Марита Лоренц

Шпионка

почему я отказалась убить Фиделя Кастро, связалась с мафией и скрывалась от ЦРУ

Marita Lorenz

YO FUI LA ESPIA QUE AMO AL COMANDANTE

© Ilona Marita Lorenz, 2015

© Григорьева О., перевод на русский язык, 2018

© Вартанова Е., перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

От официальной истории к правде

«Свидетель, не заслуживающий доверия». Так охарактеризовал меня один из членов специального комитета Палаты представителей Конгресса США, занимавшегося расследованием убийства Джона Ф. Кеннеди. Когда в 1978 году я давала свидетельские показания под защитой иммунитета от судебного преследования.

Да, я была свидетелем, и не только свидетелем, событий, знаковых для политической жизни второй половины XX века, но находилась рядом с людьми, которые эти события вершили. Военный Берлин, концентрационные лагеря, преследования и боль. Куба и революция. Фидель, большая любовь моей жизни. Что касается доверия, об отсутствии которого упомянул представитель той самой власти, что научила меня красть и убивать, лгать и обходить закон… Это, дорогой читатель, я, пожалуй, оставлю на ваше усмотрение. Я знаю, как было на самом деле, потому что я была там. Все, что я увидела и пережила, навсегда осталось в моей памяти, я не могу это стереть.

Меня зовут Илона Марита Лоренц. Я родилась в Германии в 1939 году, за несколько дней до вторжения Гитлера в Польшу. За время войны я побывала в больнице в Дрангштедте и концлагере Берген-Бельзен. Я выжила. Вскоре после освобождения, в семилетнем возрасте, меня изнасиловал американский сержант.

В 1959 году, в возрасте девятнадцати лет, я познакомилась с Фиделем Кастро. Я стала его любовницей и забеременела. На Кубе меня накачали наркотиками и подвергли, как мне тогда сказали, насильственному аборту. Однако два десятилетия спустя Фидель представил мне Андреса, сына, которого у меня отняли на том операционном столе. Кто может понять чувства матери, которая покинула остров с пустым лоном?

ЦРУ и ФБР принудили меня к участию в «Операции 40», задуманной правительством и объединившей спецагентов, кубинских эмигрантов, солдат удачи и мафиози ради попытки свергнуть Кастро – впрочем, безуспешной. Потом меня послали в Гавану, чтобы отравить его с помощью двух таблеток. Нет, я не провалилась, как сотни тех, кто пытался убить его после меня. Я просто оказалась не способна на это. Я не жалею, наоборот, своим поступком я горжусь больше всего в своей жизни.

Вскоре после этого в Майами я влюбилась в Маркоса Переса Хименеса, венесуэльского диктатора, и родила от него дочь, Монику, мою малышку Монику. Когда его репатриировали, а адвокат украл деньги фонда, который Маркос открыл на наше имя, я попыталась последовать за ним в Венесуэлу. Но оказалась брошенной на произвол судьбы посреди сельвы с маленьким ребенком на руках и жила несколько месяцев в индейском племени яномами.

В ноябре 1963 года я отправилась из Майами в Даллас под конвоем, в котором состояли Фрэнк Стерджис, много лет спустя задержанный в связи с Уотергейтом, агент ЦРУ, несколько кубинских эмигрантов и человек, с которым я познакомилась в тренировочном лагере в Эверглейдс при подготовке к «Операции 40». Его звали Оззи, но весь мир знает его как Ли Харви Освальда, обвиняемого в убийстве Джона Фицджеральда Кеннеди и убитого Джеком Руби, с которым я столкнулась в мотеле в Далласе.

Я была девушкой мафии в Нью-Йорке. Некоторые из моих любовников были мафиози, хотя был и один, важная шишка, который служил в полиции. Я вышла замуж и родила сына, Марка, моего Пчелку, от человека, который шпионил за дипломатами советского блока по заданию ФБР, а я ему помогала. Когда, еще до свидетельских показаний в Конгрессе, Стерджис предал широкой огласке в прессе то, чем я занималась, мой мир начал рушиться.

Я была женщиной в окружении мужчин. Я лгала и выдумывала, чтобы защитить себя или своих детей, и сказала правду тогда, когда посчитала нужным. Теперь я хочу внести ясность. Может быть, это заставит какого-нибудь человека, тайно работающего на правительство Соединенных Штатов, задуматься о том, что не стоит позволять другим принимать за тебя решения.

Последние несколько лет я живу на пособие (мне не выплачивают пенсию) в полуподвале в Квинсе вместе с собакой Бафти, кошкой, черепахой и огромной оранжевой рыбой, которая время от времени так отчаянно бросается на стекло аквариума, словно хочет покончить с собой.

Я никогда не думала о самоубийстве, хотя иногда мне хотелось умереть. Но умереть легко, жить – вот настоящее испытание. Каждый день – это борьба. Я часто жалею о времени, потраченном на задания, которые не имели ко мне никакого отношения, о надеждах, напрасно возложенных на неподходящих мужчин. Зато я горжусь тем, что выжила в нескольких войнах, сумела пережить изнасилование, несколько покушений на жизнь, преследования властей, бесконечные лишения, а уж сколько раз меня обворовывали и предавали… Даже родные люди.

В моей истории есть светлые моменты, есть и мрачные. Найдутся те, кто посчитает ее невероятной. Но пусть знают: реальность всегда превосходит выдумку. А мое повествование к тому же тесно связано с официальной историей, которая, позвольте напомнить, не всегда правдива.

1

Не говори, не думай, не дыши

Судьбой мне было предназначено всегда оставаться одинокой. Даже не знаю почему.

Я должна была появиться на свет вместе с сестрой-близнецом, Илоной. Но когда моя мать приехала в больницу Святого Иосифа в немецком городе Бремене, на нее напустил овчарку офицер СС, обвинивший ее в том, что она до самого конца беременности продолжала посещать гинеколога-еврея. Это нападение моя сестра не пережила, в отличие от меня, и, хотя я должна была зваться Маритой, меня назвали Илона Марита Лоренц в честь погибшей малышки.

Это случилось 18 августа 1939 года. Оставались считаные дни до того, как Германия захватит Польшу и затлеет фитиль, от которого разгорится Вторая мировая война. Маму практически выгнали из больницы, чтобы освободить место для потенциальных раненых, и она не могла рассчитывать на моего отца, которого в это время не было в Германии. Как и почти всегда, что до моего рождения, что после, он был в море.

Маму звали Алиса Джун Лофленд. Ее жизнь, вплоть до сегодняшнего дня, окутана тайной и порождает множество вопросов. Ее секреты уже никогда не раскрыть. Это была настоящая актриса, смысл роли которой, подозреваю, никто никогда не поймет. У нее было два свидетельства о рождении. Одно из них датировалось 15 октября 1902 года. Другое – тем же днем, но 1905 года. Очевидно, что одно из них фальшивое, однако ни я, ни кто-либо другой из нашей семьи не сумели выяснить, какое же. Когда я спрашивала маму об этом, она всегда отвечала одно и то же: «Какое это имеет значение?» Типично для женщины, отличающейся предельной сдержанностью.

С точностью можно лишь сказать, что родилась она в Уилмингтоне, штат Делавер, на востоке Соединенных Штатов, и там же выросла. Ее семья возделывала землю, но она с самого детства чувствовала себя не такой, как они. Поэтому как только девочка подросла, родители отправили ее в Нью-Йорк, в частную школу на Парк авеню, «самую лучшую», по маминым словам. Там она научилась танцевать и начала свою актерскую карьеру, даже играла в бродвейских постановках под псевдонимом Джун Паже. Возможно, именно тогда она почувствовала в себе склонность к этому миру масок и персонажей, который больше никогда не смогла покинуть. А может, не захотела или не знала как.

В юности она пережила какое-то несчастное любовное увлечение. Однако, судя по письмам и документам, что мы на протяжении многих лет находили в семейных архивах, у нее было, по крайней мере, несколько романов. Мы знаем, что одним из мужчин, потерявших голову от красоты этой решительной голубоглазой блондинки, был Уильям Пайл Филиппс, богатый финансист. Однако Алиса хотела детей, а этот человек, помимо того, что был немолод, приходился ей еще и двоюродным братом, так что эта авантюра в глазах моей матери не имела никакого шанса на благополучное продолжение. Кроме того, ей хотелось независимости и ролей в кино. Филиппс умолял не бросать его и обещал ей главную роль в собственном фильме. Он хотел открыть кинотеатр только для нее одной – все это не изменило ее решения. Мама, свободно владеющая французским, решила уехать в Париж, где уже начали снимать звуковое кино. Ей было восемнадцать или девятнадцать лет, и мне кажется, что ею двигали не столько надежды на профессиональный успех, сколько стремление избавиться от преследования как Филлипса, так и других мужчин. А их было немало: мама умела будить роковые страсти.

Итак, то ли в поисках новой жизни, то ли в попытке избавиться от старой в 1932 году в порту Нью-Йорка она села на пассажирский корабль «Бремен» северонемецкой судоходной компании «Норддойчер Ллойд» и в пути познакомилась с помощником капитана Генрихом Лоренцем, моим будущим papa. Я никогда не называла его отцом, папой или папочкой, для меня он всегда был papa. Он был сильным, темноволосым и темноглазым. Что-то в нем было от итальянца, и женщины, да что там, и мужчины тоже, сходили по нему с ума.

Он родился 8 апреля 1898 года на юге Германии, в городке Бад Мюнстер на Штайн Эбенбурге, известном своими источниками, в семье землевладельцев. Однако, как и для мамы, чье увлечение сценой было далеко от прополки и уборки урожая, будущее, которого он для себя желал, не имело ничего общего с семейными виноградниками. Море было его жизнью, его мечтой, его свободой. И он своего добился. В двенадцать лет он уже ходил в плавание. Окончив училище, служил на нескольких торговых кораблях, а в 1918 году был принят в немецкий морской флот. После Первой мировой войны он несколько лет ходил на шхуне до Южной Америки, а затем начал работать на «Ллойд».

Мама так никогда и не добралась до Парижа, потому что за время путешествия они полюбили друг друга. Она осталась в портовом местечке Бремерхафен, где у papa тогда был дом, и 31 августа 1921 года они поженились.

Алисе претила жизнь в рыбацком городке, поэтому она убедила papa переехать в Бремен, примерно в шестидесяти километрах к югу, где она беззаботно провела первые годы своего брака. Работа моего отца достаточно хорошо оплачивалась, чтобы она могла щеголять в мехах и бриллиантах. Они жили в чудесном двухэтажном доме со сверкающими французскими окнами, полуподвалом, гаражом и садом с березой. Утренний кофе, завтрак, обед и ужин подавали в столовой. Мы никогда не ели на кухне «как челядь» – так она говорила. В центре стола всегда стояли цветы или ваза с фруктами, столовая посуда была из тонкого фарфора, а приборы – серебряными. Горячие блюда привозили на тележке, а стол после каждого приема пищи застилали кружевной скатертью.

Мама держала домработницу, но не гнушалась и сама время от времени ползать на коленях, вручную натирая полы воском, и заниматься другими домашними делами, чтобы все всегда было идеально.

Я никогда не называла его отцом, папой или папочкой, для меня он всегда был papa. Что-то в нем было от итальянца, и женщины, да что там, и мужчины тоже, сходили по нему с ума.

Алиса гордилась своей принадлежностью к английской знати с острова Уайт: она сумела проследить свою родословную по материнской линии до Х века и до дома Осборнов и кичилась тем, что в семье «не было ни рабочих, ни торговцев», а все были «культурными, духовными людьми с хорошими манерами». Она сама, несмотря на несовершенное владение немецким, посвящала свободное время чтению в оригинале таких великих писателей и философов, как Артур Шопенгауэр или Иммануил Кант, практиковалась в игре на фортепьяно и продолжала образование самостоятельно.

Papa за время службы обзавелся хорошими связями, и в дом были вхожи важные люди того времени. В дни приема гостей к дверям подъезжали черные экипажи с откидывающимся верхом, а хозяин встречал их в парадном костюме с медалями, при шпаге. Однако papa нечасто бывал дома. Почти все время он был в отъезде, а каждый раз, когда возвращался, наготове был очередной ребенок. В первую беременность мама ждала тройняшек, но 27 мая 1934 года у нее случились преждевременные роды, и две девочки не выжили, только мальчик. Он был первенцем, и papa хотел назвать его Фрицем в честь брата. Но во время морского путешествия в 1932 году на «Бремене» мама познакомилась с сыном кайзера Германии, который попросил ее почтить память его погибшего брата. Она удовлетворила эту просьбу, и моего старшего брата назвали Иоахимом, хотя я всегда звала его Джо или Джо-Джо.

Затем, 11 августа 1935 года, в семье появился Филипп, Кики. В нем-то больше всего и проявилась страсть к музыке и искусству, которую мама так старалась привить нам всем. В выборе имени для своего второго отпрыска papa принимал так же мало участия: когда мама бросила безнадежно влюбленного в нее финансиста Филиппса, она подарила ему не только разбитое сердце, но и обещание, что раз уж ей так хочется иметь детей, одного из них она назовет в его честь.

9 октября 1936 года родилась моя единственная сестра, с которой у меня всю жизнь будут сложные отношения. Papa настаивал, чтобы ее назвали Эльзой, но мама решила, что она будет Валерией. С последним ребенком мама опять одержала верх, papa хотел назвать меня Анной.

Семья шпионов?

Пока Европа и весь остальной мир заглядывали в бездну, мои родители вступили на извилистый путь, навсегда окутанный для меня завесой тайны. Я так и не смогла выяснить их истинные политические взгляды, и только с течением лет открылись некоторые подробности, наводящие на мысли о шпионских интригах и двойной игре. Судя по тому, как сложилась в дальнейшем моя жизнь, что-то из этого сохранилось в моей ДНК.

Например, в 1938 году papa вместе с капитаном другого немецкого судна был задержан как «важный свидетель» по делу, которое расследовало ФБР. «Нью-Йорк таймс» назвала это самой значительной «охотой на шпионов» со времен Первой мировой войны. Действующая с 1935 года, эта сеть, попавшая в поле зрения ФБР, выдавала немецких агентов секретных служб за членов экипажей немецких судов, чтобы дать им возможность прибыть в Соединенные Штаты и обосноваться там. Затем они налаживали связь с американскими военными, готовыми сотрудничать с Германией и выдавать секреты вооруженных сил и морского флота. Парикмахер с лайнера «Европа», Йоханна Хоффман, задержанная в феврале, когда papa командовал судном, считается ключевой фигурой в цепочке передачи сообщений завербованных Германией американцев, которые друг о друге ничего не знали.

Задержание papa и второго капитана произошло 3 июня, о чем написали на первой полосе «Нью-Йорк таймс». Однако уже на следующий день, как сообщала та же газета, они без малейших проблем отплыли обратно в Германию. Улыбаясь, они махали спецагенту ФБР Леону Турроу и помощнику Генерального прокурора Лестеру Данигану. И хотя у меня нет доказательств, мне кажется, именно тогда отец начал сотрудничать с Соединенными Штатами, работая в контрразведке или как минимум действуя в качестве информатора, о чем есть упоминания в официальных документах.

Война разразилась, когда мне было всего две недели от роду, 1 сентября 1939 года. Сначала papa водил военные корабли и суда, которые ходили до Гренландии, обслуживая метеорологические станции. Но в 1941 году ему было приказано вернуться в связи с назначением на пост капитана «Бремена». Этот корабль ждала громкая слава, поскольку он должен был участвовать в операции Seeloewe («Морской лев»), планировавшейся Гитлером в период битвы за Британию. Боевые орудия и танки должны были быть спрятаны на закамуфлированных кораблях. Однако план так и не был приведен в действие. 16 марта papa поступил срочный телефонный звонок с новостью, что «Бремен» объят огнем в порту Бремерхафена. По официальной версии, его поджег пятнадцатилетний юнга после конфликта с владельцами. Мальчик был приговорен к смерти и казнен, несмотря на то, что на самом деле британским секретным службам удалось внедриться в военно-морские силы Германии, и нападение на корабль было осуществлено с воздуха. Планы фюрера были сорваны, и он лично приказал казнить юношу в попытке сохранить лицо.

Вскоре после взрыва «Бремена» маму арестовали. Это был первый, но не последний раз, когда она оказалась в лапах гестапо. Ее подозревали в сотрудничестве с британскими секретными службами при планировании нападения, но не смогли ничего доказать и вынуждены были отпустить. Несмотря на то, что в попытке найти у нее еврейские корни обнаружилось ее благородное происхождение и гестапо практически вынуждено было поздравить papa с женитьбой на отпрыске столь знатного рода, они не прекратили за ней слежку. Напротив, должно быть, это роняло тень подозрения и на ее мужа. По крайней мере, papa боялся, что так оно и было.

Задержание papa и второго капитана произошло 3 июня, о чем написали на первой полосе «Нью-Йорк таймс».

Мой брат Джо вспоминает случай, когда родители имели достаточно напряженный разговор с каким-то адмиралом, который уговаривал их присоединиться к сети сопротивления нацистскому режиму, зародившейся среди немецких военных. Papa отказывался, аргументируя тем, насколько рискованно для такой операции участие человека, женатого на американке. Спустя годы брат узнал этого военного на фотографии. Им оказался Вильгельм Канарис, начальник абвера, службы германской военной разведки. Позднее он был обвинен в помощи союзникам, осужден за государственную измену и казнен в 1944 году в концлагере Флоссенбург.

Хоть родители и не вступили в сеть Канариса, есть признаки их участия в заданиях контрразведки. 1 мая 1941 года, например, они вдвоем были в Гватемале: присутствовали на приеме, организованном германским посольством в Тегусигальпе. Но не в качестве гостей, как остальные приглашенные, а с секретным заданием: шпионить за нацистами в пользу американцев.

Постоянно жить под подозрением для мамы стало невыносимо, и она попыталась уехать из Германии. Однако гитлеровская Европа не отпускала ее: как бы сильно ей этого ни хотелось, бежать она не смогла. На первом месте для нее была безопасность детей. Она попыталась организовать наш отъезд в Соединенные Штаты и для этого послала письмо в Швейцарское консульство. Однако когда швейцарцы связались с американцами, те ответили, что она может вернуться, а вот мы, дети, – нет, поскольку являемся гражданами Германии. Она не захотела оставить нас, а это обращение к американским властям стоило ей нового ареста и нового допроса, в этот раз по обвинению в попытке передать данные в Вашингтон через консульство.

«Шанель № 5», запах фосфора

Хотя я была совсем маленькой, в моей памяти навсегда запечатлелись образы различных мест, происшествия, ощущения, которые меня испугали или взволновали. Эти впечатления поддерживают мою связь с прошлым, с любимыми, которые далеки от меня сейчас физически или, что гораздо хуже, эмоционально. Одно из самых стойких воспоминаний о моей матери – запах «Шанель № 5», а еще помню, как она разводила огонь для поддержания тепла и топила снег. Я помню каждый уголок подвала, где мы прятались во время бомбардировок, а лучше всего я помню запах фосфора. Чтобы при первых звуках сирены бегом спуститься в этот подвал, мы спали одетыми на двухэтажной кровати центральной комнаты на втором этаже дома. Когда падали бомбы, нам были видны отблески сквозь черную занавеску, закрывающую маленькое окошко. Там, внизу, в этом погребе под комнатой, что выходила в сад, прямо под нашим балконом, мы проводили долгие нестерпимые часы.

Я была еще совсем маленькой и не могла бежать так же быстро, как она, тогда мама прятала меня в траншею и накрывала своим телом, чтобы защитить.

У Джо была британская каска с покатыми краями, должно быть, мама или papa нашли где-то. Для Филиппа придумали другую каску – из кастрюли, а чтобы не было слишком уж неудобно, подсовывали внутрь носки. Из носков же мама смастерила мне куклу. Чтобы я успокоилась, мама все время, что мы были внизу, обнимала меня и напевала. В темноте стоял стойкий запах бананов, висевших под лестницей: должно быть, подарок с одного из кораблей, идущих из Латинской Америки и перехваченных немцами. Однако часто нашей единственной пищей, как с отвращением вспоминает моя сестра Валерия, были гнилые овощи и кусок прогорклого масла.

В минуты ужаса подвал был для нас чем-то бо́льшим, чем просто укрытием. Следовало вести себя очень тихо, не издавать ни звука, и я росла, повторяя мантру, необходимую каждому, кто находится в опасности: «Не говори, не думай, не дыши».

Дело в том, что нам угрожали не только бомбы, падающие с неба. Опасность таилась совсем рядом, на улице, в тени немецких солдат, чьи стальные подошвы при каждом шаге издавали металлический звук, для меня навсегда теперь означающий «Берегись!». Мы должны были соблюдать полную тишину, чтобы они нас не услышали. Но боялись мы не того, что до них донесутся наши крики или испуганные рыдания, а того, что обнаружат коротковолновый радиоприемник, спрятанный мамой за фальшивой кирпичной стеной. Каждый вечер в девять часов она слушала Би-би-си и таким образом была в курсе того, как на самом деле обстояли дела. Обладание таким аппаратом рассматривалось как государственная измена, и один раз ее почти в этом обвинили: Джо захотелось послушать музыку, и он включил радио. Передачу услышал один из проходящих мимо немецких солдат. К счастью, мама догадалась объяснить, кем работал papa, и убедила, что ему нужно радио, чтобы знать о штормах и быть в курсе прогноза погоды перед отправлением корабля. Наверное, она была убедительна, потому что в тот раз ее не арестовали. И даже приемник не отобрали.

Без сомнения, мама была женщиной храброй и решительной – именно она принимала решения в семье и держала всех вместе. В тех редких случаях, когда papa отпускали в увольнительную, он приезжал на три-четыре дня, а потом ему приходилось возвращаться, и все оставалось на Алису: начиная с квартирной платы и заканчивая вопросом, чем накормить детей. Это она спасла дом, когда в 1941 году начался пожар после бомбардировки. И она же помогала французам и британцам, несмотря на то, что это не один раз подвергало ее риску ареста, допроса и пыток.

Мой старший брат Джо вспоминает: когда ему было пять лет, по дороге на свой первый урок игры на скрипке он проходил мимо зоны, где нацисты держали французских пленников, которые занимались сбором мусора в нашем квартале. Вернувшись домой, он рассказал об этом маме, и тогда она велела ему в следующий раз сказать им: «Je suis américain. Vive la liberté»[1]. Потом мама стала оставлять для них у дверей дома еду и вещи, что они просили, хотя она не всегда могла выполнить их запросы, потому что заказывали даже радиоприемник.

Одно из самых стойких воспоминаний о моей матери – запах «Шанель № 5», а еще помню, как она разводила огонь для поддержания тепла и топила снег.

Нет никаких сомнений в том, что она была женщиной сильной, настоящим бойцом. Она отдалась всей своей душой и телом схватке, счастливый исход в которой был только один – выжить любой ценой. Однажды во время бомбардировок один смертельно пьяный поляк, из перемещенных лиц, ввалился к нам в дом. В его затуманенном мозгу, должно быть, родилась мысль, что мама одна, без мужчины, способного ее защитить, представляет собой легкую жертву, и он попытался ее изнасиловать. Он навалился на нее, но Алиса, собрав все свои силы, сумела его оттолкнуть. Это дало ей немного времени, и она сразу догадалась воспользоваться его явным опьянением, чтобы соблазнить его выпивкой.

Этот мужик уже так надрался, что даже не понял, что в бутылке – жидкость для натирания паркета. Он умер у нас в подвале. Алиса вытащила его за ноги по пандусу гаража и бросила недалеко от дома – в воронку от бомбы, полную снега. Много лет спустя я упомянула этот ужасный случай, и единственное, что она мне сказала в ответ: «Он это заслужил».

Во время войны ей в одиночку приходилось принимать самые тяжелые для любой матери решения. В 1944 году, когда русские подходили к городу, в дом явились немецкие офицеры с требованием отправить Джо в школу в Мейсене. Гитлер понимал, что, потеряв столько солдат в войне, необходимо обучать и воспитывать новое поколение, за которым будущее. Отказ отдать своего сына ради этой великой миссии влек за собой, как ей без всяких любезностей объяснили, лишение продуктовой карточки, без которой невозможно было прокормить троих детей. Не имея никакой возможности избежать этого, в 24-часовой срок Алиса была вынуждена отпустить старшего из своих детей.

Он до сих пор помнит, как она провожала его на поезд. Применив все свои замечательные актерские способности, она взахлеб рассказывала Джо, какое захватывающее приключение его ждет, как он заведет новых друзей, насколько лучше станет его жизнь. Ни на секунду не переставая улыбаться, она взволнованно и восхищенно рисовала перед ним картины счастливого будущего, сожалея о том, что не может поехать с ним. Ее единственной задачей было успокоить Джо-Джо, хотя внутри она, наверное, умирала от страха, что больше никогда не увидит своего старшего сына.

Потом мама отправила Филиппа жить с преподавательницей фортепьяно, что прятала евреев, а Валерию оставила у наших соседей Тантценов. Отец семейства работал дантистом в СС, а еще фотографом, и на всех углах Бремена висели изображения нашей мамы с четырьмя детьми в качестве символа идеальной немецкой семьи.

После этого вынужденного разделения во имя выживания остались мы с ней вдвоем. Иногда приходилось выходить из дома. Я была еще совсем маленькой и не могла бежать так же быстро, как она, тогда мама прятала меня в траншею и накрывала своим телом, чтобы защитить. Это была та же траншея, которую затем наводнили британские солдаты, что прерывали битву, чтобы выпить чаю, и шотландские солдаты, что время от времени играли на волынках. Было так странно слышать эти звуки, они сбивали меня с толку, и я уже не понимала, на каком свете нахожусь.

В нашем квартале было бомбоубежище, но находиться там было не очень приятно. Соседи-немцы недолюбливали маму, она им не нравилась, и они это неоднократно демонстрировали. Я считала, что они завидуют ее красоте, хотя наверняка это происходило, потому что она была иностранкой и являлась наглядным примером врага. Она не вывешивала нацистский флаг в день рождения Гитлера, 20 апреля, и однажды за это на нее донесли в гестапо.

И уж конечно, донесли бы еще, если бы знали все, что она сделала за эти годы борьбы, зверств, сопротивления, – целый список ежедневных маленьких подвигов, о которых мы узнали из воспоминаний и благодарственных писем, которые получили после окончания войны. Например, однажды она спасла пилота сбитого самолета, которого нашла среди обломков. Мама спрятала его у нас в подвале и одолжила форму papa, чтобы помочь ему сбежать. Она гасила зажигательные бомбы, тайком приносила еду заключенным соседнего трудового лагеря, а ее радиоприемник помог кое-кому лучше организовать сопротивление…

Немецкие дети не плачут

Во время войны маму несколько раз арестовывали, иногда по доносам соседей, а бывало, нацисты узнавали о ее коллаборационистских действиях. К счастью, она ни разу не попалась на чем-то серьезном, и, хотя это не избавило ее от побоев и пыток, рано или поздно ее отпускали как жену немца.

Однако, когда мне было пять лет, ее снова задержали, и в этот раз, на мое несчастье, все вышло по-другому. Я осталась одна и сильно заболела тифозной лихорадкой. Меня увезли в Дрангштедт, недалеко от Бремерхафена: там у СС было что-то вроде детской больницы. Это было мое первое заключение, которое оказалось самым мучительным. За всю мою жизнь мне не было так тяжело на сердце, как там.

Комплекс административных зданий и бараков в Дрангштедте находился посреди густого соснового леса и был окружен заграждением из колючей проволоки. Там был бассейн, на дне которого виднелась огромная свастика. Место казалось мне уединенным, темным, пронизанным леденящим холодом. Постоянно слышны были выстрелы и лай собак. Дети от смешанных браков немцев с иностранцами, такие же, как я, спали в общей спальне. Я же находилась отдельно, одна, в комнате № 29. Кроватка была с прутьями, а на окнах стояли решетки. Я была сама себе злейшим врагом: сбитая с толку, тоскующая по маме и родному дому, я не переставая плакала. За это медсестры меня били и кричали:

– Немецкие дети не плачут!

Потом следовали инъекции. Просто ужасные: самой толстой иглой, принудительное питание, касторка, побои. Но самыми мучительными были ледяные ванны. Меня сажали в ванну с холодной водой и заставляли держать руки под краном, из которого все лилась и лилась студеная вода. Мне казалось, я умираю, потому что постепенно я переставала чувствовать свое тело, переставала вообще что-то чувствовать. До сих пор эти ванны снятся мне в кошмарах.

Так и протекала моя жизнь: в слезах, тоске, боли и страданиях, пока однажды нас всех оттуда не забрали. Вместе с другими детьми меня усадили в кузов грузовика. Я помню только серое колючее одеяло, слишком тонкое, чтобы защитить от холода, и как мы все прижимались друг к другу в попытке согреться.

Ад на земле

Я была настолько больна, что не поняла, как в итоге оказалась в лагере Берген-Бельзен. Помню ужасный запах, казалось, вокруг одни мертвые, никто не улыбался, не разговаривал. Я могла только плакать. Рыдала так долго, что слезы перестали приносить облегчение, рыдала, пока совсем не осталось слез: тело смирилось с бессмысленностью того, что нам приходилось выносить. В бараках вместе со мной находились и маленькие дети, и подростки. Позже я узнала, что в этих же бараках умерла Анна Франк. Мы ужасно мерзли, как в том грузовике, что привез меня сюда, и жались друг к другу, не разбирая, кто жив, а кто уже почти мертв. Ели черный хлеб, иногда похлебку с горохом или какими-нибудь овощами. Счастливым был день, когда давали картошку. Это все, что нам перепадало.

Я еще об этом не знала, но, оказывается, моя мать тоже находилась в том же лагере, только в другой зоне. Она всегда очень неохотно рассказывала о событиях войны, однако из ее записей, которые я находила потом многие годы, и из разговоров с ней я узнала, что Йозеф Крамер, комендант лагеря, прозванный узниками «Бельзенским зверем» (он же работал в Освенциме), придумал изощренную систему психологических пыток. А вот физические мучения применялись преимущественно к одной женщине, которую он называл «американской свиньей».

«Особую радость надзирательницам доставляло издевательство надо мной, – написала мама в одной из своих заметок, которые я сохранила вместе с ее стихами и воспоминаниями. – Одна из них, Эльфрида Швестер, ненавидела всех американцев, а меня в особенности […]. Каждое утро, в четыре часа, она срывала с меня простыню и выливала бадью холодной воды на мое охваченное лихорадкой тело. Потом поднимала меня за волосы, хлестала по лицу и щипала за соски, пока я не теряла сознание».

Я была сама себе злейшим врагом: сбитая с толку, тоскующая по маме и родному дому, я не переставая плакала. За это медсестры меня били и кричали:

– Немецкие дети не плачут!

Маму нашел Джо, уже почти при смерти. Он в одиночку возвращался домой из школы в Мейсене после бомбардировки Дрездена 14 февраля 1945 года. Этот эпизод мой брат, обладающий феноменальной памятью, описывает, как «необыкновенное жуткое зрелище, закат богов: небо, пылающее на 180 градусов, вспышки пламени, вздымающиеся на километры вверх, неся с собой человеческие тела; воздух высасывало от земли, оставляя сгорающих в адском пламени людей…» Пережив такое, Джо-Джо ожидал, что его возвращение будет праздником, воссоединением с семьей, которую он не видел несколько месяцев. Но его радость рассеивалась по мере приближения к дому: сначала район Шваххаузен, потом наша улица, где он играл всю жизнь, и, наконец, дом номер 31, наш дом, с березой, садом, качелями, песочницей. Джо представил, как мама выбежит встречать его, а за ней Филипп, Валерия, я… Он затаил дыхание, поднялся на крыльцо. Через дверь главного входа виднелся мексиканский ковер, висящий на стене. Нажал на звонок. Тишина. Он подождал и нажал снова. Снова нет ответа. Он, должно быть, позвонил не меньше десяти раз, пока с ужасом понял: никого нет. В то время как он раздумывал, что же делать, из дома слева выбежала госпожа Тантцен с радостным криком: «Джо-Джо!» Она не стала отвечать на его вопросы о нашем местонахождении. Джо переночевал у соседей, с которыми жила Валерия, и только утром за завтраком, после его настойчивых расспросов они рассказали, что маму забрали в Берген-Бельзен. Брату было всего десять лет, но, как он сам говорит, к этому возрасту он «уже научился бороться с трудностями и вместо того, чтобы заплакать, уже знал, что должен делать».

Я была покрыта синяками и весила двадцать килограммов. Я была почти мертва. Почти. Нас, детей, в лагере выжило всего двести.

С собой у него было всего четырнадцать марок, что не помешало ему на следующий день сесть на поезд и через сорок пять минут добраться до лесистой зоны, тропинки которой, как он надеялся, приведут его к концентрационному лагерю. Навстречу ему попались две немки в рабочей одежде. Они вышли со стороны, противоположной главному входу, и Джо спросил у них, как обойти охраняемые ворота.

– Это запрещено.

– Мне очень нужно. Моя мама там.

Выражение их лиц изменилось. Одна из них погладила его по голове и вздохнула: «Бедный мальчик». Другая спросила:

– Твоя мать еврейка?

Джо ответил, что нет, и объяснил, что Алиса – американка. Тогда одна из женщин повернулась к другой и сказала:

– Так немного лучше.

Они рассказали, что работают в лагере и идут в обход главных ворот, чтобы не шагать лишних два километра, а потом показали, где провисла проволока и можно пролезть, приподняв ее; где спрятана доска, чтобы пересечь огромную лужу, и где располагается лечебный блок, в котором могла находиться его мать. Еще они дали ему два совета:

– Ради бога, никому не говори, как ты вошел, и ни за что не смотри налево, когда доберешься туда.

Джо отправился в путь, но не смог удержаться и тут же нарушил одно из указаний: посмотрел налево. Картина, которую он увидел, и сегодня стоит у него перед глазами: «Это были странные трехметровые холмы». Однако вскоре он понял, что это не земляные валы – это зловещее нагромождение из скелетов, рук, ног, черепов.

Страшные башни из трупов остались позади, и Джо подошел к лестнице, ведущей в лечебный блок. Медсестра спросила, кто он и что здесь делает, на что мальчик ответил, что ищет свою мать, Алису Джун Лоренц, гражданку Соединенных Штатов.

– А, американку, – поняла женщина и повела его через комнаты, полные лежащих на полу людей.

Алиса лежала на жалком подобии кровати, обритая, почти в коме. Джо наклонился над ее хрупким телом. Она почувствовала, что он рядом, открыла глаза и слабым голосом произнесла:

– Джо-Джо, ты здесь, откуда?

Он рассказал, что приехал из Мейсена, и спросил, почему ей обрили волосы.

– Один человек здесь хочет, чтобы мне было плохо. Но ты не переживай, они отрастут.

Тогда брат спросил о Филиппе, Валерии, обо мне… Мама ответила просто:

– Надеюсь, мы все скоро увидимся.

Медсестра потребовала, чтобы Джо ушел, потому что мама была слишком слаба, а главным образом, потому что в ней осталось еще что-то человеческое и она понимала, насколько рисковал этот сопляк, оставаясь здесь. Никто еще не приходил сюда по доброй воле и никому не удавалось отсюда уйти. Опасность явилась в лице полковника в форме, высоких кожаных сапогах и белом пальто. Он, как и предполагала медсестра, начал спрашивать, что это за мальчик, почему он здесь. Обращался он напрямую к Джо, задавал вопросы о родителях, хотел знать, является ли он членом молодежной нацистской организации и другие подробности. Несмотря на десятилетний возраст, брат сумел на все дать подходящий ответ: например, рассказал, как papa три раза прорывал британскую блокаду, чтобы доплыть до Гренландии.

Спасла Джо, несомненно, его догадливость. Когда военный спросил о том, что больше всего поразило его во время пребывания в лагере, медсестра тихонько заплакала, и брат сообразил, что если заговорит о горе трупов, он уже не выйдет отсюда. Так что ему пришла в голову удачная мысль соврать о том, что он увидел в луже кровь. Тогда офицер рассказал о сбитой машиной собаке, чтобы объяснить наличие крови. Он поверил или сделал вид, что поверил, в наивность брата и отпустил его, подписав необходимые для предъявления на посту документы.

Картина, которую он увидел, и сегодня стоит у него перед глазами: «Это были странные трехметровые холмы». Однако вскоре он понял, что это не земляные валы – это зловещее нагромождение из скелетов, рук, ног, черепов.

Три или четыре дня спустя позвонил доктор из лагеря и сказал, чтобы Джо возвращался за мамой. Ее состояние ухудшилось до такой степени, что ее сочли мертвой и вытащили из барака, чтобы бросить к другим трупам. К счастью, кто-то заметил, что она еще жива. Потом мама рассказывала Джо, что в этот момент ее посетило мистическое видение: она отделилась от тела и направилась к свету, который манил ее. Но необходимость заботиться о четверых детях остановила ее: она обязана была вернуться. Эта ее жажда жизни и причины, которые мы для себя так и не сумели полностью объяснить, привели к тому, что начальник Берген-Бельзена выпустил ее, и Джо вместе с господином Тантценом, нацистским фотографом и дантистом, который всю войну прятал свою машину в нашем гараже, приехали забрать маму домой. Эта часть кошмара закончилась.

Вернувшись домой в Бремен, Алиса начала постепенно поправляться благодаря заботам Джо. В один прекрасный день у дверей дома появился майор Дэвис, чернокожий американец. Вероятно, до него дошли слухи о той помощи, которую мама оказывала союзникам во время войны, поскольку он знал, кто она и где живет, и предложил ей стать его личным помощником в Бремерхафене. Когда после войны союзники разделили Германию на зоны, британцам достался контроль над Северным морем, а Бремерхафен в качестве портового анклава отошел американцам. Дэвису нужен был надежный человек, владеющий английским и немецким. Мама с радостью приняла предложение, но отказалась уезжать из Бремена, пока не выяснится, где я. И вот, благодаря помощи военных, наконец получилось узнать о моем местонахождении.

Меня нашли весной, после того как немцы сдали лагерь, в котором царили болезни и смерть. Когда 15 апреля британцы вошли, чтобы освободить нас, я пряталась под деревянными нарами: это было мое укромное место, где я обычно скрывалась от побоев. Шофер кареты «Скорой помощи» увидел мои торчащие ноги и вытащил меня. Когда он поставил меня перед собой, я упала на колени: по мне ползали вши, черви, я была покрыта синяками и весила двадцать килограммов. Стоять на ногах я не могла. Я была почти мертва. Почти. Нас, детей, в лагере выжило всего двести.

После освобождения меня отвезли в бывший лагерный госпиталь СС, где так же, как и в бассейне Дрангштедта, и сегодня красуется свастика, выложенная из облицовочной плитки на полу. Я была так истощена, что не могла больше даже плакать. Мне оказали медицинскую помощь и одели в платье моей умершей соседки, чтобы придать хоть сколько-нибудь приличный вид для встречи с матерью.

Конец одного кошмара, начало другого

И наша встреча не заставила себя долго ждать. Мама приехала вместе с майором Дэвисом. На заднем сиденье его джипа меня привезли домой, и, наконец, мы снова были все вместе: мама, Джо, Кики, Валерия и я. Вскоре мы переехали в Бремерхафен.

Не хватало только papa. Во время войны он был взят в плен британцами, уже освобожден и вернулся в Германию, но американцы не разрешали ему жить с нами в доме, который они предоставили маме. Думаю, они не могли считать благонадежным бывшего офицера немецкого морского флота, несмотря на то, что, возможно, он помогал беженцам. По крайней мере, вероятность такая была: после того как в 1943 году его корабль торпедировали британские моряки, состоялся суд над выжившими, и выяснилось, что на судне находились люди без документов, в том числе семья с детьми. Это означало, что кто-то на немецком корабле помогал им бежать из Германии. Спас ли этих людей papa или кто другой, жить ему в доме, куда мы переехали, не разрешили. Хотя время от времени он тайком пробирался навестить нас. Валерия вспоминает, как однажды увидела его у нас.

– Papa! – радостно закричала она.

– Тише! – прошипел он. – Никто не должен знать, что я здесь.

Хотя у меня не было счастливого детства, некоторые теплые воспоминания о времени после воссоединения семьи у меня остались. Я была так мала, а пережила уже так много, что даже не помнила братьев. Джо и Кики окружили меня заботой, они защищали меня и изо всех сил пытались наполнить мою жизнь приятными событиями, которых я была лишена до сих пор: возили меня на каток, научили кататься на велосипеде, играли со мной… Совершенно по-другому обстояло дело с моей сестрой Валерией. Я ей никогда не нравилась, несмотря на все мои старания. Она по сей день утверждает, что у нас тогда были нормальные отношения, но мне кажется, все из-за того, что я появилась как из ниоткуда. Валерия была хорошенькой, чистенькой, и вдруг привозят меня, совсем другую, неряшливую, травмированную. Она никогда не разрешала мне играть с ней или с ее друзьями. Ненавижу говорить это, но вела она себя как крыса.

Несмотря на все усилия моих братьев, я постоянно чувствовала, что не такая, как они: не умею ни играть, ни смеяться. Кончилось все тем, что я прибилась к беспризорникам. Для нас война не закончилась, мы все еще выживали. Я, во всяком случае, не могла перестать думать о том, что произошло: о бомбежках, об этом ни на секунду не оставляющем тебя ощущении надвигающейся беды, о Дрангштедте, Берген-Бельзене…

Вместе с моими сообщниками я принимала участие в разных не очень законных предприятиях: мы крали еду из американских грузовиков, сладости и сигары, куски угля, яблоки – годилось все, что удавалось продать, использовать или обменять. Мои братья тем временем начали посещать школу для детей американских военнослужащих, и я, ясное дело, стала паршивой овцой в стаде. Мама пыталась привить мне американские жизненные ценности, но я… я пыталась быть просто ребенком.

Однажды меня пригласили поиграть домой к девочке, которая жила на той же улице, что и мы, – Ольденбургерштрассе. Ее звали Петти Койн, ей было четыре года, а отцом ее был Джон Дж. Койн, сержант армии США. Мама нарядила меня в розовое платье, завязала белый бант на голове и заставила надеть аккуратные туфельки вместо ботинок, которые предпочитала я. И я пошла. Это было 26 декабря 1946 года, на следующий день после Рождества.

Я безуспешно пыталась спихнуть его с себя, отодвинуться, когда он задрал мне платье и коснулся рукой моего тела.

Сержант отвел нас в подвал, чтобы поиграть в прятки. Он погасил свет, а мы с Петти спрятались. Сначала он нашел меня, потом дочку. Тогда он снова выключил свет, и мы стали играть в другую игру: он был большим страшным волком и рычал в темноте. Я затаилась в своем укрытии, однако он нашел и схватил меня. Петти все еще сидела, спрятавшись. Сержант велел мне лечь на ковер, а когда я отказалась, толкнул так сильно, что я упала на спину. Он навалился на меня всем телом. Весил он много, и мне было больно. Я пыталась вывернуться, но он был такой тяжелый, что мне никак не удавалось, к тому же он крепко держал меня. Я безуспешно пыталась спихнуть его с себя, отодвинуться, когда он задрал мне платье и коснулся рукой моего тела. Я дергала его за волосы, хлестала по лицу, плакала и кричала, чтобы он отпустил меня, чтобы прекратил, но он зажал мне рот рукой. Потом он попытался засунуть в меня палец. Все это время он терся у меня между ног, а тут навалился еще сильнее и прижался к тому месту, из которого я писаю. Я плакала и кричала, тогда он снова закрыл мне рот рукой, а другой сжал горло. Все это время он завывал и рычал, как дикий зверь, чтобы еще сильнее напугать меня, и двигался вверх и вниз, причиняя мне боль.

Я была беспомощна, испугана и, мне кажется, на какое-то время потеряла сознание. Боль была невыносимой. Я ползком забралась по лестнице, оставляя за собой капли крови. Липкая красная жидкость сочилась у меня между ног. Не могу сказать, каким образом я нашла дорогу до двери, как вышла и как доползла до дома.

Там меня увидела одна из маминых помощниц и удивилась тому, какая я грязная. Она сказала другой домработнице, что ей кажется странным, что девочка так замарала одежду, просто играя на улице. Мама тоже заметила мои трусики с пятнами крови, которые я бросила на полу в ванной, но подумала, что я порезала ногу, и просто отдала их в стирку.

Через пять дней, 31 декабря, я набралась смелости рассказать маме, что произошло. К ее ужасу, Валерия, которой тогда было десять лет, призналась, что сержант Койн напал и на нее тоже, днем раньше, на рождественском празднике, где она была с другими детьми. Ее он тоже схватил, когда играли в прятки в подвале, и, засунув руку ей под платье, начал гладить ее половые органы. Во время другой игры он повалил ее на ковер, как меня, но Валерия сумела укусить его за палец и ударить в голень, что позволило ей освободиться. Она добежала до гостиной, где госпожа Койн беседовала с двумя другими женщинами и каким-то солдатом, схватила шоколадку, которую ей подарили, шляпу и пальто и что есть духу понеслась домой. Мама так сильно ругала ее за грязную одежду, что Валерия не решилась все ей рассказать.

После случившегося я не разговаривала почти год, не доверяла людям в военной форме, на смену моей невинности пришел страх, леденящий ужас остаться одной в темноте.

Когда в ту новогоднюю ночь мама узнала о произошедшем, она немедленно отвела меня в кабинет врача для вагинального осмотра. По заключению доктора МакГрегора, у меня был разрыв девственной плевы и другие травмы, однако у него не было необходимых инструментов для того, чтобы утверждать, была ли я изнасилована, и он отправил нас в больницу № 121 для дальнейшего обследования. Через четыре дня мы были там. Это было ужасно: врачи, боль… Доктора говорили на английском и немецком. Когда акт насилия подтвердили, мама была в истерике. Она угрожала убить сержанта, рыдала и в сотый раз взывала к небу: «Кто, кто мог совершить такое?!» Вопрос, на который невозможно ответить, даже если знаешь имя и фамилию.

Я уверена, она не хотела обидеть меня, ею двигала боль, однако мама накричала и на меня, обвинив в том, что я не убежала. Мне бы хотелось объяснить ей, что я просто не смогла. Он был таким большим… А я была ребенком семи с половиной лет от роду.

Для поправки здоровья меня отправили на остров Нордернай в Северном море. Подразумевалось, что я проведу там два-три дня вместе с сиделкой. По возвращении домой я рассказала матери, что эта женщина трогала меня в неприличных местах. Может, мама подумала, что это плод моего травмированного воображения, а может, не захотела затевать еще одну битву с новым врагом, когда нам еще предстояло сражаться с Койном в военном суде. Как бы то ни было, она отпустила сиделку.

Я встретилась с насильником еще раз во время судебных разбирательств. Меня трясло от страха, я не могла поднять глаза и посмотреть ему в лицо, так что я завопила, как только его увидела. Мой мозг работал так, как ему и было положено, – как мозг семилетней девочки. Меня приводила в ужас одна мысль, что его могут освободить или что он перепрыгнет через стол и снова меня схватит. Я хотела одного – чтобы его связали. Сержант признал себя виновным, был осужден и по возвращении в США отправлен в тюрьму где-то на севере штата Нью-Йорк. Во время суда выяснилось, что он не только лишил невинности меня и напал на Валерию. Он изнасиловал Кристу, десятилетнюю дочь одной из его домработниц, и свою собственную дочь – Петти.

Это, несомненно, был ужасный опыт, однако мне не кажется, что он каким-то образом наложил отпечаток на мою дальнейшую взрослую жизнь, не считая нескольких кошмарных снов. Братья говорят, что в те дни я из веселой, беззаботной и шаловливой девочки превратилась в замкнутую и грустную. Эти перемены заметны на фотографиях, которые делал в то время Кики. После случившегося я не разговаривала почти год, не доверяла людям в военной форме, на смену моей невинности пришел страх, леденящий ужас остаться одной в темноте. Я перестала улыбаться, играть с другими детьми, не верила никому и ничему, не верила в себя. Все, чего я хотела, – сжаться в комок.

Пройдя через концентрационный лагерь и пережив изнасилование, я не могла влиться в обычную школьную жизнь. Мне было трудно усидеть за столом, подчиняться командам на английском, которого я почти не понимала. Я не хотела там оставаться, мое смятенное сознание маленькой девочки отказывалось понимать, к какому из двух миров, в которых мне, будучи одновременно американкой и немкой, приходилось жить, я принадлежу. Так же во время войны дома с мамой мы были американцами, а за его пределами вели себя как те, кем нас все считали, – обыкновенные немецкие дети. Я совсем запуталась и жила по собственным правилам. Не понадобилось много времени, чтобы меня исключили из школы.

В море с papa

Меня не волновало, что я не хожу на уроки. Единственное, чего я на самом деле хотела, – это отправиться в плавание с papa, быть с ним. Я была неугомонной, словно ветер, и хотела стать моряком, а не сидеть прикованной к одному месту. Он раздразнил мое воображение, рассказывая о далеких странах, о прекрасных островах, где апельсины растут на деревьях, о землях, наполненных умиротворением и красотой. После его рассказов я начинала верить, что в мире есть не только холод и враждебность, которыми ограничивался мой недолгий жизненный опыт. Он наполнил мою детскую головку мечтами, и я мечтала.

Когда papa не мог по какой-либо причине взять меня с собой на корабль, я прокрадывалась туда зайцем и после того, как мы отходили на достаточное расстояние от берега, выбиралась из укрытия.

Первым кораблем, на борт которого я ступила, был «Вангероге». Управлял им мой отец. Я обожала каждый миллиметр этого судна, меня восхищали звуки, которые оно издавало, шум моря, запах мазута и морской воды, зимние бури и летние грозы. А больше всего я любила находиться рядом с papa. Со мной он был мягким, нежным, необыкновенным – давал полное чувство защищенности, которого мне так не хватало после всего пережитого. Для меня он был богом. Пусть это звучит как преувеличение, но для меня тогдашней так и было. На борту мне позволялось делать все, что я хочу, и я была счастлива ощущать себя частью его команды: чистила картошку, обедала с матросами… А еще это была моя любимая школа, единственная, чьим правилам я соглашалась подчиняться, классная комната, плывущая по волнам под открытым небом, где я узнала все о ветрах, течениях, рыбах. И о жизни, потому что papa научил меня тому, что, когда штурвал в твоих руках, ты прокладываешь курс, борешься с обстоятельствами и плывешь навстречу судьбе, которую для себя выбрал. Никто не управляет твоей жизнью, кроме тебя самого.

Я усвоила урок, хотя, может, и не так, как ему хотелось бы. Когда papa не мог по какой-либо причине взять меня с собой на корабль, я прокрадывалась туда зайцем и после того, как, по моим ощущениям, мы отходили на достаточное расстояние от берега, выбиралась из укрытия, замерзшая, голодная, дрожащая, готовая выслушать возгласы удивления и возмущения, сопровождающие мое появление. Можно было вынести взбучку, зная, что я иду в плавание, потому что капитан уже не будет разворачивать корабль, чтобы вернуть меня на сушу.

Nigger lover

В те годы я находилась под опекой мамы, поскольку они с papa развелись по взаимному согласию в 1946 году. Нельзя сказать, что их брак был идеальным, однако официальный развод был необходим для того, чтобы маме наверняка разрешили вывезти детей в Соединенные Штаты Америки. Нужно признать, что в первые годы войны, когда papa еще приезжал домой во время своих коротких увольнительных, он частенько задерживался то у одной, то у другой своей любовницы-немки. Не то чтобы ему так нужны были эти внебрачные связи, просто он встречал в этих женщинах куда больше сочувствия и понимания того, что происходит со страной, чем в собственной супруге. Спустя годы родители снова поженились, но тогда, в 1946 году, их развод был необходим по юридическим причинам. Наконец в 1950 году мама получила разрешение увезти нас из Германии.

Мы отправились в путь на корабле «Генри Гиббинс», который перевозил военнослужащих из Бремерхафена в США. 1 мая 1950 года мы высадились на пристани Бруклина в Нью-Йорке. Мама рассчитывала, что кто-нибудь из родственников встретит нас в порту, но никого не было. И снова, который раз в жизни, она вынуждена была идти вперед, рассчитывая исключительно на себя.

Например, сначала нас приютил ее дядя из Купер-Виллидж, квартала на востоке Манхэттена, возникшего внутри городской застройки после Второй мировой войны, чтобы обеспечить ветеранов жильем. Однако мы чувствовали, что наше присутствие причиняет неудобства, и уже тогда стало ясно, что родственники будут помогать нам по минимуму. Затем мы переехали в Брадентон, недалеко от Сарасоты, штат Флорида. Там жила тетя Люси, мамина двоюродная сестра, с мужем, армейским майором, который впоследствии работал на Пентагон. Именно тогда я начала ненавидеть Флориду, штат, сыгравший важную роль в моей жизни, куда я много раз возвращалась на протяжении следующих десятилетий.

Братья пошли в старшие классы, а меня мама записала в начальную школу. Учиться мне совсем не нравилось, я чувствовала себя одинокой, друзей у меня не было, потому что я говорила с немецким акцентом. Другие дети меня ненавидели, а я ненавидела их. На мой взгляд, они были неотесанными деревенщинами. Единственное, что мне нравилось во Флориде, – арбузы. Весь день я плакала и просилась обратно в Германию, к papa. Дух мечтательности и любовь к морю, которые он мне привил, гармонировали с моей бунтарской натурой. Уже тогда, еще будучи подростком, я попыталась сбежать и даже планировала украсть лодку, которую собиралась загрузить водой, хлебом, манго и апельсинами.

Как-то раз по дороге в школу мне пришлось пройти через пикеты, пока белые кричали мне: «Nigger lover! Nigger lover!», что означало «любительница ниггеров».

Я была неуправляемым ребенком, и мама, не выдержав этого кошмара, отправила меня в Нью-Йорк, как только papa приехал в Соединенные Штаты. Он тогда был капитаном на другом корабле – «Грипсхольм». Я ехала одна из самой Флориды и встретила капитана Лоренца на пристани 97, где швартовались корабли «Норддойчер Ллойд». Я была так счастлива, когда увидела papa! И он был счастлив встрече со мной: наверное, он тоже чувствовал себя одиноко.

В 1951 году маму перевели из Флориды в Вашингтон, в Управление по расследованию уголовных дел сухопутных войск. Так что мы переехали в столицу и, сменив несколько домов на Монро-Стрит, поселились в доме № 1418, на улице, известной как Посольский ряд, где в старинных особняках расположены посольства и дипломатические миссии многих стран. По этой улице я каталась на велосипеде фирмы «Швинн» или на коньках, которые мне купила мама.

Девчушкой с длинными косичками я вошла в начальную школу Банкрофт. Здесь мне ставили отличные оценки, особенно по истории. Я чувствовала, что знаю больше других детей, возможно, благодаря всему тому, что мне уже пришлось пережить. Потом пришло время перевода в среднюю школу, где я лично пережила одну из самых темных глав американской истории: взрыв расовой ненависти, сопровождающий все набирающую обороты борьбу за гражданские права, проявление ожесточенного расизма в обществе, в котором многие отказывались признавать равенство белых и чернокожих и покончить с веками угнетения.

Я хорошо ладила с негритянскими детьми и никак не могла понять, почему их ненавидят. Отвратительными мне казались скорее белые. Как-то раз по дороге в школу мне пришлось пройти через пикеты, пока белые кричали мне: «Nigger lover! Nigger lover!», что означало «любительница ниггеров». В тот день только я и Анджела, дочь индийского дипломата, пришли в класс, где нас ждала в полном одиночестве наша чернокожая учительница, Мари Ирвинг. Вслед за нами в комнату ворвались какие-то подростки и начали опрокидывать столы и избивать нас троих. При этом нападении мне сломали зуб, и я, защищая себя и остальных, схватила единственное, что могла использовать, – древко американского флага, и начала яростно махать им, нанося удары нападавшим, которые под моим напором вынуждены были оставить класс, не переставая издавать вопли.

Мама всегда вела себя ласково со мной, была нежной, внимательной. Она постоянно меня обнимала, сажала к себе на колени и называла «моя чудом уцелевшая крошка». Она часто повторяла: «Я же тебе говорила, что никогда не оставлю тебя одну». Однако в тот день мама была в ярости. Она требовала, чтобы я прекратила со всеми ссориться, и заявила, что в школу я больше не пойду. Так что я так и не закончила старшие классы. Хотя, по воспоминаниям моей сестры Валерии, я подделала аттестат, стерев ее имя и вставив вместо него свое, таким образом, «выпустив» себя самостоятельно.

Мама стала брать меня с собой на работу, в здание на 14-й улице, где я в течение нескольких месяцев разносила почту, выполняла мелкие поручения, обедала с ней… Это превратилось в любимую мной ежедневную рутину, которая вдобавок дала мне возможность познакомиться со многими военными и понять их образ мыслей.

Я была довольным жизнью подростком. Но вскоре маму послали в Эфиопию, в Аддис-Абебу, в одну из ее бесчисленных командировок, заданий, миссий, которые она выполняла для Пентагона и о которых ни тогда, ни позже ничего не рассказывала. После ее отъезда почва снова начала уходить у меня из-под ног. Брат Джо учился на дипломата, и я должна была жить с ним. Однако я написала papa с просьбой разрешить мне приехать в Германию, и он согласился. Как только он прибыл в Нью-Йорк на корабле «Лихтенштейн», я добралась туда, и мы отплыли в направлении Бремерхафена.

Снова в Германии, снова в море

В Германии я какое-то время жила в доме papa на улице Леер Тор, в Бремерхафене, занимаясь домашними делами и посещая занятия в языковой школе Берлиц, где учила испанский. Но больше всего на свете я хотела быть с ним, в море, поэтому я снова взялась за старое и пробралась на «Лихтенштейн», отправляющийся в плавание. По возвращении на сушу он отослал меня жить к дяде Фрицу, где я была совершенно несчастлива. Сердце papa дрогнуло, и он разрешил путешествовать вместе с ним. Так начались мои морские походы на «Грипсхольме», а потом на «Берлине» – первом после войны пассажирском корабле, который совершал регулярные рейсы между Европой и США, а зимой отправлялся в круиз по Карибским островам и Вест-Индии.

После того как papa стал капитаном «Берлина», возможность отправиться с ним в плавание превратилась в нечто почти священное, и не только для меня. В круиз стремились попасть его друзья и знакомые, хозяева магазинов в нью-йоркском Верхнем Ист-Сайде и немецкие эмигранты, обосновавшиеся на Восточном побережье Соединенных Штатов. За ним закрепилась слава счастливого талисмана, и среди моряков ходило поверье, что в его отсутствие обязательно случается что-нибудь плохое. Матросы окончательно укрепились в своем мнении, после того как троих членов экипажа смыло за борт волной, пока papa был в увольнительной. Команда уважала его как хорошего начальника, а пассажиры любили. Среди преданных капитану Лоренцу были известные люди: прусский принц Луи Фердинанд, Вилли Брандт, ставший впоследствии канцлером Германии и лауреатом Нобелевской премии мира, Теодор Хейс, первый президент Федеративной Республики Германия (он научил меня играть в шахматы), члены семьи Лейтц, основатели компании Leica Camera, спасшие во время войны тысячи евреев.

Уже после нескольких стоянок Гавана стала моим любимым местом: чудесная музыка, симпатичные и доброжелательные местные жители, а рис с фасолью – просто пальчики оближешь.

Круиз проходил через архипелаг Сан-Блас в Панаме, Доминиканскую Республику, Гаити, Колумбию, Санто-Томас… Куба, расположенная севернее, была обычно последней стоянкой на обратном пути до Нью-Йорка. Там мы грузились сахаром, который затем экспортировался в Германию. Уже после нескольких стоянок Гавана стала моим любимым местом: чудесная музыка, симпатичные и доброжелательные местные жители, а рис с фасолью – просто пальчики оближешь. Я обожала фрукты, плоды мамей, глясе с кокосом и коктейль «Тропикана». Papa, сказать по правде, никогда не разрешал мне гулять одной.

Я просыпалась очень рано, вдыхая запах свежих булочек, которые выпекали каждое утро. Кроме меня, на корабле papa выросли и другие ребята. Например, двое подростков из Бремерхафена, которых за их миловидность выбрали открывать двери лифта на «Берлине». Однажды они пронесли на судно тигренка, вызвав переполох среди команды и пассажиров. Их звали Зигфрид и Рой, и спустя годы они прославятся своими выступлениями с фокусами и дрессированными львами в Лас-Вегасе.

Я предвкушала прибытие на каждый новый остров. Чтобы узнать историю каждого места, читала все, что могла достать. Кроме того, papa показывал мне достопримечательности и рассказывал об особенностях, каждого острова.

– Единственное, что у них общего, – это революции, – обычно говорил он. – Президенты тут долго не живут. Их типичный образ жизни – убивать друг друга и захватывать власть.

2

Немочка Фиделя

Вначале 1959 года как раз расцветала одна из революций, о которых мне говорил papa, и весь мир затаил дыхание в ожидании. Через пять с половиной лет после неудавшегося нападения на казармы Монкада 26 июля 1953 года, после тюремного заключения, изгнания и реорганизации в Мексике, возвращения на Кубу в 1956 году на яхте «Гранма», партизанской войны в горах Сьерра-Маэстра, торжествовала революция во главе с Фиделем Кастро – новым знаменосцем в борьбе за независимость Кубы, который встал на смену национальному герою Хосе Марти.

Фульхенсио Батиста, диктатор, который уже правил Кубой между 1933 и 1944 годами и был изгнан во Флориду, 10 марта 1952 года вернулся к власти в результате военного переворота. С его возвращением установилась диктатура: аресты, пытки, расстрелы. На рассвете 1 января 1959 года он спешно бежал, успев, однако, вывезти перед этим бо́льшую часть богатств, накопленных за годы правления и оцениваемых в триста-четыреста миллионов долларов.

Империалистические Соединенные Штаты Америки стремились к колонизации Кубы еще с начала XIX века. В полной мере они получили возможность влиять на ее становление, когда в 1898 году начался военный конфликт с Испанией, который в Вашингтоне назвали «блестящей маленькой войной». Но теперь великая держава ничего не могла поделать ни с триумфом революции, ни с выпускником юридического факультета, который сразу превратился в икону, символ, пример для всех латиноамериканцев, поднявшихся на борьбу против диктатур, социальной несправедливости и бедности. Несмотря на то, что в 1958 году директор ЦРУ Аллен Даллес предупреждал президента Дуайта Эйзенхауэра о том, что победа Кастро может «быть не в интересах Соединенных Штатов» и американских промышленников и бизнесменов, превративших Кубу в свою плантацию, мир не устоял перед «необыкновенным» юношей. Так его называла «Нью-Йорк таймс», которая наравне с другими газетами потрясенно сообщала о победе «против всяких ожиданий», объясняя ее «доблестной, упорной и продуманной» борьбой. Правительству США не оставалось ничего другого, кроме как 7 января, накануне триумфального вступления Кастро в Гавану, признать новую кубинскую власть и назначить посла. Однако этот политический шаг не успокоил ни правительство Эйзенхауэра, ни американских промышленников, ни мафиози, которые вынуждены были наблюдать крах своей империи на Карибах.

Их было много, бородатых, вооруженных, в военной форме. Мое внимание сразу привлек только один, самый высокий, мне понравилось то, что я увидела: у него было особенное лицо.

Этот небольшой остров, расположенный всего лишь в 145 километрах от побережья Флориды, в тот момент приковал к себе взгляды всего мира. Куба была местом последней стоянки в круизе «Берлина» по Вест-Индии, начавшемся 14 февраля. Мы пришвартовались в порту Гаваны поздним вечером 27 февраля. Пассажиры испытывали некоторое волнение, но большого беспокойства не было, и обычная программа на корабле не менялась: виды ночной Гаваны, славящейся своей разнузданностью во всем западном полушарии, приятная музыка в баре «Аллигатор» на «Берлине», утренняя месса в восемь утра 28 февраля… В ту субботнюю ночь желающие могли совершить экскурсию по Гаване, жемчужине Карибского моря, тропическому раю, куда так стремились американские туристы. Как всегда, часть пассажиров и экипаж остались на судне: нужно было подготовиться к обратному пути на север, ведь отплывали мы той же ночью.

И вдруг мы увидели, как к «Берлину» приближается пара лодок, полных вооруженными людьми. Это зрелище взбудоражило нескольких пассажиров так, что они испуганно закричали, что сейчас нас возьмут на абордаж. Papa спал, и я решила взять командование на себя. Я спустилась на нижнюю палубу, поближе к воде и трапу, чтобы вести переговоры с прибывшими. Когда они подплыли, я увидела, что их было много, бородатых, вооруженных, в военной форме. Мое внимание сразу привлек только один, самый высокий. Он стоял очень близко, и, не могу отрицать, мне понравилось то, что я увидела: у него было особенное лицо.

Я приветственно махнула рукой и спросила:

– Что вам нужно?

Ответил тот высокий мужчина:

– Я хочу подняться на борт. Осмотреться.

Я немного говорила по-испански, он немного понимал английский, но в ту первую встречу мы общались преимущественно жестами.

Я – Куба

Он первым поднялся по трапу, и я заметила, что в руках у него сигара, и еще несколько – в кармане рубашки. Больше всего мне хотелось взглянуть ему в глаза. Я никогда не забуду, как первый раз он пристально посмотрел на меня. Не забуду его красивое лицо и озорную улыбку. В ту же минуту я начала флиртовать с ним. Мне было девятнадцать. Ему, как я позже узнала, – тридцать два.

Он представился на английском.

– Я – доктор Кастро, Фидель. Я – Куба. Прибыл осмотреть ваш великолепный корабль.

– Рада приветствовать вас на территории Германии, – ответила я, пытаясь превратить корабль в нейтральную зону, не возбуждающую подозрений.

– Вы находитесь в кубинских водах, а Куба принадлежит мне, – парировал он.

Пассажиров явно пугали ружья бородачей, поэтому я решила попытаться разоружить их для всеобщего спокойствия.

– Сложите оружие, здесь оно вам не понадобится, – сказала я.

Он не стал спорить, выстроил своих людей на палубе, и они сложили ружья на полу. Этот образ запечатлел наш корабельный фотограф. Это был только первый снимок что он сделал в ближайшие несколько часов.

Несмотря на то, что его «барбудос[2]» оставили оружие на палубе, сам Фидель пистолет не снял. Я настаивала, он отказался, обронив: «Не беспокойся». Затем спросил, где капитан, и я с дерзостью, которая меня саму до сих пор удивляет, ответила:

– Он спит. Я за капитана.

Тогда он попросил показать лайнер, и мы направились к лифту, где было полно народу. Как только мы вошли внутрь, наши руки соприкоснулись, и по моему телу словно прошел электрический заряд. Фидель посмотрел мне в глаза и спросил, как меня зовут.

– Илона Марита Лоренц, – ответила я, застеснявшись.

– Немочка Марита, – сказал он. Это был первый из многих раз, когда он ласково назвал меня так – «немочка». Он сжал мою руку, а я тихонько убрала ее, пока никто не увидел.

С первой встречи мне стало очевидно, что к нему тянуло всех. Я не стала исключением. Я решила, что не отпущу его и сама не отойду ни на минуту. Мы шли, едва соприкасаясь пальцами. Я повела его в машинное отделение, показывая корабль. Инженер остолбенел, увидев меня в сопровождении кубинцев в военной форме. Поршни ритмично двигались, разогревая мотор для предстоящего через несколько часов обратного плавания, и Фидель заметил, что они напоминают танцовщиц мамбо. Эти слова – немногое, что мне удалось разобрать, потому что стоял оглушающий шум. Впрочем, это было не важно. Он снова накрыл своей мою руку, лежащую на перилах, и это было для меня прекраснее тысячи слов.

Из машинного отделения я провела его на кухню. Фидель был очень любезен со всеми поварами в белоснежных фартуках. Мы осмотрели новые холодильники, которыми так гордился papa. Благодаря им все продукты, загруженные в разных портах Карибского моря по мере следования корабля, прибывали в Германию безукоризненно свежими. Я показала кладовки, полки… Фидель, казалось, был в восторге. Я же испытывала восторг всякий раз, когда он брал меня за руку (а делал он это при первой возможности), пробуждая во мне неведомые прежде чувства.

Затем мы прошли по первой палубе туристического класса, а когда добрались до кают первого, я показала, где располагалась моя. Он сказал:

– Я хочу посмотреть.

Стоило мне только открыть дверь, как он схватил меня за руку и втолкнул внутрь. Там, не произнося ни единого слова, он крепко сжал меня в объятиях и поцеловал. До этой минуты меня пытались поцеловать только один раз: молодой человек, за которого papa хотел выдать меня замуж. Это был сын одного из владельцев конгломерата химических концернов «И. Г. Фарбен», поставлявшего нацистам пестицид «Циклон Б», что использовался для уничтожения миллионов людей в газовых камерах. Когда этот мальчик из Бремерхафена, имени которого я даже не помню, склонился надо мной, чтобы поцеловать, мне это не понравилось, и я не позволила ему продолжить. Так что технически поцелуй с Фиделем был моим первым настоящим поцелуем.

В моей жизни еще никогда не случалось ничего подобного: я была от него без ума. Говорят, у влюбленных в животе порхают бабочки. В моем случае речь шла скорее о слонах.

Я находилась в состоянии шока, хотя и приятного, и этот поцелуй стал прелюдией моего первого добровольного сексуального опыта. Тогда в каюте мы не занялись любовью, хотя исследовали каждую клеточку тел друг друга, каждый уголок, я – ощущая его, он – открывая мое. Я волновалась, что по кораблю уже прошел слух о том, что на борт поднялись Фидель и его «барбудос», и не хотела, чтобы возникли ненужные вопросы. Поэтому позволив себе на несколько мгновений предаться страсти, я настояла на том, что пора возвращаться. Мы покинули каюту, как только смогли оторваться друг от друга. Волосы у меня были растрепаны, а на губах не осталось ни грамма губной помады. Уверена, «барбудос» отлично поняли, что произошло, но ничего не сказали. Мы с Фиделем тоже не перемолвились ни словом. Это было лишним: то, что случилось между нами, я не забуду никогда. Думаю, он тоже.

Потом мы направились в бар «Аллигатор», где каждую ночь играла музыка и пассажиры могли потанцевать. Здесь, пока он потягивал «Бекс», я поняла, как сильно ему нравится немецкое пиво. И тут меня вызвали по громкой связи. Я сразу поняла, что проснулся papa: он никогда не звал меня Маритой, как мама, только Илоной.

– Илона, немедленно на капитанский мостик.

Я понимала, что в этот раз не могу ослушаться, и направилась к капитанскому мостику в сопровождении Фиделя и «барбудос». По дороге он рассказывал, что для капитана корабля капитанский мостик – это то же, чем была для него Сьерра-Маэстра, – вершина, место, откуда происходит организация и руководство. Так мы шли и разговаривали, когда вдруг Фидель потянул меня в укромное место между двумя спасательными шлюпками. Он сделал вид, что хочет полюбоваться видами, а сам обнял и снова поцеловал меня. Я почувствовала себя на седьмом небе.

У меня не было времени обдумать, что значит этот поцелуй и какие последствия он будет иметь, так как мы уже подошли к мостику, где уже ждал papa в окружении членов экипажа. С золотыми перевязями на униформе он был похож на маленького Наполеона. Я представила ему «доктора Фиделя Кастро Руиса», они обменялись крепким рукопожатием и начали разговор. Papa свободно говорил на испанском, так что я поняла не весь разговор. Я уловила, что Фидель захотел осмотреть наш огромный лайнер, увидев его в окно своего номера в гостинице «Гавана-Хилтон». Именно в этом отеле, затем переименованном в «Свободную Гавану», после победы революции разместился его штаб командования. Еще он в шутку заметил papa, что у него тоже есть свой корабль, и рассказал о восемнадцатиметровой яхте «Гранма», предназначенной для перевозки 12 человек. Именно на ней в ноябре 1956 года Фидель и еще восемьдесят один революционер осуществили исторический, хотя и почти провалившийся переход из порта Тукспан в Мексике до городка Алегрия-де-Пио. Затем немногие уцелевшие, потеряв почти все оружие, укрылись в Сьерра-Маэстра, реорганизовались, что было бы невозможно без помощи крестьян, вступили в борьбу и наконец победили.

Стоило мне только открыть дверь, как он схватил меня за руку и втолкнул внутрь. Там, не произнося ни единого слова, он крепко сжал меня в объятиях и поцеловал.

Papa и Фидель болтали и шутили, пока им подавали вино, икру и шампанское, и обменивались воспоминаниями. За беседой прошли несколько часов. Я выходила и возвращалась, и papa заметил, как при этом Фидель смотрит на меня, но в тот раз ничего не сказал. Эти двое, похоже, поладили и испытывали взаимное доверие. Фидель признался, что не чувствует себя политиком, и его угнетает ответственность за выполнение всех тех обещаний, которые он дал ранее. Он упомянул сахар, пятьдесят восемь процентов производства которого в 1958 году продавалось на американском рынке. Туда же уходило две трети остального экспорта, и оттуда поступало три четверти импорта. Еще он много говорил об азартных играх и мафии – хотел от них избавиться; о туризме, спад которого уже предчувствовал. Он даже попросил papa остаться на острове и занять руководящую должность в отрасли туризма. Капитан вежливо отклонил это предложение. В какой-то момент разговора я услышала, как papa советует ему:

– Делай, что хочешь, только не серди северного брата.

– Капитан, три четверти острова принадлежат Рокфеллеру, это несправедливо, – ответил Фидель, имея в виду знаменитое американское семейство, владевшее «Юнайтед фрут компани», корпорацией с плантациями еще и в Колумбии, Коста-Рике, на Ямайке, в Никарагуа, Панаме, Доминиканской Республике и Гватемале, в которой они сумели приобрести сорок два процента земель.

Papa настойчиво рекомендовал Фиделю быть осторожнее именно из-за событий в Гватемале. Правительство Хакобо Арбенса в 1954 году национализировало многие земли «Юнайтед фрут», что, наряду с необоснованными подозрениями Вашингтона о связях Гватемалы с коммунизмом, привело к тому, что ЦРУ помогло организовать и совершить государственный переворот, установивший военную диктатуру. Я помню, как papa сказал Фиделю: «Есть разные способы действовать и разные способы бездействовать. Ты находишься в очень деликатном положении. Нужно быть осмотрительным».

Они все говорили и говорили, пока не наступил час ужина. Тогда мы прошли в ресторан первого класса и уселись за капитанский стол. Многие туристы подходили за автографом. Несмотря на то, что его часто отвлекали, Фидель находил время подержать меня за руку под столом и обмениваться взглядами. Он даже спросил, не смогу ли я остаться и помочь ему с переводами. Papa не разрешил, объяснив отказ тем, что мне нужно закончить учебу. Им с мамой надоел мой бродячий образ жизни, и они хотели, чтобы я наконец бросила где-нибудь якорь, поэтому записали меня на бухгалтерские курсы в «Школу секретарей, банкиров и коммерсантов» в Нью-Йорке.

«Берлин» отплывал той же ночью, и у нас с Фиделем почти не осталось времени. Я не хотела уезжать, но пришла пора прощаться. Я вручила ему коробок спичек из бара с номером телефона квартиры в Нью-Йорке. В ней я жила с братом Джо, пока тот учился на факультете международных отношений Колумбийского университета. В ту минуту, когда он взял спички, я поняла, что мы непременно увидимся. Не знаю, когда и как, главное – он тоже этого желал. Мы переглянулись и обменялись понимающими улыбками. В моей жизни еще никогда не случалось ничего подобного: я была от него без ума. Говорят, у влюбленных в животе порхают бабочки. В моем случае речь шла скорее о слонах.

Я проводила Фиделя до места, где все оставили оружие, и призналась:

– Я буду скучать по прекрасной Кубе… И по тебе буду скучать…

– Я тоже буду скучать. Но я буду думать о тебе, и мы очень скоро увидимся снова, – ответил он.

Позже я подошла к papa и сказала:

– Он мне нравится.

– С ним приятно общаться, он очень умный, – услышала я в ответ. – Мне он показался хорошим человеком, хотя ему еще понадобятся жизненные ориентиры. Он не политик, он – революционер.

Наслаждаясь каждой минутой, проведенной с ним

Я взобралась на самый верх корабля, откуда была видна вся Гавана. От пейзажа захватывало дух: изумительная бухта и мерцающий огнями ночной город. Только я была не в состоянии любоваться видами: по мере того как удалялись лодки, мне становилось все грустнее и грустнее.

В ту же ночь корабль отправился в обратное путешествие. Из Нью-Йорка papa продолжил путь в Германию, а мы с Джо остались в квартире одни: мама уехала с военными в Гейдельберг. Я должна была ходить на занятия, чтобы продолжить образование, но вместо этого занималась тем, что читала все, что могла найти о Фиделе, включая статьи Герберта Мэтьюса, репортера «Нью-Йорк таймс», который брал у него интервью в Сьерра-Маэстра. Мыслями я все еще была в той каюте или в укромном уголке между спасательными шлюпками, вспоминая его глаза и его тело.

Вскоре мне представился случай убедиться, что не только мне не дают покоя воспоминания о нашей встрече. В те дни Джо посещал семинар профессора Колумбийского университета Фрэнка Танненбаума о Латинской Америке. На него приехал Рауль Роа Гарсия, сын новоиспеченного министра иностранных дел при правительстве Фиделя, сам недавно назначенный представителем Кубы в ООН. Раулито Роа рассказывал студентам о задуманной Фиделем аграрной реформе на Кубе, что конечно же не могло не привести к обсуждению событий в Гватемале. Когда встреча закончилась, гость попросил моего брата задержаться, но не для того, чтобы продолжить разговор о политике, а чтобы передать «личное сообщение от Фиделя».

– Твоя сестра – всегда желанный гость кубинского государства, – такими были его слова. – Мы ее примем наилучшим образом.

Роа говорил серьезно, и я поняла, что очаровала Команданте, когда всего через три дня после возвращения «Берлина» в Нью-Йорк в квартире брата зазвонил телефон. Я готовила и сняла трубку, продолжая помешивать желатин. Женщина-оператор международных переговоров поинтересовалась, приму ли я звонок с Кубы. Тарелка выскользнула у меня из рук и разбилась на тысячу осколков. Тут я услышала голос Фиделя.

– Это ты, немочка?

– Да, да, да! – прокричала я, не в силах сдержать волнения. – Ты позвонил, ты не забыл обо мне!

– Я человек чести, – ответил голос, от которого я таяла и плавилась изнутри.

Он спросил, не хочу ли я приехать на Кубу, и я, ни секунды не медля, взволнованно ответила: «Да, да, конечно!», не думая ни о чем, кроме возможности снова находиться рядом с ним.

– Завтра я пришлю за тобой самолет.

С воодушевлением я принялась складывать вещи. Я не собиралась просить разрешения у Джо, потому что была уверена: он не разрешит, даже если я попытаюсь его убедить. Так что я ему ничего не сказала, а на следующий день взяла канцелярскую кнопку и прикрепила ее на карту мира. В то самое место, где была изображена Гавана. Я вышла из дома 4 марта 1959 года в сопровождении трех кубинцев, которые приехали за мной: капитана, чье имя я не помню, Педро Переса Фонте и Хесуса Янеса Пеллетье, известного как «человек, спасший Фиделя». В 1953 году, исполняя обязанности военного инспектора тюрьмы Бониато в провинции Сантьяго-де-Куба, он сообщил о попытке отравления адвоката, осужденного после нападения на казармы Монкада.

Вчетвером мы направились в аэропорт Айдлуайлд (сегодня он носит имя Джона Кеннеди) и сели на борт самолета кубинских авиалиний. Кроме нас и стюардессы на воздушном судне никого не было. Мне подали кофе и пудинг и принесли выпуск журнала «Богемия». Так началось путешествие, которое навсегда изменило всю мою жизнь.

Мы приземлились в Гаване, где нас уже ждал джип. На мой вопрос о том, куда меня везут, они ответили одним словом, которое для Кубы и для меня на ближайшие несколько месяцев вмещало все:

– К Команданте.

Я не получила никаких разъяснений и по дороге, но когда мы добрались до отеля, я его узнала. Это был «Гавана-Хилтон», где я несколько раз завтракала с papa во время круизных стоянок на острове. Тогда я и подумать не могла, при каких обстоятельствах снова окажусь здесь. И уж менее всего – с кем. Я была взволнована, ведь вот-вот увижу его, буду с ним. Не было даже тени страха, только предвкушение. Чувства переполняли меня, и я изо всех пыталась сдерживаться, чтобы вести себя как приличная девушка.

Женщина-оператор международных переговоров поинтересовалась, приму ли я звонок с Кубы. Тарелка выскользнула у меня из рук и разбилась на тысячу осколков. Тут я услышала голос Фиделя.

Сердце билось так часто, что казалось, я вот-вот взлечу. Лифт поднял нас на 24-й этаж. Коридор был полон сидящих на полу «барбудос» с ружьями и в военной форме, в которой они, должно быть, спустились с гор и в которой я их видела на корабле. Пока я шла по коридору, все мне улыбались и вели себя предупредительно. Фидель занимал номер 2408, рядом с комнатами Эрнесто Че Гевары и некоторых других ближайших соратников, например, его брата Рауля или Камило Сьенфуэгоса. Янес Пеллетье открыл дверь, мы вошли, и он сказал:

– Подожди Фиделя здесь, он скоро придет.

Он отдернул штору, открыл балконную дверь и удалился, оставив меня одну осматривать комнату, пропахшую дымом сигар. Первым делом я вышла на балкон, и от вида, открывающегося на порт Гаваны, у меня захватило дух. В этот раз «Берлина» там не было, и меня кольнуло чувство вины и одиночества. Я загрустила, думая о papa: он еще не знал, что его малышка снова ослушалась и ввязалась в очередное приключение, в этот раз вдали от него.

В любом случае пути назад не было: я зашла слишком далеко, и единственное, что мне оставалось, – ждать Фиделя, так что я занялась исследованием номера. Из-под кровати высовывался гранатомет (об него я потом постоянно буду спотыкаться), в шкафу стояли ружья, пара военных ботинок и пара английских туфель, а в пластиковых пакетах для прачечной лежала военная форма. Проходя по комнате, заглядывая туда и сюда, я увидела портреты Фиделя, подаренные ему разными людьми, какие-то вещи, что он принес с гор, карты, коробки, несколько соломенных шляп, бутылки с пивом, сигары «Ромео и Джульетта», нижнее белье, трусы-боксеры… Я вошла в ванную комнату, чтобы умыться, и там обнаружила лосьон после бритья, но не нашла ни бритвы, ни лезвий. Я подняла подушку с кровати и понюхала ее. Матрас еще хранил следы его тела. Позже я узнала, что он никогда долго не спал.

Тут раздались голоса, затем скрежет ключа, и вошел Фидель.

– Немочка! – воскликнул он. – Вот видишь, мы снова встретились. Я так по тебе скучал.

Сильный как бык – еще бы, при своих метр девяносто роста и ста килограммах веса! – он легко подхватил меня на руки и покачал. От него пахло гаванскими сигарами. Мы поцеловались и присели на край кровати, держась за руки.

– Я останусь на несколько дней, – сказала я.

– Да, да, конечно, – ответил он. Он соглашался со всем, что я говорила.

Он сделал коктейли «Куба либре» и велел Сесилии Санчес, одной из своих ближайших соратниц, оставить нас одних, пояснив, что не желает принимать звонки и вообще, чтобы нас каким-либо образом беспокоили. Мы остались наедине, звучал «Волшебный рояль», новый тогда диск, который затем превратится в классику жанра и который в те дни был одним из самых любимых у Фиделя. Мне было страшно, но вскоре я почувствовала действие рома и смотрела на него с восхищением: мой любимый был тут, передо мной, я могла коснуться и почувствовать его так же, как в первый раз в моей жизни несколько дней назад, на «Берлине». Меня больше не волновало, кем он был для остального мира, я забыла о политике, идеологии, обо всех тех вещах, что читала без сна и отдыха три дня подряд в Нью-Йорке. Единственное, что было важно для меня, – это он. Мой мужчина. Фидель.

Мы начали исследовать тела друг друга. Это не было безумием страсти, проявления нашей любви были нежными, деликатными: прикосновения, объятия, ласки. Он боялся, что слишком крупный для меня, я сказала, чтобы он не беспокоился, что все хорошо. Мы занялись любовью, наслаждаясь друг другом. Он постоянно называл меня «моя радость», а я все повторяла, «как мне хорошо». Наверное, мне не следовало так говорить, но я говорила это снова и снова, много раз, отдавшись страсти, которая, к счастью, не желает признавать норм. Там, в постели того гостиничного номера, я обнаружила, что Фидель совсем не похож на наводящий ужас образ, который рисовали в своем воображении некоторые американцы. Он был мягким и нежным, по крайней мере, в качестве любовника, а в хорошем настроении вел себя очень романтично.

После этой первой нашей настоящей близости мы вышли на балкон, и, обнимая меня, он сказал:

– Все, что ты видишь, – это моя Куба. Я – Куба. А ты теперь – первая леди Кубы.

В то мгновение рядом с ним я почувствовала себя королевой.

Он сказал, что я останусь с ним, и постарался дать мне почувствовать себя как дома. Кроме того, он приложил все усилия, чтобы развеять мои страхи и волнения по поводу реакции моей семьи, ведь они еще даже не знали, что я уехала одна на Кубу. Фидель успокаивал меня, обещая поговорить с papa, ведь они так хорошо поладили, несмотря на то, что их встреча длилась не больше пары часов. А вот чего Фидель мне не объяснил, так это почему он уходит и зачем оставляет меня одну. И это будет его обычная манера поведения. Короткое «прощай» перед уходом станет привычным. В наше первое расставание, первое из многих, он оставил меня на попечение Селии, которая должна была занять меня делом: например, я могла разбирать почту. Еще он дал понять, что не желает, чтобы я ходила куда-либо одна, потому что в отеле было все, что может понадобиться: магазин, ресторан, прачечная, обслуживание номеров… Итак, без лишних слов он удалился, а я осталась, не зная толком, чем еще себя занять. Я приняла душ, послушала радио и продолжила осмотр комнаты, перебирая его диски, игрушки, сделанные в Англии.

Меня больше не волновало, кем он был для остального мира, я забыла о политике, идеологии. Единственное, что было важно для меня, – это он. Мой мужчина. Фидель.

Следующей ночью он вернулся, и я подумала, что так пойдет и дальше: днем он работает, я его жду, а ночи мы проводим вместе, и все его внимание принадлежит мне. Однако я ошиблась: вскоре он мне объяснил, что будет приходить «совсем ненадолго». Даже ночи принадлежали мне не полностью: большинство поездок, необходимых для того, чтобы держать ситуацию на острове под контролем, он предпринимал в ночные часы. Так он избегал толп народа и передвигался быстрее. Еще я убедилась в том, что он мало спит, и приходит и уходит, когда ему заблагорассудится. Я быстро смирилась с таким положением дел. Ведь я наслаждалась каждой минутой, проведенной там, и мне не было одиноко. Я подчинялась ему и ничего не требовала. Вообще, первое время была с ним покорной, терпеливой и спокойной, научившись ждать, просто ждать.

Некоторые ночи он все же полностью проводил со мной, хоть и бывало это нечасто, и устроить это было непросто: его постоянно требовали на совещания, встречи, поездки, переговоры, обсуждения… Я изо всех сил пыталась проявить понимание, хотя, признаюсь, меня иногда раздражало это чрезмерное внимание к нему от посторонних людей. Больше всего мне не нравилось присутствие рядом с ним других женщин, ведь было очевидно, что Фидель мог обладать любой из них – он не испытывал недостатка в предложениях. Я боялась конкуренции и сходила с ума от ревности, когда он говорил о других, даже в шутку.

Постоянное пребывание в отеле начало становиться невыносимым, и в один прекрасный день я не смогла сдержаться и призналась, что недовольна этой ситуацией. Фидель разрешил мне ездить с Янесом Пеллетье по делам в составе его сопровождающих. В этих поездках я щеголяла в почетной форме «Движения 26 июля», подаренной Фиделем. Она позволяла мне не выделяться среди остальных, как это неизбежно произошло бы, если бы я была одета как очередная туристка. Именно Янес первый раз привел меня в дом пожилой пары, Фернандесов, близких друзей Фиделя, которые учили его английскому. Потом я много раз туда возвращалась, проводила там вечера, болтая со стариками за чашкой кофе, а иногда сопровождала сеньору на рынок или училась у нее готовить. Время от времени за мной заезжал Педро Перес Фонте, жена которого была тогда беременна, и мы ехали в Варадеро, где целый день валялись на пляже. Еще я проводила много времени с Селией, разбирая почту и книги, отвечая на телефонные звонки… Мне было необходимо чувствовать свою полезность, а не сидеть в ожидании любовника. Вместе нам было весело, особенно когда мы читали письма от актрис и бесконечного количества других женщин, признающихся в любви Фиделю или предлагающих ему свое тело. Многие из этих посланий сопровождались фотографиями, я придирчиво их изучала и отпускала фразочки вроде: «Какая страшная гринго!» Селию смешили приступы моей ревности, но сегодня я могу признать, что это была неуверенность в себе: я не хотела, чтобы Фидель видел, сколько у него писем от поклонниц.

Приходило много прошений: сотни людей хотели начать бизнес, мафиози обращались с просьбой об одолжении, многие умоляли о снисхождении к какому-нибудь заключенному или ходатайствовали об освобождении арестованного. Объем корреспонденции был таким, что Фидель не мог ответить всем, поэтому подписывал пустые бланки официальных писем, а Янес или Селия заполняли их содержанием.

Бо́льшую часть времени, когда нам удавалось быть вместе, мы любили друг друга, но еще говорили о политике, и, хотя у меня не было твердых идеологических убеждений, я понимала, что что-то не так. Ведь рядом с усадьбами и великолепными домами, полными слуг, с трудом выживали крестьяне, не имеющие даже самого необходимого. Эта нищета напоминала мне мое военное детство: как топили снег, чтобы получить питьевую воду, и ели гнилые корешки с прогорклым маслом. Фидель рассказывал о несправедливости, царящей на плантациях, о полуголых работниках, получающих жалкие пятьдесят сентаво в день, и с воодушевлением объяснял свои планы по поводу аграрной реформы, конфискации плохо обрабатываемых или находящихся в незаконном владении земель и справедливого распределения собственности, которое не только положит конец колониальному гнету, но и поможет бороться с безработицей.

Игрок в гольф по имени Дуайт Эйзенхауэр

Как раз аграрная реформа и была одной из политических мер, задуманных на Кубе, которые, наряду с экспансией коммунизма в Латинской Америке и растущим влиянием Советского Союза в этом полушарии, приводили Вашингтон в ужас. Эти страхи черной тенью сгущались за спиной Фиделя в апреле 1959 года, во время его первого визита в Соединенные Штаты, куда я его сопровождала. Мне даже в голову не пришло отпустить его одного: я была безумно влюблена и сильно ревновала. К тому же эти одиннадцать дней были не только первой поездкой Фиделя в США после победы революции, но и первой возможностью для меня повидаться с семьей после моего спешного отъезда. Я не знала, была ли мама в городе, потому что связь с ней происходила через военный почтовый ящик без номера, куда я посылала письма. Papa в то время был в Германии, где строили новый «Бремен», на котором он должен был стать капитаном. По крайней мере, я могла встретиться с Джо. Он тогда был полностью погружен в свой маленький мир и окружен друзьями-дипломатами, пытаясь найти свое место и начать карьеру в этой области.

Человека, который через несколько лет станет послом Египта в ООН, выволокли из номера и, все еще в пижаме, силой погрузили на самолет до Соединенных Штатов.

Фидель прибыл в Соединенные Штаты не по официальному приглашению правительства, которое он не запрашивал и не получал, а по просьбе «Американской гильдии издателей», хотя его визит, несомненно, вызвал большой интерес американских властей. Например, сразу после приземления его принял Кристиан Гертер, занимающий высокий пост в Госдепартаменте, а на следующий день организовал ужин в его честь. Фидель общался с представителями Комитета по международным отношениям Сената США и Комитета по иностранным делам Палаты представителей США. Он рассчитывал на возможность первой встречи с администрацией Эйзенхауэра, но вместо президента, уехавшего в Джорджию играть в гольф с друзьями, чтобы не присутствовать в это время в Вашингтоне, его принял вице-президент Ричард Никсон, что привело Фиделя в бешенство. Этот поступок он трактовал как вопиющее проявление неуважения и был вне себя от ярости. Напрасно я, помня о словах papa на «Берлине», уговаривала его проявить терпение, убеждала не принимать это как оскорбление, пыталась помочь ему и успокоить – он чувствовал себя оскорбленным плохим приемом, непонятым и ненужным. Глядя в зеркало, он вопрошал:

– Я же Фидель. Как они смеют так со мной поступать?

Несмотря на весь свой гнев, он не отменил встречу и 19 апреля в сопровождении Янеса Пелетье отправился в кабинет Никсона в Сенате. Фидель вышел оттуда обиженный и недовольный, заметив, что ему не предложили «даже чашки кофе». Так же он был совершенно разочарован Никсоном, который не понравился ему ни как человек, ни как политик. Напротив, на вице-президента он поначалу произвел неплохое впечатление, как стало известно после обнародования в 1980 году его отчета об этой встрече. Тот писал: «У меня сложилось о нем (о Фиделе) противоречивое мнение. Одно совершенно ясно: он обладает теми неопределимыми чертами, что делают из человека лидера. Вне зависимости от того, что мы о нем думаем, он сыграет важную роль в развитии Кубы и, весьма вероятно, всей Латинской Америки. Он кажется искренним. Его отношение к коммунизму невообразимо наивное, либо он уже находится под сильным влиянием, – мне кажется более вероятным первое. Поскольку он обладает влиянием на людей, нам не остается ничего другого, как попытаться задать ему нужное направление». Этот анализ уже не имел значения: неудачная встреча кардинально изменила отношение Фиделя к американскому правительству, да и Никсон сохранил это относительно благоприятное мнение о кубинском революционере ненадолго.

Из Вашингтона мы поехали в Нью-Джерси, потом в Нью-Йорк, где остановились в отеле «Статлер-Хилтон», который сейчас называется «Пенсильвания» и находится в самом сердце Манхэттена, возле станции метро. Так же как и в столице, внимание жителей «Большого яблока» было приковано к приезду этого несомненно харизматичного человека. Часто Фидель был окружен восторженной толпой, хотя раздавались и гневные выкрики сторонников Батисты и антикоммунистов. От этих дней осталось много фотографий, ставших знаковыми. Например, Фидель, как всегда в военной форме, во время посещения стадиона янки или в зоопарке Бронкса. Там была сделана моя любимая фотография, на которой он обменивается напряженным взглядом с огромным тигром в клетке. Мне кажется, она полностью отражает его характер – это метафорическое выражение того, чем он является: величественный дикий зверь, отлично понимающий, что значит лишить свободы, и не только с помощью железной клетки.

Он чувствовал себя оскорбленным плохим приемом, непонятым и ненужным. Глядя в зеркало, он вопрошал:

– Я же Фидель. Как они смеют так со мной поступать?

Он продолжал участвовать в пресс-конференциях, давать интервью, проводить выступления, встречи, на которых не упускал случая заявить, что он «всего лишь адвокат, который взял в руки оружие, чтобы защитить закон». Он рассказывал о своих планах индустриализации Кубы, опровергал слухи о массовых расстрелах, которые уже прошли в некоторых американских газетах, отрицал важность отсрочки проведения выборов и связь с коммунизмом. «Если и есть коммунисты в моем правительстве, то они не имеют никакого влияния», – сказал он однажды, подчеркивая, что ими не являются ни его брат Рауль, ни его невестка Вильма Эспин.

Для меня лично это путешествие стало очередным доказательством того, что где бы он ни был, куда бы ни поехал, его окружали толпы преследовавших его женщин, и это сводило меня с ума. Фидель пользовался этим, дразня меня, подшучивая, наслаждаясь возможностью лишний раз указать мне, сколько вокруг него особ женского пола, говоря, что все они его любят. На что у меня был только один ответ:

– Они не любят тебя так, как я.

Фидель уехал из Нью-Йорка 25 апреля и, прежде чем отправиться на встречу на высшем уровне в Аргентине, посетил Бостон, Монреаль и Хьюстон. Я тем временем решила остаться еще на несколько дней и навестить знакомых. Было ясно, что Джо не позволит мне второй раз уехать одной на Кубу, поэтому я сказала, что хочу съездить во Флориду навестить дочку Дрекслеров, семьи, с которой был дружен papa. Брат, хоть и скрепя сердце, дал мне разрешение, и я, вместо того чтобы остаться во Флориде, села на корабль до Гаваны. Видимо, Джо-Джо не очень-то мне доверял после того побега в марте, поэтому уговорил своего друга, собиравшегося в путешествие по Мексике, отправиться за мной на Кубу. Этим другом был Саид Эль-Риди, молодой дипломат, работавший в ООН в качестве представителя Объединенной Арабской Республики, государства, образовавшегося в результате союза Египта и Сирии между 1958 и 1961 годами. Прибыв на остров, он снял комнату в отеле «Свободная Гавана», на том же 24-м этаже, где жила я. Когда Фидель узнал о нем, он кинулся к его номеру и колотил в дверь, пока Эль-Риди, в пижаме, не открыл. Тогда Фидель схватил его и начал трясти, требуя сказать, что ему нужно от «немочки». Из своей комнаты я слышала шум и крики Саида:

– Я дипломат! Ты не имеешь права!

Напрасно он протестовал. Человека, который через несколько лет станет послом Египта в ООН, выволокли из номера и, все еще в пижаме, силой погрузили на самолет до Соединенных Штатов.

Нежданная беременность

После возвращения на Кубу я стала больше бывать на людях. Я носила форму, чтобы смешаться с окружением и не привлекать внимания, хотя бо́льшую часть времени занималась тем, что прихорашивалась ради Фиделя. Сейчас я понимаю, что это кажется не совсем нормальным, но меня можно простить – я была так сильно влюблена. Еще в Нью-Йорке Джо как-то заметил, что я набираю вес, и вскоре я поняла, что это не имеет отношения к тому, что я много ем. Когда в мае 1959-го меня стало тошнить, особенно по утрам, и я не могла есть ничего, кроме салата и молока, Фидель пошутил, что мне следовало бы перейти на рис с фасолью. Однако в конце концов поняла, что со мной: я была беременна. Когда я сообщила об этом Фиделю, он широко раскрыл глаза и на время потерял дар речи. Было очевидно, что новость застала его врасплох, и он не знал, что сказать. Но, быстро взяв себя в руки, он даже не подумал противиться и попытался меня успокоить.

– Все будет хорошо, – говорил он.

Я была так счастлива! У меня будет ребенок! Мне тут же захотелось пойти покупать ему одежду и начать готовить комнату. Я мечтала о будущем, не задумываясь, что подумают и скажут мои родители. Даже если бы меня беспокоила их реакция, что они могли сделать? Я не хотела оставлять Фиделя: это ведь был и его ребенок тоже, к тому же я и не могла этого сделать, поскольку он всегда говорил, что дети, рожденные от кубинских родителей, принадлежат Кубе.

Темный человек

Тогда же, в мае 1959 года, меня без объяснения причин на несколько дней перевезли в отель «Ривьера», где я познакомилась с человеком, наложившим на мою жизнь не меньший отпечаток, чем Фидель, хотя и по другим причинам. В нашу первую встречу я не знала его имени, он был просто похожим на итальянца, темноволосым человеком, в военной форме кубинских воздушных сил. Даже не представившись, он заявил:

– Я знаю, кто ты, знаю, что ты – невеста Фиделя. Я могу помочь тебе, если нужно, могу вывезти тебя отсюда. Я американец.

Я отказалась, объяснив, что не нуждаюсь в помощи и не хочу уезжать с острова, но не могла выкинуть этот разговор из головы и, в конце концов, рассказала о нем Фиделю. Выслушав меня, он попросил описать незнакомца и, похоже, разозлился.

– Не разговаривай с ним и держись от него подальше, – отрубил Фидель.

Потом я узнала, что незнакомца звали Фрэнк Фьорини. Под этим именем он был известен мне много лет, пока в июне 1972 года я не увидела его по телевизору. Его звали Фрэнк Стерджис, и он был одним из пяти задержанных во время попытки вынести из предвыборного штаба Демократической партии в здании «Уотергейт» плохо установленные ранее подслушивающие устройства. Это событие стало той ниточкой, потянув за которую, запутанный клубок коррупции и незаконных действий был распутан, что в итоге вынудило Ричарда Никсона сложить с себя президентские полномочия. Но это случится еще не скоро, а пока, в нашу первую встречу на Кубе, он был для меня Фрэнком Фьорини, как и для Фиделя, и для его людей, с которыми он сотрудничал с 1957 года.

ЦРУ и ФБР необходима была вся информация, которую он мог получить о распространении коммунизма на Кубе, о возможном проникновении коммунистов в ряды кубинской армии и об антикастровских движениях внутри страны.

Фьорини работал связным между партизанами в горах и подпольщиками «Движения 26 июля» в Гаване и Сантьяго и доставлял оружие и боеприпасы из США в Сьерра-Маэстра. Но помогал он не бескорыстно, не из идеологических соображений и не из солидарности. Это было частью заговора с целью завоевать доверие Фиделя и его людей и выведать информацию для Карлоса Прио, бывшего президента, смещенного со своего поста диктатором Фульхенсио Батистой в результате военного переворота в 1952 году. Прио в молодости придерживался передовых взглядов, но идеалы его юности испарялись по мере роста его состояния. Оно увеличивалось благодаря выгодному сотрудничеству с коррумпированными кубинскими политиками и альянсу с Лаки Лучано и мафией, которая на острове заправляла не только азартными играми, но и наркотрафиком.

Когда в 1948 году Прио стал президентом, на Кубе расцвел «пистолеризм» – манера избавляться от политических противников, нанимая вооруженных головорезов, которая затем перешла в криминальное вооруженное насилие. После захвата власти Батистой в 1952 году Прио был изгнан и жил в США, во Флориде, где с ним и познакомился Фьорини.

Постепенно я выяснила, что Фьорини никогда не играл за одну команду. После победы революции, завоевав дружбу и доверие Фиделя, он решил не ограничиваться союзом с Прио. Он встретился с агентом ЦРУ в Гаване и добровольно предложил свои услуги, готовый «с полной отдачей предоставлять информацию». Это предложение не было отвергнуто, как это следует из официальных документов: Центральное разведывательное управление телеграфировало с рекомендацией «попытаться развернуть Фьорини», что на языке ЦРУ означало «использовать его в качестве активного агента». Он стал часто бывать в посольстве США, где встречался с военно-воздушными атташе дипломатической миссии Эриксоном Николсом и Робертом Ван Хорном. Фьорини сумел выполнить их задание по внедрению на «подходящий пост» с целью получения разведданных, когда Педро Диас Ланс, командующий военно-воздушными силами, назначил его начальником безопасности и агентурной разведки. ЦРУ и ФБР необходима была вся информация, которую он мог получить о распространении коммунизма на Кубе, о возможном проникновении коммунистов в ряды кубинской армии, о потенциальных планах правительства помогать другим карибским и латиноамериканским странам в их революциях и об антикастровских движениях внутри страны.

И как будто работать на Прио и Вашингтон было недостаточно, наш непостижимо многогранный Фьорини оказывал свои услуги еще одной стороне. Наша первая встреча состоялась в том же месте и в то же время, что и знакомство с Чарльзом «Малышом» Бэроном – важной фигурой в организованной преступности Чикаго, партнером другого ключевого персонажа мафии, Сэма Джанканы. Не думаю, что это было просто совпадением. В глазах неопытной молодой девушки, какой была я, Бэрон ничем не выделялся среди прочих пожилых людей: приветливый старичок, немного заискивающий, ничего особенного. Однако он был главным управляющим «Ривьеры», отеля, открытого в Гаване в декабре 1957 года, который за короткое время превратился в самое крупное мафиозное заведение за пределами Лас-Вегаса. Хозяином «Ривьеры» был Мейер Лански, получивший прозвище «Маленький человек» за невысокий рост. Роста, может, он и правда был невысокого, чего не скажешь о его положении в кошер нострой, еврейской мафии, заключившей на острове союз с коза ностра, мафией итальянской.

Мафия на Кубе

Организованная преступность начала действовать на Кубе после отмены Сухого закона в США. В 1933 году Лански заключил договор с Батистой о покупке на острове патоки, необходимой «синдикату», чтобы окончательно закрепить свое положение незаменимого игрока на процветающем алкогольном рынке. На той же встрече в 1933 году «Маленький человек» изложил свой план, касающийся создания мафиозного игорного бизнеса на острове. В обмен на щедрое вознаграждение Батиста позволит его отелям и казино работать без вмешательства полиции. Наряду с Санто Траффиканте, еще одним важным американским мафиози на Кубе, Лански играл ключевую роль в 50-е. После возвращения Батисты к власти мафия продолжила расширять свое влияние, теперь еще и с целью превратить Кубу в центр распространения героина в этом полушарии. Такое направление бизнеса было выбрано во время недельных переговоров глав самых известных мафиозных семейств, включая Лаки Лучано, встретившихся в Гаване в 1946 году в отеле «Националь» под предлогом посещения концерта восходящей звезды Фрэнка Синатры.

Сразу же после победы революции Фидель выпустил декрет, запрещающий деятельность казино, однако из-за резко снизившегося потока туристов 19 февраля дал разрешение снова их открыть, обложив налогами, деньги от которых шли на развитие социальных программ. Многое изменилось на острове под властью Фиделя. Вскоре начались аресты мафиози.

Войдя в здание тюрьмы, я застыла в ужасе от увиденного: набившиеся как сельди в бочке заключенные, источающие мерзкий запах, больше напоминали скот, чем человеческих существ.

Именно эти аресты и наводят меня на мысль, что наша первая встреча с Фьорини в отеле «Ривьера» не была случайной. Ему были знакомы многие мафиозные «тяжеловесы»: Джо Риверс, Чарли «Бритва» Турин и Джейк Лански, брат «Маленького человека». Вскоре он начал оказывать им разного рода услуги. Того же хотел от меня Бэрон, ведь он, несомненно, знал, что я любовница Команданте. В те несколько дней, что я провела в отеле, которым он управлял, меня не оставляли в покое, заваливая просьбами сказать Фиделю то или это, передать ему сообщение или записку. Эти уговоры не прекратились и после того, как я вернулась в «Хилтон» – теперь Фьорини передавал мне сообщения через одного из своих адвокатов. Меня просили заступиться за младшего брата Лански, управляющего казино при отеле «Националь». Он был заключен в тюрьму «Пресидио Модело» на острове Лос-Пинос, пользовавшуюся дурной славой во времена Батисты, где в свое время отбывал наказание Фидель после нападения на казармы Монкада. Мне надоело отвечать на бесконечные телефонные звонки, и я, по примеру Селии и Янеса, взяла пустой бланк, подписанный Фиделем, и написала на нем распоряжение освободить брата Лански и еще нескольких человек.

В сопровождении Янеса Пелетье, щеголяя моей почетной военной формой, я отправилась на этот остров с пляжем, известный своим черным песком и манговыми деревьями. Здесь Фидель по памяти восстановил свою знаменитую речь «История меня оправдает», произнесенную во время суда. Войдя в здание тюрьмы, я застыла в ужасе от увиденного: набившиеся как сельди в бочке заключенные, источающие мерзкий запах, больше напоминали скот, чем человеческих существ. Все время нашего там пребывания слышались крики. Среди этого стада Янес находил узников, чьи имена были в моем списке, я подходила к ним, одному за другим, и говорила: «Ты, идем». Они бросались меня обнимать, а я преисполнялась гордостью от осознания своей важности и силы. Это чувство не покинуло меня и после того, как Фидель узнал обо всем. Я попыталась объяснить, что заключение этих людей в тюрьму обернется в конце концов против него самого, что они не представляли для него никакой опасности, не хотели причинить ему вреда и, вполне вероятно, могут быть полезными в будущем. Сказать по правде, долго оправдываться не пришлось: Фидель не рассердился, ну или по меньшей мере не показал никаких признаков того, что это имело для него какое-либо значение. Думаю, он даже посмеивался над тем, что я набралась наглости подделать официальный документ.

После этого случая я еще несколько раз встречалась с Фьорини. Во второй раз это произошло в «Свободной Гаване». Я шла в ювелирную мастерскую забрать кольцо, которое Фидель заказал для меня. Мы вместе придумали, каким оно будет: бриллианты складывались в первые буквы его имени, ФК, а внутри выгравирована надпись. Тут я и столкнулась с Фрэнком, который уговорил меня зайти с ним в бар. Там на салфетке он написал:

– Я могу тебе помочь.

Янес сидел на банкетке позади меня, и я снова повторила Фьорини, что не нуждаюсь в его помощи, и сообщила, что Фидель просил меня держаться от него подальше. Это его не остановило: он снова и снова подходил ко мне, и не только с непрошеными предложениями, но и с просьбами об одолжениях, вплоть до того, что просил вынести из номера Фиделя какие-нибудь документы, любые, какие смогу достать. Ослепленная любовью и ревностью, я ответила, что вся корреспонденция Фиделя – это письма влюбленных поклонниц. Он настаивал. Я спросила, зачем ему это нужно, ведь его форма участника «Движения 26 июля» и занимаемый им пост в военно-воздушных силах позволяли присутствовать на большинстве совещаний. Он резонно ответил, что у меня больше доступа, что я остаюсь в комнате, где находится сейф с документами, после того, как все остальные оттуда уходят. Он был так настойчив, что в попытке от него отвязаться я начала собирать документы, которые Фидель после прочтения выбрасывал, или те, что валялись как мусор по комнате, и приносить их Фьорини. Он был в восторге, несмотря на мои предупреждения о том, что это материалы, не вызвавшие ни малейшего интереса Команданте. Фрэнк стал давить на меня, чтобы я склонила Фиделя в сторону «туризма», что для Фьорини означало соблюдение интересов его друзей – владельцев казино. Еще он хотел, чтобы я сообщала ему обо всех перемещениях моего любовника. Он был таким надоедливым и нудным, что легче было согласиться.

Возможно, это выглядит странно, но он так мне надоел, что я надеялась отвязаться от него раз и навсегда, передав ему эти бумаги и крохи информации. Я была уверена, что ничего ценного ему не предоставила, и всегда следила за тем, чтобы никоим образом не навредить Фиделю. Кроме того, я подумала, что, если буду с ним каким-либо образом сотрудничать, об этом, может быть, узнает моя мать, которой я время от времени писала, и таким образом она поймет, что со мной все хорошо.

Приговоренная помнить

Тем временем срок моей беременности увеличивался. Я перестала носить форму, потому что она стала мне мала, и мое беспокойство росло по мере того, как рос мой живот. Я уговаривала себя: «Я же женщина, я смогу», но некто (я никогда не узнаю, кто именно) уже готовился вмешаться в мою жизнь, оставив в сердце огромную зияющую пустоту.

Я не помню точный день, когда начался этот кошмар. Стояла осень. Фидель был в отъезде, кажется, в провинции Орьенте. Я была в отеле и, как всегда, заказала завтрак в номер. Выпив стакан молока, я почувствовала сонливость, и сознание покинуло меня. До меня доносились обрывки голосов, кажется, звук сирены, потом я оказалась на носилках под капельницей, и помню, или мне хочется думать, что помню, плач, или скорее писк, напоминающий писк котенка…

Я так никогда и не узнала с достоверностью, что произошло. Кто отдал этот безжалостный приказ? Были ли это люди Фиделя? Или ЦРУ? По одной из версий, мне сделали аборт, по другой – вызвали преждевременные роды и похитили ребенка. Говорят, что операцию, какой бы она ни была, провел доктор по фамилии Феррер. Он даже не был гинекологом, его специальностью была кардиология. Еще говорят, что Фидель приказал его расстрелять, как только узнал о случившемся. Я, к сожалению, не могу подтвердить ни одно предположение. Мне бы очень хотелось быть в сознании, не под действием лекарств, я бы вынесла любую боль, какой бы сильной она ни была, лишь бы знать точно, что же тогда случилось.

Сколько времени прошло до того момента, как я очнулась в «Гавана-Хилтон», я тоже не могу сказать. Однако я пришла в себя не в номере, где жила вместе с Фиделем, а в скромно обставленной, темной комнате. Я лежала на кровати, тело пронзала невыносимая боль, голова кружилась, страшно хотелось пить. Уже не имело значения, что со мной сделали: я умирала, истекая кровью. Там я бы и отошла в мир иной, если бы в комнату не заглянул Камило Сьенфуэгос.

– Какого черта! Детка, что с тобой случилось? – воскликнул он, увидев меня здесь в таком состоянии.

Тут же он добыл какие-то лекарства, позвонил моему брату Джо – тот был в ярости – и организовал все для моего немедленного отъезда. Я понимала, что должна уехать, если хочу жить. Мне нужен был медицинский уход, нужно было остановить кровотечение и успокоить боль, а я не знала на острове ни одного врача. Да и после случившегося я никому не доверяла: на острове осталось много верных Батисте людей, и нельзя было с уверенностью сказать, кто был кто. Пора было вернуться домой. К тому же, если бы я осталась и умерла на Кубе, мою смерть могли бы использовать против Фиделя. Если я была в чем-то тогда уверена, так это в том, что он не имел отношения к тому, что со мной произошло. Фидель никогда не сделал бы ничего подобного.

Сьенфуэгос помог мне одеться, поскольку я была слишком слаба, чтобы справиться сама, вывел на улицу, где к нам подъехал джип, который доставил меня в аэропорт. Я села на рейс авиакомпании «Кубана» до Соединенных Штатов. Спустя несколько дней, 28 октября 1959 года, легкий самолет «Цессна 310», на котором Камило возвращался в Гавану из Камагуэй, где он арестовал своего друга Убера Матоса, обвиненного Фиделем в измене, исчез вместе с ним на борту. Загадка этого таинственного исчезновения так и не была раскрыта. Камило спас мне жизнь, и я всегда буду благодарна ему за это.

В Нью-Йорке меня немедленно доставили в больницу Рузвельта. Мама как раз вернулась в город, она позаботилась, чтобы меня осмотрел акушер-гинеколог Анвар Анания, который провел расширение и выскабливание матки. По профессиональному мнению врача, аборта не было, поскольку отсутствовали фрагменты плода и какие-либо признаки хирургического вмешательства. Таким образом, оставалась только вероятность искусственных родов, проведенных самым болезненным из возможных способов.

Я не знаю, кто это сделал и почему. Из всех тех, кто входил в узкий круг приближенных к Фиделю, я не могу назвать ни одного, кто осмелился бы на подобное. Если даже предположить, что нашелся такой смельчак, то на чьей стороне он был? Я не знаю ничего. Может быть, на это способен человек вроде Фьорини. Иногда я думаю, а не присутствовал ли он в той операционной?

Я так никогда и не узнала с достоверностью, что произошло. Кто отдал этот безжалостный приказ? По одной из версий, мне сделали аборт, по другой – вызвали преждевременные роды и похитили ребенка.

Находятся те, кто, желая опорочить меня, утверждают, что я сама хотела сделать аборт. Даже если забыть о том, что я была готова родить этого ребенка и уже любила его, как можно не понимать, что прервать беременность на таком сроке, как у меня, было равнозначно самоубийству и что никому в здравом уме не пришло бы это в голову? Позже меня посещало желание умереть, но я была слишком труслива, чтобы придумать, каким способом лишить себя жизни, и лишь изводила себя вопросом, как же суметь эту жизнь продолжить. Я потеряла ребенка. Не важно, как это случилось, я его потеряла. Я полюбила не того мужчину, и пришло время понести за это наказание.

3

Миссия невыполнима: убить Кастро

После всего пережитого на Кубе первые дни в Нью-Йорке стали для меня кошмаром. Я все потеряла: Фиделя со мной больше не было, своего ребенка я считала мертвым. Хотя та же самая мучительная неуверенность в том, что же произошло на самом деле, которая изводила меня, одновременно давала мне тень надежды, какой бы слабой она ни была. Я чувствовала себя обессиленной и потерянной, как и в Берген-Бельзене, и плакала целыми днями. Выхода не было, никому нельзя верить: одни говорили, что мой малыш жив, другие уверяли, что он умер, третьи намекали, что его убил Фидель. Я лишь хотела, чтобы все замолчали, поэтому единственная не выдвигала никаких предположений и вообще ничего не говорила.

Мой дорогой брат Джо, который работал в ООН и учился в аспирантуре, чтобы получить докторскую степень в области международных отношений, уехал по стипендиальной программе Фулбрайта в Аргентину. Филипп получал образование в Нью-Йорке у знаменитого чилийского маэстро Клаудио Аррау и уже приобрел известность как концертирующий пианист, поэтому часто был на гастролях. Валерия еще в шестнадцать лет уехала из родительского дома, предпочтя жить с родственниками со стороны мамы. Она вышла замуж за Роберта К. Паула, агента по продаже пива «Будвайзер», и переехала в город Харрисбург в Пенсильвании. Осталась только мама. Чтобы побыть со мной, она прервала командировку в Гейдельберг. Однако мы все время ссорились. Несмотря на то, что мы друг друга обожали, из этих первых дней после моего возвращения я не помню ничего, кроме бесконечных споров.

Ненависть, страх и одиночество

У нас дома стали появляться агенты ФБР. Они сменяли друг друга, присматривая за мной и задавая вопросы о пребывании на Кубе. В их взглядах я видела презрение, как будто читая немой вопрос: как я могла вступить в интимную связь с «этим коммунистом»? Это было обидно, но куда обиднее было понимать, что мама, в определенной степени, думала, как они. Или, что еще хуже, была как они. Я снова испытывала страх и одиночество, похожие на пережитые в детстве в госпитале Дрангштедта, и моим единственным желанием было спать, перестать думать и чувствовать. Сбежать. Я сходила с ума от лекарств, которые мне давали: одни приводили меня в эйфорическое состояние, от других я впадала в депрессию. Эти эмоциональные качели не позволяли мне достичь душевного равновесия. Проспав весь день, я просыпалась ночью и не находила себе места, чувствуя, как бездарно теряю время, как уходит моя жизнь. Дошло до того, что я возненавидела весь мир. Я хотела вернуться на Кубу и прикончить того, кто убил или похитил моего ребенка.

В дом приходили разные люди, но приставлены ко мне были специальные агенты ФБР Фрэнк Лундквист и Фрэнк О’Брайен. Они почти неотлучно находились в квартире и практически слились с мебелью. Внешность сразу выдавала их принадлежность к конторе Эдгара Гувера: всегда в костюмах и при галстуках, с приглаженными волосами. Безукоризненная учтивость и хорошие манеры позволили им постепенно завоевать мое доверие, и наши отношения превратились в дружеские, почти родственные. Они стали брать меня с собой в офис ФБР, в их штаб-квартиру в Нью-Йорке на Восточной Шестьдесят девятой улице в доме 221. Я стала похожа на маленького робота: вела себя хорошо, была послушной. Однако за любезностью Фрэнков, как я их называла, я ясно видела второе дно.

С самого начала было очевидно, что они пытаются навязать мне свой образ мыслей, промыть мозги, воспользовавшись состоянием эмоциональной неустойчивости, в котором я пребывала в те дни. Бесконечно велись разговоры о коммунистических дьяволах, о том, как важно уничтожить эту систему, чтобы спасти американцев. Они настраивали меня против Фиделя и, в конце концов, прямо заявили, что нужно создать ему образ монстра в глазах всего мира. Фэбээровцы без зазрения совести играли на моих чувствах, чтобы использовать в борьбе против «призрака коммунизма» – главного кошмара США, и обратить меня против Фиделя. Они подвергали меня чудовищному психологическому давлению, демонстрируя фотографии моего предполагаемого ребенка после аборта и поддельные медицинские документы, из которых следовало, что в результате операции я стала бесплодной. Именно они давали мне таблетки, говоря, что это «витамины», но уверена, хоть у меня нет доказательств, что это было кое-что похуже.

Я хорошо помню, как искажалось его лицо, когда он яростно ревел, обращаясь к Фиделю: «Коммунист! Коммунист!» Он был похож на буйнопомешанного.

Примерно в то же время мама, которая часто бывала в офисе ФБР на 69-й улице, представила меня Алексу Рорку. В прошлом он был иезуитом и происходил из очень хорошей семьи, имевшей близкую связь с Кеннеди. Его отец был прокурором округа Манхэттен. Сам Рорк учился в Школе внешней политики Университета Джорджтауна, а во время Второй мировой войны работал специалистом по военной разведке в Германии. Должно быть, там они и познакомились – Алекс был еще и внештатным корреспондентом и не расставался с фотокамерой, а мама работала в «Звездах и полосах», военной газете. Он сотрудничал с ФБР и ЦРУ, выглядел с иголочки: подтянутый, элегантный, как будто только что вышел из кабинета на Мэдисон авеню. Алекс стал для меня чем-то вроде старшего брата, мы проводили много времени вместе, долго беседовали, он показывал мне церкви, куда сам ходил молиться, включая собор Святого Патрика. Мамины родственники были квакерами, папины – протестантами, однако я не получила религиозного воспитания. Алекс был первым, кто научил меня церковным обрядам и молитвам и попытался обратить меня в католичество.

У нас дома стали появляться агенты ФБР. В их взглядах я видела презрение, как будто читая немой вопрос: как я могла вступить в интимную связь с «этим коммунистом»?

Рорк и ФБР вынуждали меня бывать в кругах, которые в те дни представляли в США два противоположных фронта: тех, кто за, и тех, кто был против Фиделя и революции. Там я познакомилась с кубинцами, сыгравшими важную роль в подпольной борьбе против Фиделя, организованной в изгнании. Например, с Мануэлем Артимэ – организатором «Революционного движения восстановления», только что бежавшим с Кубы. Или с «Тигром» Рональдо Масферрером – высоким, мощным, настоящим мачо, настоящим кубинцем, который получил свое прозвище во времена диктатуры Батисты, когда во главе отряда головорезов жестоко расправлялся с противниками режима. Масферрер был настолько страшным человеком, что посол Филипп Бонсал поместил его первым номером в список самых опасных контрреволюционеров, подготовленный для администрации Эйзенхауэра, благодаря которому США приютили около трехсот сторонников Батисты, которых на Кубе считали «военными преступниками».

Я встречалась с Артимэ, Масферрером и им подобными на собраниях групп вроде Международной антикоммунистической бригады. Меня туда приводил Рорк, и там меня использовали как оружие пропаганды, излагая свою версию моей истории, в которой Фидель выставлялся монстром. Это помогало собирать средства на финансирование их деятельности. Для этих встреч арендовались актовые залы в школах, где устраивали показы фильмов, слушали песни, проводили прения или выступления, на которых Артимэ, и так громкоголосый, бесновался и вопил, осыпая проклятиями и оскорблениями Фиделя. Я хорошо помню, как искажалось его лицо, когда он яростно ревел, обращаясь к Фиделю: «Коммунист! Коммунист!» Он был похож на буйнопомешанного, но, судя по всему, именно это и привлекало антикастровцев и увеличивало пожертвования.

«Добро пожаловать на борт»

На этих собраниях я познакомилась с Фрэнком Нельсоном, темной личностью, замешанной в делах мафии из Огайо. Его роскошная квартира в доме № 240 по Сентрал-Парк-Саут, похожая на китайский бордель из-за обилия красных ламп, была еще одним местом встреч, на которых вынашивались заговоры против Кастро. Помимо этого, Нельсон отвечал за финансы Фрэнка Фьорини, с которым я встретилась здесь первый раз после того, как покинула Кубу. Он приветствовал меня словами: «С почином! Добро пожаловать на борт!» Фрэнк сказал, что очень сожалеет о том, что со мной случилось, и пообещал, что мне все компенсируют. И тут же начал с жаром рассказывать о планах по свержению Фиделя, не преминув гордо сообщить, что теперь у них есть «армия» для воплощения этих планов в жизнь.

Параллельно с антикастровскими собраниями я в те дни присутствовала на встречах «Движения 26 июля», где получила членский билет и была назначена «пресс-секретарем отделения Н в Нью-Йорке». Всего я посетила около двадцати таких прореволюционных и прокастровских встреч, которые проводились в разных местах: в отеле «Бельведер» на Сорок восьмой улице, в клубе «Каса Куба» на Коламбус авеню или в La Barraca, ресторане в Среднем Манхэттене, который я обожала.

Здесь можно было узнать и обсудить то, что происходит на острове, в эмиграции или в политике США, Латинской Америки, да и во всем мире. Устраивались пиар-кампании на средства членов движения: подразумевалось, что мы отчисляем семьдесят пять американских центов в неделю, чтобы собрать деньги для покупки оружия для Фиделя. Встречи сопровождались приятной музыкой и превосходной едой, да и люди приходили мне симпатичные, например Ольга Бланка, с которой мы познакомились во время одного из круизов на «Берлине». У меня осталась фотография, на которой мы вместе с ней, мамой и papa в капитанской каюте. Эти собрания кубинцев, защищающих революцию и Фиделя, нравились мне куда больше, чем общение с типами вроде Фьорини, Нельсона, Артимэ и Масферрера. Однако мое присутствие там тоже было работой. Например, о встрече в La Barraca с Янесом Пеллетье, состоявшейся 19 декабря 1959 года, во время его командировки в Нью-Йорк, я представила отчет агентам ФБР, как, впрочем, и обо всем, что происходило в группе. Проинформировала я их и о том, что вскоре Янес позвонил мне и сообщил о своем намерении дезертировать.

Стекло кабинки разлетелось вдребезги. Испуганная, в крови от порезов осколками, я прибежала домой, а следом за мной примчались агенты ФБР и немедленно заявили, что покушение совершили люди Фиделя.

Мне было нелегко, и в конце концов я была вынуждена отдалиться и от первых, и от вторых. Тогда никто никому не доверял, все друг друга подозревали, и я не была исключением. Это разбивало мне сердце, ведь общение с кубинцами для меня означало связь с Кубой. Я надеялась, что есть еще возможность вернуться, что я не сожгла за собой мосты. Я поклялась, что вернусь. Ольга Бланка, с которой мы пересекались на этих собраниях, подбадривала словами вроде: «Твой принц тебя ждет». Но я знала, что момент был неподходящий. Любая попытка привела бы к моему аресту или серьезным последствиям для мамы.

В конце 1959 года в квартиру моих родителей, с которыми я тогда еще жила, пришла телеграмма с Кубы: меня просили позвонить по указанному номеру. Я не представляла, ни кто бы это мог быть, ни о чем пойдет речь, но меня все еще мучили мысли о потере ребенка, и поговорить с кем-нибудь, любым человеком, готовым дать хоть какие-то ответы на мои вопросы, стало бы большим облегчением. Я была уверена, что домашний телефон прослушивается, и, воспользовавшись отсутствием следящих за мной агентов, выскользнула из дома, чтобы позвонить из телефонной будки на соседней улице, Риверсайд Драйв. Я уже сняла трубку, когда раздались выстрелы, и стекло кабинки разлетелось вдребезги. Испуганная, в крови от порезов осколками, я прибежала домой, а следом за мной примчались агенты ФБР и немедленно заявили, что покушение совершили люди Фиделя. Так ли это было, я не знаю, но, как и во многих других случаях, утверждать с уверенностью, что они ни при чем, тоже не могу. Как не могу и назвать заказчиков. Были ли это на самом деле кубинцы? Зачем им это было нужно? Или очередная хитрость ФБР, чтобы настроить меня против Фиделя? Слишком много вопросов и ни одного ответа. Одно было ясно: я оказалась замешанной в чью-то игру.

Было очевидно, что я кому-то мешала, а моя эмоциональная нестабильность в те дни позволяла легко мной манипулировать. К тому же я могла быть полезной для покушений на Фиделя, кто бы за ними ни стоял: антикастровские эмигранты, мафиози, которым перекрыли источник доходов от бизнеса в Гаване, или само правительство США, вместе или по отдельности. Вряд ли среди людей, до которых они могли дотянуться, были еще те, кто, как я, имел близкое отношение к Фиделю, а добраться до него было целью большинства их темных замыслов.

Итак, следовало признать, что, несмотря на мое драматическое бегство с острова, я все еще имела неограниченный доступ к Команданте. Поэтому в декабре 1959-го Фрэнк решил отправить меня на Кубу, чтобы убедиться, что я по-прежнему вхожа в близкий круг Фиделя и могу с ним встретиться. Он организовал мне молниеносный визит, разведку боем: я съездила туда и обратно за один день, не имея возможности ни подумать, ни что-нибудь почувствовать. Единственная польза от поездки состояла в том, что я проверила: мой ключ, как и раньше, отпирает дверь номера 2408 отеля «Свободная Гавана». Еще я привезла в США письма поклонниц, какие-то бумаги, карты, документы, ценность которых была минимальной. Зато они подтверждали, что я посещала комнату Фиделя.

Спешка в организации этого путешествия и острая необходимость осуществить его именно в декабре объяснялись тем, что вот-вот должна была начаться кампания против Фиделя. Она была основана на том, что произошло со мной на Кубе, а это вряд ли понравилось бы моему любовнику в Гаване. Первым делом 1 января 1960 года мои родители написали открытое письмо Фиделю, где просили, если у него осталось «какое-то представление о справедливости, чести или морали», принять ответственность за мое «бесчестие и потерю доброго имени» и оплатить расходы на лечение и психологическое восстановление после операции, в результате которой я потеряла ребенка. Ведь после возвращения с Кубы я несколько раз лежала в больнице Рузвельта в Нью-Йорке с кровотечениями. Для большего эффекта они изменили знаменитую фразу Фиделя и написали: «Пусть история вас оправдает… если сможет». Копии письма были разосланы президентам, послам, важным чиновникам в США, Германии и на Кубе, а также в средства массовой информации, сенаторам, ФБР и даже самому Папе римскому. Я была в ярости, когда увидела его. Но мне следовало поберечь запал, ведь это были только цветочки.

Вскоре мой дорогой друг Алекс Рорк присоединится к этой клеветнической своре, поливающей Фиделя грязью под руководством американских властей, использовавших меня по своему усмотрению как марионетку, безвольную куклу, сломленную физически и морально. Именно Алекс был автором статьи, появившейся в «Конфиденшл», ежеквартальном таблоиде, специализирующемся на скандалах знаменитостей и известных политиков. Это здесь написали, например, что Бинг Кросби избивает жену, а актер Рок Хадсон и музыкант Либераче – гомосексуалы. В «Ньюсуик» однажды так охарактеризовали этот журнал: «Конфиденшл» подает «пороки и секс под соусом правых политических взглядов». Несмотря на явно бульварный характер, отрицать популярность таблоида, при миллионных-то тиражах, было невозможно. Как-то Хэмфри Богарт остро подметил, что «все его читают, но говорят, что это кухарка принесла». Подтасованная история моего кубинского приключения как нельзя лучше подходила для публикации на страницах «Конфиденшл», а широкий охват аудитории позволял достичь поставленной цели: очернить Фиделя и подготовить почву для ненависти.

Ложь и пропаганда

Статья, о которой идет речь, была написана в сотрудничестве с моей матерью. Она согласилась на то, чтобы повествование велось от первого лица, и поставила свою подпись. Заголовок гласил: «Фидель изнасиловал мою несовершеннолетнюю дочь», и дальше следовал целый ворох небылиц. Писали, что Фидель обманом привез меня на Кубу, где держал в плену, что изнасиловал, лишив меня девственности, а затем накачал наркотиками, запер и использовал, когда ему заблагорассудится, в качестве сексуальной игрушки. Эта гнусная статейка сообщала, что, когда я забеременела, Фидель рассердился, и его люди начали давать мне таблетки, чтобы вызвать выкидыш. Однажды я якобы попыталась сбежать, и Янес Пеллетье избил меня, пиная в живот, безуспешно пытаясь добиться, чтобы я потеряла ребенка. В конце концов доктор Феррер под дулом пистолета Янеса был вынужден сделать неумелый аборт, как они заявили, «по прямому приказу Фиделя», а после операции врач был казнен. Фидель описывался как жестокий убийца, проводящий казни прямо посреди улицы. Ему приписывались высказывания вроде: «Диктатура должна покончить с церковью», слова, которых я от него никогда не слышала и за которыми ясно угадывается рука Алекса, антикоммуниста и католика.

После публикации статьи наши ссоры с матерью продолжились.

– Эта дерьмовая пропаганда не сработает, – негодовала я.

– Дорогая, – с непоколебимым спокойствием отвечала мама, – ты не в себе. Успокойся. Ты его забудешь.

Она ошибалась. Как я могла забыть? Фидель, Куба, мой малыш и все, что произошло, ни на минуту не выходило ни у меня из головы, ни из моей жизни. Все виделось в черном цвете. Сердце мое было разбито, надежды потеряны, и мне казалось, я не нужна ни одному человеку на свете, что никто не хочет сказать мне правду или оказать мне ту помощь, в которой я отчаянно нуждалась. Меня использовали как пешку в жульнических шахматных партиях пропагандистов и политиков. И хотя рядом была мать, я чувствовала себя страшно одинокой и поэтому решила уехать в Германию, чтобы вернуться в мою тихую гавань, найти убежище у papa.

Она согласилась на то, чтобы повествование велось от первого лица, и поставила свою подпись. Заголовок гласил: «Фидель изнасиловал мою несовершеннолетнюю дочь», и дальше следовал целый ворох небылиц.

Наше воссоединение сопровождалось потоком моих слез: я думала, что предала или опозорила его, и клялась, что сделаю все, чтобы он мог гордиться мной. Однако вскоре я обнаружила, что он не хочет говорить о том, что произошло.

– Все хорошо, не беспокойся. Ты всего лишь совершила ошибку. Нужно пережить это и двигаться дальше, расти, – говорил он, стараясь успокоить меня и не желая углубляться в обсуждения.

Казалось, papa был счастлив оттого, что я рядом с ним, в его доме № 1С на улице Леер Тор в Бремерхафене. Я хотела остаться, научиться готовить, устроиться на работу в отель дяди Фрица и пройти обучение на реставратора – в общем, сделать первые шаги в направлении нормальной спокойной жизни, но повторяющиеся кровотечения вынуждали меня ложиться в больницу и служили болезненным напоминанием о том, что со мной произошло.

У меня не было ни малейшего намерения покидать Германию, но тут проклятая статья из «Конфиденшл» пересекла океан и появилась в немецкой прессе. Как только она была опубликована, закончилось мое спокойствие и моя безвестность, на смену пришли косые взгляды, перешептывания соседей и звонки, когда с оскорблениями, а когда и с угрозами. В это время я начала ежедневно получать письма от Алекса Рорка, в которых он извещал меня обо всем, что происходит, и совершенно очаровал меня. Он уговаривал меня вернуться, и в сентябре 1960 года я сдалась. Я вернулась в Нью-Йорк.

В болотах

После возвращения из Германии в Соединенные Штаты я начала принимать участие в откровенно нелегальных операциях. Я хорошо помню первую поездку в Майами с контрабандой оружия. Нужно было ехать на машине через Джорджию в составе каравана, с багажником, полным винтовок, и по дороге забрать несколько человек. Мама уже тогда стала догадываться, что я ввязываюсь в дело, слишком мутное даже для нее, привычной к темному миру шпионажа, и была против моего участия. Однако в итоге она сдалась и позволила мне ехать, потому что Алекс, которому она полностью доверяла, тоже был вовлечен в операцию и входил в состав этой колонны, где как минимум пара водителей принимала наркотики, чтобы не уснуть в пути.

Добравшись до пункта назначения, в Майами мы остановились в комнате трех– или четырехэтажного здания типичного для Флориды дешевого мотеля. Их обычно красят в розовый, пурпурный или голубой цвета. Там уже жили «солдаты», готовые к вторжению на Кубу и свержению Фиделя. Заведение было старое, располагалось рядом с промышленной зоной, и населяли его преимущественно молодые парни, одетые в военную форму или в камуфляж. Хотя встречались и солдаты удачи, наемники и мужчины, в которых явно угадывались профессиональные военные. Подавляющая часть из них была кубинцами, но попадались и исключения. Например, я помню, что видела в мотеле как минимум двоих «борцов за свободу» из Венгрии, очень преданных делу, злобных, жаждущих крови и хорошо натренированных. Они были старше всех этих отпрысков кубинских и латиноамериканских латифундистов, большинству из которых не исполнилось и двадцати.

Здесь судьба опять столкнула меня с Фьорини, и теперь, хотела я этого или нет, я была полностью вовлечена в операцию, цель которой – удалить Фиделя от власти. Позже я узнала, что Фрэнк был одним из тех, кто отвечал за это, в частности, за подготовку к убийству. Так он сам заявлял и утверждал, что это вмешательство финансировалось ЦРУ. Он имел в виду так называемую «Операцию 40», засекреченный план правительства, одобренный Эйзенхауэром в марте 1960-го, под руководством вице-президента Никсона и Аллена Даллеса, тогда еще директора ЦРУ. Директива Совета национальной безопасности США, подписанная президентом и ставшая известной много лет спустя, давала ЦРУ полномочия для подготовки и вооружения кубинских эмигрантов, покинувших страну после революции, с целью использовать их в партизанской войне против правительства Фиделя.

Спустя годы сам Фьорини публично рассказал, как это работало: с одной стороны, были задействованы оперативники ЦРУ, включая двойных агентов в кубинской разведке. Их основной функцией было обучение шпионов с целью проникновения на территорию иностранного государства и налаживания контакта с членами подпольных движений, правительственными чиновниками и личным составом вооруженных лиц страны. С другой стороны, была еще одна группа, которую Фрэнк называл «отдел убийств». Он признался, что сам принадлежал к ней. Я тоже работала там с ним. Эта группа представляла собой команду, готовую действовать, как только будет получен приказ об уничтожении определенных политиков или высших военных чинов. Допускалась возможность устранения в случае необходимости и самих членов группы, подозреваемых в двойной игре: в случае, если они работают не на США, а на страну, в которую планировалось внедрение. Фьорини использовал множественное число – страны, но в тот момент, насколько мне известно, подразумевалось только одно государство, единственная цель – Куба.

Первые дни я преимущественно находилась в мотеле, импровизированной штаб-квартире операции, хотя иногда гостила в доме директора компании «Коббс Фрут» Ирвина Чарльза Кардена, которому меня представил Алекс Рорк. У Кардена была дочь моего возраста, Робин. Этот человек не относился к солдатам удачи, которые в то время наводнили Флориду: он был богат и стремился к руководящим постам. Его интересовали не только организация и финансирование покушений на Фиделя, но и дальнейшие планы, касающиеся Кубы, в случае успешного свержения революционного режима и восстановления власти, более благосклонной к интересам американских предпринимателей.

Бывало, я ездила в тренировочный лагерь в Эверглейдс – болотистую местность на юге Флориды, кишащую змеями и москитами, с которыми вынуждены были уживаться наемники и юнцы, планирующие сместить Фиделя. Эта операция происходила при поддержке изгнанников вроде Артимэ и американского правительства. Эта попытка выльется в итоге в неудавшуюся военную операцию в заливе Свиней.

Мы использовали эти поездки из Майами, чтобы доставить оружие. В тренировочном лагере в Эверглейдс можно было встретить людей вроде агента ЦРУ Джерри Патрика Хэмминга. Он, как и Фьорини, сотрудничал с «Движением 26 июля» и с Фиделем во времена борьбы против режима Батисты в Сьерра-Маэстра и вместе с кубинцами летал на задания, с воздуха защищая плантации сахарного тростника – один из основных источников дохода на острове – от бомбардировок американских самолетов. Как и Фрэнк, Хэмминг быстро переметнулся на сторону противников революции вскоре после ее триумфа, хотя причина его поступка сильно отличалась от темных и запутанных мотивов, двигавших Фьорини. Мне кажется, Хэммингом руководила его пылкая ненависть к коммунизму, а не выгода. Впоследствии он станет командиром группы INTERPEN, тайной организации «Межконтинентальных сил проникновения». Она была создана, чтобы американское правительство имело возможность отрицать свое участие в каких-либо операциях против Кубы, подготовленных в Майами или Гватемале. Но до этого еще далеко: когда я с ним познакомилась, он участвовал в «Операции 40» в качестве военного советника.

Хэмминг был сильным, симпатичным и говорил на ломаном немецком, поскольку во время Второй мировой войны его посылали в Германию в качестве специалиста по техникам саботажа. В Эверглейдс он занимал одну из ключевых позиций в подготовке бойцов, которых обучали военным тактикам по образу и подобию армии, с инструкторами, дисциплиной и учебными занятиями. Огромного роста, всегда в армейских ботинках и австралийской шляпе, Хемминг преподавал технику выживания, стрельбу из разных видов оружия, таких как ружья, М-1, автоматы, пистолеты, учил штыковой атаке и даже метанию ножей. А еще он утверждал, что может заставить подняться в воздух любой предмет, какой захочет.

В этой обстановке я мало-помалу начала меняться, сама того не желая. Ну или, во всяком случае, не замечая. Я все больше терялась, не могла больше понять, кто хороший, а кто плохой. Может быть, у всех были и те и другие качества, поскольку ясно различить границы добра и зла невозможно. Да и нужно ли это делать, ведь наверняка ошибешься, если находишься в мире, где дезинформация, двуличность и предательство – это правила игры. В чем я была уверена, так это в том, что это самая нелепая, нисколько не секретная, «невидимая армия» в мире и что каждое второе предложение заканчивалось словами «вторжение», «уничтожить ублюдка», «убить Фиделя».

Наступил момент, когда я поняла, что мне здесь не место, и сказала Фрэнку, что уезжаю. Он стал возражать, заявляя, что мне некуда идти, что я для них очень важна и что я уже прошла курс подготовки.

– Для каждого из нас, – объяснил он, – есть свое задание.

Цель – изменить историю

В этом мире, где каждый, по словам Фрэнка, должен был выполнять свое задание, я не могла найти свое. Понимание пришло немного позже, в конце 50-х или в начале 61-го, когда я вместе с Алексом Рорком смогла приехать в Нью-Йорк повидаться с матерью и Фрэнками, О’Брайеном и Лундквистом. В тот приезд на Манхэттен со мной в первый раз заговорили об убийстве Фиделя, хотя они использовали другое выражение, помягче: «Было бы неплохо нейтрализовать его».

Лаборатории ЦРУ уже вовсю разрабатывали разные способы покончить с Фиделем, включая ботулотоксин – сильнейшее ядовитое вещество из всех известных.

Звучало это предложение ужасно даже в таком виде, несмотря на все попытки Алекса завуалировать его жестокость разговорами о религии. Разговор, во время которого я впервые узнала о своей миссии, состоялся в здании ФБР на 69-й улице, но не в кабинете, а в коридоре, потому что Алекс боялся прослушки. Затем постепенно передо мной стали открываться подробности плана: мы используем таблетки (они сказали, что этот способ как нельзя лучше подходит для девушки), и мне всего лишь нужно добавить их в еду или питье Фиделя и уйти. Он не должен был сильно страдать. Предполагалось, что и я тоже.

Как только я переварила, что означает то, что он только что сказал, я пробормотала:

– Алекс, ты просишь, чтобы я его убила.

– Пути Господни неисповедимы, – ответил он. – Такова Его воля. Он тебя простит. Ты сделаешь это во имя Господа и ради своей страны.

– Почему я должна это сделать? – спросила я, все еще не веря своим ушам.

– Он разрушил твою жизнь, – напомнил мне Алекс.

– Я не буду его убивать. Я не могу лишить человека жизни.

Все это казалось мне абсурдным, нелогичным, безумным, невероятным и нелепым. Я до сих пор так считаю. Однако их не волновало, что я думаю, и они поручили Рорку попытаться убедить меня, так что у нас состоялся и второй разговор, и третий, и четвертый. На каком-то этапе к доводам о моей божественной миссии прибавился аргумент, куда более приземленный, – деньги. Он указал на надпись на долларовой банкноте «In God We Trust» – «Мы верим в Бога», намекая, что если я выполню поручаемое мне задание, мне никогда больше не придется беспокоиться о деньгах, и моя жизнь до самой старости будет устроена, по меньшей мере финансово.

Я уж и не припомню, сколько таких разговоров было. Наверное, около двадцати: с О’Брайеном и Лундквистом, с агентами ЦРУ, в офисе ФБР, у меня дома… И постепенно я стала привыкать к этой мысли. Мне кажется, что после всех этих «витаминов», которыми меня пичкали, я согласилась бы на что угодно. Однако таблетки с ядом, которые должны были повлечь безболезненную смерть, несомненно, казались привлекательнее, чем выстрелить в упор или вонзить кинжал в тело Фиделя, такое знакомое и доставившее столько удовольствия.

Вариантов покушений на мужчину, которого я без памяти любила, было бесчисленное множество. ЦРУ приступило к осуществлению секретных планов по устранению Фиделя еще в 1959 году, и среди них встречались совершенно сумасбродные: например, предлагалось добавлять ему в еду галлюциногены, чтобы он перестал владеть собой и выглядел смешно, потеряв, таким образом, свой авторитет харизматичного лидера; использовать вещество вроде ЛСД, чтобы отравить воздух в будке радиостанции, откуда он произносил свои пламенные речи, с целью сделать его выступление бессвязным и беспомощным; впрыснуть в одну из сигар какую-нибудь химическую субстанцию, изменяющую сознание; и даже лишить знаменитой бороды, насыпав токсических солей таллия в ботинки. Для меня приготовили план куда более жестокий: это было непосредственно убийство.

В тот приезд на Манхэттен со мной в первый раз заговорили об убийстве Фиделя, хотя они использовали другое выражение, помягче: «Было бы неплохо нейтрализовать его».

Мне сообщили, что капсулы, содержимое которых мне следовало добавить в еду или питье Фиделя, были «специально изготовлены в Чикаго», и передать их должен был некий Джонни Росселли. Вполне вероятно, что мы с ним пересекались на Кубе, хоть и не были знакомы, поскольку Росселли работал управляющим клубом «Сан-Суси», еще одним знаковым для Гаваны местом, и был приближенным человеком Сэма Джанканы, крестного отца чикагской мафии.

Как бы то ни было, официально наша личная встреча состоялась в Майами, когда Фрэнк Фьорини – и вновь этот Фрэнк! – представил мне этого элегантно одетого мужчину приятной наружности и с пронзительным взглядом, которого все вокруг называли «Мистер Голливуд». Знакомство произошло во время собрания в отеле «Фонтенбло», на котором всем заправлял Робер Майо. В Вашингтоне он представлял интересы миллионера Говарда Хьюза, хозяина авиакомпании, тайно заключившей договоры с ЦРУ и Министерством обороны США. Майо был завербован Отделом безопасности ЦРУ еще в 1954 году, имел хорошие связи в мафиозных кругах и уже проворачивал сделки с Росселли. У последнего были проблемы с налогами, что вынудило его искать выход на представителей власти. К сентябрю 1960-го Майо уже организовал встречу в нью-йоркском отеле «Плаза» между Росселли и Джимом О’Коннеллом, занимающим важный пост в отделе безопасности ЦРУ. Во время этой встречи и зародился план убийства. К этому времени лаборатории ЦРУ уже вовсю разрабатывали разные способы покончить с Фиделем, включая ботулотоксин – сильнейшее ядовитое вещество из всех известных.

Через несколько месяцев после той судьбоносной встречи в нью-йоркской «Плазе» состоялось и мое знакомство с Майо и Росселли – в «Фонтенбло» в Майами. На собрании также присутствовали Фрэнк Фьорини, Алекс Рорк и еще несколько незнакомых мне человек. Я помню, как они вполголоса обсуждали то, что со мной произошло, говорили о моем ребенке, о том, что это будет акт возмездия. Затем, уже не скрываясь, перешли к обмену мнениями по поводу дальнейших планов. Находясь среди них в роли отвергнутой любовницы, готовой вот-вот перейти в разряд идеальных убийц, я чувствовала себя одновременно глупой, испуганной и преисполненной чувства собственной важности. А еще – загнанной в угол: я не представляла, как смогу отказаться, когда все эти люди смотрят на меня. Как бы то ни было, я собралась с силами и в нужный момент отважилась сказать:

– Я не уверена, что смогу сделать это.

– Ты сделаешь это для родины, – отрезал Фрэнк.

– Что будет, если я провалю задание?

– Не провалишь.

С этими словами он открыл шкатулку, внутри которой лежал конверт с двумя пилюлями, и торжественно произнес:

– Это изменит историю.

«Не делай этого»

Той ночью я вернулась в мотель, где жили будущие партизаны, и безуспешно пыталась уснуть, изо всех сил избегая мыслей о двух капсулах со смертельным содержимым. Однако не могла избавиться от гнетущего чувства вины. Что произошло? Как я оказалась в этой ловушке? Всего два года назад я была подростком, чье непослушание ограничивалось прогулами уроков, да тем, что я тайком пробиралась на корабль к papa. Всего два года прошло с тех пор, как молоденькая девчушка с первого взгляда влюбилась по уши в высокого харизматичного бородача с прекрасным лицом и пристальным взглядом и без раздумий отдалась безумной страсти. Теперь все было по-другому. Болезненный удар судьбы заставил меня повзрослеть. Я заплатила за это высокую цену, потеряв ребенка. Я вращалась среди специальных агентов, шпионов, эмигрантов, бизнесменов, мафиози и наемников. Мне вручили оружие, пытались сделать из меня убийцу, чтобы я совершила то, что навсегда изменит не только мою жизнь, но и сам ход истории.

Наутро после этой томительной ночи за мной пришли Алекс и Фрэнк. Я уже собралась. У меня была сумка авиакомпании Pan Am и маленький белый кейс с косметикой наготове. Полумертвая от страха, я изо всех сил пыталась это скрыть. Они отвезли меня в аэропорт Майами. Когда я уже садилась в самолет, ко мне подошел Алекс и тихо, почти не шевеля губами, чтобы Фьорини не смог ни услышать, ни увидеть, что он это сделал, прошептал:

– Не делай этого.

«Не делай этого». Три слова из уст того же человека, от которого я первый раз услышала предложение «нейтрализовать» Фиделя. «Не делай этого». Просьба? Совет? Предупреждение? Как бы то ни было, я поняла, что не только меня терзало чувство вины. Может быть, бедный Алекс тоже мучается угрызениями совести? С другой стороны, существовала вероятность, что там, в аэропорту, его охватил приступ отеческих чувств, которые он так часто демонстрировал по отношению ко мне с момента нашего знакомства. Возможно, он как мог решил предупредить меня, что все не так просто, как говорят, и что у них есть план, как избавиться от меня или свалить на меня всю вину в случае успеха миссии. Передумал ли он или ему стало меня жалко, не имело никакого значения. Слова Алекса, его «не делай этого», уже ничего не могли изменить. Я приняла решение и знала, что не убью Фиделя: я чувствовала, что не способна сделать это.

Новая встреча

Несмотря на мою решимость не убивать Фиделя, весь перелет я сидела как на иголках. В прошлый раз я прилетела на Кубу и в тот же день вернулась в США, чтобы только убедиться, что нынешняя поездка может состояться. Но сейчас моя поездка была не тренировочной, и я взошла на борт с совсем другими чувствами. Я знала, что письмо, подписанное моими родителями, статья в «Конфиденшл» и вся эта шумиха вокруг моего дела, которые вынудили отдалиться от «Движения 26 июля» в Нью-Йорке, вызывали острое чувство стыда не только у меня. Они не могли не вызвать недовольства Фиделя. Во время полета из Майами в Гавану я запаниковала при мысли о том, что по прибытии на Кубу меня обыщут и найдут таблетки, так что я вытащила их из кармана брюк и засунула в баночку крема для лица «Ponds».

Как вскоре выяснилось, страх перед таможенным досмотром оказался беспочвенным: когда мы приземлились, не было ни проверки багажа, ни допроса в аэропорту, так что я без задержки направилась в свой первый пункт назначения – отель «Колина». Я переоделась и, снова нарядившись в любимую почетную униформу, направилась в «Свободную Гавану». Я была словно комок нервов, но сумела не показать этого, поздоровалась со всеми в вестибюле и вошла в лифт. Поднявшись на двадцать четвертый этаж, я подошла к номеру и вставила ключ в замочную скважину. Дверь открылась, я вошла и увидела, что Фиделя нет. Тогда я быстро достала из кейса баночку с кремом, открутила крышку и увидела, что капсулы почти растворились, превратившись в тестообразную массу. Использовать их уже было нельзя, да я и не собиралась, так что я решила, что безопаснее всего выбросить их в биде. Они никак не смывались, пришлось повторить попытку несколько раз, но наконец я увидела, как они исчезли, и испытала чувство облегчения. Наконец можно было вздохнуть спокойно. Я почувствовала, что свободна.

Три слова из уст того же человека, от которого я первый раз услышала предложение «нейтрализовать» Фиделя. «Не делай этого». Просьба? Совет? Предупреждение?

Немного спустя в комнату вошел Фидель, и я обрадовалась при виде его, хоть он и казался отстраненным и занятым, как всегда.

– Немочка! – воскликнул он, когда увидел меня.

Я не удержалась и выдохнула: «Я соскучилась». Это было первое, что пришло мне в голову.

– Где ты была? С этими из Майами, с контрреволюционерами? – спросил он тогда. Хотя видно было, что ему не нужен ответ. Он тяжело вздохнул, как будто говоря: «Не отвечай, я и так знаю». Потом он сел на кровать, снял сапоги, вымазанные в глине, и улегся. Пепельница была полна сигар, его обычных «Ромео и Джульетта», изготовленных специально с его портретом и датой освобождения на сигарном кольце.

– Я должна спросить тебя, что со мной произошло в день операции, что случилось с нашим ребенком. Это главная причина, почему я здесь.

– А разве не для того, чтобы убить меня?

Как и со всеми остальными, Фидель говорил тогда со мной, глядя мне прямо в глаза, и не оставалось ничего другого, как признаться.

– Да.

Тогда он достал собственный пистолет из кобуры, положил себе на колени, а потом передал мне. Я сжала его в руке, посмотрела на Фиделя, который продолжал спокойно лежать. Он закрыл глаза и сказал:

– Никто не сможет убить меня. Никто. Никогда.

– Я могу, – возразила я.

– Ты этого не сделаешь, – твердо закончил он.

Он был прав: я бы этого не сделала. Я не хотела причинять ему вред и никогда этого не хотела, сколько бы себе ни твердила, что должна ненавидеть его изо всех сил, чтобы убить. Я выпустила пистолет из рук и неожиданно почувствовала большое облегчение.

Слезы полились у меня из глаз. Он увидел это и сказал, чтобы я подошла к кровати. Я упала на колени рядом с ним и, рыдая, на грани истерики, не в силах больше сдерживаться, кричала, требуя ответить, что с нашим ребенком. Я била кулаками по кровати и даже набросилась на Фиделя и ударила его, все такого же спокойного. Он очень нежно попытался успокоить меня.

– Все хорошо, тише, все хорошо.

– Нет! – не унималась я. – Что произошло?

– Я все уладил. С доктором покончено.

– Но я не знаю, что случилось, – продолжала спорить я.

– Я знаю, знаю.

– Как? Что ты знаешь?

– Я знаю все. Нет никаких проблем. С ребенком все хорошо.

«С ребенком все хорошо». Мой сын жив! Я хотела увидеть его, обнять, я стала уговаривать Фиделя, чтобы отвез меня к нему, но он отказал, отрезав: «Он в хороших руках». Выяснилось, что о нем заботились Фернандесы, те учителя английского, к которым я часто ходила в гости. Я хотела немедленно бежать к ним, но понимала, что это невозможно, потому что мое пребывание на острове было ограничено. В Майами ждали, что я вернусь после успешно выполненного задания по ликвидации Фиделя, и я была уверена, что агенты ЦРУ следят за каждым моим шагом здесь. К тому же Фидель заявил, что его ребенок – «сын Кубы».

– Но он и мой сын тоже, – ответила я.

Я стала угрожать, что вернусь с papa, чтобы забрать ребенка, и это ему совсем не понравилось, но несмотря на недовольство, почти все время он был со мной очень внимательным. Я вытянулась рядом с ним, и мы стали ласкать друг друга и обмениваться нежностями. Он собирался поспать: нужно было отдохнуть, потому что тем вечером Фидель должен был произносить речь о расизме и ненависти, но я засыпала его миллионом вопросов. Влюбленная девчонка, ослепленная ревностью, я даже спросила, изменял ли он мне, и он шутливо ответил:

– А чего ты хотела? Я тут один, что мне еще было делать? Но ты по-прежнему моя немочка.

Прошло еще немного времени, и он поднялся, прошел в ванную умыться, надел чистые сапоги, сказал, что ему нужно идти, и крепко обнял меня. Я ответила, что мне тоже нужно уезжать. Фидель попросил меня остаться, но мы оба понимали, что это невозможно. Прощание было печальным. Победителей не было.

– Никто не сможет убить меня. Никто. Никогда.

– Я могу, – возразила я.

– Ты этого не сделаешь, – твердо закончил он.

Оставшись одна в комнате, я размышляла о том, что нет такой причины, которая позволяла бы лишить человека жизни, и менее всего такой причиной стала бы политика, до которой мне не было никакого дела. Думаю, Фидель отлично это понимал, как и то, что они запудрили мне мозги и попытались использовать меня. Я сказала себе, что хочу жить, и нужно попытаться начать все заново. Однако, несмотря на ясное понимание, которое пришло ко мне в ту минуту, оставались еще нерешенные вопросы. Я любила Фиделя и очень хотела остаться, но должна была уехать. Что мне следовало сделать с шестью тысячами долларов, которые мне выдали на случай, если придется дать взятку, прятаться или бежать? Должна ли я остаться и бороться за своего сына, поговорить с Селией или еще с кем-то из окружения Фиделя, чтобы попытаться увидеться с ним? Я подумала, что если не вернусь, как было запланировано, в Соединенные Штаты, за мной придут. Если вернусь, что я скажу? Как мне выпутаться из этого? Мне становилось дурно от одной мысли, как я буду объяснять Фьорини провал миссии. Когда я поняла, что этот разговор неизбежно состоится, меня накрыло отвратительной удушающей волной ужаса. Это чувство трудно передать словами: кажется, что находишься в эпицентре урагана без возможности сдвинуться с места, убежать. Я боялась возвращения.

Со слезами на глазах я написала Фиделю записку с просьбой сохранить те шесть тысяч долларов для нашего сына и оставила вместе с деньгами на видном месте. Я собрала бумажные колечки его сигар на память, взяла кейс с косметикой и вышла из номера. Спустившись в холл, я снова поприветствовала служащих отеля за стойкой администратора и заметила около киоска мужчину с газетой. Мне показалось, что это американский агент, особенно после того, как он кивнул мне как бы в знак приветствия. Я ответила ему тем же. Наверное, он подумал, что я убила Фиделя и теперь, переполненная эмоциями, ухожу.

Я заехала в отель «Колина», чтобы переодеться, затем направилась в аэропорт и в 18:00, как и было запланировано, взошла на борт самолета, направляющегося в Майами.

Гордая провалом

Когда после короткого перелета самолет приземлился, я чувствовала себя усталой, подавленной и морально истощенной, но мне не дали времени все обдумать и прийти в себя. Как только открылась дверь самолета, я увидела Фьорини, Рорка и еще десяток других людей. Кто-то был в военной форме, кто-то в штатском, и все смотрели на меня с нетерпением. Они стояли вокруг меня, а я от страха не могла сказать ни слова.

– Ну, как все прошло? – услышала я вопрос.

– Я не смогла этого сделать, – выдавила я.

Они не могли поверить своим ушам, раздались крики и возгласы удивления. Я увидела, как загорелись яростью глаза Фрэнка, он сжал мою руку, протащил меня до микроавтобуса и швырнул на заднее сиденье. Я виновато забормотала:

– Я же предупреждала, у Фиделя нет четкого расписания. Никто не знает, когда он ест и пьет, когда приходит или уходит. Он непредсказуем.

Пока я говорила, голоса становились все громче и злее, а когда Алекс начал спорить с Фрэнком, заступаясь за меня, я попыталась сказать в свою защиту что-то вроде: «Господь этого не допустил», что окончательно вывело из себя и так уже сильно раздраженного Фрэнка.

Я ощущала его недоверие всю дорогу до секретной базы в пригороде, где мне велели остаться и ждать. Это было здание без окон с цементным полом и двухэтажными нарами. Должно быть, где-то в другом здании они поймали радио и слушали речь Фиделя. Если бы я отравила его таблетками, что мне дали, выступление отменили бы. Таким образом они удостоверились, что операция провалилась.

С тех пор мне пришлось жить с этим «провалом», и, сказать по правде, я и сегодня не могу от него избавиться. Ведь говорят, что моей известностью я обязана тому, что миссия, которую я провалила, была не только одной из первых попыток покушения на Фиделя, но и той, что имела больше всего шансов на успех. Может быть, так оно выглядит со стороны. Но я горда собой, очень горда. Я рада, что сумела послать к черту ФБР с их многочисленными попытками промыть мне мозги. Я рада, что не стала глотать те таблетки, что они подсовывали мне перед поездкой в Гавану, чтобы изменить мое сознание, свести меня с ума, чтобы я набросилась на Фиделя, те наркотики, которые привели бы меня в состояние, в котором было бы легко найти оправдание убийству любимого.

Я увидела, как загорелись яростью глаза Фрэнка, он сжал мою руку, протащил меня до микроавтобуса и швырнул на заднее сиденье.

Фидель отлично понял, что произошло в тот день, и, мне кажется, он до сих пор над этим тихонько посмеивается. Если бы на моем месте был другой человек, кто знает, может быть, они добились бы успеха. Я просто не смогла. Не то чтобы это было невозможно. Но я этого не сделала.

4

Перес Хименес, мой второй диктатор

В комнате 2408 отеля «Свободная Гавана» я крепко сжала штурвал огромного корабля и сумела удержать курс истории, помешав тому, чтобы содержимое двух капсул изменило ее направление. Однако я заплатила за это высокую цену, оставив на Кубе своего ребенка. Я думала, что смогу вернуться и попробовать забрать его, что родители помогут мне каким-нибудь образом надавить на нужных людей, однако в ФБР ясно дали понять, чтобы я оставила всякие попытки. К тому же мама и papa мало-помалу возвращались к своей обычной жизни, и все, что мне оставалось, – это писать письма на Кубу, которые я посылала им всю свою жизнь.

После возвращения в Майами меня опять подхватило течение, которому я не могла сопротивляться и позволила нести себя, хорошо понимая, что любая попытка борьбы против этих грязных волн закончится гибелью. Все, кто был вовлечен в «Операцию 40» и в зловонное болото других антикастровских движений, бешено ненавидели и презирали меня и, не стесняясь, это демонстрировали. Отпустить же меня они тоже не могли – я слишком много знала.

Лодки, ружья, самолеты

Я попыталась выбраться из этого болота и устроилась на работу официанткой, однако не прошло и дня, как Фрэнк Фьорини и несколько его людей явились в заведение. Я поняла, что у меня нет другого выхода, как только вернуться к ним. Несмотря на то, что я провалила покушение на Фиделя, я все еще была им полезна.

Знания, которые я приобрела в плаваниях с papa, делали меня подходящим человеком для вхождения в группу, занимающуюся контрабандой оружия по морю. Мы часто совершали морские путешествия, хотя иногда я оставалась в отеле, чтобы классифицировать и чистить оружие. Моя ценность для группы состояла в другом: я знала течения и приливы, могла предсказывать приближение бурь и умела управлять кораблем. Ни одна из моих способностей не пропадала даром: бывало, я участвовала в похищениях лодок или в рейсах в такие места, как Ки-Уэст или остров Марафон, где мы разгружали боеприпасы, которые дальше отправлялись в Гватемалу или Никарагуа, куда, так же как в Новый Орлеан, дотянулись щупальца операций против Фиделя.

Морские плавания были моим основным занятием, и, несмотря на то, что совершались они на краденых суденышках, груженных оружием, для меня это были краткие мгновения счастья. Менее свободной я чувствовала себя во время выполнения других заданий, которые поручали мне в те дни: доставки автотранспортом военного снаряжения, похищенного с военных складов. Несколько раз в таких миссиях я участвовала вместе с Фьорини. Если кражу лодок, пришвартованных у набережных возле особняков в Майами, я еще могла понять, то зачем нам было красть у армии, если то, что мы делали во Флориде, проходило при полной поддержке правительства, остается для меня непостижимым. К тому моменту я уже достаточно времени провела в группе, чтобы понять: лучше не задавать лишних вопросов. Подозреваю, что часть нашей добычи обменивалась на наркотики.

Моя роль во время этих краж была простой: подъехав к военному складу, где хранились излишки оружия, я либо ждала в машине, наблюдая за тем, что происходит вокруг, пока Фрэнк и его подельники выносили трофеи; либо заговаривала зубы полицейским, если они нас останавливали, когда мы ехали с грузом. Однажды мне пришлось отвлекать солдат-охранников: я вышла из машины и сделала вид, что пытаюсь справиться с поломкой. Это стало предлогом для начала разговора, затем я немного пофлиртовала с ними. Пока караульные были заняты мной, Фрэнк и остальные проникли на склад и забрали то, за чем мы пришли.

В другой раз я летала вместе с Фрэнком на одном из тех легких самолетов, которые отправлялись из Флориды на Кубу, чтобы разбрасывать там агитационные листовки, призывающие кубинцев к восстанию против Фиделя. Алекс Рорк тоже участвовал вместе с Фрэнком в таких полетах. Однажды они разбросали 250 000 антикастровских прокламаций, и Фрэнка даже допрашивали на этот счет в ФБР. Этот допрос его сильно удивил, поскольку отделению ЦРУ в Майами было отлично известно, чем занимается Фьорини, причем, как он сам утверждал, он выполнял прямые приказы Управления в Вашингтоне. И в самом деле, Алекс уверял, что если его или Фрэнка задерживало какое-либо властное подразделение, которому было неизвестно об их деятельности, достаточно было дать им номер телефона офиса ЦРУ в Майами, где быстро разрешали ситуацию. Ну и на всякий случай у Алекса всегда был еще один туз в рукаве – его хорошие связи с прессой, которые он завел, работая внештатным корреспондентом и фотографом. Эти связи могли сильно осложнить жизнь Управлению, поэтому Алекс и Фрэнк договорились воспользоваться ими в случае, если после ареста официальные власти попробуют от них отделаться. Я же просто плыла по течению, и, когда мы летели с Фьорини, единственное, что я сделала, – это воспользовалась возможностью написать на нескольких памфлетах свои собственные послания. Я нацарапала фразы вроде «Я люблю тебя, Фидель!» или «Да здравствует свободная Куба!» и подписала их «Немочка». Это был детский поступок, знаю, но я и сегодня улыбаюсь, когда вспоминаю о нем.

Женщина в мире мужчин

Хоть я иногда и позволяла себе ребяческие выходки, однако с каждым днем я становилась все более зрелой и сильной – это был вопрос выживания. Я была единственной женщиной в мире, где правили мужчины, и, хотя за все время моего пребывания во Флориде я ни разу не подверглась сексуальной агрессии, я сама обозначила черту, которая послужила бы ограничением для какого-нибудь случайного выброса тестостерона. Как-то в лагере в Эверглейдс, где влажность и москиты делали пребывание почти невыносимым, несколько молодых ребят начали надо мной подшучивать. Я задыхалась от жары, единственное, о чем я тогда могла мечтать, – надеть что-нибудь чистое и уложить волосы, так что была не в состоянии оценить ни сальные шутки, ни сомнительные комплименты. Я залезла на грузовик, достала пистолет и несколько раз выстрелила в воздух.

– Если кому-то придет в голову переступить порог моей палатки, то в следующий раз я не направлю дуло вверх, – заявила я с импровизированной трибуны.

Смысл моих слов быстро дошел до них, и я продемонстрировала достаточно решимости для того, чтобы стало понятно: здесь я не женщина, а одна из них. Никто так и не осмелился войти в походную палатку, в которой я спала, пока находилась в этом лагере на болотах.

Фрэнк всегда обращался со мной, как со всеми другими парнями из группы, не делая ни поблажек, ни отличий. Однако не всем приходилось по вкусу мое пребывание там после истории с таблетками, спущенными в биде, и, возможно, мне решили напомнить, что я уязвима. Это объяснило бы то, что случилось во время одной из тренировок: пуля, выпущенная кем-то позади меня, пролетела совсем рядом, поцарапав мне затылок. Рана не была серьезной, но крови было много, и Фрэнк (который, несмотря на обильное кровотечение, все же дождался темноты) решил отправить меня в Майами к Орландо Бошу, одному из самых яростных антикастровцев того времени. Позже вместе с Луисом Посада Каррилесом он был привлечен к суду за организацию в 1976 году теракта на борту самолета авиакомпании «Кубана», совершавшего рейс между Барбадосом и Ямайкой, в результате которого погибли семьдесят три человека.

Я залезла на грузовик, достала пистолет и несколько раз выстрелила в воздух.

Ну а во времена Эверглейдс Бош был одним из многих кубинских эмигрантов, входивших в группу Фьорини, с которым я его видела несколько раз, а в тот день он стал моим спасением. Хоть он и был педиатром, но его медицинских знаний и материалов, которые он хранил дома, было достаточно, чтобы не пришлось ехать в больницу, где по закону обязаны были сообщать в полицию о любом огнестрельном ранении. Я выжила, но не знала, чему я этим обязана: то ли стрелявший промахнулся, то ли намеренно сделал это в качестве предупреждения. Ни один из этих вариантов не давал мне спать спокойно.

Еще один человек, которого я время от времени встречала с Фьорини во Флориде, был некто известный под именем Эдуардо – еще одна темная личность, со временем превратившаяся в знакомое лицо. Первый раз я его встретила в 1960 году в апартаментах «Брикл Гарден» в Майами. Тогда мы с Фрэнком и еще с несколькими людьми ехали в машине. Фрэнк сказал, что ему нужно кое-что забрать, и когда машина остановилась, вышел встретиться с этим человеком, который передал ему конверт. Встречи и передачи конверта повторялись десятки раз, пожалуй, больше тридцати. Хоть мы ничего о нем не знали, все понимали, что каждый раз, когда Фрэнк встречается с Эдуардо, текут деньги, которые позволяют нам продолжать нашу деятельность. И только годы спустя, после того как разразился Уотергейтский скандал и Фьорини-Стерджис был арестован, я узнала настоящее имя и роль, которую играл этот загадочный Эдуардо. Это был Э. Говард Хант, советник по безопасности Белого дома времен Никсона, чей телефонный номер нашли в записной книжке задержанных в штаб-квартире Демократической партии. Хант служил в ЦРУ с 1949 года и участвовал в разработке тайной операции по свержению президента Хакобо Арбенса в Гватемале, что положило начало длившейся сорок лет военной диктатуре в этой центральноамериканской стране. Когда я видела его во Флориде, он занимался финансированием подготовки вторжения в заливе Свиней.

От предвкушения к поражению: залив Свиней

Время от времени в мотель в Майами и в лагерь в Эверглейдс приезжали военные советники, которые не только занимались обучением и тренировкой парней, но и устраивали беседы или произносили речи, чтобы поднять их боевой дух, укрепить моральные принципы, а заодно научить их терпению. Хотя эта последняя часть урока усваивалась хуже всего. Тогда, в начале 61-го года, все время, не занятое подготовкой, они проводили в ожидании, без конца задаваясь томительным вопросом: «Ну когда же придет этот день?»

В том, что день X никак не наступал, во многом были виноваты сами члены группы, поскольку только и слышались разговоры, полные ненависти к Фиделю и коммунизму. Без конца обсуждали планы вторжения. Возможно, если бы «армия» употребляла поменьше кокаина, уровень возбуждения и беспечности снизился бы, и тогда не было утечки информации, которая так вредила делу. Однако о планах говорили все, кому не лень. Даже средства массовой информации публиковали в те дни истории, в которых открыто сообщалось о подготовке во Флориде вторжения, и, естественно, на Кубе были в курсе надвигающейся угрозы. Таким образом, поскольку все без конца болтали, приходилось несколько раз переносить дату операции.

В любом случае все задуманное казалось мне глупостью и вызывало множество сомнений, частично потому, что я жила на Кубе и видела, что бо́льшая часть народа поддерживает Фиделя. Мне казалось маловероятным, что «мятежники» найдут содействие внутри страны, а без этого невозможно было осуществить план по смене режима, после того как они высадятся на остров и начнут свое вторжение. Кроме того, я хорошо знала один из пунктов высадки – болота Сапаты, бывала там несколько раз с Фиделем. Я знала, что план не сработает и что многие утонут, и предупреждала, что они, должно быть, сошли с ума, если думают, что смогут пройти там на своих шлюпках.

Наконец, 17 апреля 1961 года началось так называемое вторжение на Кубу в заливе Свиней. Сколько бы ни отрицал государственный секретарь Дин Раск участие правительства Соединенных Штатов в этом предприятии, все знали, что эти полторы тысячи человек, которые пытались противостоять тридцати тысячам солдат Фиделя, были подготовлены ЦРУ. Позже было официально подтверждено, что именно Управление в 1960 году, при администрации Эйзенхауэра, разработало план, который Джон Ф. Кеннеди одобрил после победы на выборах в ноябре того года, разгромив Никсона. На самом деле Кеннеди узнал о замысле раньше, еще во время избирательной кампании, и использовал его в качестве оружия предвыборной борьбы. Он знал, что необходимо сохранять эти планы в тайне и что Никсон не сможет заявить о них публично. Поэтому во время дебатов обвинял своего соперника, что он не сделал ничего, чтобы остановить Кастро, и республиканец, связанный по рукам и ногам, не мог этого опровергнуть и выглядел слабым и неспособным урегулировать отношения с Гаваной.

Уже в период своего президентства, в феврале 61-го, Кеннеди одобрил план вторжения, включающий два авианалета на кубинские базы с последующей высадкой десанта из числа кубинских эмигрантов. Они были объединены в бригаду 2506 и должны были приплыть из Гватемалы. Первый пункт плана – нападение с воздуха – был осуществлен 15 апреля и не только не достиг своей цели, не причинив практически никакого вреда воздушным силам Фиделя, но и продемонстрировал всему миру старые американские бомбардировщики В-26, которые ЦРУ перекрасило, пытаясь выдать за кубинские самолеты. Чтобы доказать, что восстание было исключительно кубинской инициативой, посол США в ООН Эдлай Стивенсон предъявил фотографии этих перекрашенных самолетов, не принимая в расчет, что как раз они и являются лучшим доказательством безуспешной попытки замаскировать бомбардировщики. Международный резонанс, который вызвало участие Вашингтона во внутренних делах другой страны, вынудил Кеннеди отменить спланированную вторую волну бомбардировок.

Сколько бы ни отрицал государственный секретарь Дин Раск участие правительства Соединенных Штатов в этом предприятии, все знали, что эти полторы тысячи человек, которые пытались противостоять тридцати тысячам солдат Фиделя, были подготовлены ЦРУ.

17 апреля около тысячи трехсот участников Бригады 2506 прибыли в залив Свиней и тут же оказались под шквальным огнем кубинцев, в результате которого были отрезаны от сил поддержки, потеряли два транспортных корабля и самолеты, которые должны были прикрывать их с воздуха. Фидель сжимал кольцо осады, авиаудар, санкционированный Кеннеди, провалился, и к 19 апреля попытка силовыми методами сменить политический режим на острове потерпела поражение. Бригада 2506 потеряла около ста человек убитыми, примерно тысяча двести были взяты в плен. За три дня Фидель покончил с этим так называемым вторжением. А для Кеннеди проблемы только начинались. Не имело значения, что в том, что кубинских эмигрантов и наемников Бригады 2506 «бросили на произвол судьбы», было виновато большей частью ЦРУ. Ненависть участников антикастровского движения и других задействованных в попытке низвержения Фиделя немедленно переключилась на хозяина Белого дома.

Генерал из Венесуэлы

Единственное, чего добились в результате действий, закончившихся сокрушительным поражением в заливе Свиней, – это укрепление власти Фиделя и его сближение с Советским Союзом. Это не остановило, а может быть, даже усилило деятельность антикастровцев в США, хотя и распространило их ненависть еще и на Кеннеди. Фрэнк и его «отдел убийств» не участвовали лично в высадке, они оставались в тылу. Теперь Фрэнк стал поручать мне миссии менее опасные, чем ограбления армейских складов или контрабанда оружия: я забирала пожертвования на наше дело у «благодетелей» или встречалась с информаторами. На одно из таких заданий он послал меня в мае 61-го года. Я должна была отправиться в дом 4609 на Пайнтри-стрит – особняк в Майами-Бич. Единственное, что он сообщил мне о жертвователе, – это то, что им был «генерал в отставке». Передача денег состоится во время праздника. Я войду в дом, заберу пакет с деньгами и выйду. Фрэнк лично будет ждать меня снаружи в машине, на которой меня и привезет.

Я нажала кнопку звонка, и тут же появились два телохранителя «генерала», которые проводили меня к роскошному дому. Мы прошли через гараж, в котором стояли одиннадцать машин, включая белоснежный «Мерседес» с ярко-красными сиденьями. С каждым шагом по саду с прекрасными пальмами я углублялась все дальше в мир кричащей роскоши и, прислушиваясь к музыке, играющей на вечеринке, подумала: «Повезло этому генералу. Похоже, он неплохо устроился».

Мы прошли мимо главного здания, и мне велели подождать в какой-то комнате. Я чувствовала себя несколько глупо, сидя там одна, пока совсем рядом гости веселились на празднике. Как же странно это было для того, кто провел последние несколько месяцев в болотах и мотелях, в грязи, среди вооруженных людей, искусанных комарами! Именно об этом я думала, когда вошел «генерал в отставке» и поздоровался просто: «Привет!» Низенький, как актер Дэнни Де Вито, он показался мне очаровательным, несмотря на лишний вес и недостаток волос. Его лицо озаряла чудесная улыбка. Я встала, чтобы поприветствовать его, и без околичностей заявила, что пришла забрать пакет, уверенная, что он отлично знает, о чем я говорю. Однако он даже и не подумал мне его приносить, снова усадил меня и спросил:

– Немка?

С самого начала было ясно, что он знает обо мне куда больше, чем я о нем, и эта не очень приятная для меня ситуация нисколько не изменилась, когда он представился только по имени – Маркос. Затем он поднялся и вышел. Когда он вернулся, вместо пакета с деньгами в руках у него был поднос с двумя бокалами и немецким вином из долины Рейна. Я отказалась пить, тогда он наполнил свой бокал и начал расспрашивать меня и флиртовать. Я забеспокоилась, что Фрэнк снаружи ждет меня, и напомнила своему гостеприимному хозяину, что зашла только затем, чтобы забрать пакет, и что у дверей его дома меня ждут. На это он ответил уверенно и властно:

– Пусть подождут.

У меня сложилось впечатление, что пока я нахожусь в этой комнате, от меня ничего не зависит, и я решила выпить немного вина. Но я совершенно не ожидала, что Маркос тут же перейдет к решительным действиям: он начал распускать руки и потянул меня на диван из красной кожи. Я как могла отбивалась, напоминая ему, что меня ждут и что он должен мне кое-что передать. Тогда он сдался и несколько умерил свой пыл, однако решительно настаивал на том, чтобы увидеть меня еще раз.

Когда он произнес, наполовину умоляя, наполовину требуя: «Я должен увидеть тебя снова», эта фраза прозвучала так знакомо, как эхо слов Фиделя на «Берлине», во время нашей первой встречи. Маркос настаивал, чтобы я пошла с ним на свидание – куда-нибудь поужинать, неважно куда, лишь бы увидеть меня снова. Он говорил, что много слышал обо мне. Наконец я сдалась, неопределенно пообещав: «Возможно, когда-нибудь». Казалось, его такой ответ устроил. Он отпустил меня, вручив пакет, и я ушла. Выйдя из дома, я, к моему большому облегчению, увидела, что машина Фрэнка по-прежнему стоит перед воротами. Меня не очень радовала перспектива шагать в одиночестве по улицам Майами с суммой больше 400 000 долларов. Сев в машину, я спросила у Фрэнка, что, черт возьми, это за тип, и тот засмеялся:

– Благодаря ему мы держимся на плаву. Это генерал из Венесуэлы. Ты только что познакомилась с еще одним диктатором.

Эта шутка нисколько не показалась мне смешной. Я начала размышлять, кем мог бы быть этот «генерал», однако почти ничего не знала о Венесуэле и ее политическом устройстве, несмотря на то, что мы несколько раз заходили в ее порты во время морских путешествий с papa. Как мужчина Маркос показался мне слишком напористым, и я не жалела, что отвергла его приставания. Тем не менее, должна признать, что, несмотря на дерзость, он мне понравился: его твердое рукопожатие и приятная улыбка произвели хорошее впечатление, к тому же я почувствовала, что он был искренним и правда хотел снова встретиться со мной.

Я совершенно не ожидала, что Маркос тут же перейдет к решительным действиям: он начал распускать руки и потянул меня на диван из красной кожи.

В свободном полете

Я решила порвать с моей прежней жизнью: прекратить тайные операции, подготовку в военных лагерях, кражи, покушения и провальные вторжения на территорию посторонних государств и попытаться отправиться в самостоятельный полет. И мне показалось, что самым подходящим шагом для этого будет поступить в школу стюардесс Pan American, авиалинии, созданной для перевозки пассажиров и доставки почты между Ки-Уэстом и Кубой. Тогда, в начале шестидесятых, это была основная американская авиакомпания. Для обучения стюардесс проводились шестинедельные курсы. Не считая немецкого и английского, я немного говорила на испанском и обожала путешествовать, так что все складывалось идеально, и я с воодушевлением приступила к занятиям, уверенная, что по их окончании меня ждет работа моей мечты.

Однажды, выйдя с уроков, я увидела на другой стороне улицы невысокую фигуру, которую сразу же узнала: это был Маркос. Значит, в нашу первую встречу он сказал правду: он действительно хотел снова меня увидеть. Поздоровавшись, он предложил сходить куда-нибудь, я согласилась, и мы направились в рыбный ресторан. Беседа за столом велась очень приятная: никакой политики, ни кубинской, ни венесуэльской, никаких разговоров о деньгах или о Фрэнке. В основном говорил он, а я слушала.

Маркос стал все чаще встречать меня после занятий, чтобы прогуляться или сходить куда-нибудь вместе. В наши первые встречи он всегда вел себя очень приятно, но все время хотел прикасаться ко мне, а я отказывала, по крайней мере поначалу, пока не привыкла к нему. Мама всегда говорила, чтобы я не встречалась наедине с мужчинами, и запрещала принимать дорогие подарки. Она объясняла, что все, чего они хотят добиться таким поведением, – это заполучить мое тело. С Маркосом я нарушила все правила, внушенные Алисой. На одном из наших свиданий Маркос отвел меня в полинезийский ресторан и подарил золотой браслет на восемнадцать карат с монетой, на одной стороне которой был отчеканен его портрет с надписью: «Президенты Венесуэлы». Я не смогла сдержать смеха: толстенький человечек, который на свидания со мной приходил в бермудах и теннисных туфлях, и вдруг его изображение на монете.

В последующие дни наши встречи продолжались. Продолжались и подарки: жемчуг с острова Маргарита, драгоценности из белого и желтого золота… Каждый сопровождался рассказом о его стране, о ее чудесах, и таким образом я стала узнавать все больше о Венесуэле и о нем самом. Он без конца восхвалял красоту своей земли и перечислял, как много он для нее сделал: автодороги, общественные здания, жилье для бедных… Забыл он рассказать только о том, что был диктатором, известным своей жестокостью и коррумпированностью. Член военной хунты, находящейся у власти между 1948 и 1952 годами, назначивший себя генералом и самопровозглашенным президентом в 1952 году, Маркос Перес Хименес правил Венесуэлой железной рукой, когда дело касалось политики. Однако эта рука становилась легкой и проворной, когда дело шло к тому, чтобы залезть в народный карман. После переворота в 1958 году он вынужден был бежать. Его считают ответственным за уничтожение политических врагов, среди которых Леонардо Руис Пинеда и Антонио Пинто Салинас, и за изгнание, аресты, пытки еще сотен людей в таких печально известных местах, как концлагерь Гуасина. Также не упомянул он, что Педро Эстрада, его постоянный спутник в Майами, был начальником одиозной тайной полиции. Как-то я спросила, сколько человек он убил, и Маркос ответил что-то сдержанное и уклончивое, вроде:

– Если яблоко сгнило, нужно его выбросить, иначе гниль от него распространится на другие, и придется выбросить всю корзину.

Избегал он и разговоров о том, сколько денег вывез из страны, хотя нашлись те, кто подсчитал, что он украл сотни миллионов. Ромуло Бетанкур, сменивший его на посту президента, обвинил Хименеса, помимо четырех политических убийств, в присвоении тринадцати с половиной миллионов долларов. И хотя утверждают, что Перес Хименес увез из Венесуэлы гораздо больше, именно эту сумму нашли вместе с обличающими документами в чемодане, который он случайно забыл, когда 23 января 1958 года в спешке садился на корабль, отплывающий в Доминиканскую Республику.

Проведя три месяца на острове, которым тогда правил его друг, диктатор Рафаэль Леонидас Трухильо, он отправился в Майами, но вскоре после его приезда, в 1959 году, Каракас сделал официальный запрос о его экстрадиции. Маркос выплатил залог в сто тысяч долларов, чтобы остаться на свободе, и вел во Флориде жизнь, полную роскоши, как я уже имела возможность заметить. Однако и богатство не могло избавить его от напоминаний о более суровой реальности: с тех пор как был получен документ об экстрадиции, каждый первый понедельник месяца он должен был являться в Службу гражданства и иммиграции.

Он без конца восхвалял красоту своей земли и перечислял, как много он для нее сделал. Забыл рассказать только о том, что был диктатором, известным своей жестокостью и коррумпированностью.

Таким был человек, который увлекся мной. Иногда, к моему большому неудовольствию, он приезжал ко мне в мотель, поскольку, пока не приступила к работе стюардессой, я все еще зависела от Фрэнка и его группы. Маркос пообещал мне помочь уехать из этого места и покончить с неприятным соседством. Он дал мне денег, чтобы я смогла оплатить годовую аренду чудесной квартиры за мостом, где жила Маргарита Флакер, подруга, с которой я познакомилась на курсах и к которой переехала. Маргарита, кстати, состояла в отношениях с кубинцем. Именно в ее квартире я впервые отдалась Маркосу, когда подруга ушла на свидание с женихом, а я перебрала шампанского.

Не сказать, чтобы секс с ним был потрясающим, даже хорошим назвать его было нельзя. Конечно, он не шел ни в какое сравнение с сексом с Фиделем. Маркос не был хорошим любовником, он был эгоистом. В интимных отношениях он видел скорее обязанность, а не то, чему отдаются со страстью, не думая о времени. Куда больше ему нравилось обниматься.

Неправильные отношения

После нашей первой интимной встречи я терзала себя вопросами: зачем я это сделала, ведь я не влюблена в него. Однако долго мои сомнения не продлились: вскоре я его полюбила. Он был забавным, нежным, а его сияющая улыбка была такой заразительной, что невозможно было не улыбнуться в ответ. Рядом с ним я научилась тому, чего до сих пор не знала: расти рядом с человеком, становиться лучше, любить и быть любимой. У нас были хорошие, прочные отношения, основанные на любви, несмотря на то, что они были запретными: Маркос был женат на женщине по имени Флор Чальбо, которая родила ему четырех дочерей.

Другая проблема состояла в том, что он был ревнив. Мы уже состояли в отношениях несколько недель, когда, перед самым получением диплома в Pan Am, он увидел меня в голубой форме стюардессы, и все его комплексы тут же дали о себе знать. Он объяснил, что не желает, чтобы я выходила на работу, ведь на меня целый день будут пялиться посторонние мужчины. Я уже прошла практику на рейсе до Рио-де-Жанейро и предвкушала, как буду работать стюардессой. Впрочем, и в этот раз моим мечтам не суждено было сбыться. И не только ревность Маркоса стала тому причиной.

Как-то во время одного из рейсов Pan Am я почувствовала себя плохо, меня тошнило, совсем как тогда, на Кубе. К моему огромному удивлению, я снова была беременна. Я никак не могла в это поверить, говорила себе, что это не может быть тем, о чем думаю. С новым любовником я никаким образом не предохранялась, потому что моя мать никогда не говорила со мной на тему сексуального воспитания, контрацептивов или планирования семьи. К тому же я поверила в то, что столько раз повторяли мне в Нью-Йорке: я не могу иметь детей, поскольку варварская операция, проделанная на Кубе, разрушила мое здоровье и оставила навсегда бесплодной. Теперь у меня было сокрушительное доказательство того, что это все вранье: я была беременна от Маркоса.

Когда я сообщила ему эту новость, он был счастлив и немедленно взялся за устройство моей жизни. Например, нашел гинеколога, который вел в Майами мою беременность. Его звали Гарри П. Вольк, а кабинет находился на Брикл авеню. Естественно, я не могла продолжать работать в Pan Am, и я закрыла для себя дверь в этот мир с чувством не только грусти, но и страха, потому что не знала, как смогу содержать себя и ребенка. Маркос успокоил меня, заверив, что позаботится обо всем. «Все будет хорошо», – часто повторял он в те дни.

Моя беременность не только послужила источником радостных переживаний для нас обоих, но и подкинула дров в огонь соперничества с Фиделем, который снедал Маркоса: Фиделя он страстно ненавидел. Я никогда не рассказывала о своих предыдущих отношениях, что не мешало моему нынешнему любовнику знать все до последней детали. Иногда, когда мы были вместе и он перебирал с выпивкой, Маркос начинал звонить Фиделю в Гавану, чтобы осыпать его оскорблениями и в очередной раз похвастаться, что с ним теперь его невеста и она от него беременна. У него вошло в привычку сопровождать свои пьянки такими звонками, и они стали повторяться так часто, что в один прекрасный день на пороге моего дома появились секретные агенты и поручили мне уговорить Маркоса прекратить звонить на Кубу.

Кроме того, несколько раз заявлялись и люди Фьорини. Они не только интересовались, как я поживаю, но и задавали множество вопросов о Маркосе. Я попыталась избавиться от них, объясняя, что больше не являюсь частью группы, что не работаю ни с ними, ни на них, но прекратить их визиты не смогла. Когда в одно из таких посещений они начали угрожать мне, я перепугалась. Явился мужчина, которого я никогда раньше не видела, но чье лицо я теперь никогда не забуду, потому что у него было что-то с глазом. Этот жуткий тип требовал, чтобы я ушла из дома и бросила любовника. Мне всегда казалось, что они собираются похитить Маркоса, чтобы потребовать выкуп.

С новым любовником я никаким образом не предохранялась, потому что моя мать никогда не говорила со мной на тему сексуального воспитания, контрацептивов или планирования семьи.

Не считая этих визитов – мрачных напоминаний о прошлом, от которого невозможно избавиться, моя жизнь в те месяцы была очень спокойной, и я проводила дни, собирая пазлы или слушая музыку, ходила по магазинам с Маргаритой и ждала Маркоса, который заходил ко мне несколько раз в неделю. Дома он говорил, что идет играть в теннис. Как неверный муж Маркос был очень осторожен – качество, пришедшее к нему с опытом. Он превосходно умел скрывать свои похождения, так что Флор Чальбо не догадывалась ни о том, что он состоял со мной в интимных отношениях, ни о том, что я жду ребенка от ее мужа.

Убежище для матери

У меня в семье тоже никто не знал о том, что я беременна, и я решила сообщить об этом маме. Но когда я позвонила домой, трубку взяла не она, а Джо. Я поставила его в известность, как обстоят дела на данный момент, и когда он узнал, кто отец, криков было до небес. Джо-Джо называл Маркоса убийцей, говорил, что он самый жестокий диктатор из всех, когда-либо живших на этой земле, что он монстр, – все это я уже слышала или читала раньше и все же не могла отнести эти слова к человеку, с которым состояла в близких отношениях. Тем не менее мной начал овладевать страх повторения того, что произошло на Кубе, и призраки мрачных воспоминаний не оставляли меня. Я цепенела от ужаса при мысли, что кто-нибудь и в этот раз захочет отнять у меня ребенка, и это паническое состояние парализовало меня настолько, что я почти не выходила из дома. На восьмом месяце я выбиралась на улицу только в сопровождении телохранителей Маркоса и только для того, чтобы сходить к врачу.

Я уже не могла выносить дурных предчувствий и боялась провести остаток беременности одна, поэтому мне необходимо было поговорить с мамой, которая в то время работала секретарем в международном адвокатском бюро «Кадваладер, Викершем и Тафт» на Уолл-стрит. Когда я наконец смогла связаться с ней, у нас состоялся напряженный и неприятный разговор. Я помню каждое слово так, как будто это было вчера: практически монолог, полный упреков и обвинений с ее стороны в том, что я не последовала ее советам держаться подальше от мужчин. Когда она узнала, что отцом ребенка, которого я ждала, был Перес Хименес, последовал взрыв ярости. Для мамы Маркос был ничем не лучше Фиделя, и она не слушала мои увещевания, что в этот раз все было по-другому, что этот человек любит меня и готов позаботиться обо мне и ребенке и не допустит, чтобы с нами что-нибудь случилось. Лучше бы я этого не говорила. Никогда не забуду, как она в бешенстве кричала:

– Да ты содержанка!

Моя мать не только не была счастлива за меня, она меня осудила. Я не смогла сдержаться и расплакалась, тогда Маркос взял трубку и попытался убедить ее:

– Алиса, не переживай, я позабочусь о Марите. Я буду заботиться о ней и о малыше, я все сделаю хорошо. Не кричи, Алиса, перестань кричать!

Во время этого драматического телефонного разговора мама потребовала, чтобы я приехала к ней на север, и угрожала прислать кого-нибудь за мной, если я не послушаюсь. Мы с Маркосом хорошенько обсудили это предложение в спокойной обстановке и решили, что я поеду пожить к ней в Нью-Джерси и рожу ребенка там. Я отправилась в путь в сопровождении его телохранителей на девятом месяце беременности и, добравшись до дома 206 на Уилсон авеню в Форт-Ли, встретилась с мамой. Все обвинения, крики и напряженность ушли, растворились: мы обнялись, расплакались, и я почувствовала себя счастливой.

Я цепенела от ужаса при мысли, что кто-нибудь и в этот раз захочет отнять у меня ребенка, и это паническое состояние парализовало меня настолько, что я почти не выходила из дома.

Мама взяла на работе больничный, чтобы не расставаться со мной и вместе ходить к врачам. Маркос звонил каждый день, а его телохранители, которые отвечали за охрану теннисного клуба, которым он владел в этом штате, часто завозили продукты и подарки. Как-то во время такого телефонного разговора Маркос упомянул, что у него назначена встреча с Роем Коном, важным адвокатом в мафиозных кругах, гангстером, который должен основать фонд на семьдесят пять тысяч долларов для меня и еще один на такую же сумму – для ребенка и помимо этого откроет счет на обучение, медицинские расходы и другие нужды. Маркос выполнял свое обещание обеспечить наше будущее так, чтобы мы ни в чем не нуждались.

Роды во время бури

Срок у меня был в феврале, в тот самый день, в который я за три года до этого первый раз увидела Фиделя. К счастью, это совпадение не стало ироничным напоминанием на всю мою последующую жизнь, и схватки у меня начались только 8 марта. Судя по всему, у меня дар притягивать драматические обстоятельства, так что в тот день разразилась страшная снежная буря, которая получила название «Буря в Пепельную среду[3] 1962 года» и вошла в историю как одна из десяти самых разрушительных в США за весь XX век. В течение трех дней она обрушивалась на шесть штатов на Атлантическом побережье, оставив за собой десятки погибших и ущерб на миллионы долларов. Больница, в которой я должна была рожать, находилась на Манхэттене, а мы с мамой жили в Нью-Джерси. Вызвать «скорую» было невозможно, так что за нами приехала полицейская машина. Как и многие другие события моей жизни, эта поездка превратилась в приключение. Можно было фильм снимать: мама в истерике, я рыдаю, молоденький полицейский, которому не посчастливилось доставлять нас в больницу, умоляет меня не рожать у него в машине в его первый рабочий день.

Мы добрались до больницы, и на следующее утро, 9 марта 1962 года, я родила крупного ребенка, весом четыре килограмма. Пришлось применять акушерские щипцы. Мне не сделали никакого обезболивания, что превратило роды в пытку. Но стоило мне услышать крик моей малышки, все страдания и мучения были забыты, и я не смогла сдержать эмоций, меня переполняло счастье. Предыдущая беременность закончилась так, что из-за действия лекарств я ничего не почувствовала, и теперь даже невыносимая боль казалась мне благословением. Наконец у меня получилось, я произвела на свет крошечное живое существо и держала его в своих объятиях.

Первым позвонил Маркос, и я услышала на другом конце провода его взволнованный счастливый голос. Он спрашивал, где малыш.

– Это девочка, – смущенно сказала я.

– О нет! Мне не нужны больше девочки! – воскликнул он разочарованно.

– Мне жаль, мне так жаль, я родила девочку, – бормотала я, извиняясь сквозь слезы.

Алиса поступила со своей внучкой так же, как и со своими четырьмя детьми: мнение отца при выборе имени не принималось в расчет. Маркос хотел назвать нашу крошку Адела Мария (так звали его мать), но Алиса настояла на своем, и девочку назвали Моникой. Единственным утешением для Маркоса послужило разрешение выбрать второе имя – Мерседес.

Финансовую сторону вопроса в те дни Маркос опять взял на себя. Я лежала в больнице «Нью-Йорк Лайон», в огромной палате с видом на реку, в той же самой, где Джеки Кеннеди приходила в себя после того, как родила Каролину. Поскольку у меня не было страховки, за все платил Маркос, и платил наличными. Он потратил от десяти до двадцати тысяч долларов. Он завалил цветами всю комнату, присылал подарки, фарфоровые статуэтки, фрукты… Помимо этого он отправил двух телохранителей и приказал, чтобы кто-нибудь из них всегда находился возле палаты для новорожденных. То, что в других обстоятельствах или для обыкновенных людей показалось бы преувеличенными страхами, для нас являлось простыми предосторожностями, совершенно нелишними, имеющими под собой все основания, учитывая его окружение и мое недавнее прошлое. Он боялся, что кто-нибудь попытается подменить ребенка.

Можно было фильм снимать: мама в истерике, я рыдаю, молоденький полицейский, которому не посчастливилось доставлять нас в больницу, умоляет меня не рожать у него в машине в его первый рабочий день.

После родов я вернулась к маме в ее двухэтажную квартиру. Там я пережила несколько самых счастливых дней в моей жизни. Материнство меня захватило: я ни на секунду не могла отвести взгляда от дочки, я любила ее беззаветно каждой клеточкой своего тела, изучая и с потрясением открывая что-то новое каждую минуту… Я кормила грудью малышку и не могла наглядеться на ее крохотные ручки, на ее личико… Это было сказочно, самый волшебный опыт из того, что мне довелось пережить. И я позволила себе отдаться материнству, любви, благоговейному удивлению, недоверию и ощущению чуда, ведь это создание было рождено мной, она моя. Такой экстаз я пережила только тогда, и еще раз спустя годы, когда родился мой сын Марк. Конечно, для их появления необходимо было участие их отцов, но есть чувства, пережить которые дано только женщине.

Я еще несколько месяцев прожила с Алисой, хотя каждый день звонила Маркосу и очень по нему скучала. Все, чего я хотела, – это вернуться к нему в Майами. Я знаю, что он тоже скучал, и ему не терпелось увидеть дочку. Он оплатил авиабилет в первом классе, чтобы мы прилетели в Майами, где он с нетерпением ждал нашего прибытия. Он поселил меня в двухквартирном доме недалеко от канала, где все было белым: кожа, ковры, мрамор… Он нанял няню, не только для того, чтобы она мне помогала, но и чтобы составила мне компанию: я проводила много времени одна. Жена Маркоса, которая на какое-то время уезжала в Перу, вернулась в Соединенные Штаты, и у него получалось вырваться к нам совсем ненадолго.

Если бы Флор Чальбо была единственным препятствием нашей любви, думаю, мы бы его преодолели, но в это время сильно усложнился правовой статус Маркоса в США, и политические силы – как публичные, так и теневые, – которые за этим стояли, были неподвластны какому-либо влиянию. Бобби Кеннеди, занимавший тогда пост Генерального прокурора США, работал с венесуэльским президентом Бетанкуром, который использовал все свое влияние, чтобы добиться экстрадиции. Не помогло ни то, что Маркос в качестве жеста доброй воли сделал щедрое пожертвование на избирательную кампанию Джона Фицджеральда Кеннеди, ни его попытка доказать свою добропорядочность, выделив миллион долларов на постройку части парка Диснейленд в Орландо. Стали ссылаться на то, что существует риск его бегства в другую страну, и даже готовность Маркоса внести залог в триста тысяч долларов не показалась достаточно убедительным доказательством его желания остаться в Штатах.

Дэвид Уолтерс, его адвокат, даже несмотря на свои связи в ЦРУ, не мог найти способ задержать экстрадицию, и эта ситуация приводила Маркоса в отчаяние. Мы с Моникой виделись с ним все реже, пока наконец в декабре 1962-го его не поместили в тюрьму в графстве Дейд, откуда он каждый вечер звонил мне, подкупая охрану. Каждый разговор обходился ему в триста долларов. Как раз в это время я узнала, что снова беременна.

Самый ненавистный человек

Уолтерс, который к тому же представлял мои интересы в трастовом фонде, перевез меня из дюплекса, куда устроил Маркос после моего возвращения в Майами, в сьют в «Бэй-парк-тауэрс». Я была ключевым элементом в стратегии, которую он разработал для того, чтобы попытаться предотвратить экстрадицию Маркоса. Я и подумать не могла тогда, какую цену мне придется заплатить и что это только начало наших мучительных отношений с адвокатом, вылившихся в итоге в чистейшую яростную ненависть.

Чтобы избежать экстрадиции, как он мне объяснил, необходимо предъявить иск на установление отцовства, и пока дело будет рассматриваться в суде, выслать Маркоса из страны будет невозможно. Меня беспокоил один момент: в договоре трастового фонда был пункт о сохранении тайны отцовства, и если я послушаюсь адвоката, то рискую потерять все. Уолтерс успокаивал, обещая, что ничего плохого не случится, и нашел мне адвоката, чтобы начать процесс, – Монтегью Розенберга. Без моего участия они решили потребовать от Маркоса выплаты пяти миллионов долларов, и Розенберг подал документы в суд.

Я снова оказалась пешкой в чужой игре, марионеткой, играющей роль в пьесе, масштаб и замысел которой были за пределами моего понимания. Я смогла в этом убедиться в июне 1963 года, когда у дверей моего дома появились два здоровых типа. Заявив, что они из конторы Бобби Кеннеди, они заставили меня сесть и выслушать их. От меня требовали забрать иск на установление отцовства. Я попыталась объяснить, что не могу сделать это, поскольку это – единственное, что позволяет моему любимому продолжать жить в Соединенных Штатах и к тому же является для меня гарантией того, что он останется жив. Маркос был убежден, что, вернувшись в Каракас, немедленно будет казнен по приказу Бетанкура. Меня выслушали и сообщили, что, со мной или без меня, Перес Хименес будет экстрадирован. Мне предъявили какие-то документы и сказали, что если я их подпишу, судебное преследование будет прекращено. В обмен на мою подпись они рассмотрят возможность вернуть мне трастовый фонд, который я вот-вот потеряю. Теперь я ясно увидела, что представлял собой их замысел: грязные уловки и подкуп. Я отказалась подписывать. Я все поставила на карту. И проиграла.

Судебный процесс продолжился, и во время одного из заседаний судья Уайзхарт, который вел дело об установлении отцовства, потребовал установить личность анонимного дарителя, основавшего фонд. Уолтерс приблизился к судье и произнес имя Маркоса Переса Хименеса достаточно громко, чтобы его услышали репортеры, находящиеся в зале. С конфиденциальностью, которая была необходимым условием пользования фондом, учрежденным Маркосом для меня и Моники, было покончено. У нас больше не было никакой экономической поддержки. Уолтерс, проклятый Уолтерс, сказал мне:

– Не повезло.

Я ненавижу его по сей день с такой силой, с какой никого больше никогда не ненавидела.

Но меня ждали проблемы куда более серьезные, чем отсутствие денег. Самое ужасное случилось, когда я на третьем или четвертом месяце беременности вышла погулять с Моникой и на нас наехала машина, красный «Шевроле», выскочивший из-за спины. Мне хватило нескольких секунд, чтобы оттолкнуть коляску с дочкой и спасти ее от столкновения, но сама я спастись уже не успела. После столкновения машина скрылась, оставив меня истекать кровью. Я была доставлена в медицинский центр, где мне сделали операцию. Когда я очнулась, я узнала, что трагедия повторилась: я потеряла еще одного ребенка.

Теперь я ясно увидела, что представлял собой их замысел: грязные уловки и подкуп. Я отказалась подписывать. Я все поставила на карту. И проиграла.

Генерал Карлос Пулидо, сотрудничавший с Маркосом, зашел навестить меня в больнице и попытался утешить меня тем, что по меньшей мере у меня есть Моника. Он успокаивал меня, говоря, что я обязательно поправлюсь, но все мои страхи мгновенно вернулись, когда на мой вопрос о том, кто мог совершить столь варварский поступок, он ответил:

– Тебе нужно быть очень осторожной, никто не должен видеть Монику.

Через несколько дней после нападения меня выписали, и Пулидо отвез меня к себе домой. Там я жила с дочкой какое-то время, в ужасе не решаясь даже выйти на улицу. Не могу сказать с уверенностью, кто стоит за попыткой убийства моей малышки и смертью моего нерожденного ребенка, но все указывает на Уолтерса, который добивался, чтобы я признала себя неспособной воспитывать ребенка и отказалась от опеки.

Поскольку он был адвокатом Маркоса, избегать его было сложно. Однажды он велел мне прийти к нему в офис, якобы для того, чтобы подписать бумаги, касающиеся квартиры, которую мне оплачивал генерал. Но когда я подняла первый лист, увидела внизу документы, по которым я уступала право опеки над дочерью. Когда я поняла, что меня пытаются подло обмануть, я пришла в бешенство: я хотела убить его, начала швырять все, что попадало под руку, изрыгая проклятия. Тогда я и прокричала, что знаю, что это он пытался убить меня. Я не блефовала и не лгала: после наезда частный детектив пошел по следу и выяснил, что для покушения использовалась взятая в аренду машина, контракт на которую был оформлен на имя некоего Фрэнка Руссо, мужчины из Чикаго. В тот день, когда меня сбили, за рулем был не сам Руссо, а детектив из офиса Ричарда Герштейна, генерального прокурора Майами, и к тому же бывший агент ФБР, приближенный Уолтерса. Контора Уолтерса называлась «Уолтерс, Мур и Констанцо», и как раз последний связывал его с Чикаго и с Руссо. Уолтерс остолбенел, пораженный тем, что я сумела распутать все это. А я ничего не понимала. Кому понадобилась моя дочь? Зачем? Кому могла навредить маленькая девочка? Да, марионетка. Именно так я себя чувствовала. В приемной адвоката ждала девочка-подросток. Когда я вышла из кабинета, она зааплодировала. Оказалось, это Марго, старшая из четырех законных дочерей Маркоса. Она, как и я, страстно ненавидела Уолтерса и в то же время зависела от него. Говорили, что она сбежала из дома в шестнадцать лет, чтобы выйти замуж за своего школьного возлюбленного, Ли Брука, старше ее на три года. На самом деле мать выгнала Марго из дома, узнав, что та беременна. Девочка была вынуждена тайком пробираться в собственный дом, чтобы забрать несколько украшений и заложить их.

Кому понадобилась моя дочь? Зачем? Кому могла навредить маленькая девочка? Да, марионетка. Именно так я себя чувствовала.

Я рассказала Маркосу все, что произошло между мной и Уолтерсом, но говорить открыто уже не могла: все разговоры прослушивались. 12 августа, несмотря на напряженную борьбу, растянувшуюся на четыре года, два раза доходя до Верховного суда, Государственный секретарь Соединенных Штатов Америки Дин Раск одобрил экстрадицию отца моей дочери. Это был первый случай, когда выслали политика такого ранга. Это была демонстрация нового курса, которого придерживалась администрация Кеннеди, в отличие от Эйзенхауэра, который в 1952 году даже наградил Маркоса военным орденом Легиона славы.

Вскоре после описываемых событий в аэропорту Майами состоялась встреча Бобби Кеннеди и Уолтерса с представителем Бетанкура. Судья Роберт Андерсон запретил экстрадицию, если Маркос не выплатит залог в триста тысяч долларов по иску об установлении отцовства, а мой адвокат подал заявление в управление шерифа с требованием помешать его выдаче. И все же 17 августа 1963 года Маркоса в наручниках вывели из камеры, где он провел последние восемь месяцев, и в сопровождении конвоя из шести машин федеральных маршалов США и агентов полиции доставили в аэропорт Майами. Там уже пять дней находились в ожидании приказа Госдепартамента два экипажа, конвой, офицеры полиции, врач и медсестра.

Телеграмма из Вашингтона подтвердила, что Соединенные Штаты передают надзор над задержанным, и в 12:25, пройдя через коридор, состоявший из тридцати американских и венесуэльских агентов, Маркос Перес Хименес вошел в самолет, который доставит его в сопровождении двенадцати охранников обратно в Каракас. В аэропорту были только его дочь Марго, Моника и я. Марго упала на колени и рыдала. Меня приковали наручниками к рулю автомобиля после того, как я попыталась подбежать, чтобы обнять его и попрощаться.

Попавшие в немилость

Следующие дни прошли как в лихорадке. Меня снова приютил у себя Пулидо. Меня то и дело атаковали журналисты, я только и могла, что рыдать без остановки. Дело в том, что один из судей, рассматривавший дело Маркоса, погиб в результате взрыва на его личной яхте в Майами, и это меня испугало. Кто-то неосторожно обращался с взрывчаткой С-4, и липкий страх стал овладевать мной, когда я поняла, что совсем одна. Обратиться к кубинцам я не могла: они не желали иметь со мной ничего общего, так что мне не осталось ничего другого, как прибегнуть к помощи Алекса Рорка.

– Я впал в немилость у Фьорини, – признался он мне.

Это было последнее, что я услышала от моего дорогого Алекса. 24 сентября легкий самолет, на котором он вылетел из Форт-Лодердейл во Флориде, пропал где-то над Кубой. Во время пресс-конференции через неделю после его исчезновения Жаклин, жена Рорка, сообщила, что последний полет ее мужа финансировал Луис Сомоса, прежний президент Никарагуа и ярый антикоммунист. Алекс ей сказал, что направляется в Манагуа на переговоры с Сомосой по поводу открытия компании по экспорту и импорту. Он и Джеффри Салливан, пилот, с которым они несколькими днями ранее совершали полет над Кубой с целью нападения на нефтеочистительные заводы, представили во Флориде план полета до Панамы. Однако этот план они изменили во время заправки на острове Косумель в Мексике и в качестве пункта назначения обозначили Тегусигальпу в Гондурасе. Тела Алекса, Салливана и третьего пассажира, Энрике Молина Гарсия, так и не были найдены.

5

Даллас, ноябрь 1963 года

Одна, с маленьким ребенком на руках, без средств к существованию, без возможности уехать из Майами, я попыталась вернуть деньги, свои и Моники, подав прошение о восстановлении трастового фонда, который оставил нам Маркос. Меня несколько раз вызывали в суд, но дело заглохло, поскольку всю вину возложили на меня, ведь было нарушено условие конфиденциальности. Неважно, что это не я придумала предъявить иск об установлении отцовства в качестве меры, препятствующей высылке из страны, и не я произнесла перед судьей имя Маркоса так, чтобы его услышали журналисты. Правовым путем я уже ничего не могла добиться, и оставалось только напрямую поквитаться с Уолтерсом, этим подлым предателем. Я должна была защититься от того, кто пытался сбить меня и мою дочь, но помимо этого нужно было найти способ надавить на него, чтобы прекратить угрозы и вернуть деньги, которые, уверена, украл он. И я не знала ни одного человека, способного лучше помочь мне в этом, чем Фьорини, так что я была вынуждена снова обратиться к нему.

Я понимала, что кубинцы все еще помнят меня по тому случаю с таблетками Фиделя и не захотят иметь со мной дела, но также была уверена, что Фьорини сумеет приструнить их, чтобы они не создавали мне проблем. Он был моей единственной надеждой, и поначалу она оправдалась: когда я нашла его и объяснила свое положение, умоляя помочь мне, он позволил выполнять для него небольшие поручения, хоть и заставил сначала за ним побегать.

Вот так я снова оказалась частью старой команды. В нее входили Педро Диас Ланс, братья Игнасио и Гильермо Ново, Мануэль Артимэ… Бывало, присоединялись и другие солдаты удачи, а также «жертвователи» вроде Кардена, Марии Элис Файерстоун и кого-то, чье имя я не помню, но знаю, что он был наследником фирмы, производящей бритвенные принадлежности «Жилетт». Вращаясь в этих кругах, я удостоверилась, что после поражения в заливе Свиней в 1961 году их речи кардинально изменились, и ненависть, ранее обращенная против Фиделя, теперь была направлена на Джона Ф. Кеннеди. Возможно, из-за того, что они считали, что я тоже ненавижу семью президента за решающую роль, которую сыграл Бобби Кеннеди в экстрадиции Маркоса, никто не скрывал своих чувств. Повсюду сыпались исполненные злобы обвинения в том, что Кеннеди струсил и не оказал поддержки с воздуха, которую обещал, тем самым спровоцировав провал операции. Сомнений не было: они желали ему смерти.

Я удостоверилась, что после поражения в заливе Свиней в 1961 году их речи кардинально изменились, и ненависть, ранее обращенная против Фиделя, теперь была направлена на Джона Ф. Кеннеди.

Однажды я попала на совещание в доме Орландо Боша. Я пришла туда поговорить с Фрэнком об Уолтерсе, поэтому голова была занята мыслями о моем деле, и я не обращала особого внимания на то, что происходит, и не вникала в суть разговора. Помню только, что в тот сентябрьский или октябрьский день в доме находились дети Боша, и их выгнали из комнаты, где собралась группа. Задернули шторы, достали какие-то карты и разложили их на столе в гостиной. Потом чертили круги вокруг разных отмеченных на картах пунктов, и я увидела на них надпись – Даллас. Они что-то обсуждали, но я не прислушивалась, помогая жене Боша подавать кофе. Я только уловила, что речь идет об очередной поездке с целью контрабанды или воровства оружия, одной из многих, совершенных группой ранее. Однако я не очень поняла, зачем для этого нужно ехать в Техас, но вопросов не задавала. В те дни моя голова была полностью занята Уолтерсом. С одной стороны, я понимала, что лично для меня теперь все изменилось: с материнством появилось новое чувство ответственности, вынуждавшее меня держаться подальше от любых противозаконных действий. Но, с другой – мне отчаянно нужны были деньги.

Ли Харви Освальд

Собрание длилось около часа. Кроме Фрэнка и Боша, присутствовали один из братьев Ново и еще молодой человек, которого я несколько раз встречала раньше во Флориде, и на конспиративной квартире группы Фьорини на юго-западе Майами, и во время тренировок в Эверглейдс. Есть видеозаписи, на которых этот юноша и я появляемся рядом с Фьорини и с остальными членами группы, и групповая фотография участников «Операции 40», которую, среди прочих, сделал Алекс Рорк в тех болотах, перед тем как пропасть без вести. Я там, как всегда, единственная женщина.

Первый раз мы встретились с юношей, который теперь присутствовал на собрании в доме Боша, еще в Майами, на квартире, предназначенной для выполнения заданий вроде чистки оружия или подготовки листовок, которые затем разбрасывали с самолетов над Кубой. Когда он появился на пороге, я спросила у Фрэнка, кто это, и он ответил:

– Он будет одним из нас и послужит своей цели.

Фьорини представил мне его как Ли Освальда. Я с первой минуты стала звать его Оззи[4]. Потом я узнала его полное имя – Ли Харви Освальд.

С самого начала я относилась к Оззи с опаской. Все в группе во Флориде знали друг друга очень хорошо, у нас были доверительные отношения, а он был чужаком. В день нашего знакомства я над ним подшутила, сказав, что у него, похоже, не хватит сил поднять винтовку М-16. Он и правда выглядел слабым, как будто голодающим, и мое замечание ему нисколько не понравилось: каждый раз, когда мы после этого встречались по какому-нибудь случаю во время подготовки в Эверглейдс, он держался со мной холодно и отстраненно. Еще он казался мне заносчивым, и когда принимался хвастаться, сколько уголков мира посетил, я тоже начинала перечислять все те страны, в которых бывала благодаря путешествиям с papa. Он утверждал, что говорит на многих иностранных языках, хотя мне казалось, что по меньшей мере его испанский оставлял желать лучшего. Понять его было можно, но говорил он с сильным акцентом, и складывалось ощущение, что он просто нахватался ходовых фраз там и тут.

После встречи у Боша с Оззи, Фьорини и остальными я вернулась в мотель, где жила после того, как закончилась аренда дома, который оплачивал Маркос. Я держала связь с Фрэнком до того самого дня в ноябре, когда он сказал, что настал час отправиться в поездку. Я оставила малышку на попечение Вилли Мэй Тейлор, черной домработницы, которая помогала с уборкой и заботами о ребенке. Поскольку заплатить ей мне было нечем, она сказала, что заберет Монику к себе, и та будет жить вместе с ее детьми. Фрэнк, Освальд, братья Ново, Педро Диас Ланс, Джерри Патрик Хэмминг, Бош и я встретились у дверей того же дома кубинского врача, где и планировалась поездка в Даллас, и расселись в две старые машины, чтобы начать наш путь на запад.

Где-то в середине пути я спросила, зачем нам столько оружия, и кто-то мне ответил:

– О, оно нам пригодится.

А еще кто-то даже пошутил:

– Мы убьем Кеннеди.

Я ехала с Фрэнком, одним из братьев Ново и Хэммингом, который без конца жаловался, как ему неудобно. Он был очень высоким и, сидя на заднем сиденье, не мог вытянуть свои длинные ноги, учитывая, что на полу и в багажнике лежало оружие. Я думала, что мы будем развозить его по разным адресам по дороге, как мы делали во время предыдущих путешествий. Однако в этот раз, похоже, все было куда строже, чем раньше. Например, нам велели одеться нормально, никакого камуфляжа или малейшего намека на военную форму. Еще было категорически запрещено говорить на испанском. Неустанно повторялось о необходимости вести машину спокойно и осторожно, чтобы, не дай бог, не попасть в какую-нибудь аварию или не быть задержанными за нарушение правил.

Мы не останавливались даже поесть. Только притормаживали у какого-нибудь придорожного ресторанчика, где не нужно было выходить из машины, а еду нам подавали в окошко. Времени на отдых тоже не было, поэтому мои товарищи по путешествию сменяли друг друга, чтобы не останавливаться на ночь. В этой поездке все были похожи на зомби, будто под действием кокаина или «спидов».

Где-то в середине пути я спросила, зачем нам столько оружия, и кто-то мне ответил:

– О, оно нам пригодится.

А еще кто-то даже пошутил:

– Мы убьем Кеннеди.

Я, конечно, не поверила.

Мужчина в белых носках

Проведя два дня в дороге, мы проехали под надписью «Добро пожаловать в Даллас», и я поняла, что мы добрались до пункта назначения. В мотеле на окраине города, где мы остановились, Фрэнк снял два номера, соединенных между собой внутренней дверью, каждый с двумя большими кроватями. Здесь тоже требовалось строго соблюдать инструкции: сохранялось абсолютное вето на испанский язык, было запрещено звонить или отвечать на звонки, приводить кого-то в номер. Нельзя было выходить на улицу, неважно по какой причине, даже для того, чтобы поесть: нам приносили продукты, чтобы можно было сделать сэндвичи. Мы стали устраиваться в гостинице и принесли из машины сумки с оружием, которые поставили на пол, рядом с кроватями.

Пока я еще была там, к Фрэнку пришел какой-то человек. Это был мужчина среднего возраста, крупный и пухленький, в темном пиджаке и брюках и в белых носках. Его лицо показалось мне знакомым: у него был вид типичного мафиози, с которыми я уже успела познакомиться. И тут меня осенило – кажется, я видела его как-то на Кубе, в отеле «Ривьера». Ни тогда в Гаване, ни сейчас, когда я снова встретилась с ним в отеле в Далласе, я не знала, как его зовут. И только несколько дней спустя стало известно его имя – это был Джек Руби.

Фрэнк вышел ему навстречу, и они столкнулись в дверях номера. Когда Руби заметил мое присутствие, я услышала, как он накинулся на Фьорини:

– Что здесь делает эта чертова шлюха?

Несмотря на то, что они вышли за дверь, чтобы продолжить разговор, даже из номера было слышно, как они спорят. Когда они закончили ругаться и Фрэнк вернулся, он подошел ко мне и сказал, что мне не стоит оставаться с ними.

– Похоже, я совершил ошибку. Они не хотят, чтобы в деле участвовала женщина.

Я ответила, что уже выполняла подобные задания, но он, не вдаваясь в подробности, ответил:

– Не такие.

Я не стала больше с ним спорить и что-то доказывать. На самом деле я была совсем не против уехать, даже скорее мне этого хотелось: чувствовала я себя неважно, началась менструация, и я мучилась от боли. Прокладок у меня с собой не было, к тому же предыдущую ночь мне пришлось спать на полу между двумя кроватями, потому что я не хотела делить матрас ни с кем из мужчин. Я заметила, что с первой минуты они жалели о том, что я с ними. Ну а самое главное – я хотела уехать, потому что скучала по дочери. Это стечение обстоятельств помогло быстро принять решение об отъезде. Фрэнк дал мне денег на билет на самолет до Майами и отвез в аэропорт. Туда же поехал Джерри Патрик Хэмминг, который, похоже, был чем-то в операции недоволен и даже зол. Не знаю, куда полетел он, но я села на рейс до Майами и, как только приземлилась во Флориде, отправилась за Моникой домой к Вилли Мэй, которая жила в Хомстеде, там еще была раньше военная база. Я была в ужасе от того, что увидела: моя дорогая Вилли Мэй и ее восемь детей жили в крайней нищете в настоящей хижине, без питьевой воды. Кругом разгуливали куры, а маленькая Моника спала на матрасе, полном вшей. Вилли Мэй изо всех сил пыталась поддерживать чистоту, вдобавок она убиралась и готовила за пределами своего полуразвалившегося домика, но зрелище было плачевное. Я поблагодарила ее и отдала все деньги, что у меня были, забрала дочь и, проведя еще день или два в Майами, решила вернуться к маме. В Майами я чувствовала себя отчаявшейся, испуганной и уязвимой: в городе, разделенном противодействующими сторонами, я явно не нравилась ни одной.

В пятницу 22 ноября я села на самолет авиалинии Eastern, который должен был приземлиться в Айдлуайлд, Нью-Йорк. В середине полета капитан проинформировал нас, что самолет перенаправлен в Ньюарк, Нью-Джерси. Сообщили только, что в Далласе что-то случилось, нечто непредвиденное, но внутри меня что-то дрогнуло, и я подумала о немыслимом. Все, что я смогла сделать, это пробормотать:

– О, боже мой! Надеюсь, что нет.

Когда мы приземлились, мама ждала меня в аэропорту. Она подошла ко мне, забрала внучку и произнесла фразу, которая подтвердила мое предчувствие, мои страхи:

– Кто-то стрелял в Кеннеди.

Оказавшись дома, в Форт Ли, мы включили телевизор и, как и миллионы других американцев, прильнули к экранам.

Через два дня Освальд, задержанный еще 22-го числа и объявивший сам себя «козлом отпущения», был убит в подвале полицейского управления в Далласе в момент, когда его переводили в камеру окружной тюрьмы строгого режима. Мужчиной, который выстрелил в него перед камерами, транслирующими в прямом эфире на всю страну его перевод, был тот самый грубиян, с которым я столкнулась в отеле «Ривьера» на Кубе и который занервничал, увидев меня в мотеле в Далласе: Джейкоб Леон Рубинштейн, известный как Джек Руби.

Я рассказала маме, что была в Далласе, и тогда та сообщила Фрэнку Лундквисту и Фрэнку О’Брайену. Они приходили несколько раз, допрашивали меня и показывали фотографии, на которых я опознала всех, кого знала. Я не вспоминала об этом, пока пятнадцать лет спустя, в 1978 году, меня не вызвали свидетельствовать перед специальным комитетом Палаты представителей Конгресса США по расследованию убийств, который занимался делами Джона Ф. Кеннеди и Мартина Лютера Кинга. Я рассказала им то же, о чем пишу здесь. В следующие годы я не возвращалась мыслями к этим событиям, ведь та поездка – это всего лишь два дня моей жизни, и хотя все говорят, что это очень важно, что я находилась рядом с теми, кто его убил, что у меня есть информация об убийстве века, я не знаю ничего, кроме того, о чем только что рассказала. Я была рядом с ними? Да, но не более, потому что меня не подпускали близко. Я знаю, что Фьорини, братья Ново, Бош и остальные говорили, что желают Джону Фицджеральду Кеннеди смерти. Я уверена, что они были не единственными, кто этого хотел, но единственными, от кого я это своими ушами слышала.

6

В безопасности в сельве

В стране, где можно убить президента и никто никогда не узнает, кто же стоит за этим преступлением, жизнь человека недорого стоит. Особенно жизнь такого человека, как я, ведь я была связана с силами, которые действуют только в тени и для которых не существует границы между законом и беззаконием.

Вернувшись из поездки в Даллас и в сотый раз проехав через Майами, я решила остаться жить с мамой в Форт Ли и нашла работу в «Прентис Холл», издательстве образовательной литературы. Это была моя четвертая «обычная» работа после эпизода в Pan Am, недолгой попытки стать официанткой после неудачной истории с таблетками на Кубе и места, которое я получила в пятидесятых годах в судовой компании, где работал papa, «Норддойчер Ллойд» – там я рассчитывала зарплату грузчикам.

Однако очень быстро я поняла, что выжить для меня – это не просто ходить на работу и получать зарплату. В один прекрасный день я сидела за рабочим столом, когда кто-то тронул меня за плечо. Обернувшись, я увидела, что это был детектив полиции, еще несколько стояли поодаль. Они попросили меня проехать с ними. Первой моей мыслью было, что что-то случилось с Моникой. Меня захлестнуло волной ужаса, и, как только я смогла выдавить из себя хоть слово, я спросила:

– Где моя малышка? С ней все в порядке?

Меня сразу же успокоили. Они не хотели, чтобы я переполошила остальных сотрудников, поэтому предложили выйти. Уже на улице, у дверей издательства, мне сообщили, что они получили телеграмму из офиса шерифа во Флориде. В ней было предупреждение, что по дороге к Нью-Джерси движется машина с пятью типами, которые собираются сделать что-то со мной и моей дочерью. Мы с Моникой опять оказались в центре мишени, невозможно только было определить, кто стрелок. Я тут же подумала, что это снова Уолтерс, ведь только о его планах убить нас я знала с уверенностью. Впрочем, это могли быть и кубинские эмигранты, и даже Фрэнк или кто-то еще, кому не давало спать спокойно то, что я была в той машине, которая доставляла оружие в Даллас.

Моя семья снова стала моим спасением, но даже при их поддержке я чувствовала себя потерянной. Я хотела стать невидимкой.

Несмотря на то, что людей, на которых указал шериф, задержали где-то в Вирджинии, я поняла: покоя мне не будет, и план начать спокойную, тихую, нормальную жизнь рушится с треском. Я не могу ничего предпринять, чтобы отразить нападение, если не представляю, с какой стороны оно может произойти. Эта неопределенность и осознание реальности угрозы привели к тому, что я скрепя сердце приняла предложение о защите, которое сделали мне власти. На время расследования меня, Монику и маму поместили под охрану в доме в Нью-Джерси. Правда, то, что подразумевалось как защита, стало для меня хуже тюрьмы: маме еще разрешали ходить на работу, а вот я должна была все время оставаться там и не могла выйти никуда дальше сада. Шли дни, недели, это был первый опыт жизни в качестве человека, который вынужден выбирать между свободой и безопасностью, когда если хочешь остаться в живых, вынужден заплатить за это гнетущей скукой и невыносимым существованием, срок которого не зависит от твоей собственной воли. Я задыхалась и мучилась приступами клаустрофобии.

Наконец, через несколько недель, мне разрешили покинуть укрытие, и я снова вернулась к своей привычной жизни. А вот спокойствия вернуть мне не удалось. Несмотря на то, что расследование было закончено, мне так и не сказали, кто были те люди в машине, которые собирались на нас напасть, и кто их послал. Я снова оказалась на прежнем месте.

Какое-то время я прожила вместе с братом Филиппом в его особняке возле Центрального парка. Он брал меня на свои концерты и защищал так же, как Джо-Джо и мама. Моя семья снова стала моим спасением, но даже при их поддержке я чувствовала себя потерянной: я зависела от них, денег не было, вернуться в Майами я не могла и совершенно не представляла, что мне делать с моей жизнью. Я хотела стать невидимкой. Но теперь у меня была дочь, и я должна была двигаться вперед, уже не только ради себя, но и ради нее. Я все больше склонялась к мысли, что единственным выходом было снова встретиться с Маркосом, объяснить все, что произошло с Уолтерсом, и вместе найти решение. Для этого нужно было ехать в Каракас, где он содержался в тюрьме. Венесуэла стала моей целью: мы с Моникой отправимся туда, и будь что будет.

Я предупредила Фрэнка Фьорини о своих планах, и, выслушав меня, он чистосердечно признался, что считает меня сумасшедшей. Я объяснила, что это единственное решение, которое пришло мне в голову, да и терять мне теперь уже нечего. Хотя я отлично понимала, что Уолтерс не был моим союзником, он был врагом, я все равно ему позвонила, чтобы попытаться получить от него деньги на поездку. Как я и ожидала, он отказал. Мне помогла мама, уже в который раз. Она не хотела, чтобы я ехала, и снова и снова повторяла, что это плохая идея. Но в конце концов она помогла мне купить билеты на самолет.

«Будь очень осторожна в Каракасе»

С того момента как мы с Моникой вошли в самолет, меня не оставляло ощущение, что мы не одни, мне все время казалось, что кто-то за нами наблюдает. Я убедилась в том, что это не моя паранойя или просто необоснованные страхи, когда, проходя мимо, перед тем как занять кресло прямо перед нами, мужчина наклонился к самому моему лицу и прошептал:

– Будь очень осторожна в Каракасе.

Это предупреждение застало меня врасплох. Кого или чего следует мне бояться в стране, где я никого не знаю? От чего я должна защищаться? Я этого мужчину не знала, да и сейчас не знаю, кем он был, но тревога снова вернулась и сопровождала меня все время путешествия.

Когда мы приземлились, я едва успела выйти из самолета, как меня окружили четверо мужчин из СИФА, Секретной службы Вооруженных сил Венесуэлы, – двое в форме и двое в штатском. Не спрашивая меня ни о чем, они настойчиво предложили мне пройти с ними. Сначала я подумала, что это обыкновенный дежурный досмотр, так что попыталась объяснить им, что мне нечего декларировать. Я совершенно откровенно призналась, что прилетела в Венесуэлу, чтобы увидеть Переса Хименеса. Но, похоже, их совершенно не интересовали мои слова, они, как автоматы, выполняли данный им приказ. Все, чего я могла от них добиться, – односложные ответы на мои вопросы, и только когда я несколько раз спросила, куда мы едем, мне было сказано:

– Разве ты не хотела увидеть Маркоса? Мы едем туда.

Нас с дочкой посадили в машину и из аэропорта довезли до военной тюрьмы «Модело», здание которой располагалось в центре города, у подножия гор парка Эль-Авила. Здесь меня встретили двое мужчин в костюмах, очень вежливые и внимательные, и провели в тюрьму, в центре которой находился красивый сад. Они отлично знали, кто мы такие, и каким-то образом им было известно, когда мы с дочерью должны были прилететь в Каракас, так что я предположила, что мотив моего путешествия тоже не является для них загадкой, поэтому все время, пока мы поднимались по лестнице на второй этаж и подходили к камерам, я была уверена, что они ведут меня к Маркосу.

Мне предлагался выбор, в котором ни один из вариантов не казался мне логичным или приемлемым.

Я ошиблась. Меня попросили подождать. Явился некто, назвавшийся капитаном Дураном, и после этого мужчины в костюмах открыли дверь камеры и завели нас с Моникой внутрь. Я плохо понимала, что происходит и зачем они хотят запереть меня внутри, но была так измотана перелетом, что даже ничего не спросила и просто вошла. Когда капитан Дуран забрал Монику и за ним закрылась дверь камеры, оставляя меня в полном одиночестве, вот тогда я испугалась. Я разразилась слезами и принялась трясти решетку как сумасшедшая, как запертая в клетку мартышка, выкрикивая:

– Капитан Дуран! Моника! Маркос!

Те часы, что я провела одна взаперти в этой камере, были мучительными. Мало переживаний, которые я испытала, могут сравниться с той страшной тоской, что я испытала тогда. Я даже не могу сказать, сколько времени прошло, прежде чем за мной пришли. Когда это наконец произошло и меня привели в кабинет капитана Дурана, ужас, который только может испытать мать, у которой отняли ребенка, сменился умилением при виде этого здорового мужчины, возящегося с Моникой и нежно сюсюкающего с ней. Я снова заплакала, но теперь это были слезы радости, и я почувствовала себя совершенно спокойно.

Мне дали бутерброд, забрали паспорт и все документы и поинтересовались, собираюсь ли я возвращаться в Соединенные Штаты. Это навело меня на мысль, что я ошибалась и определенного плана на мой счет у венесуэльцев еще не было. На самом деле эти военные не представляли, что со мной делать. Я объяснила, что прямо сейчас мне больше всего нужно молоко для дочки и место, где мы могли бы переночевать, и тогда меня отвезли в прекрасный номер в отеле «Авила». И в тюрьме, и по дороге в отель я настаивала, что должна увидеть Маркоса, но в ответ слышала только уклончивое «завтра». Потом я узнала, что нас с Маркосом разделяли всего лишь несколько камер, а еще – что охранники в той тюрьме специально отбирались из тех, кто ненавидел бывшего диктатора: они были родственниками замученных во время его правления узников.

Когда я устроилась в отеле, для меня раздобыли молоко и детскую кроватку, в номер принесли цветы и фрукты, а у дверей поставили охранника. Еще они оставили газету, в которой была моя фотография на главной странице под заголовком «В Каракасе задержаны любовница и дочь Маркоса Переса Хименеса». Все это было странно, но, уж не знаю почему, я совсем не испытывала страха и спокойно спала в ту ночь. Утром, когда я проснулась, в отеле снова появился капитан Дуран в сопровождении четырех офицеров и отвез меня во дворец Мирафлорес, где, как мне сказали, мне всего лишь зададут несколько вопросов. Поднявшись по мраморной лестнице, мы вошли в просторный зал, полный людей в военной форме. Я поздоровалась, и мне вежливо ответили. Я все еще ничего не боялась.

Сидя за невероятно огромным столом под бдительными взорами военных и Симона Боливара – портреты этого венесуэльца наряду с другими украшали стены комнаты, – я начала отвечать на целый град вопросов, первым из которых был: зачем я приехала в Каракас. Как и сотни раз до этого, я ответила, что приехала повидаться с Маркосом. Не было необходимости вдаваться в объяснения, потому что я держала на руках Монику, и ее внешность говорила лучше всяких слов: она была копией своего отца, те же черты, выдающие местное происхождение.

Я плохо понимала, что происходит и зачем они хотят запереть меня внутри, но была так измотана перелетом, что даже ничего не спросила и просто вошла.

Затем допрашивающие перешли к теме Кубы и спросили, не приехала ли я в Каракас, чтобы устроить здесь революцию. Может быть, я собиралась распространить в стране идеи Фиделя? Было совершенно ясно, что они знали о нашей связи. Я успокоила их, заявив, что не имею никаких политических мотивов. О моей работе с Фьорини и «Операции 40» они тоже имели какие-то сведения, потому что спросили, не привезла ли я в Венесуэлу оружие, что я полностью отрицала. Я пыталась донести до них мысль, что теперь моя дочь – это вся моя жизнь, а сомнительные авантюры остались в прошлом.

После изнурительного обмена вопросами и ответами мне сообщили, что я должна подписать документ, по которому обязуюсь больше не пытаться увидеться с Пересом Хименесом. Только при этом условии, объяснили мне они, мне вернут паспорт и разрешат остаться в Венесуэле или вернуться в США, по моему усмотрению. Мне предлагался выбор, в котором ни один из вариантов не казался мне логичным или приемлемым. Единственной причиной, по которой я забралась в такую даль, была встреча с Маркосом. Я хотела поговорить с ним, рассказать о предательстве Уолтерса и попытаться найти решение или понять, куда двигаться дальше. Если я подпишу соглашение, осуществить эти планы будет невозможно, и даже если я смогу остаться здесь, что я буду делать? Я никого в Каракасе не знаю, средств к существованию у меня нет: мама дала мне совсем небольшую сумму денег, помимо тех, что ушли на авиабилет. Если я подпишу, я получу зеленый свет для возвращения в США, но там мне по-прежнему угрожают неизвестные мне силы, работы нет, зависеть от семьи я не хочу, поэтому будущее мое было так же сомнительно. Сказать по правде, я не хотела возвращаться. Как бы то ни было, так и не решив, что же мне теперь делать, я подписала документ.

Туристическая поездка по Венесуэле

Теперь у них были документы, подтверждающие мои обязательства не пытаться встретиться с Маркосом, однако паспорт мне вернули только после того, как доставили меня в отель «Авила». В пять часов утра на следующий день за мной пришли, и проблема с планами на ближайшее будущее разрешилась: меня проинформировали, что мы с малышкой едем «на экскурсию». Нас привезли на военный аэродром и посадили в небольшой четырехместный самолет, принадлежащий СИФА. У меня не было ни малейшего представления о том, куда нас везут. Когда я спрашивала об этом пилота, который представился как Педро Фернандес, он отвечал: «Увидишь».

Сама мысль совершать туристическую поездку на военном самолете казалась мне странной, и я подумала, что они не поверили моим обещаниям не настаивать на встрече с Маркосом. Возможно, они таким образом хотят держать меня под контролем, а может быть, это попытка меня спрятать. Но от кого? Поскольку ответить на эти вопросы все равно не представлялось возможным, я расслабилась и решила наслаждаться драматической красотой этой страны, открывающейся из окна самолета. Ведь я столько раз слышала, с какой гордостью и энтузиазмом рассказывал мне о чудесах ее природы мой венесуэльский любовник. Сразу после того как мы перелетели через реку Ориноко, самолет приземлился, и я оказалась в городе Сьюдад-Боливар, в шестистах километрах от Каракаса. Позже я узнала, что его называют последним оплотом цивилизации, поскольку к югу сельва уже захватила все и превратилась в единственную владычицу.

Нас ждала машина, на которой мы доехали до чудесного дома в колониальном стиле, окруженного зеленью. Сад рядом с домом казался маленьким оазисом. Там нас встретили пожилая женщина и мужчина, забравший у меня сумку. Они проводили нас в комнату на верхнем этаже. Педро оставил меня там и сказал, что ему нужно ехать за горючим. У меня не было оснований ему не доверять, и я не поинтересовалась, когда он вернется, ничего не спросила. Он не вернулся ни в этот день, ни на следующий, ни потом. Когда я спросила о нем хозяев дома, они ответили, что он всегда так поступает и что однажды он вернется. Я смирилась с тем, что снова не могу ничего сделать, и в ожидании его возвращения предалась спокойной, размеренной жизни.

Каждое утро я завтракала с хозяйкой дома, приятной и мягкой женщиной. Я стала помогать ей в саду, и в те дни, когда я работала на земле, во мне зародилась любовь к садоводству, которая не оставила меня и по сей день. Мне очень нравилось наблюдать, как растут цветы. Синьора научила меня готовить, и теперь я знала все, начиная с того, как почистить чеснок, и заканчивая тем, как обращаться с тропическими продуктами вроде маниоки или авокадо. Я даже могла приготовить традиционные блюда, например лепешки арепас. Моника тем временем проводила дни в играх и научилась нескольким испанским словам. Я блаженствовала, наблюдая за ней и освободившись наконец от постоянного чувства тревоги и напряжения из-за угрозы, нависающей над нашими жизнями. В доме не было телефона, так что я не могла позвонить маме и сообщить ей, что все в порядке и я в безопасности. Конечно, я чувствовала неопределенность нашего будущего, но старалась не думать об этом. Я решительно была настроена не упустить первую возможность, которая представилась мне за такое долгое время, вести размеренную, комфортную жизнь, не испытывая постоянного беспокойства, несмотря на то, что я сознавала, что положение, в котором мы сейчас находимся, – временное и очень шаткое.

Трудно сказать, сколько времени мы там провели, наверняка несколько недель как минимум, пока в один прекрасный день не произошло то, о чем меня предупреждали: Педро, пилот, вернулся без предупреждения. Не потрудившись объяснить мне причину своего столь долгого отсутствия, он велел мне собирать чемодан и прощаться с хозяевами. Я не смогла сдержать слез, прощаясь с этими прекрасными людьми, которые были так добры к моей дочери и ко мне. Они обеспечили нам безопасность и спокойствие, в которых мы так нуждались. Мы снова сели на маленький самолет Педро (в этот раз с ним был второй пилот) и отправились в путь, по-прежнему не представляя ни куда мы летим, ни кто принимает решения о нашей дальнейшей судьбе в этой стране. Все, что мне было известно, – это то, что он собирается показать нам Венесуэлу.

«Не улыбайся, а то они нас съедят»

С высоты птичьего полета пейзаж казался еще зеленее и еще драматичнее, чем когда мы летели из Каракаса в Сьюдад-Боливар: вдруг из ниоткуда появлялись горы, и я замирала в восхищении. Хотя меня смущала манера пилотирования Педро: он без предупреждения резко направлял самолет вниз и летел в опасной близости от земли или демонстрировал свое мастерство, совершая маневры и виражи, на мой взгляд, совершенно необоснованные, которые к тому же пугали Монику. Мы уже находились в воздухе гораздо дольше, чем во время нашего первого совместного путешествия, когда я неожиданно услышала какой-то звук. Я подумала, что выпустили шасси, чтобы приземляться, но Педро или его второй пилот, не помню, кто именно, сказал, что это в нас чем-то швыряют, может быть, пускают стрелы. Я посмотрела вниз и увидела крохотные фигурки, похожие на муравьев. По мере того, как Педро спускался, фигурки виднелись все яснее и четче. Это были темнокожие люди. Я могла бы поклясться, что на них красные шапочки, однако потом я узнала, что на самом деле это краска, которой они покрывали головы. Еще я разглядела, что дети, бежавшие рядом со взрослыми, были без одежды. Я спросила, кто это, и Педро ответил, что это индейцы.

– Они страшные и злые, наверняка попытаются на нас напасть. Когда приземлимся, не улыбайся, а то они нас сожрут, – предупредил он меня. Он был настоящим садистом.

Среди зелени я увидела небольшой клочок земли и быстро поняла, что именно на него мы попытаемся сесть. Хотя мне это казалось опасным, уж очень мало было места, я верила в опыт Педро. Он тем временем продолжал нагнетать мои страхи и рассказал, что здесь проходили искатели золота, но никого из них не осталось, потому что индейцы всех съели.

Педро перегородил мне путь, и я попыталась отодвинуть его и залезть в кабину, но он меня оттолкнул и сказал: «Нет». Ноги у меня подкосились, я без сил села на землю и зарыдала.

Несмотря на его мрачные комментарии, я куда больше опасалась разбиться и испытала облегчение, когда мы коснулись земли в целости и сохранности. Не успела я открыть дверь самолета, как увидела группу голых детей, несущихся к нам со всех ног. За ними стояли взрослые, как я позже узнала, индейцы племени яномамо. Возможно, из-за того, что первым моим прямым контактом с этим абсолютно неизвестным миром были малыши, я не испытала никакого страха. Более того, я даже чувствовала, что мне повезло добраться до такого далекого и уединенного места и получить возможность узнать народ, чьи контакты с другими людьми явно были минимальными.

Мы вышли из самолета, и я направилась к примитивной постройке из четырех деревянных столбов, на которых кое-как держалось что-то вроде крыши. Эта будка, видимо, служила вместо бара, поскольку там стояло несколько бутылок. Помня о словах Педро, я вела себя серьезно и не улыбалась, но моя маленькая Моника быстро сломала лед, немедленно принявшись играть и смеяться вместе с детьми яномамо. Педро достал из самолета мою сумку Pan Am и еще одну, поменьше, где лежали пеленки и другие вещи Моники, которые я купила в аптеке в Сьюдад-Боливар, и направился обратно в кабину, где, как я думала, он будет нас ждать. Однако он сказал:

– Пока!

Сначала я не поняла. Или отказывалась понимать то, что я только что услышала. Я начала говорить, что место, конечно, очень интересное, однако мы с дочкой летим вместе с ним. Он даже не дал мне закончить.

– Я еще вернусь.

И вот тогда я в самом деле испугалась. Это было еще хуже, чем когда он оставил меня в незнакомом доме в Сьюдад-Боливар, сказав, что поехал за горючим. Сейчас он даже не стал затруднять себя, сочиняя отговорку. Он ограничился этим «вернусь», которое мне было совершенно невозможно понять и еще менее – принять. Я подхватила Монику и сумки и побежала к самолету. Педро перегородил мне путь, и я попыталась отодвинуть его и залезть в кабину, но он меня оттолкнул и сказал: «Нет». Ноги у меня подкосились, я без сил села на землю и зарыдала. Дочка, услышав меня, тоже заплакала. Когда я увидела, что Педро поднимается в самолет, я снова попыталась войти за ним, но второй пилот держал дверь изнутри, не позволяя мне открыть ее. В слезах, все больше и больше приходя в отчаяние, я умоляла их не улетать. Я была в ужасе и плохо соображала, но что-то внутри меня говорило о том, что я должна подняться на борт этого самолета, должна вернуться с ними в Сьюдад-Боливар или куда бы то ни было, куда бы они ни собирались лететь. Если я не сумею, я в ловушке. Мне одной никогда не выбраться отсюда.

Двигатели взвыли, и мне пришлось вместе с дочкой отойти от самолета, чтобы не пострадать. Я плакала и никак не могла остановиться, страх острыми когтями все глубже впивался в мое сердце, и тут на меня снизошло озарение, и я совершенно ясно поняла: кто-то хотел от меня избавиться, и меня бросили здесь умирать. Никто из моих знакомых не имел ни малейшего понятия о том, где мы находимся. Все, что было им известно, – это то, что я улетела в Каракас, но с тех пор я ни с кем не говорила и не предупредила, что нас увезли в Сьюдад-Боливар, и уж тем более никто и знать не мог, что мы забрались в глубь сельвы, которая с каждой минутой в моих мыслях все больше становилась похожа на кладбище.

Меня охватило такое чувство отчаяния, которого я еще ни разу в жизни не испытывала. Это невозможно сравнить ни с одним из драматических обстоятельств моей биографии, даже с моим пребыванием в лагере Берген-Бельзен. Во всех запутанных обстоятельствах моей жизни, через которые я проходила, всегда находилась какая-нибудь крохотная щелка, через которую проникал лучик надежды, какая-нибудь трещинка, которая позволяла думать о возможности выбраться, о каком-нибудь способе сбежать или выжить. В этот раз все было по-другому. Я чувствовала полную беспомощность.

Самолет оторвался от земли, и мне не оставалось ничего другого, как сквозь слезы смотреть, как он удаляется. По мере того как он становился все меньше и меньше, мне становилось все труднее поверить в то, что происходит. Вместе с этим самолетом меня покидала моя жизнь, улетая над джунглями. Это был ужас в чистом виде, и сегодня, если спросить Монику, она скажет, что одним из первых ее воспоминаний детства было то, как она прижимается к моей ноге и чувствует исходящий от меня страх.

Я была полностью подавлена и села на землю, не в состоянии двигаться. Куда идти? На секунду я подумала, что это очередная мрачная шутка нашего пилота-садиста. Я представляла, как он сделает круг и вернется забрать нас, но я ждала и ждала, и ничего не было слышно, кроме жужжания насекомых, криков мартышек и смеха играющих детей. У меня не было ничего, кроме того, что на мне надето, и того, что было в сумках: голубые джинсы, спортивные туфли, бутылочка и продукты из аптеки в Сьюдад-Боливар. Моника была в кожаных штанишках и белых сапожках, но когда я на нее посмотрела, увидела, что дети яномамо уже все с нее стащили.

Ко мне стали подходить взрослые: мужчины в трусах типа боксеров, женщины с бусами на шее. Их нагота нисколько меня не заинтересовала. Эти люди не улыбались и никоим образом не пытались меня успокоить, тем не менее было похоже на то, что они понимают, что меня здесь бросили. Ко мне приблизилась одна женщина и помогла мне подняться, пока остальные одобрительно кивали головами. Меня отвели к другой примитивной постройке, над рекой, воды которой были темно-коричневого цвета, где они ловили рыбу и стирали. Мужчины лежали в гамаках, одна из женщин следила за огнем, рядом с ней другая женщина снимала шкуру с мартышки и опаливала ее. От шкуры шел мерзкий запах. Остальные чистили маниоку, зеленые бананы, фрукты… Они переговаривались между собой, и я, преодолевая слезы, тщетно пыталась как-то наладить общение. Все мои усилия были напрасны, но что-то внутри меня говорило, что все в порядке, что эти люди совсем не похожи на тот образ злобных дикарей, который попытался нарисовать Педро, чтобы запугать меня. Уж не знаю, как и почему, но я знала, что они не причинят мне никакого вреда.

Наступала ночь, а я все рыдала и ничего не могла с собой поделать. В голове было пусто, зато вокруг шумно кипела жизнь. В ту первую ночь я обнаружила, что сельва производит оглушающие звуки, не прекращающиеся ни на одну минуту, но, несмотря на этот непрерывный дикий шум и ужасное смятение, в котором я пребывала, силы мои были на исходе, и меня сморил сон. Жестами мне предложили гамак, но я отказалась и растянулась на земле, на куче листьев.

Домашний очаг посреди сельвы

Я открыла глаза еще до восхода солнца, разбуженная шумом, который ранние пташки яномамо устроили, занимаясь своими утренними делами. Женщины, например, уже разводили огонь. Тревога тоже не давала мне спать спокойно. Я все смотрела на небо, напрасно надеясь снова увидеть в нем самолет. Я жестами попыталась объясниться с яномамо, но они меня не поняли, и я принялась ходить кругами, не зная, с кем поговорить и как. Я панически боюсь змей и вздрагивала от любого движения. Там было полно жуков, насекомых, которые меня беспрестанно беспокоили. Я задыхалась из-за влажной липкой жары, от которой вся моя кожа была покрыта потом, и поскольку не было ни малейшего дуновения ветерка, я попыталась найти укрытие, усевшись на камень у реки. Меня охватили самые печальные и тоскливые мысли. Я чувствовала себя одинокой и обреченной на гибель, сбитой с толку и совершенно запутавшейся, загнанной в ловушку, расставленную уж не знаю кем: Уолтерсом или ЦРУ. В тот день я почти ничего не ела, только несколько кореньев, маленький коричневый банан, что мне дали, и немного рыбы.

Не прошло и трех или четырех дней, как я заболела: начались рези в желудке, понос, меня тошнило, и страшно болела голова. Меня знобило; несмотря на удушающую жару, я без конца дрожала и не держалась на ногах. С одной стороны, эти ужасные ощущения послужили в какой-то степени облегчением, поскольку боль поглотила все мое внимание и я не могла больше думать о том, как оттуда выбраться. Одна из женщин яномамо спасла мне жизнь, заставив меня взять в рот какие-то растолченные листья. Они были очень горькими, но я постепенно привыкла их жевать, и от них мне становилось лучше. Это было какое-то волшебство: стоило положить их в рот и начать жевать, как за несколько минут боль отступала. Постепенно с помощью этих трав я снова почувствовала себя живой и начала есть. Теперь я была обязана жизнью этим людям, которых Педро описывал как диких и жестоких.

Как только мы поднялись на борт, я почувствовала, что я в безопасности, что сейчас мы улетим и я снова, в очередной раз, выжила.

Я сильно похудела, но как только немного восстановила силы, стала помогать женщинам в их занятиях: мы собирали хворост, рубили его и разводили огонь, готовили еду, пока мужчины валялись в гамаках, часто напившись браги, которую они сами гнали. Я преодолела отвращение и начала есть обезьянье мясо и змей, а еще белых червей, которых мы нанизывали на палочки и поджаривали на огне. Также я пыталась не отставать от женщин в их ручном труде, в котором они были невероятно ловки: они собирали листья и, соскабливая с них лишнее специальным заостренным приспособлением, превращали их в веревки, из которых невообразимо быстрыми движениями плели корзины. Чего я так и не смогла понять, так это то, каким образом они находили листья с медицинскими свойствами. Они их знали все. Когда я приходила вся в царапинах или укусах, они отправлялись в сельву и возвращались оттуда с листьями и готовили из них мази, благодаря которым инфекция из моих ран не распространялась дальше и они быстро заживали. Эти мази даже помогали избавиться от укусов.

Сначала я жила под огромным деревом, но когда начались дожди и бури, оно стало ненадежной защитой. Наверное, у меня был жалкий вид, и я вызывала в них сострадание, поэтому они построили мне что-то вроде хижины на углу длинной основной конструкции, где они спали и собирались все вместе.

Такой была моя жизнь. Главное, что меня радовало, – это видеть, как Моника растет счастливая и свободная. Совершенно одичавшая, она носилась взад-вперед босиком и весь день играла с маленькими яномамо. Они научили ее рыбачить с помощью острой палки, вместе устраивали забеги крупных жуков, у нее даже была ручная обезьянка… Она полностью влилась в их общество, стала одной из них. Глядя на нее, я думала о том, что дети есть дети: им незнакомы ненависть или расизм, и нам, взрослым, есть чему у них поучиться. Бывало, видя ее среди местных малышей, я вспоминала о ее индейской крови, и меня не покидала мысль, что, возможно, ее ДНК настолько сильна, что стала причиной того, что судьба привела нас к истокам.

Там, в сельве, превратившейся для меня в дом родной, я увидела другой мир, полный разнообразных растений и трав, мир семи орхидей, который напоминал мне о Маркосе, о тех днях, когда он рассказывал мне о национальном цветке Венесуэлы. Там я научилась верить в силу каждого дерева, каждого растения и каждой капли воды, способную сохранить мою жизнь и избавить от боли. Дети научили меня полезным вещам: как, например, оставлять палочкой след на земле, когда идешь в джунгли, чтобы не заблудиться на обратном пути. Даже моя собственная дочь меня многому научила: она совершенно ничего не боялась.

А еще у меня появился жених. Его звали Катчу, он был не очень высок, где-то метр семьдесят, темнокож, с большими, круглыми, темными глазами. Сначала он за мной просто ходил и наблюдал. Затем жестами показал, что собирается сделать мне гамак – самый большой подарок, который только можно получить в этом обществе, что-то вроде предложения руки и сердца. Я его не любила и не собиралась за него замуж, однако ценила его компанию и его знаки внимания. Все в деревне знали, что я ему нравлюсь, и позволяли ему ухаживать за мной, часто оставляли нас одних. Тогда он приближался ко мне и нежно гладил по руке или по плечу, всегда очень мягко, никогда не проявляя грубости или силы, к которым так часто прибегают мужчины в мире, называемом цивилизованным.

Меня охватили самые печальные и тоскливые мысли. Я чувствовала себя одинокой и обреченной на гибель и совершенно запутавшейся.

Жизнь наша была в определенном смысле спокойной. Я радовалась тому, что все еще жива и хотя бы моя дочка со мной. У меня стали появляться мысли о том, что, возможно, это и есть наша судьба. Я все еще хотела уехать, но время работало против меня, ведь небо не посылало мне решения. Постепенно я стала смиряться со своим положением и перестала смотреть вверх. Я не молилась, потому что не знала, кого молить и о чем. В глубине души я никогда не прекращала надеяться, что за мной вернутся, и верила, что кто-нибудь вспомнит о нас, что у кого-нибудь проснется совесть, что кто-нибудь пожалеет женщину с ребенком, брошенных в джунглях… Хотя на самом деле нет, думаю, что нет. Я в это не верила. Если я и сохраняла надежду на помощь, то думала, что она придет от Маркоса. Я считала, что он способен вытащить нас отсюда, что он спасет если не любовницу, то хотя бы дочь. Нужно было только подождать, пока его выпустят из тюрьмы.

Но вместо того чтобы возлагать надежды на него, мне следовало бы лучше помнить, кто всю мою жизнь искренне беспокоился и помогал мне: моя мама. Это она, не дождавшись от меня новостей в течение нескольких месяцев, приложила все усилия, чтобы найти нас. Сначала она сделала несколько денежных переводов на мое имя в Каракас, и когда я не пришла получать их, она поняла, что в столице нас больше нет, а ведь это было единственное место, которое, как было достоверно известно, мы посетили. Тогда она связалась с Уолтерсом и с ЦРУ, требуя, чтобы ей сообщили, где я нахожусь. Она перевернула небо и землю в поисках того, кто мог бы навести на наш след или объяснить, что случилось с ее дочерью и внучкой. Никто ничего не мог сказать, пока мама наконец не вышла на кого-то (я так никогда и не узнала, на кого именно), кто навел справки и выяснил наше местоположение. Так благодаря ей однажды в небе над сельвой показался легкий самолет – не тот, принадлежащий СИФА, который я так долго представляла, а самолет Красного Креста.

Когда я увидела, как он приближается, я упала на колени на землю, которая служила мне домом в течение месяцев, может быть, восьми или девяти, и заплакала. Я плакала, пока не выплакала все слезы. Как же я была счастлива! Яномамо стали для меня семьей, и я не хотела оставлять их, и теперь мне было страшнее подумать о том, к чему я возвращаюсь, чем продолжать жить в сельве, хотя я, конечно, знала, что мне нужно улетать. Я находилась в плачевном состоянии: вся в укусах, кишащая паразитами, страдающая от дизентерии, я весила около сорока килограммов и воняла. У Моники тоже было полно шрамов. Нам нужно было уезжать.

Я стала обнимать этих мужчин, женщин и детей, ставших нашим спасением и превратившихся в наших друзей. Со слезами на глазах я прощалась с ними. У меня сжималось сердце, особенно когда очередь дошла до той пожилой женщины, которая заботилась обо мне, когда сразу после прилета я заболела, и которая своими травами и листьями поддерживала во мне жизнь все время моего пребывания там. Они гладили меня по лицу и искренне горевали о предстоящей разлуке. Катчу стоял в стороне, глядя в землю, охваченный болью. Мне кажется, он чувствовал себя отвергнутым. Совсем недавно он закончил гамак для меня.

Там я научилась верить в силу каждого дерева, каждого растения и каждой капли воды, способную сохранить мою жизнь и избавить от боли.

Двое мужчин, которые только что прибыли, проводили нас с Моникой до самолета, и как только мы поднялись на борт, я почувствовала, что я в безопасности, что сейчас мы улетим и я снова, в очередной раз, выжила.

Во время перелета нам дали бутилированной воды и таблетки, как они сказали, от малярии. От них я почувствовала сонливость. Мужчины продолжали разговаривать со мной, и помню, что говорили что-то о моей матери и что-то о «расследовании», но я уже не могла мыслить достаточно ясно, чтобы понять, о чем они. Казалось, все мое существо изнемогало от усталости после борьбы за существование. И я отключилась.

Мы прибыли в аэропорт Каракаса и там же пересели на другой самолет, направляющийся во Флориду, не помню точно, до Ки-Уэст или до Майами. Как только мы приземлились, нас доставили в больницу, где взяли кучу анализов, по результатам которых выяснилось, что я переболела малярией, а у Моники инфекция после какого-то укуса. Спустя время у нее иногда воспалялись слизистые носа, и до сих пор есть отметка, напоминающая о детстве, проведенном в сельве.

Это не так-то легко

Из больницы я позвонила Карлосу Пулидо, бывшему полковнику и другу Маркоса, и, рыдая, рассказала историю того, что со мной приключилось. Он, его жена и две дочери пришли навестить меня в больнице, так же как капитан, который несколько раз доставлял нас в Солджер-Ки на «Флор Мар» – яхте десяти метров в длину, принадлежавшей Пересу Хименесу и названной так в честь его супруги. Кто не пришел, так это мама: она была в Нью-Джерси, но мы разговаривали по телефону.

– Это чудо, что ты жива. Зачем ты так играешь своей жизнью! – ругалась она.

– Я не хотела, мама… – еле выговорила я, борясь с комком в горле.

– Почему ты не приведешь свою жизнь в порядок?

– Это не так-то легко…

– Что же ты никак не повзрослеешь? Слава богу, ты жива, но ты бы никогда не выбралась оттуда, если бы я не позвонила ребятам.

Я ничего не могла ей ответить и просто плакала. Я плакала, потому что понимала, что она полностью права, и если бы не она, я бы могла погибнуть в этих джунглях, брошенная на волю судьбы неизвестно кем, может быть, кем-то, кто видел во мне проблему или повод для международного скандала, и поэтому желал моего исчезновения или гибели. Я плакала, потому что знала, что это настоящее чудо, что моя дочь и я все еще живы, плакала, потому что рисковала не только своей жизнью, но и жизнью моей малышки. Я плакала, потому что была уверена в том, что нужно повернуть штурвал, но даже не знала, какой из кораблей мой. Я плакала и плакала, потому что прошла через все то, через что мне пришлось пройти, и это все оказалось напрасно: я так и не добилась единственного, чего хотела, – увидеть Маркоса.

7

Девушка мафии и шпионка в Нью-Йорке

Семья Пулидо, приютившая меня после того, как меня сбила машина, и в этот раз приняла на себя роль моих хозяев и опекунов на целый месяц после моего возвращения из сельвы. Постепенно я снова привыкала к «цивилизованной» жизни, в которой поначалу меня все удивляло, начиная от автомобильных гудков и светофоров и заканчивая телефонами. Я опять была в Майами. Этот город был полон прошлым: слишком много историй, знакомых людей, слишком много неприятностей. Как и много раз до этого, я всей душой желала безвестности, хотела быть просто мамой Моники, но это место совершенно не подходило для подобных целей.

Так что я решила снова поехать в Форт-Ли, к маме, жившей тогда в доме 206 на Уилсон-авеню, чтобы попытаться вести обычную жизнь: навещать братьев, посещать концерты Филиппа, попробовать найти работу и стать всего лишь еще одной жительницей США. В общем, моим стремлением было превратиться в «нормальную» женщину. Но, как всегда, осуществить это было не так просто, как я думала.

Я не состояла в интимных отношениях с Дядюшкой Чарли. Он был ловеласом и женился раз шесть, но не принадлежал к моему типу и даже не пытался за мной ухаживать.

Я постоянно натыкалась на людей, которых было бы лучше избегать, как, например, Чарли «Бритва» Турин – член итальянской мафии, связанный с семьей Дженовезе. Своим прозвищем он обязан той ловкости, с которой орудовал лезвием ножа при встрече с гангстерами враждебной группировки или строптивыми должниками. В общении он был приятным человеком, в чем я убедилась во время моих морских приключений, поскольку он работал на Эдди Флинна, начальника пристаней Нью-Йорка, и они вместе приходили на корабль papa. Капитан был искушен как в искусстве дипломатии, так и в искусстве выживания, поэтому иногда устраивал званые ужины для работающих в порту членов мафии и профсоюзных деятелей АФТ-КПП[5]. У него были отличные связи в этом мире коррупции, точно описанном в «Законе молчания». Куда лучше было иметь с ними хорошие отношения, чем плохие или так себе. Дядюшка Чарли – это еще один из людей Санто Траффиканте в Гаване. Он управлял «Сан-Суси» – клубом при отеле «Капри».

Дядюшка Чарли был родом с Сицилии, а сейчас жил в роскошной квартире в доме 40 на Сентрал-Парк-Саут. В то время как раз начали организовывать junkets – увеселительные поездки с целью, чтобы люди ездили в казино делать ставки, и он был начальником над теми, кто возил игроков на остров Парадайз на Багамах. Иногда он просил меня присмотреть за его квартирой, пока совершал подобные поездки, и следить за сохранностью денег, которые он там держал. В таких случаях я предупреждала маму, что иду поработать бебиситтером для денег, хранящихся в коробках из-под обуви, каждая из которых стоит целое состояние, и вместе с Моникой переезжала в это роскошное убежище, расположенное рядом с «легкими» Манхэттена. Дядюшка Чарли оплачивал мне время, которое я проводила там. Бывало, что он брал нас с малышкой с собой. Так я провела почти целый месяц на острове Парадайз, где жила на широкую ногу, и все, что только можно вообразить, было оплачено: начиная от номера в отеле, заканчивая экскурсиями на яхте, включая входные билеты в самые эксклюзивные клубы и ночные представления.

Я не состояла в интимных отношениях с Дядюшкой Чарли. Он был ловеласом и женился раз шесть, но не принадлежал к моему типу и даже не пытался за мной ухаживать. Он был слишком одинок и провел много времени в тюрьме, и теперь ему нужен был близкий человек, кто-то, кого можно обнять. Однако секса он не искал, во всяком случае, не со мной.

Даже имея в своем распоряжении все те возможности, которые он мне предоставлял, я все равно скучала. Тем не менее он настаивал на том, чтобы я оставила в прошлом тревоги, тайны и чересчур рискованные авантюры, которыми была полна моя жизнь, и категорически не желал моего возвращения в Майами, так что перестроил одну комнату в квартире возле Центрального парка в детскую для Моники и наполнил ее всем, что только можно купить за деньги, чтобы было удобно ухаживать за ребенком и развлекать его. Как-то я пошутила насчет того, сколько же точно у него денег в распоряжении, и наполовину в шутку, наполовину всерьез спросила, уж не сам ли он их печатает. Это совсем не показалось ему смешным, и, явно разозлившись, он велел:

– Никогда, слышишь, никогда не заговаривай о фальшивых деньгах!

Умберто, мой муж, – гей

Я изо всех сил старалась стать добропорядочной гражданкой и приличной женщиной и благодаря Дядюшке Чарли сумела получить место администратора в «Статлер-Хилтон», том самом отеле, где я останавливалась с Фиделем во время его визита в Нью-Йорк в апреле 1959 года. Не знаю, как только я сумела продержаться на этой работе почти месяц, ведь у меня не было ни образования, ни опыта. В это время я познакомилась с кубинцем Умберто Нуньесом Уэбстером, бизнесменом, который не расставался со своим чемоданчиком. Он часто приходил ко мне за стойку администратора, чтобы поболтать, хотя и не был гостем нашего отеля. Умберто был очень привлекательным, такого красивого лица я не видела больше ни у кого за всю свою жизнь. Он мне очень понравился, и я пару раз сходила с ним на свидание. Он почти сразу предложил мне выйти за него замуж, и хотя семейная жизнь не входила в мои планы, я обсудила это с мамой, мы поругались, и я поехала вместе с Умберто в Нижний Манхэттен, где регистрировались браки, и стала госпожой Маритой Уэбстер.

Сначала мы жили вместе с матерью, а потом переехали в квартиру брата Филиппа, который в то время совершал мировое турне. Там я однажды открыла чемоданчик Умберто, и оттуда выпали драгоценности, документы на разные имена, пистолет, отмычка и другие инструменты, ясно указывающие, что его «бизнесом» были ограбления. Когда я потребовала объяснений, он ответил, что мне не нужно ничего знать. В ту минуту я поняла, что все было обманом, что я на самом деле совсем не знаю этого человека, не знаю, чем он занимается, почему ему нужно было так быстро жениться на мне. Он даже признался, что гомосексуал и женщины его совсем не привлекают. Я пришла к выводу, что его обещания заботиться обо мне на самом деле были прикрытием: он хотел подобраться к деньгам Маркоса Переса Хименеса.

После того как он признался в своей гомосексуальности, а я раскрыла его обман и род его занятий, стало понятно, что жить вместе дальше невозможно. Но даже после этого он дал мне ломбардную квитанцию и немного денег и попросил сходить и выкупить камеру в заведении на Восьмой улице, в Нижнем Манхэттене. Я пошла туда и забрала камеру, но на выходе меня остановили двое полицейских из участка № 28, расположенного в испаноязычной части Гарлема. Однако они действовали по всему городу, потому что специализировались на ограблениях. Детективы остановили меня, посмотрели, что я несу, и обвинили в том, что камера краденая. Я ужасно испугалась, но смогла объяснить ситуацию агентам и убедить их в том, что не виновата, что меня послал муж. А самое главное – для того, чтобы посадить Умберто, я начала сотрудничать с одним из этих детективов по имени Джон Джасти, Джей-Джей.

Я однажды открыла чемоданчик Умберто, и оттуда выпали драгоценности, документы на разные имена, пистолет, отмычка и другие инструменты, ясно указывающие, что его «бизнесом» были ограбления.

Через неделю или две, когда мы стали встречаться с Джей-Джеем, мой муж уже сидел в тюрьме «Синг-Синг» на севере штата Нью-Йорк, а мой новый жених предложил свою помощь в аннулировании брака с Умберто.

Девушка мафии

Я любила Джей-Джея, и мне следовало бы сбежать с ним и выйти за него замуж. Проблема была в том, что он много пил, чересчур много. Он был алкоголиком, и мириться с этим было выше моих сил. К тому же отношения с ним были не единственными для меня в то время. Днем я обычно проводила время либо в доме Дядюшки Чарли, либо у мамы, которая переехала из Нью-Джерси в Нью-Йорк и жила в Северном Манхэттене, в доме № 305 на Восточной 86-й улице, ходила в гости к типам вроде Флинна, начальника пристани, и не делала ничего, чтобы самостоятельно себя обеспечивать. Зато мои ночи стали более чем оживленными. Я почти не оставалась дома, особенно часто мы ходили куда-нибудь с одной подругой, Кэти, «мадам», в жилах которой текла кровь чероки. У нее было одно из самых известных эскорт-агентств в городе, и рядом с ней я превратилась в настоящую девушку мафии.

Какое-то время я соблюдала траур. Однако скоро моя жизнь снова свелась к одному – к бесконечному празднику, и я опять плыла по течению.

В те дни я пережила и печальную главу моей жизни. В 1966 году мы узнали, что papa в Германии очень болен. Он уже какое-то время страдал от рака печени, а тут его состояние стало резко ухудшаться. Брат Джо смог уехать, чтобы побыть с ним, а мы с мамой не успели. Мы планировали путешествие на корабле, но еще до отплытия получили плохие новости. Рapa умер. Маму охватила глубокая депрессия, я тоже грустила. Несмотря на то, что все пытались нас утешить, что мы все равно не успели бы с ним увидеться и известие о его смерти застало бы нас в море, я не могу себе простить, что не добралась вовремя, чтобы попрощаться с ним. Джо-Джо прислал много фотографий с похорон: пришли известные люди, флаги были приспущены. От этих фото у меня еще сильнее сжималось сердце. Я навестила всех, кто знал papa в Нью-Йорке, чтобы сообщить им печальное известие и напомнить о временах, проведенных с ним вместе, но не могла заставить себя даже близко подойти к пристаням.

Какое-то время я соблюдала траур. Однако скоро моя жизнь снова свелась к одному – к бесконечному празднику, и я опять плыла по течению. Я ходила по всем модным клубам и проводила ночи танцуя, и хотя не принимала наркотики, зато коктейли «Куба Либре» и водка с апельсиновым соком лились рекой. Наверное, я хотела напраздноваться за всю свою предыдущую жизнь, когда не могла себе этого позволить, и забыть все те личины, которые мне приходилось надевать. Я гуляла допоздна, до четырех или пяти часов утра, а то и позже, – тогда вечер заканчивался у кого-нибудь в квартире или в подпольном ночном клубе. Я безудержно флиртовала, особенно с мафиози, ведь Кэти была любовницей Стиви Галло, племянника трех братьев Галло, не последних людей в клане Коломбо, одном из пяти мафиозных семейств коза ностра в Нью-Йорке, и мы вращались в этих кругах.

Мама по ночам оставалась с Моникой и ужасно злилась на меня, потому что у нее не получалось меня контролировать: ни мои гулянки, ни бурную личную жизнь. У меня была туча поклонников, многих из них я, бывало, использовала для своего удовольствия, и сердце мое они не трогали. Мы в шутку называли это «переспать и выбросить». Мне хотелось встретить подходящего человека, но такие обычно не ходили по барам, клубам или вечеринкам. Все были игрушками, и все играли в игры. Я была молода и красива и хотела, чтобы меня желали. Заполучив мужчину, я теряла к нему интерес. Эта игра, хоть и не совсем порядочная с моей стороны, очень меня развлекала. Особенно когда дело касалось мафиози. Я встречалась и с некоторыми рядовыми членами мафии, и с теми, кто занимал высокое положение в семье, например с Томми Манкузо и одним из Галло, связанным с семьей Коломбо. Он потом умрет в тюрьме, много лет спустя, но со мной он был нежным и очаровательным. В качестве любовника он был у меня одним из лучших.

«Карибская Мата Хари»

В то время все было по-другому, не так, как сейчас. У меня были связи повсюду, и, хоть это может показаться парадоксальным, с мафией я чувствовала себя в безопасности. Я была счастлива и расслаблена первый раз в жизни. Все со мной обращались очень хорошо, и большей частью я этому обязана тем фактом, что разнесся слух о том, что́ я сделала на Кубе. Они узнали, что я вытащила из тюрьмы тех, кого посадил Фидель, и за это дали мне ласковое прозвище – «Карибская Мата Хари». Меня и сегодня так зовут, а тогда частенько говорили, что без меня нет праздника. В общем, я продолжала пользоваться их признательностью, а кроме того, они принимали меня, потому что считали достойной доверия и знали, что я не выдам их секретов. Я понимала, как у них все устроено: начиная от того, чтобы не трогать их в воскресенье (это день, предназначенный для семьи, и итальянцы проводили его со своими женами и детьми), и заканчивая тем, чтобы вести себя как подобает невесте мафиози: быть всегда красивой и готовой поехать с ними в любой момент, когда им захочется и они пришлют за мной машину. В ответ они проявляли галантность и уважение. Моя мать приходила в ужас от моих знакомств и время от времени спрашивала, хорошо ли понимаю, с кем встречаюсь. Но даже по отношению к ней они демонстрировали привязанность и часто присылали ей цветы, конфеты и подарки, от телевизоров до кофе или фисташек, которые перевозили ограбленные ими грузовики. Нам даже пришлось купить морозильную камеру, чтобы хранить все то мясо, что они нам дарили.

Моя мать приходила в ужас от моих знакомств и время от времени спрашивала, хорошо ли понимаю, с кем встречаюсь.

Я знала неписаные правила: что стучать в полицию равносильно смертному приговору, что нельзя смешивать одних с другими, что никогда не нужно говорить или делать то, что могло бы послужить поводом для их обвинения, что если они попадают в тюрьму, следует проявить свою преданность, посылая им письма или передавая посылки. Я сумела завоевать их доверие и в делах посерьезнее: они могли пристрелить кого-нибудь в твоем присутствии, а ты просто смотришь в другую сторону и уходишь, никогда не подслушиваешь и не повторяешь то, что слышала. Всего-то и нужно было – применить стратегию выживания, навсегда отпечатавшуюся в моей голове в нашем подвале в Германии во время войны: «Не говори, не думай, не дыши».

Порядочнее, чем ЦРУ

Кодекс, которым руководствовались мафиози в своих действиях, казался мне куда более достойным доверия, чем мотивы, движущие агентами ЦРУ, ведь последние научили меня чаще лгать, чем говорить правду. В то время как крестные отцы выглядели настоящими рыцарями, на которых можно было положиться, поскольку для них данное слово было вопросом чести. В этих кругах куда больше уважения и куда меньше двуличия, чем в «управлении».

Обычно я встречалась с мафиози-итальянцами, но как-то в 1967 году на ночной дискотеке я познакомилась с Эдвардом «Эдди» Леви, тяжеловесом кошер ностра, еврейской мафии. Он был женат, что нисколько не помешало нам стать любовниками. У нас с ним были чудесные, долгие отношения, полные любви. Может, итальянские мафиози были и не в восторге от моих отношений с кем-то из кошер ностра, но уважение они к ней испытывали. Эдди любил меня и заботился обо мне: он не только баловал меня подарками вроде бриллиантового кольца за тридцать шесть тысяч долларов, но и приложил все усилия, как и Дядюшка Чарли, чтобы изменить мою жизнь к лучшему. Он хотел, чтобы у меня был собственный источник доходов, поэтому полностью оплатил курс обучения в Восточной медицинской школе, где готовили ассистентов медиков. Я прошла подготовку, хотя мое усердие в учебе, и так никогда не являвшееся моей сильной стороной, в те времена вообще оставляло желать лучшего.

Именно Эдди также оплатил мне билет до Мадрида, чтобы я смогла съездить повидаться с Маркосом. В августе 1968 года Венесуэла освободила Переса Хименеса, который выбрал местом своего изгнания Испанию. Все пять лет, что он провел в заключении, я забрасывала его письмами, не зная, доходили ли они до него: я ни разу не получила ответа. Только после его освобождения мы первый раз смогли поговорить по телефону, когда Маркос уже приехал в Мадрид и остановился в отеле. Как только нас соединили, меня прорвало, и я обрушила на Маркоса поток жалоб, рассказ о том, как нас бросили в сельве, перечисление всех злоключений и предательских действий Уолтерса… Моника взяла трубку и в первый раз смогла поговорить с папочкой. Мы договорились, что я приеду к нему в Мадрид. Это был очень эмоциональный разговор, наполненный нежностью. Мама его записала, но кто-то, мы так никогда и не узнали, как и когда, украл пленку. Возможно, это было ЦРУ.

Когда я пришла в себя, то поняла, что происходит что-то плохое, и попыталась дозвониться Маркосу, но телефон в его номере уже не отвечал.

Я оставила Монику на попечение мамы и с билетом, оплаченным Эдди, отправилась в Испанию. Остановилась я в отеле «Интерконтиненталь» в Мадриде, совсем рядом с тем местом, где жил Маркос. Добравшись до места, я немедленно позвонила Маркосу, и мы договорились встретиться на следующий день. Счастливая и довольная, я спустилась в магазин при отеле, чтобы купить себе жилет-болеро с кисточками, из тех, что были тогда в моде. Наконец-то я смогу снова увидеть Маркоса! Я уснула счастливая. Когда утром я спускалась к завтраку, последнее, что приходило мне в голову, – что в очередной раз найдется человек, взявший на себя труд позаботиться о том, чтобы мои планы не осуществились. Должно быть, мне подмешали что-то в еду, потому что я уснула у себя в отеле и в течение долгих часов не могла проснуться. Потом я еще два дня ходила с тяжелой головой. Когда я пришла в себя, то поняла, что происходит что-то плохое, и попыталась дозвониться Маркосу, но телефон в его номере уже не отвечал. Тогда я позвонила маме и рассказала, что за мной следили и попытались что-то сделать. Не представляю, кто стоял за тем, что произошло, но подозреваю, что здесь замешана жена Маркоса – она ненавидела меня и Монику, – а может быть, кто-нибудь из ее знакомых. С другой стороны, у меня мелькали мысли о том, что это посягательство было спланировано кем-то из американских властей.

Кто бы это ни был, меня явно предупреждали, и не понять смысл этого сообщения было сложно: мне следовало уехать. Я не хотела снова испытывать чувство страха, неуверенности и неопределенности, и уж тем более чтобы это переживала моя дочь. Не стоило опять подвергать свою жизнь риску и лишать ребенка матери, так что я села на самолет и, абсолютно разочарованная, вернулась в США. Когда я приехала, Фрэнки Джио, еще один из моих ухажеров, связанных с мафией, который снимался в фильмах о крестном отце, предупредил меня, чтобы я даже не пыталась снова увидеться с Маркосом, потому что тогда кое-кто позаботится о том, чтобы стереть меня с лица земли.

Трудное появление Марка

После неудавшегося путешествия мама снова стала для меня поддержкой, утешением и, как это было после первого возвращения с Кубы, моим выходом на сотрудничество с федеральными властями США. Мы с Моникой жили у нее в Верхнем Ист-Сайде. Квартира была в доме, за который отвечал Луис Юраситс. Список моих любовных побед уже был велик, но когда Эдди решил отвезти жену в многомесячное кругосветное путешествие, я разозлилась и почти ему в отместку закрутила роман с Луисом. Он и мама представили меня Аль Честоне, который сразу же превратился в Дядюшку Аля. Про этого человека можно было сказать лишь то, что он жил по своим правилам. Я достаточно быстро узнала, что он был агентом ФБР и по его приказу Луис под скромной личиной управдома занимался шпионажем. Дядюшка Аль предложил, чтобы мы с Луисом работали в команде, меня завербовали, и так для меня начались пять лет работы на Федеральное бюро расследований.

Из помещения, где я лежала, было слышно, как рыдает моя мать. Вместе с ней пришли некоторые из моих возлюбленных: Джей-Джей, Фрэнки Джио, Томми, Эдди…

Первым требованием было пройти курс подготовки в ФБР, но, помимо профессиональных вопросов, Дядюшку Аля, ярого католика, волновала и моя личная жизнь, поэтому он хотел, чтобы я вышла замуж за Луиса. Я была снова беременна, и мой новый крестный отец из ФБР желал, чтобы ребенок родился в законном браке.

Рождение моего второго ребенка, появившегося на свет 13 декабря 1969 года, проходило очень тяжело. У меня было предлежание плаценты – осложнение во время беременности, состоящее в том, что плацента располагается в нижнем отделе матки и таким образом перекрывает область внутреннего зева и препятствует выходу ребенка во время родов. К тому же я страдала от преэклампсии и пережила микроинфаркт. Ребенок весил почти пять килограммов и вдобавок шел ножками вперед, поэтому врачи были вынуждены сделать срочное кесарево сечение. Я закричала, когда услышала, что медики обсуждают патологическое состояние плода, и полностью потеряла голову от страха, узнав, что мой малыш, когда родился, не дышал. Его даже уже накрыли белой простыней, но тут, к счастью, ребенок помочился, и таким образом стало понятно, что он выжил, хоть и провел потом неделю в кувезе.

К счастью, я лежала в больнице «Коламбус» в Мидтауне, которая в те дни располагала самым современным реанимационным оборудованием в городе. Из помещения, где я лежала, было слышно, как рыдает моя мать. Вместе с ней пришли некоторые из моих возлюбленных: Джей-Джей, Фрэнки Джио, Томми, Эдди… Я слышала, как они спорят, кто же из них отец, и мое сердце наполнилось нежностью. Я назвала сына Марк Эдвард – второе имя в честь Эдди, который потерял дочь, умершую от опухоли мозга. Он настаивал на том, что это его ребенок, потому что у него были такие же рыжие волосы, но я-то знала, что он от Луиса. Достаточно было посчитать, сколько месяцев провел мой любовник из кошер ностра в круизе за пределами страны.

В то время на получение свидетельства о рождении отводили три месяца, в этот срок я и должна была узаконить положение ребенка. Дядюшка Аль сумел устроить так, чтобы власти оплатили Луису билет в Мексику, так называемый «рейс освобождения» – путевку, оформленную в кратчайшие сроки, в соседнюю страну, где можно было развестись куда быстрее, чем в США. Я полетела туда вместе с Луисом, который все еще был женат. Мы добились расторжения брака, вернулись в Нью-Йорк и 28 февраля 1970 года провели гражданскую церемонию, на которой нас объявили мужем и женой. В свидетельстве о рождении я записала: «Марк Эдвард Юраситс». Очень быстро мы стали называть его «Пчелкой», потому что у него над колыбелькой висела подаренная мне карусель в виде пчел и к тому же первый звук, который издал малыш, был похож на пчелиное жужжание.

Несмотря на то, что я точно знала, кто отец моего ребенка, у меня разрывалось сердце от того, что это не Эдди. Поэтому я дала ему полную волю проявлять к малышу отеческие чувства. Когда Марку было всего три или четыре месяца, он принес его на встречу с другими мафиози и говорил всем: «Мой парень». Он тогда хотел убить Луиса, к которому питал ненависть и называл не иначе как «венгерским ублюдком», и даже выложил перед ним на стол пятьдесят тысяч долларов, чтобы тот исчез из моей жизни. Мой муж отказался.

Разные типы крыс

Итак, мы с Луисом были женаты и заботились о нашем малыше и о Монике, когда после прохождения подготовки Дядюшка Аль поручил нам задание: в доме № 250 по 87-й Восточной улице компания «Гленвуд Менеджмент» вот-вот должна была сдать здание, небоскреб с роскошными квартирами и бассейном на крыше, в котором ФБР стремилось получить возможность любого доступа к информации: там должны были поселиться семьи дипломатов из Советского Союза и стран, находящихся под его влиянием, вроде Болгарии или Албании, которая, к примеру, сняла весь 21-й этаж. До того как въедут жильцы, нужно было установить прослушку в квартирах, а мы с Луисом должны были следить за исправностью и получать все возможные сведения. Для этого мы переехали в прекрасную квартиру в этом здании и приступили к выполнению миссии, за что ФБР платило мне пятьсот долларов в неделю, а бывало, и больше, в зависимости от обстоятельств.

Однако я чуть было не провалила задание, и случилось это по вине крыс. Двух разновидностей крыс. В начале 1971 года мы только устроились на новом месте, когда однажды ночью «Пчелка», которому тогда было чуть больше года, вдруг раскричался. Внутри меня тут же ожили мои вечные страхи, что кто-то пытается похитить моих детей или причинить им вред, и я схватилась за пистолет. Подбежав к кроватке, я увидела, что у моего малыша рот в крови, и с ужасом поняла, что он уснул, не выпустив изо рта бутылочку, а крысы учуяли молоко, забрались в кроватку и покусали не только соску, но и губы моего сынишки. Первым делом я отвезла его в больницу «Метрополитен», и его госпитализировали с высокой температурой, вызванной укусом крысы. Серьезные последствия эта болезнь имела для желудка: у него и сегодня остались проблемы. Домой я вернулась в ярости, обвинила Луиса, выстрелила в вентиляционную шахту и сотню раз поклялась, что засужу застройщиков. Они так торопились закончить строительство и сдать квартиры, чтобы быстрее начать шпионить за жильцами, что не заделали как следует вентиляционные отверстия, через которые, в этом у меня нет никаких сомнений, и проникли крысы, напавшие на Марка.

Вскоре после этого со мной произошел еще один случай: я была в лифте, и дверь уже закрывалась, когда я увидела приближающегося мужчину, который втиснулся между створками в последний момент, совсем как показывают в кино.

– Ты что делаешь? Проблем захотела? – прошипел он, угрожающе нависая надо мной.

– Вы кто? – спросила я, уже сытая по горло такими происшествиями.

– Тебе не жить, если не перестанешь надоедать, – ответил он и нажал на кнопку последнего этажа, где находился не достроенный еще бассейн. Когда дверь открылась, тот хищный зверь, которого, я знаю, я всегда носила внутри себя и который позволил мне в болотах Флориды держать на расстоянии десятки мужчин, солдат, таких же, как этот, у которых на лице написана жестокость, а глаза горят дьявольским огнем, этот зверь вырвался на свободу. Я холодно сказала ему:

– И что же ты мне сделаешь? Отойди.

Он ответил мне классическим: «Да ты знаешь, с кем разговариваешь?» – но это меня также мало испугало, и я парировала:

– А ты знаешь, с кем говоришь? Хватит игр. Вниз.

Позже я узнала его имя и фамилию: это был Джузеппе Пино Фаджано, бандит, работавший на сицилийскую мафию в качестве рэкетира. Компания-застройщик нанимала его, чтобы избавиться от жильцов домов, находившихся раньше на этом месте, которые платили за аренду куда меньше нынешних, или чтобы поджигать эти дома и освобождать место для их небоскребов. Тогда в лифте я встретила его в первый, но не в последний раз. Пино станет очередным моим любовником.

Мусорная наука

Несмотря на инцидент с крысами и с Пино, миссия продолжалась. Одной из задач, выполнение которых входило в круг моих обязанностей, было, например, посещение комнаты на первом этаже, куда попадал весь мусор, с целью поиска там писем или документов, которые могли выбрасывать жильцы. Русские так почти никогда не делали, а вот албанцы были куда беспечнее. Я приносила этот мусор домой, где одна из ванных комнат превратилась во что-то вроде рабочего места шпиона: со звукоизоляцией, большим столом над унитазом, на котором стояла лампа, лежали маркеры и специальные клейкие ленты. Если я находила обрывки таких бумаг, приходилось собирать их как пазл, а потом, утром, передавать Дядюшке Алю. Он обычно приходил очень рано и, перед тем как забрать у меня документы или дать новое задание, помогал мне с «Пчелкой» и даже менял ему пеленки, пока я принимала душ.

Мне его описали как высокого типа с голубыми глазами, одетого в штатское. Когда я пришла туда и увидела его, первыми моими словами были:

– Я не хочу работать на тебя, давай лучше займемся любовью.

Я занималась шпионажем и за пределами здания. Мне было поручено записывать номера всех подъезжающих машин и отмечать тех, кто входил и выходил. У ФБР была квартира в здании через улицу, в комплексе Мэйфлауэр, откуда они фотографировали посетителей. Меня поражала их неосторожность. Я даже была вынуждена попросить Дядюшку Аля предупредить их, чтобы не курили сигары по ночам, когда выходят на дежурство и делают фотографии: несмотря на жалюзи, закрывавшие окна, агентов было отлично видно.

Что касается личной жизни, я чувствовала себя хорошо замужем за Луисом и в то время испытывала ощущение безопасности, которого ни до, ни после мне не суждено было испытать. Я была под защитой, у «Пчелки» был отец, а у Моники – отчим. Хотя, надо признаться, моя дочь в конце концов переехала к бабушке. Мама к этому времени жила рядом с нами, в доме на той же 87-й улице. Ей совершенно не нравился Луис: она считала его безмозглым, несмотря на то, что он был инженером, и хоть и терпела его, но вела себя как теща из анекдотов. Мне всегда казалось, что с кем бы я ни встречалась, для нее все были недостаточно хороши. Ну а я чувствовала себя так комфортно с Луисом, что даже отказалась, как минимум на время, от череды любовников.

Шпионка и полицейский в одном лице

В те годы, когда холодная война была в самом разгаре, ни одна из сторон не сомневалась в том, что за ней шпионит другая, так что жильцы из Советского Союза, с которыми у меня и Луиса сложились дружеские отношения, в результате чего квартира была полна подарков вроде бутылок водки или больших банок с икрой, были в высшей степени осторожны. Проводя бо́льшую часть дня в штаб-квартире ООН или в своих консульствах и дипмиссиях, они оставляли квартиру подготовленной к визиту непрошеных гостей: с проводками в дверном проеме или мукой, рассыпанной по полу, чтобы сразу можно было увидеть, что кто-то входил. Поэтому несколько раз выходило так, что они узнавали о вторжении и заявляли в полицию. Чтобы избежать дипломатического скандала, заявлению нужно было дать ход, и так вышло, что я стала сотрудником департамента полиции Нью-Йорка. Я сидела в подразделении, ответственном за прием заявлений о противоправной деятельности, и занималась тем, что отвечала на звонки. Так что, когда звонили из советской дипломатической миссии, чтобы заявить о том, что кто-то проник в квартиру их служащего, именно я принимала звонок и могла разыграть представление, чтобы успокоить русских и создать видимость расследования, хотя на самом деле заявлению не давался ход.

Я занималась шпионажем и за пределами здания. Мне было поручено записывать номера всех подъезжающих машин и отмечать тех, кто входил и выходил.

Это было время самого большого подъема движения «Черной освободительной армии», и некоторые из его членов жили у нас в здании. Луису не нравилось присутствие чернокожих жильцов, потому что ему казалось, что наблюдение за ними могло повлиять на успех нашей миссии по шпионажу за русскими. Ну а я, наоборот, не видела ничего плохого в том, чтобы несколько «расширить горизонты». Как-то, воспользовавшись ключами Луиса, я вошла в квартиру, где нашла много литературы, связанной с этим движением, возникшим сразу после того, как ФБР сумело завербовать информаторов в «Черных пантерах». Кроме того, я заметила в квартире гильзы от пуль и чисто инстинктивно сунула несколько из них в карман. Когда их проанализировали, обнаружилось, что они изготовлены с помощью того же оборудования, что и пули, от которых погибли двое полицейских: Джозеф Пиаджентини и Уэверли Джонс, во время нашумевшего убийства 21 мая 1971 года. Я не только обнаружила след, по которому нашли убийц этих двух агентов полиции, но и начала новую авантюру в той области, где я еще недавно чувствовала себя как рыба в воде, хоть и стала на какое-то время почти примерной женушкой: в области любовных отношений. Поскольку дело о «Черной освободительной армии» было передано в отдел по борьбе с организованной преступностью, Дядюшка Аль организовал встречу, чтобы познакомить меня с одним из инспекторов этого отдела. Мы должны были встретиться в десять часов утра в ресторане Leo’s Diner на 86-й Восточной улице. Мне его описали как высокого типа с голубыми глазами, одетого в штатское. Когда я пришла туда и увидела его, первыми моими словами были:

– Я не хочу работать на тебя, давай лучше займемся любовью.

Он попытался перевести разговор на другую тему, спросив, не хочу ли я чаю, кофе, пончик или, может, что-нибудь на завтрак, но меня уже было не остановить, и я настаивала:

– Я хочу только тебя.

Капитан Фрэнк Ксавьер Смит, который в те дни, когда коррупция в рядах полицейских принимала угрожающие размеры, работал еще и в отделе внутренних расследований, выдержал мой напор. Он вручил мне визитную карточку, и мы распрощались. Вернувшись домой, к мужу, я поняла, что у меня проблема: я никак не могу выбросить из головы этого мужчину, с которым только что познакомилась. На следующий день я ему позвонила.

– Это твой неуловимый источник информации, та, что отказалась от чая. Нужно встретиться. По работе, – сказала я ему.

На самом деле у меня не было никакого намерения с ним работать. Да осмелюсь предположить, что и у него тоже: он назначил мне встречу в отеле «Марриотт». В тот же день началась наша связь, продлившаяся долгие пятнадцать лет.

8

Возвращение Фьорини и мой собственный Уотергейт

В течение последующих лет я, как могла, пыталась сложить части своей жизни в единое целое, словно перепутанные детали головоломки. Я стремилась к нормальной жизни, насколько это было возможно. Хотя я очень хотела быть обыкновенным человеком, я была то одной женщиной, то все время разными: днем шпионила, ночью работала на полицию, одновременно разрываясь между семьей и своими возлюбленными. Я любила Фрэнка Смита и не хотела причинить боль Эдди, не могла бросить Луиса и отдавала себя работе на Дядюшку Аля. Мне очень мешало недовольство мамы абсолютно всеми моими связями. К тому же мои романы плохо сказались на нашем браке с Луисом, который завел интрижку с какой-то женщиной из нашего дома. Я конечно же не посмела упрекнуть его в неверности. Но все это были пустяки по сравнению с тем, что нам предстояло пережить.

Фрэнк Фьорини, который тогда уже взял фамилию матери, Стерджис, 17 июня 1972 года был арестован вместе с Вирхилио Гонсалесом, Эухенио Мартинесом, Бернардом Баркером и Джеймсом Маккордом за проникновение в офис предвыборного комитета Демократической партии, располагавшийся в отеле «Уотергейт», куда они влезли, чтобы забрать плохо установленные «жучки». В январе следующего года их осудили вместе с Гордоном Лидди и Говардом Хантом, который во время нашего знакомства во Флориде представился как Эдуардо.

Чтобы добиться встречи с Фрэнком, я поехала в федеральное исправительное учреждение в Данбери, штат Коннектикут. Но мне сообщили, что его перевели в одну из вашингтонских тюрем, поэтому я вернулась в Нью-Йорк. Через Хэнка Мессика, журналиста, специализировавшегося на расследованиях деятельности мафии, который написал биографию Мейера Лански и был знаком с Луисом, я раздобыла номер Фрэнка в тюрьме. Вскоре я снова услышала этот жалкий, фальшивый голос. Первый вопрос, который я ему задала, – что на самом деле случилось с Алексом Рорком. Я была уверена, что Фрэнк мог прояснить ситуацию с его исчезновением десять лет назад, даже несмотря на то, что это касалось правительства Соединенных Штатов, ЦРУ, кубинских эмигрантов в США, мафии, Фиделя и самого Фрэнка. Он хотел знать, смогу ли я как-то вытащить его из тюрьмы, помочь ему через кого-то из моего окружения, через друзей-мафиози или как-то еще.

– Я ничем не могу тебе помочь, ты же не оружейный склад ограбил. Все намного серьезней. Здесь замешан Белый дом! – напомнила я ему. – А где ты был, когда мне нужна была твоя помощь, чтобы дать отпор Уолтерсу в Майами?

Я любила Фрэнка Смита и не хотела причинить боль Эдди, не могла бросить Луиса и отдавала себя работе на Дядюшку Аля.

Стерджис провел в тюрьме тринадцать месяцев. Пока Фрэнк сидел, он чувствовал себя брошенным, в нем накопилась досада за то, что его предали власти, на которые он работал десятки лет. А меня ЦРУ снова попыталось завербовать. В нашем доме я встретилась с Джоном Эффенито, который хотел, чтобы я перестала сотрудничать с ФБР и снова стала работать на «контору»[6]. Он уверял меня, что я должна сделать это во имя национальной безопасности, чтобы помочь в деле, связанном с расследованием Уотергейтского скандала. Его визиты ставили под угрозу мою миссию, и я рассказала об этом Дядюшке Алю, который однажды остановил Эффенито в вестибюле, когда тот направлялся ко мне. Дядюшка Аль сказал, что я работаю на него, и Эффенито в конце концов оставил меня в покое.

Соединенные Штаты, ящик Пандоры

Уотергейт стал самой мощной волной, с которой ничто не могло сравниться. Это было настоящее цунами, которое потрясло Соединенные Штаты, где после убийства братьев Кеннеди, Уотергейта и последовавшей за ним отставки Ричарда Никсона открылся настоящий ящик Пандоры. Много раз говорили, что тогда страна потеряла свою невинность. Да и где уж было ее сохранить: стали известны многочисленные злоупотребления ЦРУ и ФБР, связи с мафией, в которых погрязли первые лица правительства, и тайные заговоры против лидеров других стран, к которым, бесспорно, был причастен Вашингтон. Мишени были различны: от Фиделя Кастро на Кубе до Рафаэля Трухильо в Доминиканской Республике. Все было очень запутано, однако обнаружились неопровержимые доказательства. Становилось ясно, что истинные обстоятельства убийства Кеннеди совсем не похожи на то, что утверждалось до этого.

Тогда начали проводить расследования, была создана так называемая комиссия Рокфеллера, которая в 1975 году попыталась пролить свет на некоторые детали убийства. В том же году свое расследование начала другая комиссия Сената, известная как комиссия Чёрча. В одном из ее четырнадцати докладов был изложен план использования сицилийской мафии для убийства Фиделя, разработанный директором ЦРУ Алленом Даллесом и одобренный Эйзенхауэром.

Для сил, которые до этих пор держались в тени, Стерджис наверняка был одним из самых ужасных ночных кошмаров. Это был человек, который мог многое рассказать – многое из того, о чем следовало молчать. Он привык действовать, как ему заблагорассудится, что делало его непредсказуемым, а значит, опасным, особенно после того, как он отсидел в тюрьме и почувствовал себя преданным. Как я уже успела убедиться, он остался таким же эгоистом, который руководствовался лишь своими собственными интересами, и был настоящим «солдатом удачи». Придумав план того, как можно было поживиться и отомстить, он решил использовать меня как пешку, которой можно было с легкостью пожертвовать.

Рассекречена

В один из майских или июньских дней 1975 года Мэнни Родригес, наш швейцар, сказал мне, что какой-то журналист спрашивал Мариту Лоренц, хотя я тогда была мисс Юраситс. Когда я связалась с репортером, Полом Мескилем, я поняла, что Стерджис выложил ему всю историю, включив в свой рассказ и сведения обо мне, и даже снабдил его нашей с Фиделем фотографией. Я поговорила с Фрэнком и заявила, что вне себя от злости, потому что операция по шпионажу за советскими дипломатами была в самом разгаре, а он рисковал сорвать ее. Когда я спросила, что он замышляет и какого черта он рассказал обо мне прессе, он ответил с сарказмом:

– Мы квиты. Ты не убила Фиделя, а я предупреждал, что после этого тебе не будет покоя.

Он расставил для меня ловушку, а я сама попалась в нее. Я оказалась врагом самой себе. Связавшись с Мескилем, я попыталась выудить у него информацию, чтобы понять, что ему известно. Хотя я всего лишь подтвердила то, что сказал ему Стерджис, Мескиль воспользовался нашим разговором и стал утверждать, что я дала ему интервью. Несколько дней спустя, в воскресенье, 20 апреля 1975 года, в одной из статей под названием «Мата Хари, которая обманула Кастро» из серии «Секреты ЦРУ» появились мое фото и моя история. Увидев газету в киоске, я поняла, что мне пришел конец. Первым, о ком я подумала, был Фрэнк Смит, мой любовник-полицейский, потом я вспомнила о Луисе, хотя он не знал подробностей моей жизни. Я вернулась домой с экземпляром газеты, положила его на стол и сказала мужу, который вел себя как ни в чем не бывало:

– Все кончено. Разве ты не понимаешь, что это значит? Операция провалена. Теперь все в доме узнают, кто я.

Я не ошиблась: все рухнуло. Как только моя история была обнародована, мое прошлое и моя личность раскрыты, все жильцы из Советского Союза переехали в другой дом, в районе Ривердейл.

Постепенно наши отношения с Пино настолько ухудшились, что он даже поднял на меня руку и выстрелил в мою сторону из пистолета 38-го калибра, который всегда носил с собой.

Хотя мы оформили официальный развод только 22 января 1976 года, расстались мы с Луисом раньше, и он быстро нашел мне замену: девушку, которая танцевала полуголой в баре на Второй авеню. Она переехала к нему, и ей досталось все: моя мебель, моя одежда и мой муж. Я тяжело переживала наш разрыв, о котором сожалею до сих пор. Я знаю, что совершила ошибку. Лучше бы я осталась с человеком, которого по-своему любила, с которым мне было хорошо и в какой-то степени спокойно. Я никогда не хотела причинить ему боль. Кроме того, маленький Марк очень тяжело перенес его уход. Хотя его боль со временем переросла в презрение, потому что Луис впоследствии отказался от сына, плохо к нему относился и оставил нас совершенно одних, не выделяя никаких средств даже на содержание и образование ребенка.

Раздавлена

В то время, когда мой мир разваливался на кусочки, я как-то прогуливалась по мосту через пролив Ист-Ривер и увидела объявление о сдаче жилья на 88-й Восточной улице, 512. Предлагали маленький дом с садом, который я сняла, не раздумывая. Эдди, с которым я по-прежнему встречалась, обрадовался, потому что мы снова могли проводить больше времени вместе. Он помог мне, оплатив аренду на год вперед. Позже, когда он занял достаточно высокое положение в преступной группировке кошер ностра, он основал страховую компанию «Леви, Алдер и Кохен» и купил пентхаус на Нью-йоркской авеню, 1725, где я временами жила.

Я начала встречаться с Пино Фаджано, бандитом, который угрожал мне, после того как на Марка напали крысы. Мы с ним время от времени виделись в нашем старом доме, потому что он все так же работал на менеджера по недвижимости. Я не очень ясно понимаю, как и почему, но я стала его любовницей. Я знала, что Пино опасен, но в нем было что-то притягательное, пробуждающее любопытство. Он был сицилийцем, хотя утверждал, что родом из Ливии. Несмотря на невысокий рост, Фаджано имел приятную наружность: темные волосы, пронзительный взгляд. Конечно же эти отношения были ошибкой. Вдобавок ко всему, он был «мускулом»[7] мафии, заядлым игроком и имел серьезные проблемы с деньгами. Пино начал захаживать в пентхаус Эдди, требуя, чтобы тот подтасовывал результаты скачек.

Когда я спросила, что он замышляет и какого черта он рассказал обо мне прессе, он ответил с сарказмом:

– Мы квиты. Ты не убила Фиделя, а я предупреждал, что после этого тебе не будет покоя.

Постепенно наши отношения с Пино настолько ухудшились, что он даже поднял на меня руку и выстрелил в мою сторону из пистолета 38-го калибра, который всегда носил с собой. Мне пришлось обороняться: я выстрелила из своего собственного оружия, и в его пиджаке от Гуччи осталась дырка от пули. Я думала, что убила его, но он остался жив. В тот день, 20 июля 1976 года, он столкнул меня с лестницы, в результате чего я потеряла нашего ребенка. Я заявила в полицию, и 11 августа его арестовали, хотя в скором времени отпустили. Моника и Марк видели все, что произошло, и я поняла, что они не заслуживают такого кошмара. Поэтому я отправила их на несколько месяцев в Германию, подальше от такой жизни, в которой детям было не место.

Закон молчания

В те дни людей повально вызывали на допросы по делам о политических преступлениях. Тех, кто знал правду, иногда обнаруживали мертвыми. Наверное, они кому-то мешали, поэтому им было суждено унести тайны с собой в могилу. Например, мне в голову приходит Дороти Киллаген, журналистка, которая после убийства Кеннеди уехала в Даллас. В 1965 году, завоевав доверие Руби, убийцы Освальда, в тюрьме она взяла у него интервью и вернулась в Нью-Йорк, где вскоре была найдена у себя в квартире мертвой. Смерть наступила от передозировки алкоголя и барбитуратов, притом, что она никогда не злоупотребляла ни алкоголем, ни наркотиками. Кроме того, вспоминается убийство Сэма Джанканы, которое произошло 19 июня 1975 года в его доме в Чикаго. Следователи комитета Чёрча хотели вызвать его для дачи показаний, но не успели: он был убит несколькими выстрелами, несколько из них были сделаны в область рта. Посыл был ясен, как никогда.

Закон молчания все еще действовал. 7 августа 1976 года в бухте Дамфолдинг, рядом с Майами, нашли бочку, перевязанную цепями, с множеством дырок. Когда ее открыли, то обнаружили труп Джонни Росселли, того самого «Мистера Голливуда», который дал мне таблетки, чтобы отравить Фиделя. В 1975 году он два раза давал свидетельские показания в комитете Чёрча в связи с этим покушением на убийство и его связями с мафией и ЦРУ. В апреле 1976 года он также дал показания: на этот раз по делу о предполагаемом заговоре против Кеннеди. Сенаторы хотели вызвать его еще раз, однако он пропал 28 июля, а затем его труп нашли в бочке, без ног, с признаками удушения и следами применения огнестрельного оружия. Некоторое время спустя я нашла у себя под дверью новостную статью об убийстве Росселли и записку «Очередь за тобой». Этих угроз было достаточно, чтобы полиция Нью-Йорка установила наблюдение за моим домом, а сенатор Ричард Швайкер, член Комитета по разведке Верхней палаты, по приказу которого меня допрашивали после смерти Росселли, попросил Министерство юстиции о предоставлении мне и моим детям защиты. Я всегда думала, что за этими убийствами стоял Пино. Он проник в мой дом и украл документы, а также записи телефонных переговоров, которые я могла использовать в качестве защиты как от него, так и от Эдди. Можно было предъявить их адвокатам или издателям, которые начали проявлять интерес к моей истории, или следователям Конгресса, с которыми я установила контакт в 1975 году.

Вторая поездка в Мадрид

В то нелегкое время на меня, ко всему прочему, давила Моника, которая хотела встретиться с отцом. В конце концов я сдалась, и мы отправились в Испанию. В феврале 1977 года мы вернулись в Мадрид, но, в отличие от прошлого раза, нам не было известно, где жил Маркос: он купил себе дом, и у нас не было его нового адреса. Мне пришло в голову, что начать поиски можно с американского посольства. Я была уверена, что они следили за каждым его шагом. Но когда я запросила сведения, мне сказали, чтобы я даже не думала о попытках связаться с ним, ясно дав понять, что они против нашей встречи, хотя я объясняла, что если мы не увидимся, у меня не будет средств даже на то, чтобы вернуться в Соединенные Штаты.

Моника настояла на том, чтобы не сдаваться так просто, и мы отправились в посольство Венесуэлы. Моя дочь была пятнадцатилетней девочкой-подростком и пустила в ход все свои женские чары, чтобы пофлиртовать с молодыми чиновниками. Именно ей удалось раздобыть адрес Маркоса. Оказалось, что он жил в особняке в районе Ла-Моралеха. Мы вышли из посольства окрыленные, решили вернуться в гостиницу и на следующий день сделать сюрприз Маркосу, явившись к нему домой. Это было ошибкой.

Утром в номер постучали. Открыв дверь, мы увидели двух здоровенных американских морпехов с огромными автоматическими винтовками, которые приказали нам следовать за ними. Отказываться или сопротивляться было бесполезно. Они забрали сумку и увели Монику, а меня схватили за руку. Нас доволокли до машины, которая стояла наготове, и отвезли в аэропорт. Напрасно я всю дорогу возмущалась, пытаясь объяснить, что ни в чем не виновата, что не нарушила никакого закона. Нас посадили в самолет, на котором не было названия авиалинии, и вышвырнули из страны, сказав, чтобы я больше не смела туда соваться. Через пару недель я получила от американского правительства, а точнее, от Госдепартамента, счет на три тысячи долларов за авиаперевозку и уведомление о том, что в случае неуплаты мне не продлят загранпаспорт.

Моника выплакала все слезы, повторяя, что хочет хоть раз увидеть отца. В ее душе образовалась невосполнимая пустота, а в сердце навсегда поселилась горечь утраты. Маркос Перес Хименес умер 20 апреля 2001 года в Мадриде. Их встрече не суждено было состояться.

Убийца по призванию

Итак, мы снова в Нью-Йорке. Через несколько месяцев после нашего возвращения мне несколько раз позвонил Фрэнк Стерджис, который после выхода статей снова начал крутиться около меня и часто досаждать мне звонками. На этот раз Фрэнк потребовал, чтобы я снова начала работать с ним. Он ехал в Анголу, где собирались войска для поддержки Фиделя. Стерджис хотел, чтобы я внедрилась туда и раздобыла нужные сведения, уверяя меня, что за задание хорошо заплатят. Фрэнк предпринял как минимум две попытки уговорить меня, один раз позвонив из Парижа, а второй – из Лиссабона. Я отказалась ехать, потому что никоим образом не хотела участвовать в его делах, а еще и потому, что из Анголы мне позвонил Джон Стокуэлл, командующий военным подразделением ЦРУ, и предупредил, что мне не стоит приезжать.

Мне стоило предвидеть, что мой отказ повлечет последствия, притом не только для меня. В отместку Фрэнк начал вынюхивать, чем занимается Эдди, и ему не составило труда выяснить, что у адвокатской конторы «Леви, Адлер и Кохен» полно нарушений. То, что власти как раз в тот момент начали расследование и возбудили уголовное дело, явно не было простым совпадением. В результате Эдди был арестован и осужден за мошенничество, когда стало известно, что миллионы долларов, которые он получил за липовые страховки, на самом деле осели на счетах в швейцарских банках и других местах. Из тюрьмы, где он отсидел два года, Эдди отправил мне письмо, в котором «поблагодарил» за то, что я вывела на его след своих «коллег из ЦРУ». Я не сомневаюсь, что так оно и было, потому что Стерджис однажды сказал мне без всяких угрызений совести:

– Я разделался с твоим дружком, потому что ты не захотела поехать в Анголу.

Его слова заставили меня вновь вспомнить о Рорке, и я язвительно спросила:

– Точно так же, как ты разделался с Алексом?

На это он ничего не ответил, но я до сих пор уверена, что это его рук дело. Убивать было призванием Стерджиса. Я точно знаю, что он убил Роландо Масферрера, «Тигра»[8], который погиб в октябре 1975 года при взрыве машины. Я заявляю об этом с такой уверенностью, потому что Фрэнк сам мне в этом признался.

Во время наших разговоров он часто напоминал, что мне следует держать язык за зубами, и дополнял свои просьбы недвусмысленными намеками, говоря «сама знаешь, в чем мы замешаны». Ясно было, что он хочет спасти собственную шкуру. По одной из линий расследования комиссия Рокфеллера рассматривала возможность того, что Фрэнк и Говард Хант вместе находились в Далласе, хотя в своих показаниях под присягой оба отрицали это. Однако Гейтон Фонзи, который работал на одного из сенаторов комитета Чёрча, провел расследование, результаты которого опровергали их слова. Он перечитал материалы Мескиля и нашел потенциальное подтверждение своих подозрений в том, что Стерджис и Хант – для меня Фьорини и Эдуардо – дали ложные показания. Я могла подтвердить, что они были вместе не только в парке Эверглейдс, но и в городе, где был убит Кеннеди.

Нас посадили в самолет, на котором не было названия авиалинии, и вышвырнули из страны, сказав, чтобы я больше не смела туда соваться.

Фонзи, с которым я поговорила, пока он еще работал на комитет Чёрча, в конце концов перешел в спецкомитет по расследованию политических убийств, который в 1978 году начал расследовать убийство Кеннеди. Фонзи стал приходить в квартиру на 88-й улице с Элом Гонсалесом, другим следователем из этого комитета, чтобы допрашивать меня и изучать документы. Фрэнк начал звонить все чаще. Он утверждал, что Фонзи на самом деле работает на ЦРУ, и продолжал настаивать на том, чтобы я молчала, а если даже и говорила, то только так, как нужно ему, умалчивая об интересующих их подробностях. В этом мире, где никому нельзя доверять, где человек практически беззащитен, я и Фрэнк, два «старых пса», оба записывали наши разговоры, не предупреждая другого.

Стрелок в школьной форме

Я думала, что эти записи обеспечивают мне защиту, и не обращала особого внимания на происходящее в собственном доме. Моника уже была подростком и чувствовала, что Фрэнк опасен, говорила, что «у него глаза мертвеца». Она заметила, что в разговоре с ним я часто произносила фразы типа: «Когда меня уже не станет…» Моя дочь ясно видела, что я боялась чего-то непоправимого, и думала, что именно Фрэнк угрожал убить меня. Она объявила свою собственную войну после того, как услышала один из телефонных разговоров и решила, что Стерджис покончит со мной, чтобы я не сказала лишнего Фонзи.

Я уже научила своих детей обращаться с оружием, чистить, разбирать и заряжать его. Моника, которая училась в Лойольской католической школе на Парк авеню, где училось много детей гангстеров, через брата одной из подруг раздобыла пистолет 22-го калибра с емкостью магазина в семь патронов. С оружием в руках она чувствовала, что ее «долг» – защитить мать, поступив так, как она «считала нужным». Она божилась, что не будет убивать Стерджиса, а только хочет «припугнуть его». Моя дочь все хорошо продумала: она знала, что наказание для несовершеннолетних более мягкое, чем для взрослых.

31 октября 1977 года Моника затаилась между машинами перед домом, поджидая Стерджиса. Наверное, кто-то из соседей увидел ее с пистолетом в руке и вызвал полицию. Фрэнк Смит, мой любовник, которому я позвонила после того, как Моника связалась со мной и рассказала о своих планах, уже предупредил полицейских. Моя дочь сбежала, в результате был объявлен план-перехват: улицы перекрыли и в конце концов загнали ее в угол. Моника потребовала, чтобы переговоры о ее сдаче вел один агент, которого она знала благодаря моей работе, Терри Максвигин – для нее дядя Терри. Он выручил ее. Как рассказала Моника, Терри достал пули из пистолета и вытер его. Уже безоружную, ее задержали и повезли в полицейский участок. На ней была школьная форма.

Он кинулся к одному из окон и начал бить в него, вопя: «Я убью тебя! Тебе не жить!» Кричал он, кричала я, мои дети, Чармэн.

Несколько часов спустя ко мне пришел Стерджис. Он был задержан и обвинен в оказании давления и запугивании, а именно «в запугивании с целью принуждения потерпевшего к отказу от дачи свидетельских показаний перед законным органом власти», то есть специальным комитетом Конгресса.

Его поместили за решетку и назначили крупный залог в размере двадцати восьми тысяч долларов, который был позже уменьшен до десяти тысяч. Хотя судья снял все обвинения и 4 ноября Стерджис был отпущен на свободу, он снова появился на первых полосах газет.

Оказалась под охраной и снова натерпелась страху

Моей жизни угрожала достаточная опасность, чтобы власти решили приставить ко мне охрану. Посреди ночи меня и моих детей забрали из дома вместе с Чармен Бернс, подругой моих беззаботных дней. Милая и симпатичная девушка родом из Нового Орлеана случайно оказалась у меня дома, зашла в гости. На самолете нас доставили куда-то во Флориду, в район Майами Спрингс, где располагались несколько тайных домов. Нам запрещено было уезжать оттуда. Будучи заложником поневоле, ради твоей же собственной безопасности, ты вынужден жить в полном неведении: никто ничего тебе не говорит и не объясняет. На вопросы о том, когда это закончится, единственное, что они могут ответить: «Когда все уляжется».

Моя дочь все хорошо продумала: она знала, что наказание для несовершеннолетних более мягкое, чем для взрослых.

Может показаться, что с охранниками, дежурящими по двое, тебе не о чем беспокоиться, но не в моем случае. Однажды произошло событие, не имеющее никакого отношения к тому, что мне угрожало, однако моя жизнь оказалась в опасности. Как-то раз в пятницу вечером агенты ушли в бар, и мы остались без охраны. В дом вломился какой-то сумасшедший, сбежавший из психиатрической лечебницы. Изнасиловав и убив жену одного из охранников в другой квартире – об этом я узнала позже – он пробрался к нам. Я спала, а проснувшись, увидела, как он, обнаженный, идет на меня с ножом, бормоча пошлости и поглаживая себя, собираясь надругаться надо мной. Я не могла шевельнуться от ужаса, но, поняв, что он не был наемником Стерджиса, начала спокойно разговаривать, притворяясь, что собираюсь удовлетворить его потребности, уговаривая его всего лишь перейти в другую комнату. Из груды одежды я достала складной нож, который всегда был при мне, раскрыла его и набросилась на этого ненормального, нанеся ему четыре поверхностных ранения, которые, тем не менее, оказались достаточно глубокими, чтобы он начал истекать кровью. В истерике, не помня себя от страха и отвращения, я стала звать таможенника, Стива Цукаса, на которого тогда работала информатором, все еще продолжая наносить удары ножом. Извращенец попятился прочь из дома и в конце концов упал на землю, а я смогла закрыть дверь. Тогда он кинулся к одному из окон и начал бить в него, вопя: «Я убью тебя! Тебе не жить!» Кричал он, кричала я, мои дети, Чармен. Я позвонила по телефону экстренной связи, который был в доме, умоляя о помощи. Тут же появились десятки агентов в машинах без номерных знаков. Войдя, они застали меня, остолбеневшую, не в силах разжать кулак, чтобы выпустить нож из руки. Я сделала это только тогда, когда увидела Монику и поняла, что этот сумасшедший не прорвался к ней в комнату и не напал на нее. Мы все были живы и невредимы, однако нам потребовалось немало успокоительного, чтобы пережить этот кошмар.

Зеленая тетрадь

Иллюзия нашей, казалось бы, гарантированной безопасности развеялась как дым. Тогда нас поселили в номер люкс на верхнем этаже одной из гостиниц Майами, где мы прожили несколько дней. Я была душевно истощена и вдобавок переживала за маму, которая осталась одна в Нью-Йорке. Ей пришлось лечь в больницу после того, как она непонятным образом заболела. Но мы не знали, сколько еще пройдет времени, прежде чем нам можно будет свободно перемещаться. Я не знала, что нас ждет впереди. Цукас дал мне маленькую детскую тетрадь зеленого цвета, предложив, чтобы я проводила время с пользой, записывать туда свои мысли. По его словам, это лучшая терапия, которую только можно себе представить. Хотя все было не так просто, как могло показаться: у него был свой интерес. Цукас хорошо знал Фрэнка Стерджиса, которого ему довелось однажды арестовать: он рассказал мне о сети наркотрафика из Мексики, где не обошлось без моего старого знакомого. Ему также было известно о поездке в Даллас, и Цукас признался мне, что собирался отправить тетрадь с моими записями в Вашингтон, в специальный комитет по расследованию политических убийств.

За несколько дней я исписала двадцать шесть страниц воспоминаниями о поездке в Даллас, о моей матери, о Фиделе, о Маркосе Пересе Хименесе, о предательстве проклятого Дэвида Уолтерса. Мне и вправду стало легче: я начала возвращаться к нормальной жизни и почувствовала себя лучше. Мне пришло на ум, что можно сделать новые документы, воспользоваться какой-нибудь программой по смене места жительства, даже сделать пластическую операцию. И начать жизнь с чистого листа. Сказав «я осталась совсем одна», я спросила, можно ли отправиться на Кубу. Я сказала просто шутки ради, ведь знала, что откажусь: мне совершенно не хотелось возвращаться в Аризону, но я чувствовала, что должна: нужно было ухаживать за мамой, я не хотела оставлять Фрэнка Смита, а также у меня была несуразная, но в то же время устоявшаяся жизнь с Эдди.

Мой первый конец

Первое, что я сделала по возвращении в Нью-Йорк, – забрала маму из больницы «Ленокс Хилл», где она лежала, и отвезла ее в дом к Эдди. Я переделала одну комнату под больничную палату, почти точь-в-точь как настоящую. Мы так и не узнали, что именно случилось, но я всегда подозревала, что это были грязные проделки Фрэнка Нельсона и Стерджиса, как же без него. Пока я была под защитой охраны, мама пожаловалась на плохое самочувствие и решила, что ее, должно быть, продуло под кондиционером. Два Фрэнка отвезли ее к врачу на Парк авеню. Как она мне потом рассказала, ей что-то вкололи, после чего появились признаки паралича, и все тело перестало ее слушаться, хотя мозг продолжал работать абсолютно нормально. Даже ее постоянный лечащий врач, как и я, думал, что вещество, которое ей дали, повлияло на нервную систему. Моника тоже считала, что в этом ненужном уколе содержался какой-то яд. В любом случае, она быстро угасала, и так как я не хотела сдавать ее в дом престарелых, то наняла сиделку, которая мне помогала, потому что мама была прикована к постели, а я хотела обеспечить ей самый лучший уход. Когда могла, я вывозила ее в инвалидной коляске прогуляться вдоль пролива Ист-ривер, делала ей прическу, иногда мне даже удавалось рассмешить ее.

Она умерла у меня на руках 7 декабря 1977 года. Это означало конец не только для нее, но и для меня, частичка меня умерла вместе с ней. Я лишилась своей опоры и поддержки, единственного в жизни человека, с которым могла поговорить по душам, хотя мы часто спорили: она была недовольна моими решениями и была не в силах справиться с неподъемным грузом ответственности, который я взвалила на ее плечи.

Я безутешно зарыдала: там было фото трех– или четырехлетнего мальчика, как две капли воды похожего на Фиделя. Я сразу поняла: она все это время знала, что мой первенец выжил.

Я обнаружила, что у мамы было много секретов – открывшаяся правда причинила мне немало боли. Когда я начала разбирать сумки, где хранилось много памятных вещей, некоторые еще с двадцатых годов, то наткнулась на спрятанный в одной из подкладок конверт, на котором было написано «Ягодка» – так она ласково называла меня. Открыв его, я безутешно зарыдала: там было фото трех– или четырехлетнего мальчика, как две капли воды похожего на Фиделя. Я сразу поняла: она все это время знала, что мой первенец выжил.

Сначала я была в ярости, меня разрывало изнутри. Как она посмела скрыть это от меня? Как она могла спокойно смотреть, как меня терзают сомнения? Она не имела права!

Немного успокоившись, я прочитала записку, написанную, судя по всему, не так давно: в ней упоминались Моника и Марк, который родился всего восемь лет назад. Мама убеждала меня в том, что мне стоит посвятить себя заботе об этих двух детях и не переживать по поводу первенца, уверяла, что с ним все хорошо. Вновь и вновь перечитывая эти строки, всматриваясь в фотографию, думая о малышке Монике и «Пчелке», я понемногу успокаивалась и начинала понимать ее мотивы. Думаю, что она сделала это ради меня – чтобы я не сошла с ума. Наверное, на ее месте я поступила бы точно так же. Я поняла, что она сделала так из лучших побуждений, и простила ее, ведь любила больше всех на свете.

Одно я знала точно: я не могла жить без нее. Я была подавлена, разбита и потеряна. Начиная с тех пор я чувствовала себя абсолютно несчастной. Моника, с которой мы столько времени проводили вместе, когда она была подростком, уверена, что это стало переломным моментом, с которого все покатилось по наклонной: нас преследовали одни несчастья. Мы всегда жили в относительном достатке, а теперь оказались за чертой бедности. Мы вынуждены были терпеть лишения, остались без крова, нас выгоняли из жилья за неуплату, а иногда наступали отчаянные дни, когда не хватало денег даже на еду.

Напрасное бегство

Смерть мамы стала большим потрясением: у меня земля ушла из-под ног. А мне, как никогда, нужна была поддержка. Усиливалось напряжение в связи с расследованием убийства Кеннеди, и я разрывалась между разными структурами, которые требовали от меня прямо противоположного. Я не только не хотела снова столкнуться со Стерджисом и кубинцами, но и боялась, что данные мной показания могут быть использованы против меня самой и мне предъявят обвинение в ограблении оружейных складов. Единственное, что пришло мне в голову, – сбежать.

Я забрала детей и уехала с ними на Багамы, надеясь, что там до меня не дойдут повестки в суд. Однако море оказалось не такой уж надежной преградой: меня продолжали искать. Мой брат Джо настоял на том, чтобы я вернулась, напомнив, что за неявку в суд меня могли посадить в тюрьму. В то время он тесно общался с Говардом Бейкером, республиканским сенатором от штата Теннесси, который в 1973 году задал ключевой вопрос по расследованию Уотергейтского скандала: «Что знал президент и когда он это узнал?» – этот вопрос привел к тому, что Никсону пришлось уйти с поста президента. Вдвоем они убедили меня, что то, что я уклоняюсь от федеральных повесток, вызывает подозрения и наводит на мысли о моей виновности, и мне придется прятаться всю жизнь. Меня в любом случае будут преследовать и в конце концов посадят. Бейкер нашел для меня адвоката, и я вернулась, готовая дать показания, хотя мой юрист, Лоуренс Кригер, который занимался вопросами недвижимости Тедди Кеннеди, не вызывал у меня ни малейшей симпатии. Он добился того, чтобы я могла говорить, не боясь скомпрометировать себя: мне предоставили свидетельский иммунитет 78/0136 от 1 мая 1978 года.

В конце того месяца я отправилась в Вашингтон на самолете с детьми и двумя щенятами, совсем недавно ставшими членами нашей семьи. Как только мы приземлились, нас встретил агент и проводил до такси. Когда он спросил, куда мы едем, Марк сказал первое, что пришло в голову, – так мы оказались в отеле «Ридженси».

Спецкомитет Палаты представителей по расследованию убийств

Почему мне пришлось вернуться и дать показания перед Конгрессом столько лет спустя? В 1976 году был создан комитет, в некотором смысле объединивший комиссию Чёрча и комитет Швайкера, которые занимались расследованием убийства Джона Кеннеди, его брата Роберта и Мартина Лютера Кинга. Конечно же основное внимание было сосредоточено на убийстве президента. Когда в 1964 году комиссия Уоррена пришла к заключению, что Ли Харви Освальд действовал в одиночку, многие люди стали возмущаться, требуя правды.

Спецкомитет Палаты представителей по расследованию убийств начал свою работу благодаря общественному давлению и сотням статей, документальных фильмов и книг, вышедших в свет в том же 1963 году. Строились предположения о заговорах, зародившихся в самом сердце государства. Сначала покончили с Кеннеди, а потом расправились с Мартином Лютером Кингом. Комитет проводил расследование до 1978 года и в 1979 году опубликовал окончательное заключение.

31 мая 1978 года мы пришли в Капитолий. Дети сели на скамейки, каждый держал в руках по щенку. Начался допрос, в котором участвовали тридцать шесть членов Конгресса. В их распоряжении уже была зеленая тетрадь, которую я написала по предложению Цукаса, хотя ту часть, где я называла имена агентов ЦРУ, вычеркнули, якобы в интересах национальной безопасности. К возмущению членов комиссии, Фонзи тоже кое-что вычеркнул и сделал пометки. В комнате был диапроектор, на фотографиях, которые он демонстрировал, я смогла узнать, например, Оззи (так назвался Ли Харви Освальд во время нашей встречи в Эверглейдс). Допрашивали меня дотошно, ни одна мелочь не ускользнула от их внимания: расспрашивали о Фиделе, об ограблении оружейных складов, о поездке в Даллас… Некоторые следователи сильно давили, допрашивали безжалостно, придираясь к моим показаниям и пытаясь сбить с толку. Но я успокоилась, когда один из них, Кристофер Додд, самый напористый, извинился передо мной в коридоре во время одного из перерывов.

– Простите, я знаю, что вы говорите правду.

Именно Додд был одним из членов комитета, опубликовавших ноту, в которой они выразили несогласие с окончательными выводами комитета. Согласно заключению, «Ли Харви Освальд выстрелил в президента Джона Кеннеди три раза», «вторая и третья пуля попали в президента», «третья оказалась смертельной». Додд объяснил, что проголосовал против, потому что баллистические испытания винтовки Манлихер-Каркано, которую предположительно использовал Оззи, исключали возможность последовательных выстрелов из оружия данной модели.

Допрашивали меня дотошно, ни одна мелочь не ускользнула от их внимания: расспрашивали о Фиделе, об ограблении оружейных складов, о поездке в Даллас…

Кроме того, основываясь на показаниях двадцати свидетелей и одной аудиозаписи, комитет пришел к выводу, что имел место четвертый выстрел, а значит, был второй стрелок. Смерть Кеннеди, возможно, наступила в результате сговора группы лиц, однако «личность соучастников и их количество установить не удалось». Категорически отрицалась причастность ЦРУ, ФБР и Секретной службы США. Чуть менее настойчиво, ссылаясь на имеющиеся доказательства, они утверждали, что ни советское, ни кубинское правительства не были вовлечены. Согласно другому выводу, антикастровские эмигрантские организации и организованные преступные группировки также не были причастны, хотя комитет не отрицал «возможности» участия «отдельно взятых лиц», связанных с эмигрантскими организациями или с мафией.

Я просто выполнила то, что считала своим долгом. Дав показания в суде, я направила заявление о внесении изменений: я перепутала дату предполагаемой встречи с Освальдом, так как находилась под давлением. Они хотели поставить под сомнение надежность моих показаний. Когда все закончилось, я вздохнула с облегчением.

Сейчас я со смехом вспоминаю некоторые подробности, как, например, ту, о которой любит говорить Моника. Так как я хотела выглядеть элегантно и презентабельно в зале суда, я обратилась к своему нью-йоркскому соседу, которого мы ласкового называли «барахольщик», потому что его квартира была настоящим складом краденого. Там было полно всякого добра, в том числе и деликатных тканей, привезенных из Азии, из которых мне сшили костюм на заказ. Я пришла в Капитолий, разодетая, как настоящая леди, в темном костюме, материал для которого был добыт отнюдь не чистыми руками.

9

Дети Кубы

После того как я дала показания перед Конгрессом, я какое-то время работала на нью-йоркскую полицию. Но корабль моей жизни снова поджидала буря. За Моникой несколько лет во время всей этой неразберихи присматривала бабушка, всегда окружавшая ее заботой и вниманием. Я с моей суматошной жизнью и непростым окружением была не в состоянии привнести спокойствие в жизнь своей дочери. Сейчас у нее наступил трудный возраст, и наши отношения стали очень натянутыми. Как-то раз Моника заявилась домой, на 88-ю улицу, пьяная. Я разозлилась, кажется, даже подняла на нее руку, и она убежала из дома. Несколько дней я не находила себе места, не зная, где Моника. Мне пришлось снова обратиться к Пино Фраджиано и попросить, чтобы он взялся за ее поиски.

Но через пять дней Моника сама вернулась домой. Ей пришлось настрадаться: она ушла вместе со своей знакомой, которая приютила ее у себя в Бруклине, разрешив немного пожить. Однажды Моника увидела в комнате мужчину, который ждал ее, и ее «подруга» заявила: «Пришло время платить за гостеприимство». Моника поняла, что ее ждет. Она через меня знакомилась с «мамочками» и «ночными бабочками», которых до сих пор вспоминает с теплотой и даже восхищением: это были симпатичные и приветливые женщины. Ей не довелось видеть, как они торговали своим телом. Моника выбежала оттуда, чуть не попав в лапы мира проституции.

У нас были проблемы с деньгами. Поэтому когда Томас Гинзбург, один из создателей журнала The Paris Review, который тогда возглавлял издательство Viking Press, предложил мне написать книгу о моей истории, я восприняла это как дар свыше. Гейтон Фонзи, который проводил расследование для Конгресса, тоже был весьма заинтересован в том, чтобы издать книгу, но я не хотела, чтобы это делал он. Я думаю, что приняла правильное решение, потому что через несколько лет, когда он написал книгу «Последнее расследование», где описал детали убийства Кеннеди, мой образ в ней вышел не очень. Тем более контракт, который предложил Гинзбург, был очень выгодный – на 340 000 долларов. Поэтому я согласилась, взяла 75 000 долларов в качестве аванса, купила машину и поставила ее перед домом в Дарьене, штат Коннектикут, Мэйвуд Роуд, 86. Мы с Моникой и Марком переехали в этот красивый дом. Теперь можно было заниматься садом и разводить животных, которых я так любила: свиней, коз, уток и лошадей.

Я вела размеренную жизнь, о которой можно было только мечтать. Но мое прошлое не позволяло мне превратиться в обычную домохозяйку. Мои друзья-мафиози, например, иногда пользовались домом, чтобы прятать грузовики, на которых они незаконно перевозили топливо, – в те времена наступил второй нефтяной кризис. Кроме того, даже после переезда меня не перестали преследовать. Ведь я предстала перед Конгрессом, готовая ответить на все вопросы и открыто назвать имена людей, которые хотели бы остаться неузнанными. Вдобавок ко всему, я собиралась написать книгу. Как-то раз Моника делала уроки на кухне, и на ней была моя рубашка. Вдруг в окно влетела пуля и чуть ее не убила. Мы так и не узнали, кто стрелял, только слышали, как неизвестный скрылся на мотоцикле. Потом я нашла почти всех своих животных мертвыми. Я была точно уверена лишь в том, что это была не мафия.

Однажды Моника увидела в комнате мужчину, который ждал ее, и ее «подруга» заявила: «Пришло время платить за гостеприимство».

Травля не прекращалась, а мне с трудом удавалось вовремя выплачивать ипотеку: хотя я и начала писать книгу, дело застопорилось, и издательство потеряло интерес. Все, чего они хотели от этой книги, – воскресить идею о том, что убийство Кеннеди обстояло совсем не так, как рассказали народу. Они собирались поместить на обложку фото, которое Алекс Рорк сделал в Эверглейдс. На этой фотографии были Стерджис, Хемминг, я, Оззи и другие. Проблема была в том, что у меня имелась только одна хорошая копия той фотографии, но я отдала ее сенатору Бейкеру. Другая копия была хуже по качеству, и ее, вдобавок ко всему, украл Пино, когда вынес документы и записи из моего дома.

В результате я решила вернуться в Нью-Йорк, в свой прежний дом на 88-й улице. Единственное, что меня удерживало, – коза и лошадь, оставшиеся в живых после нападения, поэтому я решила взять их с собой в город. Держать козу в доме – что-то из ряда вон, однако с этим я могла справиться. А вот с лошадью было гораздо сложнее, поэтому я решила отдать ее. Я попросила Фрэнка Смита, моего любовника-полицейского, чтобы он раздобыл прицеп для перевозки лошадей, а я отвезла бы ее из Коннектикута в Нью-Йорк и пристроила в зоопарк. Но когда я приехала, зоопарк был закрыт. Я была в полной растерянности и решила оставить ее на привязи возле дома, но полиция сказала, что так не положено. Когда я объяснила полицейским, что не знаю, что с ней делать, они в шутку предложили мне отвести ее домой к мэру. Они ляпнули это ради забавы, но мне показалось, что идея отнюдь не лишена здравого смысла. Так что я пришла к особняку Грейси, привязала лошадь к дереву, убедилась, что там у нее был доступ к траве и воде, и сказала одному из охранников, что это подарок для главы города.

Вернуться к Фиделю

Денежные трудности ставили меня в безвыходное положение. Единственный выход, который я видела, – обратиться к Фиделю, попросить у него помощи и вернуться на Кубу. Несколько раз я обращалась в кубинское представительство в ООН, чтобы ему передали письма. Я никогда не теряла надежды. Когда я выходила из здания представительства после одного из таких визитов, в меня выстрелил человек, маленького роста, рыжеволосый. Это был Ларри Вэк, перспективный агент ФБР, которого назначили одним из лидеров антитеррористических сил. Он хотел, чтобы я перестала посещать представительство и, кроме того, стала работать на него. В его планах было внедрить меня в антикастровскую террористическую организацию «Омега-7», которую основал в Нью-Джерси Эдуардо Аросена. У нее на счету уже было несколько покушений.

Травля не прекращалась, а мне с трудом удавалось вовремя выплачивать ипотеку: хотя я и начала писать книгу, дело застопорилось, и издательство потеряло интерес.

Я встречалась с Вэком несколько раз. Он мне никогда не нравился, потому что много пил – слишком много. Но вот чего я не смогу простить – того, что он посмел обидеть Монику. Мы с дочкой в очередной раз поссорились. Она поругалась со своим парнем и подругой и решила укрыться в доме Вэка, который жил в квартале Верхний Ист-Сайд на Лексингтон авеню. В этот день Вэк опять перебрал и попытался ее изнасиловать. Никогда ему этого не прощу.

Примерно в это время, в 1979 году, пошел слух, что Фидель собирается приехать в Нью-Йорк, чтобы выступить в ООН. Я окончательно убедилась в этом, когда у меня на пороге появились два агента секретной службы и сообщили, что мне приказано покинуть город. Они не хотели, чтобы возникли сложности во время визита Кастро, и дали мне три часа на сборы. Но я сказала, что у меня нет денег, так что мне выдали небольшую сумму наличными. Несмотря на то, что денег было совсем немного, я взяла детей и собак, собрала вещи, и мы отправились в Канаду. Мои письма к Фиделю остались без ответа, так что я не лелеяла ложных надежд. К тому же нужно было думать о детях. Я уже много раз размышляла о том, чтобы оставить все позади. И вот выпал шанс. Правительство собиралось оплатить мое путешествие на свободу. Хотя они планировали еще и растратить деньги налогоплательщиков на пару машин с четырьмя агентами, которые должны были сопровождать меня всю дорогу до самого Монреаля. В пути я решила еще раз попытаться связаться с Фиделем.

Поездка выдалась долгой и изматывающей. Как только пересекли границу, мы сразу же заселились в маленький французский отель, чтобы передохнуть. Затем, хотя за нами повсюду следовал хвост, мы поехали на улицу Пайн, 1415, где располагалось кубинское представительство. Я вошла с детьми, дала загранпаспорта, сказала, что моей жизни угрожает опасность, и объяснила, что я являюсь подругой Фиделя и хочу вернуться на Кубу вместе с детьми. Также я подписала бумагу, согласно которой в случае, если со мной что-то случится, мои дети будут под защитой Фиделя, и попросила, чтобы их отправили на Кубу.

В представительстве начали готовить документы, но сказали, что я должна была завершить процедуру и получить визы в Вашингтоне. Мне следовало передать это все в секцию интересов Кубы при посольстве Чехословакии на 16-й улице в Праге. Я так и сделала, хотя мне пришлось ждать в Канаде два или три дня, ожидая, пока Фидель, который 12 октября выступил в ООН, уедет из Нью-Йорка. Когда я пересекла границу США, меня допросили, но отпустили, и я пришла в чешское посольство в Вашингтоне. С собой у меня была сумка с множеством документов, подтверждавших взаимоотношения с Фиделем: фотографии, любовные письма и другие памятные вещи. Получив визы, я оставила свою сумку там. Я до сих пор сожалею, что рассталась с этим сокровищем.

Жить становилось все сложнее. Так как у нас не было денег, нам отключили свет, и мы остались ни с чем. Я была вынуждена обратиться в социальную службу и попросить, чтобы нам помогли с едой.

Когда я вышла из посольства, меня уже поджидал Вэк с другими агентами ФБР. Он пригрозил мне, что арестует за участие в сговоре, если я снова буду иметь дело с кубинцами. В свою защиту я сказала, что у него нет никаких юридических оснований для задержания, и, кроме того, на Кубе у меня были родственники. Я даже осмелилась заявить ему с иронией, что мы собираемся поехать на Кубу, чтобы провести исследование для учебного проекта Моники и что мы будем изучать «зеленую ядовитую смертоносную змею». Но на его лице не появилось ни намека на улыбку.

Но главной проблемой был не Вэк и не его люди. Загвоздка состояла в том, что у меня не было средств, чтобы улететь на Кубу, хотя документы были уже готовы. Мне ничего не оставалось делать, как вернуться с детьми обратно в Нью-Йорк. Приехав, мы обнаружили, что наш дом на 88-й улице ограбили и полностью сожгли изнутри. Нам некуда было больше податься, так что мы остались там. Жить становилось все сложнее. Так как у нас не было денег, нам отключили свет, и мы остались ни с чем. Я была вынуждена обратиться в социальную службу и попросить, чтобы нам помогли с едой. Дела были настолько плохи, что мы дошли до того, что стали красть, чтобы прокормиться. Это были очень тяжелые времена, возможно, самые трудные в моей жизни, дни, полные тоски и нищеты: как-то нам пришлось прожить шесть месяцев без электричества. Хотя Моника решила жить самостоятельно и мне нужно было заботиться только о Марке, нам было очень тяжело.

К тому же травля не прекращалась. «Друзья» вроде Томми Манкузо и Тони «Душки» Корельо иногда давали мне немного еды и денег. Появляясь со мной на людях, они демонстрировали, что они на моей стороне и не дадут меня в обиду. Но нападения все равно продолжались. Около дома постоянно крутился какой-то высокий и светлый тип, которого все звали Сэмом. Он расспрашивал обо мне до пожара. Я всегда подозревала, что он работал на ЦРУ, чувствовала, что мне хотят заткнуть рот, избавиться от меня, довести меня до самоубийства. Но у них ничего не вышло, хотя я много раз находилась на грани отчаяния.

Как-то в 1980 году Вэк вместе с другим агентом, Джо Бареттом, назначили мне встречу по адресу Полис Плаза, 1, в штаб-квартире Департамента полиции Нью-Йорка. Передо мной положили чистый лист бумаги и потребовали, чтобы я его подписала. Я была в таком отчаянии, что согласилась, и тогда Баррет сказал:

– Теперь ты сможешь увидеть, чем занимается твой молодой человек.

Marielitos

Документ, который я подписала, потом заполнили. Согласно ему, я начала сотрудничать с Вооруженными силами США, которые в тот момент занимались подготовкой баз для приема беженцев с Кубы, так называемых marielitos. 1 апреля группа из пяти граждан Кубы получила политическое убежище в посольстве Перу в Гаване, прорвавшись на его территорию. Фидель потребовал, чтобы их выдали властям, но, получив отказ, три дня спустя лишил представительство дипломатического иммунитета. Сотни кубинцев сразу обратились в посольство с просьбой о политическом убежище. Вскоре сотни превратились в тысячи. Тогда Фидель разрешил любому желающему покинуть страну при условии, что найдется кто-то, готовый помочь ему благоустроиться. В Мариэльском порту без остановки сновали суда, отправлявшиеся в город Ки-Уэст во Флориде, где высаживались тысячи кубинцев.

Власти США не были готовы к такому количеству мигрантов и уже не знали, что делать с кубинцами, которые всё продолжали приезжать. В период с сентября по октябрь прибыли 125 000 беженцев.

Я переехала в дом своей сестры Валерии, которая тогда жила в городе Гаррисберг, штат Пенсильвания. Она познакомила меня с майором Уэйном Брэдшоу, с которым встретилась, когда проводила работу с вьетнамскими беженцами. Что-то подобное теперь организовывалось для кубинцев. После одного-единственного собеседования меня сделали американским маршалом, и я начала работать на военной базе в городе Форт Индиантаун Гэп, одном из анклавов, куда власти США начали направлять marielitos, пока расследовали их дела и определяли их дальнейшую судьбу. Мне выдали униформу, ботинки, я прошла военную подготовку. Моей задачей было собрать у них паспорта, снять отпечатки пальцев и сделать удостоверения личности. Часто мне приходилось использовать свое знание испанского, чтобы узнать больше о прошлом беженцев. Еще нужно было записывать номер, татуировка с которым у многих была нанесена на внутреннюю сторону губы – несмываемое напоминание об уголовном прошлом. Было известно, что Фидель отправил преступников вместе с мигрантами, и не только для того, чтобы избавиться от них. Это значило, что те, кто не принимал революцию или предавал ее, были изгоями общества. Кроме того, таким способом он хотел наказать своего северного врага.

Я жила между домом сестры и базой, куда прибывали все новые и новые потоки беженцев. Власти США не были готовы к такому количеству мигрантов и уже не знали, что делать с кубинцами, которые всё продолжали приезжать. В период с сентября по октябрь прибыли 125 000 беженцев. Не хватало места, чтобы разместить всех. Условия пребывания не позволяли разделить всех по группам: дети, женщины, семьи, гомосексуалы… и, в довершение всего, имелись серьезные медицинские проблемы. Среди беженцев находились душевнобольные, которым требовались антипсихотические препараты. А у других начала появляться зависимость от антидепрессантов, которые использовали для лечения сильной депрессии, признаки которой проявлялись все чаще.

«Хуже, чем Куба»

Там я провела чуть меньше года, потом меня перевели в штат Арканзас, чтобы работать в Форт Чаффи – единственной базе на территории с жарким климатом. Туда отправили многих психически больных или умственно отсталых кубинцев, людей с ограниченными физическими возможностями, гомосексуалов и стариков. Мне дали жилье, потому что Марку как несовершеннолетнему запрещено было жить на территории базы. Я начала работать. То, что происходило на моих глазах, возродило призрачные воспоминания из моего прошлого, у меня сердце разрывалось, было очень тяжело. Я отвечала за шестьсот детей, которые жили в двух огромных казармах. К своему ужасу, я поняла, что служащие не умеют обращаться с маленькими. Их не трогали ни слезы, ни отчаяние, которые мне самой пришлось испытать в Дрангштедте. Малыши плакали, потому что их отняли от родителей, но военные не церемонились: просто делали им укол, после которого дети дня два спали. Затем их отправляли в разные приюты, разбросанные по всей стране. Или же отдавали людям, готовым взять их на содержание. В этом случае выдавали три тысячи долларов, карту социального страхования и медицинскую страховку. Но провожали с ненавистью и позором.

Я видела, как взрослые мужчины безутешно плакали и без конца писали письма, в которых выражали свое желание вернуться на родину.

В Форт Чаффи я видела то, что никогда не смогу забыть. Например, как ребенок умер от простого приступа астмы, или как беременных женщин приковывали наручниками. Я также убедилась, что те, кто стоял во главе, недооценивали масштаб, не понимали, какие задачи перед ними стояли, не хотели проникнуться людскими трагедиями, к которым следовало отнестись по-человечески. Я собственными ушами слышала, как начальник базы, который только и делал, что флиртовал с работницами Красного Креста, сказал:

– Я не имею ни малейшего представления о том, чем мы здесь занимаемся. Делайте с ними, что хотите.

Я не могла оставаться безучастной: часто спорила с военным начальством, и каждый раз, стоило мне открыть рот, чтобы заявить о злоупотреблениях или ошибках, у меня начинались проблемы. Дошло до того, что меня отдали под военный суд, потому что я однажды взяла руку, которую отрезали с помощью мачете четырнадцатилетнему парню, и отвезла ее в больницу за пределами базы, чтобы попытаться пришить.

Условия были отвратительными, я никак не могла избавиться от мыслей о Берген-Бельзене. Несмотря на то, что питание, которое предоставляли кубинцам, было получше, чем в гитлеровских лагерях, и особых зверств не было, невозможно было не вспоминать пережитое: здесь витал тот же запах нужды, заключения, скученности и отчаяния. Для многих это был трагический опыт, невыносимый, и, помимо череды самоубийств, волнами расходилось ощущение черного уныния. Я видела, как взрослые мужчины безутешно плакали и без конца писали письма, в которых выражали свое желание вернуться на родину, признавая, что их отъезд в Соединенные Штаты был большой ошибкой. Они заявляли: «Здесь хуже, чем на Кубе».

Среди обитателей базы было много кубинцев, отличавшихся блестящим интеллектом, настоящих гениев, говорящих на двух или трех языках. И они, и многие другие продемонстрировали свою способность выживать в месте, где все, что им было предоставлено, – это нары и кусок простыни. Хватало, нужно сказать, и проблемных персонажей, как раз из числа обладателей татуировки на губе. Однако наибольшие неприятности федеральным охранникам доставляла сантерия[9].

Ненависть ку-клукс-клана

Самое худшее в Форт Чаффи началось, когда на базу прислали воздушный дивизион 82, среди которого были люди, представлявшие худшие черты ку-клукс-клана. Они здорово обращались с резиновыми дубинками и первое, с чего начали, – взяли привычку будить кубинцев среди ночи и устраивать обыски, как будто они были заключенными. Считалось, что они ищут оружие, но на самом деле это были неоправданно жестокие облавы, во время которых они разрушали алтари для осуществления обрядов сантерии и все остальное, что удавалось соорудить кубинцам. Сколько бы я ни прилагала усилий, чтобы их остановить, мне это не удавалось: они меня не слушали. Единственное, чего мне удалось добиться, – это прекращение издевательств над беременными женщинами. За это меня часто оскорбляли и называли «коммунистической шлюхой».

Так же как в детстве в Вашингтоне во время расовых беспорядков, здесь меня снова пытались унизить, называя «nigger lover», и не скрывали своей ненависти за то, что я помогала кубинцам. Невозможно было даже подумать, что все это происходило в 1981 году, но такова была реальность, с которой я столкнулась на базе и в Барлинге, городе, рядом с которым она была расположена. Это была территория ку-клукс-клана, и на улице часто можно было встретить людей в футболках с надписью: «I hate niggers» – «Я ненавижу ниггеров». Несколько раз во время ночных дежурств вместе с солдатами-неграми мы видели издалека горящие кресты в облаке искр.

Марк может засвидетельствовать ужасающее господство ку-клукс-клана в Барлинге. В первый же школьный день он подошел к негритянским и испаноязычным детям и убедился, что они живут в страхе. Помимо этого, он получил одну из листовок, которые раздавал белый мальчик, с объявлением о наборе в летний лагерь ку-клукс-клана, специализировавшийся на военном воспитании. Больше он в школу не пошел, однако имел возможность лишний раз удостовериться, что в венах этих людей течет ненависть. Как-то раз мы пошли гулять с Сэмом Тейлором, одним из федеральных охранников, который оказался «Великим Имперским магом» – этот титул получали лидеры ку-клукс-клана. Мы собирались потренироваться в стрельбе. В качестве мишени он поставил вдалеке арбуз, и когда Марк вот-вот должен был нажать на курок, наклонился к его уху и прошептал:

– Стреляй, представь, что это голова негра.

Вернуться во Флориду

Моя миссия в Форт Чаффи была завершена, и я решила вернуться на восток. Брэдшоу как-то приезжал в Арканзас навестить меня и сказал, что хочет, чтобы я вернулась, когда все закончится, и приступила к работе в отделе, специализирующемся на вопросах отношений с Кубой, в Агентстве национальной безопасности, АНБ. Не скажу, что была полностью уверена в своем желании связываться с этой авантюрой, однако жить мне было негде, и я, прихватив Марка, снова приехала к Валерии, которая, после того как вышла замуж за военного в отставке, переехала из Пенсильвании в Вирджинию. У ее мужа не очень хорошо было с головой: он бродил по ночам в полной военной экипировке, а во время одного из приступов схватил пистолет и журналы «Плейбой», ушел в ванную и, помастурбировав и вычистив оружие, стал угрожать нас всех убить. Его увели из дома в наручниках, и замужество моей сестры, не продлившись и двух месяцев, закончилось.

Валерия предложила переехать всем вместе во Флориду. Мы сложили наши пожитки в арендованный фургончик и переехали на юг: она, ее сын Бобби, «Пчелка» и я. Мне пришлось вести машину, полученную от Брэдшоу, которая числилась на балансе правительства. Поскольку я не хотела работать на АНБ, за этим автомобилем повис долг по пройденному километражу и использованным карточкам на бензин. Не понимая, как выпутаться из этого, я привезла ее на юг и столкнула в озеро в Винтер-Хейвен, городке, где мы собирались обосноваться во Флориде. Конечно же идея была не очень удачная. В один прекрасный день на пороге нашего дома появился Майк Минто, спецагент из Флориды. Он сообщил, что за мной числится долг в двенадцать тысяч долларов и что меня вот-вот обвинят в мошенничестве. Когда я объяснила, что мне неоткуда взять денег, чтобы его выплатить, он сказал, что придется отработать, сотрудничая с ними. Таким образом я стала сотрудником Управления по борьбе с наркотиками, УБН.

«Фидель, это я»

Все время, что я провела во Флориде, я не могла выбросить из головы мою работу с marielitos. Этот жизненный опыт показал, что не имеет никакого значения, сколько времени прошло: я никогда не смогу вытравить из себя Кубу, я ношу ее внутри себя, и она будет окружать меня, где бы я ни была. Во мне все крепло желание поехать на остров. Я решительно была настроена вернуться. С момента моей первой встречи с высоким бородачом с пронзительными глазами и покоряющей улыбкой тем февральским вечером 1959 года прошло уже более двадцати двух лет. В мои намерения входило взять с собой Монику, которой уже почти исполнилось двадцать лет, однако ей отказали в визе. Возможно, причиной была ее фамилия, Перес Хименес, она, словно мельничный жернов на шее, была слишком тяжела, чтобы позволить даже ступить на землю Фиделя. Ну а у меня, напротив, виза была открыта еще с тех пор, как мне ее одобрили в секции интересов Кубы при чешском посольстве в 1979 году.

Когда один из охранников налил для меня стакан воды, он сделал из него несколько глотков, прежде чем передать мне, чтобы показать, что вода не была отравлена.

В сентябре 1981-го в красной блузке и черном жакете, которые я надела специально, чтобы ознаменовать мое возвращение цветами флага «Движения 26 июля», я села в самолет в Майами. Я разделяла чувства тех, у кого остались родственники на Кубе. Преодолев долгий и тяжелый бюрократический процесс оформления документов, при котором анализировали мельчайшие подробности жизни, они наконец могли испытать счастье воссоединения с семьей. Дело в том, что президент Джимми Картер, придя в Белый дом в 1977 году, ужесточил правила выдачи разрешений на поездку, к которым Рональд Рейган снова вернулся в 1982-м. Так же как и их, меня переполняло счастье, хотя во время перелета я стала немного нервничать и почувствовала напряжение, потому что не очень хорошо понимала, что же я делаю.

Как только самолет приземлился в Гаване, меня постучали по плечу агенты, которые попросили меня пройти с ними. Через проход, над которым висел знак о том, что это коридор для дипломатических сотрудников, они провели меня в маленькую комнатку. Там находились два охранника, один из них – солдат с автоматом АК-47. Молчание – вот ответ, который я получила на все свои вопросы или просьбы о встрече с Фиделем. Я сидела, покрываясь потом от тропической жары и влажности, которые снова меня обволакивали. Но даже теперь ничто меня не тревожило. К этому времени я совершенно успокоилась, и все страхи были где-то далеко. Продолжали прибывать охранники, но я чувствовала, что они собираются отвезти меня к Команданте. Если и была какая-то угроза или что-то, чего мне стоило бояться, то я была совершенно далека от этого. Когда один из охранников налил для меня стакан воды, он сделал из него несколько глотков, прежде чем передать мне, чтобы показать, что вода не была отравлена. Я даже глазом не моргнула.

Не говоря ни слова, меня вывели из той комнаты, и мы покинули аэропорт Хосе Марти, где у меня даже не открыли чемоданы, чтобы проверить, что я в них везу. Мы сели в машину, пахнущую новыми кожаными сиденьями, и в сопровождении четырех агентов я отправилась в неизвестном направлении. Я уже не затрудняла себя вопросами о том, куда мы едем, потому что знала, что не получу на них ответа. Все и так стало понятно через двадцать пять минут, когда наше путешествие завершилось. Мы подъехали к элегантному дому с колоннами, на крыше которого виднелась спутниковая антенна, а у крыльца стояли два охранника. Дверь была снабжена сигнализацией. Вслед за солдатами, которые привезли меня сюда, я вошла в дом, где со мной поздоровалась пожилая пара. Я их сначала не узнала, но когда смогла рассмотреть получше, поняла, что это Фернандесы, те самые, что обучали Фиделя английскому и с которыми я проводила много времени в 1959 году. Мы не могли разомкнуть объятья. Они уже были очень старыми и жили более чем скромно, но со мной вели себя чрезвычайно любезно: предложили спартанскую порцию риса с фасолью, кусок жесткого мяса и воду. По угощению сразу стало понятно, что остров переживает экономические трудности.

Этот жизненный опыт показал, что не имеет никакого значения, сколько времени прошло: я никогда не смогу вытравить из себя Кубу, я ношу ее внутри себя, и она будет окружать меня, где бы я ни была.

Меня проводили в комнату на втором этаже, и когда я попыталась распаковать чемодан, один из солдат жестом показал, чтобы я этого не делала. Я ощущала запах сигар Фиделя и начала тревожиться и спрашивать о нем, но мне только повторяли: «Подожди, подожди». Затем я услышала шаги и голоса, быстро-быстро говорящие на испанском. Меня охватила нервозность. И тут открылась дверь, и я увидела мужчину с седыми волосами. Это был он, Фидель. Я села и расплакалась, переполненная эмоциями и не зная, что сейчас произойдет.

Я никак не могла насмотреться на этого юношу, на его руки, его лицо, этот нос, совсем такой же, как у Фиделя… Определенно, не было никаких сомнений в том, что это его сын.

Он быстро подошел ко мне и с болезненной сдержанностью сказал:

– Привет, не плачь.

Фидель никогда не выносил моих слез. Тогда мне в голову пришло только ответить:

– Фидель, это я.

Он пожал мне руку, прошелся по комнате, вдруг развернулся и замер, пристально глядя на меня. Я чувствовала себя очень неуютно под этим взглядом, потому что не могла понять, о чем он думает. Потом он уселся на стул и просто сказал:

– Ты вернулась.

Я приблизилась к нему, села на пол и положила голову ему на колени, хоть и убедилась в том, что он не испытывает большого энтузиазма от нашей встречи и, возможно, даже раздосадован. Ну а для меня находиться там было сродни чуду. Я заговорила со слезами на глазах:

– Мне нужно найти ответы, Фидель. Я хочу узнать о нашем сыне, я должна знать, существовал ли он вообще, жив он или мертв. Я не могу жить всю жизнь, не зная этого, потому что это все равно, что жить с дырой в груди. Если он жив, я хочу о нем узнать, я должна увидеть его. Если нужно, я для этого порву свой паспорт…

Тут я показала ему фотографии Марка и Моники, открыла чемодан, чтобы достать подарки, которые привезла для нашего сына, я продолжала говорить, всхлипывая… Фиделя, казалось, это нисколько не трогало. Он ограничился словами:

– С ним все хорошо. Все дети здесь принадлежат Кубе.

Тогда его серьезный тон не ранил меня, наоборот, мне этого было достаточно. Я была ближе, чем когда-либо, к ответу на самый большой и болезненный вопрос моей жизни. Наконец-то появились первые признаки света в самой мрачной главе моей биографии.

Андрес – наконец

Фидель махнул охраннику, тот махнул в ответ, и они переговорили. Он сказал, что ему пора. Когда Фидель поднялся, открылась дверь, и вошел высокий юноша, немного более худой, чем мой сын Марк, одетый в голубую рубашку, брюки цвета хаки и мокасины. У него были темные, немного вьющиеся волосы, а под мышкой он держал несколько книг. Фидель произнес:

– Это Андрес.

Мы пожали друг другу руки. Я не верила своим глазам, но не могла отвести взгляд от молодого человека, проронившего что-то вроде: «Добро пожаловать на Кубу». После стольких лет сомнений мне было не до условностей, так что я неуверенно спросила у него:

– Я твоя мать?

Тогда он посмотрел на меня, обнял, и я разразилась слезами, которые, несмотря на все свои усилия, никак не могла сдержать.

– Зачем же теперь плакать? – сказал он мне, но от его слов я разрыдалась еще сильнее.

Я никак не могла насмотреться на этого юношу, на его руки, его лицо, этот нос, совсем такой же, как у Фиделя… Определенно, не было никаких сомнений в том, что это его сын, он был копией молодого Фиделя. Это наш сын, я в этом твердо уверена, и его образ с того дня всегда у меня перед глазами.

Фидель шагал по комнате, потом вышел, позволив мне побыть наедине с Андресом. Мальчик сказал, что изучает медицину. Я показала ему фотографии брата и сестры и попыталась вручить подарки, которые были у меня в чемодане: мои туфли, мои брюки, что угодно, лишь бы оставить о себе память. Еще я сказала, что мне очень нужно иметь возможность написать ему, и он дал мне свой адрес. Туда я потом и писала, оттуда и получила одно письмо, хотя, когда я открыла конверт, он оказался пустым.

Фидель спустился по лестнице, и я слышала, как он разговаривает с кем-то внизу. Больше я никогда его не видела.

Когда Андрес ушел, я осталась одна. Мне никак не удавалось уснуть, хотя я могу поклясться, что в тот день я чувствовала себя обессиленной как никогда в жизни.

Утром, когда я спустилась к завтраку, мне сообщили, что мое присутствие больше нежелательно. Но они хотели, чтобы перед отъездом я рассказала о своей работе в Форт Чаффи. Я встретилась с тремя кубинскими следователями в комнате частного дома и начала отвечать на их вопросы, сообщая обо всем, что видела на той базе. Мои показания записывались на английском. Это был рассказ о сегрегации, о негуманном обращении и беззаконии в отношении marielitos, который вызвал их негодование. Я подкрепила правдивость своих слов, передав им документы, которые привезла с собой.

Потом меня отвезли в аэропорт, и я уехала с Кубы. Когда я приземлилась в Майами, я все еще пребывала в состоянии шока. В аэропорту меня ждала Валерия. Она до сих пор вспоминает, в каком состоянии она меня встретила: в расстроенных чувствах, почти в истерике. Я только и делала, что твердила одно и то же:

– Я видела его, видела. Я познакомилась с Андресом. Мой сын жив.

10

История, как в кино

Андрес, мой сын от Фиделя, был жив. Я его видела, я с ним познакомилась. Наконец прекратились мои мучительные сомнения, и стало возможным навсегда похоронить память о лжи и манипуляциях, которым я подвергалась. Несмотря на то, что я была вынуждена расстаться с ним и подписать документ о том, что никогда не попытаюсь забрать его с собой в США, была восстановлена не только моя честь, но и я сама была оправдана в своих глазах как женщина и как мать.

Четверо агентов ФБР явились в дом Валерии в Игл-Лейк и несколько часов меня допрашивали. Я во всех подробностях, как только могла, описала Фиделя, Андреса, дом, комнату, охрану… Мой рассказ растянулся на восемнадцать страниц. Когда мы закончили, мне было сказано:

– Мы знаем, что ты говоришь правду, потому что сами там были.

Тот дом, где я встретилась с Фиделем и Андресом, находился под неусыпным наблюдением ЦРУ. К сожалению, как и много раз до того, правда, которую я говорила, оказалась для кого-то неудобной.

Я приехала в Нью-Йорк для того, чтобы встретиться с Моникой и попытаться уговорить ее приехать жить ко мне во Флориду. Еще я конечно же хотела рассказать ей о брате и о Кубе. История получилась очень эмоциональной и далась мне нелегко, как и те события, о которых я рассказывала, пока мы пили капучино в кафе. Поднявшись из-за стола, я не сделала и трех шагов, как упала в обморок. Моника схватила меня под руки и в панике закричала. Именно она спасла меня, быстро найдя такси и немедленно доставив меня в больницу. Я очнулась на больничной койке, с иглой капельницы в руке, бормоча что-то о сыне на Кубе. Меня хотели оставить на месяц под присмотром психиатра.

У меня был сердечный приступ, происхождение которого, я уверена, не было естественным: это «подарок», что-то вроде «компенсации» за возвращение с Кубы, от правительства Соединенных Штатов. Мне кажется, они отравили мой кофе чем-то вроде скополамина. Нарушения сердечного ритма, которыми я страдаю с тех пор, служат мне напоминанием об этом. Как и в других случаях, таких многочисленных за мою жизнь, я ничем не могу это доказать. Однако тот факт, что кто-то оплатил больничные счета и уничтожил все медицинские записи о моем пребывании в больнице, выглядит более чем подозрительным.

Король Элоиз

Как только это стало возможным, я вернулась во Флориду, одна, поскольку Моника не захотела поехать со мной, а Марка я отпустила пожить к другу в Индиану. Я в то время курила. Как-то мне понадобились сигареты, и я поехала за ними в магазин на полуразвалившейся машине, которую купила за пару сотен долларов. На одной из боковых дверец этой железяки красовались дырки от пуль. Я отвлеклась от дороги, засмотревшись на рекламу крема для загара «Коппертон», и врезалась в кадиллак, из которого выбралась хмуро взиравшая на меня стокилограммовая туша.

– Ну что ж, юная леди, вы должны пройти со мной, я шериф, – сказал он совершенно серьезно.

– Может, договоримся? – спросила я невинно.

– Может, и уладим все миром, если поужинаешь со мной, – нахально заявил он.

Я очнулась на больничной койке, с иглой капельницы в руке, бормоча что-то о сыне на Кубе.

Я сразу поняла, с каким типом мужчины имею дело, так что без лишних слов согласилась, и он отвез меня поужинать в итальянский ресторан, заехав по дороге в магазин и купив мне четыре блока сигарет «Парламент». Так я познакомилась с Элтоном Киркландом, по его собственному определению, «настоящим сокровищем для любой женщины: сочным и питательным куском деревенщины, годным для употребления в любом виде». Он был остряк и весельчак, с ним невозможно было заскучать, несмотря на его неотесанность и грубость. Когда он был рядом, я не переставая хохотала, хотя он позволял себе циничные высказывания вроде: «Не желаю видеть в моих краях всяких жуликов» по отношению к неграм, пуэрториканцам, мексиканцам и другим цветным, которые собирали апельсины и бамию на его плантациях или ухаживали за скотом. Да, его речи не отличались деликатностью, но я не могла устоять перед его грубоватым обаянием, и мне казалось очень милым, когда он называл себя «король Элоиз». Однажды он предложил показать мне город, а когда я приехала, то не увидела ничего, кроме огромного трейлера, к боковой части которого было пристроено крыльцо.

– А мне больше ничего не нужно, – заявил он, когда я в шутку спросила, где же его королевство, о котором он мне столько говорил. – Ну, разве что еще супруга, – добавил он.

Похоже, одна у него уже была. По крайней мере, я так подумала, когда, войдя в трейлер, столкнулась с женщиной в татуировках, которая была вне себя от ярости, увидев меня. Впрочем, этот взрыв бешенства Киркланд встретил не моргнув глазом.

– Что ты здесь забыла? Ну-ка убирайся из моего дома. Между нами все кончено. Это моя новая жена, – вот так он представил меня.

Я поняла, что лучше всего будет уйти и позволить им самим разобраться в отношениях. Вернувшись домой к Валерии, я рассказала, что только что познакомилась с мужчиной совершенно без царя в голове, и призналась, что без ума от него.

– Я и не знала, что такие бывают.

Услышав, как его зовут, сестра сообщила, что он хозяин большой транспортной компании «Киркланд Трансфер». Когда тот заявился, спрашивая свою «новую супругу», она мне посоветовала не валять дурака и согласиться, ведь это позволит мне унаследовать его компанию грузовых перевозок. Но мне не нравилась идея с замужеством, несмотря на то, что он постоянно смешил меня и я была в восторге от наших отношений. Я предпочитала жить независимо, то в трейлере, то дома у Валерии, где в то время гостила еще и ее подруга Дот, эксцентричная особа, которая не расставалась с переносным телевизором и без конца смотрела сериалы.

Все изменилось в тот день, когда в доме моей сестры появился Пино Фаджано. Валерия постоянно подбирала моих бывших и вступила в отношения с этим мужчиной, с которым у меня так мучительно все закончилось. Возможно, причина таилась в том, что ее интересовало, как работает мозг игрока, так как она писала диссертацию о навязчивых состояниях, связанных с азартными играми. Пино собирался переехать к ней, и для меня это было уже слишком, так что я решила съехать и в ту же минуту направилась к Киркланду и спросила:

– Где ты хочешь жениться?

В январе 1983 года, после скромной гражданской церемонии в здании графства Полк, я стала Илоной М. Киркланд.

Кокаин и оружие

Валерия и Пино стали свидетелями на нашей свадьбе. Пино отлично поладил с моим мужем. К этому времени я уже знала, что Киркланд, помимо того что владел компанией, занимающейся освобождением из тюрьмы под залог, был замешан в грязных делишках. Фаджано это не смущало: он был из мафии, а организованная преступность испытывала сильное влечение к моему новому мужу. Вскоре Киркланд начал употреблять кокаин и перевозить марихуану в своих грузовиках, что не могло не привлечь к нему внимание УБН, американской организации, ответственной за борьбу с оборотом наркотиков.

– Что ты здесь забыла? Ну-ка убирайся из моего дома. Между нами все кончено. Это моя новая жена, – вот так он представил меня.

Мы не были женаты еще и трех месяцев, когда в один прекрасный день в дверь позвонили. Я открыла и увидела перед собой Минто, спецагента сил правопорядка Флориды, с которым я познакомилась после инцидента с машиной ЦРУ, и еще двух агентов. Одним из них был невысокий итальянец, работавший, как мне кажется, на Управление. Они настояли на том, чтобы я прошла с ними. Речь шла о двух нераскрытых убийствах: были найдены тела жителей Нью-Йорка, и кто-то указал на меня в качестве подозреваемой. Не понадобилось много времени, чтобы выяснить, что тот, кто назвал им мое имя, был Пино. Он же показал им одну из статей в какой-то газете семидесятых годов с моей фотографией с оружием в руке и заголовком: «ЦРУ приказало ей убить Кастро». Меня арестовали как подозреваемую, отняли у меня пистолет и отослали его в Талахаси на экспертизу. Минто хотел обвинить в убийстве и Марка, потому что отпечатки пальцев моего сына были найдены на мешках, в которых были трупы, и на скотче, которым их обмотали.

Мы были невиновны, и все, что нам оставалось, – это ждать, когда они это поймут и найдут доказательства. Я отлично понимала, что происходит на самом деле. Я была уверена, что именно Пино убил этих двух мужчин, потому что тогда во Флориде он продолжал выполнять заказы нью-йоркской мафии по устранению нежелательных лиц. А что касается подозрений насчет Марка, так мы оба отлично помнили тот день, когда Пино, который частенько оставался в нашем трейлере и брал нашу машину, попросил у сына пластиковые мешки и клейкую ленту. А еще мы помним, что когда он вернулся на нашей машине, издающей запах гнили, то рассказал какую-то историю о мертвом олене и попросил Марка вымыть автомобиль.

Когда наша невиновность была доказана, нас поместили под охрану, потому что Фаджано находился в каком-то неизвестном убежище, и его не получалось арестовать до декабря 1983 года. Его поймали во время тайной операции, когда были арестованы Киркланд и еще двое. Власти в течение трех месяцев расследовали дело моего мужа, потому что выяснилось, что он использовал свое положение поручителя для заключенных, чтобы заниматься контрабандой оружия: два агента под видом наркоторговцев купили у него семь пистолетов. Также ему предъявили обвинение в перевозе марихуаны в грузовиках его фирмы. Когда агенты под прикрытием заговорили о наркотиках и сочинили историю о каком-то типе, который должен им полмиллиона долларов, Киркланд сказал, что у него есть друг в мафии, способный им помочь. Так вышло, что он их познакомил с Пино, который назвался Дэвидом Рингом. Он сообщил им о своих связях в «семье» и, как отметил потом один из агентов, «совсем как в фильме «Крестный отец» предложил убрать должника за двадцать тысяч долларов.

Он сообщил им о своих связях в «семье» и, как отметил потом один из агентов, «совсем как в фильме «Крестный отец» предложил убрать должника за двадцать тысяч долларов.

И, как будто этого было недостаточно, чтобы засадить их надолго, Киркланд согласился на перевозку и хранение марихуаны, предложенные агентами под прикрытием, а Пино попытался продать им пять килограммов кокаина. Фаджано осудили на год тюремного заключения, а Киркланда, чей адвокат обвинил меня в том, что это я расставила ему ловушку, приговорили к пяти годам, хотя и не за наркотики и контрабанду оружия, а за скупку краденого.

Бриллианты в банке из-под «Колы»

Мы с Марком все еще находились под защитой и сотрудничали с властями Флориды. Жили мы в городе Тампа. Нас поселили в многоквартирном доме, чьими хозяевами опять оказались наркоторговцы, которые перевозили кокаин в водяных матрасах. Так что мы снова оказались в доме, напичканном микрофонами, на службе УБН.

Я не желала там оставаться больше ни одного дня, поэтому стряхнула пыль со своей записной книжки, сняла трубку телефона и позвонила Фрэнку Смиту, моему бывшему любовнику-полицейскому. Конечно, пришлось выслушать град обвинений и претензий по поводу того, как я только могла выйти замуж за такого, как Киркланд, однако в конце концов Фрэнк сказал, чтобы я возвращалась, и предложил свою помощь. Я отправилась в обратный путь и сделала остановку в Вашингтоне, где связалась с Эндрю Сент-Джорджем, репортером, освещавшим события на Кубе для журнала «Лайф». Он был в горах Сьерра-Маэстра с Фиделем и оттуда сообщал об антикастровских операциях. Че всегда подозревал, да и многие другие тоже, что он был агентом ЦРУ. Он одолжил мне пять тысяч долларов, и на эти деньги мы устроились в Квинсе, в квартирке дома 8811 по 34-й Авеню, в Джексон-Хайтс.

Время от времени они бросали какой-нибудь бриллиант в банку с газированным напитком, которую потом выносили как будто для переработки. Только эти жестянки, внутри которых раздавалось легкое звяканье, приносили им… тысячи долларов.

Это был 1984 год. Марк смог вернуться в школу, а я снова встретилась со старым поклонником Фрэнком Смитом и начала работать на частное сыскное агентство «Вакенхат», которое, как я подозреваю, на самом деле служило прикрытием для операций ФБР. Главный офис компании находился на Лонг-Айленде, там я проработала год, выполняя разные поручения. Одним из самых значительных было дело в ювелирном магазине: хозяева подозревали, что их кто-то обворовывает. Я выяснила, что это делали женщины, проработавшие там больше пятнадцати лет. Они трудились в зале с усиленными мерами безопасности, где сортировали драгоценные камни. Способ был простым: время от времени они бросали какой-нибудь бриллиант в банку с газированным напитком, которую потом выносили как будто для переработки. Только эти жестянки, внутри которых раздавалось легкое звяканье, приносили им не несколько центов или удовольствие от чувства выполненного долга перед экологией, а тысячи долларов. Я подружилась с этими женщинами и даже приходила к ним домой и познакомилась с их семьями. Мне были понятны их мотивы: они работали за зарплату чуть больше минимальной. Но пришлось скрепя сердце донести на них, и на этом миссия была закончена. После этого «Вакенхат» отправило меня на работу в охрану аэропорта «Ла-Гуардия». Там я помогала искать наркотики в чемоданах в сопровождении служебной собаки.

В те дни я вспомнила еще об одном моем любовнике-полицейском – Бобе Келли, детективе отдела убийств, который к тому времени открыл частное детективное бюро, и стала работать на него. В основном местом моих действий был микроавтобус: за четыреста долларов в день я вела наблюдение и составляла отчеты о слежке, делала видеозаписи и фотографии. Дела были преимущественно о подделке медицинских страховок и об изменах, доказательства которых могли быть полезными при разводе. Этот микроавтобус был также нашим любовным гнездышком.

Брошенная

В то время Джеральдина, жена Фрэнка Смита, была очень больна. Когда-то он подарил мне золотое кольцо и обещал, что рано или поздно мы поженимся. Однако как-то в среду мы встретились, как и много раз до этого, в номере отеля «Марриотт», который снимала полиция, рядом с аэропортом «Ла-Гуардия». Вот уже пятнадцать лет мы с ним устраивали здесь свидания. Но в этот раз он был холоден и отстранен.

– Она умерла. Джеральдина умерла. Даже не думай. Мы не поженимся.

После я встретилась с ним еще только раз, в машине, припаркованной возле этого же отеля.

– Ненавижу дороги, холод и снег. Сын Кейси у меня – заноза в заднице, так что уйду-ка я на пенсию и уеду во Флориду. Буду играть в гольф до конца жизни, – заявил он мне.

– А что же будет со мной? Что будет с нами? – спросила я сквозь слезы, сломленная его неожиданным решением и тем очевидным фактом, что без него я буду куда более одинока.

Его ответ навсегда запечатлелся в моей голове:

– Нам не суждено быть вместе.

Вот так просто он оставил меня. Пятнадцать лет отношений закончились даже без прощального поцелуя, объятия, ласки. Той ночью я ушла в слезах. Больше я его никогда не видела, хотя как-то мне попалась на глаза его фотография в газете для полицейских, где написали об окончании им службы. Еще я узнала, что у него большой дом в пригороде Орландо и пенсия в двести тысяч долларов в год. И половины этих денег он не заслуживает, потому что получил он их вроде как за травму колена, заработанную во время погони за преступником. Но я-то знаю, что он симулировал. Это не человек, а помойная крыса, мерзавец, но я все равно по нему скучаю. Мне больно думать о нем. И я ненавижу и люблю его. И чувствую себя глупой и обманутой.

Теплые воспоминания

Сердце мое было разбито. Однако от тех дней осталось воспоминание о моей лучшей работе в то время, о работе, которую я нашла сама, через объявление в «Нью-Йорк таймс», и которая не имела ничего общего со слежкой или шпионажем. Нужно было помогать молодым девушкам в трудной жизненной ситуации. Вакансию предоставлял Диагностический центр Св. Евфрасии, руководство которым осуществляли католические монашки. Несколько приукрасив резюме, я сумела получить место консультанта: я разговаривала и помогала подросткам – жертвам насилия, наркозависимым, девочкам в депрессии, сбежавшим из дома, совершившим попытку самоубийства… Дело было не только в хорошей зарплате и гордости, которую я испытывала, видя, с каким уважением относятся к моей должности двенадцать служащих центра: я могла помочь, могла заботиться об этих девочках, чего не смогла сделать для своей собственной дочери.

Я была там счастлива, вплоть до того самого дня, когда монашка, руководившая центром, сообщила мне, что вынуждена попросить меня уйти. Я удивленно спросила, почему, и мне ответили, что не могут сообщить причину. Думаю, кто-то не хотел, чтобы я там работала, и поговорил с ними, может быть, поставил их в известность о моей настоящей личности, бурной жизни или о том факте, что я даже не закончила старшие классы школы. Я была разбита. Единственным утешением послужило то, что я смогла найти новую работу в той области, которая мне тоже нравилась: забота о животных. Так что в течение некоторого времени я проработала в Американском обществе защиты животных.

Такие же, как я

Однажды в 1987 году Марк принес мне книгу «На ходу» некоего Филипа Эйджи. Я ее не просто прочитала, я ее проглотила. Что-то внутри меня менялось по мере того, как я открывала для себя, что были и другие люди, такие, как я. Они выполняли задания ЦРУ, которые потом висели тяжким грузом на их совести и мешали жить. Я стала искать Эйджи и узнала, что США уже много лет как аннулировали его паспорт. Даже в изгнании он действовал и пытался организовать ассоциацию «пенсионеров» Управления. Дэйв Мак-Майкл, возглавлявший группу в Соединенных Штатах, прислал мне билет до Вашингтона. Там 26 ноября 1987 года должна была состояться пресс-конференция, чтобы заявить о группе, членами которой являлись разные люди, начиная от человека, участвовавшего в смещении президента Гватемалы, и заканчивая бывшим агентом, которого послали на Кубу осуществить террористический акт, отравив молоко. Тогда на острове пострадало много детей и стариков. От его рассказа хотелось плакать.

Пятнадцать лет отношений закончились даже без прощального поцелуя, объятия, ласки. Той ночью я ушла в слезах. Больше я его никогда не видела.

Мы испытывали огромное чувство облегчения, получив возможность говорить на публике то, что всегда сохранялось в секрете. Для прессы это было впечатляющее разоблачение, а на нас производила терапевтический эффект возможность выразить свое недовольство тем, что мы вынуждены были выполнять миссии, которые провоцировали внутренний моральный конфликт и даже не были оценены по достоинству конторами, которые предавали нас забвению или обращались с нами как с отбросами. Не только я одна не получала пенсию, которую, по моему глубокому убеждению, я заслуживаю. К счастью, в лице этой группы я нашла настоящую дружную семью из бывших шпионов, мы защищали друг друга и помогали друг другу. Мак-Майкл, например, дал мне пять тысяч долларов, когда у Моники были проблемы со здоровьем, которые едва не стоили ей жизни, и ни одна больница не принимала ее, потому что у меня не было страховки.

Дорога в Голливуд

Эта пресс-конференция имела большой резонанс. Первым отреагировал Голливуд: они хотели знать, как действовало правительство. При этом им не нужен был выдуманный сценарий, их интересовала подлинная история тех людей, которые пережили это на своей шкуре. Чтобы Оливер Стоун смог поговорить с нами, нам всем оплатили поездку в Калифорнию и выдали по пять тысяч долларов. Так мы оказались в огромном особняке на холмах Лос-Анджелеса, где я, в частности, столкнулась с Дэрил Ханна. Я тогда ее не знала и не поняла в ту минуту, что это знаменитость. Хотя потом выяснилось, что она встречалась с Джоном Кеннеди-младшим, трагически погибшим в авиакатастрофе в 1999 году. Я никогда не приходила в исступленный восторг от звезд кинематографа, поэтому наш разговор был непринужденным. Когда я честно призналась, что не знаю, о чем говорить во время встречи, она посоветовала мне рассказать искренне и без утайки о том, что я делала. Тогда я прошла в гостиную и послушала, как другие бывшие агенты рассказывают свои истории. Когда пришла моя очередь, я сказала:

– Я была знакома с Кастро. Я несостоявшаяся убийца.

Были там и люди, которые уже знали мою историю, потому что читали о ней в серии статей, опубликованных в 1975 году, и встретили мое выступление криками «Браво!». Наибольший интерес к моей персоне проявил Оливер Стоун: он провел со мной много времени и, кажется, рассматривал возможность снять об этих событиях фильм. Он даже дал мне десять тысяч долларов, чтобы я смогла поехать в Германию и выяснить подробности первых семи лет моей жизни. Но, как всегда, меня подвела моя наивность в деловых вопросах и полная неспособность извлекать выгоду.

В Германии я познакомилась с одной женщиной, Анной Майзнер, которая работала в каком-то журнале. Она тоже хотела рассказать о моих приключениях и злоключениях и убедила меня, что я должна подписать бумаги для того, чтобы можно было начать расследовать мое прошлое. С полным доверием, даже не подумав проконсультироваться у адвоката, я поставила подпись на документе. Хотя Майзнер и вправду опубликовала статью, оказалось, что она подсунула мне контракт, по которому ей переходили все права на мою историю. Сама того не зная, я нарушила наш договор со Стоуном, от чего тот пришел в бешенство. Тем не менее он одолжил мне своего адвоката и, в конце концов, вынужден был заплатить этой проклятой ведьме двадцать пять тысяч долларов, чтобы аннулировать наш контракт. Нам с Оливером удалось сохранить дружеские отношения, но неприятный осадок остался, и идея снять вместе фильм постепенно развеялась как дым. У него остались предоставленные мной материалы, как, например, фотография Андреса, которую я нашла спрятанной в одном из баулов моей матери после ее смерти.

Тогда я прошла в гостиную и послушала, как другие бывшие агенты рассказывают свои истории. Когда пришла моя очередь, я сказала:

– Я была знакома с Кастро. Я несостоявшаяся убийца.

Я попыталась раздобыть еще что-нибудь, съездив в 1988 году на Кубу, но мне не удалось ни встретиться с Фиделем, ни восстановить документы, так что получились всего лишь десятидневные каникулы. Я жила в маленьком отеле, не в «Свободной Кубе», хоть и ходила туда обедать, познакомилась с симпатичным пилотом, с арабами, сходила на праздник, гуляла по набережной… Первый раз в жизни я была просто туристкой, одной из многих.

В Голливуде я познакомилась с парой чудесных женщин, которые стали моими близкими подругами. Одной из них была Сюзанна Дакин, мультимиллионерша, наследница крупной компании игрушек, которая потеряла всю свою семью в авиакатастрофе. Вторая – Линда Томасси, тоже необыкновенная. Мне кажется, у них были отношения. В 1990 году они собирались на большую экологическую конференцию в Никарагуа, но по каким-то причинам им пришлось отказаться от поездки, и они предложили мне поехать вместо них. Путевка была оплачена на двоих, так что я позвонила Монике, которая тогда жила в Калифорнии, и пригласила ее поехать со мной.

Палец на спусковом крючке

Я договорилась о встрече с Линдой, чтобы забрать билеты на самолет и ваучеры на проживание в отеле. Она была в курсе моей истории с Уолтерсом, и, когда мы проходили мимо детской больницы, обратила мое внимание на посвященный ему памятник. Этот жадный мерзавец, который обокрал меня и мою дочь и присвоил деньги Маркоса, профинансировал строительство крыла, которое назвали в его честь. Линда предложила обвязать вокруг статуи веревку и снести ее машиной, но мне пришла в голову идея получше. Я всегда носила с собой пистолет. Мы направились к офису адвокатской конторы «Уолтерс, Мур и Констанцо», и я поднялась в его кабинет. Я вошла, закрыла за собой дверь и прицелилась в него, требуя вернуть деньги, которые он мне был должен. Но в сейфе не было ничего, кроме документов на наш фонд. Тогда я сказала, что убью его, что сейчас его мозги разлетятся по всей комнате. Он покраснел. Мне кажется, он наделал в штаны. Может быть, он подумал, что я сошла с ума и в самом деле это сделаю. Наверное, так и следовало поступить, но я предпочла оставить его дрожать от страха.

– Я еще вернусь, – сказала я. – Помни об этом каждый день, пока ты жив.

Иногда я жалею о том, что тогда не спустила курок. Но что сделано, то сделано. Единственным утешением для меня служит мысль, что его жизнь не была безоблачной. Дочь у него была убита, и, несмотря на то, что он сумел достичь высокого положения и даже в семидесятых годах был послан президентом Джимом Картером в Ватикан, ему пришлось уйти в отставку, когда начались проверки его адвокатской конторы, связанные с мошенничествами и нецелевым расходованием средств фондов.

Следы Андреса

Добравшись до Никарагуа, мы с Моникой воспользовались случаем и посетили больницу имени Карла Маркса в Манагуа. Там было много немцев, и, поговорив с врачами и медсестрами, мы узнали, что к ним часто приезжают медицинские работники с Кубы для лечения детей. Тогда мы стали расспрашивать, не знает ли кто-нибудь кубинского доктора по имени Андрес, и нам рассказали, что некий привлекательный молодой человек время от времени приезжает с острова, чтобы помогать детям с ампутированными конечностями. Его звали Андрес Васкес. Я убеждена в том, что это мой сын.

Иногда я жалею о том, что тогда не спустила курок. Но что сделано, то сделано. Единственным утешением для меня служит мысль, что его жизнь не была безоблачной.

Еще в той поездке я познакомилась с Изабель Летелье, вдовой Орландо Летелье, чилийского посла в США, противника режима Августа Пиночета. Ее муж был взорван в своей машине в 1975 году. Этот теракт осуществили пять кубинских изгнанников, включая братьев Ново. Моника в то время занималась культуризмом. Она даже прошла в финал конкурса «Мисс Фитнесс США» и позировала для журнала «Плейбой». Так вот, она ходила в спортзал вместе с одним из четырех сыновей Изабель, Кристианом. Моника и представила меня ей, мы стали хорошими друзьями. У нас были общие знакомые, как, например, Ларри Вэк, который расследовал убийство ее мужа, а вскоре наши отношения переросли в семейные. Когда мы вернулись из путешествия, Изабель познакомила Монику с другим своим сыном, Франсиско, и они достаточно быстро поженились. Хотя их брак не был долговечным, в 1991 году Моника подарила мне первого внука, Матиаса, и я переехала на несколько месяцев в Калифорнию, чтобы помогать ей.

Вернувшись, я сняла квартиру в Квинсе, прямо напротив дома, где жил Марк, и вскоре Моника с ребенком переехали ко мне. Я снова работала над книгой мемуаров, и в этот раз она увидела свет. Издательский дом Thunder’s Mouth Press – значимое имя в мире контркультуры, андеграунда и людей с прогрессивными идеями – заплатил мне сорок тысяч долларов и связал с Тедом Шварцманом, писателем, которому было поручено помогать мне. Из этого сотрудничества получилось кое-что посерьезнее мемуаров. Как-то я попросила Монику заехать в офис издательства, чтобы передать им фотографии, которые они собирались использовать в книге. Выполняя это поручение, рядом с издательским домом она познакомилась с Нилом Ортенбергом, сыном дизайнера Лиз Клейборн, и вскоре вышла за него замуж.

И снова крысы

Благодаря книге я снова вышла из забвения: телевизионщики в Майами занялись организацией нашей встречи с Фрэнком Стерджисом под прицелом телекамер. Подразумевалось, что мы придем к какому-то соглашению, что это будет перемирие. Кубинцы в Майами пригрозили, что выпустят в город тысячи крыс, если я приеду. Они поддерживали Фрэнка, а меня ненавидели, возможно, из-за моего провала в деле с таблетками Фиделя, или из-за участия в аресте Стерджиса в Нью-Йорке, или из-за моих свидетельских показаний в Конгрессе… Какова бы ни была причина, нельзя отрицать, что я слишком много знала о них и об их грязных делишках. Я знаю, сколько незаконных действий они совершили и сколько их преступлений так и остались безнаказанными. Например, Джордж Буш выпустил из тюрьмы Луиса Посада Каррилеса, виновного в убийстве Летелье.

Эта встреча так и не состоялась. В декабре 1993 года Стерджис умер, не дожив несколько недель до своего шестидесятидевятилетия. Его адвокат утверждал, что причиной был рак, хотя ходили разные слухи, выдвигались другие версии, и до сих пор нет уверенности в том, что же случилось с ним на самом деле.

Кровное предательство

Пока я не промотала все деньги, полученные за книгу, я решила переехать в Балтимор, где жила Валерия. Она открыла центр для лечения игровой зависимости и занималась инвестициями в недвижимость. В то время продавался дом № 666 на Вашингтонском бульваре, в районе, который тогда, в начале девяностых, был опасным, а сейчас превратился в очень приятную жилую зону. Я вложила все свои деньги в ремонт этого дома. Марк, который потерял работу и был вынужден оставить учебу в университете, приехал со мной. Мы с ним девять месяцев не покладая рук работали, перестраивая там все. Неожиданно возник прежний владелец с заявлением, что за этой собственностью числится долг в пять тысяч долларов по невыплаченным налогам. У нас уже больше не было денег, и я попросила их у Нила Ортенберга, который приехал навестить нас вместе с Моникой. Сначала он согласился, но потом передумал. На следующий день явилась Валерия со словами, что она выплатила долг, и теперь дом оформлен на ее имя и принадлежит ей. Мы с Марком вложили в это здание все наши деньги и много труда, а теперь остались ни с чем и вынуждены были снимать что-нибудь по соседству. В 1995 году сын решил вернуться в Нью-Йорк, и я больше не имела возможности платить за аренду квартиры, поэтому была вынуждена переехать к сестре и приступить к работе в ее клинике, где я занималась оформлением документов поступающих пациентов и проверяла, что их кровати готовы, а необходимые им лекарства – в наличии.

Для Фиделя существует только черное и белое, без полутонов: либо ты с ним, либо против него. Он считает себя богом и королем и становится одержим ревностью или злобой, если ему кажется, что его предали.

Как-то на работе я упала. Меня отвезли в больницу Джона Хопкинса и сделали рентген и МРТ, по результатам которых оказалось, что у меня не только сломано бедро, но еще и дегенеративный артрит. Я обратилась за государственным страхованием и прошла через три операции, но полного выздоровления не случилось. За хромотой последовала практически полная невозможность ходить; подняться на третий этаж, где находилась моя квартира, стало совершенно немыслимым. Марк нанял грузовичок, приехал за мной, сложил все мои вещи и перевез меня в квартиру в Квинсе.

«Пчелка» всегда, что тогда, что сейчас, служил мне огромной поддержкой, и после операции по протезированию бедра он полностью взял на себя заботу обо мне. Он раздобыл для меня специальную кровать, но не мог раздобыть денег, чтобы оплатить все расходы, которые накапливались. Я запаниковала, когда перестала получать выплаты по общественной программе страхования и мне не на что стало купить даже еду. Приступы страшной боли преследовали меня, и я чувствовала, что лежать, не имея возможности пошевелиться, – совершенно против моей природы. Я хотела умереть, для меня все было кончено. Тогда, в 1997 году, на пороге своего шестидесятилетия, я первый раз в жизни не находила в себе сил, чтобы подняться.

Я хотела умереть, для меня все было кончено. Тогда, в 1997 году, на пороге своего шестидесятилетия, я первый раз в жизни не находила в себе сил, чтобы подняться.

Когда я связалась с руководством социальной программы страхования, чтобы узнать, почему они прекратили выплачивать мне деньги, они были удивлены и заявили, что последние девять месяцев на мое имя были перечислены двадцать шесть тысяч долларов. Но если кто и был удивлен, так это я. Ведь все это время я находилась без средств существования и меня вот-вот должны были выселить. Когда я объяснила, что не имела физической возможности получить эти деньги, потому что была буквально прикована к кровати, да еще и не в Балтиморе, а в Нью-Йорке, они прислали кого-то разобраться, и этот человек подтвердил, что я говорила правду и не могла подняться даже для того, чтобы открыть ему дверь. Выяснилось, что я стала жертвой мошенничества, и тогда инспектор объяснил, что им даже не было известно о моем переезде, поскольку кто-то от моего имени продолжал получать деньги в Балтиморе. Я узнала, что моими чеками завладела сестра с помощью своего жениха, бухгалтера в ФБР. Когда я ей позвонила, все, чем она меня удостоила, были слова:

– Наверное, я поступила неправильно.

Руководство программы страхования сообщило мне, что я могу выдвинуть обвинение в мошенничестве, поскольку у них сохранились все бумаги, свидетельствующие о получении денег, но я не захотела этого делать. Все, что мне было нужно, – это возобновление выплат. Необходимо было лекарство, чтобы ослабить боли в бедре. Другая боль, та, что чувствуешь, когда тебя предает родная кровь, лечится только временем.

Компенсация

В те дни надо мной снова нависла угроза выселения, и Марк, с ужасом понимая, что ничем не может помочь, написал отчаянное письмо сенатору от штата Нью-Йорк Аль Д’Амато. Тот связался с синагогой нашего района. Я не была еврейкой, но они считали меня частью своего сообщества, потому что я прошла через концлагерь. Как-то к нам домой пришел раввин. Его переполняли эмоции, он обнял меня и расплакался от того, что встретил человека, сумевшего там выжить. Помимо шести тысяч долларов и продуктов, он оплатил аренду квартиры на год вперед и договорился о предоставлении мне психологической помощи. Никто и никогда не обращался со мной с такой нежностью и сочувствием.

Тогда же в моей жизни появился немецкий репортер Уилфред Уисман. Он позвонил из Бремена и сказал, что хотел бы познакомиться, снять документальный фильм и написать книгу. До Вилли дошли слухи о моей смерти, да и, сказать по правде, когда осенью 1998 года он приехал ко мне в Нью-Йорк первый раз, я была полужива: без сил и без средств на необходимую мне операцию на ноге. Мы сразу подружились, и он оставил мне десять тысяч долларов на операцию. К этому времени я уже получила извещение от Министерства юстиции США о том, что мне, как бывшей узнице Берген-Бельзена, положено денежное возмещение. Я даже и подумать не могла, что мне заплатят за то, что я находилась в заключении. Тем не менее мне выплатили восемьдесят тысяч долларов, по десять тысяч за каждый месяц этого мучительного заточения. Адвокат конечно же отхватил немаленький кусок, однако осталось еще достаточно, чтобы начать жизнь заново. Я снова смогла вздохнуть.

Возвращение на Кубу, к морю и к жизни

Когда Вилли второй раз проделал свой путь из Германии, чтобы встретиться со мной, мне уже сделали операцию, на которую он выделил средства, и я проходила курс реабилитации. Как только я снова смогла ходить, он организовал путешествие. В марте 2000-го мы прилетели в Канкун в Мексике, и оттуда он, его команда, мой сын Марк и я отплыли на судне «Валтур Прима» по направлению к Гаване. Это было нечто большее, чем просто журналистский проект: для меня это была возможность вернуться на корабль, вернуться в море, а значит – вернуться к жизни.

Несмотря на то, что еще не закончился период восстановления после операции, я не пользовалась ни костылями, ни палочкой и прогулялась по набережной.

Пятого марта мы пришвартовались в Гаване. Я снова была на Кубе. Меня переполнял восторг, перемешанный с печальными воспоминаниями, и я не могла ничего с собой поделать, только смотрела вокруг и плакала. Несмотря на то, что еще не закончился период восстановления после операции, я не пользовалась ни костылями, ни палочкой и прогулялась по набережной, купила серебряный медальон с фотографией Че и вместе с Вилли зашла в отель «Свободная Гавана». Мы съездили на остров, который теперь назывался остров Хувентуд, или остров Молодежи, где когда-то была тюрьма «Лос Пинос»…

Поселились мы в маленьком отеле в Гаване. У нас было официальное разрешение на съемку, однако запрос на интервью с Фиделем был отклонен без объяснения причин, и Вилли начал проявлять беспокойство и раздражение. Он попытался найти моего сына Андреса. Мы знали, что он под именем Андреса Васкеса работал педиатром в Никарагуа, но усилия по его поиску не увенчались успехом. Также мы натолкнулись на стену, когда попробовали взять интервью у Фабиана Эскаланте, бывшего начальника охраны Фиделя. Все яснее становилось, что в фильме, который должен был выйти под названием «Любимый Фидель», не будет ни одного кадра, запечатлевшего нашу новую встречу с Команданте. Шансы и так были невелики, а после того как было принято решение поговорить с Диасом Янесом, исчезла последняя возможность это сделать. Я сопротивлялась этой встрече, потому что предпочитала сохранять хоть маленькую надежду, какой бы призрачной она ни была, на то, что Фидель меня примет или придет повидаться со мной, и знала, что этого не случится, если мы поедем к Янесу. Он был доверенным лицом и помощником Кастро и даже сопровождал его на встречу с Никсоном, но впал в немилость в 1960 году и провел пятнадцать лет в тюрьме. Только когда мы уже направлялись в порт, чтобы отплыть в Мексику, я согласилась встретиться с ним.

Янес жил в старом доме, от которого веяло бедностью. Очевидно, это здание видело лучшие дни и когда-то выглядело элегантно, но сегодня, как и вся Куба, представляло собой грустное зрелище и нуждалось в покраске.

Я всей душой была рада встретить его снова, мы обнялись и заплакали. Нас переполняли эмоции, мы обменивались воспоминаниями о былых днях, но времени было мало, и я была вынуждена уехать.

Фидель, чертов сукин сын

Когда мы вернулись на корабль, все были недовольны и разочарованы. Тогда я предложила Вилли написать письмо Фиделю, в котором первый раз в жизни позволила себе высказать в его адрес достаточно крепкие выражения и прямую критику. Я напомнила, что как минимум два раза могла убить его, и не сделала этого, в то время как он даже не удостоился встретиться со мной, чтобы помочь снять хороший фильм о том, что произошло. Я не ждала ответа и, естественно, его не получила, однако «Любимый Фидель» вышел на экраны, а книга попала в магазины, библиотеки и на книжные полки. Хотя нужно сказать, что Команданте сделал все возможное, чтобы фильм не увидели в некоторых городах, как, например, в Мехико, где, со слов Вилли, оказывалось давление с целью запретить картину.

Но самую большую боль вызывает у меня мысль, что, возможно, именно этот документальный фильм стоил жизни Янесу Пелетье. Ведь при нашей встрече в марте 2000 года он чувствовал себя превосходно, а 18 сентября того года уже скончался. Вилли и сегодня думает, что он был убит за то, что встретился с нами. Не могу сказать, что я в этом уверена, но подозреваю, что, вполне вероятно, так и было. Для Фиделя существует только черное и белое, без полутонов: либо ты с ним, либо против него. Он считает себя богом и королем и становится одержим ревностью или злобой, если ему кажется, что его предали. Даже в старости он может вести себя как невероятный сукин сын.

Эпилог

Мне следовало бы быть счастливой

После этого последнего путешествия на Кубу я не жила, а выживала. Конечно, были и светлые моменты, как, например, поездка в Германию в 2000-м на премьеру фильма. Однако средства, полученные от этого проекта, очень быстро испарились. Моя попытка купить дом в Бруклине опять провалилась, так что пришлось на несколько лет уехать в Калифорнию к Монике и ее третьему мужу. После возвращения в 2004 году я обосновалась в Колледж-Пойнт в Квинсе и снова перенесла операцию на бедре. Благодаря Вилли я получила немного денег, когда он познакомил меня с одной женщиной – канадским продюсером, заинтересовавшейся возможностью приобрести права на съемку фильма. Однако это было больше десяти лет назад, и проект так и не был реализован. Единственным свидетельством моей жизни, дошедшим до экранов, не считая «Любимого Фиделя», стал весьма слабый фильм, снятый для телевидения в 1999 году, – «Моя маленькая убийца». Меня там играет Габриель Анвар, а Фиделя – Джо Мантенья.

С 2007 года я живу в Квинсе, в холодном полуподвале, который мне сдает Мари, венесуэлка, держащая у себя десяток собак и кошек. Я провожу дни, глотая таблетки и за просмотром телепередач; особенно мне нравятся исторические каналы. Время от времени я разговариваю по телефону с Джо-Джо или Валерией. Марк недавно переехал и живет один, но продолжает обо мне заботиться: отвозит к врачу, приносит лекарства и продукты. В прошлом году мы с ним смогли съездить в Германию на открытие выставки в мою честь, которую проводил музей, посвященный шпионажу. Эта поездка могла бы стать просто чудесной, если бы не ужасная ссора с Моникой, которая отправилась вместе с нами. После этого скандала мы с ней перестали общаться. Этот разрыв разбивает мне сердце, потому что после десятилетий недопонимания мы, казалось, сумели наладить хорошие отношения. Всего несколько месяцев назад она отзывалась обо мне с печальным пониманием, а не с обычной злобой, и даже сказала, что благодарна мне за то, что в этой жизни так мало вещей, способных ее испугать.

Я питаю надежды на проект мюзикла, основанного на книге Вилли, который задумали в Амстердаме. Сын ищет мне жилье в Германии, чтобы вытащить меня отсюда. Как бы то ни было, Мари сказала, что я должна освободить полуподвал. Я же всего лишь хочу выбраться из этой ледяной коробки, всего лишь хочу найти угол, куда смогу приткнуться.

Да, конечно, за мою жизнь случались времена, когда у меня были деньги, но я их промотала или неудачно вложила. Тем не менее я считаю, что заслуживаю пенсию за ту работу, которую выполняла для правительства Соединенных Штатов. Я имею в виду не только попытку убийства Фиделя, но и многие другие задания: я ловила преступников, помогала детям появиться на свет, спасала жизни и закрыла рот, когда наступило время молчать. Это все – проявления моей верности этой стране. То пренебрежение, которое я получила в ответ, приводит меня в еще большую ярость, когда я думаю о том, что половина тех типов, которые перевозили наркотики в Майами, получают по три с половиной тысячи долларов в месяц. Это несправедливо, но я знаю, что то, что происходит со мной, это пренебрежение, является частью плана мести: если ты решаешь отступить или нарушаешь в малейшей степени их нормы, они оставляют тебя без гроша.

Когда я вижу его по телевизору, такого старого, он кажется мне грустным. Хотя, если бы он увидел меня, думаю, сказал бы то же самое обо мне.

Сейчас я могу рассчитывать только на так называемые «продуктовые карточки», которые позволяют мне питаться, на государственные программы медицинского страхования для бедных и пожилых Medicaid и Medicare и на семьсот долларов от программы социального страхования, пятьсот из которых идут на оплату жилья. Это несправедливо и недостаточно.

У меня не осталось настоящих друзей или знакомых, к которым я могла бы обратиться. Большинство тех, кто мог бы мне помочь, – мои любовники или известные в мафиозных кругах лица – находятся на смертном одре или уже умерли. К тому же у них я бы никогда не попросила денег, они бы предложили сами. В любом случае, гордость не позволяет мне просить. Я лучше умру с голоду.

Не могу я положиться и на родственников. Конечно, у меня есть Марк, моя «Пчелка», но иногда мне кажется, что, кроме него, у меня никого нет. Я не хочу никого упрекать, потому что сама не очень-то поддерживала семейные связи: я всегда была бродягой и долго жила, не имея четкого направления жизни. Да и горечи по этому поводу я не испытываю: я не могу скучать по тому, чего не знаю, а я, мне кажется, не имею никакого представления о том, что такое семья. Мы никогда не собираемся вместе, не делаем то, что традиционно делают нормальные семьи, например, встречаются на День Благодарения. Каждый из нас живет своей жизнью.

Кики слишком рано ушел от нас, он умер от рака в 1992 году. Я люблю брата Джо, чудесного человека, который ни разу не попрекнул меня ничем. Он с нежностью говорит, что я просто такая, какая есть. Они с женой присылают мне подарки на Рождество и время от времени передают обувь и верхнюю одежду. У меня уже полные шкафы новых вещей, которые я не ношу, потому что мне некуда их надеть. Валерия тоже стала появляться гораздо чаще. Но если тебя кто-то обманул, то между вами что-то навсегда ломается. Где-то в голове постоянно будет звучать напоминание о том, что ему нельзя доверять.

Любовная карта у меня тоже не легла. Мне всегда нравилось окружать себя красивыми мужчинами, и я любила всех своих любовников, но все, что у меня осталось, – это воспоминания. С Фиделем у нас была страсть, которую можно пережить только в девятнадцать лет, что-то вроде животного влечения. Я была совсем девчонкой и влюбилась в него, в его харизму, в его величие. Я сошла с ума от его глаз, от его ласк… Но с ним я ощущала себя словно Давид рядом с Голиафом. Он был таким ярким и харизматичным, что это пугало, лишало уверенности. Это было похоже на ощущение, что ты находишься где-то глубоко внизу, а он на самом верху, и до него никак невозможно дотянуться. Когда я вижу его по телевизору, такого старого, он кажется мне грустным. Хотя, если бы он увидел меня, думаю, сказал бы то же самое обо мне.

Маркоса я узнала немного лучше и тоже полюбила. Я любила Эдди и, хоть и по-другому, Луиса. Он был хорошим человеком и замечательным отцом для Марка. Но самую большую боль мне причиняют воспоминания о Фрэнке Смите, из-за физической зависимости и из-за того удара, который он мне нанес, когда уехал во Флориду и бросил меня. Я каждый раз заново переживаю этот удар, когда думаю о нем. Я никому из них не причинила вреда сознательно, но должна признать, что это мои ошибки привели к тому, что они все исчезли из моей жизни без следа. Единственное, что могу сказать, – это то, что в то время я была глупой и непокорной, дерзкой. А теперь мне приходится делить постель с собакой.

Оглядываясь назад, я ясно понимаю, что секс был моим оружием. Многие желали заполучить меня, и иногда я позволяла им это, но я заставляла их попотеть, чтобы что-то получить. Мне пришлось стать сильной самостоятельно. Как только начала работать с Фьорини, я поняла, что вхожу в мужской мир. Тогда не было оперативников-женщин. Только время от времени нанимали кого-нибудь для выполнения конкретной миссии, чтобы она устроилась секретаршей и выкрала какую-нибудь информацию или шпионила. Я так и не встретила среди них ту, что стала бы мне подругой. Потом, когда я уже связалась с мафией, с моими подругами из этого круга я не могла обсуждать работу, с ними я должна была ограничиваться разговорами о мужчинах, о тряпках…

Может быть, поэтому я скучаю по Стерджису. Я слишком долго его знала. Он напоминал мне Ленни Смолла, умственно отсталого персонажа романа Джона Стейнбека «О мышах и людях». Таким я его всегда видела: грубая сила, человек без образования и не особо разбирающийся в политике, солдат, помешанный на борьбе с «красными», с коммунистами. Он переходил со стороны на сторону, продавался тому, кто больше заплатит, и ставил на кон мою жизнь. Он был убийцей, он был опасен, но еще и предсказуем, по крайней мере, для меня, ведь я его хорошо изучила и понимала. Сейчас уже не осталось войн, в которых стоило бы сражаться: я стара, а он мертв. Однако все по-прежнему: вторжения в иностранные государства, темные дела, ложь и обман народа… На самом деле все даже хуже. И Соединенные Штаты катятся назад.

Написание этой книги заставило меня снова вспомнить обо всем этом, обо всем, через что я прошла, что сделала и что пережила. Я знаю, что многие неприятности, случившиеся в моей жизни, я заслужила сама, но горжусь, что сумела выжить. Есть поступки, о которых мне нравится вспоминать, и я смеюсь, когда думаю о том, что сделала. Бывает, я впадаю в уныние, вспоминая, что несчастна, и чувствую себя старой и одинокой. Но когда ко мне приходят такие мысли, я говорю себе: нужно заняться чем-то полезным, может быть, стоит снова посадить растения и начать ухаживать за садом. Мне больно, но я жива. И мне следовало бы быть счастливой.

Фотографии

С Алисой и Генрихом Лоренц, моими родителями, вскоре после моего рождения в 1939 году.

После войны мама работала персональным ассистентом американского военного, майора Дэвиса. Это было ее первое шпионское задание, которое в будущем стало частью ее жизни.

Улыбающаяся я (внизу) вместе с моей мамой, сестрой Валерией и братьями Филиппом и Хоакимом на семейном портрете.

В 7 лет я стала жертвой изнасилования. Это сделало меня очень замкнутой.

Большую часть своего детства я провела на борту корабля, капитаном которого был мой отец.

Мы с сестрой Валери перед Домом офицеров северо-американской армии в Бремерхафене, Германия, 1945 год.

«Берлин», первый пассажирский корабль, который начал курсировать по регулярному маршруту между Европой и США после войны. На нем мы прибыли в Гавану в 1959 году.

На кубинском пляже с черным песком незадолго до встречи с Фиделем. 1959 год.

На фотографии (снизу вверх), мама, папа, одна из пассажирок и я на одном из кораблей, где работал papa.

Генрих Лоренц – papa на борту «Берлина» с мэром Нью-Йорка Робертом Вагнером.

Когда «барбудос», под предводительством Фиделя, хотели подняться на корабль, я сказала им, что они могут это сделать, но им придется оставить оружие.

После прогулки по различным отсекам «Берлина» Фидель, papa и все остальные отправились в ресторан первого класса. Остальные пассажиры с интересом подошли к Фиделю, чтобы попросить автограф.

«Барбудос» Фиделя смешались с туристами первого класса в ресторане, рядом со столом мой отец.

В 1959 году Фидель путешествовал по США. На фотографии команданте вместе с вице-президентом Ричардом Никсоном. (© Topham Picturepoint-Getty Images)

Одна из моих любимых фотографий Фиделя. Сделана в зоопарке Бронкса. Для меня она является олицетворением его самого: величественное и свирепое животное, которое понимает трагедию лишения свободы. (© Korda/Jazz Editions/CONTACTO)

Во время всего путешествия я была с Фиделем. Я надела униформу «Движения 26 июля», чтобы не выделяться среди остальных. Я была влюблена и очень ревнива.

С целью оклеветать Фиделя Алекс Рорке сфабриковал статью для Confidential, в которой моя мама утверждала, что Фидель меня изнасиловал.

С Фрэнком Стерджисом, мужчиной, который ввел меня в мир шпионажа. В 1972 году он был задержан в связи с Уотергейтским скандалом.

Стерджис, шпион и агент контрразведки США, во время своего партизанства на Кубе. После Уотергейтского скандала он чувствовал себя преданным властями, ради которых он десятилетиями работал.

Стерджис позирует вместе с Фрэнком Нельсоном (в очках), который отвечал за финансы разведки и был большим поклонником сухопутных войск, которые были созданы для убийства Фиделя.

Ли Харви Освальд, предполагаемый убийца Джона Ф. Кеннеди, после ареста. (© Corbis-Cordon Press)

Перед тем как, Джек Руби выстрелит с близкого расстояния в живот Ли Харви Освальда и таким образом исключит одного из ключевых свидетелей расследования убийства. (© Corbis-Cordon Press)

Маркос Перес Хименес, президент Венесуэлы, являлся отцом моей дочери, Моники Мерседес Перес Хименес.

«Все будет хорошо», – сказал мне Маркос, когда узнал, что я беременна.

С моей дочерью Моникой. Ее отец не мог проводить с ней много времени до того, как его посадили и экстрадировали в Венесуэлу.

День, когда Маркоса отправили в Каракас, я хотела попрощаться, но меня пристегнули наручниками к рулю машины, чтобы я не могла его обнять. (© TopFoto-Getty Images)

На выходе из суда Майами с моим адвокатом Робертом Монтегю, когда мы работали над сдерживанием процесса экстрадиции Маркоса. (©Bettmann/Corbis/Cordon Press)

Я все еще была шпионкой, нравилось мне это или нет, но это было так. На фотографии, сделанной в 1980 году, я работаю с кубинскими беженцами, которые приехали в США в этот год.

Семейные фотографии, на которых вместе Моника, Марк, Луис Юраситс и я.

В 15 лет Моника решила самостоятельно противостоять Стерджису. 31 октября 1977 года она стояла в нашей квартире с пистолетом 22 калибра, полная решимости остановить его.

Вокруг меня всегда было оружие. Я довольно быстро научилась им управлять.

Вместе с агентом и переводчиком, с которым мы работали в Форт Чаффи, Арканзас.

В одно время я работала в центре помощи игроманам, который основала Валерия в Балтиморе, Мэриленд.

Вместе с актерами Габриель Анвар и Джо Мантенья в 1999 году, во время съемок фильма «Мой маленький убийца», основанного на нашей с Фиделем истории.

В гостиной моего дома с частью моих домашних животных – я люблю животных. На фоне фотография моих родителей.

Вас так же может заинтересовать эта книга

«Город лжи» – сборник историй, которые проливают свет на такие вопросы, как: любовь, брак, секс, наркотики, азартные игры и порно-индустрию в Тегеране. Что движет участников политических организаций? Что заставляет девушек становиться проститутками и чем это может обернуться? То, что всегда было скрыто под покровом тайны, откроется на страницах этой книги.

2

Сумайя

Квартал Мейдан-э Хорасан, южный Тегеран

День, когда случилось чудо, был самым жарким в году. Тень сикоморов на Вали-Аср совсем не спасала. Солнце жгло темно-зеленые листья и улицу под ними. Корни деревьев мучились жаждой, пыльные водостоки пересохли.

Сумайя вытерла капельки пота над верхней губой. Она потела, несмотря на все старания древнего пыхтящего кондиционера. Влажными пальцами она пыталась подобрать шифр на портфеле. Шесть рядов цифр – задача почти невозможная. Но Сумайя была упряма. Она взывала о помощи к Богу и своему любимому имаму.

– О Всевышний, о имам Заман, умоляю, помогите открыть этот кейс, и я клянусь приносить в жертву ягненка каждый год до самой смерти! – молилась она вслух, царапая подушечки пальцев о металлические диски.

Сумайя приносила обет – назр – в соответствии со всеми правилами; для того чтобы ее желание осуществилось, она обещала помочь тем, кому в жизни меньше повезло. В молитвах она всегда обращалась к имаму Заману, хотя кое-кто считал, что терпеливый и спокойный Абу-л-Фазл, сводный брат имама Хусейна (внука пророка), реагировал быстрее.

И тут случилось невероятное. Цифры выстроились в нужной последовательности, раздался тихий щелчок, и Всевышний с имамом Заманом услышали ее молитвы. Портфель открылся.

Произошло чудо. Сумайя не сомневалась.

Все началось в столь же жаркий летний день несколько лет назад. Сумайе было семнадцать; она жила там же, где родилась, в квартале Мейдан-э Хорасан в южном Тегеране, восточнее базара, старого, как сам город. День начался, как любой другой, с молитвы в шесть утра. Сумайя позавтракала с любимым отцом Хаджи-ага: тот пил чай небольшими глоточками и читал консервативную газету «Кайхан», купленную по пути из булочной. Сангак (иранская лепешка) был еще теплым; поверхность лепешки покрывали рытвинки от горячих камней, на которых она выпекалась. Сангак намазывали домашним вишневым вареньем, кисло-сладким и красным, как свежая кровь. После завтрака Сумайя завернулась в черную чадру и пошла в школу с младшим братом Мохаммадом-Резой.

По лабиринту переулков они вышли на главную улицу. Город уже громыхал, очнувшись ото сна. В этой части Тегерана пробуждение всегда было внезапным: взрыв активности, вмиг заполоняющей улицы. Торговцы поливали из шлангов тротуар у входа в свои лавки. У табачного киоска прямо на земле лежали стопки свежих газет; с них смотрел Высший руководитель, а заголовки, как всегда, пестрели сообщениями о мучениках, зионистах, шантаже и США: «ЖЕЛЕЗНЫЙ КУЛАК ИРАНА БЬЕТ В ЛИЦО ИМПЕРИАЛИЗМУ»; «ИРАНСКИЕ ВОЕННЫЕ УЧЕНИЯ ВНУШАЮТ СТРАХ ВРАГУ».

Мейдан-э Хорасан похож на маленький островок. За годы на глазах у Сумайи его берега медленно размывали волны современности и новизны. На месте руин старых домов выросли глыбы блестящего мрамора и глянцевого камня; строительство вели, пренебрегая дорогостоящими мерами сейсмозащиты – взятка прорабу или чиновнику легко решала эту проблему. Но в сердце Мейдан-э Хорасан все еще сильны религиозные ценности, характерные для рабочего класса; жители квартала бьются за сохранение общественных структур. Для семьи Сумайи и других подобных ей религия означает жизнь согласно букве Корана и фетвам Высшего руководителя; только так можно заслужить место в раю. В лабиринте переулков вокруг дома Сумайи большинство женщин до сих пор носит чадру, как и несколько веков назад. Семья Сумайи живет здесь уже много поколений; другого мира Сумайя не знает.

Для семьи Сумайи и других подобных ей религия означает жизнь согласно букве Корана и фетвам Высшего руководителя; только так можно заслужить место в раю.

В школе, как всегда, было скучно, и Сумайя замечталась, как станет актрисой, – абсурдная фантазия, ведь она, как и ее родители, считала актерство сомнительной профессией, которую выбирают лишь распущенные люди. На перемене девчонки обменивались последними сплетнями. Все смотрели мыльные оперы, одобренные мусульманским правительством: злодеями в них выступали гладко выбритые иранцы со старинными персидскими именами вроде Куруш и Дариуш, а герои носили бороды и мусульманские имена. У половины учеников дома было спутниковое телевидение; они днями напролет смотрели латиноамериканские сериалы по «Фарси-1», дубайскому каналу, совладельцем которого был Руперт Мердок. Спутниковые тарелки можно встретить по всему Ирану – от Тегерана до самых отдаленных деревень. Они висят на крышах домов любого достатка, ими пользуются миряне и духовенство. Недавно даже кто-то из правительства сообщил, что в Иране около 4,5 миллиона спутниковых приемников. Отец Сумайи считал иностранное телевидение баловством, негожим для мусульман, и никакие мольбы не могли убедить его в обратном.

В два часа, перед окончанием уроков, девочек вызвали к директрисе. Они называли ее Собакоутка: лицо у сердитой директрисы было бульдожье, а ходила она вразвалочку, как утка.

– Тахере Азими исключили из школы за неподобающие отношения с мальчиком! – рявкнула Собакоутка.

Девчонки ахнули. Все знали о произошедшем, Тахере с тех пор не появлялась в школе, но это был первый случай, когда ученицу исключили. Собакоутка успокаивала девочек целых пять минут. Вихляя толстым задом, она ходила по комнате и читала им лекцию о скромности и Боге, о том, что нельзя врать родителям, и о тлетворном влиянии спутникового телевидения. Не важно, что Тахере Азими все еще была девственницей, что она никогда не лгала, а у ее родителей не было спутниковой тарелки. Ее поймали, когда она выходила из дома мальчика, а его родителей в то время не было. Этого хватило, чтобы заклеймить ее шлюхой. Такого мнения теперь о ней были учителя, одноклассники и большинство жителей квартала. Вдобавок Тахере была красавицей, а этого никакой хиджаб и отсутствие косметики не скроют.

Вскоре у Собакоутки кончился запал: в окно проник аппетитный запах жарящегося на углях шашлыка, и приступ голода заставил директрису прекратить инквизицию. Девчонки взволнованно столпились у школьных ворот.

– Она дженде, всегда это знала, – сказала Мансуре, с неожиданной злобой выпалив это слово – дженде, шлюха. – По глазам видно. И по походке. А в комнате у нее коллекция красных платков, сама видела. Какая низость.

Все согласно закивали.

– Да она извращенка. Помните ее блокнот с порнухой? – сказала Наргиз, имея в виду карандашные наброски обнаженной натуры, сделанные Тахире.

Хотя большинство одноклассниц Сумайи были еще девственницами, у некоторых уже случались запретные игры с мальчиками – как правило, с двоюродными братьями, так как с другими им общаться не разрешали. В прошлом году Мансуре и ее кузен ласкали друг друга, после чего она вся истерзалась со стыда. Чтобы как-то оправдаться в собственных глазах, она стала яростно осуждать любое порочное поведение и теперь постоянно ходила недовольная.

– Мне всегда казалось странным, как упорно она повторяла, что не любит краситься. Как будто хотела нам что-то доказать или что-то скрыть, – заметила Ника.

На самом деле Нику звали Сетайеш, но она считала это имя некрасивым и старомодным. Почти все девочки в классе Сумайи придумали себе новые имена – более модные, чем свои.

Вскоре зависть сменилась гневом – более приличным и благочинным чувством. Тахере Азими нарушила правила, но не это было самым страшным. Она сделала то, о чем все они мечтали.

– Ни разу не видела ее в чадре. Так ее родителям и надо. Если им все равно, носит их дочь чадру или нет, стоит ли удивляться, что она стала дженде? – сказала Виста (на самом деле – Зухре), чей папа, базарный торговец, пообещал уменьшить ей нос на восемнадцатилетие.

Он торговал медными трубами, и, хотя не стоял за прилавком, его все равно причисляли к базаари – торговцам, твердо придерживающимся традиционных устоев. Базаари голосовали исходя из личных интересов и никогда не воспринимались иначе как средний класс, даже если зарабатывали миллионы.

Настал черед гардероба Тахере и ее манеры одеваться. Девчонки пришли к выводу, что для потаскушки, тайком пробравшейся в дома мальчика, Тахере одевается на редкость скромно.

– Но если у тебя красный платок и ты не носишь чадру, это вовсе не значит, что ты… дурная, – заметила Сумайя. Ей стыдно было произносить слово «шлюха». – У нее просто другие взгляды.

– Ага. Западные взгляды. – Мансуре употребила любимый эвфемизм девочек. «Западные взгляды» приравнивалось к «распущенности». – Ее родителям надо переехать в бала-шахр на север Тегерана. Там она сможет сколько угодно вести себя по-западному.

Девчонки рассмеялись. Шутка была жестокой, ведь семья Тахере жила бедно, а ее родители едва сводили концы с концами. Шансы переехать в модный район на севере Тегерана у них были примерно такие же, как купить дом в Париже.

Приверженцы «Хезболлы» были самыми ярыми сторонниками режима, обеспечивая его выживание религиозными и политическими методами.

Поведение Тахере беспокоило Сумайю не меньше, чем остальных: она была религиозна, благочестива и серьезно относилась к морали.

– Признайте, Тахере одевалась скромно, и вряд ли у нее был на это скрытый мотив. Но на самом деле не важно, как она одевалась. Добрачный секс – это грех. Страшный грех.

Девушки одобрительно закивали.

Сумайя умела быть толерантной, не ставя под сомнение собственную репутацию. Это делало ее популярной не только в своей компании, но и у других. Ее твердые принципы, сдержанный внешний вид и религиозное рвение расположили к ней девушек из «Хезболлы», а к ним всегда было сложнее всего подступиться. Приверженцы «Хезболлы» были самыми ярыми сторонниками режима, обеспечивая его выживание религиозными и политическими методами. Сумайя никогда не смотрела свысока на бедных. Даже девушкам, которые хотели выглядеть по-западному и подражали столичным красавицам – таких в школе было немного, – не казалось, что она их осуждает. Но это было не так. Она старалась не попадаться на глаза в их компании, так как стыдилась плохой репутации этих девушек. Боялась, люди подумают, что она сделана из того же (дурного) теста. Для Сумайи манера одеваться была лакмусовой бумажкой благопристойности. Чем ярче и уже платье, чем гуще слой косметики, тем выше ты располагаешься на шкале дженде.

Сумайя и ее подруги не сомневались, что носить хиджаб нужно обязательно. Они поддерживали закон, согласно которому женщины, чья одежда и макияж противоречили общественным приличиям и имели целью привлечь внимание, могли быть арестованы и доставлены прямиком в суд. Сексапильные аналоги хиджаба, в которых разгуливали на улицах некоторые женщины, лишь доказывали, что свободный дресс-код приведет к скорому моральному разложению и краху Тегерана. «Если бы некоторых женщин не обязали носить хиджаб, они ходили бы полуголыми. Мужчины не совладали бы с собой, и тогда нам всем бы не поздоровилось», – рассуждала Виста.

Но стоило ли винить девочек за мизогинию? С рождения их пичкали режимной пропагандой, навязывая ее посредством гигантских билбордов, расставленных по всему городу. Правительство применяло две основные тактики: предупреждение о физической опасности «неправильного» хиджаба (носишь «неправильный» хиджаб – сама напрашиваешься) и укоренение культуры стыда. Недавняя рекламная кампания изображала две карамельки: одну развернутую, вторую все еще в упаковке. Вокруг развернутой карамельки кружились три мухи, готовые сесть на нее. Подпись гласила: «Хиджаб – твоя безопасность». Другие лозунги звучали еще прямолинейнее. «Мы сами виноваты в домогательствах», – прямо заявлял один из рекламных слоганов. Некоторые плакаты претендовали на «научность». Например, под изображением двух девушек определенно западной внешности (кричащий макияж, светлые волосы, выпадающие из ярких цветных платков, лишь слегка наброшенных на голову, короткие, узкие манто) было написано: «Психологи утверждают: у тех, кто неподобающе одевается и слишком ярко красится, дурной характер».

Сумайя любила свою чадру – та была частью ее сонат, культуры, и символизировала для нее гораздо больше, чем уважение к традициям.

Северный Тегеран напоминал Сумайе публичный дом, но она соглашалась, что едва ли все эти женщины распущенные. Да, возможно, они не так преданы Богу, как она. Но Тегеран так быстро менялся, что стало совершенно невозможно понять, кто настоящая проститутка, а кто нет. Неправильные хиджабы были повсюду. Сумайя знала, что и под чадрой могут скрываться грехи. Брат как-то показал ей место на улице Шуш в южной части Вали-Аср, где женщины в чадрах были настоящими проститутками. Бедняжки торговали собой по цене жареного кебаба. Впервые увидев их хмурые лица и мертвые глаза, она заплакала.

Сумайя любила свою чадру – та была частью ее сонат, культуры, и символизировала для нее гораздо больше, чем уважение к традициям. Простая черная ткань означала скромность и набожность, смирение перед Богом и духовным, упорядоченным миром, где правила оберегали людей от зла. Вот чем была для нее чадра. А еще – удобным безразмерным кардиганом, в который можно было спрятаться, когда у тебя месячные и ты вся отекла. Чадра была защитницей, скрывающей изгибы фигуры от похотливых взглядов мужчин. Больше всего Сумайя любила ходить в чадре, обтягивающих джинсах и кедах Converse – противопоставление старого и нового, двойной ансамбль, в котором она одновременно угождала и Богу, и моде. Но главной причиной, почему она носила чадру, был отец, Хаджи-ага. Для него чадра была единственной приемлемой формой хиджаба. «Девушка в чадре подобна розовому бутону: все прекрасное сокрыто внутри, отчего становится еще прекраснее и ближе к Богу», – повторял он.

В доме Хаджи-ага скромность ценилась превыше всего. Никто из мужчин, кроме отца и брата Сумайи Мохаммада-Резы, никогда не видел ее волосы и обнаженные руки. В мире Сумайи ее стройную фигуру непозволительно было видеть даже ее любимым дядям. Иногда вместо чадры она носила платок и манто – обычно из практических соображений, например когда ходила гулять в горы с друзьями или шла на семейный пикник. Но ее манто всегда были свободными, ниже колена и темного цвета. Под них она надевала обычную одежду из сетевых магазинов: Zara, Mango, Topshop, Benetton.

После школы некоторые девочки решили пойти к Мансуре: у нее была большая гостиная. В этой части города посидеть было негде. В парках собирались наркоманы; модных кофеен в квартале не было, а в традиционные чайные пускали только мужчин – те курили кальян и судачили.

Сумайя не пошла с остальными: ей надо было помогать матери готовиться к празднику. Сегодня был важный вечер: праздновали возвращение Хаджи-ага из паломнической поездки. Позвали всех соседей. Свернув за угол, она увидела Тахере Азими и ее пожилых родителей. Они стояли у маленького фургона, нагруженного скарбом. Им предстояло позорное возвращение в родную деревню.

Тахере Азими никогда не вписывалась в их компанию. Ее родители казались нормальными: беднота, рабочий класс. Они молились, мать всегда носила чадру. Мать родила Тахере почти в пятьдесят лет: тридцать лет ее считали бездетной. Семья Садека, отца Тахере, десятилетиями давила на него, принуждая оставить бесплодную жену и найти здоровую, помоложе. Садек не поддался. Он был хорошим человеком и никого не хотел обижать. Рождение Тахере сочли чудом – и ничего, что Абу-л-Фазл ответил на молитвы с такой большой задержкой.

Крепкие, выносливые крестьяне, родители Тахере переехали в Тегеран в молодости, но город высосал из них все соки. Землетрясение, всколыхнувшее твердые слои земли, превратило их родную деревню в груду щебня. Половина дома обрушилась меньше чем за шесть секунд. Целая жизнь рассыпалась в пыль, превратилась в кирпичные обломки. Погибли десятки людей, включая всех родственников Тахере. Их похоронили на кладбище под апельсиновыми деревьями. Деревня, некогда полнившаяся жизнью и стоявшая на плодородной равнине в окружении гор, в одночасье стала печальным, запустелым местом; теперь никто и не помнил, что прежде с этих гор стекали потоки воды и питали фруктовые сады, где гуляли дикие лошади.

Понятия приватности и анонимности, присущие западным городам, по-прежнему чужды Тегерану. Он весь держится на невидимых швах кровных связей и кланов.

Переезд в город оказался менее болезненным, чем они ожидали. Несмотря на свое грубое и уродливое урбанистическое лицо, дороги, бетонные многоэтажки и гниющее дно, Тегеран не был безликим мегаполисом: он так и остался большой деревней. Понятия приватности и анонимности, присущие западным городам, по-прежнему чужды Тегерану. Он весь держится на невидимых швах кровных связей и кланов; здесь соседи всегда готовы протянуть друг другу руку, но с не меньшим рвением вынюхивают и лезут в чужие дела.

Вскоре родные Тахере нашли в городе дальних родственников и знакомых. Но через некоторое время община распалась. Сердечные заболевания, рак, некомпетентность врачей сгубили многих из их круга. Жизнь семьи стала более замкнутой, они уединились, стали держаться друг за друга, а в центре всего была Тахере. Потом семью настигла череда несчастий. У матери Тахере случился инсульт. Медстраховки у них не было, Садек работал на трех работах. Тахере устроилась швеей в ателье, располагавшееся в небольшой подсобке за магазином в торговом центре на Вали-Аср. Работу дочери держали в секрете. Узнай соседи, что шестнадцатилетняя Тахере работает, поползли бы слухи – и не важно, что она проводила дни напролет за швейной машинкой, а вторым сотрудником ателье был портной-афганец далеко за семьдесят. С работой на Вали-Аср для Тахере открылся целый мир. Здесь такие же шестнадцатилетние, как она, собирались в кафе и фастфуд-ресторанах. «Супер Стар» и «Супер Стар Фрайд Чикен» кишели ребятами, юношами и девушками; они кокетничали, обменивались телефонами и приглашали друг друга на свидания.

Все свободное время Тахере гуляла по Вали-Аср, любовалась красотой улицы, все более роскошной по мере продвижения к северу. Теперь она отваживалась доходить до самого парка Баг-Фердоус почти в самом конце Вали-Аср. Тахере садилась на скамейку и наблюдала за городом. Здешние жители словно принадлежали к другому виду. В одну из этих прогулок она встретила Хассана, соседского парня. Он зашел за футбольной формой в спортивный магазин у площади Монирие. Вдали от родителей и шпионящих соседей они заговорили совсем иначе – оба почувствовали, что им любопытен мир за пределами южного Тегерана. За случайной встречей последовала еще одна, и вот они уже виделись каждую неделю и с нетерпением ждали свиданий. Тахере стала читать «Занан» – передовой женский журнал, который ратовал за равенство полов и освещал разные темы – от литературы до секса. Она ходила на выставки и в театр. Она была одаренной художницей, но школьным учителям было ни к чему развивать в девочках талант к живописи и графике. Лишь ее родители понимали, как талантлива дочь, но у них не было ни денег на обучение, ни достаточной широты взглядов, чтобы поощрять ее карьеру в искусстве.

Родители Тахере были верующими и придерживались традиционных взглядов, но происходили из либеральной деревни, где мужчины и женщины сидели вместе на свадьбах, чадры были белыми и никто не возмущался, если хиджаб случайно соскользнет с головы. Садек считал революцию большой ошибкой и до сих пор сожалел о свержении шаха. Он верил, что ношение хиджаба должно быть добровольным, делом выбора, а отношения человека с Богом – личным делом каждого. Он не употреблял алкоголь, но и не был его суровым противником. И не считал, что современность противоречит исламу. По мнению Садека, юноша и девушка должны были хранить девственность до брака, однако никто не имел права вмешиваться в отношения двух людей. Вскоре он понял, что его взглядам не место в Мейдан-э Хорасан, поэтому и не высказывал их вслух, а делился только с женой и дочерью.

Узнав о встречах дочери с Хассаном, он поверил Тахере, когда она сказала, что ее невинность не пострадала. Но ее репутация была уничтожена, и это стало для Садека тяжелым ударом.

Вернувшись домой и застав Тахере, мать Хассана пришла в такую ярость, что вызвала полицию, заявив, что у нее в доме проститутка. Тахере забрали в участок и вызвали ее отца. Садек сказал полицейским, что дочь непорочна, и умолял освободить ее. Те же насмехались над его деревенским акцентом и говорили с ним свысока, как с простым крестьянином.

– Твоя дочь ведет себя как шлюха, а ты ее защищаешь? Где твоя честь? Неужели в деревнях так принято? В твоей деревне ее бы давно камнями закидали!

Они смеялись, не подозревая о том, что жизнь в деревне Садека на севере не сильно изменилась со времен революции, что там действовали порядки более либеральные, чем в Тегеране, где за исполнением законов следила полиция. Что до Хассана, ему досталось несколько одобрительных хлопков по спине от приятелей. Правду знал лишь его лучший друг: что они с Тахере полюбили друг друга и в свободное время ходили по музеям и слушали «Пинк Флойд». Большее, на что у них хватило смелости, – поцеловаться.

Тахере не видела Сумайю, притаившуюся на углу в ожидании, когда ее соседи уедут. Впрочем, заметив ее, она бы не удивилась: после случившегося с ней никто не разговаривал.

В квартире витал аромат шафрана и сливочного риса; на плите кипели кастрюли с жирным рагу. Мать Сумайи Фатеме уже два дня не выходила с кухни. В ее мягких полных руках любой продукт становился изысканным блюдом. Фатеме наказывала Сумайе: если мужа вкусно кормить, он никогда не уйдет пробовать запретный плод. Сама Фатеме научилась готовить еще в детстве. Она славилась своим кулинарным мастерством, и на праздники дом всегда ломился от гостей. Она помешивала, жарила, мыла, а Сумайя расставляла на столе тарелки с фруктами, огурцами, фисташками и грецкими орехами. Стерла пыль с темно-красных искусственных цветов, расставленных по всей комнате. Даже с закрытыми окнами пыль – мелкая серая пудра – проникала в квартиры и дома по всему городу, тонким слоем оседая на мебели.

Мохаммад-Реза сидел за кухонным столом и играл в «Персидский квест» на компьютере. Хаджи-ага смотрел телевизор. Мулла в тюрбане, грозя указательным пальцем, делал то, что у мулл выходит лучше всего: читал нотации. В Иране муллы не только эксперты по исламскому богословию, они мастера находить моральное разложение там, где его нет. Сегодня предметом осуждения стал 3G-интернет. «Общественная мораль под угрозой! Это подорвет семейные устои!» – причитал мулла, возмущенный идеей видеозвонков. Уже четверо великих аятолл издали фетву, осуждающую нововведение. Интернет-оператор их проигнорировал.

В Иране муллы не только эксперты по исламскому богословию, они мастера находить моральное разложение там, где его нет.

Хаджи-ага всегда казался погруженным в раздумья. Вечно хмурый лоб и прищуренные глаза не оставляли сомнения: перед вами человек серьезный, сдержанный. С чужими людьми он держался молчаливо и почти никогда не делился мыслями. В молодости он был очень красив, но несчастливый брак и скучная низкооплачиваемая работа госслужащего преждевременно состарили его. Почти всю жизнь Хаджи-ага трудился, пытаясь свести концы с концами. Когда он женился на Фатеме, они стали жить вместе с его родителями. Вчетвером они ютились в трех комнатах, даже когда появились дети. Годами он страдал от недосыпа, работал на двух работах, а денег едва хватало, чтобы всех прокормить. А потом два события изменили его жизнь: умерли родители, а летом 2005 года в Иране избрали нового президента, Махмуда Ахмадинежада. Хаджи-ага голосовал за него по совету Высшего руководителя. С вступлением на пост Ахмадинежада учредили доступные низкопроцентные государственные займы, и Хаджи-ага, как и многие в Тегеране, присоединился к начавшемуся строительному буму. Он снес завещанный родителями маленький кирпичный домик и построил на его месте четырехэтажное здание. Одну квартиру продал, а две нижние сдал внаем. Теперь ему больше никогда не придется жить в ветхом кирпичном домишке и сводить концы с концами. Он мог позволить себе отправить детей в университет. С умножившимися доходами мужа Фатеме, у которой не хватало времени на дела религиозные, наконец смогла купить себе душевное спокойствие. После смерти своего отца она заплатила мулле миллион туманов – чуть больше трехсот долларов – за год ежедневных намазов (молитв) о нем – на случай, если при жизни он молился недостаточно. Ахмадинежад всем угодил.

Одновременно с доходами повысился и социальный статус Хаджи-ага. Кроме того, он заслужил почтение в глазах соседей своим религиозным рвением. Сегодняшний праздник устраивали в честь его второго паломничества в Мекку. За последние несколько лет он сделал целью своей жизни демонстрацию любви к Богу и имамам: совершил две поездки в Карбалу на юге Ирака к могиле Хусейна, самого почитаемого шиитского мученика, внука пророка Мухаммеда. Из Карбалы отправился в Наджаф поклониться могиле отца Хусейна имама Али, первого шиитского имама и, по мнению шиитов, прямого потомка Мухаммеда. А еще были две поездки в Сирию к месту захоронения дочери имама Али Зейнаб, внучки пророка.

Хаджи-ага не всегда был таким набожным. Фатеме винила себя: вскоре после замужества, в медовый месяц, она попросила его свозить ее в мавзолей имама Резы в Мешхед, самый священный иранский город. Имам Реза был единственным шиитским имамом, похороненным в Иране; по легенде, его отравили виноградом. Но Хаджи-ага отказался. Поездка была ему не по карману, а паломнические путешествия он считал излишеством. Он был упрям, и Фатеме не удалось его уговорить. Она сильно расстроилась, но боялась рассердить мужа и выплакала слезы матери. Та, в свою очередь, рассказала отцу Фатеме, а он переговорил с Хаджи-ага. Отказывать свекру было нельзя. Фатеме радовалась как ребенок – не потому, что Хаджи-ага согласился, а потому, что передумал в знак любви к ней. Ей никто никогда не сказал, что он был вынужден поехать.

Примечания

1

Я американец. Да здравствует свобода! (фр.) (Прим. пер.)

2

Прозвище бородатых кубинских революционеров под руководством Кастро.

3

Пепельная среда – день покаяния (первый день Великого поста у католиков и англиканцев). (Прим. пер.)

4

Так сослуживцы называли Освальда по аналогии с мультипликационным персонажем из-за его просоветских взглядов.

5

Американская федерация труда – Конгресс производственных профсоюзов. (Прим. пер.)

6

«Контора» – сленговое название ЦРУ. (Прим. пер.)

7

«Мускул» – мафиози, который занимает ключевые позиции в важных операциях, расправляется с предателями и запугивает врагов.

8

«Тигры» – неофициальная полиция, возглавлявшаяся Роландо Масферрером, которая проводила массовые аресты и расстрелы противников режима Батисты.

9

Сантерия – синкретическая религия, сочетающая в себе католицизм и верования различных африканских народов, распространенная среди кубинцев.

Content

Марита Лоренц
Шпионка
почему я отказалась убить Фиделя Кастро, связалась с мафией и скрывалась от ЦРУ

От официальной истории к правде

1 Не говори, не думай, не дыши

2 Немочка Фиделя

3 Миссия невыполнима: убить Кастро

4 Перес Хименес, мой второй диктатор

5 Даллас, ноябрь 1963 года

6 В безопасности в сельве

7 Девушка мафии и шпионка в Нью-Йорке

8 Возвращение Фьорини и мой собственный Уотергейт

9 Дети Кубы

10 История, как в кино

Эпилог Мне следовало бы быть счастливой

Фотографии

Вас так же может заинтересовать эта книга

2 Сумайя

Примечания