до синевы, в распахнутой на груди рубашке, он сейчас больше, чем когда-либо, походил на сорванный, начинающий увядать цветок. Кате показалось, что за эти несколько часов он исхудал до болезненного состояния – щеки запали, нос заострился, под измученными, затянутыми какой-то чумной поволокой глазами залегли черные круги. Он тоже явно был пьян до почти невменяемого состояния. Наверное, и не только пьян, если судить по разбросанным по низкому стеклянному столику крошкам гашиша и обрывкам папиросной бумаги. Услышав Катины шаги, он резко выпрямился, нетвердо качнувшись от быстрого движения. Между остро выступавших ключиц мелькнула золотая подковка на цепочке – та, которую преподнес ему сегодня вечером Андреас. Эртан поглядел на Катю и улыбнулся. Улыбка вышла растерянная, беззащитная и такая жалкая, что у нее больно захолонуло сердце. Вот так же он улыбался ей в тот день, когда она вызверилась на него из-за того, что он никак не мог выйти на нужный такт. Покорно, сломленно, не пытаясь оправдаться.

– Ты приехала… – пробормотал он и вдруг принялся как-то суетливо оглядываться по сторонам. – Зачем? Зачем ты приехала?

– Вот и мне интересно! – вставил Андреас. – Признавайся, паскудник, вскружил бедной женщине голову? Наобещал с три короба? И не жалко тебе этих несчастных?

– Это не то… – слабо попытался возразить Эртан, – тут другое… Это Кати… – но тут же обессиленно уронил голову на руки.

– Ну конечно, другое, – фыркнул Андреас. – Ваша режиссерша оказалась настолько талантлива, что внезапно обратила тебя в натурала. Себе хоть не ври! – проговорив все это беззлобно, лишь с едкой насмешкой, Андреас игриво толкнул Эртана рукой в плечо и, не дождавшись реакции, обернулся к Кате: – Выпить хотите? Давайте я за вами поухаживаю, раз хозяин дома не в состоянии. Ну вы должны его простить. Он очень, очень устал. Выложился по полной, – он кивнул в сторону спальни и нахально ухмыльнулся.

Кате казалось, что ее занесло в кошмарный сон, в какую-то дикую фантасмагорию, словно сошедшую с полотен Босха. Дело было уже даже не в ревности, хоть и она никуда не делась, продолжала ядом сочиться по венам. Главным же было то, что Эртан – вот такой, каким был сейчас, казался ей совершенно незнакомым человеком. Чужим, отстраненным, будто бы даже и не узнающим ее и лишь жадно следившим глазами за Андреасом.

Тот же, продолжая вещать что-то издевательское и глумливо усмехаться, поставил перед ней стакан виски. Катя машинально потянулась к нему и сделала несколько глотков, надеясь, что к ней вернется былая уверенность. Но этот жуткий туман, этот морок дьявольской ночи только сгустился еще сильнее. Голова закружилась, и захламленная комната поплыла перед глазами.

Андреас плюхнулся на диван рядом с Эртаном, не спуская с Кати глаз, по-хозяйски обхватил его за плечи, притянул к себе, смачно поцеловал в губы. Эртан мотался в его руках тряпичной куклой. Казалось, будто тело его утратило всякую твердость, будто из него вытащили до сих пор державший его каркас, и теперь руки его, ноги и голова болтались и дергались в стороны, как у Арлекина из кукольного театра.

– И что вы сидите, как на похоронах? – внезапно недовольно рявкнул Андреас. – Скучно! Эртан, у тебя кокса нет?

Тот, все так же не приходя в сознание, качнул головой.

Андреас, которому, кажется, действительно уже надоело задирать Катю, поерзал на месте, со скучающим видом поглазел по сторонам и, наконец, произнес:

– С вами тут заснешь, пожалуй. Знаете что, дорогие мои драма-квин, давайте дальше без меня. А я танцевать хочу!

Он вдруг подскочил с дивана, молодой, резкий, весь кипящий энергией, пружинящий в каждом своем движении.

– Не уходи! – вскинулся Эртан, окинув его чуть просветлевшим взглядом.

Потянулся было за ним, но тут же снова без сил рухнул на диван.

– Нет уж, развлекай свою унылую гостью сам, – отрезал Андреас, на ходу натягивая футболку. – Если соскучишься, ты знаешь, где меня искать!

Он как-то ловко впрыгнул в стоявшие у входной двери ботинки, сунул в карман мобильник и через минуту уже вылетел из квартиры, захлопнув за собой дверь.

Катя с Эртаном остались вдвоем. Катя отстраненно понимала, что ей нужно бы радоваться этому. Исчез злой гений, поработивший Эртана, подчинивший его своей воле. Казалось, наступила та самая минута, когда ей наконец можно было сказать все, что она задумала, растормошить его, заставить вспомнить обо всем. Но как это сделать после такого чудовищного фарса? Как вообще разговаривать с этим новым Эртаном, которого она до сих пор не знала?

– Не злись на него, – прервав раздумья Кати, прохрипел вдруг Эртан. – Он не такой на самом деле. Просто ревнует, переживает. Андреас – хороший парень, добрый, благородный. Это я, я измучил его, я такое с ним сотворил.

Сказав это, он вдруг вскочил с дивана. Куда только подевалась его апатия? Теперь всем его существом словно завладело дикое возбуждение – но дурное, болезненное возбуждение. Заставлявшее бесцельно метаться по комнате, нигде не находя себе места.

Больше всего Катю поразило то, что куда-то бесследно исчезла его обычная завораживающая грация, плавность и точность движений. Дерганый, как кукла с разболтавшимися шарнирами, он бросился к окну, всплеснул руками, схватился за голову, а затем замер, привалившись лбом к стеклу. У Кати, когда она сейчас смотрела на Эртана, рождалось внутри странное ощущение. Она прекрасно знала, каким органичным умел быть Эртан на сцене, как точно, без малейшей фальши, он демонстрировал чувства своего героя, передавал его состояние. Сейчас же он напоминал ей плохого актера, чудовищно переигрывал, ломался и кривлялся, как еще недавно делала Нургуль. Катя видела по глазам, что его и в самом деле терзает страшная душевная мука. Это от нее он с первого же взгляда показался ей таким разбитым, сломленным, растоптанным. Это она лихорадочным огнем горела в его глазах. Но в то же время Эртан как будто бы упивался ею, наслаждался этим самоуничижительным выступлением. Будто бы смертельно раненный герой драмы, благодаря взвинченным до предела нервам не подозревающий о своем ранении и неумело изображающий на сцене агонию.

– Ты ошиблась, Катя! О, как ты ошиблась! – забормотал он и обернулся к ней.

– В чем ошиблась? – как можно мягче спросила она.

Нельзя было поддаваться, заражаться от него этой сухой истерикой. Пускай хоть кто-то в этом больном спектакле сохранит здравый рассудок. Как бы невыносимо, как бы мучительно это ни было.

– Ошиблась, когда делала замену в касте, – нехорошо улыбнувшись, пояснил Эртан.

Он резко развернулся, пошатываясь, прошел по комнате, подцепил стоявшую на комоде ополовиненную бутылку и, запрокинув голову, принялся жадно пить из горлышка. Потом утерся тыльной стороной ладони, посмотрел на Катю, бледный, пьяный, весь какой-то разболтанный, нечеткий. И вместе с тем поразительно красивый, даже более пленительный, чем обычно. Как будто бы раньше его облик был слишком идеальным, гладким, слепящим, ошарашивающим своим совершенством. Теперь же в нем вдруг проступили изъяны, сделавшие его более глубоким, более земным и человечным, – круги под глазами, нервная морщинка у губ, болезненная худоба. И этот взгляд, мятущийся, дикий, от которого Кате хотелось бежать, забиться куда-нибудь, прикрыть глаза руками. Лишь усилием воли она заставила себя остаться на месте и, испуганная, измученная, продолжала смотреть на этот бездарный безжалостный спектакль.

Что он имел в виду, когда сказал, что она ошиблась? Что он должен был все же играть Воланда? Неужели Эртан в этом своем пьяно-наркотическо-неврастеничном угаре вообразил себя князем Тьмы?

– Ты страшный человек, Катя! – меж тем нараспев продолжил Эртан. – Стра-а-ашный! Ты смотришь на меня и видишь что-то свое. Не то, кем я являюсь на самом деле. Видишь какого-то честного, благородного, самоотверженного, доброго парня. А ничего этого во мне нет. Нет, Катя! Единственное, чем я владею, это мой проклятый талант – талант, позволяющий мне проживать за день миллион сущностей. Если бы ты знала, как я ненавижу его, как ненавижу эту проклятую многоликость, благодаря которой сам уже не помню, какой я.

– Перестань, – попробовала успокоить его Катя.

Поднялась с дивана, шагнула ближе, протянула руки. Ей хотелось обнять Эртана, прижать его к себе, как усталого расстроенного ребенка. Дать ему выкричаться, выплакаться. Но тот, судорожно дернув ртом, отпихнул ее от себя.

– Вот оно! Вот, о чем я говорю, Катя! Эта твоя доброта, это терпение, снисходительность… Ты даже не представляешь себе, как это жестоко. Ведь я понимаю, что ты видишь меня другим, и мне страшно тебя разочаровать. Я постоянно живу в панике, в ужасе от того, что однажды глаза у тебя раскроются, и ты поймешь, с кем связалась. Но сегодня… – Он снова схватился за бутылку, выхлебал из нее остатки виски и с отвращением отшвырнул на пол. – Сегодня такая ночь, когда сводятся счеты…

– Эртан, ты устал. Тебе нужно отдохнуть, пойдем, ты приляжешь, – пыталась увещевать его Катя.

Хотя от одной мысли о том, чтобы войти в ту комнату со смятой постелью, ее всю передергивало. И в голове снова начинали мелькать навязчивые картинки о том, как Андреас гладит Эртана по груди, по плечам, запускает пальцы ему в волосы, целует…

А тот вдруг, словно услышав ее мысли, заметался по гостиной, как будто бы забыв о Кате. Забился, как мотылек, влетевший в комнату, привлеченный ярким светом лампы, и теперь отчаянно пытающийся выбраться. Провел рукой по столу, пошарил по карманам, схватил сумку, вывалил на пол ее содержимое и принялся лихорадочно в нем копаться. Наконец, заметил то, что искал, а именно свой мобильник, рывком поднес его к уху. Кате благодаря громкому динамику слышно было, как сначала из трубки завывали гудки, а затем на звонок ответили, и на заднем фоне загремела быстрая танцевальная музыка.

– Где ты? – проорал Эртан в телефон. – Где? В «Slope»? Что ты там делаешь?

Кажется, Андреас – Катя поняла уже, что Эртан звонил именно ему, – ответил что-то резкое, потому что лицо Озтюрка дернулось, и он забормотал ласково:

– Ну не нужно, Андреас. Я прошу… Я… Не знаю. Может быть. Хорошо… Хорошо!

Он отложил мобильник, несколько секунд смотрел в пол. Уголок рта его дергался, пальцы подрагивали. Затем поднял голову и заметил Катю, вспомнил, наконец, что она все еще здесь, и он так и не закончил свою речь.

– А-а-а… – протянул он, затем тряхнул головой, встретился с Катей взглядом и снова заговорил, путано, сбивчиво, словно мыслями был уже не здесь. – Ты ошиблась, когда делала замену в касте, Катя. Ошиблась потому, что видишь во мне лучшее, видишь то, чего во мне нет, а может, и не было никогда. Я – не Иешуа, Катя. Я – Пилат! Трусость, трусость мой главный порок. Я жалкий трус, Катя, мне не хватило смелости быть тем, кто я есть. И за это я расплачиваюсь… Но по подлости своей расплачиваюсь не один. Я всех, всех вас тяну за собой, всех хочу искупать в том же дерьме за то, что вы имели неосторожность испытать ко мне добрые чувства. Я так трогательно вещал тебе тогда про семью, про позор… Ты ведь поверила, признайся? А на самом деле я просто струсил, побоялся презрения, насмешек. И отказался от себя. Андреас понимает это и не питает иллюзий на мой счет. На свою беду, он слишком сильно меня любит, чтобы сделать то, что следовало бы – плюнуть мне в лицо и отвернуться. Соглашается на эти тайные встречи, постыдные, грязные… А ты?

– Что я? – заторможенно переспросила Катя.

Ей уже даже не было больно. Всю душу словно выдрали из нее и безжалостно расколотили на мелкие осколки. Она же, онемевшая, омертвевшая, почти равнодушно наблюдала за тем, как они рассыпаются в бесплотную пыль. Нужно было уходить отсюда. Да, уходить. Здесь ей ничего уже не наладить, не спасти. Однако сил пошевелиться не было, и Катя все продолжала сидеть, откинувшись на спинку дивана, и смотреть на бесновавшегося Эртана.

– Ты! Ты ведь тоже меня полюбила. Я заставил тебя меня полюбить, убедил в том, какой я необыкновенный… Признайся, Мустафа говорил тебе о том, что я тебя использую? Ну так это правда, Катя. Не как ширму, нет… Я питался твоей любовью, твоим восхищением, упоением от мысли, что ты, даже зная все обо мне, все равно можешь думать о том, чтобы связать со мной свою жизнь. Да ты с ума сошла, Катя! Посмотри на меня! Посмотри внимательно! Зачем тебе это? Ведь даже сейчас, ломая перед тобой эту комедию, я знаешь, о чем думаю? О том, что Андреас, злой на меня, пьяный и обдолбанный, отрывается в ночном клубе. Что сейчас он с досады снимет там кого-нибудь и поедет к нему трахаться. И меня перекручивает от ревности, до удушья, до тошноты. А ты все смотришь на меня чистыми глазами… Я не могу, Катя, пощади! Уходи отсюда! Уходи, убирайся!

– Эртан… – попробовала она перебить.

Но тот вдруг схватил ее за руку, рванул на себя, заставив подняться с дивана, и принялся подталкивать к двери, приговаривая:

– Уходи! Уходи и никогда не возвращайся! Иначе я брошу тебя здесь, поеду за ним и привезу его сюда, наплевав на то, что ты здесь. Ты же не хочешь этого, Катя? Не хочешь смотреть на нас? Ведь нет же?

У Кати не осталось сил. В горло словно натолкали битого стекла. Руки и ноги повисли, бесполезные, как плети. А внутри все застыло, как, бывает, немеет десна после укола анестезии. Словно наблюдая за происходящим откуда-то со стороны, с отстраненным сухим любопытством, она позволила Эртану вытолкать себя за дверь, медленно спустилась на лифте вниз и, опустошенная, вывернутая наизнанку, не представляющая, что теперь делать, прошла несколько шагов, пересекла тихую в такой час улицу и присела на край больничного забора. Буквально через несколько минут к дому подъехало такси, и Катя видела, как из подъезда, все такой же разболтанной вихляющейся походкой, вылетел Эртан, неловко залез на заднее сиденье и, должно быть, поехал искать Андреаса. Ведь тот, очевидно, в том телефонном разговоре предупредил его, что если Эртан не приедет, он найдет, с кем провести ночь.

Все закончилось. Наверное, так и должно было быть. Их связала постановка, совместная работа над спектаклем. Должно быть, Эртан, отдававшийся творчеству без остатка, невольно спутав личное и деловое, сам поверил, что испытывает к ней какие-то чувства. Но теперь, когда все завершилось, их больше уже ничего не связывало. Это Андреас был в его жизни величиной постоянной. А она, Катя, стала величиной случайной.

Такси умчалось прочь. Катя посидела еще немного. Небо постепенно начинало светлеть. Над горизонтом разгоралась багряная полоса. Где-то запели птицы, и вдруг, словно по волшебству, воздух наполнили глубокие красивые, падающие мерно, как тяжелые капли воды, звуки утреннего намаза. Это мечети просыпались по всему огромному городу, возвещая наступление утра, объявляя, что этой страшной сумбурной ночи пришел конец. И Катя, будто напитавшись силами от этих звуков, нетвердо поднялась на ноги и пошла вдоль по улице, оглядываясь в поисках такси.

Когда автомобиль высадил ее у подъезда «Хилтон Босфорус», было уже светло. Солнце выкатилось из-за горизонта и теперь оглядывало подвластный ему мир, проверяя, не стряслось ли тут чего за время его отсутствия. По-прежнему ли стоят горы, плещутся моря, бегут реки. По-прежнему ли эти букашки, называющие себя людьми, суетятся, решая свои мелкие, не имеющие никакого значения в контексте существования вселенной, проблемы.

Катя, зажмурившись от этого беспощадного яркого света, вошла в холл. Ни на кого не глядя, не разбирая дороги, двинулась к лестнице. И остановилась, потому что проход ей загородила массивная фигура.

– Катюша, – пророкотал над головой голос Павла. – Слава богу! Ты исчезла вчера, я страшно беспокоился. Думал уже по больницам звонить…

Прежде Катя, наверное, едко ответила бы, что в последние три года он не проявлял о ней никакого беспокойства, понятия не имея, во сколько она возвращается домой. Но сейчас, после пережитого этой страшной мучительной ночью, после проклятого фарса, который вымотал ей всю душу, после того, как нелепые смешные мечты ее оказались сломаны, втоптаны в грязь, на сарказм не осталось уже никаких сил. И Павел, огромный, могучий, возвышающийся над ней Павел показался вдруг единственным спасением в этом расползающемся по швам мире. Прижаться к нему, отдаться в его широкие сильные руки, закрыть глаза… И не думать больше ни о чем.

Катя подняла голову, заглянула в покрасневшие от бессонной ночи глаза Федорова и сказала еле слышно:

– Паша, увези меня домой.

Глава 11

Морская гладь была расцвечена полосами – бирюзовыми, небесно-голубыми, насыщенно-синими. Солнечные лучи, дробясь о поверхность воды, вспыхивали золотыми и серебряными искрами, такими яркими, что больно было смотреть. Ветра не было, не было и волн. Море лишь размеренно дышало и чуть плескалось белоснежной пеной у берега, ласкаясь к тяжелым темно-серым камням, как котенок. Воздух пах этими самыми нагретыми солнцем древними, как мир, камнями, сосновой смолой, солнцем и солью.

Катя вдохнула поглубже, и отчего-то ей показалось, что к безмятежно-приморским ароматам примешивается что-то тревожное – запах металла, крови, дымного чада. Она огляделась по сторонам, но кругом, куда хватало глаз, все было залито солнцем, нигде и намека не было видно на какое-то неблагополучие. Затем Катя глянула вниз, туда, где располагалась небольшая деревянная пристань, по сути, всего лишь маленький частный причал, рядом с которым покачивался на воде белый катер. Там, на причале, деловито готовили катер к выходу в море двое. Один – высокий, стройный, удивительно плавно, ладно двигавшийся мужчина в полосатой футболке, второй – вихрастый румяный мальчик лет четырех в белых шортиках. Катерине с ее наблюдательного пункта, из беседки, находившейся чуть выше по берегу, виден был лишь его затылок.

Мужчина опустился на колени, развязывая канат, которым катер привязан был к буну. Мальчик же, устав ждать отца, сбежал с пристани, протопал босыми пятками по деревянным ступеням и махнул прямо в воду. Катя почувствовала вдруг, как ее захлестнуло тревогой. Не просто тревогой – жесточайшим парализующим страхом. Вскинув голову, она заметила, как, словно в мгновение ока, потемнело небо, заволновалось море, и вот уже на горизонте поднялась огромная, темная, шипящая багряным буруном волна и с бешеной скоростью покатилась на мальчика.

Катя вскочила на ноги, чувствуя, как рвется из груди сердце, как немеют от ужасного предчувствия пальцы. Нужно было окликнуть мальчишку, приказать ему бежать оттуда, скорее выбираться на берег. Она открыла рот, но вдруг поняла, что не помнит, как его зовут. Имя мальчика вертелось на языке, но поймать его Катя не могла, как ни пыталась. Тогда она решила позвать его отца, обернулась к нему и изо всех сил выкрикнула:

– Эртан!

Но с губ слетел лишь хриплый сдавленный шепот. Мужчина не услышал ее, не услышал и мальчик. И Катя бросилась вперед сама, сбивая ноги о камни, сорванно дыша и с каждым шагом понимая, что не успевает, что черная монолитная глыба воды все ближе, что еще несколько секунд, и она с ревом поглотит мальчика, утащит его за собой.

Мокрая юбка облепила колени, мешая бежать, рукав платья, разорванный о ветку дерева, хлопал на ветру, но Катя все рвалась, все мчалась вперед, из последних сил успела дотянуться, схватить мальчика за запястье, и в ту же секунду их опрокинуло невероятной, неизмеримой силой, скрутило, потащило, лишило зрения и слуха. Катя оказалась в абсолютной черноте, в толще воды, без начала и конца. Солнечные лучи не проникали сюда, звуки не долетали, и понять, куда грести, чтобы выбраться на поверхность, было невозможно. Беспощадная воронка засасывала их, и Катя, слабея от удушья, от ужаса, билась на пределе угасающих сил, чтобы все-таки выбраться отсюда, вынырнуть, а главное, вытащить мальчика.

Последним рывком, чувствуя металлический привкус крови во рту, теряя сознание от сдавившей грудь тяжести, она все-таки вырвалась на поверхность, жадно глотнула воздуха и выволокла за собой ребенка, чью руку все это время судорожно сжимала, боясь выпустить в сумасшедшем водовороте.

– Малыш, ты жив? Жив? – хрипло крикнула она, тормоша бессильно повисшее на руках тельце.

И в ту же секунду изумилась тому, что тот, кого она из последних сил вытаскивала из бездны, оказался вовсе не ребенком. Теперь руки ее цеплялись за широкие плечи какого-то парня. Перед глазами темнело от сильнейшего напряжения, и, когда парень обернулся, Катя не сразу смогла рассмотреть его лицо. А рассмотрев, отшатнулась в страхе. На нее, скалясь своей глумливой ухмылкой и довольно щуря бирюзовые кошачьи глаза, смотрел Андреас Адамиди. Брезгливым жестом он стряхнул с плеч ее руки и промурлыкал:

– Скучно с тобой. Танцевать хочу.

А затем, отвернувшись, крикнул:

– Эртан, ты готов?

– Готов! – весело отозвался с пристани Эртан.

Катя увидела, как он легко, пружинисто спрыгнул в катер и, склонившись к воде, протянул руку Андреасу. Тот уцепился за нее, подтянулся и тоже запрыгнул на борт. Катя, все еще едва дышащая после пережитого, чувствуя, как в груди надсадно болит, словно там что-то надорвалось, пока ее мотало в водовороте, бросилась за ним и вцепилась в край катера. Пальцы соскальзывали с влажного пластика, промокшая одежда тянула ко дну.

– Эртан! – отчаянно позвала она.

Тот перегнулся к ней через борт, и у Кати сбилось дыхание – так случалось всегда, когда она видела перед собой его прекрасное лицо, его удивительные прозрачные, чистые, мудрые и понимающие глаза.

– Эртан, подожди! Возьми меня с собой! – холодея от страха, попросила она.

И Эртан улыбнулся ей этой своей нежной, все понимающей, чуть рассеянной улыбкой. Улыбнулся и, все так же продолжая смотреть Кате в глаза, завел мотор. Катер взревел и рванулся с места. А Катю, рыдающую, почти парализованную от боли, от пережитого предательства, едва живую, отбросило в сторону и вышвырнуло на острые прибрежные камни.

На тумбочке разрывался телефон. Катя, еще не открывая глаз, провела ладонью по лицу, стирая слезы со щек. Вернуться в реальность было трудно. В ушах все еще звенел жестокий издевательский хохот Андреаса, где-то там, на обратной стороне век, все еще виделась мягкая сочувственная улыбка Эртана. И это было невыносимо. Жгучая боль, раздиравшая ей душу в Турции, со временем улеглась, затихла. И теперь от этих видений Катю просто пробирал пронизывающий холод, холод безнадежности, безысходности, полного краха, которым закончилась ее первая и единственная, так нелепо, не ко времени обрушившаяся на нее любовь.

Выдохнув, Катя с трудом разлепила глаза и села в постели. К горлу подкатила тошнота, тяжелая похмельная голова клонилась на грудь. Кажется, вчера вечером она, снова не выдержав накатывавшей на нее с наступлением сумерек удушающей тоски, привычно принялась глушить ее проверенным средством. А впрочем, такое теперь происходило едва ли не постоянно. Днем ей иногда еще удавалось справляться, отвлекаться делами, занимать голову, выключать эмоции, но одинокими вечерами тяжесть, холод, поднимавшиеся откуда-то из глубин души смутные страхи становились невыносимыми. Собственно, у нее и выхода не было – либо метаться, словно летучая мышь, по пустой квартире, шарахаться от шорохов и теней, выть беззвучно, пугаться стен, которые будто бы наступают, давят и вот-вот сомнут, или припасть к заветному стеклянному шкафчику.

Телефон замолчал, но не успела Катя с облегчением перевести дух, как он тут же заверещал заново. Наверное, стоило все же ответить на звонок. Катя приложила к ноющему виску ледяную ладонь, откашлялась, поднесла трубку к уху и хрипло выдохнула:

– Алло.

Девица на том конце провода отличалась чудовищно звонким голосом, и Катя, поморщившись, отодвинула аппарат подальше. Несла та какую-то околесицу. Если верить этой восторженной администраторше – или кем она там была? – о встрече с Катей просил продюсер, отвечающий за московские гастроли Цирка Дю Солей. Что ему могло от нее понадобиться, Катя представления не имела и хотела уже едко ответить, что жизнь ее сейчас мало напоминает цирк, скорее похоронное бюро, но на юмор требовалось слишком много сил. В итоге она вяло дала согласие на встречу и даже умудрилась записать координаты и время. Затем же с облегчением дала отбой и рухнула обратно на подушки.

На самом деле этот звонок не был таким уж неожиданным. В последнее время Катя привыкла к тому, что ей поступают предложения от самых именитых, самых громких и внушительных фигур в мире искусства. Незабвенный Мустафа Килинч, да хранит судьба этого романтичного и эксцентричного мецената, оказал ей огромнейшую услугу. Что уж там юлить, он буквально воскресил ее, до встречи с ним практически умиравшую и в профессиональном, и в личном плане. Нельзя же было, в самом деле, винить его в том, что теперь Кате казалось: в личном плане ей лучше было бы и не воскресать, а профессиональный подъем пришел к ней слишком поздно. Ее постановка в Турции наделала шуму – не только в Европе, но и во всем мире. В России о спектакле тоже трубили все издания, отрывки его показывали по каналу «Культура», и стоило Кате ступить на родную землю, как на нее тут же посыпались телефонные звонки и электронные письма. Те, кто еще недавно отворачивался от нее, смотрели при встрече сквозь, как на пустое место, или, хуже того, стыдливо отводили глаза, теперь разом вспомнили о ней, принялись с новым жаром трещать о ее гениальности и алчно зазывать каждый в свой проект. Всем хотелось примазаться, взлететь на волне Катиного успеха.

В общем-то, будучи здравым человеком и не питая иллюзий по поводу рода человеческого, Катя была этим всплеском нисколько не удивлена и не оскорблена. Больше того, раньше она безо всякого стеснения воспользовалась бы им и, отчетливо понимая цену всем своим вновь обретенным коллегам, не преминула бы, тем не менее, ухватиться за интересные предложения. Теперь же, после всего пережитого в Турции, у нее просто не было ни на что сил. Катя понимала, что ее оцепенение, наверное, продлится не вечно. В конце концов, она прежде всего режиссер, и именно в своей профессии найдет спасение, именно из нее почерпнет силы, чтобы жить дальше. Но не сейчас. Времени прошло еще слишком мало, она еще не собрала себя по кускам, не излечилась от снедающей ее боли и тоски, не научилась жить заново после всего, что случилось. Оставалось лишь надеяться, что ажиотаж вокруг ее имени не иссякнет к тому моменту, как она готова будет взяться за дело.

Катя спустила ноги с постели, опасливо ступила на пол, набросила на плечи мягкий халат. Нужно было собираться на встречу с продюсером, которую она зачем-то назначила на сегодняшний день. В высокие окна эркера немилосердно ломилось солнце. Там, внизу, суетилась, грохотала, летела куда-то Москва.

Эту квартиру в недавно отстроенном элитном жилом комплексе в Строгине Павел, как оказалось, купил еще до того, как нашел ее в Турции. Но сразу же объявил Кате, что, если новый дом ей не понравится, он готов тут же сменять его на что угодно другое. Вернее, менять в таком случае придется ей, потому что квартира оформлена на ее имя. Но Кате, едва живой после возвращения, было совершенно все равно, где жить. Она бродила по огромным хоромам, светлым, просторным, отделанным дизайнером по ее вкусу (Павел утверждал, что заставил несчастного парня отсматривать ее спектакли и анализировать ее представления о прекрасном по организации сценического пространства), как сомнамбула. То застывала посреди комнаты, сраженная не ко времени всплывшим в голове воспоминанием, то бросалась в самый темный угол, когда сдерживаться и играть роль спокойной, деловой женщины больше не было сил.

Как оказалось, Павел там, в гостинице, не врал. Ему действительно удалось не просто очистить свое имя от всех обвинений, но и поквитаться с Морозовым, предавшим его бывшим партнером. Теперь вроде бы уже против Морозова было заведено уголовное дело, Павел же укрепился в компании как единственный полноправный хозяин.

Прогремевшая премьера плюс совершенно новая ступень в финансовом положении не могли не изменить Катину жизнь. Эта квартира, дорогая одежда, телепрограммы и интервью, куда ее постоянно приглашали… Что там говорить, у нее внезапно объявился даже личный стилист Стасик, долго вздыхавший над тем, как Катя преступно относится к такой прекрасной фактуре и, в конце концов, поклявшийся сделать из нее новую Грету Гарбо. Из зеркала на Катю теперь смотрела красивая какой-то отстраненной холодноватой красотой и невероятно стильная молодая женщина. Дизайнерские брючные костюмы ловко обхватывали фигуру, подчеркивая ее тонкую гибкую силу, дорогая косметика и процедуры в салонах скрывали выступавшие на лице следы пагубной зависимости. Новая Катя Лучникова, успешная женщина-режиссер, чье имя не сходило со страниц газет и телеэкранов, была молода, умна, остра на язык, уверена в себе – и абсолютно, кромешно несчастна.

С Павлом ничего не складывалось. Наверное, это можно было предсказать заранее. Собственно, вероятно, с Павлом ничего не могло сложиться потому, что ничего с ним не было изначально. Теперь, внезапно на тридцать пятом году жизни узнав, что такое любовь, Катя твердо могла сказать, что к Федорову и в самом начале их отношений не испытывала ничего подобного. Спокойная симпатия, привязанность, уважение – вот чем ограничивался спектр ее эмоций по отношению к нему. Мало того, теперь все это было сильно подорвано его исчезновением и последующими тремя годами.

Кате иногда даже неловко становилось перед мужем. Он, очевидно, очень был настроен на то, чтобы все вернуть, заботился о ней, не жалел денег, старался загладить вину. Ей же этот массивный, громкий, тяжело топающий по квартире мужчина вдруг оказался просто физически неприятен. Присутствие его рядом не вызвало в душе ничего, кроме раздражения, желания, чтобы он снова исчез куда-нибудь и как можно дольше не объявлялся. Федоров, разумеется, это чувствовал, не мог не чувствовать. Однако довольно долго не оставлял попыток все наладить.

Катя не знала, что в большей степени двигало мужем – искренняя привязанность к ней или деловая сметка, подсказывавшая Павлу, что расставаться сейчас с женой, внезапно приобретшей широкую известность, совсем не выгодно. Так или иначе, даже когда очевидно стало, что счастливого воссоединения у них не получилось, Федоров еще пытался договориться, выторговать себе статус супруга на подольше.

– Ну чего тебе не хватает? – с плохо скрытым раздражением вопрошал он. – Квартиру я тебе купил, оплатил все, что полагается. Если чего еще надо, ты только скажи, я сделаю. Но я не понимаю, на хрена тут драмы разводить? Живем и живем, плохо разве? Или… – Он вдруг сдвигал над переносицей свои лохматые брови и с подозрением смотрел на Катю. – У тебя есть кто-то?

– Нет, никого нет, – качала головой она.

В общем-то, это было правдой. Не рассказывать же было Павлу всю эту ее турецкую историю. Он бы, пожалуй, вообще не понял, из-за чего, собственно, столько переживаний, да еще посмеялся бы над Катиным нелепым увлечением.

– Но так больше продолжаться не может. Ты же видишь, ничего не получается…

– Ни черта я не вижу, – отмахивался он. – Все твои фантазии. Ну хочешь, отдыхать поедем?

И все-таки в конце концов даже Павлу пришлось признать то, что у их брака нет будущего. В момент одной из их частых размолвок – нет, они не скандалили, не орали друг на друга, для этого необходим был слишком сильный накал эмоций, лишь вполголоса огрызались и отпускали скептические комментарии – в момент одной из таких размолвок он просто плюнул, процедил:

– Да пошла ты, Катя! Весь мозг мне вынесла. Не хочешь – не надо! Не забудь только, кто эту хату купил. Я съезжать не собираюсь, а ты, если хочешь, можешь валить на все четыре стороны.

И ушел, хлопнув дверью.

После этого случая Павел перебрался из супружеской спальни в кабинет и Катю больше не беспокоил. Она же постепенно готовила пути к отступлению. Конечно, о том, чтобы собачиться с Павлом из-за квартиры, не могло быть и речи. Жаль, конечно, было, что он успел уже продать их предыдущее жилье, иначе Катя в тот же день съехала бы туда. А так пришлось еще на пару недель задержаться в хоромах, так и не ставших для нее счастливой семейной обителью. Теперь, однако же, съемная квартира уже была найдена, и Катя со дня на день собиралась в нее переехать.

С членами труппы Катя по возвращении в Москву отношений не поддерживала. Знала только, что спектакль продолжает собирать полные залы, что Мустафе Килинчу сторицей вернулись все вложенные в постановку средства и что все занятые в проекте актеры, как и предполагалось, получили мировую известность. Лишь однажды встретился ей на Мосфильме Носов, остряк Морж, блестяще исполнивший в спектакле роль Азазелло. Как оказалось, он прилетел в Москву буквально на несколько дней – внести наконец деньги за квартиру, которую все собирался купить для неудачно выскочившей замуж дочки, и подписать документы, да вот забрел на киностудию переговорить с кем-то из коллег и случайно столкнулся с Катей. Морж был явно доволен жизнью, аж лоснился весь, окрыленный и успехом, и своим заметно упрочившимся финансовым положением. Катю он радостно расцеловал в обе щеки и тут же потащил пить кофе в буфет, обещая порассказать интересного.

– Сергун-то наш, вы представляете, что отчудил, Катерина Андреевна? – повествовал он, залихватски подмигивая и довольно посмеиваясь. – Буквально вот неделю назад. Приезжают вместе с Нургуль в концертный зал и прямо перед спектаклем нам объявляют: мы поженились, можете поздравлять. Мы так и выпали в осадок. Кто мог предположить, а? Эта знойная турчанка и наш коренной русак, рязанский паренек. Сергун-то счастлив, как ребенок, наглядеться на нее не может. А она глазами своими восточными хлопает, бровями поводит, а тоже видно, что влюблена по самую маковку. Так-то! – заключил Носов и почему-то победно взглянул на Катю.

– Надо же, – сдержанно отозвалась она. – Действительно, неожиданно. Очень рада за них.

В то, что брак Нургуль и Сережи продлится хоть сколько-нибудь долго, Катя, конечно, не верила. Слишком разными они были людьми – разных культур, разных воспитаний. У них и общего языка, на котором можно было бы свободно общаться, практически не было. Однако же услышать романтическую историю про, в общем-то, симпатичных ей молодых людей было приятно.

– Аналогичный случай, говорят, произошел как-то в 66-м году, на гастролях Академического театра в Баку. Служила в их местном храме искусства билетершей одна местная девушка, прекрасная, как сама любовь. И можете себе представить, трагик Редников влюбился в нее без памяти…

Катя рассеянно слушала очередную излагаемую Носовым захватывающую историю и внутренне боролась с желанием спросить его об Эртане. Это было совершенно не нужное, лишнее. Информация эта не имела для нее никакого смысла, а выдавать себя не хотелось. В конце концов, справившись с собой, Катя спросила лишь:

– Как там все остальные?

И получила в ответ безликое:

– Все отлично, Катерина Андреевна, все в строю, работают, играют. Вас только не хватает, дорогая моя.

Что ж, ничего другого она и не ожидала. Это было и хорошо – означало, что она качественно сделала свою работу, раз спектакль идет и без нее, труппа играет слаженно, как настроенный оркестр. А значит, ей пора перешагнуть через этот этап своей жизни и двигаться дальше.

Если бы только ее не преследовал везде сандаловый дурман, если бы не вставали ежеминутно в памяти проклятые видения – Эртан на сцене, глядящий в зал своими удивительными, глубокими, страдающими глазами; Эртан, протягивающий ей руку, помогая спуститься с крутого склона к воде; Эртан в сквере, бессильно цепляющийся за ее колени; Эртан, измученный, изломанный, пьяный и расхристанный, той безумной стамбульской ночью…

Даже сегодня, уже одетая, причесанная, накрашенная, снова надевшая маску успешной и серьезной молодой женщины, сидя в такси, везущем ее на встречу с продюсером Цирка дю Солей, она зачем-то снова и снова перелистывала в голове эти образы. Даже сидя в ресторане и выслушивая от продюсера восторженные слова:

– У нас появилась идея поставить совершенно новое представление. Мы хотим соединить цирковое искусство с драматической составляющей, сделать, если угодно, драму с элементами экшна. И очень просим вас выступить на нашем новом проекте режиссером.

Даже в эти минуты Катя, машинально расспрашивая собеседника о деталях его предложения, не могла сосредоточиться, поминутно проваливалась в другой мир, тот, что исчез для нее несколько недель назад, когда она шагнула с трапа самолета на московскую землю.

– Это очень интересное предложение, – отозвалась она наконец, когда быстроглазый француз-продюсер закончил свою речь. – Я обдумаю его и обязательно с вами свяжусь.

Продюсер снова принялся заверять, как сильно все они заинтересованы в том, чтобы Катя дала согласие, но та, вежливо попрощавшись, двинулась к выходу из ресторана. Конечно, проект был весьма заманчив, сулил совершенно новую, не опробованную раньше работу, мировую известность и огромные деньги, но Катя не чувствовала внутри никакой искры, никакого душевного подъема, обозначавшего, что ей стоит браться за дело. А работать без вдохновения она не могла и не хотела.

Такси подвезло ее к новому дому, когда на улице уже начало темнеть. По дороге Катя успела отхлебнуть несколько глотков из припрятанной в сумочке фляги с виски, отчего настроение ее слегка улучшилось. Взглянув из автомобиля на окна собственной квартиры, она отметила, что свет нигде не горит. С одной стороны, это было хорошо – Кате совсем не хотелось сталкиваться с мужем. С другой же, до переезда все-таки стоило с ним поговорить и взяться за официальное оформление развода. А впрочем, ей все это было не нужно, и заниматься бюрократией не было ни сил, ни желания. Если Павел заинтересован в том, чтобы официально стать холостым – а рано или поздно он обязательно этим заинтересуется, он ведь привлекательный, богатый мужчина, охотниц на его руку и сердце наверняка найдется немало, – пускай сам всем и занимается. Она с облегчением подпишет все необходимые бумаги…

Катя уже потянулась за кошельком, чтобы расплатиться с водителем, когда в сумочке внезапно заверещал мобильник. Номер на экране высветился незнакомый, и Катерина подумала, что звонят, наверное, с каким-нибудь очередным предложением по работе. Но голос, раздавшийся в трубке, явно принадлежал человеку, не имеющему никакого отношения к миру искусства.

– Лучникова Катерина Андреевна? – спросили ее сухо и официально.

И Катя, вздрогнув, почувствовала, как гулко заколотилось в груди сердце. Она отлично знала эти казенные интонации, помнила по тем временам, когда ей чуть не ежечасно названивали из милиции, ФСБ и прочих ведомств, выкручивая нервы, пытаясь вытащить из нее информацию о бесследно исчезнувшем Павле.

– Вас беспокоят из полиции, – продолжила трубка.

Ну вот оно, конечно. Проклятый Павел! Во что он опять ее впутал? Значит, все эти слова о том, что его имя теперь очищено от всех подозрений, были очередным враньем?

– Я вас слушаю, – стараясь говорить спокойно и ровно, произнесла Катя.

– Отделение на Большом Козихинском. Не могли бы вы подъехать сейчас к нам, гражданка Лучникова? У нас тут задержанный, без документов. Утверждает, что вы можете подтвердить его личность.

– Какой задержанный? – переспросила Катя.

Она ничего не понимала. Ясно было лишь то, что, кажется, на этот раз доблестные органы прицепились не к ней лично, а к какому-то ее знакомому. Но к кому? И кто бы стал называть ее как человека, способного приехать выручать его из отделения?

– Володь, как там этого таджика? – глухо послышалось в трубке. Очевидно, говоривший перекрыл динамик ладонью. А затем, видимо, получив ответ, громко и отчетливо произнес прямо Кате в ухо: – Эртан Озтюрк.

«Это все бред какой-то. Бред, сон…» – думала Катя, разворачивая такси и прося водителя отвезти ее в Большой Козихинский переулок, в районное отделение полиции. Происходящее действительно напоминало один из ее алкогольных кошмаров, где события из реальности путались с порождением ночного морока, образуя какую-то дикую, не подчиняющуюся законам логики галлюцинацию. Как Эртан Озтюрк мог оказаться в отделении полиции? Откуда вообще он мог взяться в Москве? Один? Без документов? Объяснения всему этому Катя не находила и лишь тревожно вглядывалась в проносящиеся мимо окон автомобиля фонари и ярко освещенные витрины.

В отделении навстречу ей поднялся сонный полицейский с ноздреватым лицом и рыжими усами. Без интереса взглянув на Катю – лицо ее, пускай в последнее время и мелькавшее довольно часто в новостях культуры, ему явно ни о чем не говорило, – и забубнил:

– В отделение поступил вызов от жильцов дома номер двенадцать по Шмитовскому проезду с сообщением о драке в подъезде. Наши сотрудники подъехали на место, по результатам был задержан гражданин Озтюрк, находившийся на месте событий без документов. Гражданин Озтюрк вел себя агрессивно. Объяснить своего поведения и намерений не смог, по причине невладения русским языком. Нам удалось выяснить у него только то, что его личность можете подтвердить вы, Екатерина Андреевна, и узнать номер вашего мобильного телефона.

– Где он? – перебила Катя, помотав головой.

Яснее не становилось. Ситуация все больше напоминала бред сумасшедшего. Представить себе, что Эртан каким-то образом очутился в Москве – вероятно, заброшенный гипнозом Воланда, не иначе, – повел здесь себя агрессивно, устроил драку и, принятый сотрудниками полиции за гастарбайтера из Таджикистана, был брошен в обезьянник, было просто невозможно. Может, это все какой-то дурацкий розыгрыш?

– Пройдемте со мной, – кивнул ей усач.

Он сделал несколько шагов по помещению, завернул за каменный выступ, и Катя, последовавшая за ним, увидела угол комнаты, с двух сторон отделенный от основного пространства решеткой. Оттуда тянуло затхлым тошнотворным запахом перегара, немытых тел и мочи. На идущей вдоль стены лавке храпел, растянувшись и уложив клочковатую бороду поверх засаленной телогрейки, косматый бомж. В углу сидел на корточках, свесив голову на руки, какой-то парень.

– Эй, Озтюрк, – гаркнул полицейский по-русски, совершенно не заботясь тем, поймут его или нет. – Знакомая твоя пришла.

Парень поднял голову, и Катя едва не вскрикнула от неожиданности. Это был он, Эртан. Но увидеть его здесь, вот таким, было настолько странно, что мозг ее несколько минут отказывался осмыслить эту картину. Под глазом у Эртана расплылся лиловый синяк, бровь была рассечена, в углу рта запеклась кровь, некогда белая рубашка была разорвана на плече и заляпана грязью и кровью. Он затравленно посмотрел на Катю и со страхом покосился на рыжего полицейского.

– Как ты здесь оказался? – ахнула Катя по-английски.

Эртан дернул плечами, попытался сказать что-то, но полицейский, перебив, возобновил свой бубнеж:

– Зафиксирован акт административного правонарушения по статье «Хулиганство»…

Катя, не слушая, бросилась к решетке. Эртан поднялся ей навстречу, и она, протянув руки сквозь прутья, повернула его голову к свету.

– Господи, как же ты так? Очень больно?

– Гражданочка, отойдите от решетки, – гаркнул у нее за спиной рыжеусый. – Входить в контакт с задержанным запрещено.

– Послушайте! – вскипела Катя, оборачиваясь к стражу порядка. – Вы вообще представляете себе, с кем имеете дело? Гражданин Озтюрк приехал в Москву из Турции, он – популярный актер, широко известный не только у себя на родине, но и во всем мире. Вы в своем уме – бросать такого человека в обезьянник вместе с бомжами? Вам что, международный скандал нужен?

Судя по тому, как переменился в лице усач, в международном скандале он не был заинтересован совершенно.

Дальше все развивалось, как в каком-то абсурдном ситкоме. Катя, приняв суровый вид, перечисляла регалии Эртана, грозила судом, трясла перед носом у полицейского корочкой Союза театральных деятелей. Тот дозванивался в «Националь», где остановился Эртан, пытался получить у служащих подтверждение того, что в их отеле действительно живет гражданин Турции Эртан Озтюрк, и все больше бледнел и терялся. В конце концов, убедив сотрудника полиции в том, что в их общих интересах будет замять дело и разойтись полюбовно, Катя, подхватив освобожденного Эртана под руку, выволокла его из отделения.

На улице уже совсем стемнело. Во дворе, где находился полицейский пункт, не горело ни одного фонаря. Катя, оступившись, выругалась, но, не обращая внимания на боль в подвернутой ноге, решительно повела Эртана прочь от проклятого участка. Внутри все еще кипела энергия, хотелось двигаться, действовать, делать что угодно – лишь бы не останавливаться, не давать себе осознать, что это в самом деле Эртан идет рядом с ней по темному московскому переулку.

– Где болит? – принялась расспрашивать она. – Уверен, что ничего не сломано? Нужно в больницу, вдруг есть внутренние повреждения.

– Нет, нет, – отмахивался Эртан. – Я почти не пострадал, лицо только. Не надо в больницу.

– Ну хорошо. Тогда сейчас поймаем такси, – скороговоркой твердила Катя. – Отвезем тебя в отель. Господи, как же ты здесь оказался?

– Я приехал к тебе, – вдруг как-то отчаянно выговорил Эртан.

Катя, вздрогнув, остановилась на секунду, обернулась к нему, заметила, как лихорадочно блеснули в полутьме его глаза. А затем снова быстро зашагала вперед, как будто страшась замереть на месте, глубже вникнуть в ситуацию.

– Ко мне? Зачем?

– Кати, я… – сбивчиво заговорил Эртан, стараясь не отставать от нее. – Я никогда раньше не бывал в Москве один, только в рамках турпоездки. Я не знал… Вышел из отеля без документов. У меня был твой домашний адрес…

– Адрес? Откуда? – удивленно спросила Катя.

Она цеплялась к деталям, задавала какие-то уточняющие вопросы, как будто это и было самое важное. Как будто выяснить, откуда Эртан знал ее адрес, было важнее, чем узнать, зачем он вообще прилетел в Москву. К ней… Но почему?

– Мустафа дал. Он был указан где-то в договоре.

– Мустафа дал тебе мой адрес? – с нервным смешком переспросила Катя.

Это что же заставило влюбленного продюсера совершить такой альтруистический поступок? Ведь еще классик объяснил нам, что в любви каждый старается сам за себя. Или, может, Андреас решил подзадержаться в Турции, а соперничества с ним Мустафа боялся больше, чем угрозы со стороны Кати?

– Я прилетел сегодня утром, поселился в отель и сразу поехал тебя разыскивать. Но оказалось, что в той квартире уже живет другой человек.

– Да. Павел ее продал, – кивнула Катя.

– Павел? Твой муж? – спросил Эртан.

И она зачем-то уточнила:

– Бывший муж, – хотя технически это была неправда.

– Я позвонил в дверь, – продолжал рассказывать Эртан. – Открыл какой-то мужчина. Я хотел расспросить его, узнать, где я могу тебя найти. Но он, кажется, меня не понял. Москва такой странный город. Здесь почти никто не говорит по-английски…

Катя невесело хмыкнула, представив себе, как Эртан, оказавшись в чужом городе, где никто его не знает, где вся жизнь идет по каким-то иным, незнакомым ему законам, пытается разыскать ее. Обращается к людям, не понимающим его, подозрительно косящимся на его слишком непривычную для местного глаза нездешнюю внешность. Как он от беспомощности переходит с английского на турецкий, а хозяин квартиры, услышав незнакомую речь, принимает его за какого-нибудь заезжего рабочего с юга.

Она все так же быстро шла по улице, оглядываясь по сторонам в поисках такси. Но, как назло, мимо проносились лишь частные машины. «Ладно, ничего, – решила Катя, сориентировавшись. – Здесь недалеко. Дойдем пешком».

– Кажется, этот человек решил, что я хочу ворваться к нему в дом. Он начал выталкивать меня за дверь, я попытался защититься. И тогда он набросился на меня с кулаками. Из других дверей повыскакивали люди, стали кричать. Я разобрал слово «полиция» и даже обрадовался, подумал, что сейчас приедут полицейские и во всем разберутся. Но они…

– Не разобрались, – закончила за него Катя. – Эртан, ты совсем не знаешь нашей местной действительности. В Москве рассчитывать на помощь полиции не стоит. Тем более, учитывая, что ты не говоришь по-русски. К тому же у тебя и внешность, и манера себя вести необычная для наших реалий.

– Я уже понял, – кивнул Эртан и вдруг рассмеялся.

– Послушай, почему ты сразу мне не позвонил, не написал, что собираешься приехать? – спросила Катя. – Я бы помогла…

– Я хотел, – отозвался он и, помедлив, нерешительно добавил: – Но не был уверен, что ты захочешь со мной разговаривать. Кати, подожди, не спеши так. Я… Мне нужно сказать тебе.

Он вдруг остановился, огляделся по сторонам, кивнул направо, на ряд высоких деревьев, за которыми серебристо поблескивал в свете фонарей казавшийся черным в темноте маленький пруд.

– Что там?

– Там? – Катя бросила взгляд туда, куда смотрел Эртан, и вдруг усмехнулась. – Ты не поверишь… Но это Патриаршие пруды. Помнишь, аллея, параллельная Малой Бронной. Та, где Берлиоз и Иванушка встретили Воланда. Это как раз она…

Даже в темноте было заметно, как вспыхнули глаза Эртана. Он, кажется, счел это случайное совпадение за доброе предзнаменование и решительно схватил Катю за руку.

– Пойдем туда!

Теперь уже он потащил растерявшуюся Катю за собой. Они пересекли малолюдную в такой поздний час улицу и свернули в аллею. Где-то на дальней скамейке расположилась компания молодежи, слышался тихий смех и перебор гитарных струн. Негромко всхлипнул брошенный чьей-то рукой в замерший пруд камешек. В прохладном, несмотря на летний вечер, воздухе пахло сигаретным дымом, липами и речной водой.

– Присядь, пожалуйста, – попросил Эртан, подводя Катю к скамье с изогнутой спинкой.

Катя послушалась, и он опустился рядом. Посидел несколько секунд, потом вскочил и принялся в нервном возбуждении ходить туда-сюда.

Все это было странно. Кате то начинало казаться, что она каким-то чудом снова перенеслась в Стамбул, в те их с Эртаном безмятежные дни, когда они только узнавали друг друга, часами бродили по городу, разговаривали, спорили, иногда останавливались в таких вот маленьких скверах. То она слишком остро чувствовала несоответствие: холодный воздух, заставлявший зябко ежиться, русская речь вокруг, Эртан, всегда такой элегантный, блестящий и вдруг совершенно утративший лоск, расхристанный, с фингалом под глазом, да и вся эта ситуация – дикая, безумная, кажется, абсолютно невозможная после той, перечеркнувшей все, ночи в квартире напротив госпиталя.

Ее по-прежнему тянуло к нему, мучительно, непреодолимо. Увидев его за решеткой, в первую очередь она испытала страх – за него, за его здоровье, благополучие. А потом уже бешеную ярость на местную полицию и недоумение от того, как такая ситуация вообще могла случиться. Однако же теперь, когда все было позади, когда Эртан заставил ее остановиться, прекратить этот сумасшедший бег по ночным улицам – то, чего Катя подспудно боялась, то, чего так не хотела делать, – внутри снова ожила боль, испытанная ею тем вечером. Боль, отчаяние, холод предательства, ощущение черной безнадежности. Зачем? Зачем он приехал? Снова изводить ее? Она ведь только понемногу научилась дышать без него. Не жить, нет, но хоть как-то существовать…

– Кати, – наконец, решился Эртан. Он остановился перед скамейкой и заговорил, опустив голову, сцепив в замок беспокойные руки. – Я не могу без тебя. У меня… ничего не получается. Ни работа, ни жизнь… Я не могу играть, я выхожу на сцену и ощущаю… пустоту. Потому что ты не смотришь на меня из зала, потому что мне не для кого делать это. Ты удивилась, что Мустафа дал мне твой адрес. Кати, он сам посоветовал мне ехать в Москву. Потому что видел, что со мной творится, понимал, что, если я не увижусь с тобой, я, в конце концов, загублю весь спектакль. Но дело не только в этом, Кати. Я не только как актер, я и как человек без тебя пустое место. Я просыпаюсь утром, вспоминаю, что тебя больше нет в моей жизни, и понимаю, что мне незачем вылезать из постели. Незачем есть, пить, выходить на улицу, ехать на репетицию. Я не могу… Я задыхаюсь без тебя, ты нужна мне, как воздух, как вода, как сама жизнь…

Катя молча слушала его, боясь пошевелиться, и чувствовала, как тает в груди ледяной комок, образовавшийся там той страшной ночью в Стамбуле. Медленно, неуверенно трескается ледяная корка, и пробивается на свет что-то живое, теплое, дышащее. Очень хрупкое сейчас, очень непрочное. Но пробивается, нерешительно разворачивается, тянется к этому застывшему перед ней с повинно опущенной головой человеку.

Эртан, помолчав, вдруг опустился на корточки и как там, в стамбульском сквере, положил ей руки на колени.

– Кати, – продолжил он, запинаясь, хриплым голосом. – Я пойму, если ты не сможешь меня простить. Я сам себя никогда не прощу. Той ночью я сорвался… Дикое напряжение, спектакль – и Андреас… Я не видел его несколько месяцев, потерял голову… Мне самому отвратительно все, что я тогда натворил. Но если в тебе осталась хоть капля теплых чувств ко мне, я умоляю, прости меня, Кати. Не оставляй меня. Будь в моей жизни – кем хочешь, я на все соглашусь. Но только будь! Потому что без тебя я погибну.

– Послушай, – сухо откашлявшись, отозвалась Катя. – Послушай, Эртан… – Не справившись с собой, она все же протянула руку, запустила пальцы в его каштановые волосы. – Ты должен кое-что понять про меня. Ты говоришь мне такие вещи, и мне начинает казаться, что ты видишь во мне какую-то святую, спасительницу, но… Это не так. Эртан, мне уже не так мало лет, у меня трудный характер, склонность к депрессии. Я зациклена на работе, не слишком внимательна к близким. А самое главное… Спасительница из меня – никакая, я сама отчаянно ищу, за кого бы зацепиться, чтобы спастись. И самое главное… Эртан, я пью. Пью вот уже два месяца. А до этого пила три года, только в Турции мне удалось ненадолго взять себя в руки. Это не шутки, не отговорки. У меня серьезные проблемы с алкоголем, Эртан. Подумай, для чего тебе все это нужно?

– А мне не важно, – Эртан легко, ярко, как умел только он, улыбнулся и посмотрел на Катю снизу вверх. – Как ты не понимаешь, мне все равно, кто ты, какая ты, сколько у тебя страшных тайн. Мне просто без тебя никак. И если быть с тобой означает мириться с тем, что на первом месте всегда будет работа, ладно, пускай. И если мне придется искать для тебя врачей и следить за тем, чтобы в доме не было ни капли спиртного, меня это не пугает. Кати, я уже попробовал жить без тебя и понял, что хуже этого ничего не может быть.

Катя попыталась сказать что-то, ответить ему, но горло сдавило так, что невозможно было вымолвить ни слова. Какое там, каждый вздох сейчас давался ей через боль, в груди нещадно ломило, сердце, оттаявшее, трепещущее, садня, билось о ребра. И вместе с тем она впервые за последние недели снова ощущала себя живой. Не застывшей карикатурой на саму себя, не мертвенным образом современной деловой женщины, деятельницы искусств, а живой, чувствующей, страдающей и любящей. Она не знала, нужно ли верить Эртану, искренен ли он в своем раскаянии, но не желала сейчас об этом думать. Как и о препятствиях, которые их разделяют и которые никуда не исчезли. Как и о последствиях того или иного выбора. Как же прекрасно это было – не думать, ничего не взвешивать, только чувствовать.

А потому Катя рывком подалась вперед, обхватила Эртана за плечи и бессильно сползла со скамейки ему в руки, со всхлипом обняла за шею и, уткнувшись лицом в теплую ткань его рубашки, затихла, жадно вдыхая знакомый сандаловый дурман.

Эпилог

Небо над Стамбулом было высоким, синим и по-летнему безоблачным. Но октябрьское солнце светило уже не так жарко, ласково гладило плечи, оставляло свои теплые поцелуи на щеках.

Автомобиль, в котором ехала Катя, лихо развернувшись, остановился у здания городской мэрии. Катя оправила платье – очень красивое, сшитое из серебристо-серой тафты, с открытыми плечами и узкой, мягко струящейся по ногам юбкой. Прикоснулась руками к замысловатой прическе, в которую пару часов назад уложил ее заметно отросшие, мягкими волнами вьющиеся волосы специально для такого события прилетевший в Стамбул стилист Стасик. По обычаю, голову ее покрывал тонкий ажурный алый платок. И Катя, прикоснувшись к нему кончиками пальцев, невольно вспомнила другой платок, тот, что покрывал ее стриженую голову на балу у Мустафы, в ту ночь, когда все началось. Интересно, где теперь тот кусок шелковой ткани?

Дверь машины распахнулась, в глаза ударил яркий солнечный свет. Катя на секунду зажмурилась, выбираясь, и тут же увидела Эртана. Он ждал ее на ступеньках здания и улыбался. Улыбался этой своей теплой, мягкой, чуть рассеянной улыбкой, за которую жизнь можно было отдать. Кате доводилось видеть его всяким – знаменитостью, купающейся в лучах славы, актером, до изнеможения работающим над ролью, растерянным путником в чужом городе. Но, пожалуй, таким ослепительно красивым, как сейчас, она еще не видела его никогда. Высокий, статный, в ловко охватывающем стройную фигуру темном костюме, в белоснежной крахмальной рубашке, с приглаженными, зачесанными со лба волосами… С этими своими лучившимися радостью невозможными изумрудными глазами, со сверкающими белыми зубами… Не земное существо, не человек, но бог, словно сошедший с этого безоблачного ясного неба и теперь, улыбаясь, протягивающий ей руку. И Катя в который раз невольно ощутила себя самозванкой, узурпаторшей, присвоившей себе какую-то чужую судьбу. Невозможно было поверить, что все это в самом деле происходит с ней. Что это она, Катя Лучникова, еще год назад считавшая свою жизнь конченной, сейчас ступит под своды этого здания с самым прекрасным мужчиной на свете, а выйдет оттуда уже его женой.

Но вот Эртан шагнул к ней, обнял, прошептал своим бархатистым голосом:

– Кати… Наконец-то… Я так ждал, все боялся, что ты передумаешь…

Она рассмеялась негромко и тут же расслабилась. Просто поразительно было, как это ему всегда удавалось парой слов, одной улыбкой, прикосновением теплых рук привести ее в чувство, вселить уверенность в том, что ее любят, ценят, ждут…

Кругом суетились какие-то люди. Кто-то спешил с поздравлениями, кто-то подбегал оправить платье, одернуть на Эртане пиджак. Щелкали вспышки фотокамер, галдели журналисты. Но Катя в какой-то прострации не узнавала никого, не слышала гремящей со всех сторон национальной музыки, не замечала все прибывающих гостей. Ей до сих пор не верилось, что этот день, которого она так ждала и так страшилась, наступил. Что позади был развод с Павлом, официальный отказ от квартиры в Строгине, оформление всех необходимых документов, приезд в Турцию, долгие недели подготовки.

Впереди их ждала торжественная свадебная церемония. Ради такого случая Эртан арендовал пляж неподалеку от его родительского дома, в районе Шили. Там, на песчаном берегу, они и должны были обменяться клятвами после того, как подпишут здесь, в мэрии, официальные бумаги. Там же будет организован и банкет. Катя знала, что на свадьбу съедутся самые высокопоставленные гости, что торжественное бракосочетание любимца турецкой – а теперь уже и мировой – публики будет освещаться всеми СМИ и долго еще обсуждаться как едва ли не самое знаковое событие года. Ей, в общем-то, не было никакого дела до всей этой помпезности, суета и шумиха ее скорее утомляли. Эртан же, привыкший не теряться на самых громких светских мероприятиях, кажется, по своему обыкновению, успевал уделить толику своего внимания каждому из гостей – с кем обменяться парой фраз, кому кивнуть, кому улыбнуться, принять выгодную позу под камерой очередного репортера, прижать к себе невесту, шепнуть ей в ухо что-то ободряющее.

Наконец, время настало. Словно во сне, Катя поднялась вместе с Эртаном по ступеням здания. В голове мутилось. Откуда-то из подсознания всплывали образы из ее сна. Тихая беседка у моря в доме Эртана. Легкий ветерок, оставляющий вкус соли и хвои на губах. Солнце, проглядывающее сквозь зеленые ветви. Голоса и легкий смех там внизу, на пристани. Белый сверкающий на солнце бок катера. Эртан, опускающийся на колени и сильными руками отвязывающий канат. И мальчик, удивительно красивый маленький мальчик со смешливыми зелеными глазами, со спутанными каштановыми вихрами. Маленький ангел, будто спрыгнувший к ней с полотен Рафаэля. Мальчик, протягивающий к ней руки и называющий мамой. Неужели это теперь будет в ее жизни? Неужели тот давний сон все же не обернется кошмаром и станет явью?

Вся церемония в мэрии заняла всего лишь несколько минут. Катя с Эртаном поставили подписи на документах, облаченный в мантию служитель закона сухо поздравил их, сказал несколько официальных фраз. Эртан обернулся к Кате, отвел от ее лица алый ажурный платок и коснулся губами ее губ. А затем, взяв ее за руку, повел обратно, туда, где сияло меж неплотно прикрытых дверей синее стамбульское небо.

На улице они быстро сели в машину, теперь уже в одну. Катя все никак не могла осознать произошедшего, молчала и временами искоса взглядывала на Эртана. Тот же, поймав ее взгляд, ободряюще улыбался и похлопывал ее по руке. Наконец, кортеж затормозил, подъехав к пляжу. Эртан вышел из автомобиля и распахнул перед Катей дверь.

В лицо ударил ветер, и Катю на миг оглушило взревевшей музыкой и радостными выкриками. Впереди лежала широкая полоса золотистого песка, за которой катило смирные, ласковые бирюзовые волны море. Чуть левее, под полотняными навесами от солнца, уже были накрыты для гостей длинные ряды столов. Белоснежные скатерти шелестели на ветру тяжелыми крахмальными складками, тускло поблескивало благородное столовое серебро. А вокруг, куда хватало глаз, были цветы. Розы всех оттенков – белые, бледно-розовые, желтые, алые, винно-бордовые – украшали столы, навесы, пышными букетами выглядывали из напольных ваз, свешивались с ожидающей молодых зеленой арки, устилали ведущую к ней дорожку. И сам воздух казался шелковистым и нежным от их аромата.

В мэрию были приглашены только самые близкие, основные же гости собрались здесь. Катя видела застывшую в ожидании церемонии нарядную толпу. А чуть дальше маячили облаченные в белоснежные сорочки и черные жилетки многочисленные официанты, которые должны были обслуживать сегодняшнее мероприятие. Справа, на импровизированной сцене, тоже украшенной цветочными композициями, располагался оркестр. Лихо взмывали вверх смычки, поблескивали под солнечными лучами тарелки, пыхтели духовые. Катя, конечно же, узнала музыку. Это был «Вальс цветов» из «Спящей красавицы» – дань уважения русской невесте турецкого жениха.

Эртан взял ее под руку и повел к арке, где уже ждал наготове ведущий церемонии. Катя, все еще словно в волшебном сне, выговорила вслед за Эртаном слова клятвы, протянула руку – на безымянный палец скользнул золотой ободок кольца. Затем Эртан снова, как и в мэрии, привлек ее к себе и коснулся губами губ.

Толпа гостей восторженно заревела. В небо взлетели и осыпались им на головы сотни розовых лепестков. Один из них запутался у Эртана в волосах и трепетал там теперь, нежный, яркий.

– Поздравляем! Поздравляем! Счастья вам! – неслось отовсюду.

У Кати кружилась голова, в груди теснило от ощущения сбывшегося счастья. Она сжала пальцы Эртана в ладони и почувствовала, как он ответил на ее рукопожатие, все так же продолжая ослепительно улыбаться в радостную толпу, кивать направо и налево, благодарить за поздравления.

Промелькнуло перед глазами лицо Мустафы. Продюсер, видимо, неплохо владел собой. Что бы он сейчас ни испытывал, на губах его играла вежливая улыбка, лишь темные глаза смотрели на Катю с Эртаном печально. Дождавшись своей очереди, он подошел ближе, обнял жениха, коротко хлопнул его по плечу, а Кате успел шепнуть:

– Значит, не послушали меня все же… Смелая вы женщина, Кати! – и тут же скрылся куда-то, слился с толпой гостей.

Вслед за ним с поздравлениями подошла сестра Эртана Небахат. Она тепло обняла Катю и шепнула, как все они, вся семья, счастливы за молодоженов, что желают им много лет в радости и согласии.

Из-за ее плеча Катя разглядела красавицу Нургуль, прижимавшую к глазам кружевной платочек. И топтавшегося рядом с ней Сережу. Тот сосредоточенно шевелил губами, должно быть, по настоянию молодой жены, зубрил несколько поздравительных фраз на турецком.

Эртан явно чувствовал себя во всей этой праздничной сутолоке как рыба в воде. Катя же не успевала отвечать на поздравления, оборачивалась то вправо, то влево и внезапно застыла, разглядев в праздничной толпе знакомое лицо. Ее словно мгновенно окатило холодной водой, радостное возбуждение схлынуло, пальцы дрогнули в твердой ладони Эртана.

Чуть поодаль от других гостей, почти у самой кромки моря, сжимая в руках огромную охапку белых лилий, стоял Андреас Адамиди. С выгоревшими под греческим солнцем развевающимися на ветру волосами, с отливающей золотом гладкой кожей, облаченный в белоснежный костюм и с издевательскими белыми лилиями в руках, он был невозможно прекрасен. Щурил свои бирюзовые кошачьи глаза, смотрел прямо на Катю и улыбался. То ли безмятежно, то ли снисходительно. А может, в его улыбке плескался отчаянный вызов – мол, смотри на меня и думай, кто же на самом деле является на этом празднике ослепительно прекрасной невестой.

У Кати пересохло в горле. Она знала, точно знала, что Эртан не приглашал Андреаса. Списки гостей они составляли вместе, вместе подписывали приглашения… И все же Андреас счел своим долгом явиться, напомнить ей, что будет присутствовать в их жизни всегда, незримой тенью маячить где-то на заднем плане. В виде ночных телефонных звонков, отлучек Эртана, сплетен в желтой прессе, забытых вещей, неизвестно откуда взявшихся подарков – вроде той золотой подковки на цепочке, что лежит у Эртана в ящике стола…

Растерянная, Катя искоса взглянула на мужа, чуть сжала его пальцы – ища поддержки, ожидая, что он как-то отреагирует на появление Андреаса. С присущим ему тактом даст тому понять, что все кончено, что теперь центральное место в его жизни занимает она, Катя. Но тот лишь скользнул по прекрасному солнечному юноше рассеянным взглядом и, ничем не выдав себя, ни на мгновение не переменившись в лице, продолжал улыбаться и отвечать на поздравления.

Гордо откинув голову, расправив плечи, небрежной рукой прижимая к себе жену, он победно смотрел в направленные на него объективы и благосклонно внимал беснованиям толпы. Это была главная его роль, та, к которой, по всей видимости, он готовился всю свою жизнь, и Эртан Озтюрк, непревзойденный артист, великий мистификатор, прирожденный лицедей и актер самой высшей пробы, ни с кем не желал делить внимание восторженной публики.

Content

Ольга Покровская
Ласковый ветер Босфора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог