Жиль Легардинье

Лучше поздно!

Gilles Legardinier

QUELQU’UN POUR QUI TREMBLER

Published originally under the title “Quelqu’un pour qui trembler” © 2015, Fleuve Éditions, un départment d’Univers Poche

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2018.

1

С наступлением темноты стало прохладнее. После изнуряющей дневной жары Тома наслаждался этой долгожданной свежестью. Сидя на краю горного карниза, нависшего над одним из укромных уголков Кашмирской долины на северо-западе Индии, он смотрел на маленькую деревушку Амбар, раскинувшуюся под его ногами. Он знал в ней каждого жителя, каждую лачугу. Из некоторых домишек, прилепившихся к покатым склонам, поднимались струйки душистого дыма, смешанного с искрами от горящих углей. Взмывая вверх, они сливались со звездами. Голоса женщин, собравшихся вокруг колодца, звук льющейся воды и звон металлической посуды указывали на приготовления к ужину. Блюда, которые подадут на стол сегодня вечером, будут совсем не похожи на те, что составили кулинарную славу этой огромной страны. Здесь нет и роскошных дворцов и храмов, нет пестрой толпы и катающихся на слонах туристов. Лишь горстка людей, пытающихся выжить там, куда забросила их судьба.

Заметив детей, играющих с собаками среди радостных криков и заливистого лая, Тома улыбнулся. Невозможно понять, кто за кем гоняется, но все явно резвятся в свое удовольствие. Даже в самых суровых местах люди находят время для веселья, едва жизнь дает им такую возможность.

С самого первого дня, когда шеф привел его на этот «наблюдательный пункт», чтобы ознакомить с ситуацией, Тома полюбил это место. Окончив работу, он поднимался сюда и с комфортом устраивался на каменной скамье, за несколько тысячелетий высеченной ветром и водой. Днем бескрайний пейзаж простирался до горизонта, и взгляд терялся в отрогах Гималаев, за пределами подвластных человеку земель. Ночью были видны лишь силуэты жителей деревни в мерцающем свете их ламп. В темноте всегда проще сосредоточиться на главном. Тома теперь все чаще приходил на свое любимое место. Ему надо было о многом подумать. Особенно в последние недели.

Из деревни доносились голоса. Даже почти не разбирая слов, Тома смаковал их мелодичность. Саджани пыталась загнать детей домой, чтобы заставить их делать уроки. Старик Кунал ругался – как и каждый день, почти в одно и то же время, – укладывая на место камни, которые сбили козы, прыгая через его ограду. Безмятежный вечер завершал день, прошедший без неприятностей. Настоящее чудо в этих местах.

При свете полной луны Тома видел, как деревенские занимались своими привычными делами. Быстрыми и точными движениями Кайлаш точил свой инструмент, готовясь к завтрашнему дню, а Рекха пыталась залатать сетку курятника. Тома немало пережил с каждым из них. Он лечил их, иногда спасал жизнь. И все же слишком часто не удавалось избежать худшего. Будь то радость или горе, он испытывал рядом с этими людьми невероятно сильные чувства – из тех, что уводят нас за пределы наших возможностей, подводят к самой нашей сути, когда любое притворство становится бессмысленным, а эмоции зашкаливают так, что выворачивает нутро и замирает сердце. Тома часто думал, что эти славные люди заслуживают более спокойной, размеренной жизни, в которой нет места жестокости. Но кто решает, какие испытания выпадут на нашу долю? В чьей власти избавить нас от несчастий? Кто может уберечь нас от бед? В Индии все очень верующие, но, видимо, боги слишком заняты и частенько забывают о некоторых несчастных. Здесь каждый принимает это спокойно и не теряет надежды. Главное – иметь будущее, даже если оно ограничивается завтрашним днем.

Целиком сосредоточившись на оказании ежедневной неотложной помощи, Тома не успевал размышлять над тем, что ему приходится испытывать в Амбаре, но в последние недели воспоминания о пережитом нахлынули со всей силой. Словно пришло время подводить итоги.

Восемь лет назад он прибыл в округ Купвара в составе международной медицинской бригады, созданной для оказания помощи населению в разгоревшемся пограничном конфликте с Пакистаном. С этого самого места, где он сидел сегодня вечером, его взору впервые открылись широкие земляные террасы, вырытые на склонах, где трудолюбивые жители выращивали себе пропитание. Он смотрел на этих работяг, вынужденных возделывать скудную землю, рискуя схлопотать шальную пулю. Сверху местные жители напоминали насекомых, усердно таскающих веточки. «Почему они не уезжают? – первым делом спросил себя Тома. – Почему не покидают этот опасный регион, где индусов – меньшинство и где жизнь так сурова?» С тех пор он многое понял и теперь знал, что в них нет ничего от насекомых и что здесь они – на своем месте.

Бригада медиков в итоге уехала без него. Вообще-то он должен был задержаться всего на неделю, чтобы помочь ребенку с сильнейшей лихорадкой. В отличие от большинства подобных случаев этот малыш выздоровел, но Тома все равно остался. Он никогда не спрашивал себя: почему? Видимо, причин для возвращения у него было еще меньше. Здесь он чувствовал себя необходимым. Люди нуждались в нем. Постепенно бледнокожий мужчина прижился в Амбаре. Перенеся не одну убийственную зиму и не одно обжигающее лето, на смену которым приходили разрушительные муссоны, Тома открыл для себя ценность жизни. И ее хрупкость.

Раздавшийся в кустах шорох выдернул Тома из раздумий. Он резко обернулся, вглядываясь в темноту. Сердце забилось быстрее. Без сомнения, там кто-то был. Больше всего доктор боялся увидеть глаза или оскаленные клыки дикого пса. Внезапно он вспомнил, что забыл вооружиться палкой, которую Кишан всегда брал с собой, когда они поднимались сюда. Диких собак остерегались все в округе. Эти твари были способны на все, особенно если рядом была еда или легкая добыча. Тома убедился в этом несколько лет назад, в соседней долине, когда спасал Ниту. Пока он оказывал помощь молодой женщине, пострадавшей от неудачного падения, ему пришлось отбиваться от своры собак, – некоторые утверждали, что это были волки, – привлеченных запахом крови. Отчаянно крича и размахивая единственной свободной рукой, он сумел удержать их на расстоянии, пока не подоспела помощь. Он не любил вспоминать эту историю, так как уже почти поверил тогда, что его растерзают, но главное, потому что, крича и размахивая руками и ногами, чувствовал себя жалким и нелепым, неспособным защитить Ниту и контролировать ситуацию. Тогда он остро ощутил свое бессилие и возможность близкого конца. Всю жизнь веривший в силу великих идей, он четко осознал, что высокие идеалы и чистое сердце абсолютно бесполезны против своры бродячих псов. Он испытал невероятный ужас. При воспоминании о нем по спине до сих пор пробегал холодок. Это происшествие не прошло для Тома без последствий: во-первых, он заработал себе репутацию смельчака – с его точки зрения, совершенно незаслуженную, – а во-вторых, начал панически бояться собак, что немало веселило детей.

В темноте снова раздался шорох. Тома никак не мог понять, откуда он доносится. Его охватила дрожь. Адреналин побежал по венам. На ощупь, не переставая озираться по сторонам, он подобрал первый попавшийся камень. Небольшой камешек вряд ли мог чем-то помочь, но Тома все же стало спокойнее. Где-то поблизости хрустнула ветка. Теперь звук шел не из кустов, а со стороны тропинки. Не хватало еще, чтобы эти чертовы твари отрезали ему путь к отступлению. Бежать будет некуда. Чувствуя, как внутри поднимается паника, Тома прикинул, каковы будут его шансы выжить, если он спрыгнет с выступа вниз, прямо на деревню. Он уже представил, как падает на крышу чьей-нибудь лачуги, которая вряд ли выдержит его вес. Внезапно в темноте показался силуэт.

– Не будь я таким добрым, я бы сейчас зарычал, как собака… Видел бы ты свою физиономию! Ты бледнее луны!

Лицо Кишана расплылось в улыбке.

– Как же ты меня напугал! – выдохнул Тома.

– Будешь знать, как забывать палку.

Тома подошел к своему другу:

– Наконец-то ты вернулся.

– Я только что приехал. Раджат сказал, что видел, как ты поднимаешься сюда.

– Я ждал тебя еще вчера, беспокоился. Твой отец объяснил мне, что ты, должно быть, заехал в Шринагар.

– Да. По важному делу.

Тома решил не вдаваться в расспросы, но был удивлен, что его приятель ничего не рассказывает. Они не привыкли скрывать что-либо друг от друга.

– Заодно я зашел в офис Красного Креста, – сообщил Кишан, – и привез кое-что для аптечки.

– Срочности в этом не было, но все равно спасибо.

Мужчины сели рядом, глядя на долину. Где-то внизу тихо запела женщина. Тома облегченно вздохнул, искренне радуясь возможности отвлечься от грустных мыслей.

– Сегодня утром я заехал к старику Дарминдеру, – помолчав, сказал он.

– Как он?

– Нормально, но лучше бы ему перебраться поближе к деревне. На этот раз ему повезло. И все же, если мы не хотим однажды утром обнаружить его бездыханное тело, надо за ним присматривать.

– Мой отец с ним поговорит. Найдем ему место.

Некоторое время они молчали.

– Я смотрю, ты стал подниматься сюда все чаще? – внезапно спросил Кишан.

– Здесь я чувствую себя лучше.

– Ты думаешь о той женщине, что осталась в твоей стране?

Тома опустил глаза.

– Не столько о ней, сколько о том, что произошло после того, как я ее оставил.

И хотя Кишан никогда не боялся задавать даже самые откровенные вопросы, он помедлил, прежде чем спросить:

– Знаешь, какой сегодня день, друг мой?

– Нет.

– Ракша-бандхан, праздник братства.

– Раньше вы его не праздновали…

– Сегодня все иначе. Для братьев и сестер, для всех тех, кого связывают крепкие узы, необязательно родственные, этот праздник – возможность сказать близкому человеку, как он тебе дорог.

Тома с опаской посмотрел на своего друга. Даже в темноте он поймал его взгляд.

– Если ты снова собираешься заставить меня пить какую-нибудь кошмарную настойку, способную яка сбить с копыт…

– Нет, Тома. У меня три маленькие сестренки и младший брат. Но сегодня я хочу сказать тебе, что считаю тебя своим старшим братом.

По интонации доктор понял, что его друг не шутит. – Спасибо, Кишан. Я тронут. И ты знаешь, как я тобой дорожу.

Каждый из них испытал желание обнять другого, но постеснялся.

– В день Ракша-бандхан, – продолжил Кишан, – принято обмениваться браслетами, иногда подарками… Разумеется, все это чисто символически. Но у меня для тебя есть подарок, Тома. Думаю, он тебе пригодится, даже если не облегчит тебе жизнь…

– Если это щенок, я сразу отказываюсь!

Они расхохотались.

– А что же мне тебе подарить? – продолжил Тома. – Придумал! Тебе всегда нравился мой швейцарский нож. Но ты обязательно должен дать мне взамен монету. У меня на родине так принято. Иначе нож может разрезать нашу дружбу.

На этот раз Кишан не подхватил непринужденный тон, к которому склонял его собеседник. У него был сосредоточенный вид.

– Твой нож – прекрасный подарок, но, пожалуйста, дай мне закончить…

Он выдержал паузу, прежде чем продолжить:

– За все эти годы, что ты живешь в нашей деревне, ты многому меня научил. Ты знаешь тысячи вещей, о которых я не имею ни малейшего представления. Но сегодня вечером мне известно кое-что, о чем ты не знаешь и что наверняка перевернет всю твою жизнь.

– Ты меня пугаешь…

– Я тебя хорошо изучил, брат мой, и клянусь, мне сейчас очень не по себе оттого, что я знаю: начиная с этого вечера твоя жизнь уже не будет прежней. Я счастлив присутствовать при этом, пусть даже последствия меня не радуют.

– Да о чем ты? Перестань говорить загадками.

– Гордость во мне пересиливает грусть, поскольку, вручая тебе это, я помогаю судьбе указать тебе путь. И я знаю, что этот путь – единственно верный.

Кишан вынул из кармана куртки конверт и встал, чтобы вручить его обеими руками, как приношение.

– Это тебе.

– Что это?

– Открой.

Кишан включил свой фонарик и направил его на конверт. Увидев, как трепещет луч света, Тома понял, что руки его друга дрожат. Он распечатал конверт и извлек оттуда три листка. В круге света показалась фотография девушки. Эмма. Под именем – французский адрес. На всех трех страницах, отпечатанных на принтере, – фотографии разных размеров. Маленькая Эмма верхом на пони. Смеющаяся Эмма на дне рождения. Эмма, переодетая в пирата. Совсем крохотная Эмма перед огромным замком из песка с нее ростом. Эмма, стоящая на стуле, за стряпней. Юная Эмма в длинном платье с друзьями на вечеринке. Эмма на лыжах улыбается, а двое парней целуют ее в щеки…

Кишан произнес:

– У нее твои глаза, и волосы того же цвета, что у тебя. Посмотри, как она сидит на этой лошадке, точно как ты! А ямочки на щеках узнаешь? Она родилась через семь месяцев после того, как ты оставил свою подругу. Сомнений нет. Ты был прав. Это твоя дочь.

Тома молчал. Внутри него поднялась волна, захлестнув одновременно мозг и сердце. Он часто оплакивал чужих детей, но впервые плакал из-за собственного ребенка. Хриплым голосом он выдавил из себя:

– За этим ты ездил в Шринагар?

– Я хотел найти ответ на вопрос, мучающий тебя с тех пор, как ты встретил друга детства. Я видел, что с тобой стало, когда он рассказал тебе о твоей бывшей девушке и ее ребенке.

– Откуда это у тебя?

– Сын кузена моего отца – военный. У него есть доступ к интернету. Он навел справки и распечатал результат.

Тома не мог отвести взгляда от фотографий. Эмма. На нескольких любительских, не лучшего качества снимках развернулась жизнь маленькой девочки, ее превращение в юную девушку. На заднем плане одной из фотографий Тома заметил Селин, мать Эммы. У него перехватило дыхание. После нее он не испытывал серьезных чувств ни к одной женщине. Почему она ничего ему не сообщила? Хуже всего, что она, возможно, пыталась это сделать, но он так часто менял адреса… Невыносимо было представлять жизнь этой малышки и ее матери в промежутках между этими снимками, одна только мысль об этом вызывала у Тома головокружение. Сегодня Эмме почти столько же, сколько было Тома на момент отъезда из Франции. Девушка улыбалась, ее мать тоже, но через какие испытания им пришлось пройти, живя без мужчины, который должен был находиться рядом? Тома вытер глаза. Его руки дрожали гораздо сильнее. Кишан выдавил из себя улыбку.

– А теперь, брат, скажи, что ты хотел бы сейчас меньше всего услышать?

– Нет, Кишан, прошу, мне сейчас не до игр… И потом, обычно я задаю этот вопрос.

– Сегодня вечером моя очередь. Я скажу тебе, чего ты не хочешь слышать: тебе больше нечего здесь делать. Ты много нам дал. Ты стал частью нас. Каждый житель долины благословляет тот день, когда ты решил здесь остаться. Без тебя моя маленькая сестренка покинула бы мир живых и моя жена наверняка умерла бы две зимы назад. Мы все тебе чем-то обязаны. Ты отдавал себя без остатка. Нам тяжело расставаться с тобой, но теперь ты должен вернуться в свою страну. С тех пор как ты заподозрил, что у тебя есть дочь, ты стал другим. Я это вижу. Так что поезжай, познакомься с ней. Твоя жизнь среди нас завершена. Если ты останешься здесь, это тебя погубит.

Слезы текли по лицу Тома, но он этого не замечал. Чувства, томящиеся в плену, рано или поздно находят лазейку.

– Вытри слезы, мой друг. Они привлекут диких псов, которые тебя растерзают.

– Можешь смеяться надо мной сколько угодно, но ты тоже забыл взять палку.

– У меня голова была другим занята…

Внезапно Кишан вскочил с места, показывая пальцем за спину Тома.

– Осторожно, сзади! Огромный пес, уже пасть разинул!

Тома бросился к тропинке, но, услышав смех своего друга, понял, что тот, как обычно, шутит.

– За несколько минут ты поведал мне о существовании Эммы и напугал дикими собаками. Проверяешь, насколько крепкое у меня сердце?

– Я прекрасно знаю твое сердце, и сердечный приступ – удовольствие не для тебя, поскольку ты здесь единственный доктор в радиусе сорока километров!

Кишан протянул руку Тома, чтобы помочь ему взобраться на тропинку.

– Идем. Отец уже ждет нас.

Сложно сказать, кто первым потянулся к другу, но на этот раз они обнялись.

2

Последующие дни Тома провел словно во сне. Все вокруг осталось прежним – люди, местность, – кроме него самого. Выбитый из колеи известием о том, что у него есть дочь, Тома не мог ничего делать, кроме как плыть по течению, увлекаемый потоком. Он ощущал себя кораблем, внезапно потерявшим управление среди разбушевавшегося океана. В течение многих лет он держал себя в руках, прятал свои сомнения, чтобы выглядеть спокойным, обманывал себя и других, но Эмма пробила броню, в которую он себя заковал. И вот теперь его трюм залит водой и никто не стоит у штурвала. Переполненный чувствами, которыми он больше не мог управлять, Тома стал чрезвычайно восприимчив к словам и действиям всех, кто его окружал.

За два дня до его отъезда все жители деревни (а некоторые даже прибыли издалека) собрались под навесом, где обычно проходили собрания. Тома встретили песнями, аплодисментами и даже криками. В его честь каждый облачился в свою лучшую одежду. Нияти надела церемониальное сари. Отец Кишана, Даршил, глава деревни, учитель и владелец единственной в долине пишущей машинки, произнес короткую речь, которую Тома понял лишь в общих чертах. Затем Даршил попросил своего сына переводить для собравшихся жителей слова, которые он будет говорить Тома по-французски, – он гордился тем, что знает этот язык.

Отец Кишана поблагодарил доктора за помощь, напомнил о том, что им пришлось пережить вместе, и о том, что удалось построить.

– Ты многое нам дал. С тобой я вновь обрел удовольствие разговаривать на твоем языке и обучать ему своих людей. Я бережно храню книги, которые ты мне подарил. Наша школа отныне будет носить твое имя, но мы никогда не забудем, какие кривые у тебя получались окна!

Тут глава деревни принялся рассказывать собравшимся истории, большинство из которых Тома уже забыл. Даршил излагал его жизнь в забавных анекдотах, потому что о более серьезных деяниях Тома всем было известно и так.

– Когда ты приехал к нам, ты был просто большим ребенком. Я видел, как ты учишься, как постигаешь жизнь. Сегодня ты уезжаешь мужчиной.

К удивлению Тома, даже после того, как Даршил произнес эти волнующие слова, все присутствующие продолжили весело смеяться.

– На самом деле, – признался Кишан, – я не перевожу им то, что говорит отец. Это слишком личное. Я припоминаю все глупости, которые ты успел натворить, живя у нас! Многие не знали, что ты получил пулю на границе, а дом, который ты построил, обрушился тебе на голову. Зато про собак знают все…

Даршил завершил свою речь, притянул Тома к себе за плечи и крепко обнял.

– Нам будет тебя не хватать. Каким бы ни был твой путь, я надеюсь, что однажды он снова приведет тебя к нам. Пусть мудрость Ганеши[1] поможет тебе сделать правильный выбор.

Было что-то сюрреалистическое в том, что вся деревня умирала от смеха, в то время как стоявшие посреди толпы старейшина и доктор не могли сдержать слез. Тома всегда поражала способность этого великого народа воспринимать судьбу как удачу или как урок. Никто не обижался на него, не просил остаться. Сейчас Тома было лучше уехать, и все принимали это гораздо спокойнее, чем он.

– Они не выглядят слишком расстроенными…

– Им сказали, что ты возвращаешься во Францию к своей семье. Они радуются за тебя!

Дети принесли ему подарки, которые сами смастерили.

В последний день большинство людей были удивлены, что Тома еще в деревне. Многие разговаривали с ним гораздо дольше, чем обычно. Даже не понимая всего, Тома знал, что никогда не забудет их взглядов, таких выразительных и доброжелательных. Каждый, казалось, хотел доверить ему самое сокровенное. Потому что неизбежность разлуки высвобождает чувства. Потому что люди всегда дожидаются последней возможности, чтобы решиться на признание.

Утром, когда он уезжал, не было ни церемоний прощания, ни сердечных излияний. Все отправились работать, как обычно. Только Шефали исхитрилась остаться в деревне, чтобы попрощаться с Тома. Доктор знал, что она всегда питала к нему слабость. Он надеялся, что после его отъезда она наконец-то выйдет замуж.

Сидя в стареньком внедорожнике, везущем их в аэропорт Шринагара, Даршил, Кишан и Тома не проронили ни слова. Прежде чем выбраться на асфальт, машина долго ехала по разбитым дорогам, зачастую проложенным по склонам гор. Тишину в кабине заполнял стук камней, вылетающих из-под колес и бьющихся об днище кузова. Сквозь запыленные стекла машины, подпрыгивающей на ухабах, Тома смотрел на проплывающие мимо долины. Многие из них он исходил пешком и никогда не думал, что однажды придется их покинуть. Не думал он и о том, что у него может расти дочь. Жизнь любит преподносить сюрпризы.

По мере того как они, покидая горы, углублялись в равнинную местность, растительность становилась обильнее, а дороги – лучше. Километры за окном летели быстрее.

Когда они наконец припарковались перед зданием аэропорта, Кишан взял скромный багаж и пошел вместе с Тома, который выглядел растерянным.

– Пришли свой электронный адрес в офис Красного Креста. Они передадут мне, когда я приеду в следующий раз. Нам обещали провести интернет через несколько месяцев. Я тебе напишу!

В шумной суете зала вылета слова казались приглушенными, далекими. Чтобы Тома посмотрел ему в глаза, Кишану пришлось взять в ладони его лицо.

– Я желаю тебе удачи. Потом расскажешь нам, как все прошло!

Они обменялись еще парой фраз. Ни один из них не знал, как себя вести. Тома все казалось нереальным. Когда прозвучало приглашение на посадку, Даршил тепло с ним попрощался, а Кишан обнял.

Тома не помнил, как оказался в самолете. До него вдруг дошло, что последние слова, которыми он обменялся со своим лучшим другом, были о козьем вымени. Когда самолет взлетел, доктор вспомнил, что не сходил напоследок к реке Нилум и не повидал старика Дарминдера.

Прибыв в аэропорт Дели для пересадки, Тома чувствовал себя все так же странно. Его поразил блестящий мраморный пол. Давненько ему не приходилось видеть такой большой гладкой поверхности, абсолютно ровной, не покрытой ни пылью, ни рытвинами, ни камнями. Чтобы как следует насладиться этой роскошью, в очереди на таможенный контроль он продвигался, не отрывая ног от пола. Впервые за долгое время он не рисковал вывихнуть себе лодыжку при каждом шаге. Подойдя к окошку с отсутствующей улыбкой на лице, он машинально протянул документы – паспорт был изрядно потрепан, а остальные бумаги и вовсе уже начинали распадаться на куски.

Словно заново открывая для себя давно забытый мир, Тома смотрел по сторонам. Он чувствовал, что все изменилось, но не мог понять, как именно. Он никогда не видел столько экранов, да еще таких плоских и непрерывно что-то демонстрирующих. Женщина кружится на месте, и ее невероятная шевелюра развевается вокруг головы. Мужчина с торсом атлета и соблазнительной улыбкой звонит по телефону без кнопок, размером чуть больше упаковки таблеток. Поток информации, кадры теленовостей вперемешку с кричащей рекламой, яркие краски, бешеный ритм. Этот безумный калейдоскоп быстро утомил Тома настолько, что даже голова разболелась.

Когда он прошел паспортный контроль, его поразило обилие ярко освещенных бутиков, заполненных продававшимися по астрономическим ценам товарами – предназначения многих он даже не понимал. Ошеломило Тома и количество витрин со всевозможной едой самых невероятных форм. Запасами каждого из этих ларьков жители Амбара могли бы питаться в течение нескольких недель. Даже в туалете он некоторое время завороженно смотрел, как лампы, висящие на стенах, плавно меняют цвет, проходя через все оттенки радуги.

Тома сел в самолет, примечая все: улыбки и безукоризненные прически стюардесс, сверкающие значки пилотов, легкий стук их красивых ботинок по полу, количество предложенных к просмотру фильмов на маленьких экранах, которыми можно было управлять прикосновением, меню, обилие пищевых отходов, но главное – сиденья, невероятно удобные по сравнению с самодельными деревенскими табуретами. Он чувствовал себя новичком в этом диковинном мире. Словно пребывание в деревне погрузило его в другое измерение, и вся прежняя жизнь оказалась погребена в глубинах памяти…

Во время полета поспать Тома не удалось. Отчасти из-за того, что сосед безостановочно менял фильмы, ни один не досматривая до конца, но прежде всего потому, что он наконец-то оказался один на один с чувством, вызванным появлением в его жизни Эммы. Взрывная волна продолжала бушевать в его душе, заново создавая ее внутренний пейзаж. С самого детства он мечтал приносить пользу ближним. Он осознанно выбрал свою профессию. Тома твердо решил посвятить свою жизнь лечению людей, независимо от их политической и религиозной принадлежности. Это было его кредо, наиболее полно его характеризовавшее. Он чувствовал себя в гармонии с этим образом. И вдруг, совершенно неожиданно, оказался в роли недостойного спутника жизни и пропавшего отца. Тома считал, что контролирует свою жизнь, а между тем важнейшая ее часть развивалась без его ведома. Он никогда не представлял себя в роли отца. Каким отцом он мог бы быть? Каково это – иметь ребенка? Можно ли что-то сделать, если появляешься в его жизни с двадцатилетним опозданием? Ведь все же лучше поздно, чем никогда…И есть ли у нас права на тех, кому мы дали жизнь? Или только обязанности?

Он также думал о Селин, о тех чувствах, которые когда-то испытывал к ней. В памяти ожили воспоминания. Мгновения, взгляды, молчание. Они оказались такими яркими, а он ведь считал, что все забыл. Или ему просто хотелось так думать, чтобы ни о чем не жалеть?

Через несколько часов Тома вернется во Францию, совершенно не представляя, как начинать новую жизнь, о которой еще несколько дней назад он даже не подозревал. Придется действовать по обстановке. Он не успел предупредить о своем неожиданном возвращении никого, кроме Франка, с которым когда-то вместе работал. Но какие бы вопросы Тома себе ни задавал, все ответы зависели от Эммы, даже если она об этом не догадывалась. Ей тоже было не все известно о ее собственной жизни. Возможно, так бывает у многих из нас. Тома возвращался домой – и в то же время в полную неизвестность. Он готовился к прыжку в пустоту, раздираемый чувством вины, желанием, страхом и надеждой. Можно ли быть готовым к чему-то в таком состоянии?

Для начала ему хотелось просто приблизиться к Эмме. С тех пор как Кишан вручил Тома ее фотографии, он носил их с собой и то и дело рассматривал. Он изучил эти снимки до мельчайших деталей. Убийственный взгляд пони, количество пуговиц на костюме пирата, цвет свечей на торте. Он мог с закрытыми глазами описать каждый предмет в руках Эммы и все ее костюмы. Ему не терпелось увидеть ее вживую. Вряд ли он сразу с ней заговорит, но он мог хотя бы на нее смотреть. Ему это было необходимо. Он ни в коем случае не хотел ее беспокоить и врываться в ее жизнь, но был полон решимости подойти как можно ближе.

Самолет приземлился в Париже на рассвете. Тома оказался в зале прилета среди смеющихся и взволнованных людей, бросающихся друг другу на шею. Его никто не встречал. Удивительно, насколько мы становимся уязвимы, когда оказываемся одни. Он пробирался к выходу почти стыдливо, стараясь не привлекать к себе внимания. В выцветшей спортивной сумке на плече уместилась вся его жизнь. Он пересек бесконечное пространство аэровокзала. Здесь тоже было много экранов и огромных плакатов с рекламой парфюма, изображавших женщин с надменным выражением лица и мужчин с обольстительной улыбкой. Тома двигался как зомби. Судя по взглядам встречных людей, сходство с ожившим мертвецом ему придавала не только походка, но и одежда, поношенная и вышедшая из моды. На Тома была футболка с каракулями Кишана: «Don’t follow me, I’m lost» – «Не идите за мной, я заблудился». Друг подарил ему ее потому, что детишки деревни не раз доверчиво увязывались за Тома, а он не мог найти дорогу. В этом аэропорту, хоть и напичканном справочными табло и указателями, эта надпись на футболке была более чем актуальна. Но за Тома больше не шел ни один ребенок. Он уже понял, что ему придется заново учиться жить у себя дома, и, хотя разница во времени с Амбаром составляла всего шесть часов, казалось, что их разделяют несколько световых лет.

Когда ему наконец удалось найти автомат по продаже железнодорожных билетов, он в растерянности застыл перед ним. Мужчина, стоявший за ним в очереди, быстро потерял терпение. Тома набрался смелости и попросил у него помощи, но тот лишь смерил его презрительным взглядом и отошел к другому аппарату. Помочь ему вызвалась девушка. Тома не сводил с нее глаз, не в силах сосредоточиться на объяснениях. Она могла быть его дочерью.

Среди всех этих спешащих, замкнувшихся в себе людей, в окружении непонятных указателей и замысловатых объяснений, это его путешествие вдруг показалось ему неудачной затеей. Настолько неудачной, что по сравнению с ней возвращение в долину Капура пусть даже пешком, по тропе через ущелье, в самый разгар муссона, когда высок риск быть убитым молнией, выглядело не таким уж безрассудным поступком.

3

В Индии Тома привык к перенаселенным городам с запруженными транспортом улицами. Французская столица оказалась совсем иной. При малом количестве велосипедов здесь было множество автомобилей, везущих каждый только одного водителя… И все эти машины словно только что сошли с конвейера, такими они были чистыми! И ни одного перегруженного автомобиля с опасно торчащими во все стороны тюками, ни набитых людьми кабин, ни единого человека на крыше автобуса. Перед трехцветными светофорами машины терпеливо ждали своей очереди. Тротуары были четко отделены от проезжей части. На них почти не было детей и стариков, зато можно было наблюдать толпы блекло одетых людей, не отрывающих взгляда от мобильных телефонов. Они шли вперед, не замечая ничего вокруг, не обращая внимания даже на величественные здания, заслоняющие горизонт и скрывающие солнце.

В итоге Тома заблудился и пришел к ресторану с опозданием. Он спросил у официанта, ждет ли его кто-нибудь. Тот сделал неопределенный жест в сторону столика, стоявшего в глубине. Пересекая зал, Тома отметил про себя, что кухня здесь не отличается особыми ароматами, зато люди просто благоухают парфюмом. Возможно, тем самым, который он видел на рекламных плакатах.

Заметив его приближение, крепкий мужчина поднялся и с улыбкой протянул ему руку.

– Месье Селлак! Наконец-то. Честно говоря, я был уверен, что больше никогда тебя не увижу.

Тома уже отвык слышать свою фамилию. Франк слегка изменился. Они познакомились в Анголе, где его бывший коллега занимался материально-техническим обеспечением гуманитарных миссий.

Сев за столик, мужчины некоторое время разглядывали друг друга, даже не пытаясь этого скрыть. Оба, похоже, считали такой осмотр нормальным делом, ведь прошло столько лет. Взгляд Франка остался таким же, ясным и прямым, а вот все остальное немного расплылось. Красивая рубашка в области живота натянулась. Виски заметно окрасились сединой. Запястье украшали массивные часы.

Контраст между ними был разителен. Рядом с Франком доктор выглядел еще более худым, и его кожа, казавшаяся такой бледной в Индии, здесь выглядела смуглой и обветренной. Тома, наверное, был одет хуже всех в ресторане, – наверняка даже хуже всех в квартале, – и стекло его наручных часов покрывали трещины и царапины.

– Когда мы с тобой в последний раз виделись? – спросил Франк. – Десять лет назад, во время землетрясения на Суматре?

– Почти двенадцать. Поздравляю с повышением. Ты его заслужил. Как жена, дети? Они, наверное, уже совсем взрослые.

– С детьми все в порядке, а вот от семьи остались только алименты.

– Жаль.

– Такова жизнь. Не знаю, как тебе удалось так долго продержаться в Индии. После Африки я решил завязать.

Тома наклонился к Франку и тихо спросил:

– Когда ты вернулся домой, у тебя не было ощущения, что ты попал в чужую страну, возможно даже к психам?

– Еще как было. Они все выглядели дебилами с этими своими распродажами, телевидением и ничтожными проблемами. Еще вчера ты боролся за каплю воды, а сегодня смотришь, как люди устраивают забастовку из-за обеденных талонов… Я чувствовал себя инопланетянином! Попавшим в совершенно другую реальность! Учитывая, как сильно продвинулась наша милая цивилизация с момента моего возвращения, могу себе представить степень твоего шока. Но не волнуйся, это пройдет. Сейчас моя новая жена ищет скидки в магазинах, я смотрю матчи по телику, и у нас куча ничтожных проблем. Что побудило тебя вернуться?

Тома замялся:

– Давно, перед тем как уехать, я любил девушку. Ее звали Селин. Мы отлично ладили, но мне пришлось ее оставить, чтобы отправиться в свою первую командировку.

– И тебе захотелось ее увидеть?

– Не настолько, чтобы вернуться. Но она… родила от меня дочь. Я узнал об этом совсем недавно. И решил вернуться.

– Вот это сюрприз… И сколько лет малышке?

– Она уже не совсем малышка – ей почти двадцать.

– Как она отреагировала на твое появление?

– Я ее еще не видел. Впрочем, она может ничего не знать о моем существовании. В лучшем случае меня для нее просто нет, в худшем – я негодяй, бросивший их с матерью.

Подошел официант, чтобы принять заказ.

– Вы уже что-то выбрали?

Франк ответил без раздумий:

– Тартар, и побольше каперсов, пожалуйста.

Тома даже не стал открывать меню.

– Мне то же самое.

– Что будете пить?

– Бутылку вашего лучшего кагора, – попросил Франк.

– Будет сделано!

Тома засмеялся:

– Я уже лет восемь не ел ни каперсов, ни сырого мяса, тем более запивая это кагором…

Франк слегка улыбнулся и перешел к главной теме их встречи:

– Что до твоей просьбы, то у меня не очень хорошие новости. Можешь мне поверить, я искал, звонил по всем телефонам в своей записной книжке, но таких вакансий очень мало, особенно в медицинской сфере. Почему бы тебе не пойти работать в частную клинику? Твой опыт там высоко оценят. К тому же есть спрос…

– Ты не нашел ничего в моем районе?

– Ничего достойного. И потом, я бы не советовал тебе хоронить себя в такой глуши. Даже если ты вернулся ради дочери, ты должен подумать о своем будущем. Медицина сильно изменилась с момента твоего отъезда. В этой области тоже одержали верх управленцы…

– Понимаю. Скидки, матчи по телику и ничтожные проблемы…

– Я не шучу, дружище.

– Что ты конкретно подразумеваешь под «ничего достойного»?

– Честно говоря, тут даже обсуждать нечего. Давай-ка я лучше устрою тебе встречу с одним своим приятелем из министерства, у него большой круг знакомств.

– Место, на которое ты не советуешь мне устраиваться, хотя бы находится в нужном мне районе?

– Как будто да, но послушай…

– Тогда оно мне подходит.

– Ты даже не знаешь, о чем идет речь!

– Для меня сейчас местоположение важнее самой работы.

– Я даже не стал с собой брать распечатку, настолько это не заслуживает внимания. Кажется, это какой-то дом престарелых, совсем крошечный. Ты сдохнешь от тоски.

– Если он находится там, где мне нужно, меня это устроит.

Франк, продолжая ворчать, достал свой телефон. Через несколько секунд он вывел на экран описание вакансии и показал ее Тома.

– Сам посмотри. Но прошу, не будь идиотом, ты можешь найти место гораздо лучше…

«Срочно требуется на постоянную работу директор дома престарелых на шесть человек. Персонал внештатный. Предоставляется большая служебная квартира».

– Можно ли как-то проверить, где это находится?

– Кликни на значок справа.

Увидев результат, Тома не раздумывал ни секунды.

– Это идеально, Франк. Спасибо тебе большое. Ты даже не представляешь, как помог мне.

– Когда ты поймешь свою ошибку, дай мне знать. Провести столько лет в боевых условиях, чтобы оказаться в какой-то дыре… Да что ты там делать-то будешь?

– Проверять, есть ли еще у судьбы на меня хоть какие-то планы.

4

Последним, кто стриг Тома, был старый Мариш, страдавший близорукостью и диагностированной у него Тома разновидностью болезни Паркинсона. У Мариша сильно тряслись руки, но он считал своим долгом «сделать прическу» доктору в знак благодарности за лечение. Работал он старыми ржавыми ножницами, которые использовал в хозяйстве. Результат сильно развеселил Кишана, и он посоветовал Тома подровнять волосы огнем.

Утром при выходе с вокзала Тома зашел в первую попавшуюся парикмахерскую, витрина которой гордо гласила: «Визажист и парикмахер высшего класса». Он измучился, слушая причитания мастера об ужасном состоянии его волос и проклятия в адрес того, кто его так изуродовал, – и все это за эквивалент годовой зарплаты индийского рабочего.

Несколько дней назад начались занятия в школах, и в своей новой одежде – джинсах, ботинках, свитере и куртке – Тома чувствовал себя похожим на школьников, которые попадались ему на пути. Непривычное облачение вызывало у него дискомфорт, что делало его походку довольно причудливой. Разглядывая детей, Тома заметил, что самые юные сгибались под тяжестью битком набитых ранцев, шириной существенно превосходящих детские плечи, тогда как старшеклассники с волосами дыбом – очевидно, зафиксированными при помощи каких-то гелей – несли за спиной маленькие рюкзачки, зачастую исписанные непонятными надписями. Складывалось впечатление, что чем меньше дети могли нести, тем больше их нагружали.

Довольно быстро отыскав улицу Свободы, Тома вздохнул с облегчением. Но затем увидел, что перед ним дом номер 27, тогда как ему нужен номер 371, и без промедления двинулся в дальнейший путь.

Улица тянулась на запад, постепенно удаляясь от центра и уводя за пределы города, мимо частных домов, вдоль стадиона, огибая складские помещения, оптовые магазины и автомастерские. Доктор с удивлением обнаружил, что многие бывшие заводы переоборудованы в комплексы складов для индивидуального хранения личных вещей. Видимо, этот мир действительно переполнен материальными благами, раз людям приходится арендовать отдельные помещения для их хранения.

Чем дальше шел Тома, тем пустыннее становилось вокруг. Ни единой живой души, если не считать бездомной собаки. Ветер гнал по безлюдной улице старую картонную коробку.

«Своим ходом пожилым людям отсюда ни за что не выбраться…» – подумал он.

Вдалеке, над крышами промышленных зданий, на горизонте вырисовывались поросшие лесом холмы, но они были так непохожи на суровые обрывистые горы индийского округа Купвара.

Когда Тома наконец дошел до дома 371, его охватило сомнение. Он сверился с адресом в своих документах. То, что здание располагалось между автомобильным гаражом со сваленной рядом грудой хлама и явно заброшенным заводом, было не самым удивительным. Больше всего Тома поразили жизнерадостные цвета, в которые был окрашен дом престарелых, и огромный улыбающийся медвежонок, нарисованный на фасаде. Вид и оформление здания показались ему неуместными. Тома подошел к главному входу и позвонил. Дверь сразу открыла женщина. На вид она была моложе его, довольно привлекательная. Любезная улыбка плохо скрывала настороженность в ее глазах.

– Добрый день, месье.

– Здравствуйте, я Тома Селлак, новый директор.

– Добро пожаловать, я Полин Шоплен, здешняя медсестра.

Молодая женщина бросила взгляд на улицу и спросила:

– А где же ваша машина?

– Я пришел пешком.

– Из центра?

– Да.

– Вам следовало позвонить, я бы приехала за вами. Ведь это так далеко…

– У меня нет мобильного телефона.

Мадемуазель Шоплен не могла скрыть своего удивления. Стоявший перед ней мужчина, в новой куртке с еще не оторванной биркой на рукаве, явно был с приветом. А может, и вовсе серийным убийцей, намеревающимся взять в заложники ее и всех постояльцев дома престарелых.

– Входите, прошу вас, – тем не менее вежливо сказала она.

– Я знаю, что прибыл на два часа раньше, но я подумал, что мой предшественник, возможно, будет рад быстрее сдать дела.

– Это очень любезно с вашей стороны, но он уехал еще в прошлом месяце, как только закончился срок его отработки.

– Но как же…

– Да, мы остались одни. И знаете что? Мы выжили. Честно говоря, я не ожидала, что ему так быстро найдут замену.

Войдя в холл, Тома застыл на месте. Все вокруг было разрисовано медвежатами с разноцветными воздушными шариками в лапах, танцующими зайчиками, цветочками и смайликами. От пола до потолка. В сравнении с этим буйством красок однотонными и унылыми могли показаться даже улицы Бомбея.

Полин Шоплен обеспокоенно спросила:

– Надеюсь, у вас нет аллергии на детский декор?

– Прежде не сталкивался ни с чем подобным. Вы все это нарисовали, потому что принято считать, что пожилые люди впадают в детство?

– Нам просто досталось помещение бывших яслей соседнего завода, когда он закрылся. Вначале хочется надеть солнцезащитные очки, чтобы не стать дальтоником, но со временем привыкаешь. И потом, ясли действительно немногим отличаются от дома престарелых. И там и там обитатели спят после обеда и часто ходят в памперсах!

Медсестра рассмеялась, но, заметив, что ее новый шеф не улыбается, мигом посерьезнела.

– Пойдемте, я покажу вам ваш кабинет. Служебная квартира наверху. У вас с собой только эта сумка?

– Да.

Снова почувствовав удивление собеседницы, Тома поспешил добавить:

– Остальное доставят позже.

В кабинете Тома обнаружил стопку лежащих на видном месте папок, два шкафа, заполненные архивными документами, а на пробковой доске, занимавшей пол-стены, внушительную коллекцию служебных записок. Он сразу же заметил компьютер и принтер. Они ему будут нужны.

– Компьютер подключен к интернету?

Медсестра несколько опешила от такого вопроса, но кивнула, не подав виду. Просмотрев несколько записок, доктор пришел в недоумение: к чему этот формализм и перевод бумаги?

– Ваш предшественник был большим любителем бумажек, – пояснила молодая женщина. – Он писал их по любому поводу…

– Вижу. У такой патологии имеется свое название…

– Возможно, он был хорошим управляющим. Но в человеческом плане… Проработав здесь три года, он все еще путал имена постояльцев.

– Их ведь всего шестеро?

– Уже пятеро. Мадам Берза покинула нас – тихо, во сне. Так что на сегодняшний день здесь проживают три женщины и двое мужчин. В возрасте от семидесяти одного до восьмидесяти восьми лет. Могу я вам задать один вопрос?

Тома уже отвык от того, чтобы женщина так открыто смотрела ему в глаза. Смутившись, он склонился над служебной запиской о замене жидкого мыла в дозаторах.

– Пожалуйста.

– Почему вы выбрали это место?

– Тут недалеко живет моя семья.

Чтобы избежать дальнейших расспросов, Тома сделал вид, что заинтересовался документом о количестве выдаваемого хлеба.

– Кто занимается питанием?

– Муниципалитет доставляет обеды и ужины два раза в день. Но завтрак готовлю я.

– Кто-нибудь из постояльцев нуждается в особом уходе?

– Они все относительно самостоятельны. Трое из них находятся под медицинским наблюдением. Я покажу вам их карты, если пожелаете. Вы первый, кто справляется об их здоровье…

– Я, возможно, плохой управляющий, но по образованию я врач.

– Какого профиля?

– Лечение всех нуждающихся в горячих точках и на краю света.

Женщина рассмеялась – во второй раз, с тех пор как Тома приехал, и ему уже нравилась непосредственность и энергичность этой его коллеги.

– Ну что ж, доктор, давайте продолжим знакомство с нашим заведением?

5

По жилищным меркам деревни Амбар в служебной квартире Тома вполне могли разместиться Кишан, его жена, трое детей, его родители, родители жены и даже их дяди. Тома окинул быстрым взглядом свое новое жилье и бросил сумку при входе.

– Постояльцы никогда не поднимаются на этот этаж. Вы можете чувствовать себя здесь как дома. Отсюда можно даже напрямую выйти на улицу, если пожелаете, по лестнице в конце коридора.

– А там что находится?

– Вторая квартира, поменьше. Мы используем ее под склад, храним в ней мебель. То, что осталось от яслей.

– Здесь довольно уютно.

– Правда? Ваш предшественник считал этот дом слишком тесным и слишком старым… Все начиналось как экспериментальный проект под управлением фонда социального страхования и муниципалитета. Когда завод закрылся, город выкупил здание яслей. Идея была хорошей: поселить небольшое количество стариков в обстановке, приближенной к домашней. Фонд постепенно снял с себя все обязательства, и постояльцам пришлось самим раскошеливаться.

Тома подошел к одному из окон, выходящему во двор, и удивился открывшемуся его взгляду пространству.

– Это что, сад?

– Бывший фруктовый сад, он тянется до самой речки Ренонс, – вон она виднеется, возле большой ивы. Говорят, в ней водится много форели. Я вас туда отведу, если захотите.

– Почему бы нет? Вы давно здесь работаете?

– С самого открытия, чуть больше трех лет. Раньше я работала в больнице, но график и атмосфера стали очень напряженными. А мне нужно заботиться о моем сынишке. Когда его отец ушел от нас, я решила перейти сюда.

Еще два месяца назад Тома спокойно выслушал бы историю об отце, оставившем жену и ребенка, – такое случается сплошь и рядом. Сегодня он воспринимал все иначе.

– Сколько лет вашему сыну?

– Скоро будет восемь.

По привычке Тома чуть было не спросил, здоров ли мальчик, но сдержался. Он продолжил:

– Постояльцы в курсе, что у них теперь будет новый директор?

– Шутите? Еще как в курсе! Они наверняка следили за вами, когда вы сюда входили. Вы увидите, порой они напоминают детей, и мне это очень нравится.

– Следили за мной? Серьезно?

– Конечно. Если говорить начистоту, они недолюбливали вашего предшественника. Прошлой зимой месье Ланзак подхватил грипп. Так он вставал с постели специально для того, чтобы заразить директора. И в конце концов ему это удалось!

– Очень мило. А что думаете о бывшем директоре вы?

– Я могу быть откровенной?

– Это будет хорошим фундаментом для наших дальнейших отношений.

Что-то неуловимо изменилось в лице молодой женщины.

– Он был не слишком…

Она замялась, затем, увидев, что Тома ждет ее ответа, быстро произнесла:

– Это был мелкий бюрократ-карьерист, которому не место в социальной сфере. Этот тип всегда заботился только о себе.

Выдав свой вердикт, Полин приняла прежний приветливый вид.

– Пойдемте вниз, я представлю вас нашим постояльцам.

6

Полин Шоплен повела доктора в сторону гостиной. Стены были расписаны разноцветными полосками и маленькими пухлыми зверушками – зрелище, спору нет, восхитительное, если вам меньше пяти. Медсестра приложила палец к губам с видом девочки, готовящей сюрприз. Немного повысив голос, она спросила:

– А сейчас, месье директор, не хотите ли вы познакомиться с нашими постояльцами?

Тома удивленно посмотрел на нее. Она тихо пояснила: – Сейчас вам следует ответить «с удовольствием» или «не возражаю».

Он кивнул и громко произнес важным голосом:

– Не возражаю!

Медсестра знаком предложила ему прислушаться. Раздался звук одной открываемой двери, затем другой – и вот появился первый силуэт. Мелкими семенящими шагами к ним приближалась маленькая сгорбленная старушка с белоснежными волосами. Она пересекла порог гостиной, словно спортсмен, преодолевающий финишную прямую в замедленной съемке, не сводя взгляда с нового директора. Глаза у нее были светлые и гораздо более бойкие, чем тело. Старушка протянула Тома руку:

– Здравствуйте, месье, меня зовут Франсуаза Кенон. Знаете, сегодня ночью я просыпалась в 2 часа 22 минуты, потом в 4 часа 44 минуты и 5 часов 55 минут, а вы приехали в 9 часов 09 минут…

Второй постоялец подошел так быстро, как может ходить старый человек, и, обойдя старушку, энергично пожал руку доктору.

– Франсис Ланзак. Мои друзья называют меня Полковником. Не обращайте на нее внимания, доктор, она чокнутая. Ей везде мерещатся сверхъестественные знаки. Не удивлюсь, если из этой истории с часами она выведет, что вы антихрист и пришли похитить наши души и съесть наше лимоннее печенье.

Маленькая старушка запротестовала:

– Помолчи, Франсис, я первая подошла. И он не антихрист!

– Ну а кто же он по твоей дурацкой часовой теории? Реинкарнация радиобудильника?

Опираясь на трость, к ним с важным видом приближался еще один джентльмен в сопровождении двух дам. Вскоре Тома оказался окружен маленькой толпой постояльцев, которые вели себя словно ребятишки в детском саду вокруг Деда Мороза. Возможно, идея разместить их в яслях была не такой уж безумной.

– Совсем молоденький, и какие плечи… – произнесла дама с прекрасно уложенными волосами голубоватого цвета.

– И гораздо симпатичнее нашего предыдущего директора, – согласилась третья женщина.

– В общем, побеждает по очкам с большим разрывом, – хмыкнул Франсис.

Джентльмен с тростью приблизился и церемонно склонился перед доктором:

– Приветствую вас, месье. У меня сын вашего возраста. Он приезжает меня проведать раз в год вместе со своей женой, которая, к слову сказать, всякий раз новая. Либо это я ее просто не узнаю.

Медсестра решила вмешаться:

– Дайте вздохнуть месье директору. Если никто не возражает, я заварю чаю, мы посидим за столом, и каждый расскажет о себе.

– Чаю? Я снова буду бегать по-маленькому всю ночь! – воскликнула Шанталь, дама с голубой прической.

– Если к чаю будет лимонное печенье, Жан-Мишель не должен их сегодня брать, потому что съел вчера целых два! – возразила Элен, третья женщина.

Опираясь на трость, словно аристократ, позирующий художнику, обвиняемый наклонился к доктору:

– А нельзя ли договориться, что с вашим появлением здесь счетчик обнуляется? Нечто вроде амнистии. Так я смогу отведать печенья.

– Оно что, такое вкусное?

Пятеро пожилых людей дружно улыбнулись.

– Его печет Полин, – уточнил Франсис. – Только из-за него мы еще не сбежали отсюда!

– Что ж, я его пока не пробовал и не могу знать, что теряю, поэтому сегодня отдаю вам свое печенье.

– Это очень любезно с вашей стороны, но не дает Жан-Мишелю права есть больше нас! – возразила Шанталь.

7

Тома и раньше доводилось подвергаться пристальному осмотру, в частности со стороны детворы Амбара, когда он был новичком в деревне. Именно поэтому одной из первых фраз, которую он выучил на хинди, была: «У тебя ширинка расстегнута». Взрослые вели себя более сдержанно, но ребятишки без всякого стеснения подходили вплотную и придирчиво разглядывали его с ног до головы. Вот и сейчас происходило то же самое.

Полин начала представлять их друг другу:

– Это Франсуаза, наша младшая… Франсис ее перебил: – …с дуба упавшая! Умоляю, давайте не будем устраивать тут оглашение каталога стариков и старух и их болячек. Он все это прочитает в наших картах. А вот мы о нем ничего не знаем. Ну что, месье, можем мы задать вам несколько вопросов?

– Пожалуйста.

Шанталь начала первой:

– У вас странный загар, где вы отдыхали?

– Я не отдыхал, а работал – в Индии.

– И в чем заключалась ваша работа?

– Я лечил людей. Я врач.

Франсис широко раскрыл глаза:

– Вы жили с индийцами?

– Восемь лет.

– В резервации? – спросила Шанталь. – У вас был лук, и вы охотились на бизонов?

– Я жил не у индейцев в Америке, а у индийцев в Индии. В стране индийских слонов.

– И чего это вам понадобилось жить восемь лет с индийскими слонами? – удивилась Элен.

– Я упомянул индийских слонов только для того, чтобы помочь вам сориентироваться. Я жил в отдаленном уголке Кашмира, вблизи пакистанской границы.

– Наверное, кашемировые свитера там намного дешевле…

– А кошек вы пробовали? – поинтересовалась Шанталь.

– В Индии не едят кошек.

– Это эскимосы их лопают! – воскликнул Жан-Мишель.

– Эскимосы тоже не едят кошек, – уточнил доктор. Он встретился взглядом с Полин, которую явно забавлял ход беседы. Элен спросила:

– Вы ведь не запретите Тео к нам приходить?

– Кто такой Тео?

– Сын Полин. Он такой славный, мы помогаем ему делать уроки, а он играет с нами.

Медсестра, немного смутившись, добавила:

– Бывший директор разрешал мне брать его с собой, поскольку так я могла оставаться здесь подольше…

– Если всех это устраивает, не вижу причин для запрета.

Франсис внезапно спросил:

– Вы когда-нибудь занимались сексом втроем?

Все четыре женщины принялись бурно возмущаться, а Жан-Мишель со вздохом закатил глаза.

– Не сердитесь на него, месье директор, он просто бесцеремонный!

– Как индийские слоны, среди которых вы прожили восемь лет, – уточнила Элен.

– Доктор, не отвечайте, это никого не касается! Это ваше личное дело, чем вы там занимались с индейцами в их вигвамах.

И когда все дружно принялись нести такой бред, что запуталась даже Полин, Франсуаза невозмутимо спросила:

– Доктор, а дети у вас есть?

8

Странный первый вечер. Как только подносы с едой были доставлены и распределены, Полин ушла домой. Заперев за медсестрой входную дверь, Тома внезапно почувствовал себя по-настоящему одиноким. Он уже не помнил, когда в последний раз это гадкое чувство охватывало его с такой силой.

Постояльцы сидели по своим комнатам – и выйдут из них лишь на следующее утро, к завтраку. Тома ходил взад-вперед по коридору первого этажа, прислушиваясь к тому, что происходило за закрытыми дверьми. Жан-Мишель смотрел телевизионную игру, пытаясь угадать и выкрикнуть правильные ответы быстрее участников. Ритм игры задавали различные звуковые эффекты – колокольчик, клаксон и свисток, и все это тонуло в аплодисментах, слишком бурных, чтобы быть искренними. Тома даже не понимал вопросов, касавшихся в основном известных людей, о которых он никогда не слышал. Элен разговаривала сама с собой. Она смеялась, что-то шептала. Порой даже казалось, что она что-то замышляет. Франсис переключал телевизор с одного американского сериала на другой, под грохочущую музыку. Результат получался странный. Складывалось ощущение, что солдат элитных войск безостановочно стрелял, чтобы помочь женщине родить, в то время как она выносила приговор в деле о супружеской измене между волшебным дельфином и холодильником, набитым кокаином. Разобраться, кто положительный герой, а кто отрицательный, было невозможно… Шанталь смотрела конкурс песен и с энтузиазмом распевала шлягеры вместе с конкурсантами. Занять первое место ей вряд ли удалось бы. Мало того что она фальшивила, так еще не знала слов и плохо владела английским. И, судя по всему, одновременно с пением ела йогурт. Из комнаты Франсуазы на другом конце коридора не доносилось ни звука. Должно быть, она уже спала.

Тома на цыпочках поднялся наверх и вошел к себе. «К себе» – понятие относительное для того, кто столько раз менял место жительства, да и здесь находился, в общем-то, не по своему выбору. Тома разложил вещи по квартире, но их было так мало, что в огромном пространстве, которое выделили доктору, они казались затерянными. Кстати сказать, еще неделю назад все его имущество помещалось на одной полке, а вся одежда – на нескольких вешалках, висевших на натянутой веревке. По иронии судьбы единственным предметом, сохранившимся у него после всех переездов, была серая готовальня, которую он когда-то позаимствовал у Селин, да так и не вернул. Он складывал туда свои ручки. Это было все, что сохранилось от его единственного серьезного романа. Набор инструментов, даже не медицинских. И дочь.

Он прошелся по комнатам, остановился перед плакатом с изображением швейцарского замка, оставшимся от его предшественника. Здесь были также следы от рамок со стеклами, но все они были сняты. Судя по всему, у бывшего директора были фотографии. Возможно, его семьи, жены, детей или друзей. Воспоминания. Тома было нечего повесить на стену. Он мог лишь рассказать кому-нибудь о своей жизни, но в этот вечер не было никого, кто мог бы его выслушать. У сестры наверняка остались их давние снимки, но она с ним больше не общалась. Она так и не простила ему, что он не приехал на похороны родителей, погибших в автомобильной аварии десять лет назад. Она отказывалась верить, что отправленные ею сообщения были доставлены адресату с двухмесячным опозданием. Однако это было правдой.

Тома мог бы повесить на стену фотографии Эммы, но слишком дорожил этими листочками, чтобы портить их дырочками от кнопок или липкими следами от скотча. И потом, их могла увидеть Полин, которая тут же принялась бы его расспрашивать.

Он сел перед подносом с остывшей едой. Маленькие прямоугольные порции, лежащие в своих лоточках. По виду не поймешь, что это. Соус наверняка дозировался автоматом. Первое, второе, десерт, кусочек хлеба, крошечная бутылочка вина и бутылка воды. Все это совершенно не вызывало аппетита. Больше всего на свете Тома хотелось бы сейчас сидеть на неудобном стуле напротив Кишана, поедая стряпню его жены, состав которой он никогда не мог угадать, равно как и выговорить название. Зачем он покинул единственное место, в котором чувствовал себя дома? Какой была бы сейчас его жизнь, если бы мимолетная встреча не отправила его в прошлое, к ребенку, которого он произвел на свет, даже не подозревая об этом? Нечего заниматься гаданием. В этот вечер ему нужно было кое-что проверить.

9

Когда Тома вышел из дома престарелых, было уже темно. В этот час жители деревни Амбар спят, а вокруг курятников и загонов с козами рыскают дикие собаки.

Здесь люди только возвращались домой к ужину. Некоторые несли свежий хлеб. По его количеству можно было догадаться, сколько людей будет сидеть за столом. Одна женщина несла три багета, пожилой мужчина держал всего половину, а молодой парень уже откусывал теплую горбушку. Столько разных жизней.

Выйдя из автобуса, который привез его в нужный район, Тома втянул носом воздух. Здесь в воздухе не было пыли, зато стоял одуряющий запах выхлопных газов. Доктор остановился возле десятиэтажной башни, у подъезда которой собралась молодежь. Они смотрели на него точно так же, как жители далеких деревень, когда замечали на своих землях чужака.

Если он правильно понял план квартала, ему следовало сначала пройти мимо всех этих многоэтажек, чтобы попасть на окраину.

Благодаря интернету в служебном компьютере ему понадобилось совсем немного времени, чтобы уточнить адрес своей бывшей девушки. Тома просто поразило, насколько легко теперь можно было отыскать любую личную информацию о ком угодно. Поисковики и социальные сети, набитые фотографиями и персональными данными, делали жизнь людей все менее приватной. Не прошло и часа, как он, при всей своей некомпетентности, выяснил, что Селин вышла замуж спустя шесть лет после его отъезда, что свадебное платье у нее было сногсшибательное и что она действительно проживает по тому адресу, который назвал ему Кишан. Сколько времени Селин встречалась с мужчиной, который стал ее мужем? Неизвестно. Успела ли Эмма осознать, что растет без отца, или же этот мужчина был с ней с самого раннего детства? Тома этого не знал. Зато он разузнал, что Эмма учится на втором курсе местного медицинского училища.

Миновав многоэтажки и перейдя через широкий проспект, Тома попал в совершенно другую атмосферу. Маленькие улочки, отдельно стоящие дома, порой старые, как тот, в котором он вырос. Огороженные сады, в основном по две машины на дорожках, отблески включенных телевизоров. За окнами движущиеся силуэты. Некоторые семьи уже собрались за столом. Во многих домах Тома видел детей, сидящих за уроками.

Он продолжил свой путь, сверяясь с планом и украдкой наблюдая за жизнью, которую мог бы вести сам, если бы не решил уехать. А ведь эти люди, обрывки чьего повседневного существования он сейчас видит, возможно, тоже немало пережили до того, как оказались здесь.

Когда Тома добрался до нужной улицы, у него перехватило дыхание. Идея прийти сюда и посмотреть, где она живет с дочерью, внезапно показалась ему неуместной. Он толком не знал, что ожидал здесь увидеть, но чувства, которые ему предстояло пережить, уже начинали вырисовываться. Он видел, как они приближаются издалека, словно грозные всадники, размахивающие саблями. Он начал опасаться за свой рассудок. Но о том, чтобы уйти, не могло быть и речи. Возможно, Эмма будет дома. Тома очень на это надеялся. Может, ему удастся разглядеть ее, как разглядел он в доме на соседней улице девушку, танцевавшую в своей комнате в наушниках?

Он чувствовал себя непрошеным гостем, извращенцем из тех, что тайно подглядывают за людьми. Однако именно ради этих мгновений он и решился покинуть Амбар. Он приближался к нужному дому, и цифры на заборах напоминали обратный отсчет. Привыкший много ходить Тома вдруг стал задыхаться. Номер 17. Селин и Эмма жили в доме номер 23. Может, это вон та большая постройка с красивым балконом? Когда он прошел мимо дома 19, на забор с лаем бросилась собака. Тома отскочил к середине проезжей части, которая, к счастью, была пуста. Если бы деревенские дети могли его сейчас видеть, то от души бы посмеялись. Он представил себе другую сцену. Что, если бы его сбила машина? Селин, привлеченная шумом, выбежала бы на улицу и обнаружила на дороге его безжизненное тело. Узнала бы она его? Эмма вышла бы вслед за ней? Сказала бы Селин дочери, кто лежит перед ними?

Тома попытался взять себя в руки. Он даже не заметил, как очутился перед нужным домом. Это было не современное строение, а скромный одноэтажный домик с подземным гаражом. На почтовом ящике красовалась надпись: «Мадам и месье Лавернь и их дети». Селин и Эмма носили другую фамилию, потому что он не сумел подарить им свою. «Их дети». Значит, у Эммы есть братья и сестры? В состоянии крайнего возбуждения Тома разглядывал дом. В двух комнатах горел свет. За достаточно тонкой тюлевой занавеской угадывалась гостиная, в которой стоял секционный книжный шкаф и огромное тропическое растение с широкими листьями. Тома вспомнил, что Селин всегда питала слабость к пальмам. На кухне были видны только высокие шкафы. Внезапно входная дверь открылась, и из дома вышел мужчина довольно высокого роста. Обернувшись, он крикнул кому-то внутри: «Я этим займусь!»

Тома, сделав вид, что прогуливается, медленно пошел дальше. Услышав сзади шум, он незаметно обернулся и увидел мужчину, – по всей видимости, месье Лаверня, – который катил контейнер с мусором к тротуару. Как только тот вернулся в дом, Тома повернул обратно. Чтобы не привлекать к себе внимания, он старался не стоять на месте, а ходить взад-вперед. С тротуара напротив обзор оказался лучше. Он различил два силуэта. Один принадлежал тому же месье, а второй был пониже, с вьющимися волосами. Селин. Волосы были короче, чем он помнил, но это, несомненно, была она. Он узнал ее по энергичным, порывистым движениям. Тома ходил и ходил туда-сюда, стараясь не приближаться к домам с собаками. Всякий раз он подмечал что-то новое. Наблюдений было так много, что осмыслить их прямо сейчас было невозможно. Он просто пытался все запомнить. Никаких признаков Эммы или других детей. Селин была на кухне. Если бы он тогда не уехал, если бы не решил все бросить ради лечения забытых Богом людей, это он вывез бы контейнер с мусором. А потом подошел бы к Селин сзади, чтобы обнять ее, как это делал сейчас месье Лавернь.

В памяти возник их последний серьезный разговор. Селин посоветовала ему закончить обучение во Франции. Был ли это просто совет или просьба, которой он не услышал? Он ответил, что принесет больше пользы в Африке, на Ближнем Востоке или где-нибудь еще и что он подтвердит свой диплом при первой же возможности. Помогать людям в беде для него было важнее возможности спокойно доучиться. Кажется, именно в тот день он взял у нее готовальню, которой пользовался до сих пор. Знала ли она тогда, что ждет от него ребенка?

Наблюдая за единственной женщиной, которая что-то значила в его жизни, Тома на время забыл о собаках и соседях. Он смотрел на нее не отрываясь. Она хлопотала на кухне, готовила, открывала шкафчики, ставила на стол тарелку или кастрюлю. Она была здесь, всего в нескольких десятках метров от него, на расстоянии голоса, даже не подозревая о его присутствии. Тома искренне надеялся, что она смогла пережить его отъезд и найти свое счастье. Глядя на нее в этот вечер, можно было подумать, что ей это удалось, что у нее все благополучно. Но опыт научил Тома, что за внешней видимостью может прятаться боль длиною в жизнь. В каждой женщине, каждом мужчине скрыта история, о которой невозможно догадаться с первого взгляда. Селин была матерью и женой. Похоже, счастливой в браке. Но что ей пришлось пережить, чтобы выкарабкаться? Тома чувствовал себя одиноким, потерянным, виноватым. Он боялся, что его загрызут собаки, но по-настоящему в данный момент его грызла совесть.

10

– У вас усталый вид. Видимо, сказалась смена часовых поясов. Может, перенесем последнюю беседу на завтра?

– Нет, Полин, вы очень любезны, но я все же закончу сегодня. Мадам Тремельо не поймет, почему ее единственную не приняли.

– Тогда я схожу за ней.

Тома решил встретиться с каждым постояльцем наедине. Чтобы никого не обидеть, он вызывал их в алфавитном порядке. Все как один сказали самые добрые слова в адрес мадемуазель Шоплен и плохо отозвались о бывшем директоре. Каждый выдал маленькие секреты других постояльцев. Так доктор узнал, что Жан-Мишель обожает сладкое, что красиво уложенные волосы Шанталь – всего лишь парик, что Франсис занимается чем-то недозволенным и опасным в саду, что Франсуаза верит в духов, а Элен съедает все до последней крошки, но весит при этом очень мало.

Доктор встал, чтобы встретить свою последнюю на сегодня собеседницу.

– Входите, мадам Тремельо. Присаживайтесь, пожалуйста.

– Вы можете называть меня Элен, если хотите.

– Тогда называйте меня Тома.

Старушка очень мило рассмеялась, словно юная девушка. Тома произвел небольшую перестановку мебели вокруг своего стола. Теперь в его директорском кресле сидели посетители, а сам он взял себе стул. Усаживаясь, мадам Тремельо огляделась вокруг, как любопытный ребенок.

– Знаете, я была здесь всего один раз.

– Отныне вы можете приходить сюда, когда пожелаете.

Она снова рассмеялась своим прелестным смехом. Тома отметил, что она красиво оделась и причесалась для их встречи.

– Итак, мадам Тремельо…

– Элен.

– Простите. Элен. Расскажите мне, как вы себя чувствуете.

– Знаете, доктор, грех жаловаться. Я излечилась от рака груди. Меня, конечно, мучает ревматизм, но это терпимо. У меня хороший аппетит, я прекрасно слышу и вижу. Не то что бедняжка Франсуаза, которая слышит не пойми что, или Жан-Мишель, который видит не дальше своей трости. Конфеты, которые он глотает целыми днями, ему явно не помогают.

Пожилая женщина внезапно заинтересовалась стоявшей на столе маленькой ракетой, сооруженной из пластиковой бутылки.

– Какая любопытная вещица. Это вы сами сделали?

– Нет, это подарок индийских детей из деревни, где я жил.

Элен явно ждала, что он разрешит ее потрогать, но доктор продолжил:

– Полин сказала мне, что с некоторых пор вы ощущаете усталость…

– Я была очень близка с мадам Берза, и ее смерть меня сильно потрясла. Мы делились друг с дружкой всякими секретами… Мне ее очень не хватает. Мы болтали, играли в карты. Остальные это не очень любят, а Франсис жульничает. И вот эта утрата плюс приближение осени…

– Понимаю. Я видел вашу медицинскую карточку. Ваши последние анализы превосходны, у вас есть все шансы отметить столетний юбилей. Полин мне также рассказала, что вы с удовольствием участвуете в творческих мастерских и обладаете кулинарными талантами.

– Я всегда любила готовить, доктор.

– Тома. А теперь я хочу спросить у вас, как спрашивал у остальных, что вам здесь нравится, а что нет. Есть ли у вас какие-нибудь замечания или пожелания, как сделать ваше пребывание здесь более приятным?

– Полин – настоящее сокровище. А ее малыш Тео просто прелесть. В остальном мое мнение вряд ли имеет значение, поскольку я наверняка вас скоро покину…

– Не говорите так, Элен.

– Я имею в виду не смерть, доктор, а отъезд. Моя дочь с зятем строят дом на юге. Я помогаю им по мере сил своими сбережениями. Они обещали взять меня к себе. Стройка заняла больше времени, чем предполагалось, но они заверили меня, что скоро дом будет готов.

– Я очень рад за вас. Что может быть прекраснее воссоединения с семьей!

– Мне показалось, что ваша семья тоже живет где-то здесь…

– Я действительно родился в этих краях, но у меня не осталось близких. Что касается нашего учреждения, вас устраивает питание?

– Не высший класс, конечно, но сойдет. Я привыкла довольствоваться малым. Во всяком случае, мы все обожаем выпечку Полин! Но знаете, она за все платит сама и отказывается от возмещения расходов.

– Спасибо, что предупредили меня, конечно, она не должна на это тратиться. Я разберусь.

– Нужно будет ее убедить, что мы в состоянии за себя платить, до того, как она повезет нас в гипермаркет…

Поняв, что сболтнула лишнего, Элен замолчала. Ее замешательство не укрылось от доктора.

– Насколько я понял, мадемуазель Шоплен отвозит вас в гипермаркет?

Элен в отчаянии ломала пальцы.

– Прошу вас, забудьте, что я вам сейчас сказала. Я не хочу, чтобы у девочки были проблемы из-за меня… Мы все знаем, что это запрещается, но для нас это как выход в свет. Бывший директор был категорически против, но мы делали это тайком. Пожалуйста, не говорите ей ничего.

– Не волнуйтесь, прошу вас. Просто объясните мне все.

– Раз в неделю Полин берет с собой одного из нас в большой гипермаркет на выезде из города. Мы имеем право покупать все, что нам захочется. Это вносит свежую струю в нашу рутину. Остальные составляют список и отдают тому, кто едет с ней… Вы ведь не станете ее ругать?

– Я даже думаю, что ей больше не придется делать это тайком. Но я с ней обязательно побеседую.

– Только не говорите ей, что узнали об этом от меня! Можете сказать, что Франсис проболтался, это вполне в его духе.

– Нет, Элен, я не буду подставлять месье Ланзака, но обещаю вам, что Полин не узнает, откуда я получил эту информацию.

Элен облегченно улыбнулась Тома, затем прямо спросила:

– Доктор, вы надолго у нас задержитесь?

– Вот это вопрос! Я ведь только приехал. Рановато говорить о моем отъезде!

– Я не хочу, чтобы вы уезжали. Вы мне очень нравитесь.

– Это очень мило с вашей стороны, но, если ваши дети заберут вас к себе, вы рискуете уехать отсюда раньше меня. И потом, вы меня еще не знаете! Может, я ужасный человек…

– Не думаю, доктор. Дожив до своего возраста, я, может, знаю не так много, но у меня все же есть два надежных принципа, которыми я руководствуюсь. За свою жизнь я встречала достаточно людей, чтобы научиться нутром распознавать тех, у кого есть сердце. Я также поняла, что, когда людям больше нечего делать в каком-то месте, они уезжают. Вы добрый человек, доктор. Это шанс для этого дома. Но кто знает, как надолго вас задержат здесь дела?

11

Выйдя в сад, Тома глубоко вдохнул. Прикосновение прохлады к лицу вызвало приятные воспоминания. Даже самое легкое ощущение способно перенести вас сквозь расстояние и время туда, где вы испытали его при необычных обстоятельствах, туда, где ваше тело связало его с воспоминанием достаточно ярким, чтобы прочно запечатлеть его в вашей памяти. Тома закрыл глаза. Простое дыхание ветра на его щеке отправило его на несколько лет назад, когда он вместе с мужчинами деревни заготавливал дрова. Это был первый раз, когда он работал с ними в команде, на равных. Он был счастлив, и втайне горд, что занял среди них свое место и делал свою часть работы. Именно в тот вечер Кишан поднялся вместе с ним на горный карниз. Стоя лицом к долине, Тома закрыл глаза, наслаждаясь моментом. Он чувствовал себя на своем месте. То же дуновение ветра, на той же щеке.

И пусть он сегодня был один, ему нравилось находиться на воздухе. Он не привык сидеть взаперти. Во всех странах он жил, никогда не теряя из виду линию горизонта. Здесь ему не хватало пространства и открытой местности. На небе белые пухлые облака плыли в сторону лесистых холмов. Тома решил прогуляться по фруктовому саду.

В бетонном ограждении заброшенного завода зияла дыра, заросшая колючим кустарником. В открывшемся проеме виднелись бывшие технические помещения с красными и желтыми трубами, покрытыми ржавчиной. С другой стороны сада над изгородью возвышалась груда автомобильного хлама. Лежавший на самом верху каркас, казалось, готов упасть при малейшем дуновении ветра. Единственным признаком благоустройства сада была клумба с анемонами, многие из которых еще цвели, внося в пейзаж глубокую сине-лиловую ноту.

Спускаясь к реке, Тома наткнулся на старую песочницу, оставшуюся от бывших яслей. Он прошелся между рядами фруктовых деревьев, брошенных на произвол судьбы. Даже лишенные должного ухода, некоторые еще плодоносили. Тома давно не ел яблок, особенно сорванных прямо с дерева. Он подошел к яблоне, уже предвкушая, как наберет плодов и пойдет есть их к реке, к большой плакучей иве.

Облюбовав красивое зеленое яблоко с красным румянцем, Тома встал на цыпочки и потянулся к поросшей мхом ветке, но в тот момент, когда он уже собрался сорвать плод, за его спиной раздался выстрел. Тома вздрогнул и пригнулся к земле. Оставаясь в укрытии, он осторожно огляделся по сторонам и обнаружил Франсиса, который стоял в нескольких метрах от него и целился из ружья в сторону реки. Тома быстро поднялся и размашистым шагом направился к нему.

– Что это еще за стрельба? Вы меня напугали!

Франсис опустил свое оружие.

– Простите, док. Я не знал, что вы здесь гуляете. Обычно сюда никто не ходит.

– Вы во что стреляете?

– По пустым консервным банкам. Полин приносит мне их из дома. Доктор, вам когда-нибудь приходилось убивать?

– Моя профессия скорее связана со спасением людей…

– А я был военным. Но никого не убивал. Обучал стрелков.

– Понимаю вашу ностальгию, но стрелять здесь очень опасно, месье Ланзак. Ваши пули могут кого-нибудь задеть.

– Нет никакого риска. Сами взгляните.

Старик показал ему на свою мишень.

– Видите, док, позади банок находится откос. Мои пули всегда улетают туда либо в небо. В любом случае вам не о чем волноваться, я вскрыл свою последнюю коробку патронов. Скоро мне будет нечем стрелять.

– Вас называют Полковником из-за вашего военного прошлого?

– Так точно, но это прозвище. Я был всего лишь капитаном. Хотите пострелять?

– Нет, спасибо, экономьте патроны. К тому же я ненавижу оружие.

– Вы пацифист?

– Я слишком долго жил рядом с зоной конфликта, где звуки выстрелов были слышны день и ночь. Это плохие воспоминания.

– И где это было?

– На границе между Индией и Пакистаном, вдоль Нилума, широкой реки, пересекающей Кашмир. Оба государства отстаивают свое право на этот регион, поэтому там кипят страсти. Несколько лет назад, когда власти поставили ограждение, все стало еще напряженнее. Семьи оказались разделены, а солдаты принялись стрелять в тех, кто пытался перебраться на другой берег. Я получил пулю в бедро, потому что подавал знак парнишке на противоположном берегу. Мне повезло. Не знаю, хотел ли стрелявший убить меня и промахнулся, либо просто пытался припугнуть и случайно задел. Вы хороший стрелок, месье Ланзак, вы бы меня точно убили.

– Открою вам одну тайну, док. Я об этом еще никому не рассказывал. Со мной у вас не было бы никаких шансов отправиться на тот свет. Когда я вышел в отставку, я был настоящим снайпером. В пьяном виде с сотни метров мог головастика кастрировать. В ту пору я сказал себе, что, пока буду попадать в яблочко с пятидесяти метров, мне будет ради чего жить. И поклялся, что, как только промажу мимо мишени, следующую пулю пущу себе в голову, поскольку это будет означать, что я свое отжил.

Франсис обернулся и показал на пень при входе в сад.

– Граница в пятьдесят метров осталась там. Сейчас я стреляю с двадцати метров, иногда подхожу еще ближе. Я виню во всем ветер, который сносит пулю в сторону, я даже убеждаю себя, что эту проклятую банку сдвинула мышь – ведь я почти никогда не попадаю в цель. И что же? Я выстрелил себе в голову? У меня не хватило духу. Я стараюсь беречь зрение, я подхожу все ближе, но даже со всеми этими трусливыми компромиссами мне редко удается попасть в мишень. И каждое утро я спрашиваю себя, почему я так цепляюсь за жизнь. Вы знаете ответ?

Они посмотрели друг другу в глаза.

– Элен сказала, что мы остаемся здесь, пока у нас есть какие-то дела, – произнес Тома. – Вы здесь потому, что на это есть веские причины. И примите к сведению, что даже с пинцетом и лупой невозможно кастрировать головастика. Идемте, Полковник, я приглашаю вас отведать яблок на берегу реки.

– К вашим услугам. Скажите, док, а вы когда-нибудь глушили рыбу динамитом?

12

– Огромное вам спасибо, но не стоит так беспокоиться. Я вполне могу дойти пешком. Я привык много ходить. Возвращайтесь лучше к своему сынишке.

– Месье Селлак, не говорите глупостей, нам все равно по пути. Вам так и так придется возвращаться пешком, поберегите силы.

Тома понял, что ему не удастся отделаться от участливой медсестры. И теперь ехал в машине Полин по направлению к центру города.

Хотя так было удобнее и быстрее, он все же предпочел бы отправиться туда пешком, чтобы успеть психологически подготовиться к тому, что его ждало. Тома собирался пережить исторический момент. Впервые он рассчитывал увидеть Эмму во плоти.

Благодаря сайту студентов медицинского училища Тома сумел вычислить, что сегодня группа второго курса, на котором училась Эмма, заканчивает занятия в 18 часов 30 минут. Хотя он в мельчайших деталях помнил снимки, переданные Кишаном, но все же взял их с собой, главным образом чтобы чувствовать себя спокойнее. Если бы ему сказали, что когда-нибудь он будет носить с собой несколько листков бумаги в качестве талисмана, он бы просто не поверил.

Полин ехала довольно быстро. Тома привык к энергичному вождению, особенно на дорогах Кашмира, но здесь, в городе, ему было не по себе.

– В Индии ведь левостороннее движение, насколько мне известно? – спросила медсестра.

– На нормальных дорогах – да, а в более отдаленных районах ездят как получится.

Полин проехала перекресток – слишком быстро, на взгляд Тома.

– Мне кажется, вы очень понравились нашим постояльцам. Ваш приезд взбодрил всех, даже меня.

– Спасибо. Осторожнее, возьмите правее…

– Вы по-прежнему не возражаете, чтобы я взяла с собой Тео в субботу?

– Конечно нет. Я буду рад с ним познакомиться.

– Где вас высадить в центре?

– У центральной больницы, пожалуйста.

– Надеюсь, вы не заболели?

– Нет, все в порядке. Впереди перекресток.

– Не беспокойтесь, у меня еще не было ни одной аварии. Вы встречаетесь с коллегой?

– Не совсем.

По тону ответа Полин почувствовала, что Тома не хочет об этом говорить.

– Простите, я допустила бестактность.

В машине повисла неловкая пауза.

– Это вы меня простите, – произнес Тома. – Последние восемь лет я общался в основном с мужчинами, и то по поводу самых простых бытовых вопросов или же в чрезвычайных ситуациях. Мое возвращение произошло слишком быстро, я не успел перестроиться, а с тех пор, как попал в ваше учреждение, мне приходится разговаривать о сложных, глубоко личных вещах. Да еще и с женщинами, наделенными тонкой душевной организацией. Неудивительно, что пещерный человек вроде меня не всегда понимает, как себя вести. Не сердитесь.

– Моя не сердись. Моя радуйся вы директор. Моя считай ваша добрый и порядочный.

– Вы что, издеваетесь надо мной?

– Нет, я пытаюсь говорить просто, чтобы «пещерный человек» меня понял!

– Моя не настолько пещерный! Вы только что проехали на красный свет.

– Моя из каменный век, моя путай красный свет и спелый ягода. Полицейский начальник так и скажи.

– Полин, прошу вас…

– Хорошо, больше не буду. Мы все равно уже приехали. Больница находится вон на той маленькой площади.

– Большое спасибо. До завтра. Хорошего вам вечера.

– Вы не забыли взять ключи? На наших постояльцев не рассчитывайте, они вам не откроют. Когда они спят, их пушкой не разбудишь.

Тома вышел из машины и помахал Полин рукой. Когда машина медсестры тронулась с места, он направился в сторону больницы.

Оставшись один, он тут же ощутил, как на плечи навалилась тяжесть, словно он только сейчас внезапно осознал всю важность приближающегося момента. Его обычно прагматичный ум обуревали соображения и опасения, одно нелепее другого. Никогда раньше Тома так не трясло. По большому счету поездка с Полин помогла ему какое-то время себя сдерживать.

Когда доктор подошел к училищу, расположенному рядом с больницей, нервное напряжение уже зашкаливало. Готовый случай для психиатра. Тома принялся разглядывать большое здание, классическое и строгое, с широкими въездными воротами. Немного побродив вокруг, он решил остановиться возле одного из высоких каштанов, которые росли на маленькой площади.

Точка наблюдения была выбрана идеально. 18 часов 15 минут. У него еще есть время, если только по непредвиденным причинам Эмма не закончит занятия раньше. А может, она и вовсе не пришла сегодня, потому что заболела. Впрочем, даже если она сейчас находилась в училище, не было никакой гарантии, что она выйдет оттуда ровно в половине седьмого. Ей наверняка захочется поболтать с подружками или уладить какие-нибудь дела. Как бы то ни было, Тома был полон решимости ее дождаться. Ради этого он приехал из Индии. Ради этого устроился на первую попавшуюся работу. Сейчас он чувствовал себя на своем месте.

18 часов 19 минут. Он бережно развернул фотографии Эммы, края которых уже немного обтрепались. Тома сосредоточился на тех снимках, где Эмма была постарше. А если она обрезала волосы, как ее мать? А если они не собраны в пучок, как на фотографиях с лыжами? А если она носит очки? Неужели он может ее не узнать? Правду ли говорят, что при встрече со своими детьми вы инстинктивно узнаете их с первого взгляда? А если Селин показала его фотографии своей дочери и та его узнает? А если Эмма набросится на него и расцарапает ему физиономию, потому что смертельно на него обижена? А если она подбежит к нему и бросится на шею, потому что простила его? Лучше бы пакистанский солдат убил его тогда на границе, потому что Тома был не в состоянии справиться с тем, что творилось с его головой и сердцем. Почему время тянется так долго?

Тома переместил свой пост наблюдения, укрывшись за стволом дерева. Отсюда его было почти не видно, зато ворота просматривались прекрасно. Если только здесь нет другого выхода… И в мозгу Тома взорвался новый фейерверк безумных вопросов.

Ему удалось обуздать свои мысли лишь когда он дофантазировался до того, что представил, как Эмма удирает по крышам, поскольку при помощи сверхъестественных способностей узнала о появлении своего биологического отца, с которым ей нельзя встречаться под страхом смерти…

Из здания выливался размеренный поток студентов и студенток. Тома внимательно вглядывался в лица девушек. И в каждой – прежде чем окончательно убедиться, что это не Эмма, – прилежно пытался увидеть свою дочь. Он хотел извлечь из этого первого контакта, первого узнавания все, что только можно. Ничего не упустить, запечатлеть в памяти все мельчайшие подробности. На этот раз история не будет писаться без его ведома. Когда ему вдруг показалось, что он видит Эмму, сердце чуть не выпрыгнуло из груди, а все внутри обдало жарким огнем. Но это снова была не она.

18 часов 33 минуты. Перед Тома остановился мужчина и спросил:

– Простите, вы не подскажете, где находится улица Жедеон-Малангро?

– К сожалению, я не знаю.

Из училища вышла очередная группа студентов. Тома наклонился в сторону, чтобы попытаться их увидеть, но мужчина загораживал ему вид.

– Она должна быть где-то неподалеку, – настаивал тот, – мне сказали, что она переходит в улицу, ведущую на эту площадь.

– Честное слово, я не знаю.

Мужчина упорно оставался на месте. Тома мог упустить свою дочь. Нужно было срочно что-то делать.

– Ах да! – внезапно воскликнул он. – Я действительно вспомнил, улица Громалин находится там.

– Вы хотели сказать – улица Жедеон-Малангро.

– Да, Малангро. Это очень просто. На первом перекрестке поверните направо, а на втором – налево. И выйдете на свою улицу.

Мужчина улыбнулся:

– Большое спасибо, вы очень любезны.

Назойливый наконец ушел. Тома, напрягая зрение, поочередно вглядывался в студенток, которые теперь валом валили из здания. Словно снайпер, выслеживающий свою мишень среди толпы, он не упускал ни одной детали. Девушки смеялись, окликали друг друга, разговаривали, целовались.

Внезапно одна из них так и бросилась Тома в глаза. Сомнений быть не могло. Ее волосы были уложены так же, как во время катания на лыжах, лицо сияло, как на вечеринке, а улыбка не изменилась со дня рождения, когда она получила в подарок куклу. Но вовсе не та незримая связь, что соединяет родителей и детей, позволила Тома сразу узнать свою дочь – Эмма двигалась точно так же, как ее мать в этом возрасте. На короткое мгновение Тома даже показалось, что он вернулся на двадцать лет назад и видит перед собой Селин. Если цвет ее волос, глаза и ямочки на щеках были от него, то энергию она, бесспорно, унаследовала от своей матери. И все же он прекрасно понимал, что это не Селин. Чувство, которое, словно конец зажженного фитиля, сейчас медленно подбиралось к его сердцу, не имело ничего общего с тем, что он когда-то испытывал к своей подруге. Он смотрел на Эмму совсем иначе. Никогда он никого не разглядывал так исступленно. В ней он видел хрупкого ребенка, которого оставил без своей защиты, и не мог себе этого простить. Он никогда не чувствовал себя готовым отдать все человеку, которого даже не знал. Только дети обладают такой властью. Эмма была здесь, перед ним, она смеялась вместе со своими подругами. Такая красивая, такая живая… Но она уже удалялась от него.

В те слишком короткие мгновения, пока Тома мог ее видеть, ему открылись две истины. Первая: подойти к ней и заговорить было бы ошибкой. Для этого еще не пришло время: он не знал, что ей сказать. И вторая истина, гораздо более важная, состояла в следующем: Тома понял, что отныне он будет делать все возможное, чтобы быть рядом с ней. В этом теперь смысл его жизни.

Когда Эмма исчезла за поворотом, Тома некоторое время раздумывал, не пойти ли за ней, но в итоге отказался от этой мысли. Слишком рискованно. Тогда он остался стоять возле своего дерева, перебирая в памяти образы Эммы на площади, которая без нее теперь словно опустела. Он увидел вернувшегося крайне раздраженного искателя улицы Жедеон-Малангро и спрятался от него за деревом. Но он не увидел Полин Шоплен, внимательно наблюдавшей за ним с угла площади. Медсестре захотелось узнать, с кем встречается симпатичный пещерный человек. Она стала свидетелем его нетерпеливого ожидания и сильнейшего волнения. Ей даже показалось, что на глазах у него блеснули слезы. И она тут же вообразила себе бог весть что. Женщины всегда так делают.

13

– Жан-Мишель, не могли бы вы дать мне одну из ваших карамелек? Я хочу показать Тео фокус.

Джентльмен с тростью порылся в кармане и протянул Шанталь клубничную конфету.

– Спасибо. А теперь, малыш, смотри… Спорим, что я могу съесть эту конфету, не кладя ее в рот?

Заинтригованный ребенок быстро кивнул. И тогда Шанталь отвернулась, чтобы подготовиться, а потом резко повернулась лицом к нему, держа в одной руке конфету, а в другой свою вставную челюсть. Широко улыбнувшись беззубым ртом, она пощелкала челюстью, зажав ее в пальцах, и прошепелявила:

– Ням-ням! Мои зубки убежали и сейчас съедят эту конфетку!

В ту же секунду мальчик выпучил глаза и заревел. Франсис оторвался от своей газеты.

– Браво, Шанталь! Мне не терпится посмотреть, какой фокус ты ему покажешь, когда у тебя будет искусственный анус.

Ребенок продолжал пронзительно вопить. Он здорово перепугался. Из кухни вышла Полин, вытирая руки об фартук.

– Что вы опять натворили? Вас невозможно оставить даже на десять минут.

Увидев Шанталь, держащую в руках вставную челюсть и конфету, она вздохнула:

– Что на этот раз? Сказка о волшебной клубничке и вампире, потерявшем челюсть?

Тео бросился к матери и вцепился в нее, не переставая смотреть на Шанталь со смесью ужаса и отвращения.

– Все хорошо, милый, бояться нечего. Иногда, когда люди стареют, им меняют отдельные части, которые можно отсоединять.

Франсис наклонился к Тео и тихо сказал:

– Скажу тебе как мужчина мужчине: когда доживешь до нашего возраста, не пытайся отвинтить себе бедро или кардиостимулятор. Кстати, раз уж мы об этом заговорили… Я знавал одного типа, который перепутал свой слуховой аппарат с ректальной свечой. В результате он ничего не слышал несколько дней.

Тео еще крепче вцепился в свою мать.

– Все хорошо, милый. Месье Ланзак шутит. А вы прекращайте его травмировать, а то у него снова кровь из носа пойдет.

– Я слышал крики, – поспешно входя в гостиную, произнес доктор. – У вас ничего не случилось?

– Не волнуйтесь, док, – ответил Франсис. – Это Шанталь: когда она перестает говорить глупости, она начинает их делать.

Увидев Тео, Тома присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с ребенком.

– Добрый день, молодой человек. Я и не знал, что ты здесь. Рад с тобой познакомиться. Меня зовут Тома, я работаю с твоей мамой…

– …в этом сумасшедшем доме! – закончил фразу Франсис.

Доктор протянул мальчику руку, но малыш продолжал прижиматься к матери.

– Мне очень жаль, – сказала Полин. – Обычно он довольно общителен и не смотрит на всех выпученными глазами. Просто ему тут показали фокус, после которого придется пару месяцев походить к детскому психологу.

– Хорошо, познакомимся позже.

Не сумев оторвать от себя сына, который повис на ней словно коала, Полин ушла вместе с ним на кухню.

– Я иду, Элен, – крикнула она. – Надеюсь, нам наконец удастся доделать печенье…

– Франсуаза не с вами? – спросил Тома, выпрямляясь.

С видом нашкодившей девочки Шанталь водворила искусственную челюсть на место и ответила:

– Она часто сидит одна в своей комнате. Хотя Тео ей очень нравится.

Затем она съела конфету. Положив ее в рот.

14

Тома легонько постучал в дверь мадам Кенон. Со своими пациентами он всегда начинал с более тихих звуков. Это давало ему возможность оценить их слух и реакцию.

– Войдите!

У Франсуазы Кенон слух был отличный. – Я вас не отвлекаю?

– Вы отвлекаете меня от безделья, доктор, но это не страшно.

– Почему бы вам не присоединиться к остальным в гостиной? Сегодня у нас в гостях Тео, а Элен с Полин готовят печенье для полдника.

– Судя по воплям малыша, печеньем дело не ограничилось. Какие кошмары будут сниться ему на этот раз?

– Клубничная конфета и вставная челюсть.

– Бедный мальчик. В наши дни их можно напугать чем угодно. С моими детьми такого никогда бы не случилось.

– У вас есть дети?

– Без малого тысяча, и все неродные. Я работала учительницей и заботилась о каждом ребенке, как о своем. Но, полагаю, вы пришли сюда не затем, чтобы выслушивать воспоминания старой женщины.

– Ваша жизнь и профессия мне очень интересны, но я действительно хочу поговорить с вами о другом. Я изучил ваши последние анализы и, даже если это не входит в мои основные обязанности в данном учреждении, я считаю, что вам следует поменять схему лечения. Вы позволите мне поговорить об этом с коллегой, который вас наблюдает и, возможно, провести дополнительное обследование?

– Что, мои дни уже сочтены? Но я не боюсь смерти, доктор.

– К счастью, все не так плохо. Речь идет лишь о том, чтобы скорректировать дозировку.

– Почему бы нет? Наш лечащий врач не глядя выписывает одни и те же рецепты. Наверное, он считает бесполезным тратить время на таких стариков. Может, он и прав. Особа с косой всех нас уже заждалась…

– Не будьте такой пессимисткой.

– А знаете, почему я не боюсь смерти?

– И почему же?

– Потому что я знаю, что это не конец. Остальные поднимают меня на смех, но мне плевать. Я в это верю. Я знаю, что после смерти что-то есть. Я вижу знаки, слышу их. А вы, доктор, верующий?

– Я много путешествовал и имел возможность наблюдать разные вероисповедания. В Африке, на Ближнем Востоке, в Индии… Все поклоняются Богу на свой лад. Я с уважением отношусь ко всему, что помогает людям жить и повышать духовность, но лично я…

– Они говорили вам, что я слышу пение?

– Намекали…

– Вы считаете меня ненормальной?

– Вы в абсолютно здравом уме, и потом, меня самого частенько посещают странные мысли, поэтому не мне вас судить.

15

Тома обещал себе не делать этого, но все равно сделал. Переживая, что ему не удастся увидеть Эмму в течение всего уик-энда, он не стал ограничиваться ожиданием ее возле училища. Он последовал за ней. На улицу, где жила Селин, он решил больше не возвращаться. Это было слишком рискованно, слишком опрометчиво. Он мог часами бродить перед домом, но так и не увидеть свою дочь, и в итоге выдать себя. Тогда как на городских улицах, оставаясь незамеченным, он мог вдоволь смотреть на нее и постепенно узнавать, наблюдая за ее жизнью.

Эмма вышла из училища около пяти часов вечера. Вместе с двумя подружками, судя по всему близкими, она зашла в бистро выпить кофе. Тома устроился за столиком в глубине зала. Он специально сел спиной к Эмме, но, к счастью, отражение в витрине позволяло ему видеть ее лицо и даже ямочки на щеках. Он находился достаточно близко, чтобы слышать ее голос и различать слова. Студентки обсуждали тему сегодняшних занятий – обеспечение непрерывности лечения в период реорганизации отделения. Эмма и слушала, и говорила сама. Задавала вопросы, отвечала. Она явно была девушкой с характером, но не злюкой. Спокойно излагала свои мысли, приводила доводы. Чем больше Тома слушал, как она говорит, тем замечательнее она ему казалась. Это что, один из симптомов отцовства? Всегда ли отцы приходят в восхищение от своих дочерей, особенно до такой степени и за такой короткий срок? И чем вызвано это восхищение – отцовскими розовыми очками или сочетанием природных данных и хорошего воспитания, к которому он не имел никакого отношения?

– Месье желает что-нибудь еще?

Чтобы не привлекать внимания девушек, Тома тихо ответил:

– Еще один чай, пожалуйста.

Пойло, полученное в процессе заваривания пакетика с отходами чайного производства, не имело ничего общего с тем, что готовила Ниту из листьев, собранных и высушенных собственноручно. Но сейчас это было неважно.

Официант вернулся с кипятком и очередным пакетиком чая в тот самый момент, когда Эмма с подружками вставали, готовясь уйти. Тома извинился перед официантом:

– Простите, я не видел, что уже так много времени. Мне пора бежать. Не волнуйтесь, за чай я заплачу.

Официант посмотрел вслед странному типу, который напомнил ему белого кролика из «Алисы в Стране чудес», взял деньги, унес горячую воду и чайный пакетик.

* * *

Следуя за дочерью, Тома старался держать дистанцию. Он так осторожничал, что дважды чуть не упустил ее из виду. В эти моменты он чувствовал себя совершенно потерянным. Он никогда не ощущал ничего подобного. Безумная радость, которую он пережил, снова увидев Эмму, также была ему доселе незнакома. Интересно, все родители испытывают подобные эмоции, когда их дети появляются или исчезают? Наверное, все-таки нет, если они видят их каждый день. Хотя кто знает…

Одна из подруг, попрощавшись, вошла в торговую галерею. Вторая вскоре села на автобус. Эмма в одиночестве прохаживалась возле перекрестка. Едва она рассталась с подругами, как Тома различил на ее лице легкую грусть. Словно они унесли с собой частичку ее хорошего настроения. Словно любое человеческое существо может сиять от радости лишь в окружении себе подобных. Тома догадывался, что сейчас чувствует Эмма. Он и сам был таким. Он ощущал невероятный прилив энергии, когда встречался с жителями деревни. Он забывал об усталости, как только видел Кишана, идущего к нему со своей неповторимой улыбкой. Но здесь рядом с кем он испытывал эти чувства? Тома был всего в нескольких шагах от своей дочери, и это грело ему душу, давало ему силы жить. Но, в отличие от любого другого отца, он не имел права подойти к ней, и это причиняло ему боль. Как бы ему хотелось неожиданно встретиться с ней в городе сегодня вечером и увидеть, как озарится радостью ее лицо при виде отца – отца, которым он мечтал быть… Но Эмма стояла одна. Он тоже.

Девушка то и дело поглядывала на свой телефон. Может, она ждала сообщения? Или проверяла, который час, как это делала Полин? Похоже, у нее с кем-то назначена встреча. Возможно, с матерью или с тем, кого она считала своим отцом. А вдруг они заедут за ней на машине? Тогда Тома упустит ее из виду. И ему придется ждать три долгих дня, чтобы снова увидеть ту, которую он знал так мало времени, но которая уже занимала огромное место в его жизни.

Внезапно перед Эммой появился молодой человек. Лицо девушки засияло, еще больше чем в присутствии подруг. Парень обнял ее и страстно поцеловал в губы.

Тома почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он прислонился к столбу светофора и спрятался за ним, чтобы было удобнее наблюдать. Говорят, дети растут быстро, но обычно ребенок не превращается за несколько недель из новорожденного младенца, только что вошедшего в вашу жизнь, в молодую соблазнительную женщину, на которую бросаются мужчины… Однако для доктора все выглядело именно так. Что это за парень? Какое он имеет право целовать его дочь на глазах у всех, да еще так долго? Да он просто хвастается своим трофеем, этот молодой самец! Однако никто кроме Тома не обращал на них внимания. Но это было еще не самое ужасное! Эмма обняла парня обеими руками. Она даже коснулась его задницы, и вовсе не случайно! Тома закрыл глаза, чтобы попытаться сохранить самообладание, и сделал несколько глубоких, медленных вдохов.

Когда он снова их открыл, парочка уже исчезла. Он бросился сквозь толпу как ужаленный в надежде догнать влюбленных. Мчась вперед на всех парах, он слишком поздно заметил, что они идут ему навстречу, и чуть с ними не столкнулся. Никогда еще он не был так близок к Эмме. Ему удалось избежать худшего, в панике метнувшись в сторону. Молодые люди были слишком заняты собой – смотрели друг другу в глаза, хватались за все части тела друг друга, которые попадались им под руку. Поэтому не обратили внимания на психа, который чуть не снес прилавок продавца очков. Тома пришел в себя и отправился следом за ними до ближайшего кинотеатра. Влюбленные купили два билета на американский боевик. Расплачивался парень.

Тома пропустил вперед три другие парочки, затем подошел к кассе и купил один билет.

16

В последний раз Тома был в кинотеатре больше двух лет назад, в Шринагаре, вместе со всем семейством Кишана на день рождения его жены Джаи. Он мало что понял из диалогов, но был впечатлен песнями и масштабными танцевальными номерами, рассказывающими об истории любви – под громкие комментарии сопереживающей публики. Отрицательных персонажей нещадно освистывали, а в конце, когда главный герой обнял свою прекрасную принцессу, с которой он мог наконец вступить в законный брак, все принялись аплодировать, заглушая последние реплики. Отцы, присутствовавшие в зале, наверняка вели бы себя более сдержанно, будь на месте главной героини их дочь, влюбившаяся в самодовольного красавчика вроде сидящего через три ряда, рядом с Эммой, парня, которого Тома беспрестанно сверлил взглядом.

Они устроились в самом центре зала, напротив экрана. Слов Тома разобрать не мог, но сам голос парня слышал отчетливо. Низкий, сексуальный. Чертовы гормоны. Он также различал голос Эммы, гораздо более мелодичный, чем во время бесед с подружками, прерываемый тихим смехом. Смысл их воркования был предельно ясен: а дай я тебя обниму за шею, а дай я тебя поглажу по волосам, ой, как смешно, что наши руки одновременно потянулись к стаканчику с попкорном… Словно две обезьянки.

Из демонстрируемого фильма Тома понял не намного больше, чем из того, что смотрел в Индии, поскольку не сводил глаз со своей дочери и ее возлюбленного. Они поцеловались тридцать восемь раз за сто две минуты кинопоказа. То есть делали они это почти каждые три минуты! Утихомирить их на какое-то время мог лишь ядерный взрыв или душераздирающее признание главных героев. Даже во время финальной сцены, когда главный герой со слезами на глазах (пусть и неубедительными!) смотрел на своего умирающего отца, они умудрились поцеловаться. А герой фильма, между прочим, остался без папы! Ничего святого!

К концу фильма Тома чувствовал себя вконец обессиленным из-за непрекращающихся взрывов на экране, поцелуев своей дочери в зрительном зале и собственных переживаний, разбередивших ему всю душу. Он чувствовал себя одновременно плохим отцом, извращенцем-вуайеристом и папашей, переживающим за свою маленькую принцессу. Ведь он тоже когда-то ходил в кино с Селин. И разумеется, целовал ее, но не так много, и уж точно не в ту минуту, когда отец главного героя умирал в жутких конвульсиях. И кроме того, доктор никогда не позволял себе посасывать чью-либо мочку уха. Те, кто снимает фильмы, хотя бы догадываются, чем занимаются люди, глядя на плоды их нелегких трудов?

Когда свет в зале зажегся, Тома испытал огромное облегчение. Наконец-то свобода. Он больше не мог смотреть, как люди умирают, пока его дочь целует этого юного наглеца. Интересно, все отцы до такой степени ненавидят дружков своих дочерей? Наверное, только в самом начале. По крайней мере, первого. И только если это серьезно.

Мужчины так подозрительно относятся к своим собратьям, потому что прекрасно знают, на что способны по отношению к женщинам.

Два голубка остались сидеть до последнего, покинув зал только после самых последних титров. Тома не стал рисковать и ждать их. Он вышел вместе с толпой, чтобы не привлекать к себе внимания. В какую-то секунду ему захотелось притаиться на четвереньках между креслами, а потом выскочить и крикнуть этому нахалу в лицо все, что он о нем думает. Но нет. Он тихонько вышел из кинотеатра, встал у двери соседнего магазина и принялся ждать.

Тома услышал смех дочери раньше, чем увидел ее. Они появились на тротуаре, окруженные сиянием. В свете фасадных прожекторов, среди людей, дожидающихся следующего сеанса, они буквально светились от счастья.

Молодой человек попросил Эмму подождать на углу улицы, пока он подгонит машину. Галантный поступок – не мог не признать доктор. Глядя на убегающего парня, он нехотя отметил, что у него атлетическое телосложение.

Эмма, блаженно улыбаясь, медленно направилась к дороге. Сейчас он не наблюдал в ней того упадка жизненной силы, который случился после расставания с подружками. Видимо, некоторые чувства согревают наше сердце дольше других.

Ее походка тоже изменилась. Сегодня вечером она была похожа на эквилибристку, осторожно шагающую по облакам. Она казалась легкой, счастливой. Погруженная в свои приятные мысли, она не заметила двух парней, которые неожиданно рванули у нее из рук сумку. Шансов у Эммы не было. Два мерзавца дернули изо всех сил. Эмма закричала, вцепилась в сумку, но они были сильнее. Девушка упала. Воры исчезли со своей добычей.

17

Тома, не раздумывая ни секунды, бросился к Эмме. Он наклонился к ней, положил руку на плечо.

– Ты цела?

Девушка подняла на него глаза, она была в шоке.

– Я нормально, но они сумку отобрали…

Тома увидел ее слезы, и у него оборвалось сердце. Оставив дочь на попечение подоспевшей на помощь женщины, он немедленно рванул вслед за грабителями. Так быстро он не бегал никогда. На тренировках он всегда показывал хорошие результаты, а сейчас добавился уникальный стимул. Подонки были уже далеко, уверенные в том, что никто не осмелится их преследовать. Тома бежал изо всех сил, но никого не было видно. Он уже начал думать, что потерял их. Внезапно его охватила ярость. На этот раз он не мог позволить, чтобы ситуация вышла из-под контроля. Он должен был любой ценой защитить Эмму.

В этот момент доктор заметил их на одной из улочек. Он даже не думал о том, какому риску себя подвергает.

– Сейчас же отдайте мне эту сумку.

– Иди отсюда, мужик. Это не твое дело.

– Перестаньте рыться в этой сумке, которая вам не принадлежит, и отдайте ее мне.

– Тебе она тоже не принадлежит, мужик. Так что вали, пока не огреб.

Тома подошел ближе. Парень повыше передал свою добычу второму и преградил доктору дорогу:

– Ты у нас супергерой, да? Тебя типа радиоактивный паук за жопу укусил, и теперь ты нас суперпаутиной поймаешь?

Тома уже был не в себе.

– В последний раз, – процедил он сквозь зубы, – я прошу вас вернуть мне эту сумку со всем ее содержимым.

– «Со всем ее содержимым»? Прикольно. Ты, видать, мужик ученый.

Тома и высокий грабитель стояли напротив друг друга. Парень ухмыльнулся:

– Гляди-ка, немолодой дядька уже, а бегаешь хорошо…

Вместо ответа Тома бросился в атаку. Изо всех сил он кулаком ударил противника в солнечное сплетение, затем ногой в пах. Застигнутый врасплох грабитель согнулся пополам и, матерясь, рухнул на землю. Его сообщник выпустил сумку из рук и угрожающе произнес:

– Оборзел? Ты чё с моим корешем сделал? Я сейчас тебе…

Тома не дал ему договорить. Одурманенный яростью, он набросился на парня и принялся осыпать его ударами – в лицо, в грудь. Противник защищался отчаянно, и рука у него была, надо сказать, очень тяжелая. Но Тома было не остановить, он даже не чувствовал боли. Второй грабитель уже лежал на земле, когда первый, морщась и держась за грудь, поднялся на ноги. Тома, с распухшей губой, угрожающе вытянул указательный палец и выдохнул:

– Если подойдешь – убью, честное слово. Я знаю, как это сделать.

– Мужик, ты совсем больной.

– Да, я совсем больной. А ты у нас зато молодец.

Воспользовавшись тем, что Тома на секунду отвлекся, поверженный грабитель попытался сбить его с ног, в ответ получив сильный удар ногой по ребрам. Он завопил от боли и отполз подальше. Придерживая руку, он встал и бросился наутек. Приятель последовал за ним. Когда они отошли на безопасное расстояние, тот, что повыше, обернулся:

– Мы с корешами тебя найдем, поквитаемся!

Они исчезли за поворотом. Тома ощущал во рту вкус крови. Напряжение спадало. Наклонившись, чтобы собрать разбросанное по земле содержимое сумки, он чуть не потерял равновесие. Перед глазами все плыло. Кошелек был на месте, телефон тоже. Доктор упал на колени. Ему повезло, что оба подонка убрались восвояси – он вряд ли выдержал бы второй раунд.

18

Глубокой ночью, стоя с голым торсом перед зеркалом в ванной, Тома пытался оценить нанесенный ему ущерб. Он с трудом добрался до дома престарелых. Теперь, когда боевой запал прошел, он ощущал мучительную боль от каждого полученного удара.

По результатам осмотра лица врач диагностировал себе на завтра здоровенный фингал под глазом. Губа еще была опухшей, плечо нещадно болело, он хромал на правую ногу, а кулак, которого он не жалел, превратился в сплошной синяк. Тома никогда в жизни не дрался, за исключением одного раза, в начальной школе, да и то оказался тогда побежденным. Он сам поражался той неистовой ярости, что охватила его сегодня вечером. Но ярость эта была более чем объяснима. Тома достаточно было вспомнить лицо лежащей на земле Эммы, как в нем начинала бурлить кровь, и он готов был немедленно броситься на кого угодно. Некоторые вещи действуют на нас помимо нашей воли. А в случае Тома слезы дочери вызывали в нем желание убивать.

Сумка Эммы лежала на кухонном столе. Когда Тома вернулся на бульвар, девушки там уже не было. Эмму наверняка увез ее парень, пока Тома дрался с грабителями в нескольких улицах от них. Доктору было неспокойно. В любой другой ситуации он позвонил бы и узнал, как у нее дела, сообщил бы, что забрал ее вещи, что сумка лишь немного испачкалась, но, главное, все было на месте. Но в его случае такой, казалось бы, простой вариант был невозможен. Тома вспомнил, как не раздумывая бросился к Эмме. Как положил руку ей на плечо, заглянул в глаза. Разве так начинаются отношения между отцом и дочерью? Все отцы мира сначала берут своих дочерей на руки, сразу после их рождения. Постепенно знакомятся с маленьким существом, которому дали жизнь, восхищаются крошечными пальчиками, младенческим лепетом. Тома впервые коснулся руки своей дочери в тот момент, когда она подверглась агрессии, и даже не сумел ее утешить. Беспокойство Тома усугублялось еще и тем, что Эмма видела его лицо. Теперь он рисковал быть узнанным. Это могло все осложнить при их очередной встрече.

Тем не менее из этого ужасного вечера, из этой бури страстей, совершенно ему несвойственной, Тома вынес кое-что важное. Впервые в своей жизни он был уверен, что оказался в нужном месте в нужное время. Пусть не он успокаивал Эмму, зато он вернул то, чем она дорожила. Возможно, он сыграл не самую трогательную роль, зато взял на себя самое сложное и опасное. Никто бы не погнался за грабителями, и Эмма лишилась бы всех своих вещей. Он стал для нее добрым защитником, появившись в самый необходимый момент.

Внезапно Тома понял, что может сделать для своей дочери. Отныне он будет ей помогать. Он перестанет довольствоваться одним лишь наблюдением, он сделает все возможное, чтобы оградить ее от темной стороны жизни. Отныне это его основное предназначение – естественное и неоспоримое. Его новое место вырисовывалось все четче, и оно ему нравилось. Он станет для Эммы перстом судьбы, фактором удачи, тайным ангелом-хранителем.

В зеркале Тома с удивлением заметил, что по его лицу, распухшему, как у боксера после проигранного поединка, расплылась улыбка. Сами того не зная, эти два отморозка преподнесли ему подарок. Наконец-то он нашел свое место в жизни Эммы и обрел смысл своей собственной. Он был полон решимости защищать свою дочь и облегчать ей путь. Возможно, именно это и значило быть отцом.

Тома склонился над сумкой. В кошельке лежали карточки и маленькие бумажки с торопливо сделанными записями. Телефон был включен. Доктор боролся с искушением.

Даже зная, что это безнравственно, даже понимая, что вы долго будете упрекать себя за это… что бы вы сделали на его месте?

19

На берегу реки Тома обнаружил старую деревянную скамейку, покрытую мхом. И хотя две из четырех досок были сломаны, он сел на нее. Глядя на блики солнца, играющие на воде, он постепенно расслаблялся, проникаясь безмятежностью этого места. Над рекой возвышался небольшой причал, на который он не рискнул бы ступить. Легкий ветерок конца лета колыхал длинные ветви плакучей ивы, и ее шелест заглушал все звуки окружающего мира.

Вид был не таким живописным, как с горного карниза Амбара, но Тома все же находил в нем немного тишины и покоя, в которых так нуждался. Прямо перед ним, за поросшим буйной растительностью противоположным берегом, расстилались уже убранные поля, позади которых маячил лес. Ренонс была не такой широкой, а главное, не такой бурной, как непокорная Нилум, но доктор не жаловался. Эту речушку, наверное, можно было перейти вброд, и ее успокаивающее журчание помогало Тома привести мысли в порядок. Сейчас это было ему необходимо.

Внезапно раздавшийся хруст выдернул его из раздумий. Тома резко обернулся и увидел Полин. Он даже не слышал, как она подошла. Медсестра смущенно остановилась.

– Я вам помешала. Да еще и напугала…

– Я размышлял.

– Франсуаза видела, как вы пошли в глубь сада…

– Я вам нужен? Какая-то проблема?

– Нет, все в порядке. Мне просто захотелось к вам присоединиться. В последние дни вас почти не видно.

Тома жестом пригласил ее сесть рядом. Полин присела на краешек скамьи. Некоторое время они сидели молча, созерцая пейзаж. По большому счету Тома был рад, что кто-то отвлек его от тягостных мыслей.

– Ваши глаз и губа уже заживают, – отметила Полин. – Рука как будто тоже. Если вам понадобится моя помощь, не стесняйтесь. Я ухаживаю не только за стариками…

– Спасибо. Я запомню.

– Вы стали приходить сюда все чаще.

– Забавно. Некоторое время назад, когда я любовался другим пейзажем, довольно далеко отсюда, мой друг произнес точно такую же фразу.

Полин немного помолчала, затем продолжила:

– Как же надо было упасть, чтобы так разбиться…

– Ну, вот как-то так навернулся.

– Не хотела бы я обнаружить вас утром лежащим на лестнице со сломанной шеей.

Тома ограничился улыбкой.

– Пещерный человек не считает бестактным, что я интересуюсь его персоной?

– Не стоит заострять внимание на такой ерунде. Вы не знаете, почему эта речка называется Ренонс?[2]

– Понятия не имею.

– Деревня, в которой я жил в Индии, носит название Амбар, что означает «небо». Названия редко бывают случайными, они, как правило, с чем-то связаны.

– Ренонс – красивая река, и мне бы не хотелось, чтобы ее название ассоциировалось с чем-то неприятным. Вам удалось встретиться с родными?

– Они живут не здесь.

– Однако вы говорили, что согласились на это место из-за вашей семьи…

Тома повернулся к Полин и посмотрел на нее в упор. – Это допрос?

– Я бы никогда себе такого не позволила, но мужчина, которого я очень уважаю, недавно напомнил мне, что откровенность – хороший фундамент для отношений. Я считаю его порядочным человеком и беспокоюсь за него. Мне все больше и больше кажется, что он несет в одиночку какую-то нелегкую ношу.

– С чего вы взяли?

– Я тоже одна несу свою ношу. Видимо, мы распознаем в других людях чувства, которые испытываем сами. Что вы об этом скажете?

– У пещерного человека лучше получается рисовать мамонта на стенах пещеры, чем вести такие разговоры.

– Знаете, месье Селлак, я знала многих мужчин, и довольно хорошо. И ни одного из них я не понимала. Что они ищут? Чего хотят от нас? Я сходилась с ними так близко, что последний умудрился сделать мне ребенка. Я люблю своего сына и абсолютно не жалею о его рождении. У меня есть Тео и, даже если не всегда легко растить его одной, это истинное счастье, о каком я раньше и не подозревала. Его отец был тот еще фрукт, только и делал, что поглощал бифштексы, отращивал щетину и приносил несчастье девушкам, – за исключением моментов, когда был с ними на заднем сиденье автомобиля. Но это не имеет никакого отношения к Тео. Мой сын – маленький мальчик, который не должен расплачиваться за то, в чем не виноват. Он только начинает свою жизнь. И я надеюсь, что ему со мной повезло. Ради него я готова на все, на любые жертвы. Он не должен платить за мои ошибки.

Эти слова тронули Тома до глубины души. – Почему вы решили мне это рассказать?

– Я не знаю, что вы переживаете, доктор, но это явно что-то непростое. Вы не обязаны мне все рассказывать, но я не хочу скрывать то, что мне известно. Подозреваю, что у вас сложные отношения с вашей подружкой… Разница в возрасте…

– О чем вы? У меня нет подружки.

– Жаль. Я думала, вы не такой, как все. Но это ваше право. Франсуаза правильно говорит, чужая душа – потемки. Простите, что попыталась влезть к вам в душу. Этого больше не повторится.

– Черт возьми, Полин, да объяснитесь вы, наконец!

Медсестра подняла взгляд к горизонту.

– И кто только меня за язык тянул… Лучше бы занималась тихо своими делами. А теперь опять вляпалась, как обычно. Если я промолчу, вы будете на меня сердиться, и если скажу, будете сердиться тоже…

– Не осложняйте все еще больше. Говорите. Прошу вас.

– Мужчины часто нас осуждают, даже за те вещи, о которых сами просят… Ну ладно, я вас послушаюсь и буду откровенной: на прошлой неделе, когда я высадила вас в центре города, я видела, как вы ждете какую-то девушку, буквально со слезами на глазах. Думаю, именно из-за нее вы подрались. Истории любви редко бывают счастливыми. Мне вас очень жаль. И я просто не могла смотреть вам в глаза каждый день, держа все это в себе.

Тома ослепительно улыбнулся:

– Вы за мной следили?

– Простите, я не должна была этого делать.

– Вы чуть не угробили меня, пока подвозили, насмехались надо мной, а потом сели мне на хвост?

– Понимаю, ужасно глупо, но это было сильнее меня.

Тома рассмеялся:

– Я что, действительно плакал, пока ее ждал?

– Да.

– Я этого даже не заметил.

– Она очень красивая. Но встречается с кем-то другим, так?

– Его зовут Ромен. Я чуть с ума не сошел, когда увидел их вместе, но мне кажется, он хороший парень.

– Вы умеете достойно признать свое поражение. А ее как зовут?

– Эмма. Ради нее я готов на все, на любые жертвы. Она не должна платить за мои ошибки… Это моя дочь.

Непонятно, была ли причиной еще одна сломанная доска старой скамьи, но Полин рухнула в траву.

20

– Месье Феррейра, могу я с вами поговорить наедине?

Джентльмен с тростью поправил очки и выпрямился.

– Не знаю, что вам рассказали, доктор, но все это гнусная ложь. Чистой воды клевета. Я не крал никакого лимонного печенья, и с париком Шанталь прошлой ночью тоже баловался не я.

– Все это не имеет отношения к теме нашего разговора. Не могли бы вы пройти в мой кабинет?

Явно испытав облегчение, Жан-Мишель последовал за Тома, проглотив на ходу две маленькие конфетки, словно самому себе в награду. Доктор закрыл дверь и предложил пожилому мужчине сесть в кресло.

– Месье Феррейра, я буду говорить прямо. Несмотря на изобилие зайчиков у нас на стенах и запас игрушек в кладовых, вы сами ведь уже не ребенок, не так ли?

Жан-Мишель удивленно поднял брови.

– Я не собираюсь вмешиваться в вашу жизнь, – продолжил Тома, – но хотел бы поддерживать вас в форме как можно дольше. Поэтому позволю себе дать вам совет.

– Слушаю вас, доктор.

– На вашем месте я бы значительно снизил потребление сладостей. Вы один съедаете их больше всех, кто обитатал в этом заведении, когда оно еще было яслями. Это плохо как для давления, так и для уровня глюкозы в крови. Поедая столько конфет, вы подвергаете себя опасности.

– Вы видели мои анализы? Они плохие?

– Последние анализы не внушают тревоги. Вам повезло с метаболизмом. С таким количеством сладкого любой другой имел бы значительно худшие результаты. Но не стоит испытывать судьбу. Это дружеский совет. Вы меня поняли?

– Конечно, доктор, я постараюсь.

– Вот и хорошо. А теперь перейдем к другой теме. Насколько я понял, вы собираетесь уехать на три дня на следующей неделе?

– Да, я хочу проведать свою жену. Она лежит в больнице на севере. Меня должен был отвезти сын, но он будет занят. Не помню уже, что там у него – свадьба или развод… Или это его жена выходит замуж или разводится, я не очень понял. Поэтому я, как большой, поеду на поезде. Полин взяла мне билеты.

– С чем госпитализирована ваша жена?

– Хронический диабет с осложнениями. Ей уже ампутировали полноги.

– Она будет рада вас видеть. Вам тем более нужно следить за своим здоровьем, чтобы иметь возможность навещать ее как можно чаще. Ведь вы не хотите услышать диагноз, означающий, что вы больше не сможете туда поехать?

– Конечно, не хочу.

– Я рассчитываю на вас.

– Когда запланированы мои следующие анализы?

– На следующей неделе. У вас будет время улучшить режим питания и оценить результаты.

21

Тома уже в подробностях изучил кору на стволах больших каштанов, растущих возле училища. Особенно ему нравился тот, на котором на высоте детского роста была вырезана собака – а может, кот. Какой же пещерный человек не любит примитивного искусства?

Почти каждый вечер он занимал свой пост, чтобы увидеть дочь. Затем следовал за ней. Из любителя подглядывать он превратился в телохранителя. Тома усовершенствовал свою технику слежки и теперь делал это гораздо профессиональнее. Он даже изучил несколько приемов в интернете. Он научился сливаться с толпой, предвидеть передвижения Эммы, и ему удавалось подбираться к своей подопечной все ближе. Несколько дней назад он даже ощутил аромат ее духов. На следующий день он почти час провел в парфюмерном магазине, выясняя их название, и купил себе флакон. Так в своей служебной квартире он чувствовал себя рядом с Эммой, но разрешал себе вдыхать аромат только один раз в день, чтобы не приелся.

Всякий раз, отправляясь на «операцию», он продумывал свой наряд. Он стал настоящим профессионалом в искусстве изменения внешнего вида, иногда даже в течение одного вечера, – при помощи кепки, шарфа или куртки, надетой наизнанку. Однажды его страсть к переодеванию чуть не сыграла с ним злую шутку, когда, устремившись из ресторана в солнцезащитных очках, он не заметил большого застекленного проема. Удар был ужасным, а падение зрелищным. Тома был похож на насекомое, с размаху влетевшее в закрытое окно, только шума наделал гораздо больше. К счастью, Эмма была уже слишком далеко, чтобы заметить его нелепое злоключение. Лоб, однако, кровоточил так, что Полин поначалу даже хотела наложить швы. Но доктор отделался эффектной повязкой в стиле египетской мумии. Элен, Шанталь и Франсуазу его вид растрогал, а Франсиса и Жан-Мишеля изрядно повеселил.

С тех пор как медсестра была посвящена в его тайну, она регулярно интересовалась новостями об Эмме, но Тома оставался немногословен. Зато, в целях экономии времени, все чаще соглашался, чтобы Полин подвезла его в город. Они оба полюбили те минуты, когда, сидя в машине в ожидании зеленого света, рассказывали друг другу что-нибудь о своей жизни.

В этот вечер речь зашла о братьях и сестрах. У Полин был старший брат, Антуан, который, к ее великому сожалению, переехал жить в Аргентину. Она всегда с ним хорошо ладила и очень переживала, что они не видятся. Тома рассказал о своей сестре, которая жила не так далеко, но сожгла все мосты. Тоже к его великому сожалению.

– Вы должны ей написать, сообщить о своем возвращении. Может быть, вам даже стоит рассказать ей, что у нее есть племянница.

– Шутите? – поперхнулся Тома. – Она и так считает меня недостойным сыном и отвратительным старшим братом. И вы всерьез считаете, что для налаживания отношений я должен сообщить ей, что ко всему я еще и безответственный отец?

– У вас странный взгляд на вещи…

Медсестра высадила Тома около училища.

– Я вам очень благодарен, Полин. Обнимите от меня Тео и скажите ему, что в субботу я собираюсь взять реванш в «Кроличьей охоте».

– Хорошего вам вечера, удачи. Честно говоря, я в восторге от вашего ярко-фиолетового свитера. Если бы пещерный человек носил такое два миллиона лет назад, то в пещерах наверняка появились бы заведения для геев.

Она расхохоталась. Тома с оскорбленным видом осмотрел свою одежду.

– Почему вы так говорите?

Полин весело рванула с места, не дав ему закончить фразу. Он посмотрел ей вслед.

– Что не так с этим свитером? – неожиданно для себя спросил он вслух.

Затем улыбнулся и запахнул плащ, чтобы никто свитер не видел.

* * *

На улице заметно посвежело. Тома поднял воротник и, верный своим методам шпионажа в засаде, принялся терпеливо ждать. Теперь он часто видел Эмму, но все равно не мог к этому привыкнуть. Каждый раз, когда она выходила из ворот, его сердце замирало в груди, и весь остальной мир словно исчезал. Этот вечер не стал исключением из правила, но все же преподнес небольшой сюрприз.

Когда доктор наконец заметил свою дочь, то обнаружил, что она сегодня тоже одета в фиолетовый свитер, только менее яркого оттенка. Разумеется, ее свитер не был приобретен по случаю для конспиративных целей. Он был с воротником и очень ей шел. Это случайное совпадение доставило Тома огромное удовольствие, какое обычно испытывают индивидуумы, готовые радоваться малейшему признаку сближения с любимым человеком.

Из сумки Эммы торчали свернутые в рулон афишки. Одну из них она под веселые комментарии подруг приклеила на доску объявлений училища. Тома был слишком далеко, чтобы разобрать текст. После ряда хитроумных маневров, достойных индейца-разведчика из племени сиу, ему удалось приблизиться и прочесть, что там написано. Речь шла о некой распродаже, которая должна была состояться через две недели в соседнем городке. Почему Эмма этим занималась?

Девушка не стала задерживаться и, к великому сожалению Тома, направилась к автобусной остановке. Доктор понимал, что это значило: Эмма собиралась вернуться домой, не встречаясь с Роменом. Это происходило всякий раз, когда она садилась в автобус номер 75. Тома несколько раз следовал за ней на такси. Такой быстрый отъезд означал, что у него будет слишком мало времени для наблюдения. Он пошел за девушкой, дорожа каждой секундой, и увидел, как она приклеила еще одну афишку на стекло своей остановки. Как всегда в таких случаях, он подождал, пока она поднимется в автобус, и прошептал: «Всего хорошего, дочка. До завтра. Я тебя обнимаю». Он смотрел вслед автобусу, пока тот не скрылся из виду на круглой площади. Иногда на повороте ему удавалось разглядеть силуэт своей дочери среди других пассажиров. Несколько драгоценных секунд, вырванных у разлуки. Но это случалось нечасто. И в этот вечер не случилось.

Тома остался один, среди тех, у кого были какие-то дела или намечалась встреча. Дорогого ему человека здесь больше не было, и это читалось на его лице. Оно было не только грустным, но и встревоженным. Ведь он больше не мог заботиться о дочери.

Возвращаясь в дом престарелых, доктор просил всевозможных богов всех религий, которые только были ему известны, оберегать Эмму. Он вверял им ее жизнь, перебирая, словно бусины четок, имена сверхъестественных существ, с которыми познакомился во время своих поездок. Тома не знал, похоже ли это на молитву, но он еще никогда ни ради кого так не делал.

Шагая по пустеющим улицам, удаляясь от городской суеты, он вспоминал обо всем, что ему удалось пережить вместе со своей дочерью, которая все еще ни о чем не догадывалась. По большому счету Эмма была в том возрасте, когда родители уже не так плотно опекают детей. Это в младенчестве за ними нужен глаз да глаз, но начиная с подросткового возраста они все больше времени проводят вне дома. Если Тома был лишен счастья видеть детство Эммы, ему хотя бы выпал шанс наблюдать за ее жизнью сегодня.

22

Когда Тома вернулся в дом престарелых, все уже спали. Только Франсис еще смотрел вечерние программы по телевизору. Доктор сразу поднялся к себе. Ему надо было сделать еще кое-что важное, касающееся дочери.

Тщательно, словно хирург, готовящийся к операции, он вымыл и высушил руки, затем достал тетрадь, в которую записывал все, что ему удавалось узнать об Эмме. Он устроился за столом гостиной, отодвинув поднос с холодной едой. Из серой готовальни, принадлежавшей Селин, он взял ручку и принялся за работу.

Подобно натуралисту, посвятившему себя изучению неизвестного, только что открытого вида, он подробно описывал свои ежедневные наблюдения. Только данные и факты. Иногда писать приходилось много, иногда почти ничего. Так обычно бывает с дикими видами, живущими в своей естественной среде, где невозможно близко к ним подобраться. Доктор начал вести эту тетрадь в ту ночь, когда отвоевал сумку дочери. С тех пор он исписал уже тридцать страниц, обрисовывающих личность, вкусы и взгляды той, кого он изучал.

Эмма очень любит ананасовое мороженое. Эмма пьет чай без молока, но ждет, пока он остынет. Эмма – в отличие от своей подруги Зоры – не дергается под музыку, когда слушает ее в наушниках. Эмма обнимает Роме-на с еще большей страстью, когда не видела его больше двух дней. Эмма предпочитает мясо с кровью, но ест его редко. Эмма никогда не скрещивает ноги, когда сидит. Эмма получила назад свою сумку, которую тщательно переодетый Тома подбросил в сад Селин. Она снова пользуется своим мобильным телефоном: Тома позвонил ей из кафе, чтобы убедиться, что она не сменила номер. Когда в трубке раздался голос дочери, его охватил соблазн поговорить с ней – ведь по телефону Эмма не могла его узнать. Но не смог выдавить из себя ни звука. Она повесила трубку. Эмма ухитряется собирать волосы в пучок одной рукой, закрепляя их обычным карандашом. Эмма часто смеется, и не только над остроумными шутками. Эмма встречается с Роменом около года. Она моложе его. Они познакомились на двадцатилетии их общей подруги. Эмма ненавидит, когда люди опаздывают. У Эммы есть старший брат Валантен, рожденный в предыдущем браке ее отчима. Она отправляет ему около двух эсэмэс в неделю, в то время как подругам шлет десятки сообщений в день, а Ромену еще больше. Эмма не боится собак. Эмма мечтает поехать в Южную Америку, особенно в Бразилию. Эмма хотела бы, чтобы ее волосы были более гладкими, как у ее подруги Ноэми. Эмма любит носить шейный платок и вечно теребит его кончики. Эмма не любит смотреть фильмы с плохим концом, делая исключение только для самых лучших, но, по ее заверению, «шедевров с печальным концом почти не существует». Эмма может легко заплакать, если чем-то растрогана. Эмма отзывается о своих родителях с доброжелательностью, что не мешает ей подтрунивать над тем, как отчим сдувает пылинки со своей машины. Эмма утверждает, что хочет иметь детей числом от двух до пяти – в зависимости от того, с кем она это обсуждает. Но она никогда не говорила об этом с Роменом.

Когда Тома погружался в свои записи, ему казалось, что он проводит время с дочерью. Каждый раз, перечитывая свой странный сборник, он чувствовал себя лучше. Зато любая информация о месье Лаверне была словно пощечина. Эмма всегда так непринужденно рассказывает о нем. И всякий раз будто нож вонзается в сердце Тома. Несмотря на многочисленные наблюдения и выводы, ничто не указывало на то, что доктор занимал хоть какое-то место – пусть даже место злодея – в жизни своего ребенка. Тома принял это как данность и лишь задавался вопросом, сколько тетрадей ему придется исписать, прежде чем он сможет утверждать, что знает свою дочь.

Как ни парадоксально, доктор смирился с присутствием Ромена в жизни Эммы и даже проникся к нему определенной симпатией. Это, правда, не мешало ему вздрагивать всякий раз, когда парень слишком сильно прижимался к дочери. Перемены в отношении к молодому человеку объяснялись двумя причинами. Первая была чисто эгоистичной: когда Эмма проводила время с Роменом – в кинотеатре, в магазинах, на прогулке или в ресторане, – Тома мог дольше наблюдать за ней, а в компании молодого человека она проявляла самые трогательные стороны своей личности. Вторая причина коренилась всего в одной сцене, свидетелем которой был доктор. Однажды вечером, когда влюбленные возвращались домой пешком, поднялся свежий ветер, и Тома увидел, как Ромен снял свою куртку и нежно набросил на плечи Эммы. Доктору понравилось не только то, что он сделал, но и то, как он это сделал – просто, без пафоса, словно для него было обычным делом заботиться о других. Полин говорила, что мы распознаем в других чувства, которые испытываем сами. Тома счел этот поступок красивым, достойным мужчины, и его отношение к Ромену начало меняться.

23

Оба ломтика поджаренного хлеба выскочили из тостера одновременно. Полин подхватила их на лету, обжигая пальцы, подула на них и тут же начала намазывать маслом.

– Кому добавки?

Франсис поднял руку, Элен тоже. Доктор подошел к Полин:

– Почему все они только завтракают вместе, но не обедают?

– Не знаю. Спросите у них.

Тома повернулся к присутствующим:

– Такие завтраки очень приятны, вы не находите? Это хорошее начало дня!

Франсис поднял голову от своего бокала с кофе.

– Док, каждый раз, когда вы беседуете с нами наедине, вы великолепны, прямолинейны, говорите по существу…

– Спасибо, месье Ланзак.

– Но как только вы обращаетесь ко всем сразу, тут же становитесь похожи на неопытного гостиничного аниматора, оробевшего перед толпой идиотов-туристов. Разговаривайте с нами нормально, прошу вас.

В надежде на помощь Тома повернул голову к Полин, но увидел лишь ее трясущиеся от смеха плечи. Чтобы не встречаться с доктором взглядом, молодая женщина уткнулась глазами в свои тосты. Тома пришлось выпутываться самому.

– Благодарю за это тонкое замечание, Полковник. Прошу прощения за свой аниматорский тон, но вы же сами периодически перебиваете меня восклицаниями вроде «еж вашу медь» и «еж вашу брошь».

– Только когда вы говорите что-то неинтересное, док.

– Замолчи, Франсис, и больше никогда не трогай мои волосы, – рявкнула Шанталь.

– Еж твою плешь, да не трогал я твой парик!

– Поскольку мы решили разговаривать, как взрослые, – продолжил Тома, – у меня есть предложение. Почему бы вам также не обедать и ужинать вместе?

– Хороший вопрос! – заявила Франсуаза.

– Они привозят еду как раз в то время, когда по телику идет моя игра, – ответил Жан-Мишель, еще толком не проснувшийся в этот ранний час.

– Если бы мы любили одни и те же передачи, – протянула Шанталь, – то могли бы собираться вместе, но у некоторых такие вкусы… Не буду показывать пальцем!

Франсис тут же возразил:

– Может, то, что я смотрю, и не очень интеллектуально, зато я хотя бы не пою перед телевизором! Если это вообще можно назвать пением…

Оскорбленная Шанталь издала почти звериный рык. Схватившись руками за край стола, она встала, готовая броситься на обидчика.

– Прошу вас, сохраняйте спокойствие, – вмешался доктор. – Я лишь хотел предложить вам проводить вместе больше времени. Но, видя вашу реакцию, я понял, что несколько поторопился. Давайте оставим все как есть.

Полин раздала последние тосты и сказала:

– А вот я, доктор, с удовольствием стану обедать вместе с вами. Будет очень мило.

Тома кивком поблагодарил медсестру, а на постояльцев направил грозный указательный палец:

– И даже не смейте никто сейчас говорить «еж твою кобылу»!

* * *

Тома поспешил вернуться в свой кабинет вовсе не затем, чтобы заняться работой, которая могла подождать, а для того, чтобы проверить информацию, касающуюся Эммы, обнаруженную им сегодня утром в социальных сетях. Возможно, он узнает, почему девушка так активно рекламировала предстоящую распродажу. Как только на экране загрузилась нужная страничка, кто-то постучал в дверь. Следом показалась голова Полин.

– Доктор, раз уж вы заговорили о совместных приемах пищи, я подумала, что мы могли бы разбить в саду небольшой огород. Места там полно. Это было бы весело, у наших постояльцев появилось бы дополнительное занятие, возможно совместное, к тому же на свежем воздухе. Мы бы просто обустроили небольшой уголок, ничего сложного…

Заметив, что Тома ее не слушает, она осеклась.

– Какие-то проблемы? – спросила она. – У вас расстроенный вид.

Тома был не в состоянии сформулировать членораздельный ответ.

– Месье Селлак, скажите хоть что-нибудь. На вас больно смотреть…

Тома вздохнул и обхватил голову руками. Медсестра робко приблизилась:

– Это касается Эммы, да? Когда вы в таком состоянии, значит, речь идет о ней. Мы все такие становимся, когда что-то с детьми. Надеюсь, ничего страшного не случилось?

Тома показал на экран своего компьютера.

– Что вы будете делать, когда Тео дойдет до этого?

Полин обошла письменный стол. На своей страничке Эмма разместила рекламу распродажи, где собиралась «продать свои старые игрушки и ненужные вещи, чтобы заработать немного денег и помочь любимому снять отдельное жилье».

– И что вас больше расстроило? Что она собирается жить с ним или что решила продать свои воспоминания?

– И то и другое.

– Она идет по жизни дальше, оставляя прошлое позади. Это нормально. Вы сами уехали из дома в один прекрасный день.

– Поэтому я за нее и беспокоюсь. Будет ли ее выбор правильным?

– Если бы мы могли знать это заранее…

– Я ничего не пережил вместе с ней. Я никогда не видел, как она играет в свои игрушки. Я ей даже не подарил ни одной! И вот она собирается продать историю своей жизни. Кто угодно сможет приобрести частичку ее прошлого, тогда как я был его лишен. Все, что когда-то имело значение для маленькой девочки, уйдет неизвестно куда за несколько монет. Я начинаю ее узнавать, она очень сентиментальна. Мне не хочется, чтобы она расставалась со своими вещами, потому что потом она наверняка об этом пожалеет. Я уверен: однажды наступит день, когда ей будет не хватать того, что сегодня она называет старым хламом.

– Она расстается с этими вещами, чтобы строить будущее со своим любимым человеком. В моей жизни не было таких нежных историй, поэтому мне это кажется трогательным.

– Разве те гроши, что она за них получит, соизмеримы с тем, чего она лишится? И если у нее ничего не сложится с ее парнем, получится, что она зря пошла на такую жертву. Это будет ужасно.

– Перестаньте так терзаться. У вас есть какие-то идеи?

Тома набрал воздуха в легкие и сказал:

– Я хотел бы купить все ее вещи, чтобы вернуть ей их позже.

– Шутите?

– Ничуть. Но, к сожалению, я не могу появиться перед ней и выписать чек.

Полин раздумывала недолго.

– Если хотите, я пойду вместо вас!

– Спасибо, Полин, но она заподозрит неладное.

Медсестра нахмурилась. Нужно было придумать другой способ. Тома проворчал:

– Даже когда не растишь детей, забот все равно хватает.

– Доктор, у меня, похоже, есть идея, но вы должны мне довериться…

24

В день воскресной распродажи медсестра была в полной боевой готовности – в отличие от доктора.

– Полин, мне все это не нравится. Простите. Я знаю, что вы старались ради меня, но во всех широтах, где я жил, такая затея считалась бы безумной.

– Не разочаровывайте меня, доктор! Ведь вы для меня герой… Врач, который спасает жизни на другом конце света, готовый принять роды тройняшек на крутом склоне, в такой ураган, что у коров волосы с головы сдувает! Смельчак, который получил пулю, подавая сигналы мальчишке! Мужчина, который носит яркие свитера, чтобы остаться незамеченным! И вы скисли из-за какой-то ерундовой распродажи?

– Вы опять надо мной издеваетесь?

– Как вы могли так подумать? В любом случае – жребий уже брошен. У нас нет времени на пессимизм. К тому же день сегодня погожий. Идемте, все уже ждут только вас.

– Как вам удалось раздобыть этот микроавтобус?

– Пришлось пофлиртовать с десятком мужчин и продать одну почку.

– Вы ненормальная. Теперь я понимаю, почему предыдущий директор не позволял вам возить наших постояльцев в гипермаркет. К тому же у коров нет волос.

– Забавно: когда вы так напряжены, то начинаете воспринимать все буквально. Слишком остро реагируете. Всегда, когда дело касается Эммы.

Тома знаком попросил ее говорить тише и нахмурил брови:

– Как это – слишком остро реагирую?

– Посмотрите на себя. Типичный молодой отец. Только вашему младенцу почти двадцать. Что касается микроавтобуса, я просто попросила своего соседа одолжить мне его служебную машину. Он развозит инвалидов круглый год и прекрасно понимает, что я хочу вывезти на прогулку наших стариков.

Медсестра повернула ключ зажигания. Тома прошел в заднюю часть автомобиля вместе с остальными.

– Все пристегнулись? – спросила Полин.

В ответ грянуло дружное «да». Детский лагерь, да и только. Никто не заставил себя упрашивать, все были рады предстоящему развлечению.

– Это напомнило мне поездки с родителями! – воскликнула Шанталь.

– Мне тоже! – восторженно подхватил Франсис. – Мадемуазель Шоплен, вы позволите называть вас мамой?

– Только попробуйте.

Тома наклонился к медсестре:

– Что вы им рассказали?

– Необходимый минимум. Мы отправляемся на прогулку, разыгрываем одну девушку, устраиваем пикник, затем возвращаемся. Вы приготовили наличные деньги?

– Разумеется.

– Думаю, сейчас самое время раздать им деньги. Забавная ситуация, не находите? Словно в шпионском фильме времен холодной войны. У нас даже есть свой полковник. И агент с секретной супертехнологичной челюстью!

Медсестра рассмеялась над собственной шуткой. Доктор покачал головой. Главное, чтобы все остались живы… Он скользнул между сиденьями и сел сзади, рядом со своим отрядом.

Микроавтобус удалялся от дома престарелых в сторону выезда из города. Шанталь смотрела в окно с блаженной улыбкой. Даже Элен, обычно не склонная к развлечениям, была взволнована как девочка. Франсис взял слово:

– Какие будут указания, док?

– Когда мы приедем на ярмарку, Полин покажет вам девушку, которая продает всякую всячину. Каждый из вас по очереди подойдет к ней и купит все, что она предложит. Игра состоит в том, чтобы выкупить максимум вещей. Неважно, что это будет. У нее не должно ничего остаться. Всем всё ясно?

Все дружно кивнули. Шанталь подняла руку, словно школьница, которая хочет задать вопрос:

– Одно уточнение – нужно купить или украсть? Дело в том, что у меня нет с собой денег…

– Я об этом позаботился, – ответил Тома, доставая из куртки пачку банкнот.

Жан-Мишель восхищенно присвистнул:

– Здесь же целая куча денег…

– Доктор, вы богаты? – со своей обычной прямотой осведомилась Франсуаза.

– Не особенно. Но в течение пятнадцати лет мне платили зарплату, а я ничего не тратил. Поэтому кое-что скопил.

– Позвольте поинтересоваться, почему вы финансируете этот розыгрыш? – спросил Франсис.

– Чтобы доставить удовольствие дорогому мне человеку.

Тома раздал каждому небольшие пачки купюр. Франсис сунул свою в карман, Жан-Мишель принялся одну за другой проверять купюры на свет. Элен сложила наличность в сумочку, а Шанталь так и держала в руке.

– Вы не оставили денег для себя? Разве вы не пойдете с нами, доктор?

Тома не знал, что ответить. Полин бросилась ему на выручку.

– Ему нужно остаться, чтобы охранять микроавтобус. Я за него головой отвечаю, попросила доктора его постеречь.

В этот ранний час шоссе было свободным. Полин свернула на грунтовую дорогу, решив проехать через поле, чтобы все могли полюбоваться пейзажем. За сельскохозяйственными угодьями, у подножия холмов, дорога шла рядом с лесом. Жан-Мишель пришел в неимоверный восторг, заметив пасущихся в поле лошадей. Он стоял, прислонив ладони к стеклу, как это делают дети. Элен не отрываясь смотрела на небо. Тома внимательно следил за дорогой. Он с облегчением отметил, что эту машину медсестра ведет гораздо осторожнее, чем свою собственную.

В центре городка, где проходило мероприятие, движение было запрещено. Полин припарковала микроавтобус позади мэрии и вместе с доктором помогла пассажирам высадиться. Маленький отряд направился к церкви, перед которой раскинулась ярмарка.

Когда они дошли до угла здания, Тома предложил всем отдохнуть на лавочке. Он незаметно открыл свой рюкзак и еще раз показал Полин фотографии Эммы.

– Прошу вас, проследите за тем, чтобы они купили все товары, независимо от их состояния. Пусть приносят мне свои покупки сюда, я буду относить их в микроавтобус.

– Вы будете наблюдать издалека? Вам этого достаточно?

– К сожалению, я уже привык видеть свою дочь на расстоянии…

Тома достал из рюкзака бинокль и показал его медсестре.

– Вот, прихватил с собой.

– И кто из нас после этого ненормальный?

Тома повернулся к старикам, которые уже поднялись с лавочки, готовые перейти к действию.

– Я очень благодарен вам за помощь. И очень на вас рассчитываю. Если почувствуете усталость, не нужно себя неволить.

– Разрешите идти? – спросил Франсис.

– Вперед, Полковник, и помните, это не учения.

Глядя, как его подопечные, словно одержимые, бросились, прихрамывая, к ярмарке, Тома не знал, смеяться ему или опасаться.

25

На своем участке тротуара Эмма заканчивала выкладывать все, что надеялась продать. Подруга Ноэми, которая пришла ее поддержать, прищурившись, посмотрела на небо.

– Нужно было взять крем от солнца, сегодня, похоже, будет припекать.

Они расположились между коллекционером почтовых открыток и женщиной, продававшей десятки пар ношеной обуви. Эмма склонилась над коробкой, доставая свои последние игрушки. Ноэми легонько толкнула ее локтем в бок.

– Ты только погляди на них! – сказала она, показывая на маленькую группу приближавшихся к ним стариков. – Прямо атака зомби, как у моего брата в видеоигре!

– Они правильно сделали, что приехали пораньше. Пока не так жарко и народу немного.

– Смотри, идут прямо к нам! А вдруг мы с тобой стоим как раз на пути их возвращения в дом престарелых? А поскольку они ничего вокруг себя не видят, то просто затопчут нас, и все дела!

Эмма едва сдержала смех. Франсис первым подошел к разложенным на тротуаре товарам. Он остановился и, уперев руки в бока, принялся их разглядывать.

– Добрый день, месье! – приветливо сказала Эмма.

– И вам добрый день, девушка. Сколько стоит эта кукла?

– Пять. Но если хотите, уступлю вам за два.

– А вместе с тремя мягкими игрушками по соседству?

– Десять за все вас устроит?

– Беру.

Франсуаза пришла к финишу второй, запыхавшаяся и раздосадованная тем, что Полковник ее опередил. Окинув быстрым взглядом ассортимент, она решительным тоном произнесла:

– Доброе утро, мадемуазель. Я возьму у вас маленькую зеленую машинку и вот эти коробки с играми.

Эмма с подругой недоверчиво переглянулись. – Хорошо, мадам.

На ярмарочной площади, пока еще пустой, небольшое сборище возле Эммы привлекало всеобщее внимание. Продавщица обуви и другие участники распродажи, к которым никто не подходил, явно задавались вопросом, что же предлагает покупателям эта девушка, создавшая такой ажиотаж.

Франсис расплатился и направился к церкви. – Благодарю вас, девушка!

Дрожащей рукой Жан-Мишель показал на пластмассовый замок с острыми башенками пастельных цветов.

– Я хотел бы его купить. Он продается со всеми фигурками?

Эмма с нежностью посмотрела на замок.

– Да. Не хватает только принца, которого сгрыз мой пес, когда я была маленькой. Я готова отдать вам его за пятнадцать, если вы не против.

Жан-Мишель радостно улыбнулся. Но тут вмешалась Шанталь:

– А я предлагаю вам двадцать!

– За этот замок?

– Да, со всеми фигурками. Я его хочу.

Жан-Мишель бросил презрительный взгляд на свою конкурентку и достал из кармана деньги.

– Я даю вам тридцать, и поверьте, вам не найти лучшего покупателя. Меня интересуют многие ваши вещи.

– Вот и возьмите что-нибудь другое, – заявила Шанталь, – потому что мне нужен этот замок!

Эмма переводила взгляд с одного покупателя на другого, держа в руках игрушку и не зная, кому ее отдать. От одного прикосновения к этому кукольному домику на нее нахлынули воспоминания. Сколько часов она провела, сидя перед ним, переживая невероятные приключения вместе с маленькой принцессой, края юбки которой теперь совсем облупились. Эмма спускала и поднимала ее по ступенькам, приникнув к окошкам замка, чтобы было лучше видно. А теперь принцесса казалась совсем крошечной в ее большой ладони. Если бы кто-нибудь сказал ей, что однажды старичок и старушка будут ссориться за право купить этот за́мок…

– Пятьдесят! – рявкнул Жан-Мишель и победил.

Эмма протянула ему замок. Разочарованная Шанталь утешилась покупкой фермы, всех ее животных и агрегатов, а также куклы с полным гардеробом.

Ноэми тихо сказала Эмме:

– Посмотри вокруг, ни у кого ничего не продается. Они все около нас! Это безумие какое-то…

Элен окликнула Эмму:

– Простите, мадемуазель, я хотела бы купить у вас все, что связано с кошками. Вон те мягкие игрушки, статуэтки тоже, и эту маленькую футболку, пожалуйста.

Все происходило так быстро, что Эмма едва поспевала. – Я сложу их вам в пакет, все вместе будет стоить двадцать, если вас устроит.

– Это недорого, добавьте еще вон те красивые игрушки. Даю вам сорок за все.

Эмма не ожидала такого. Увидев растерянное лицо подруги, Ноэми отвернулась, чтобы скрыть смех. Не успела Элен уйти, как вернулся Франсис.

– Я вот тут подумал, – сообщил он, – пожалуй, возьму у вас все ваши DVD и CD-диски.

– Вы уверены? Не хотите сначала посмотреть, что на них записано? – изумленно спросила Эмма.

– Не сомневаюсь, что там именно то, что мне нужно. За сколько вы мне их отдадите?

Эмма не совсем понимала, что почтенный старичок собирается делать со сборниками детских песенок и девчачьими фильмами…

– Признаюсь честно, – сказала она, – продавая по отдельности, я рассчитывала получить за них сотню. Если возьмете все сразу, я отдам их вам вдвое дешевле, вместе с контейнерами.

– Согласен на сотню. Никогда не умеряйте свои амбиции, девушка. Об этом позаботятся мошенники и сама жизнь.

– Спасибо, месье. За деньги и за совет.

Франсуаза схватила за рукав Ноэми.

– Могу я к вам обратиться? Вы мне поможете? Я хотела бы купить все книги. А также постеры.

– Одну секундочку. Эмма! – позвала Ноэми. – Почем твои книги и постеры?

– Все вместе?

– Да! Все! – уверенно ответила Франсуаза.

– Даже не знаю, вы застали меня врасплох. Допустим, пятьдесят.

– Деточка, даже навскидку книг у вас на гораздо большую сумму представлено. Их здесь не меньше восьми десятков. К тому же часть из них – классика. Я предлагаю вам сотню.

Ноэми прыснула со смеху, а Эмма беспомощно развела руками.

– Не стану вас отговаривать, это очень щедро с вашей стороны. Все это просто невероятно…

Импровизированный прилавок пустел на глазах. Полин, стараясь оставаться незаметной, относила Тома наиболее тяжелые вещи.

Когда возвращающаяся Шанталь, к досаде остальных продавцов, снова направилась к Эмме, у той уже почти ничего не осталось, кроме одежды и маленького столика. Почтенная дама с голубыми волосами сказала Франсису:

– Я беру одежду, а ты займешься мебелью.

– Заметано.

Операция завершилась быстро. Элен сделала последнюю ходку и забрала остатки – несколько альбомов с комиксами, горсть мелких игрушек и письменные принадлежности.

Когда Полин погрузила в машину последнюю коробку, Ноэми и Эмма недоуменно взирали на опустевший «прилавок», чувствуя себя неловко под взглядами остальных продавцов. Они распродали все за полчаса. Глядя, как последняя старушка исчезает за углом церкви, Эмма перевела дух. Она чувствовала себя уставшей. Ее подруга, задумчиво глядя на пустое пространство перед собой, спросила:

– Ну и что это было?

– Понятия не имею. Будем рассказывать – нам никто не поверит. Бред какой-то. Налетела ватага стариков и старушек, и принялась драться за мои игрушки…

– Ты права, все решат, что мы сочиняем.

– Ну и ладно, зато я выручила втрое больше, чем рассчитывала получить при самых оптимистичных прогнозах.

Тома видел в бинокль, как она улыбается.

26

Полин свернула с дороги, чтобы проехать по просеке, неподалеку от загона с лошадьми. Она остановила микроавтобус в тени деревьев.

– Вот идеальное место для пикника, – сообщила она, ставя машину на ручник.

Тома первым выпрыгнул из автомобиля, чтобы помочь выбраться остальным. На их улыбки было приятно смотреть. Все устали, но были довольны совершенной вылазкой. Многие прошагали за это утро больше, чем за все последние месяцы.

Доставая из машины сумку-холодильник с продуктами, Тома с удовольствием окинул взглядом свою добычу, занимавшую большую часть багажника. Не хватало только маленького за́мка, поскольку Жан-Мишель отказывался с ним расставаться.

Пока Полин расставляла складные стулья, постояльцы дома престарелых отправились осматривать окрестности. Тома подошел к медсестре.

– Видели бы вы, как они транжирят ваши деньги, словно это купюры из «Монополии», – сказала она. – Как дети… А еще говорят, что только молодежь не знает цену деньгам.

– Ерунда. Я доволен результатом.

– Ну что, доктор, все еще считаете мою затею безумной?

– Простите, что сомневался в успехе. Вы правы, я слишком остро реагировал. Даже не знаю, как вас отблагодарить.

Молодая женщина приблизилась к нему.

– Тогда, может, вы наконец расслабитесь и расстегнете верхнюю пуговицу вашей рубашки. Когда она застегнута наглухо, вы похожи на замороженного девственника.

Подкрепляя свои слова жестом, медсестра расстегнула воротник своему застывшему, как изваяние, директору.

– Я не девственник.

– Знаю. Я даже видела очаровательный результат ваших донжуанских подвигов сегодня утром на распродаже. Лишнее подтверждение тому, что внешность обманчива. Но застегнутая верхняя пуговица все же говорит о скованности…

Довольная произведенным эффектом, Полин продолжила распаковывать контейнеры с едой.

– Даже под солнцем и на свежем воздухе эта еда выглядит не лучше. Вы подумали о моей идее с огородом?

– Я не возражаю. Даю вам свое благословение. В любом случае, я заранее знаю, что вы мне скажете, если я назову эту идею сомнительной…

Полин позвала своих подопечных, которые подтягивались каждый в своем темпе. Когда все наконец собрались и расселись, Тома поднял бокал и произнес тост:

– Я очень благодарен Полин и всем вам за помощь. Спасибо, что согласились сыграть в эту игру.

– У меня осталось немного мелочи, – сообщила Шанталь. – Но совсем чуть-чуть…

Франсуаза заметила:

– Ее осталось бы значительно больше, если бы вы с месье Феррейра не устроили эти глупые торги, да еще без нашего участия.

– Я непременно должен был купить этот за́мок, – возразил Жан-Мишель. – Доктор, я готов вам заплатить, чтобы оставить его у себя.

– Боюсь, что это невозможно, – ответил Тома.

– А за двойную цену?

– Мне очень жаль, но за́мок не продается.

Лицо джентльмена с тростью омрачилось. Не доев свою порцию тертой морковки, он поднялся с места и направился в сторону дороги, оставив маленький пластмассовый за́мок лежать на траве.

Для остальных обед прошел в праздничной атмосфере. Не из-за поданных блюд, конечно, а из-за необычной обстановки. Пикник на природе в погожее воскресенье на всех действовал благотворно. Каждый делился впечатлениями о своих утренних покупках. Франсуаза радовалась, найдя в стопке приобретенных книг несколько изданий, которыми сама когда-то пользовалась в бытность учительницей. Элен призналась, что просто влюбилась в белого плюшевого котенка. Она говорила о нем, словно он был живой, описывая даже его взгляд. Что касается Шанталь, то ее до сих пор забавляли озадаченные физиономии обеих девушек перед лицом такого ажиотажа.

Когда все перешли к десерту, Шанталь и Элен решили устроиться в микроавтобусе немного подремать. Франсуаза встала, чтобы прогуляться вдоль дороги, возможно до загона с лошадьми, перед которым маячила фигура Жан-Мишеля.

Пока Полин наводила порядок, Франсис подошел к Тома и сел на соседний стул.

– Странный денек, не находите, док?

– Я до сих пор не могу прийти в себя…

– Строго между нами – ведь это была не совсем шутка? Поправьте меня, если я ошибусь. Вы не похожи на кретина, а только кретин способен так потратиться на покупку старых игрушек. Если, конечно, вы не обожаете играть в кукол… Мне не хотелось заговаривать об этом перед другими, но, поскольку мы сейчас вдвоем, я почту за честь услышать истинную причину этой веселой поездки.

Тома смотрел на верхушки деревьев, пытаясь пытаясь найти лазейку, чтобы уйти от этого затруднительного вопроса…

– Это долгая история, месье Ланзак.

– Если вы будете ее рассказывать больше двух лет, я могу сыграть в ящик, не дождавшись конца! Но я прекрасно видел, какое у вас было лицо каждый раз, когда мы приносили свой улов. Вы не были похожи на того, кто устраивает розыгрыш. Вы были искренне взволнованы. Вы ведь знаете эту девушку, не так ли?

– Сразу хочу уточнить, что это не моя подружка.

– Нисколько в этом не сомневаюсь – у вас был взгляд покровителя, а не поклонника.

Их прервал пронзительный вопль ужаса. Вдалеке, возле загона, отчаянно кричала Франсуаза. Воздев руки к небу, она изрекала непонятные слова. Жан-Мишеля видно не было. Полин и доктор рванули с места одновременно.

27

Увидев месье Феррейра, распростертого на траве, они решили, что он мертв. Тома бросился к нему, пока Полин успокаивала пребывавшую в шоке Франсуазу.

– Что произошло? – спросил доктор, щупая пульс Жан-Мишеля.

Пожилая дама, всхлипывая, ответила:

– Он смотрел на лошадей. Рассказывал, что в детстве занимался верховой ездой. Вспоминал своего коня Шторма и как он часами скакал на нем. Кажется, он сильно разволновался. Ему захотелось, чтобы лошади подошли поближе, и он смог их погладить. Мы собрали немного травы. Они подошли, но встали слишком далеко. Он пытался до них дотянуться и прислонился к этому проклятому забору…

– Там же напряжение! – воскликнула Полин.

– Жан-Мишель дернулся и упал замертво… Какой ужас.

Подоспел Франсис, немного запыхавшись.

– Он не может умереть, – категорично заявил он. – Только не Жан-Мишель.

– Почему это? – спросила Франсуаза.

– Потому что тогда бы он опроверг пословицу о том, что лучшие уходят первыми.

Тома приложил ухо к груди жертвы электрического тока.

– Он дышит. Месье Феррейра, вы меня слышите?

Доктор взял его за руку.

– Если вы меня понимаете и чувствуете, сожмите мою ладонь.

Тома увидел, как медленно сжимаются пальцы Жан-Мишеля. Пожилой джентльмен открыл один глаз и спросил:

– Лошади еще здесь?

– В нескольких метрах.

– Не могли бы вы меня приподнять? Я хочу на них посмотреть.

Франсис помог доктору, и они усадили Жан-Мишеля лицом к загону.

– Какие красивые, правда?

– Великолепные, – подтвердил Тома. – Вы нас напугали.

– Ощущения странные, но думаю, жить буду. Черт, сильно меня тряхнуло.

Когда он принялся приглаживать рукой волосы, его лицо вдруг озарила почти детская улыбка.

– Доктор?

– Да?

– Может, подарите мне все-таки этот маленький за́мок?

28

– Ты поймал всех моих лисиц, а я не взял ни одного кролика. Ты снова меня победил. Ну просто чемпион. Тео посмотрел доктору в лицо с недвусмысленной гримасой.

– Либо ты мне поддаешься, – констатировал он, – либо у тебя и вправду нет способностей…

С кухни донесся голос Полин:

– Милый, разговаривай, пожалуйста, с доктором вежливо. У мамы впервые в жизни добрый начальник, и она не хотела бы остаться без работы.

Мальчик спрыгнул со стула, подбежал к матери и потянул ее за рукав, чтобы шепнуть на ухо:

– Но ведь добрый может быть глупым?

– Браво, малыш. Ты только что открыл один из секретов человеческой природы. Но не рассказывай о нем никому, мир еще не готов его узнать.

В эту минуту из глубины здания послышался жуткий скрежет.

– Что это? – спросила Полин.

– Готов поспорить, что это очередная выходка Жан-Мишеля… Его теперь впору связывать!

Удар электрическим током оказал на месье Феррейра неожиданное побочное действие. Побывав «на том свете», он теперь переживал просто невиданное возрождение. Наверняка какая-то похожая история вдохновила Мэри Шелли на создание образа полумертвого старика, ставшего после удара молнией живее всех живых, но при этом совершенно неуправляемого и сеющего вокруг хаос и разрушение. После инцидента с загоном для лошадей Жан-Мишель не мог усидеть на месте. Он ходил без трости, хохотал как безумный, бродил по фруктовому саду и даже подбивал на драку Франсиса. Ему не хватало только штырей, торчащих из шеи по бокам, чтобы сходство с чудовищем доктора Франкенштейна было полным.

Доктор постучал в его дверь.

– Месье Феррейра, у вас все в порядке? Можно войти?

– Входите, заодно поможете мне.

Взору Тома предстал совершеннейший бардак. Вся мебель была переставлена. Посреди этого хаоса Жан-Мишель, без очков, в расстегнутой рубашке, пытался сдвинуть с места огромный шкаф, даже не потрудившись его освободить.

– Что вы делаете?

– Мне надоела эта обстановка, я в ней задыхаюсь. Мне нужны перемены. Помогите мне передвинуть этот шкаф вот сюда.

– А куда вы поставите кровать?

– Обратно к стене. Так я смогу видеть сад и смотреть телевизор лежа.

– Как пожелаете.

В тот момент, когда Тома и Жан-Мишель, поднатужившись, попытались подвинуть шкаф, на пороге появилась Полин.

– Тео, ты только погляди на это! – воскликнула она. – Прямо как в твоей комнате. Такой же беспорядок, а убирать опять придется мне…

Мужчины старались изо всех сил, но шкаф сдвинулся совсем чуть-чуть.

– Вам никто не говорил, что пустая мебель легче? – насмешливо поинтересовалась Полин.

– Если сравнить затрачиваемую энергию, – возразил Жан-Мишель, – еще неизвестно, что хуже: толкать полный шкаф, как каторжный, или надрывать себе спину, освобождая его, а потом снова заполняя. Как презренный трус…

Медсестра фыркнула:

– Ах да, это же вопрос чести! Радикулит подскажет вам правильный ответ.

Полин и даже Тео пришли мужчинам на помощь. Через некоторое время перестановка была завершена.

– Спасибо, мадемуазель, спасибо, доктор, и тебе спасибо, малыш.

– Постарайтесь хотя бы не делать этого каждый день… – взмолилась Полин.

– Мама, – позвал ее Тео, – а почему месье не хочет перевернуть свою кровать в другую сторону, так ведь будет просторнее?

Идея тут же понравилась месье Феррейра.

– Парнишка прав. Как я этого не заметил? Но сейчас это представляется абсолютно очевидным…

Доктор в изнеможении прислонился к стене, а Полин набросилась на сына:

– Что ты здесь толчешься? Ну-ка, беги доделывай уроки, а то сейчас получишь!

– Но ты же сама меня сюда позвала!

29

Вечер. Тома сделал последний обход, чтобы убедиться, что в подведомственном ему учреждении все в порядке. Двери закрыты на ключ, постояльцы находятся в своих комнатах, свет, кофеварка и компьютер выключены. Он искренне надеялся, что никому не понадобится, поскольку хотел полностью посвятить себя делу, которого ожидал с нетерпением. Он поднялся к себе с намерением провести не перестановку, как месье Феррейра, а обустройство одной из комнат.

Доктор полностью освободил и тщательно вымыл самую большую комнату своей квартиры, чтобы перенести туда вещи Эммы. Теперь их было больше, чем его собственных. Осознание этого факта доставило ему удовольствие. Поскольку его помощники приносили свою добычу в ускоренном темпе, он не успел ее толком рассмотреть. И сейчас распаковывал коробки, чувствуя себя ребенком в рождественское утро.

Открыв первую, он осторожно, словно речь шла о священных реликвиях, принялся доставать из нее предметы, один за другим. Нащупав плюшевого зайца, он не стал вытаскивать его за уши, об этом не могло быть и речи. Подсунув руку под зверька, он вынул его, словно тот был живым, и погладил. Следующей была маленькая пожарная машина, которую он завел и поставил на пол. Машинка пересекла комнату и уперлась в стену. Тома не понравилось, что дорогу ей закрывает препятствие. Он встал и развернул ее лицом к себе, чтобы перед ней было открытое пространство.

Одно за другим Тома извлекал свои сокровища и внимательно их рассматривал. Он пытался представить, что каждое из них значило в жизни Эммы. Вскоре весь пол комнаты был усеян разноцветными разнородными предметами. В центре Тома поставил столик, словно алтарь своего храма. На нем важно возвышался маленький за́мок, по потрепанному виду которого сразу можно было понять, как много времени провела Эмма, играя с ним.

Затем Тома перешел к DVD-дискам. Он обнаружил среди них несколько классических фильмов, на которых вырос сам, но в основном там были более поздние, о которых он даже никогда не слышал. Он решил, что обязательно их все посмотрит. Чтобы знать, чем увлекалась его дочь, попытаться понять ее внутренний мир.

Заинтересовавшись книгами, Тома обратил внимание на яркую маленькую книжку-картинку, повествующую о животных фермы. Уголки были истрепаны, обложка потускнела. Призванные привлечь внимание малыша тактильные вставки внутри книги – не то из плюша, не то из чего-то похожего – были в таком состоянии, что Тома понял: он держит одну из любимых книг маленькой Эммы. Он так и видел, как ее крохотные пальчики с интересом ощупывают страницы. Подписи к картинкам ей наверняка читала Селин. Он представлял ее голос, рассказывающий о приключениях маленького любопытного цыпленка в огромном незнакомом мире. Тома особенно понравилось место, в котором собака осторожно брала маленького птенчика в пасть и поднимала на тележку, чтобы он мог взглянуть на птичий двор сверху. Доктор продолжил чтение, взяв книгу о похождениях ужасного пирата. Потеряв ощущение времени, Тома на несколько часов окунулся в истории, которые смешили, волновали или заставляли мечтать Эмму в разные периоды ее жизни. Сквозь эти волшебные миры он шел к ней навстречу.

Выстроив в ровный ряд коров и овец с игрушечной фермы, Тома посмотрел на часы. Эмма, должно быть, давно спит, а Кишан уже наверняка отправился на работу. Доктору оставалось исследовать еще много чудесных вещей, но он отложил это приятное занятие на последующие вечера. Потянувшись, окинул взглядом предметы, занявшие все пространство комнаты. Прежде чем покинуть ее, выставил мягкие игрушки на стол и велел им охранять его храм.

В полумраке комнаты свет, падающий из коридора, отразился в глазах кролика, который будто ожил. Тома это позабавило. Все-таки вера творит чудеса.

Чувствуя себя слишком возбужденным, чтобы уснуть, Тома решил сходить и проверить кое-что, что могло оказаться ему полезным. Он на цыпочках вышел из своей квартиры и пересек лестничную площадку. Через несколько секунд он уже входил во вторую служебную квартиру. Она была меньшей площади, чем у него, и вся завалена мебелью и разнообразным хламом, от музыкальных инструментов до пакетов, переполненных новогодними украшениями. Общее состояние комнат, однако, было удовлетворительным. Идея Тома начинала обретать свое воплощение.

Доктор уже собирался выходить, когда его внимание привлек необычный звук. Как будто кто-то пел. Он вернулся в комнату и прислушался. Сомнений не было: хоть и едва слышный, восхитительный мужской голос плыл в ночи, словно призыв, доносящийся с небес. Он казался таким далеким, что было невозможно определить его источник. Тома медленно кружил на месте, пытаясь понять, откуда он доносится. Малейший шорох одежды заглушал пение. Может, это галлюцинации? Голос шел не из комнаты и не из спальни Франсуазы, расположенной внизу. Тома замер и сконцентрировался на звуке. Он был заворожен его красотой и неуловимостью одновременно. Он долго стоял и слушал, так и не сумев разгадать эту тайну.

30

«Привет, Тома.

Тебе я решил написать первому. У нас наконец провели интернет, и я надеюсь, что все будет работать и ты получишь эту весточку. Мой отец сидит рядом со мной и передает тебе привет. Он начал читать книги, которые ты ему оставил. Но только по нескольку страниц в день. Он говорит, что твой язык сложный, но стоит того, чтобы его изучать. У меня читать не получается. Писать тоже тяжелее, чем говорить, но мне не терпелось с тобой связаться.

У нас все хорошо. Старик Дарминдер поселился в твоем бывшем доме и жалуется, что все здесь плохо сделано. Сезон муссонов скоро закончится, но последние дожди были очень сильными и принесли много разрушений. Южную дорогу размыло, река вышла из берегов. Теперь, когда тебя нет, в деревне все боятся заболеть. Пугаются всякий раз, стоит им закашлять или порезать палец! Я пытаюсь их успокаивать и лечить, но до тебя мне далеко. Тебя не хватает всем нам, особенно моей семье. А больше всего – мне. Жизнь стала не такой интересной. Иногда я поднимаюсь наверх, чтобы полюбоваться закатом, но всегда беру с собой детей, потому что мне очень грустно находиться там без моего старшего брата. С детьми все хорошо. Они не забывают брать палки и готовы побить собак, если те будут к тебе приставать. Вот так, мой друг. Надеюсь, у тебя все в порядке и ты разыскал Эмму.

Прощаюсь с тобой и жду от тебя письма.

Твой брат Кишан из Амбара».

31

– Мадам Кенон, мне нужно задать вам один вопрос, но мне немного неловко…

– Не смущайтесь, доктор, вы же взрослый мальчик. Если это насчет моих анализов, не стоит ходить вокруг да около. Я вам уже говорила, что не боюсь покинуть этот мир.

– Нет, это по поводу голосов, которые вы слышите…

– Вы думаете, это признак надвигающейся смерти?

– Честно говоря, я этого не знаю, но хочу, чтобы вы мне рассказали обо всем подробнее.

– Что вы хотите знать?

– Вы можете мне описать эти голоса? Это отдельные слова, разговоры, песни, один голос или несколько?

– Один мужской голос, глубокий и душевный, но такой далекий. Похоже на церковные песнопения или на оперу.

– Как давно вы слышали этот голос?

– Дня два назад, кажется. У меня до сих пор мурашки по коже.

– А прошлой ночью?

Франсуаза попыталась вспомнить, затем ответила:

– Нет, вчера я ничего не слышала. Но скажите, доктор, к чему все эти вопросы?

– Я тоже слышал это пение. Вчера вечером, очень поздно.

Глаза у Франсуазы зажглись, руки задрожали. Тома уточнил:

– Голос словно шел из ниоткуда, сильный, но приглушенный.

– Значит, я не сумасшедшая, и это знак с небес, предупреждающий о том, что мы скоро отправимся туда вдвоем. Лучше нам с вами вместе в машину не садиться.

– Мадам Кенон, как давно вы слышите этот голос?

– Не помню. Дайте-ка подумать… Сейчас, когда вы задали мне этот вопрос, я припоминаю, что два года назад, на мой день рождения, он пел еще более божественно, чем обычно.

– Вы никогда не пробовали узнать, откуда он доносится?

– Он не из этого мира, доктор. Невозможно все объяснить. Нужно просто принять то, чего мы не понимаем. Я не пыталась найти ему разумное объяснение, но хотела пойти к нему.

– И что же?

– Однажды ночью я вылезла в окно, чтобы к нему приблизиться. После этих акробатических этюдов у меня все болело. Это был единственный раз, когда я пожалела, что мне уже не двадцать лет! Я долго бродила по саду, даже потеряла тапку. Страшно мне не было, потому что я слышала пение. Будто заколдованное, оно удалялось всякий раз, когда я направлялась в его сторону. Наверное, это чудо защищало себя от любопытных глаз. Но меня так влекла к себе его красота.

Тома легонько сжал руки Франсуазы.

– Спасибо, мадам Кенон. Огромное вам спасибо. Если вы услышите его снова, скажите мне.

– И вы, доктор, обещайте, что сделаете то же самое.

32

Доктор не пересекался с медсестрой с того момента, как помог ей с утренним туалетом постояльцев. Однако ему не терпелось с ней переговорить по очень деликатному делу. Бросив взгляд в окно гостиной, он заметил ее в саду и тут же поспешил к ней.

– Сегодня чудесная погода, Полин! Вы решили прогуляться?

Она показала ему на участок, огороженный деревянными колышками.

– Это наш будущий огород. Что скажете? Он не очень большой, и вокруг достаточно места. Сначала я хотела разбить его под окном Элен, возле цветочной клумбы, но она наотрез отказалась. А жаль. Там отличное место, и стена защищала бы грядки от солнца. Ну да ладно.

Тома наклонился и вырвал сорняк. Он оглядел землю, оставшуюся на корнях. Темная, влажная, наверняка очень плодородная. Ничего общего с глинистой и каменистой почвой террас Амбара. Доктор заметил:

– Скоро осень, вы не успеете ничего посадить в этом сезоне.

– Зато у нас будет достаточно времени, чтобы подготовить почву к весне. Работы хватит.

– Я могу помочь вам вскопать землю.

– Вы и это умеете?

– Еще лучше, чем все остальное.

– Уже в который раз я должна признать, что вы просто супермен.

Довольная тем, что может рассчитывать на Тома, Полин принялась большими шагами измерять огороженный участок. Проходя мимо доктора, стоявшего на краю, она чуть задела его, пристально глянув в лицо. Он не отпрянул, но смутился.

– Скажите, Полин, – вернулся он к деловому разговору, – вы не возражаете, если у нас появится новый постоялец?

– На место мадам Берза?

– Скорее в свободную квартиру на втором этаже. Полин остановилась и, сложив от солнца руку козырьком, взглянула на доктора.

– Здесь вы начальник. Вам не обязательно спрашивать ни мое мнение, ни разрешение.

– И все же я спрашиваю.

– Я не напугаю пещерного человека, если спрошу, что это будет за постоялец?

– Парень Эммы ищет жилье. И я подумал, что…

Полин издала звук, напоминающий завывание волка под луной.

– Думаете, это плохая идея? – встревожился Тома.

– Прежде всего, я думаю, что это очень неосмотрительно. Вы так жаждете приблизиться к своей дочери, что подвергаете себя огромному риску, и все кончится тем, что она вас разоблачит. Поверьте специалисту по безумным затеям, ситуация в любой момент может перемениться. Доктор, сейчас самое время задать себе вопросы. Почему вы хотите предложить жилье этому молодому человеку? Чтобы следить за ним или чтобы он послужил наживкой для Эммы?

– Я не прочь был бы за ним присмотреть, но также хочу помочь.

– А если она переедет вместе с ним?

– Тогда все действительно усложнится. Я помогу ему подыскать другое жилье.

– А если, приютив его у себя, вы обнаружите, что он вам совсем не нравится?

– Я не собираюсь его судить… В любом случае за это я не беспокоюсь. Пусть ему пока не хватает зрелости, но я чувствую, он хороший парень.

Полин приблизилась к доктору, не сводя с него глаз. Тома стало не по себе. Он не понимал, что Полин собирается делать, но отступить назад не мог, поскольку рисковал превратиться из замороженного девственника в мальчика, который боится девочек. Прочтет ли она все тайны его души или расстегнет еще одну пуговицу? Его воротник, кстати, был сейчас расстегнут. Медсестра помахала пальцем у него под носом, словно хотела его пожурить.

– А вы тот еще затейник, месье Селлак. Надеюсь, вы знаете, что делаете, иначе…

В глубине фруктового сада грянул выстрел, сопровождаемый звяканьем металла. На этот раз Тома даже не вздрогнул. Зато Полин подпрыгнула от неожиданности. Довольный тем, что нашел повод для достойного отступления, доктор спокойно произнес:

– Франсис выкатил свою артиллерию. Пойду его проведаю. Пещерный человек обещает вернуться к этому разговору. Допустим, в обед?

Полин, впечатленная его самообладанием, лишь кивнула головой и посмотрела ему вслед.

33

– Поздравляю, Полковник. Насколько я понял, вы попали в десятку.

Месье Ланзак гордо продемонстрировал насквозь простреленную консервную банку.

– Со мной такого не случалось как минимум два месяца! Да еще с расстояния в двадцать метров!

– Браво!

– Эта маленькая вылазка на распродажу явно пошла мне на пользу. Не до такой степени, конечно, как нашему Жан-Мишелю. Непонятно, как его теперь успокоить…

– Месье Ланзак, могу я задать вам вопрос деликатного свойства, пока мы одни? Прошу вас ответить со всей откровенностью.

– Мне нечего скрывать, док. Нет, я никогда не занимался сексом втроем.

Тома чуть не задохнулся от смеха под лукавым взглядом Франсиса. Взяв себя в руки, доктор спросил:

– Мой вопрос касается голосов, о которых рассказывает Франсуаза. Вы их когда-нибудь слышали?

– Никогда. И не доверяйте ее россказням. Она славная женщина, но я помню, как через некоторое время после приезда сюда она устроила нам истерику, якобы увидев в саду зомби. Она кричала, что мимо ее окна прошел зеленый человек с вытянутыми вперед руками.

– И что это было?

– Парень из службы озеленения. Он вытянул руки вперед, потому что толкал свою газонокосилку! К тому же он весь был покрыт скошенной травой, поэтому, должен признать, выглядел своеобразно.

Мужчины дружно расхохотались, но на этот раз первым посерьезнел Франсис.

– Знаете, док, – сказал он, сменив тему, – я долго размышлял над тем, что вы придумали, чтобы сохранить вещи своей дочери, и я вас понимаю. Если бы у меня был ребенок, думаю, я сделал бы то же самое.

– У меня нет ребенка, месье Ланзак. Я его просто сделал – и все. Почувствуйте разницу. В ней и заключается моя трагедия.

– Ваша совестливость весьма похвальна. Но вы действительно считаете, что заслужили звание худшего в мире отца? Вы уверены, что все люди, имеющие детей, ими занимаются? В чем вы себя вините? За какую такую ошибку вынесли себе приговор? Теперь, когда я знаю о вашей дочери, я лучше вас понимаю. Вас гложет чувство вины, и мне вас жаль. Позвольте мне рассказать вам кое-что: когда я работал инструктором по стрельбе, я повидал немало самых разных молодых людей. Из самых разных уголков Франции, из всех социальных слоев. Поднабравшись опыта, я начал разбираться, кого из них близкие поддерживали, а кто был предоставлен сам себе, кто был чист душой, а кто прогнил насквозь. Многие качества зависят от природы, и тут уж ничего не попишешь, но от нас дети тоже кое-что получают. Не только от своих родителей, но от всех тех, кто встречается им на пути, кто закаляет их или делает слабее. Однажды мне попался необычный новобранец. Парень прекрасно влился в коллектив, был хорошим товарищем. Хоть у него и не было особых способностей, все компенсировали готовность и желание трудиться. Меня удивляло, что он никогда не ходил в увольнительные. Он не бросался к грузовикам, отвозившим солдат на вокзал в пятницу вечером. В выходные он предпочитал оставаться один в казарме, а не возвращаться домой, как его товарищи. Я догадывался, что у него какие-то проблемы, но особо не вникал. Я был молодым сержантом и говорил себе, что меня это не касается. Несколько недель спустя он все-таки уехал домой и больше не вернулся. В понедельник утром он не явился на поверку. Его отец выстрелил в него из своего охотничьего ружья. Я до сих пор корю себя за свое равнодушие и буду корить до конца своих дней.

Франсис взволнованно добавил:

– Доктор, нам зачтется то, что мы делали осознанно. Грех – закрывать глаза, прятать голову в песок. Вы ничего не сделали для своей дочери, потому что не знали о ней. Она жива, вы тоже. История еще не окончена. Но не пытайтесь вернуть прошлое. Я разговаривал с ней, док, я наблюдал за ней. Эта малышка росла в любви, и я уверен, она хорошая девочка.

У Тома перехватило дыхание. Он прошептал:

– Вы видели ее вблизи дольше, чем я за всю жизнь.

– Не терзайтесь угрызениями совести, док. Никогда. Они – ржавчина для сердца.

– У вас у самого они есть.

– У меня их тонны. Но в моем возрасте это не столь важно. Мое ржавое сердце уже мало что волнует.

– Я в этом не уверен.

Полковник протянул свое ружье Тома.

– По-прежнему не хотите попробовать?

– Нет, спасибо. Выстрелите за меня, у вас это лучше получится.

– Тогда хватит на сегодня. Остановлюсь на своем маленьком достижении. Так я смогу еще несколько дней считать себя не полностью конченым человеком.

34

Тома стоял, запрокинув голову, с закрытыми глазами. По лицу стекали струйки воды. Он чувствовал, как они проникают за шиворот. Это был первый дождь после его возвращения. Однако никаких особенных ощущений он Тома не дарил. Здешний ливень не имел ничего общего с дождями Кашмира. Он был слабее, холоднее и длился недолго, в отличие от муссона, который сейчас подходил к концу в Индии.

Тома открыл глаза. Прохожие вокруг него недовольно прятались от сырости. Здесь дождь давно уже не был синонимом жизни.

Густая листва каштана не пропускала капли. Однако Тома успел промокнуть, поскольку в течение двух часов бегал по центру города и оставлял свое объявление во всех местах, которые обычно посещали Эмма и Ромен. Доктор потратил немало времени на то, чтобы составить его, напечатать и вырезать в десятках экземпляров, которые затем расклеил на пути молодой пары – в ресторанах, на автобусных остановках и даже на столбах вокруг кинотеатра.

«Сдается квартира, идеальна для проживания одного человека, 32 квадратных метра, удалена от центра, но цена очень привлекательная». Далее следовал номер телефона дома престарелых.

Теперь оставалось только ждать. Если все пойдет так, как он надеялся, Ромен и Эмма заметят объявление, позвонят ему, и дело будет сделано. Может, они увидят его прямо сегодня, а уже завтра свяжутся с ним?

Стоя на своем привычном посту возле училища, Тома посмотрел на часы. Эмма должна была вот-вот появиться. Он весело поприветствовал маленького зверька, вырезанного на коре ствола, и с удивлением заметил, как к училищу подошел Ромен и встал возле ворот. Он очень редко приходил встречать Эмму после учебы. Это означало, что они собираются провести время вместе и наверняка отправятся в одно из своих любимых мест – в кафе «Три бочки», в маленький итальянский ресторанчик или даже в кино, хоть сегодня и не пятница. Во всех этих местах Тома предусмотрительно расклеил объявления.

В неожиданном появлении молодого человека Франсуаза углядела бы хорошее предзнаменование для исполнения плана Тома. Доктор и сам хотел видеть в этом повод для надежды.

Эмма вышла из здания и, заметив Ромена, аж подпрыгнула от радости, подбежала к нему и бросилась на шею. Поскольку она не видела его уже несколько дней, то обняла его так пылко и нежно, что ее подруги не смогли удержаться от насмешливых комментариев, а некоторые даже от свиста. Поцеловав Эмму так, как он умел это делать, – доктор отвел глаза, – Ромен гораздо более целомудренно чмокнул Ноэми, Сандру и еще двух девушек. Не задерживаясь, он подхватил Эмму за руку и увлек за собой. Она охотно подчинилась.

Тома последовал за ними. Он в предвкушении потирал руки, увидев, как они входят в кафе «Три бочки». Его коварный план начинал осуществляться. Если один из молодых людей отправится в туалет, то обязательно наткнется на объявление, крупное, обведенное очень заметной черной рамкой. Если им захочется самим расплатиться на стойке, то они не смогут пропустить то же самое объявление, вывешенное прямо за кассой на доске, специально предназначенной для этих целей.

Тома устроился в глубине зала, возле теплого радиатора, на который положил озябшие руки, и принялся наблюдать. Шум голосов мешал расслышать слова, но ему показалось, что Эмма рассказывает о своем приключении на ярмарке. Она смеялась и размахивала руками, изображая чопорного старичка с тростью, пытающегося унести в руках огромное количество вещей. Очень похоже на месье Феррейра в ту пору, когда он еще не получил свой разряд тока. Закончив рассказ, сияющая Эмма достала из сумки подарочный конверт и протянула Ромену. Молодой человек изумленно распахнул глаза, поцеловал девушку и распечатал конверт. Позабыв на секунду о конспирации, доктор привстал со своего места, пытаясь разглядеть его содержимое. Банкноты. До чего же странная история… Эмма отдала деньги своего отца, которого не знала, своему парню, которого этот самый отец надеялся поселить у себя. Ничего себе закрученный сюжет, мозги сломать можно. Получалось, что у молодого человека были все шансы снять квартиру у доктора за его же деньги. Эта схема отлично передавала всю иронию ситуации, поскольку в конечном итоге, купив игрушки своей дочери и поселив у себя ее кавалера, доктор получит назад свои деньги… Преподаватель экономики вряд ли пришел бы в восторг от такой комбинации, зато она точно вдохновила бы какого-нибудь афериста, отмывающего деньги. Тома это от души позабавило. Он пребывал в эйфории, абсолютно счастливый оттого, что все складывалось так, как ему хотелось, и что хотя бы на этот раз он удержался от сравнения стоимости старых вещей Эммы со средним заработком индийского рабочего.

Ромен притянул Эмму к своему плечу. Она приникла к нему, словно маленький зверек, уткнувшись мордашкой в шею своего любимого самца. Даже если бы Тома их не знал, он все равно бы почувствовал умиление. Молодой человек прошептал что-то на ушко своей любимой. О чем он мог ей говорить? Может быть, о том, что нашел объявление с предложением фантастической квартирки, удаленной от центра, но по очень привлекательной цене? И обещал переехать туда как можно скорее вместе с ней?

Тома ничего об этом не знал, но вообразил себе бог весть что. Мужчины тоже иногда это делают, правда, реже, чем женщины. А потом официант принес им счет. Ромен расплатился, и никто из них не заглянул в туалет и не подошел к кассе. Черт.

35

Тео досадливо топнул ногой:

– Ты совсем не понимаешь! Но это же легче легкого!

Доктор протянул ему ручку и листок белой бумаги: – Так покажи мне. Я весь внимание.

– Собаке уши надо делать двумя длинными черточками. А у кошки уши – треугольничками… Ребенок принялся рисовать, высунув кончик языка – свидетельство крайней степени сосредоточенности.

– Вот так. Видишь?

– Теперь все понятно. Спасибо, Тео, ты только что помог мне разгадать загадку, мучившую меня несколько недель.

Отныне доктор знал, что зверек, вырезанный на коре каштана, был кошкой.

– Тео, будь добр, иди убери свои вещи, – сказала Полин, выходя с кухни.

– Зачем?

– Это не обсуждается, иди.

Мальчик неохотно подчинился. Полин с усталым видом опустилась на стул, который только что освободил ее сын, и поправила выбившуюся из пучка прядь волос.

– Простите, что он с вами так разговаривает, – сказала она доктору. – И спасибо за терпение… Я не знаю, что с ним происходит. На прошлой неделе мне звонила его учительница. Она говорит, что с ним стало трудно ладить.

– Не переживайте. У маленьких мужчин иногда случаются периоды самоутверждения, и они становятся конфликтными.

– У старых мужчин тоже! – улыбнулась Полин. – Хотя наш термоядерный Жан-Мишель в последние дни немного успокоился.

– Наверное, у него аккумуляторы наконец разрядились.

Медсестра расхохоталась, но ее хорошее настроение испарилось, как только зазвонил телефон.

– Сидите, доктор, я отвечу.

Тома разглядывал кошачьи и собачьи уши, нарисованные мальчиком. Он проводил с ним все больше времени, и это ему нравилось. Тео очень отличался от своих сверстников, живших в Амбаре. Более высокий, но менее проворный. Более образованный, но гораздо менее самостоятельный. Воспитываемый матерью-одиночкой, что в Индии встречается крайне редко. Но главное отличие заключалось в том, что перед ним открывалось лучшее будущее.

Тихо ворча, вернулась Полин. Тома с виноватым видом спросил:

– Опять насчет квартиры?

– Разумеется. И это не Ромен. Я больше не могу.

– Мне очень жаль.

– В следующий раз указывайте номер своего мобильного. Хотя что за бред я несу, откуда у пещерного человека мобильный!

– Я уже задумываюсь о его приобретении.

– Вам следовало посоветоваться со мной по поводу объявления. Я бы вам помогла. Не нужно было писать «цена очень привлекательная». Звонки просто не прекращаются.

– Я думал, что это заинтересует только Ромена.

– Вы шутите? Или вы думаете, что только ваш парень ищет недорогое жилье?

Тео высунул голову из кухни:

– Ты разговаривай с доктором повежливей, иначе он тебя уволит!

36

Тома зачитался, сидя на полу, и у него затекла спина. Он бросил взгляд на поцарапанный циферблат своих часов. Долгожданный момент настал. Он закрыл свою тетрадь с записями, которая была заполнена почти целиком, и положил ее возле плюшевого зайца и медвежонка – теперь они должны были ее охранять. Доктор вышел из комнаты, посвященной Эмме, на пороге окинув ее растроганным взглядом. Это, вне всякого сомнения, была самая живая комната в его квартире. Если бы он не опасался быть услышанным и поднятым на смех бдительными постояльцами, то пожелал бы доброй ночи каждой игрушке, уделив особое внимание фигурке маленькой обезьянки с малышом на спине.

Тома пересек лестничную площадку и осторожно вошел во вторую служебную квартиру. Умение терпеливо дожидаться своего всегда было его козырем. Именно в этот час он впервые услышал таинственное пение, и с тех пор каждую ночь надеялся снова им насладиться.

Чтобы оставаться незаметным и не включать свет, он захватил с собой фонарик. Среди ночи было сложно наводить здесь порядок, поэтому он просто ходил из одной комнаты в другую и составлял список того, что нужно будет сделать, чтобы жилье стало более уютным. Свет фонаря выхватывал из темноты отдельные участки. Кое-какую мебель придется убрать, но многие предметы, если их отмыть, вполне могут пригодиться. Зато от коробок точно нужно избавляться. Сложенные друг на друга, они загромождали пространство. Верхние были открыты, и из них торчал разный хлам: пыльная старая гитара, полдюжины детских сидений для туалета, которые вряд ли могли пригодиться взрослым постояльцам этого дома.

Подавшись назад, чтобы прикинуть размеры комнаты и определиться, куда поставить кровать, Тома наступил на какой-то ящик и потерял равновесие. Он едва успел ухватиться за стену, но сильно ударился плечом и выронил из рук фонарик, нарушив тишину. Его первая мысль была о Франсуазе – он надеялся, что не разбудил ее. Выругавшись, он распрямился и стал отряхивать рукав. И тут же застыл на месте. Он услышал пение.

Тот же роскошный тенор. Мощный, но далекий. Доктору не удавалось разобрать мелодию. На секунду он подумал, что это может быть старый радиоприемник, забытый в шкафу, изношенные аккумуляторы которого время от времени включались. Тома открывал все шкафы, прижимался ухом к стенам и даже к полу, но не добился результата. На цыпочках, старательно обходя все препятствия, он подошел к окну и распахнул его.

Сомнений не было – пение доносилось снаружи. Он подумал о том, чтобы перелезть через подоконник и выпрыгнуть прямо из окна, но было слишком высоко. Тогда он торопливо направился к лестнице в конце коридора, ведущей прямиком на улицу. Держа фонарик в зубах, Тома спускался по металлическим ступеням, опираясь на поручни, чтобы создавать как можно меньше шума. Он молился, чтобы пение не закончилось до тех пор, пока он не обнаружит его источник.

Волшебный звук разливался по ночному саду подобно туману. Бесшумно ступая, Тома осторожно завернул за угол дома, направляясь к фруктовому саду. Несмотря на поздний час, в комнате Элен еще горел свет. Удивившись, доктор выключил фонарик и подошел ближе. Когда до дома осталась лишь пара метров, он заметил, что окно пожилой дамы открыто. Тома отчетливо слышал ее слова. Она рассказывала своему собеседнику, наверняка воображаемому, до какой степени он красив и как ей тяжело жить в его отсутствие. В другое время одиночество Элен тронуло бы доктора, но сейчас он был слишком увлечен своими поисками. Осознав, что больше не слышит пения, он вернулся назад, встревоженный тем, что мог его потерять. Но вскоре с облегчением услышал его снова.

В полной темноте, выключив фонарик, Тома направился к реке на поиски звука. Он пересек будущий огород Полин и споткнулся об остатки бортика детской песочницы. В некоторых местах пение становилось более явственным, в других – необъяснимым образом пропадало. Продолжая поиски, доктор прошел мимо пролома в стене бывшего завода. Он еще ни разу не слышал певца так отчетливо. Тома решил перебраться на ту сторону.

37

Он раздвинул колючие кусты, расчищая себе дорогу. Колючки рвали одежду, но ему было все равно. Оказавшись по ту сторону стены, Тома окончательно убедился, что находится на верном пути. Теперь он слышал голос очень ясно, различая даже звуки оркестра на заднем плане. Это была опера. Пуччини или Верди. А может, Бизе или Россини. Эти арии напомнили ему отца, тот слушал их воскресными вечерами, пока Тома с сестрой принимали ванну.

Доктор обогнул технические помещения и вышел на большую бетонированную площадку. Между плитами пробивались сорняки. Он быстро пересек открытое пространство, пригнувшись, как он это делал в Анголе, чтобы не попасть под пули снайперов. Подойдя к разгрузочной платформе, взобрался на нее, чтобы попасть в цех. Музыка становилась все громче. Доктор заметил приоткрытую дверь черного хода. Плиты на полу были разбиты. Он скользнул внутрь. Голос все звучал. Несмотря на его приглушенность, было ясно, что он доносится из этого здания.

Стены были покрыты граффити, пол завален не только промышленным мусором, но и пустыми пивными бутылками. Были также следы костров. Тома стало не по себе, но он был полон решимости довести дело до конца. Продолжая идти на звук, он перешел в соседний ангар, очень длинный, с высокими потолками. Воздух был пронизан чарующими звуками, в бывшие вентиляционные отводы проникал лунный свет, и Тома показалось, будто он попал в собор. Если бы он не опасался, что певец может замолчать, то так и остался бы здесь стоять, наслаждаясь захлестнувшими его чувствами.

Доктор шел вперед, полагаясь только на свои ощущения. Он подвернул ногу, наступив на рельс, но даже не остановился. В полумраке бесформенные каркасы станков были похожи на зловещих монстров с огромными лапами. Но пока раздавался голос, Тома ничего не боялся. Он слышал только его. Ничего страшного не могло случиться, пока звучал этот невероятный голос. Словно искусство обладало мистической властью прогонять зло.

Другой, менее сильный голос, иногда присоединялся к голосу певца. Проходя мимо вентиляционной решетки, Тома застыл на месте: музыка доносилась отсюда. Он окинул взглядом изгибы трубы, обошел ее и оказался перед бетонной лестницей, уходящей в глубины промышленной зоны. Он включил фонарик и начал спускаться вниз.

Ступени шли вокруг ржавого грузового подъемника. На каждом уровне пение приобретало новую звучность, все более и более чистую. Вскоре Тома добрался до самого низа. Голос был где-то поблизости. Пел какой-то мужчина, похоже в унисон с аудиозаписью. Но наиболее волнующей была не сама запись: тот, кто подпевал ей сейчас во весь голос, сам вполне мог бы стать звездой оперы. Его тембр был низким, дыхание мощным, но больше всего Тома потрясло то, сколько чувства певец вкладывал в исполнение.

В лабиринте, образованном заброшенными помещениями, доктор в итоге заблудился, сбитый с толку отзвуками эха. Он вернулся назад в поисках пути, ведущего к тенору. Кому могло прийти в голову заниматься пением среди ночи, на самом нижнем цокольном этаже заброшенного завода? Через некоторое время Тома оказался перед бронированной дверью. Он приложил к ней ладонь и ощутил вибрацию. Сомнений не было, исполнитель этого невероятного концерта находился за ней. Штыри выглядели внушительно. Большие заклепки окаймляли стальные листы, а в центре красовался штурвал запорного механизма. Дверь была заблокирована. Тома попытался найти другой проход, но этот непреодолимый рубеж представлял собой единственный доступ к певцу. Что же делать? Возможно, это была не лучшая идея, но он постучал в дверь.

Певец тут же замолчал, а запись остановилась несколько секунд спустя.

– Прошу прощения, – закричал доктор. – Я вас услышал…

– Убирайтесь вон! Это место проклято! Вы погибнете, если останетесь.

– Что?

– Убирайтесь, говорю! Чтоб я вас тут больше не видел, бандиты!

«Бандиты?» – удивился доктор, шаря фонариком по сторонам, чтобы убедиться, что он здесь один.

– Оставьте меня в покое, – добавил незнакомец. – Я вооружен!

– Я не желаю вам ничего плохого. Я директор дома престарелых, расположенного по соседству. А вы кто?

Ответа не последовало. Воцарившееся молчание становилась все более мрачным. Теперь, без чарующего пения, Тома внезапно услышал все тревожные шорохи этого неприятного места. В тишине, кишащей незнакомыми звуками, с ним могло произойти что угодно… За его спиной что-то прошмыгнуло на уровне земли. Напрягая все органы чувств, Тома уже подумывал о том, чтобы сходить за ружьем Франсиса.

Внезапно штурвал бронированной двери повернулся. Скрип механизма отозвался в самых недрах заводского подземелья. В тот момент, когда дверь начала приоткрываться, Тома услышал рычание крупной собаки. Паника охватила его мгновенно. С воплем ужаса он бросился наутек.

38

Спасая свою жизнь, Тома бежал так, как не бегал никогда. Он напряг все свои силы и, будь это соревнования, наверное, поставил бы рекорд… Но не успел добраться даже до следующего уровня.

Огромный пес настиг его в несколько секунд. Доктор споткнулся на промежуточной лестничной площадке, и зверь прыгнул на него сверху. Не сомневаясь, что пришел его последний час, Тома заорал так, словно его режут, и его вопли разнеслись по всему заводу. Пока он отбивался изо всех сил, перед глазами пробегали самые яркие моменты его жизни. Вот он, маленький, лежит в кровати, а мать нежно гладит его лоб; они с отцом в саду, и отец дарит Тома его первый перочинный нож; взгляд маленькой девочки, которой он не дал побежать к ее горящей деревне; его сестра, визжащая от радости на качелях; улыбка Кишана; смех Эммы…

Лежа на земле, Тома прикрывал голову руками. Но пес вовсе не пытался его разорвать: он старался просунуть морду ему под ладонь. Послышался голос:

– Хватит, Аттила, иди ко мне!

Аттила? Доктор наконец получил доказательство тому, что у него ужасная карма. Да и как могло быть по-другому, если он умудрился наткнуться на худшего из варваров, сгинувшего полторы тысячи лет назад и вернувшегося в мир живых специально за ним, этой ночью, на цокольный этаж заброшенного завода?

– Что на вас нашло? Зачем вы припустились как оглашенный? Вы напугали мою собаку!

Тома повернулся на бок и осторожно убрал руки от лица.

– Я напугал вашего пса? То есть вы считаете, что это пес тут пострадавший? Где он, кстати?

– Я его держу.

Ослепленный ярким светом, Тома ничего не видел. Он поднял руку, чтобы прикрыть глаза.

– Не могли бы вы опустить свой фонарик?

Луч света метнулся в сторону, и незнакомец протянул руку доктору, чтобы помочь ему подняться.

– Черт возьми, вы и вправду директор дома престарелых.

– Вы меня знаете?

Тома не удавалось разглядеть мужчину, стоявшего перед ним. Все было расплывчатым и темным.

– Конечно, я вас уже видел. В тот день вы были с пожилым господином, который стреляет во все, что движется. Что вы здесь делаете в такой поздний час?

– Я услышал, как кто-то поет. И решил узнать, откуда доносится голос.

– Значит, меня слышно снаружи?

Тома прищурился: ему не терпелось увидеть таинственного тенора. Приглядевшись, он сначала решил, что его зрение еще не полностью восстановилось. Наконец он разглядел в полумраке африканца, черного-пречерного, высокого, скорее молодого, одетого в синий комбинезон и держащего на поводке рыжего пса, приветливо виляющего хвостом.

– Бог мой, кто вы?

– Меня зовут Майкл Тибен, я живу здесь вместе с Аттилой.

Этот человек бросал вызов стереотипам. Несмотря на то что он жил в подвале, речь его была безукоризненна. Тома с опаской поглядывал на пса, который глуповато уставился на него, высунув язык.

– Он вам ничего не сделает, он добрый.

– Не такой уж и добрый, раз погнался за мной. Я боюсь собак.

– Если бы вы не помчались как ненормальный, он бы с места не сдвинулся.

– Я не помчался как ненормальный. Я убежал, потому что он зарычал.

– Он зарычал, потому что почувствовал мою тревогу, когда вы постучали в дверь. Обычно он сама нежность. Я назвал его Аттилой, чтобы люди боялись, но вообще-то он радуется всем подряд. Сторожевой пес из него никудышный.

Чтобы извиниться за свою нелестную оценку, мужчина наклонился и погладил пса. Тома смотрел на Майкла, не зная, что и думать.

– Какой странный вечер, – вздохнул он. – Всего час назад я спокойно читал «Маленького цыпленка с фермы», и не знаю, какого черта меня понесло искать Карузо на развалинах завода, после чего за мной погнался вождь гуннов… На сегодня с меня хватит. Но, скажите, мне не послышалось, вы сказали, что живете здесь? Это правда?

– Да, прямо под нами. Хотите взглянуть?

39

Одна-единственная комната с голыми бетонными стенами. Поставленный на деревяшки матрас, одеяло, стол, полусломанный стул, крошечная электрическая плитка и радиоприемник. Водопровод отсутствует. Тома часто доводилось видеть подобные интерьеры в лагерях беженцев. Единственный блестящий предмет – собачья миска из нержавейки. Аттила, похоже, был рад гостю и крутился вокруг доктора, который шарахался от него, как от крокодила, стараясь не размахивать руками.

– Здесь у них не получилось отключить нам электричество.

– У кого не получилось?

– У хулиганов, которые устраивают здесь сборища по выходным.

– Когда вы говорите «мы», вы имеете в виду себя и вашу собаку?

– Он мой единственный друг. Не знаю, что бы стало со мной без него.

Тома бросил взгляд на единственную голую лампочку, освещавшую эту конуру.

– Как вы здесь очутились?

– Это самое надежное помещение. Когда завод еще работал, здесь хранились опасные вещества. На ночь я закрываюсь изнутри и чувствую себя в безопасности до самого утра.

– И как давно вы здесь живете?

– Сначала я работал на заводе охранником. Меня наняли сторожить территорию, когда завод уже закрылся. Платили мало, но здесь было спокойно. Я надеялся, что завод снова откроется. А потом не знаю, что случилось, но компания, на которую я работал, обо мне забыла. В течение нескольких месяцев не было почты, никто не приезжал. У меня не осталось денег, пойти мне было некуда, поэтому я остался. А когда сюда начали наведываться банды подростков и крушить все вокруг, я испугался и спрятался здесь.

– Вы никогда не пробовали связаться с вашими работодателями?

– Со мной не составляли договора, как положено. С самого начала мне дали понять, что берут меня на эту работу из милости, и, если я буду жаловаться, они найдут других… В любом случае, мне кажется, компания давно развалилась.

Заметив, что здесь нет холодильника, Тома спросил:

– Чем вы питаетесь?

Мужчина не ответил.

– Вы ходите в магазин?

Молчание.

– Воруете?

– Я рвал вишни и яблоки в вашем фруктовом саду, месье, но я не вор.

– Но где же вы тогда берете пищу? Не бойтесь, месье Тибен. Я просто пытаюсь понять.

Не решаясь поднять взгляд на доктора, африканец признался:

– Я был воспитан в других условиях, но теперь мне приходиться рыться в ваших помойках. Ваши постояльцы всегда что-то оставляют. Я отбираю лучшее для своей собаки. Остального мне хватает.

Тома ощутил, как в нем поднимается волна возмущения и гнева, как не раз бывало во время его гуманитарных миссий.

– Это невозможно, вы не можете так жить! Наверняка можно что-то исправить.

– Я не так уж несчастен. У меня есть собака, я пою. Днем мы выбираемся за пределы завода. Мы играем, а в теплое время года купаемся в реке.

Тома провел рукой по затылку.

– И стоило мне уезжать на край света, чтобы бороться с несправедливостью! Если бы я тогда знал, что здесь люди, такие, как вы, точно так же нуждаются в помощи…

Доктор закрыл глаза, отказываясь представлять, какой могла быть его жизнь, если бы он не уехал. У него не было на это сил. Ему совершенно не хотелось пересматривать прошлое, в котором он не мог ничего изменить. К тому же, глядя на жизнь Майкла, было глупо жаловаться на свою судьбу.

– Несмотря на все, что вам пришлось пережить, – мягко произнес он, – вы не утратили тягу к пению… Откуда у вас этот дар?

– Вы считаете, что я хорошо пою?

– Ваш голос меня покорил. Это он меня сюда привел. Одна из наших постоялиц даже считает вас небесным посланником. У вас восхитительный голос.

– Слышишь, Аттила, наш сосед любит, когда я пою! Должен признаться, поначалу мой пес не очень ценил мой вокал. Он начинал выть как полоумный. Но потом привык. Думаю, мой друг понял, что пение приносит мне счастье. Он садится и слушает меня. Когда я пою по-итальянски, он виляет хвостом.

– У него хороший вкус. Что вы исполняли только что?

– Берлиоза, «Проклятие Фауста». Моя мать обожала эту оперу. Когда я был ребенком, мы жили в Котд’Ивуаре. Мама хотела лучшей жизни для меня и моих братьев и выбивалась из сил, чтобы дать нам этот шанс. Французская школа в Абиджане, занятия музыкой… Каждый вечер она читала нам романы. Чтобы я получил высшее образование, она отправила меня во Францию. Какие-то люди пообещали ей помочь мне, но все пошло не так, как предполагалось…

– Ваша семья знает, где вы?

– Когда мои дела стали совсем плохи, я перестал сообщать им о себе. У них своих забот хватало, а мне было слишком стыдно, что я не могу справиться сам.

– Черт возьми, вы же не собираетесь провести всю свою жизнь в этом сейфе! Пойдемте со мной.

40

Убедившись, что звонящий мужчина – не Ромен, доктор произнес заготовленное извинение:

– Мне очень жаль, месье, но квартира уже сдана. Удачи вам в дальнейших поисках.

Ответ незнакомца перекрыл разнесшийся по всему дому лай Аттилы. Но пес был не единственным виновником шума. Крики играющих с ним Франсиса и Жан-Мишеля изрядно добавляли безумия этому раннему утру. Обладавшего несомненно более мощным голосом Майкла почти не было слышно.

Тома ни в коем случае не должен был пропустить приезд Полин. Ему хотелось лично объяснить ей, откуда в доме взялись месье Тибен и его огромный пес. Услышав, как машина медсестры останавливается возле здания, он поднялся с места, собираясь идти ей навстречу. Но не успел он переступить порог своего кабинета, как его окликнула мадам Тремельо:

– Доктор, я должна с вами поговорить, это срочно.

– Здравствуйте, Элен. Вы прекрасно выглядите. Позвольте мне встретить Полин, а потом я буду в полном вашем распоряжении.

Элен схватила его за руку и настойчиво произнесла: – Вы должны убрать отсюда эту собаку. Срочно. Это демон!

Тома был удивлен ее жестом и неумолимым тоном. Это плохо вязалось с образом очаровательной старушки.

– Поверьте, я сам не люблю собак, но…

– Эта псина тут не к добру, мы все погибнем из-за нее.

– Несмотря на то что я сам его боюсь, я не собираюсь…

Тома внезапно заметил Полин, которая среди невообразимого шума и лая быстрым шагом пересекала холл, направляясь к гостиной.

Элен бросила на доктора умоляющий взгляд:

– Умоляю вас, Тома, прогоните пса, пока не случилась трагедия…

– Поговорим об этом позже, Элен. Успокойтесь, этот Аттила никого не убьет.

Высвободив руку, директор отправился на поиски мадемуазель Шоплен. Он почти столкнулся с ней на углу коридора – она с полным решимости видом шла в обратную сторону.

– Добрый день, Полин, как поживаете?

– Кто-нибудь мне объяснит, почему здоровенный негр в костюме астронавта бегает в гостиной вокруг столов вместе с месье Ланзаком и месье Феррейра в сопровождении перевозбужденного пса?

– Астронавты обычно одеваются в белое, и у них скафандры с кучей разных трубок. Вы что, никогда не видели их в фильмах?

– Доктор, у меня нет настроения шутить.

Затем, словно до нее внезапно что-то дошло, медсестра округлила глаза. Подмигнув Тома, она с таинственным видом произнесла:

– А, я поняла! Он все-таки откликнулся на объявление… Замечательно. У него странный вкус в одежде, но парень он красивый. Правда, я думала, он моложе. И вы не говорили, что у него есть собака!

– Вы о чем?

– Наш чернокожий гость – это ведь Ромен, парень вашей дочери? Он будет жить на втором этаже?

– Нет, Полин. Месье Тибен – тенор, поющий по ночам. Я обнаружил его вчера в подвале заброшенного завода.

– Какого черта вы там делали?

– Искал его, что же еще?!

– Вы искали певца ночью на заброшенном заводе?

– Совершенно верно.

Полин прищурилась и с подозрением уставилась на Тома:

– Доктор, мы ведь уже достаточно хорошо друг друга знаем? Если вы принимаете наркотики, скажите мне об этом.

– Что вы такое…

– Потому что наркотики, доктор, – это страшная дрянь. Я не позволю вам на них подсесть. И если вы продолжите травить себя этим ядом, я сама запишу вас на курс дезинтоксикации. Что на вас нашло? И не врите мне, иначе я клянусь, что силой заставлю вас пописать в баночку и сама отвезу ее в лабораторию.

– Полин, послушайте…

Шанталь открыла дверь своей комнаты и вышла на порог.

– Мой слуховой аппарат испортился. Теперь он ловит какую-то дурацкую радиопередачу с непрекращающимся собачьим лаем. И кто только такое слушает? Даже рекламы нет…

Заметив в холле Франсиса, с тряпкой в руках играющего с разошедшимся псом в корриду, Шанталь тихо вскрикнула и со скоростью черепахи ретировалась к себе.

Медсестра, потерявшая контроль над ситуацией, выглядела растерянной. Тома взял ее за плечи.

– Полин, доверьтесь мне. Я вам сейчас все объясню. Этот месье – не Ромен, но мы должны ему помочь.

– Вы тот еще затейник, месье Селлак…

Доктор оставил медсестру, чтобы попытаться навести порядок, но, когда он вошел в гостиную, помимо месье Ланзака, по-прежнему дразнящего собаку своей тряпкой, доктор обнаружил Жан-Мишеля на четвереньках, с высунутым языком. Сунув пальц в рот, Тома пронзительно свистнул.

– Прекратите этот цирк, будьте любезны!

Трое мужчин замерли на месте, но пес продолжал бегать вокруг них. Кто-то дернул директора за рукав.

– Добрый день, Франсуаза. Только вас и не хватало.

– Вы слышали пение сегодня ночью? На этот раз я уверена, речь идет о послании с небес. Это было божественно. Жаль только, что это чудо было прервано поросячьим визгом…

– Это был вовсе не поросячий визг, – немного обиженно ответил доктор. – Да, я слышал пение. И счастлив представить вам певца…

Тома показал на Майкла в тот самый момент, когда Аттила, по-прежнему бегавший по гостиной, выпрыгнул прямо к их ногам.

– Боже милосердный, – поразилась Франсуаза. – Это и впрямь небесный посланник. Только пес, отправленный Всевышним, может петь так восхитительно!

41

Тома и так был измучен бессонной ночью и последовавшим за ней сумасшедшим утром – казалось бы, достаточно испытаний на его долю. Однако, как говорится, человек предполагает… Затея с объявлениями не оправдала ожиданий. Через несколько дней после того, как Тома их расклеил, на месте не осталось ни одного листочка. Сорваны, заклеены другими или разобраны десятками желающих получить дешевое жилье. Столько труда, столько надежд – и все пошло прахом.

Достаточно было появления Эммы, чтобы он тут же воспрянул духом. Неделя шла за неделей, и пейзаж вокруг медицинского училища постепенно преображался. Под сменившими окраску деревьями лежали первые опавшие листья. Фонари зажигались уже раньше и светили тускло, выхватывая из темноты фигуры студентов, одевающихся с каждым днем все теплее. Но какими бы ни были декорации, главная героиня оставалась все той же. Тома нужно было лишь увидеть свою дочь, чтобы забыть обо всех неприятностях.

Эмма не стала задерживаться с подружками. На секунду Тома испугался, что она пойдет к автобусной остановке, но она миновала ее, направляясь к торговому кварталу. В отблесках витрин, среди закутанных прохожих, она неторопливо шла, теребя кончик своего платка. Всякий раз, проходя мимо магазина, не представлявшего для нее никакого интереса, она доставала из сумки телефон, пока на ее пути не оказывался следующий. Похоже, Эмму интересовала обувь. Она оглядела с улицы три обувных магазина, прежде чем решилась зайти в один из них.

С противоположного тротуара доктору было плохо видно, какие именно модели она примеряет. Но те, что ему удалось разглядеть, показались несколько вульгарными, из-за очень высокого каблука. Кто вообще такие носит? Уж точно не те, кому приходится преодолевать километры по крутым тропам. Тома забеспокоился, что девушка может купить как раз такие туфли, тем более что продавщица явно пыталась их ей впарить. Он испытал настоящую гордость, увидев, что дочь вышла из магазина ни с чем.

Окутывая ее взглядом, Тома размышлял о том, как лучше заинтересовать Ромена своим предложением жилья. Самым беспроигрышным вариантом было бы подкинуть объявление прямо в сумку Эммы, но операция была слишком рискованной, и, помня о своей обычной невезучести, Тома не желал испытывать судьбу.

Эмма внезапно достала телефон. Видимо, она получила сообщение, поскольку быстро набрала ответ и ускорила шаг. Через несколько минут она подошла к тому месту на бульваре, где Ромен часто забирал ее на машине. Тома оказался прав. Походка у девушки неуловимо менялась, как будто становилась более решительной, когда она шла на встречу со своим парнем.

С момента нападения на его дочь доктор начинал нервничать всякий раз, когда видел, как она стоит одна, дожидаясь Ромена в условленном месте. Все форумы охранников категоричны в оценке таких ситуаций: неподвижная мишень всегда лучше видна и более уязвима, чем движущаяся.

Слишком увлеченная отправкой сообщений, девушка не обращала никакого внимания на то, что делается вокруг. Зато Тома сразу же заметил наблюдавшего за ней типа. Лет тридцать на вид, куртка, джинсы, кроссовки. Мужчина подбирался к Эмме сзади, не сводя с нее глаз. Словно у гепарда, выслеживающего газель, его тело покачивалось в такт шагам, однако голову он держал идеально ровно. Готовый вмешаться при малейшем подозрительном движении, доктор подошел ближе. Мужчина, казалось, колебался. Эмма сделала пару шагов и непроизвольно сократила расстояние между собой и незнакомцем. Когда Тома увидел, как мужчина опускает руку в карман, а затем тянется к его дочери, все его тело напряглось. Критический уровень был достигнут. Он снова представил растерянный взгляд Эммы, лежащей на земле, и в глазах у него потемнело. На этот раз он подоспеет вовремя. Мужчина уже собирался тронуть девушку за плечо, когда Тома схватил его сзади, вывернув руку, и быстро отвел подальше от своей дочери, которая, по-прежнему сосредоточенная на своем телефоне, ничего не заметила. Злоумышленник даже не успел коснуться ее рукава. От удивления он не сопротивлялся, и, увлекаемый доктором, лишь кряхтел от боли.

Усилив хватку, Тома тихо произнес:

– Что, нравится приставать к девушкам?

– Вы с ума сошли? Отпустите меня, вы делаете мне больно!

Испуганное лицо мужчины охладило пыл доктора. Внезапно он усомнился во враждебности его намерений и отпустил его руку.

– Вы что, ненормальный? Вы почему на людей бросаетесь? – возмущенно произнес незнакомец, растирая запястье.

Прохожие начинали на них оборачиваться.

– Мне показалось, что вы собираетесь…

– …попросить у нее зажигалку, идиот!

Доктор не знал, что ответить. Эмма исчезла. Он даже не видел, кто за ней приехал.

– Примите мои извинения, месье.

– Так-то лучше. Шли бы вы отсюда, пока я полицию не позвал.

Пристыженный и сконфуженный доктор ретировался. Сегодня был не его день. Все произошло слишком быстро и зашло слишком далеко. Он чувствовал себя вконец измотанным. Не такой представлял он себе свою роль в жизни дочери.

42

– Полин, я хотел бы попросить вас об услуге…

– Слушаю вас, доктор.

– Это личное…

– Не стесняйтесь.

– Не могли бы вы одолжить мне свой мобильный? Мне нужно сделать один звонок. Это не займет много времени.

– Я догадалась, что мобильный вам нужен, чтобы позвонить. Не орехи же вы им колоть собираетесь. По крайней мере, я на это надеюсь… Медсестра пристально смотрела Тома прямо в глаза. Доктор не выдержал и отвел взгляд, спросив:

– Вам не нравится, что я хочу воспользоваться вашим телефоном?

– Все зависит от обстоятельств.

– От каких?

– В частности, от того, какие катаклизмы вызовет этот звонок. Потому что в последнее время ваши идеи…

– Я хочу позвонить Ромену, чтобы сказать ему, что здесь имеется свободное жилье.

– Вот так, напрямую? А когда он приедет сюда, думаете, он не узнает ваш голос?

– Не узнает. Я кое-что придумал.

Тома повел Полин в свой кабинет. С видом заговорщика он закрыл за ней дверь, открыл шкаф с архивами и достал оттуда небольшой баллон с гелием.

– Я обнаружил его среди хлама, оставшегося от яслей. Внутри еще есть газ. Видимо, им надували шарики для праздников. Я видел в интернете, что гелий меняет голос. Если его вдохнуть, начнешь разговаривать как в мультиках. Я попробовал, результат впечатляет. А вы об этом знали?

Лицо Полин просияло, да так, что доктор забеспокоился.

– Вы снова надо мной смеетесь?

– Нисколько, доктор. Просто я очень даже знаю, что такое гелий. Мой бывший испортил свадьбу, запершись в туалетной кабинке с бутылкой этой дряни и микрофоном. В жизни не слышала, чтобы утенок говорил столько непристойностей…

– Я не буду говорить непристойности.

Полин разбирал смех.

– Вам повезло, что у моего мобильного скрыт номер. Я готова вам его дать, но взамен прошу об одном одолжении.

– Все, что пожелаете.

– Я хочу присутствовать при вашем разговоре.

43

Доктор набрал номер и сунул наконечник баллона себе в рот. Повернув краник, сделал глубокий вдох. Сидевшая напротив медсестра не сводила с него глаз, стараясь держать себя в руках. Тома почувствовал, как газ наполняет легкие: ощущение было странным.

– Ну, как мой голос?

Услышав, как ее начальник разговаривает голосом пингвина-чревовещателя, Полин отвернулась и закрыла рот обеими руками, чтобы не расхохотаться.

– Да, – сказал Ромен, сняв трубку.

– Это Ромен Мори?

– Кто говорит?

– Я друг Эммы. Она сказала мне, что вы подыскиваете себе жилье. Это так?

– Макс, это ты? Ты чего под Микки-Мауса косишь? Кончай придуриваться, я на работе.

– Я не Макс, уверяю вас. Я звоню от имени Эммы по поводу очень хорошей и недорогой квартиры.

Действие газа постепенно проходило, и голос доктора начинал возвращаться к норме, к великому счастью медсестры, которая уже почти сползла со стула, держась за живот от смеха. Тома в панике поспешно сделал новую затяжку.

– Так что, вам это еще интересно?

На этот раз его голос взметнулся ввысь. – Где находится квартира?

– На тихой улице, в удалении от центра. Чистое и недорогое жилье.

– По какому адресу?

Радуясь, что молодой человек заглотил наживку, Тома вдохнул очередную дозу гелия.

– Улица Свободы, дом 371.

– Улица чего?

– Свободы!

– Простите, но я вас так плохо слышу. Не пойму, то ли дело в связи, то ли в чем-то еще, но вы звучите, как кастрированная лягушка. Я могу посмотреть квартиру в эти выходные?

– Конечно! Там всегда кто-нибудь есть.

– Я заеду в воскресенье.

– Договорились. Надеюсь, вам это подойдет.

– Спасибо…

Голос звучал так странно, что Ромен не знал, что добавить – «месье» или «мадам». Сказав просто «до свидания», он отключился.

Тома выдохнул. Он чувствовал себя обессиленным, то ли из-за газа, то ли из-за стресса. Голова кружилась. Он досадливо поморщился.

– Почему все так рвутся кастрировать лягушек?

Умирая от смеха, с мокрыми от слез щеками, Полин нагнулась над столом и осторожно взяла у него из рук свой телефон.

– Доктор, никогда больше не говорите мне, что это мои затеи безумны!

44

Они любовались закатом, сидя рядом, в полном молчании. Исчезая на западе за горами, солнце озаряло хребты, и верхушки дальнего леса сливались с облаками в одну ослепительную линию. Уникальное зрелище, как и каждый вечер. И вместе с тем напоминающее другие закаты.

Сидя на берегу реки, Тома и Майкл вспоминали пейзажи, которые покинули, чтобы приехать сюда. Такие разные пейзажи, вызывающие, однако, схожие чувства.

Аттила выскочил из зарослей – живое воплощение кошмара доктора. Длинное тело, темная морда, сверкающие клыки, огненная шерсть… Хотя эта великолепная бельгийская овчарка ничем не напоминала индийских диких псов, каждое ее появление пугало доктора так, что ему приходилось изо всех сил сдерживаться, чтобы не броситься к ближайшему дереву и не залезть на него.

Пес забежал на старый причал, обнюхивая все вокруг, но, испугавшись шатких досок, вернулся к своему хозяину, виляя хвостом. Затем снова умчался в погоню за очередным запахом. За каких-то несколько коротких мгновений, на которые он отвлек Тома, небо опять изменилось. Теперь облака были освещены целой гаммой пурпурных красок. Едва он успел восхититься, как цвет снова поменялся. Доктор тихо сказал:

– Там, где я жил раньше, я почти каждый вечер поднимался на небольшую гору, чтобы любоваться закатом. Я с самого детства любил провожать уходящий день, но не люблю смотреть на его угасание в одиночестве. А вы?

– Я вырос в городе, в тени строящегося высотного дома, который загораживал нам дневной свет всю вторую половину дня. Первые закаты я увидел во время летних каникул. Мы с кузенами и младшим братом сидели на пляже, возле Гран-Лау, и смотрели на горизонт. Нам было интересно, что делают люди по другую сторону океана. Может, они тоже в эту минуту сидят на берегу и смотрят в нашу сторону? Для них наш закат был рассветом. Мы играли вокруг костра, пока моя мать не приходила за нами. Но по большому счету с Аттилой я видел больше закатов.

– Это не одно и то же.

– Почему? Потому что он не человек?

– Это общение полноценным не назовешь…

– С ним я чувствую себя гораздо лучше, чем со многими себе подобными. Мой пес всегда со мной. Он принимает меня таким, какой я есть. Я знаю, что он никогда меня не предаст. Можете ли вы сказать такое о ком-нибудь в своей жизни?

Аттила вернулся, словно понял, что сейчас говорят о нем. Он смотрел на доктора с гордостью, будто подтверждая слова хозяина. Спустя мгновение он снова исчез, но тут же вернулся, неся в зубах палку. Он принялся нетерпеливо топтаться перед Тома, на лице которого отражались те же эмоции, что он испытал в семилетнем возрасте, когда впервые отважился прокатиться на американских горках – еле сдерживаемое желание не то завопить во всю глотку, не то тихо свалиться с сердечным приступом.

– Он хочет с вами поиграть.

– Вижу, но я его слишком боюсь.

– Напрасно вы нервничаете. Он таким образом пытается показать вам, что вы ему нравитесь.

– Уверяю вас, он мне тоже нравится. Я уже несколько лет не находился в такой близости к собаке…

Аттила отвернулся от доктора и положил свою палку к ногам Майкла, и тот швырнул ее далеко назад, в глубину фруктового сада, к великой радости животного.

– Вы не пели в последние ночи? – спросил Тома.

– Я спал. Слишком много было эмоций. Наша встреча и дальнейшее знакомство с вашими постояльцами и коллегой произвели на меня огромное впечатление. Впервые за несколько месяцев я разговаривал с людьми. Я открыл для себя дом престарелых с другой стороны. Мне было над чем подумать. В том числе и над тем, что можно обедать не в одиночестве…

Майкл обвел рукой вокруг:

– Закат отсюда все же красивее, чем с заводского берега. Казалось бы, всего несколько десятков метров разделяют эти два места, а здесь все кажется другим. Мой дядя любил повторять, что все зависит от нашего восприятия.

– Вы удивительный человек, месье Тибен. Ваше воспитание, ваш голос… Никак не могу свыкнуться с тем, что вы живете в подвале. В голове не укладывается.

– Вы бывали во многих местах, где жизнь тяжела. И прекрасно понимаете, что мы – всего лишь марионетки в руках судьбы.

Аттила примчался обратно со скоростью вихря. Майкл с любовью погладил его по голове.

– Моя мать вырастила нас на романах, – продолжил он. – Каждый вечер она читала нам о приключениях Жана Вальжана, капитана Немо, Арсена Люпена, Филеаса Фогга или д’Артаньяна. Благодаря им я не только открыл для себя ваш язык. Они сформировали мое мировоззрение. Эти люди были героями, авантюристами, безумными фантазерами или бандитами, но у всех были свои идеалы и понятие о чести. Какой была бы их жизнь в современном мире? Что бы они подумали о том, во что превратились наши страны сегодня? Остались бы у них силы сохранять свои принципы в наше время? Я часто задаю себе эти вопросы и не нахожу ответов. Но я думаю, что все они завели бы собаку, чтобы не чувствовать себя так одиноко.

– Похоже, вам действительно многое пришлось вынести. Мне доводилось лишь видеть вблизи боль других. Возможно, поэтому я еще сохранил надежду.

– Вы, наверное, считаете меня жалкой личностью. Живу в дыре, отрезанный от мира, из друзей только собака… Конечно, вы правы. Если человек дошел до того, что держится на ногах лишь потому, что на него доверчиво смотрит пес, этот человек мало что собой представляет. Я существую только благодаря этому животному. Мои чувства живы лишь потому, что радуется он. Моя душа спокойна лишь потому, что он ведет себя так, словно у нас все хорошо. Он возвращает меня к моменту истины, похожему на самое начало, когда еще ничего не было известно, когда еще все было возможно. Я зарываюсь лицом в его мягкую и теплую шерсть. Я слышу, как бьется его сердце, и на несколько секунд мне становится хорошо. И ради него я готов продолжать жить и переносить лишения. Мы оба можем рассчитывать в этой жизни лишь друг на друга.

– Майкл, защищайте Аттилу, как он защищает вас, но не списывайте со счетов человечество. Я провел полжизни рядом с людьми, у которых не было ни средств, ни времени на притворство, даже если некоторые были хуже вируса Эбола, большинство все же стоили того, чтобы за них бороться. Именно в те моменты, когда все было потеряно, когда больше нечего было добиваться или доказывать, я видел лучшие проявления людской натуры. Я обрел веру в людей, видя, как они ведут себя перед лицом невзгод. Вам следует возобновить контакт с вашей семьей. Наверняка они тревожатся за вас.

– Думаете, им станет лучше, если они узнают, как я живу? И их самые худшие опасения окажутся тяжелее правды? Сомневаюсь…

– На их месте я предпочел бы знать.

– У вас есть дети, доктор?

– Дочь, но она обо мне не знает.

Тома удивился, с какой легкостью он сформулировал свой ответ. Впервые он говорил об Эмме просто, непринужденно, объективно.

– Как так получилось?

– Я лишь недавно узнал о ее существовании.

– И все же вы переживаете за нее?

– Постоянно, с той самой секунды, как узнал о ней.

Тома немного помолчал и продолжил:

– Майкл, я не хочу, чтобы вы искали себе еду на помойках. Мы организуем все иначе. Можете даже спать у нас, мы найдем вам место.

– Вы очень добры, доктор, но пока я предпочитаю ночевать у себя. Это мрачное и нездоровое место, но мы с Аттилой чувствуем себя там дома.

Он встал.

– Сегодня пятница, хулиганы не приходили громить завод уже несколько недель. Мне не хотелось бы наткнуться на них по возвращении. Если позволите, мы с Аттилой вас оставим.

Тома тоже поднялся.

– Приходите завтра к нам. Вместе пообедаем. Хорошо?

– Я не хочу вас беспокоить.

– Буду вам очень рад.

– Тогда приду. Большое спасибо за приглашение.

Мужчины обменялись крепким рукопожатием. И тому и другому нечасто доводилось делать это с такой искренностью.

45

Пока Тома шел через фруктовый сад к дому престарелых, слова Майкла звучали в его голове. Под ногами шуршали сухие листья. Какой странный вечер… Если подумать, с какой долей вероятности двое людей со столь разными жизненными путями могли встретиться однажды, да еще беседовать на такие личные темы? Ноль процентов. Реальность, однако, состоит из удивительных случайностей. Двое неприкаянных мужчин, прозябающих в краю, куда они совсем не стремились попасть, все же смогли улучить минуту счастья и покоя и хотя бы на малую толику времени отвлечься от своей нелегкой жизни. Судьба иногда преподносит подарки.

Отец Кишана часто говорил, что просто так ничего не происходит. Он бы наверняка объяснил, что если Майкл и Тома чувствовали себя не на своем месте, то только потому, что пока еще его не нашли. Дядя Майкла был прав: все зависит от нашего восприятия. Кто-то видит сумерки, кто-то – рассвет.

Выходя из фруктового сада, Тома окинул взглядом дом престарелых. В окне Элен еще горел свет. В отличие от других постояльцев она очень редко смотрела телевизор. Подойдя ближе, он заметил, что, несмотря на прохладу, ее окно было приоткрыто. Возможно, она снова разговаривала с тем, кто занимал ее мысли и воспоминания? Из деликатности Тома отошел в сторону, чтобы не слышать нежно нашептываемых слов. Но внезапно его взгляд привлекло какое-то движение возле окна. Он был уверен, что там кто-то прошмыгнул. Приблизившись к фасаду, он на цыпочках пошел вдоль него.

Сомнений не было, что-то шевелилось в клумбе с увядшими анемонами. Тома сел на корточки, прижавшись к стене и затаив дыхание, чтобы его не заметили. Нежный голос Элен звучал тихо, но Тома различал слова. Она ласково разговаривала со своим воображаемым собеседником. Обещала согревать его, когда наступят холода. Даже оставляла ему время для ответа, прежде чем продолжить. Тома внезапно различил на клумбе не одну, а несколько шевелящихся теней. Неужели крысы? Какой ужас! Значит, он не зря сохранил привычку каждый вечер заглядывать под кровать, чтобы убедиться, что там никто не прячется.

В темноте ему было сложно понять, что именно происходит на клумбе, но, когда окно комнаты распахнулось, шевеление там усилилось. Пожилая дама осторожно поставила на подоконник красивую белую кошку в черных «носочках» и с черным кончиком хвоста.

– Не знаю, что ждет нас завтра, феечка моя, – нежно произнесла Элен, – но для тебя и твоих деток у меня всегда будет гостинец. А теперь иди к ним, они уже точно проголодались.

Навстречу кошке из травы высунулось множество маленьких мяукающих голов. Элен тихо смеялась, глядя на них. Кошка мягко спрыгнула вниз.

– Доброй ночи, доченька, до завтра! – прошептала старушка.

Как только кошка приземлилась на землю, полдюжины котят бросились к ней и принялись ластиться и требовать молока. Все они были разных цветов – тигровые, рыжие, черепаховые, а один был миниатюрной копией своей матери. Кошка улеглась рядом с высохшими цветами и с урчанием подставила малышам соски. Мадам Тремельо стояла у окна до тех пор, пока очаровательная шайка не насытилась и не исчезла в кустах. Когда последний маленький хвостик растаял в темноте, слившись с травой, она закрыла окно.

Взволнованный Тома еще некоторое время неподвижно сидел у стены. Дело было даже не в том, что его подопечная недоедает, тайком подкармливая кошек. Нет. Тома кое-что осознал, слушая, как Майкл разговаривает со своим псом, а Элен желает доброй ночи своей «доченьке».

Глядя, как они заботятся о животных, он понял, что именно в конечном итоге делает нас людьми. И наше пребывание на Земле, возможно, сводится именно к этому. Полин готова пожертвовать собой ради Тео, Кишан выбивается из сил, чтобы сделать лучше жизнь своих детей, и даже сам Тома в своей заботе об Эмме готов на самые отчаянные поступки.

Наши страхи и надежды связаны с тем, кого мы любим. В нем воплощено все то, чего мы опасаемся и о чем мечтаем. Ради него мы совершаем лучшее, на что способны. Любовь оживляет нас, побуждает к действию, поддерживает, формирует. Единственное, что имеет значение в этой жизни, – надеяться на лучшее для кого-то. Самое главное – чтобы было за кого бояться.

46

«Добрый вечер, Кишан.

Время уже позднее, но я ждал, пока все успокоятся, чтобы написать тебе. Признаюсь, что переписка с тобой в эти последние недели очень мне помогает. Я счастлив получать от тебя хорошие новости. Передай мои поздравления Шефали. Я также рад, что вы уже заканчиваете устранять повреждения, нанесенные муссоном. Наверное, вы все измучены.

Если температура у Дарминдера не спадет в ближайшие три дня после приема таблеток из аптечки, нужно будет отвезти его на консультацию в диспансер. Симптомы, которые ты описываешь, свидетельствуют о новой инфекции. Если понадобится мой совет, сразу пиши.

Сегодня вечером я любовался закатом и вспоминал те, что мы наблюдали вместе. Я представлял рядом твоих детей, которые теперь вместе с тобой поднимаются на горный карниз.

Спасибо, что спрашиваешь об Эмме. С ней все хорошо. А вот у меня ситуация сложная: я постоянно думаю о ней, выбиваюсь из сил, чтобы ей помочь всеми возможными способами, а она по-прежнему ничего обо мне не знает. Тебе я могу сказать, друг: я даже не уверен, что она когда-нибудь узнает о моем существовании. Возможно, я никогда с ней не заговорю. Она идет по жизни сама и прекрасно справляется. Вряд ли я ей нужен, и я не понимаю, какое место мог бы занять в ее жизни, не создавая проблем ей и тем, кого она любит. Знакомство с ней доставило бы удовольствие только мне, поэтому я убеждаю себя, что для ее блага мне, наверное, лучше оставаться в тени. Все эти вопросы не дают мне покоя.

Иногда я сомневаюсь, правильно ли сделал, что вернулся сюда. Твой отец сказал бы, что я должен сконцентрироваться на положительных моментах, и, к счастью, они есть. У меня происходят интересные встречи, я стараюсь быть полезным. Представляешь, я сошелся с человеком, у которого есть собака! Можешь себе это вообразить? Наша первая встреча была похожа на худший из моих кошмаров! Я думал, зверюга меня сожрет. Испугался до смерти! Можешь рассказать об этом в деревне, пусть посмеются. С тех пор я постоянно себя контролирую, чтобы не пуститься наутек, как только его вижу, – я имею в виду пса, а не его хозяина, милейшего человека.

Ну вот, теперь ты все знаешь. Держи меня в курсе по поводу Дарминдера и передавай всем привет.

Твой старший брат

Тома».

47

– Вы уверены, что можете меня подвезти? Не хочу занимать чье-то место. Я знаю, до какой степени все любят ездить с вами в супермаркет.

– Не переживайте, доктор. Франсис поедет со мной на следующей неделе. И потом, я никогда не видела, как пещерный человек совершает покупки. Что вам понадобилось? Новая дубинка? Набедренная повязка?

– У вас еще будет время поиздеваться надо мной, поскольку я уже лет десять не был в крупных магазинах.

– Класс, я уже представляю себе эту картину! «Внимание! Потерялся мальчик Тома! Он ожидает свою медсестру у центральной кассы!» Вы не возражаете, если по пути я залью полный бак?

На заправке Полин отказалась от помощи доктора. Поэтому он остался сидеть на пассажирском сиденье, украдкой наблюдая за ней в зеркало заднего вида. Ветер играл ее волосами, осеннее солнце отражалось в глазах – мадемуазель Шоплен выглядела очень привлекательно. В который уже раз энергия и добрый нрав Полин выручают меня, подумал доктор. Какая же она милая!

Цифры на счетчике бензоколонки мелькали быстро, но Тома заметил, что Полин то отпускает, то снова нажимает на «курок» заправочного пистолета, следя, чтобы сумма оплаты достигла круглой цифры. Добившись своего, она с удовлетворенным видом вернула пистолет на место.

– Вы специально округлили сумму?

– Вы прямо как мои старички, все замечаете…

– Во-первых, не ваши старички, а наши. Во-вторых, да, я заметил, как вы это делаете. А зачем, интересно? Чтобы упростить расчеты? Или из суеверия?

– Честно говоря, не знаю. Но мне это нравится. Меня это успокаивает. У меня возникает ощущение, что я могу контролировать хоть что-то в своей жизни. Вы только что присутствовали при моей тридцать четвертой «круглой» заправке! Аплодисменты. А у вас нет никакой подобной мании?

– Вроде нет. И что произойдет в тот день, когда вам не удастся округлить сумму?

Полин бросила на доктора мрачный взгляд:

– Молитесь, чтобы у меня все получилось в следующий раз, иначе я буду считать вас ответственным за свой провал, и тогда пещерный человек порадуется, что уже изобрел щит…

* * *

Пересекая торговую галерею, Тома отметил, что с тележкой Полин управляется в еще более спортивной манере, чем со своей машиной. Непонятно, каким чудом яйца добираются до дома престарелых целыми. Проходя мимо бутиков, доктор испытал то же ощущение, что и в зоне дьюти-фри аэропорта Дели. Он был одновременно ослеплен яркими огнями и поражен изобилием товаров. Но это было ничто по сравнению с тем, что он обнаружил, войдя в гипермаркет. Раньше, до своего отъезда в Африку и в Индию, ему не раз доводилось бывать в подобных местах, но он не помнил, чтобы все было таким гигантским. Огромные проходы, и насколько хватает глаз – полки, до краев наполненные разнообразными товарами. То ли долгое пребывание в горах так исказило его воспоминания, то ли гипермаркеты за время его отсутствия выросли до столь чудовищных размеров.

– Ну и лицо у вас! Вы ведь не станете устраивать истерику? Иначе придется усадить вас на детское сиденье!

– Нет, вы видели все это?

– Разумеется, именно за этим люди сюда и приходят.

Полин развернула список и потащила Тома к отделу моющих средств. Увидев его, доктор застыл в шоке.

– Вы не пойдете? – окликнула его Полин. – Что опять случилось? Вы боитесь, потому что в детстве вас укусил кондиционер для белья? Или потому что отсюда вы не увидите заката?

Тома, пораженный количеством предлагаемых моющих и чистящих средств, не ответил.

– Ну как хотите! – насмешливо сказала медсестра. – Я могу оставить вас здесь, только не разговаривайте с чужими дядями и тетями.

Тома осторожно прошел вперед и принялся рассматривать полки.

– Зачем нужны тридцать девять сортов?

– Вы уверены, что их столько?

– Я только что подсчитал.

– Ну не знаю. Для разного использования.

– Вечно вы надо мной смеетесь.

– Вовсе нет, но согласитесь, что ваш вопрос ставит в тупик. Вы как мой сын, который по вечерам, чтобы не ложиться спать, начинает меня расспрашивать обо всем подряд. Сколько у меня волос? Куда мышка складывает все зубы, которые собирает? Зачем нужны тридцать девять разных моющих средств? Вместо того чтобы стоять с обалдевшим видом, скажите мне лучше, что вы хотели купить.

– Мне нужна еда для Майкла и кошачий сухой корм.

– У него собака. Мой сын уже показал вам разницу на бумаге, теперь вам нужна демонстрация на живой натуре?

– Вы правы, для собаки тоже нужно что-нибудь взять, но мне все же нужен кошачий корм.

В каждом новом отделе – новое смятение. Десять метров в длину и два метра в высоту, заполненные сладостями.

– Зачем вы их берете? – заволновался доктор. – Я запретил Жан-Мишелю есть сладкое.

– Знаю, и он соблюдает диету, но уже заразил остальных, и теперь они просят меня купить им немного конфет. Не волнуйтесь, я за ними слежу.

В следующем ряду, где продавалось печенье, Тома насчитал больше двадцати шагов от одного конца стеллажа до другого. А сразу за ним наткнулся на целую батарею алкогольных напитков всех цветов и сортов, выстроенных ровными длинными рядами. И повсюду – переполненные демонстрационные прилавки, увешанные завлекающей рекламой.

Глядя вокруг, Тома сделал следующий вывод: самый крупный магазин во всем округе Купвара занял бы половину здешнего отдела молочных продуктов.

Доктор подошел к Полин, когда она брала с полки творожные сырки с фруктами для Тео. С самым серьезным видом он спросил ее:

– Неужели одним людям нужно для жизни так много, тогда как другие довольствуются столь ничтожно малым?

– Ага, экзистенциальный кризис в молочном отделе. Давайте лучше прибережем философские вопросы для отдела быстрозамороженных продуктов.

– Полин, но вы хоть отдаете себе отчет?

– Еще как! Я ведь прихожу сюда каждую неделю со своими старичками, которые считают, что все здесь слишком высоко стоит или слишком тяжелое, а также со своим сыном, который утверждает, что все должно быть бесплатно, а теперь еще и с вами, ноющим, что здесь слишком много товаров. А тележку все время толкаю я.

– Вы правы, Полин… давайте я вам помогу.

– Спасибо большое. А теперь вам следует собраться с духом, потому что я собираюсь направиться в отдел овощей, которые никогда не видели земли и которые добрые биологи сделали более крупными и устойчивыми к окислению. Вы сможете не упасть на колени перед морковью, крича: «За что?» – и воздевая руки к небу?

– За кого вы меня принимаете?

– За героя с чистым сердцем, который может грохнуться в обморок, если я проведу его через отдел женского белья.

48

Доктор тихонько постучал в дверь Элен Тремельо. Ответа не последовало. Он постучал сильнее.

– Войдите!

Пожилая дама сидела в своем кресле с книгой в руках.

– Простите, что прервал ваше чтение…

– Вот, листаю любимые книжки мадам Берза. Она пыталась и меня к ним приобщить. К сожалению, я не успела ей их вернуть. Между нами было много общего, но, честно говоря, ее читательские пристрастия…

Доктор бросил взгляд на обложку и недоуменно поднял одну бровь:

– «Мой любимый начальник»?

– Это просто безобразие. Не знаю, как такая изысканная женщина могла заинтересоваться подобным романом. В течение десяти первых глав интрига крутится вокруг юбок с разрезом, расстегнутых рубашек и тонких, размером со слона, намеков, но сейчас я добралась до того места, где они занимаются непристойными вещами повсюду. В кабинете, в парке, в самолете. Я понимаю, они молодые, здоровья хватает, но возникает вопрос, когда же они все-таки работают… Мадам Тремельо внезапно заметила подарочный пакет, который держал в руках доктор. Ее глаза загорелись, но она изо всех сил старалась не демонстрировать излишнего интереса к тому, что, возможно, предназначалось не ей. Тома не стал испытывать ее терпение.

– Держите, Элен. Это вам.

Обрадовавшись, что больше не нужно сдерживать свои чувства, старушка выбралась из кресла и взяла пакет, улыбаясь как ребенок.

– Как это мило! Но ведь у меня еще не день рождения!

– Осторожнее, он не очень легкий.

– А что там?

– Прежде чем вы его откроете, я хочу, чтобы вы мне кое-что пообещали.

– Насчет чего?

– Я знаю ваш секрет, Элен.

Мадам Тремельо отпрянула назад. Доктор взял ее за руку и усадил в кресло. Наклонившись, чтобы быть с ней глазами на одном уровне, он сказал:

– Теперь я понимаю, почему вы так испугались собаки. Но не волнуйтесь, все будет хорошо.

– Вы его убили? Он мертв?

– Нет. Но он не причинит зла вашим маленьким подопечным, я поговорил с его хозяином, и тот обещал проявлять бдительность.

– Моим маленьким подопечным?

– Откройте пакет.

Элен нерешительно отклеила скотч и развернула бумагу. Увидев внутри огромный мешок с сухим кормом, она в растерянности посмотрела на доктора. Он шепнул:

– Я видел очаровательных котят, которые живут в кустах, и их маму, которая наносит вам визиты.

Старушка с облегчением откинулась на спинку кресла.

– Я вам уже говорила, что вы добрый человек.

– Вам больше не нужно ничего скрывать, Элен. Главное – я не хочу, чтобы вы недоедали, чтобы прокормить кошку и ее малышей. Кстати, как ее зовут?

– Я назвала ее Мари-Лор. Так звали мою лучшую подругу юности.

– Она приходит к вам каждый вечер?

– Так было не всегда. Мне пришлось немало потрудиться. Я потратила несколько месяцев, чтобы ее приручить. В прошлом году я заметила, как она играет среди цветов. Она была совсем дикой, убегала от малейшего шума. Даже чтобы посмотреть на нее, приходилось прятаться. Я предлагала ей молока, ветчины – всего, что могло ей понравиться. Постепенно она пошла на сближение. Каждый день, к моей радости, делала еще один шажок мне навстречу. Но прежний директор и слышать не хотел ни о каких животных. Он это категорически запретил. Тогда я продолжила видеться с ней тайком. Каждый пройденный рубеж был для меня знаком доверия. Я не хотела ее разочаровывать. Разговаривала с ней, кормила, и однажды она запрыгнула на подоконник и подпустила меня к себе. А потом, прошлой зимой, когда я проветривала комнату как-то утром, она отважилась зайти внутрь. Я действовала очень осторожно, поскольку знала, что стоит мне ее спугнуть, и я ее больше не увижу. Однажды мне пришлось неподвижно сидеть в этом углу три часа, пока она лежала на моей кровати. И смотрела на меня. Но я выдержала! Каждый раз я одерживала маленькую победу. Если бы вы знали, как важна она стала для меня… Моя жизнь вертится вокруг нее. Я прекрасно знаю, что вначале она приходила только для того, чтобы поесть, но теперь она приходит, даже когда у меня нет еды. Я никому не рассказывала о Мари-Лор. Даже Полин не знает. Поэтому, когда я увидела, как этот огромный пес носится по саду, то испугалась, что он прогонит мою феечку.

– Не волнуйтесь. Мы сделаем так, чтобы всем было хорошо. И пообещайте мне правильно питаться.

– Приходите как-нибудь вечером, я вас познакомлю.

– Сочту за честь.

49

Привлеченный шумом снаружи, Тома оторвался от скучных бухгалтерских документов. Детские крики вперемешку с собачьим лаем свидетельствовали о двух вещах: пришел Тео, и он обнаружил Аттилу.

Они носились по саду во все стороны, и сложно было сказать, кто разбуянился сильнее – маленький человек или представитель семейства псовых. Но, похоже, обоим было хорошо. Майкл следил за тем, чтобы бурные игрища проходили подальше от того места, где поселились кошки. Стоявшая рядом Полин с улыбкой наблюдала за своим счастливым сыном.

– Что это у Тео в носу? – спросил доктор, присоединившись к ним.

– У него начинает идти кровь, когда он разволнуется, так что можете себе представить последствия встречи с этим монстром… Пришлось засунуть ему в нос то, что было под рукой.

Аттила с ребенком веселились на всю катушку. Пес быстро понял условия игры: Тео убегал, пытаясь спрятаться, Аттила с лаем бросался за ним в погоню. Средняя продолжительность партии – двадцать секунд. Тома знал лучше, чем кто-либо, что в этом виде спорта король гуннов непобедим. Он сам не смог бы продержаться дольше…

Майкл не спускал глаз со своего пса. Необычайное терпение, которое Аттила проявлял к ребенку, казалось, его не успокаивало.

Аттила, как пушечное ядро, вылетел из фруктового сада и бросился к мальчику, чуть не сбив его с ног, но в последнюю секунду свернул в сторону, едва его коснувшись. Похоже, у них новая игра. Нечто вроде боулинга с одной кеглей, в котором пес рано или поздно выбьет страйк.

Полин тихо сказала доктору:

– Я не хотела вас беспокоить, но к мадам Тремельо приезжали дочь с зятем.

– Пойду с ними поздороваюсь.

– Они уже уехали. Они же приезжали по делу…

– То есть?

– Они никогда не задерживаются. Чего им тут время терять. Получают свой чек и дают деру.

– Элен говорила, что они строят дом, а она им помогает. Они обещали взять ее к себе, когда работы будут закончены.

– Это официальная версия. Если хотите услышать мое мнение, они просто выкачают из нее все сбережения и найдут предлог, чтобы оставить здесь – если у нее еще останутся на это средства.

– Вы повсюду видите зло.

– Это у вас скорее идиллическое представление о роде людском.

Привлеченный суматохой, Франсис тоже вышел в сад.

– Привет честной компании! Здравствуй, Тео!

Малыш отозвался издалека. Стараясь удрать от пса, он бегал вокруг вишни. Майкл забеспокоился, поскольку Аттила остался без контроля. Полин позвала сына:

– Милый, пора возвращаться. Месье Тибену и доктору нужно работать, а я должна приготовить обед.

– Пусть порезвятся. Я могу за ними присмотреть, – предложил Франсис.

– Да вы самый безрассудный из всей троицы, – рассмеялась медсестра. – Скорее я поручу собаке присматривать за вами обоими.

– Барышня, я командовал взводом новобранцев в течение тридцати лет. Думаю, с этими двумя справиться будет проще.

– Как пожелаете, но я принесу вам жилет. На улице не так жарко.

В эту секунду мимо Франсиса промчались Тео с собакой. Полковник вытаращил глаза:

– Кто засунул тампакс парню в нос?

50

– Ну что, готовы, Майкл? На счет три?

– Да.

– Раз, два… три!

Месье Тибен и доктор приподняли книжный шкаф и поставили его напротив входа. Тома вытер лоб и отошел назад, чтобы оценить результат.

– Замечательно, спасибо вам за помощь. Вы сильный, как Жан Вальжан! Без вас мне не удалось бы навести здесь порядок так быстро. Осталось только пол подмести, и все будет безупречно.

– Я могу это сделать, если хотите.

– Вы и так мне здорово помогли.

– Я рад, что смог помочь.

Из сада донесся лай, перекрывая все остальные звуки.

– Кое-кто сейчас веселится от души, – произнес доктор. – Тео и Аттила будут сегодня спать как убитые. Майкл встревоженно прислушался.

– Не волнуйтесь вы так, – успокоил его доктор. – Собака и ребенок – это рецепт счастья.

– Я странно себя чувствую. Я не привык расставаться с Аттилой. С тех пор как он у меня появился, мы все время вместе. Когда мы гуляем, он иногда исчезает из виду, но быстро возвращается. А сейчас он даже не замечает, что меня нет рядом.

– Я видел, что вы расстроились, когда он не пошел за нами, но поймите, ему лучше играть на улице, чем путаться тут у нас под ногами.

– Он никогда никому так не радовался, кроме меня…

– Ревнуете?

– Нет. Скорее грущу. Однажды он, возможно, меня покинет ради кого-то, кто будет лучше о нем заботиться. Кто угодно может предложить ему более комфортную жизнь.

– Вы изводите себя из-за ерунды. Собаки – преданные существа. Вы с Аттилой будете вместе всю жизнь.

Эти слова тронули Майкла. Чтобы не поддаться эмоциям, он поспешил сменить тему:

– Ваш будущий жилец приезжает завтра?

– Сначала он просто посмотрит, подходит ли ему жилье.

– Я уверен, что ему понравится. Квартира замечательная.

Тома отметил, как изменился его голос.

– Мое предложение остается в силе, – тут же отреагировал он. – Если пожелаете, я найду вам здесь место.

– Спасибо, но я не хочу, чтобы у Аттилы так быстро поменялись привычки. Он и без того рвется к вам, стоит мне открыть бронированную дверь. И потом, если я начну петь здесь по ночам, ваши постояльцы будут жаловаться…

– Напрасно вы так думаете. Я знаю по крайней мере одну даму, которая будет просто счастлива. Вы когда-нибудь пели на публике?

– Никогда.

– Даже для своих близких?

– Я был настолько робок, что закрывался в своей спальне, а все слушали меня из соседней комнаты. Я растворяюсь в музыке, пропускаю слова через себя, и мне кажется, что я становлюсь другим. Я боюсь, что, если меня увидят, то будут надо мной смеяться.

– Все артисты растворяются в своем искусстве, и никто, кроме законченных недоумков, над ними не смеется. Именно за эту способность ими и восхищаются. И как раз из-за этого мне захотелось вас разыскать. Вы знаете, Майкл, каждый вечер я подхожу вон к тому окну, что сзади вас, и открываю его в надежде услышать ваш голос. Именно здесь я услышал ваше пение в первый раз. Это восхитительное воспоминание. Волшебный момент.

– Вы не очень разочаровались, увидев того, кто скрывается за этим голосом?

– Майкл, сделайте одолжение, перестаньте себя принижать. Скажите, какую фразу вы меньше всего хотели бы сейчас услышать?

– Простите?

– Что вас больше всего пугает?

– Я не знаю…

– Мне придется вам это сказать, чтобы отвести проклятие, которое вы сами на себя наложили. Больше всего на свете вы боитесь, что кто-нибудь подойдет к вам и бросит в лицо: «Майкл, ты никчемный человек, ты профукал все шансы, которые у тебя были и ради которых твоя мать пожертвовала последним. Ты должен был получить образование, а живешь как клошар в какой-то дыре. Ты все испортил. Ты опозорился».

Майкл Тибен, опешив, уставился на доктора, словно только что получил пощечину. Его нижняя губа задрожала. На этот раз он не сумел сдержать волнения, которое нарастало быстрее, чем мчался Аттила.

Увидев первую слезу, стекающую по щеке молодого человека, доктор обнял его.

– Поплачь, дружок, поплачь. И пусть эти слезы смоют все твои страхи. Больше никто не сможет ранить тебя, сказав тебе эти слова, потому что ты их уже услышал. Не обижайся на меня. Я сказал тебе то, чего ты боишься, а не то, что я о тебе думаю.

Майкл обмяк в руках доктора и разрыдался по-настоящему.

– Поплачь, поплачь. В своей жизни мне приходилось сообщать родителям, что их ребенок не выживет. Я вынужден был признаться мужчине, что не могу спасти его супругу. Я так часто терпел неудачу и видел несчастье… Я вижу твою жизнь, Майкл, и поверь мне, хоть она и нелегка, у тебя есть все шансы на успех. У тебя есть будущее. Не делай того, чего бы ты никогда не сделал со своей собакой. Не бросай себя.

51

– Ну что, Тео, как дела в школе?

Полин ответила с кухни раньше своего сына:

– Лучше поговорите с ним о голоде, царящем в мире, или о черной дыре, поглощающей галактику, потому что… Тео подошел к доктору и тихо признался:

– Я нагрубил учительнице…

– Порыв страстей или имелись веские основания?

– Я очень расстроился, потому что она заставила нас играть в футбол с мелюзгой.

– Значит, порыв страстей. Это до добра не доводит. А кто для тебя мелюзга?

– Подготовительная группа. Они даже не могут вести мяч, кривоногие.

– Понятно. Значит, кривоногие – это оскорбление.

– Ну да. Эти подготовишки ползают еле-еле, улитки несчастные.

– Но ты сам недавно был подготовишкой.

– Да, но я не был таким.

– На самом деле?

– Конечно! Я быстрее их бегал. У меня как будто крылья были!

– У бабочки вырастают крылья, когда она перестает быть гусеницей, а не улиткой.

– Значит, подготовишки еще гусеницы.

– Ты делаешь успехи.

– Бабочка или улитка, какая разница, в футбол и с гусеницами не играют.

Появилась Полин с тарелкой для Тео на подносе. – Что вы тут замышляете оба? Думаете, я ничего не слышу?

Тео подмигнул доктору, пока его мать усаживалась рядом.

– Страшно подумать, сколько раз я обедала тут одна… Тоска зеленая! Да еще все эти нарисованные зверушки таращатся на тебя. Глаза выпученные, улыбки застывшие, а эти термоядерные цвета даже с годами не тускнеют… Просто жуть. Вот этот бобр явно под кислотой, он меня больше всего пугает, а вас?

Доктор бросил взгляд через плечо.

– А меня – скорее этот ежик. У него лицемерный вид.

– Что значит «лицеверный»? – поинтересовался Тео.

– Лицемерный. Это значит неискренний. Ему не хочется доверять. Но настоящие ежики очень милые.

– Вы прекрасный педагог, доктор, – развеселилась Полин. – Так ненавязчиво затронули тему антропоморфизма в искусстве. Если бы вы еще сумели в двух словах рассказать ему о вреде пальмового масла, содержащегося в его шоколадном печенье, вы бы здорово мне помогли.

– Я уверен, что он в состоянии это понять.

– Разумеется. Просто я, видимо, делаю что-то не так. А вы, с вашими воспитательными талантами, попробуйте, пожалуйста, объяснить этому ребенку, почему он не должен огрызаться учительнице.

В дверях гостиной появился Франсис. – Я вам не помешаю?

– Конечно нет. Заходите.

– Вы еще не перешли к кофе?

– Мы убирались наверху, – ответила Полин. – Садитесь, кофе сейчас будет.

Месье Ланзак устроился рядом с доктором и с необычной для него робостью спросил:

– Вы не возражаете, если я буду иногда с вами обедать? Телевизор меня больше не вдохновляет.

Тома насмешливо улыбнулся:

– Еж вашу медь, я же вам сам ровно это и предлагал!

– Ну, молодец, нашли как выражаться при ребенке! – возмутилась Полин.

– Ничего, ему как раз пора узнать суровую правду жизни, – заметил Франсис.

Тео тут же спросил:

– Месье, а что такое тампакс?

Полин поперхнулась:

– Ну давайте, поведайте ему суровую правду жизни! В это время раздался звонок, избавив месье Ланзака от необходимости распространяться на тему, которую он точно никогда не затрагивал перед своими новобранцами.

Тома бросил взгляд на часы и переглянулся с медсестрой.

– Еще слишком рано, вряд ли это он.

– Возможно, дочь мадам Тремельо замучила совесть, и она привезла матери букет цветов?

Полин встала, чтобы пойти к двери, но, едва переступив порог гостиной, тут же примчалась назад с безумным видом.

– Доктор, мне кажется, это Ромен!

Тома вскочил со стула, к великому удивлению Тео и Франсиса.

– Уже? Вот черт…

Полин пристально его оглядела, словно Тома предстояло выходить на сцену. Поправила ему воротник и даже пригладила прядь волос.

– Дышите ровно, все пройдет хорошо. Сохраняйте спокойствие. Главное, не думайте о конечной цели.

– Черт, я об этом не думал. А теперь думаю.

– О, простите. Выглядите замечательно. Улыбайтесь, не торопите его, а главное, не забывайте – вы видите его впервые и ничего о нем не знаете. Ну, вперед!

52

– Добро пожаловать, я доктор Селлак, директор этого учреждения.

– Спасибо, я Ромен Мори, по поводу аренды квартиры.

– Ромен Мори… Ах да! Припоминаю. Вы знаете, столько людей интересовались этой квартирой… Но нам вас настоятельно рекомендовали.

Рукопожатие у молодого человека было крепкое. Доктор посчитал это хорошим знаком. Пересекая холл, Ро-мен тут же заметил очаровательных зверушек на стенах.

– Здесь что, детский сад?

– Это бывшие ясли, переоборудованные в дом престарелых.

Чтобы не наткнуться на обитателей дома, Тома быстро повел Ромена к лестнице. Оказавшись наверху, он уже более спокойно пояснил:

– Постояльцы никогда сюда не поднимаются. Я буду вашим единственным соседом, и у вас будет прямой выход на улицу. Вы также можете гулять в большом саду, расположенном во дворе. Он тянется до самой реки.

Открывая дверь в только что отдраенную квартиру, Тома чувствовал еще большее волнение, чем на экзаменах перед неприветливой комиссией. Он повернул ручку двери, словно собирался прыгнуть в пропасть.

– Вот мы и пришли.

Доктор пригласил молодого человека внутрь и с удовольствием отметил, что парень машинально вытер ноги о половик.

Ромен добросовестно обошел квартиру, бросил взгляд в окно, провел рукой по кухонному столу и напоследок заглянул в спальню. Заметил ли он маленький букет, поставленный Полин на подоконник, чтобы придать комнате обжитой вид, и обнаруженную при разборке дома гитару, которую Тома положил на книжный шкаф, дабы жилье выглядело не так старомодно?

– Здесь довольно светло, – произнес молодой человек. – И спальня достаточно большая для двуспальной кровати.

Тома вздрогнул. Стараясь контролировать свой голос, он ответил:

– В объявлении мы специально подчеркнули, что квартира подходит для холостяка…

– Все в порядке, я не женат. Просто двуспальная кровать удобнее.

Ромен сделал глубокий вдох, прежде чем приступить к самому главному:

– И какая здесь арендная плата?

Доктор знал, что решение Ромена будет зависеть от ответа на этот вопрос.

– Главное для нас – не заработать денег, нам хотелось бы придать уюта этому месту. У нас тут не многоквартирный, а скорее семейный дом. Мы, возможно, иногда будем просить вас о небольшой помощи, но принуждать ни к чему не собираемся. Что вы скажете о трех сотнях в месяц?

Молодой человек с трудом скрыл свое удивление, услышав такую приятную цифру. Он огляделся вокруг, явно расслабившись.

– Это недорого, – согласился он. – Но сразу хочу предупредить: я готов оказывать посильную помощь, но работа отнимает у меня очень много времени.

– Мы это учтем. В какой области вы трудитесь?

– Информационные технологии. Программирование и установка сетей. Я принес свои расчетные ведомости.

– Я предпочитаю довериться вашим словам, а не документам, в которых ничего не смыслю. Самое главное для меня – понять, заинтересовала ли вас эта квартира.

Молодой человек снова прошелся по комнатам, на этот раз заглянув в несколько шкафов. Он уже прикидывал про себя, что куда поставит. Тома постепенно успокаивался. Ему было ясно, что после оглашения суммы арендной платы Ромен все решил. Молодым самцам редко удается ввести в заблуждение старших.

– Меня вполне устроит это жилье, если мои данные вам подходят. Я даже могу заплатить за несколько месяцев вперед.

Значит, доктор скоро увидит свои денежки… Он некоторое время раздумывал, делая вид, что взвешивает все за и против. Теперь было не по себе кандидату, которому очень хотелось заполучить эту квартиру.

– Вас ведь зовут Ромен?

– Да, месье.

– Вы производите впечатление серьезного молодого человека. Я готов вам доверять. И мне нравится помогать молодежи. Вы ведь первый раз самостоятельно снимаете жилплощадь, не так ли?

– Да, месье.

– Тогда я даю вам свое согласие.

– Спасибо, месье!

– Когда вы планируете въехать?

– Как можно скорее. Осталось прикупить кое-какую мебель и холодильник.

– Отлично. Идемте в мой кабинет, подпишем необходимые бумаги.

Пусть причины у них были разными, обоим мужчинам одинаково хотелось прыгать и кричать от радости и обниматься друг с другом. Но Тома с Роменом ограничились торжествующими улыбками в стиле героев-победителей из любимых сериалов Франсиса.

53

Директор спустился с новоиспеченным жильцом к его машине. Они попрощались, и Тома проводил взглядом автомобиль, который так часто увозил его дочь.

Возвращаясь в дом, перенервничавший доктор разрывался между безумной радостью и невыносимой тревогой. Закрыв за собой дверь, он направился в кабинет.

– «Добро пожаловать, я доктор Селлак, директор этого учреждения».

Сердце доктора замерло. Застигнутый врасплох этим раздавшимся из ниоткуда замогильным голосом, он резко развернулся и ударился плечом об стену. Сидевшая в засаде Полин расхохоталась.

– А вот сейчас я действительно над вами издеваюсь. Честное слово, доктор, зачем нужно было говорить голосом музейного экскурсовода? Когда вы надышались гелием, и то лучше было.

– Вы напугали меня до смерти!

– И на вашей могиле я бы выгравировала: «Здесь покоится король мифоманов в своем наглухо застегнутом воротнике».

Она снова изобразила напыщенный тон доктора:

– «Ах да, я припоминаю ваше имя. Вы знаете, столько людей интересовалось этой квартирой…»

– Безжалостная вы женщина.

– Отнюдь. Я бываю даже слишком жалостливой, из-за чего меня бессчетное число раз обводили вокруг пальца, но это уже совсем другая история.

Она подошла к Тома, сменив гнев на милость:

– Я рада, что все прошло так, как вы хотели. Не знаю, конечно, как вы будете выбираться из этой ловушки, в которую сами себя загнали, но действительно рада за вас.

– Думаете, я зашел слишком далеко?

– Если я скажу вам «да», вы повторите мне это голосом гелиевого пингвина? Тогда я готова… Ладно, идемте, угощу вас стаканчиком – вас, Тео и даже Франсиса. Всем по коктейлю с гранатовым сиропом!

Не успела Полин договорить, как в холле раздался щелчок и везде погас свет.

– Пробки вылетели, – констатировала медсестра. – Надо же, такое у нас впервые.

– Только не надо намекать, что это дурной знак, иначе я помешаю вам в следующий раз заправиться на круглую сумму.

– Злобный доктор-мифоман.

– Лучше скажите мне, где находятся предохранители.

Стон, донесшийся из комнаты Жан-Мишеля, вернул их к реальности.

54

– Что вы натворили?

Месье Феррейра лежал на полу своей комнаты рядом с опрокинутым светильником и разбитой лампочкой. В воздухе пахло горелым. Пожилой мужчина что-то проворчал. Тома склонился над ним.

– Не шевелитесь. Дышите медленно. Вы меня видите?

– Конечно, вижу, вы же рядом. Я хоть и слепой, но не настолько.

Взяв его руку, доктор заметил, что кончики большого и указательного пальцев почернели. Он повернулся к Полин:

– Он снова взялся за старое.

– Вы о чем?

– Сам ударил себя током.

– И что такого? – принялся оправдываться Жан-Мишель. – Это же не преступление! Мне было так хорошо в первый раз! Я просто ожил. Я не хочу превращаться в старую развалину. Когда я вижу, как играют малыш с собакой, мне хочется бегать вместе с ними! И вот, была не была, я решил попробовать.

– Мадемуазель Шоплен, прошу вас, позвоните в коммунальную службу, сообщите, что у нас появился первый электрический наркоман.

– Вместо того чтобы говорить глупости, успокойте меня. С ним все хорошо?

– Он в полном порядке. Пульс в норме, зрачки не расширены, и он зарядился минимум на неделю. Можно даже подключать к его носу кофемашину. И напомните мне посмотреть, не осталось ли, случайно, в ясельных загашниках заглушек для розеток – не хотелось бы повторения истории с мальчиком, сунувшим пальцы куда не следовало.

– Доктор, перестаньте…

Полин наклонилась к своему подопечному, чтобы успокоить его. Франсис и Тео просунули голову в дверь.

– Что случилось? Мы смотрели «Суперснайпера», когда все погасло.

Мальчик уточнил:

– Бабахнуло и в комнате, и в фильме одновременно! Как в домашнем кинотеатре!

– Жаль, что мы так и не узнаем, кто продал секретные разработки безумного ученого террористам, – пожаловался Франсис.

Полин с Тома приподняли месье Феррейра и помогли ему лечь на кровать.

– Вам следует немного отдохнуть.

– Я бы предпочел побегать с собакой.

– Что у вас тут за шум? – спросила подоспевшая Шанталь.

– Жан-Мишеля ударила молния, – ответил Франсис.

– Молния? Без грозы? Да что же у нас тут за балаган чудес… Я как раз смотрела интеллектуальную викторину по телевизору, и все погасло именно в тот момент, когда они собирались дать ответ на вопрос, стоящий миллион.

– И какой был вопрос? – спросил Жан-Мишель, потихоньку приходя в себя.

– «Что опустошает бенуары и наполняет туалеты?»,[3] семь букв.

– Соляная кислота! – воскликнул Франсис. – Я выиграл миллион!

Воздев кулак в знак победы, он принялся усердно прыгать на месте.

– Здесь четырнадцать букв и два слова, – поджав губы, возразила Шанталь. – Дилетант несчастный.

Жан-Мишель разразился безумным смехом. Франкенштейн вернулся.

55

Следить за Эммой становилось все сложнее. Теперь каждый раз, как она выходила с Роменом, Тома боялся, что тот его узнает, и отходил в укрытие. Тома утешал себя тем, что всем отцам приходится отступать на задний план, когда в жизни их дочери появляется кавалер. Это неизбежный закон природы. Правда, легче от этого не становилось.

Поэтому, вопреки собственным недавним желаниям, теперь доктор предпочитал наблюдать за Эммой со стороны, когда она была одна или с подругами, хоть из-за этого проводил рядом с ней меньше времени.

Стало слишком рискованно ужинать в кебабной, очень удачно расположенной напротив итальянского ресторанчика, который часто посещала молодая пара. И вовсе не по омерзительной жирной еде скучал доктор, и не по беззубой улыбке хозяина, уверенного, что постоянный клиент возвращается к нему ради его знаменитого соуса, маслянистого настолько, что он, казалось, переливался всеми цветами радуги. Тома ощущал грусть оттого, что больше не сможет сесть за столик возле витрины, между зеленым пластиковым растением и доской-меню. Именно с этого места он мог, не опасаясь, вдоволь наблюдать за своей дочерью, глядя прямо на нее, а не в зеркальное отражение. Отсюда он упивался ее улыбками и тем, как она откидывает голову назад, когда Ромен ее смешит. Больше не было и речи о том, чтобы пойти одновременно с ними в кинотеатр. Слишком опасно. Увы, чтобы разделить чувства Эммы, доктор отныне был вынужден идти на следующий сеанс. Отцу героя приходилось теперь умирать дважды.

Тома любил ждать свою дочь. Ее появление всегда было для него подарком. Эти односторонние и тайные свидания определяли его повседневную жизнь. От их успеха зависело его настроение. С самого первого дня, когда он начал наблюдать за Эммой, он видел, как она изо дня в день занимается одними и теми же простыми делами. Ходит, разговаривает, звонит по телефону, убирает волосы, держа в зубах свою заколку, поднимает воротник, смеется, обнимает, ждет, пьет чай, читает свои конспекты за столиком в кафе или делает какие-то покупки. Всегда в общественных местах. Однако, постоянно наблюдая за ней, доктор научился читать в ее жестах гораздо больше, чем мог бы различить поверхностный взгляд. При тщательном разборе, анализе каждого нюанса ее поступки, поначалу казавшиеся незначительными, многое открывали. В зависимости от обстановки, темпа исполнения, позы, по ним можно было судить о психологическом состоянии Эммы. К этому добавлялось то, что Тома называл «сопутствующими феноменами», – подсознательные побуждения, сопровождающие действие и отражающие его глубокий смысл.

У Эммы несколько видов смеха, равно как и несколько видов походок. Эмма держит свой бокал по-разному в зависимости от того, утоляет ли жажду или старается достойно выглядеть на людях. В интонации Эммы что-то неуловимо меняется, когда она пытается кого-то убедить; перемена исчезает, когда цель достигнута. Странным образом, такой же крошечный нюанс появляется в ее манере держаться, когда она о чем-то просит, и пропадает, когда она на что-то соглашается. Это едва заметное напряжение ощущается в том, как она слегка выдвигает подбородок и выпрямляет спину.

Наблюдая, как его дочь снова и снова совершает одни и те же простые действия, Тома научился сосредотачиваться на деталях, которых никто никогда не замечал. За внешними проявлениями ему открывалась «душевная механика» Эммы. Он заполнил еще одну тетрадь посвященными ей кропотливыми исследованиями. Так, ему потребовалось несколько недель упорных наблюдений, чтобы обнаружить, что, когда его дочь целует кого-то действительно важного для нее, ее взгляд не устремляется вверх. С тех пор он мог по простому поцелую определить подлинные чувства Эммы. И только целуя Ромена, она закрывала глаза.

Тома начинал лучше узнавать свою дочь. Он с первого взгляда мог понять, хорошее у нее настроение или нет. Часто Тома сравнивал Эмму с собой в ее возрасте. У мальчиков и девочек все происходит по-разному, но он все же проводил параллель между тем, что ему было известно о себе, и тем, что он узнал о ней. С юности он плохо ладил с противоположным полом. Девушки его, конечно, интересовали, но он не понимал, чем может их привлечь. Его стиль жизни основывался не на обольщении, а на действии. Эмма, похоже, обладала способностью как к первому, так и ко второму. Она также была более спокойной и более решительной. Ему никогда не удавалось так четко выражать свои мысли. Он прекрасно помнил, что любой самоуверенный тип мог с легкостью разбить его аргументы, даже если объективно они были более существенными. Тома так и не научился с этим бороться. Он всегда терялся перед теми, кто умел красиво говорить. Ему было ненавистно все, что не было прямым, ясным и обоснованным. Наверное, именно поэтому он и бросил свои силы на решение вопросов жизни и смерти, куда пустомели свой нос не суют.

Когда он шел за своей дочерью, само ощущение ее присутствия придавало ему сил. Словно некая божественная энергия наполняла его. Словно Эмма вдохновляла его, пробуждая в нем все самое лучшее. Тома не считал свою дочь святой. Он не боготворил ее. Он просто ее любил. В ее присутствии он не был способен лгать и осмеливался размышлять о своей жизни. Он был более искренен с собой, поскольку испытывал меньше страха. Ведь «все зависит от нашего восприятия».

Тома думал о тех, кто так или иначе являлся частью его вселенной. Селин, Майкл, Кишан и его родные, сестра, Тео и Полин. Его жизнь состояла как из потерь, так и из неожиданных приобретений. Размышляя о пройденном пути, он неизменно возвращался мыслями к той, что находилась рядом, в паре метров и, не предпринимая ничего особенного, была в его глазах особенной. А он еще считал, что помогает ей, тогда как это она поддерживала его, и не подозревая об этом…

Независимо от темы и логики рассуждений, Тома неизменно приходил к выводу, что Эмма способнее его. Глядя на нее, пытаясь ее понять, помогая – пусть даже неумело, – он многое узнавал о самом себе и о жизни в целом. Дети часто так на нас действуют.

56

Дочитав письмо, Полин подняла глаза на Тома. Доктор нечасто видел ее такой растерянной, и сейчас был как раз такой случай. Лицо медсестры побледнело.

– Нет, каков мерзавец! – воскликнула она, сжимая руками лист бумаги так, словно это была шея бывшего директора.

– Не нужно мять документ, он нам еще пригодится. Мой предшественник действительно был образцовым управляющим…

– Нет, вы только послушайте! «Структура нежизнеспособна и крайне убыточна. Расходы на содержание каждого постояльца могут быть снижены вдвое при условии их пребывания в классическом доме престарелых большей вместимости». И этот напыщенный индюк рекомендует закрыть наше учреждение и перераспределить постояльцев! Да его не гриппом надо было заражать, а бубонной чумой!

– Успокойтесь, Полин, они ничего не сделают, не посоветовавшись с нами, а у меня имеется в запасе несколько аргументов. Он составил отчет о проделанной работе уже больше месяца назад, а они только сейчас подтвердили его получение. Я немного знаю систему. Скорее всего, они проведут проверку, но, учитывая медлительность наших служб, у нас еще есть время.

– Завидую вашему спокойствию. Не знаю, как вам это удается.

– Я многие годы жил бок о бок с людьми, которые не знали, от чего умрут – от жажды, от болезни, от голода или от пули: это помогает ко многому относиться философски.

– Обожаю, когда вы так говорите. У меня мурашки по спине бегут. Вы мой герой. Не хватает только скрипок, играющих на фоне заката, и американских флагов, развевающихся на ветру, – и я разрыдаюсь, целуя ваши старые ботинки. Но все равно, какой же подлец! Урод чертов! Ему плевать, что речь идет о живых людях.

– Лучше, чтобы наши постояльцы об этом не знали. Это их только встревожит понапрасну.

– Полностью с вами согласна.

Доктор сунул письмо в ящик письменного стола и сменил тему:

– Когда вы вошли, вы хотели меня о чем-то попросить…

– Это не так просто, особенно после того, что вы мне сообщили. К тому же это личное…

Тома заинтересованно поднял бровь:

– И все же я вас слушаю…

– Мне нужна ваша помощь. Но не буду вам лгать, затея безумная.

– Вы меня заинтриговали. Зная, до какой степени безумия нужно дойти, чтобы вы согласились это признать, мне не терпится все услышать.

– Вы что, смеетесь надо мной?

– Разве благородный герой способен насмехаться над отчаянием женщины?

– Дело касается Тео. Может быть, к нему вы проявите больше жалости, чем ко мне…

Заметив, что медсестра действительно обеспокоена, доктор отбросил шутливый тон:

– Вы очень нервничаете. Рассказывайте.

– Завтра меня вызывает к себе директриса его школы.

– И чем я могу вам помочь? Хотите, чтобы я присутствовал?

– Дело в том, что она попросила прийти родителей Тео…

– И?

– Это дама с принципами, и мне очень повезло, что она согласилась взять Тео, хотя школа и не по нашему месту жительства. Обычно, когда она вызывает родителей, это означает, что ребенка могут не принять на следующий год.

– Каковы риски?

– Тео потеряет друзей, окажется в другой школе, не такой хорошей…

– Чего вы ждете от меня?

– Она хочет видеть отца и мать Тео. Я не могу обращаться к своему бывшему. Он вполне способен отказаться, только чтобы мне напакостить. А если согласится, будет еще хуже. При любом исходе у Тео не будет никаких шансов остаться.

Тома смотрел Полин в глаза. На этот раз она не выдержала его взгляда.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь: вы предлагаете мне сыграть роль отца вашего ребенка? Так?

– Вы прекрасно ладите с Тео. Понимаете друг друга с полуслова. Он вас очень любит.

– Я тоже его очень люблю. Вы не ответили на мой вопрос.

Полин вздохнула, словно сдаваясь:

– Да, вы угадали: я прошу вас изобразить его отца на завтрашней встрече с директрисой.

Тома положил ладони на стол и сделал глубокий вдох.

– Я согласен, но при одном условии.

– Все, что пожелаете.

– Вы мне объясните, а возможно, даже покажете, как именно вы собирались заставить меня пописать в баночку.

57

Сидя возле Полин в коридоре административного здания школы, Тома изучал обстановку. На стенах висели яркие афиши праздников и культурных мероприятий вперемешку с мрачными предостерегающими плакатами и детскими рисунками, изображающими персонажей книг, членов семьи, иногда животных. Совсем простые рисунки: палка, палка, огуречик… Они были поразительно похожи на рисунки малышей из далекой горной деревни. Два совершенно разных мира – и такое удивительное сходство интересов и способов их отображения.

Полин бросила нервный взгляд на часы. «Семейная пара» томилась перед кабинетом директрисы уже около получаса. Тома тихо спросил медсестру:

– Что вас больше всего тревожит? Что она может выгнать Тео или что я плохо исполню роль отца?

– Я боюсь за Тео.

– Какую фразу вы хотели бы сейчас меньше всего услышать?

– Это игра?

– Методика. Мне кажется, вы боитесь, что она скажет вам: «Вы не способны воспитать своего сына. Это вы виноваты в том, что он ведет себя как дикарь. Нам здесь не нужны такие дети».

Ошеломленная Полин уставилась на доктора:

– Зачем вы говорите мне такие вещи? Вы вообще представляете, до какой степени это жестоко? У вас что, нет ни капли жалости?

Тома различил неуловимое изменение позы Полин, предвещающее гнев.

– Отлично. Трансформируйте свой страх перед директрисой в ярость против меня.

– В этом состоит ваша методика? А можно мне вас ударить? Вот этой вешалкой по голове? Скажем, это будет частью терапии.

– Нет, никаких подручных материалов.

– Тео не дикарь.

– Однако именно так утверждают малыши из подготовительной группы, которых он выбросил с футбольного поля.

– Откуда вам это известно?

– Я его отец, не забывайте. Я разговариваю со своим сыном.

– Не могу в это поверить! Вы ненормальный. Зачем говорить мне такие гадости прямо перед встречей?

– Чтобы вскрыть нарыв ваших тревог. Раньше вы не стали бы меня слушать, а если бы и послушали, то точно бы поколотили. А здесь я в безопасности.

– Как вы посмели утверждать, что я не умею воспитывать своего сына?

– Вы в этом сомневаетесь. Не я. Признайте это.

Полин заставила себя дышать медленнее, чтобы успокоиться.

– Думаете, директриса может мне выдвинуть такие аргументы?

– В ваших худших кошмарах беспокойной мамаши – запросто. В реальной жизни – нет.

Дверь кабинета открылась. В проеме показался силуэт.

– Вы родители Тео?

– Да, мадам, – хором ответили медсестра и доктор, в едином порыве вскакивая с места.

– Простите за опоздание. У нас возникает все больше проблем с дисциплиной, я только что целый час беседовала по телефону с мамой, уверенной, что это мы должны воспитывать ее дочь. Ей придется поискать другой дрессировочный центр для своей маленькой принцессы-истерички. Проходите.

Директриса была дамой зрелого возраста. В ее кабинете царил безукоризненный порядок. Здесь не было детских рисунков, только графики, инструкции, таблицы и полки с подвесными папками. Полин побледнела, видимо представив, что однажды ее мальчик может быть подвешен в общественном месте так же, как папка с его личным делом.

– Присаживайтесь. Я пригласила вас для того, чтобы поговорить о вашем сыне, чье поведение вызывает у нас некоторую обеспокоенность. Мы пытаемся понять, что с ним происходит. Возможно, изменилось его окружение? Вы переехали? Простите, что задаю этот вопрос, но в ваших отношениях нет напряженности?

Полин положила руку на колено своего «мужа» и ответила непринужденным тоном:

– Слава богу, у нас все в порядке. Мы дружная и спокойная семья.

– Вы работаете медсестрой. Но вот профессия отца в досье не указана…

– Я врач.

– Замечательно. Часто ли мальчик бывает предоставлен сам себе?

– Подруга забирает его с продленки, – ответила Полин, – а потом прихожу я. Он постоянно находится под наблюдением.

– Играет ли он в видеоигры, где присутствует насилие?

– Немного играет, но все очень умеренно, и по содержанию, и по длительности.

– Кто из вас двоих следит за его домашними заданиями?

– Чаще всего я, но Тома тоже этим занимается. Они вместе творчески проводят досуг. Рисуют, например…

– Вы заметили какие-то изменения в поведении вашего сына?

Слово взял доктор:

– Нам понятно, что он растет и пытается самоутвердиться. Он не любит, когда проверяют его домашнюю работу. Месье также ворчит, когда ему не нравится его одежда. Даже за столом он предпочитает обслуживать себя сам. Мы позволяем ему это делать по мере возможности, но вы же знаете, в этом возрасте они уже хотят получить права и водить машину!

– Да, это так. Вы с ним обсуждали различные инциденты, произошедшие с его учительницей и товарищами?

– Мы с Полин поднимаем все проблемы, без ограничений. Уважение к людям, старше они или младше, – это главное, что мы хотели бы в нем воспитать. Мы четко объяснили, что мы обо всем этом думаем и чего ждем от него.

– Он как-то отреагировал?

– Думаю, он все понял. Я наблюдал за его поведением – как он ведет себя с матерью, с пожилыми людьми и даже с животными. Это хороший парнишка. Просто сейчас он переживает период самопознания, с которым мы все рано или поздно сталкиваемся.

Директриса улыбнулась. Полин не могла прийти в себя. У доктора получилось!

– Я приятно удивлена вашей оценкой поведения сына. Чувствуется подход практикующего врача. Если бы все родители сохраняли вашу бдительность…

– Каждый делает, что может. Все зависит от нашего восприятия.

Легкость, с которой Тома окунулся в роль отца, потрясла Полин. Но по большому счету он ничего не выдумывал. Он вел себя с ее сыном так же, как со всеми постояльцами: дружелюбно наблюдал. Он проводил свое время за изучением людей и попытками их понять. На секунду Полин охватила паника – она осознала, что в нее он вглядывался с той же проницательностью.

– Ты согласна, дорогая?

– Что?

Доктор с улыбкой накрыл своей ладонью руку Полин. Если бы только это происходило где-нибудь в другом месте, а не в кабинете директрисы…

– Да, конечно. Я согласна.

Медсестра не имела ни малейшего представления, что она только что подтвердила. Возможно, речь шла о том, чтобы перекрасить ее ребенка в фиолетовый цвет или назначить ему двести ударов плетью?

– Ну что же, теперь я спокойна, – поднимаясь, сказала директриса. – Думаю, что сложный период нашего Тео скоро превратится в далекое воспоминание.

– Можете на нас рассчитывать, – подвел итог Тома, пожимая ей руку.

* * *

Выходя из школы, Полин витала в своих мыслях. Ей никак не удавалось забыть то ощущение, что она испытала, когда доктор коснулся ее руки. К тому же впервые за все время она назвала его по имени…

Что касается доктора, он тоже пребывал в не совсем адекватном состоянии. Он спрашивал себя, что он делает здесь, занимаясь чужим сыном, в то время как его собственная дочь не подозревает о его существовании. Если он по-прежнему надеялся узнать, что значит быть отцом, сегодняшний день не принес ему ответа.

58

Тома терпеливо ждал, украдкой поглядывая в окно. Он тщательно разработал свой план. Учитывая время, которое обычно тратил Ромен, чтобы подняться к себе, после того как припаркует машину, доктор прекрасно успевал занять нужную позицию.

Ромен начинал свой день около половины девятого и возвращался в квартиру, как правило, к пяти часам вечера, затем снова уезжал. Иногда он ехал на встречу с Эммой, но не каждый день. Это нередко усложняло ситуацию, поскольку, как только его жилец уезжал, Тома, в свою очередь, направлялся в центр города вместе с Полин, надеясь хоть немного побыть рядом с Эммой, в случае если ее друг едет не к ней. Ему также доводилось приезжать в дом престарелых следом за Роменом. Но чаще всего доктор уже находился в комнате, посвященной дочери, когда слышал, как возвращается молодой человек.

Тома быстро привык к его присутствию и начал лучше его узнавать. По тому, как парень спускался утром по наружной металлической лестнице, доктор уже знал, вовремя ли встал друг его дочери или проспал и собрался наспех. Тома было сложно уснуть, пока его жилец не вернется. Его даже ободряла мысль о том, что теперь в доме ночует не один, а двое здоровых мужчин. Это создавало дополнительную безопасность для постояльцев. Доктор никогда не забывал о том, что спокойствие не бывает вечным.

На прошлой неделе, довольно поздно, Тома слышал, как Ромен играет на гитаре. Несколько аккордов в первый вечер и все больше в последующие дни. Мелодии были простыми, но чувством ритма исполнитель бесспорно владел. Ромен использовал по назначению инструмент, оставленный директором в декоративных целях. Иногда молодые самцы удивляют старших.

Единственным минусом было то, что Тома больше не мог открывать окно, из которого он слышал пение Майкла. Теперь он регулярно выходил в сад. Иногда ему даже доводилось наслаждаться сольным концертом, глядя на котят Элен, играющих при свете луны. Они подросли, и мать позволяла им добегать до фруктовых деревьев. Если пожилая дама стояла возле окна, Тома разговаривал с ней. Она упивалась этими моментами, сравнивая ситуацию с балконной сценой «Ромео и Джульетты».

Внимание доктора привлек звук подъезжающей машины. Ромен, наконец-то. Тома поспешно вышел на лестничную площадку. Она встал так, словно собирался войти к себе, держась за ручку двери, готовый быть прерванным своим жильцом, «чудом» вернувшимся именно в эту секунду.

Тома не впервые организовывал такую «случайную встречу». Он уже как-то делал это на тропинке долины Капура. Тогда ему нужно было добиться от отца Киша-на разрешения остаться жить в деревне. Молодой врач ждал больше трех часов под палящим солнцем, делая вид, что только что спустился с горы. Когда, наконец, долгожданная встреча произошла, Тома уже получил солнечный удар и лепетал что-то бессвязное, не имеющее никакого отношения к тому, что он собирался сказать. Даршил тысячу раз прав, утверждая, что случайностей не бывает.

Застыв на лестничной площадке в нелепой позе, доктор напоминал одну из пластмассовых фигурок своей дочери. Идея вдруг показалась ему не очень удачной. Слишком натянуто, неестественно. И Ромен почему-то не шел. Он давно уже должен был подняться наверх. Он никогда так не задерживался, даже когда нес свои покупки.

Тома подумал, что будет более разумно подождать его в нескольких шагах от своей двери и начать двигаться, когда он услышит, как молодой человек поворачивает ключ в замочной скважине. Это создаст более естественную динамику. Но Ромена по-прежнему не было. Доктор решил пойти к окну своей комнаты и посмотреть, что молодой человек делает внизу. Не успел он войти в квартиру, как раздался стук входной двери. Вот черт, вся подготовка насмарку. Теперь Тома нужно было импровизировать, а он этого не любил. Он вышел в тот момент, когда парень уже входил к себе.

– А, это вы, Ромен? Здравствуйте.

– Здравствуйте, месье.

– Как ваши дела?

– Замечательно.

– Раз уж я вас встретил, могу я вам задать один вопрос?

– Да, конечно.

– Когда у вас будет свободная минутка, не могли бы вы взглянуть на мой компьютер? Я в этом плохо разбираюсь, но мне кажется, что он виснет, как это принято у вас говорить. Это ведь по вашей части?

– Да, я обязательно посмотрю.

– Когда вы сможете это сделать?

Ромен задумался.

– Я планирую уехать не раньше чем через час. Так что могу провести диагностику прямо сейчас, если хотите.

Мужчины прошли в кабинет директора, Ромен устроился за компьютером, а доктор встал за его спиной. Тома смотрел сверху вниз на кавалера своей дочери. Он мог совершенно безнаказанно разглядывать его руки, волосы, плечи, шею – все те места, которые обожала ласкать Эмма. Тома забавлялся про себя, отмечая про себя различия между «Роменом-компьютерщиком-жильцом, пытающимся произвести впечатление на старшего самца», и «Роменом-соблазнителем-красивым парнем», каким он обычно был с Эммой.

– Какая у вас старая модель…

– Приходится довольствоваться тем, что предоставляет нам администрация.

Молодой человек деловито углубился в древовидное меню.

– Компьютер могут тормозить ненужные программы. Скажете, какими вы пользуетесь, остальные я удалю. Здесь даже не запрограммирована дефрагментация жесткого диска. Вы ее вручную запускаете?

– Если бы я еще знал, что это такое…

– Ничего страшного, я вам все настрою, и у вас больше не будет поводов для беспокойства. Но если этого никогда не делать, постепенно производительность будет падать.

– Спасибо, просто гора с плеч.

– Думаю, проблем не возникнет, ваш компьютер будет летать как ласточка. Могу заняться им в эти выходные, если хотите.

– У вас наверняка были другие планы…

– Моя девушка уезжает, и я рассчитывал остаться здесь – прибраться, навести порядок.

Впервые Ромен напрямую упоминал об Эмме. Куда она собиралась уехать в этот уик-энд? Эта, казалось бы, простая новость внезапно выбила рассудительного Тома из колеи. Недолго думая, он спросил:

– У вас есть девушка?

Он тут же почувствовал, что его нелепый вопрос удивил Ромена.

– Да, у меня есть девушка.

– У вас все серьезно?

Стоило Тома произнести свой второй идиотский вопрос, как все сигнальные лампочки в его мозгу принялись мигать красным цветом. Кто дернул его за язык? Что подумает Ромен?

– Мы вместе уже почти два года, – спокойно ответил молодой человек.

Доктор опасался более бурной реакции. Порадовавшись, что легко отделался, он поспешил закрыть тему:

– Как замечательно. Счастья вам.

Тома прекрасно знал, как давно Ромен встречается с Эммой. Через две недели будет ровно восемнадцать месяцев. Если бы молодой человек ответил «мы вместе больше года», это означало бы, что он склонен преуменьшать значимость своих отношений. Ответив «почти два года», он округлил реальный срок в большую сторону – хороший знак. Довольный услышанным, Тома продолжил:

– Раз уж вы в этом разбираетесь, могу я попросить у вас совета еще кое в чем?

– Совета насчет девушек? – улыбнулся Ромен.

– Нет, насчет телефона. У меня нет мобильного, и я собираюсь его купить. Поможете мне с выбором?

– Ваш мобильный сломался?

– Нет, у меня его никогда не было. Вам, наверное, еще придется показать мне, как им пользоваться.

За свою жизнь Тома в третий раз видел подобное выражение лица у своего собеседника. В первый раз – у Кишана, когда доктор попытался убедить его, что можно срезать дорогу через бурную реку Мирну, переплыв ее на бревне. Во второй раз такое лицо сделала Полин, когда он сообщил ей, что пришел из центра города пешком и при этом чесался как шелудивый пес из-за новой одежды. А теперь настала очередь Ромена смотреть на него так, словно он прилетел с Плутона.

В первом случае Тома упал в поток, вопя как оглашенный. Кишан тогда чуть не описался от смеха, а сам доктор едва не умер от пневмонии. Во втором случае реакцией Полин были лишь удивление и недоверие, но это первое впечатление привело к тому, что медсестра теперь вообще не воспринимала его всерьез. Интересно, какие последствия будут в случае с Роменом?

59

– Ну что, Майкл, нашли номер?

– Да, он у меня, но я не уверен, что это хорошая идея…

– Хорошая или нет, мы сможем узнать, лишь попробовав. Главное, не волнуйтесь. Разговаривайте непринужденно, объясните, что с вами произошло, и расскажите, что вы чувствуете. Все оперные персонажи, которым вы даете жизнь, произносят подобные монологи. Д’Артаньян тоже так поступил бы.

– Я не обладаю отвагой королевского мушкетера.

– Зато у вас есть его честность. Располагайтесь в моем кабинете и звоните матери, а я вас оставлю.

Аттила не отходил от Майкла, словно понимая, как тому сейчас нелегко.

– А если она откажется со мной разговаривать?

– А если она с ума сойдет от радости?

– Месье Селлак, мне страшно.

– Знаю, именно поэтому я позволяю себе настаивать. Лучше я заставлю вас рискнуть, чем буду и дальше смотреть, как вы мучаетесь.

Тома проводил Майкла к своему креслу и вручил ему свой новый телефон. Непривычно спокойный Аттила улегся у ног хозяина.

– Не торопитесь. Я буду ждать вас в гостиной. Приходите, как только закончите.

– Доктор…

– Майкл, вы сейчас должны разговаривать не со мной. Я понимаю, что вы чувствуете. Не бойтесь. Решайтесь. Наберите этот номер. Попробовать нужно обязательно, независимо от результата.

Желая Майклу удачи, доктор легонько сжал плечо молодого человека, затем вышел из кабинета и закрыл за собой дверь.

Некоторое время Тома стоял в коридоре, прислушиваясь, но ничего не услышал. Ни Майкл, ни собака не издавали ни звука. Доктор изо всех сил надеялся, что молодой человек справится с этим испытанием. Только бы его мать ответила и сказала те самые слова, в которых он так нуждался… Сколько бы нам ни было лет, мы всегда остаемся чьими-то детьми, и распахивающиеся нам навстречу объятия – лучшие двери, которые могут перед нами открыться.

Доктору показалось, что Майкл всхлипнул. «Поплачь, дружочек, поплачь. Но обязательно набери этот номер».

Тома в итоге сел в коридоре прямо на пол, решив уйти, как только услышит первые слова. Он знал, что для Майкла это решающие секунды. Либо он преодолеет свой страх, либо отступится. В случае успеха он возобновит связь и со своей семьей, и с самим собой. Если попытка провалится, он станет еще более одиноким. Ему предстояло решиться набрать номер, затем найти в себе силы для разговора. Необходимо было, чтобы его выслушали, а возможно, и протянули руку помощи. Настоящий бег с препятствиями, во время которого надо преодолевать каждый барьер без какой-либо гарантии, что будет пройден следующий. Столько возможностей упасть. Зато на финише, возможно, ждет счастье.

Дверь комнаты Франсиса тихонько открылась. Приложив палец к губам, Полковник на цыпочках подошел к директору и не без труда опустился рядом с ним.

– Это бесчеловечно – принуждать старика моего возраста к акробатике, – проворчал он.

Затем он хлопнул Тома по плечу и все так же тихо произнес:

– Я горжусь тобой, сынок. Ты правильно сделал, что заставил его позвонить. Даже если после этого на твоем телефоне не останется денег.

Майкл по-прежнему не подавал признаков жизни. Шанталь, в свою очередь, тихонько приоткрыла дверь своей комнаты.

– Ну что? – прошептала она. – Все в порядке? Он с ней разговаривает?

Тома не верил своим ушам. Он пробормотал:

– То есть, насколько я понимаю, все здесь привыкли подслушивать?

– Док, в нашем возрасте мы постоянно беспокоимся, не случилась ли утечка газа, не кружат ли над нашей головой стервятники и не подбираются ли к нам могильные черви. Напрягая слух, чтобы их услышать, мы попутно улавливаем и другие вещи.

«Алло, мама? Это Майкл, твой сын».

60

– Ему понадобилось целых два часа, чтобы успокоиться и перестать рыдать, – заметила Полин. – На пару с завывающим Аттилой это был тот еще дурдом!

– Он должен был выплакаться. Видели бы вы его лицо, когда он вышел из кабинета! Это было потрясающе.

Полин бросила в реку еще один камешек. – Вы удивительный человек, доктор.

– Как это понимать?

– Скоро вы на самом деле превратитесь в моего героя, по-настоящему.

– Даже без заката и развевающихся американских флагов?

– Я восхищена тем, как вы подтолкнули Майкла к действию.

– Ничего особенного в этом не было.

– Вы сами не осознаете, что вам удается пробуждать в людях. Я это вижу по нашим постояльцам и даже по Тео.

– Если вы хотите вогнать меня в краску, а потом посмеяться надо мной, это не очень любезно с вашей стороны.

Порыв ветра унес с берега сухую траву. Медсестра поежилась.

– Хотелось бы мне обладать вашим умением мотивировать людей.

– Вы себя недооцениваете. У вас оно есть.

– Тогда я хочу, чтобы так же, как Майкл позвонил своей матери, вы позвонили бы вашей сестре.

Тома не ответил. Он наклонился, поднял веточку и принялся теребить ее в руке, после чего разломил на несколько частей.

– У меня другая ситуация.

– Это ваша семья, нельзя же проявлять столько участия к родственным связям других людей, не беспокоясь о своих.

– Ваша забота меня очень трогает, Полин, но пока мне хватает других проблем.

– Вот видите, у меня нет вашего таланта. А если бы был, подобная отговорка меня бы не остановила и я убедила бы вас позвонить сестре.

Медсестра потерла руки, чтобы согреться. – Вы замерзли? Может, вернемся?

– Нет, мне здесь хорошо. С вами.

Тома поднялся, снял свою куртку и накинул на плечи Полин.

– Вы мне даже не показали свой новый телефон. Это был первый звонок с него?

– Самый первый. Работает он, похоже, нормально.

– Помню, когда я купила себе мобильный, первым делом позвонила своему любимому, а потом уже матери. Мама до сих пор мне это припоминает.

Она улыбнулась и добавила:

– Забавно, что телефон пробыл у меня гораздо дольше, чем тот любимый…

– Моя мать мне точно не ответит, и в любом случае у меня уже нулевой баланс. Франсис был прав, звонок мадам Тибен израсходовал все деньги. Кстати о Полковнике – видели бы вы его, когда Майкл вернулся к нам в гостиную… Наш бравый вояка даже прослезился.

– Вы так наблюдательны.

– Как и все люди.

– Чуть больше, чем все. Вы самый внимательный зритель театра жизни. И особенно жизни других. Но сами при этом скромно остаетесь в тени, словно не решаетесь стать актером. Месье Кро-Маньон не должен бояться прикоснуться к реальности…

Полин нежно и нерешительно взяла доктора за руку. – Чувствуете, как заледенели мои пальцы?

– Да, они действительно холодные.

Тома старался вести себя как врач. Он сам себе напоминал кролика, попавшего в свет автомобильных фар и не знающего, как быть. Он надеялся, что Полин быстро отпустит его руку, положив конец этой неловкой ситуации. Но она не собиралась этого делать.

– Месье Кро-Маньон не привык держать за руку самку.

– В течение многих лет я брал чью-то руку только затем, чтобы пощупать пульс или помочь выжить или умереть.

– Вы всегда находились на краю пропасти.

– Сравнение сильное, но похоже на правду.

– Возможно, настало время научиться жить вдали от пропасти. В вашей помощи могут нуждаться и люди, которые не рискуют сорваться с обрыва. Двигаться по твердой земле тоже непросто…

– Я каждый день в этом убеждаюсь.

Тома старался не думать о своей плененной руке. Полин ее сжимала, почти присвоив себе. Он уже считал свою руку потерянной, словно она была ампутирована и больше ему не принадлежала. Лучше с ней распрощаться, чем увидеть, как она превратится в мостик для чувств, которые пытались взять его штурмом. Сжечь мосты. Сохранить главную башню. Тома всю жизнь защищал ее от вторжений.

– Вы мне дадите свой номер телефона?

Удар тарана в ворота крепости.

– Разве это нужно, если мы видимся каждый день? Кипящее масло или ледяной душ. Медсестра отпустила его руку. Чувства рухнули, как крошечные атакующие солдаты, под ногами у которых сломалась лестница.

– Простите меня, Полин, – спохватился Тома. – Во мне нет ничего от героя. Мне с трудом удается быть мужчиной. Ромен показал мне, как отправлять сообщения. Как только мы вернемся, я отправлю вам свою первую эсэмэску, и у вас будет мой номер.

Опустить подъемный мост.

61

– А как это – быть старым? – спросил Тео.

Вопрос прозвучал еще более неожиданно, поскольку не имел никакой связи с предыдущей беседой. Франсис пытался объяснить основные приемы стрельбы Франсуазе, которая впервые вышла с ними пообедать и ничего не понимала.

Вопрос мальчика нашел отклик в душе каждого. Мадам Кенон пошутила:

– Это напомнило мне темы школьных экзаменов.

– И начиная с какого возраста можно дать толковый ответ? – усмехнулась Полин.

– Старость – это когда начинаешь читать состав продукта на этикетке, – заявил Франсис. – И когда тебе уступают место в автобусе!

– Мне тоже уступали место в автобусе, – возразил Тео. – А я не старый.

Тома уточнил:

– Но ты все-таки старше гусениц из подготовительной группы?

– Вот! – оживился Франсис. – Старость – это когда мы начинаем больше думать о своих зубах, чем о своей улыбке. Или, что еще хуже, больше думаем о своей заднице, чем о ширинке.

– Спасибо за новую порцию суровой правды жизни.

– Ну, от правды никуда не спрячешься. Вначале мы снимаем на камеру свои свадьбы и дни рождения, а потом наступает момент, когда понимаешь, что отныне единственное кино, в котором ты будешь играть, – это видео эндоскопии. По мне, так пусть уж лучше снимают банкетные залы других, чем мой служебный вход.

– Интересный взгляд на жизнь, – заметила Франсуаза. – Ваши обеды всегда проходят на таком высоком культурном уровне?

– Нет, – ответила Полин. – До таких вершин мы добрались впервые. Наверное, это фейерверк в вашу честь.

– Вопрос задал не я! – принялся оправдываться Франсис.

С легкой улыбкой мадам Кенон заметила:

– Месье Ланзак, у нас с вами схожие профессии. Даже если наши сферы деятельности различались, мы с вами воспитывали молодежь. Поэтому я не обижаюсь. Я просто констатирую, что на нас обоих наложила отпечаток наша профессия.

– Как точно вы подметили. Вы совершенно правы. Мы с вами оба преподаватели.

– Да, только вы учили их стрелять, а я – читать.

– И то и другое может спасти жизнь.

– К счастью, в повседневной жизни чтение пригождается чаще.

– Военное ремесло презирают до тех пор, пока не возникают проблемы…

– Скажем, я воспитывала в своих учениках стремление к идеалам равенства, а вы своих учили иметь дело с той реальностью жизни, с которой лучше бы никогда не сталкиваться. Но кто может знать, что нам уготовано судьбой? Зло неистребимо, а значит, нужны люди, умеющие с ним справляться. Поэтому ваша миссия так же благородна, как и моя.

В голове Тома эта тирада вызвала легкое землетрясение. Ничего не разрушилось, но кое-какие безделушки с полок попадали. Полин лишь восхищенно присвистнула:

– Сильно сказано!

Затем она наклонилась к своему сыну и взъерошила ему волосы.

– Со временем, малыш, ты найдешь свой собственный ответ на этот увлекательный вопрос.

Мадам Кенон произнесла, обращаясь к Тео:

– Знаешь, дружок, когда я преподавала, ко мне каждый год приходили маленькие новички, и всякий раз учителя казались им очень старыми. Они находились в самом начале своего пути, мы – на другом его конце. Так они считали. Затем, год за годом, я наблюдала, как меняется, становится более сложным их наивное видение мира. Я думаю, сейчас это происходит с тобой, Тео. Поэтому ты задал такой вопрос. Возраст – это способ смотреть на мир, способ искать в нем свое место. И неважно, сколько свечей на твоем именинном торте. Я думаю так: ты остаешься молодым до тех пор, пока все неприятности, с которыми сталкиваешься, исходят от других, извне. В тот день, когда ты заметишь, что сам себе не даешь жить как хочется, все изменится. Ты достигнешь собственных пределов, физических и психических. Ты не сможешь подчиняться только своим мечтам и желаниям. Тебе также придется исполнять свои потребности, все более и более безотлагательные, пока в один прекрасный день от тебя не останется ничего, кроме этих потребностей. Старость – это когда становишься собственным врагом.

62

Просматривая почту, Тома надеялся увидеть письмо от Кишана. Сердце радостно вздрогнуло, когда он заметил адрес друга среди рекламных и рабочих сообщений. Но Тома ждал еще один сюрприз.

«Привет, Тома.

Надеюсь, с тобой все хорошо и в твоей стране все в порядке. Из твоего последнего сообщения я понял, что настроение у тебя бодрое, и я этому рад. Вчера в деревню приезжали два гостя из международного бюро. Это было настоящим событием, поскольку они прилетели на вертолете. Куры и козы натерпелись страху, а ребятишки были в восторге. Пыль поднялась, как во время бури! Это были не врачи, а те, кто докладывает о ситуации в регионе. Они сказали, что на границе сейчас спокойно, но боятся, что это ненадолго. Предлагали нас переселить. Никто не согласился, и мой отец им об этом сказал. Они много фотографировали, и я попросил самого приветливого из них сделать наш общий снимок, чтобы отправить тебе. Надеюсь, он тебе понравится.

До скорого.

Твой друг Кишан».

Кликнув на прикрепленный файл, Тома не ожидал, что его охватит такое волнение. Его друзья, словно ожив, возникли на экране. Все собрались возле колодца и махали рукой, приветствуя его. На долю секунды Тома почудилось, что он слышит их голоса. Казалось, достаточно сделать несколько шагов, чтобы присоединиться к ним, или протянуть руку, чтобы их коснуться.

Ощущение счастья овладело им целиком – и рассеялось, как подхваченный ветром завиток дыма. Стоило вспомнить, что это всего лишь фото, как радость сменилась столь же сильной ностальгией. Тома цеплялся за каждую деталь снимка, пытаясь продлить его действие и остаться с теми, кого ему так не хватало. Он задержался на улыбке Кишана, стоявшего в окружении жены и детей, полюбовался красивыми волосами Шефали, посмеялся над Анилом, который никогда не смотрел в нужную сторону, и восхитился по-прежнему величественным Даршилом. Малыши здорово подросли. При виде деревни и горы на заднем плане у него по спине пробежала дрожь. Он еще долго разглядывал фотографию, словно хотел в ней раствориться.

Полин не ошибалась, он любил наблюдать. И она, без сомнения, была права, посоветовав ему «прикоснуться к реальности». Именно в эту секунду Тома впервые подумал о том, что обязательно навестит жителей деревни. Не для того, чтобы их спасать, не для того, чтобы поселиться там навсегда, а просто чтобы немного побыть вместе с ними.

63

Ради такого события Полин в порядке исключения разрешила Тео лечь спать попозже, хотя назавтра ему нужно было в школу. Тома провел остаток дня, расставляя все по местам. В назначенное время медсестра проследила за тем, чтобы перед выходом на улицу все оделись тепло.

Путешествие сквозь пролом в стене завода, да еще ночью, произвело на мальчика сильное впечатление. От этого похода веяло чем-то опасным и запретным.

– Аттила там будет? – спросил он.

– Разумеется, – ответила Франсуаза, – но, насколько я поняла, мы его не увидим.

Малыш не выпускал руки Франсиса. Небольшая группа проскользнула в дыру в заборе, следуя по пути, обозначенному зажженными свечами. Доктор и медсестра расположились на флангах, предупреждая своих подопечных о каждом препятствии.

Тома нетерпеливо взглянул на часы.

– Нужно было выйти раньше. Мы рискуем пропустить начало…

– Только без паники, – твердо сказала Полин. – Лучше светите на землю. Я не хочу, чтобы кто-нибудь вывихнул ногу.

Причудливая атмосфера потрясла не только Тео. Огромный пустой завод, погруженный в темноту, никого не оставил равнодушным. Шанталь буквально прилипла к Жан-Мишелю. Он попытался от нее оторваться, но она не отставала ни на шаг.

– Если вы продолжите идти так близко, – произнес он, – у нас ноги запутаются.

– Вы здесь самый высокий, а мне страшно, поэтому я держусь к вам поближе. И потом, у вас есть трость. Вы сможете меня защитить.

– От кого?

– Майкл говорил, что по ночам здесь бродят хулиганы.

– Ну и что? У вас нет ни сумочки, ни драгоценностей. Они смогут поживиться только вашим париком.

– И что мне кричать, если они сорвут его с меня? «Помогите, грабят!» или «Помогите, насилуют!»? Я умею кричать очень громко и то и другое. Хотите, покажу?

– Не стоит, Шанталь, – вмешался доктор. – Дайте мне руку, нам нужно поторопиться.

Необычная процессия пересекла несколько цехов, затем ангар со старыми станками. Наконец скользящие во тьме призрачные фигуры добрались до самого большого помещения завода.

Возле ржавой вентиляционной решетки, там, где он впервые услышал Майкла вблизи, Тома поставил в ряд несколько складных стульев. Вокруг них прямо на земле стояли зажженные свечи, образуя большой прямоугольник и ограничивая импровизированный зрительный зал.

Увидев все это, Элен пришла в восторг.

– Как в сказке! Все эти огоньки в ночи…

– Будет еще лучше, когда Майкл запоет, – заверила Франсуаза, с гордостью напомнив, что она была единственной из постояльцев, кто обратил внимание на его дар.

Все заняли свои места, тихо переговариваясь. Несмотря на необычное место, атмосфера была такой же, как перед любым концертом. Люди толпятся, рассаживаются, не скрывая своего любопытства, в предвкушении действа. Тео сидел впереди, между Франсисом и бывшей учительницей. Во втором ряду Жан-Мишель устроился между Шанталь и Элен, которая не переставала восхищаться обстановкой.

– Майкл запаздывает, – произнес Тома. – Надеюсь, он не передумал…

– Неужели он откажется выступить для нас? – расстроилась Полин.

– Он никогда ни перед кем не выступал. Сегодня вечером ему предстоит преодолеть свой страх.

Чувствуя себя не очень уверенно, Тео сжал руку Франсиса.

– А вампиры водятся на старых заводах?

– Вряд ли. Как бы то ни было, бояться нечего. Тебя защищает армия мумий!

Вначале, совсем негромко, заиграла музыка, а спустя несколько тактов зазвучал голос Майкла. По спине у Тома пробежал холодок, совсем как в первую ночь. Гармоничная сила наполнила собою пространство. Голос, уводящий за пределы гравитации, то поднимался, то опускался, отдаваясь во власть мелодии. Физическое отсутствие тенора лишь добавляло концерту таинственности, а «декорации» будоражили воображение. Перед глазами Тома возник образ Майкла. Ничего во внешности молодого человека не указывало на его дар. Однако стоило ему запеть, как начиналось волшебство. Тома не составляло труда поверить, что бывший сторож преображался, отдаваясь своему искусству. Перевоплощение наверняка было глубоким, интимным. Куда-то исчезал полный сомнений, неуверенный в себе юноша. Каждое спетое им слово, даже на незнакомом языке, было им прожито и наполнено силой героев, окружавших его в детстве. Если бы у капитана Немо был певческий голос, он был бы именно таким.

Полин стояла сзади, рядом с Тома. Растроганная музыкой, она наблюдала за лицами своих стариков, окутанных теплым светом свечей. Она с умилением смотрела на головку своего сына, торчащую между двумя взрослыми, которые могли бы быть его дедушкой и бабушкой. Красота этого момента возвеличивала людей и само место. Музыка, объединившись с голосом Майкла, превращала старый завод в роскошный дворец.

Тео сидел совершенно неподвижно, завороженный. Франсуаза, слыша совсем рядом восхитительный голос, который она сначала приняла за божественное послание, не могла сдержать слез. Этого никто не заметил, кроме Франсиса. Элен принялась подпевать одной из арий, напомнившей ей молодость. Шанталь сидела с открытым ртом и распахнутыми глазами.

Сколь бы мощным ни был голос Майкла, больше всего шума в эту ночь наделал не он. Это были аплодисменты и крики «браво!», взорвавшие тишину, когда он закончил петь.

64

Воздух был пропитан влагой. Войдя в полутемную гостиную, чтобы проверить, правильно ли работают радиаторы, Тома не ожидал увидеть там Полин. Стоя возле окна, прижавшись лбом к стеклу, она смотрела на дождь. На одном из столов лежали неразобранные сумки с продуктами, хотя они с Шанталь вернулись из гипермаркета больше часа назад. Это не было похоже на Полин.

– У вас все в порядке?

Она вздрогнула. Доктор подошел ближе. – Вам нужна помощь?

Медсестра удивленно взглянула на покупки, на которые ей показывал Тома. Она совсем о них забыла.

– Простите. Оставьте, я сама все разберу.

– Вам скоро за сыном ехать.

Машинальным движением она взяла свертки и отнесла их на кухню. Доктор пришел ей помочь.

– Устали?

– Конец недели…

Тома прекрасно понимал, что дело в другом, но не решался давить на медсестру.

Сложив молочные продукты в холодильник, Полин спросила:

– Доктор, вы не будете возражать, если я изменю свой график работы?

– Каким образом?

– Я хотела бы начинать и заканчивать позже.

– А как же Тео?

– Побудет у моей подруги подольше. В любом случае у меня нет выбора.

– Могу я узнать причину этих перемен?

– Теперь я буду приезжать сюда на общественном транспорте. У меня больше нет возможности тратиться на машину. Бензин, страховка, парковка возле дома – все это слишком тяжело для моего бюджета. Я собираюсь ее продать. Мне очень жаль, – добавила она с несчастной улыбкой, – я не смогу вас больше подвозить в центр города.

– Вы полагаете, это решит вашу проблему?

– Я вижу, к чему вы клоните. Но я не позволю вам сказать мне фразу, которую я меньше всего хочу услышать, потому что я повторяю ее себе двадцать раз в день каждый день. Тео растет на глазах, ему нужно покупать одежду, платить за аренду, так что вот она, эта фраза: «Полин, тебе не выкарабкаться. Тебе придется подыскать вторую работу, например официантки».

– Продайте мне свою машину.

– Что?

– Я покупаю у вас вашу машину.

– Шутите? Это не детская игрушка, с которой грустно расставаться.

– Я не путаю вашу машину с игрушкой. Прошу вас, продайте мне ее. Я все равно собирался покупать себе машину, я говорил вам об этом на прошлой неделе.

– Зачем вам эта рухлядь? Колеса изношены, масло я сто лет не меняла, и мне кажется, что-то не так с рулевым управлением.

– Теперь, когда вы разожгли мое любопытство этими неотразимыми аргументами, я абсолютно уверен, что мне нужна ваша машина. Просите за нее сколько хотите, мне плевать, я ее хочу. Это нелогично, согласен, но вы же знаете, что рассказывают о мужчинах и машинах…

– Вы ненормальный.

– Если будете себя хорошо вести, я вам ее одолжу. А также, поскольку я ваш директор, я приказываю вам брать с меня и постояльцев плату за печенье и все, что вы здесь готовите.

– С ума сойти, теперь я богата.

– Купите себе машину, и мы устроим гонки. У меня машина уже есть, настоящая маленькая ракета, которую бывшая хозяйка водила как на «Формуле-1». На победу даже не надейтесь.

– Нет, вы точно больной.

– От безлошадницы слышу.

От входной двери послышался голос, который прервал их препирательства.

– Извините, пожалуйста!

Тома высунул голову из кухни.

– Что случилось?

В холле, стоя навытяжку, ждал Ромен.

– Какие-то проблемы?

– Нет, месье, никаких. Простите, что помешал. Просто я хотел вас кое о чем попросить… Это касается моей девушки.

Пусть зрение у молодежи и острое, но со своего места Ромен вряд ли увидел, как доктор на секунду крепко зажмурился.

– Я надеялся, что мы встретимся, – нерешительно добавил он, – но случай так и не представился… а она ждет от меня ответа, желательно до завтрашнего утра.

– Если вы еще скажете мне, чего она хочет…

– Вы ведь доктор?

– Какой странный вопрос. Да, я врач.

– Вы рассказывали мне, что участвовали в гуманитарных миссиях за границей, так?

– Совершенно верно.

– Эмма учится на медсестру… – Ромен спохватился: – Простите, я сумбурно излагаю… Я забыл вам сказать, что мою девушку зовут Эмма. Для ее курсовой ей нужна консультация профессионала. Подробностей не знаю, но, когда я рассказал ей о вас, она очень заинтересовалась.

– Вы рассказали ей обо мне, и я ее заинтересовал?

Стараясь выглядеть как можно естественнее, Тома прислонился к стене. Ромен продолжил:

– Вы не будете возражать, если она вам позвонит и задаст несколько вопросов?

Тома постарался ответить как можно короче, поскольку у него внезапно перехватило дыхание.

– О’кей.

– Скажете мне, когда вам будет удобнее. Она надолго вас не задержит. Обещаю.

– Я подумаю.

– Класс! Она будет очень рада. Я увижусь с ней сегодня вечером и смогу ей об этом сообщить.

– Хорошо.

Ромен попрощался с доктором и прошел через этаж, чтобы выйти на улицу.

Тома услышал, как молодой человек сбегает по ступенькам, как хлопает входная дверь. Он даже услышал, как тронулась с места машина. Пытаясь привести свои мысли в порядок, доктор подумал, что для его возраста у него неплохой слух.

– Все в порядке?

– Я вас не затрудню, если брошусь под вашу машину? Или лучше подождать, пока она станет моей?

65

– Месье Селлак, я принял решение.

– То, что вы проявляете инициативу, – само по себе хорошая новость, Майкл.

– Я снова перееду на пост заводской охраны.

Уверенное выражение лица молодого человека очень обрадовало доктора.

Мужчины решили воспользоваться хорошей погодой и прогуляться по саду. Аттила носился во все стороны, навострив уши и держа нос по ветру, или нюхал землю, высунув язык. Тома уже почти не вздрагивал, когда зверь неожиданно выскакивал из кустов.

– Я говорю серьезно, – настаивал Майкл, стараясь и самого себя убедить, и доказать свою решимость доктору. – Я понимаю, что предстоит много работы, чтобы навести там порядок, но у меня все получится.

– Если вам понадобится помощь, обращайтесь.

– Я уже составил список того, что можно взять с завода для этих целей. Кажется, я видел банки с краской в одном из технических помещений.

Он немного помолчал и сообщил:

– Я также написал своему брату и матери.

– Замечательно.

– Не сомневайтесь, месье Селлак, когда-нибудь я обязательно возмещу вам расходы за всю еду, которую вы мне давали.

– Не переживайте по этому поводу. Вы мне ничего не должны. Я очень рад, что вы наконец-то решили выбраться из своего бункера. Вы продолжите петь, даже если не будете прятаться за бронированной дверью?

– Думаю, да. Реакция ваших постояльцев меня подбодрила.

Внезапно внимание обоих мужчин привлекло громкое мяуканье. Во второй раз оно прозвучало еще сильнее. Вне всякого сомнения, это был крик отчаяния. Ему ответил собачий лай.

– Это на берегу реки! – воскликнул Майкл и сорвался с места.

Тома побежал за ним. Мужчины со всех ног неслись через фруктовый сад, в то время как лай и отчаянное мяуканье становились все громче.

– Аттила, ко мне! – крикнул Майкл. – Не трогай кошек!

– Это должно было случиться рано или поздно…

– Если он им что-то сделает, ваша постоялица никогда мне этого не простит.

Мужчины мчались к берегу. Тома уже представлял себе самое худшее. Пусть он и не верил, что Аттила способен проявить агрессию к котятам, но всерьез опасался, как бы их перепуганная мать не выцарапала псу глаза, защищая своих малышей…

Тома и Майкл бежали зигзагами, огибая фруктовые деревья, перепрыгивая через кучи сухих веток. Судя по доносящимся звукам, напряжение между животными нарастало.

Однако, когда они выбежали к реке, ситуация оказалась совсем не такой, как они себе представляли. Кошка мяукала изо всех своих сил, пес лаял, но оба делали это, глядя на котенка, упавшего в воду. Малыш тигрового окраса, уцепившись за столб причала, пытался сопротивляться течению.

Его братья и сестры наблюдали за происходящим с берега, прячась за своей беспомощной матерью. Аттила не решался ступить на причал. Внезапно силы котенка иссякли, и его подхватило течение. Мать подошла к самой воде, пронзительно мяукая. Не раздумывая, пес бросился в воду в погоню за утопающим.

– Аттила! – крикнул Майкл, инстинктивно бросаясь следом за ним.

Котенку, уносимому течением, с трудом удавалось держать свою маленькую голову над водой. Его отчаянный писк становился все слабее.

Аттила плыл, медленно сокращая разделяющее их расстояние. Майкл барахтался в холодной воде.

– Я не умею плавать! – завопил он.

Тома чертыхнулся и бросился ему на помощь. – Держитесь, не тратьте силы зря!

Обезумевший Майкл лупил руками по воде, вытянув шею в сторону своего удаляющегося друга.

– Мой пес!

– Он прекрасно справляется.

Тома быстро добрался до молодого человека. Ренонс была довольно глубокой – ноги не касались дна, а течение – стремительным. Доктор схватил Майкла за промокшую одежду и развернул к себе спиной, как его учили. Он вытащил его на берег у заводской пристани, куда их отнесло течением. Аттила уже скрылся из виду, котенка тоже не было слышно.

– Оставайтесь здесь, – велел Тома.

Он снял мокрую куртку, чтобы облегчить движения, и снова бросился в реку.

66

В ледяной воде Тома греб так быстро, как только мог, но все равно не успел спасти котенка. Пес сделал это до него. Доктор увидел, как Аттила схватил зубами малыша и поплыл к берегу. Пес тяжело дышал, вытянув шею, стараясь держать пострадавшего как можно дальше от воды. Тома следовал за ним в нескольких метрах, подбадривая голосом:

– Молодец, дружок, так держать! Берег уже близко, ты почти добрался.

В сгущающейся темноте, под холодным зимним ветром, мужчина, собака и котенок выбрались на берег. Все трое промокли до нитки, и никому не приходило в голову кого-то бояться. Котенок чихнул первым. Тома взял его на руки и погладил Аттилу.

– Дружище, ты первый пес в моей взрослой жизни, которого мне хочется расцеловать.

Вдали, выше по течению, Майкл звал свою собаку. Даже в самых проникновенных выступлениях в его голосе не звучало столько отчаяния. Тома сложил руки рупором и крикнул:

– Все в порядке, он со мной!

Доктор осмотрел котенка.

– Ну что, приятель, это приключение надолго отвадит тебя от воды, тебя и твоих родственников на несколько поколений.

Несмотря на стучащие от холода зубы, Тома снял свитер и расстегнул рубашку, чтобы прижать котенка к груди.

– Грейся. Теперь ты в безопасности, я отнесу тебя к твоей матери.

Тома и раньше произносил эту фразу, и на разных языках, но еще ни разу не говорил ее представителю семейства кошачьих.

Троица двигалась вдоль берега, возвращаясь к дому. Аттила кружил вокруг доктора, подпрыгивая, чтобы увидеть малыша. Время от времени, чтобы его успокоить, Тома останавливался и садился на корточки, давая ему возможность понюхать спасенного. Пес тут же принимался вылизывать трясущегося котенка, который был слишком измучен, чтобы хоть как-то реагировать.

Когда Тома проходил мимо завода, он услышал голоса, доносящиеся из фруктового сада.

– Мы идем, все живы! – крикнул он.

Пробравшись через пролом в заборе, он оказался в саду дома престарелых. Все ждали его с другой стороны. Кошка, ее малыши, Майкл, на спину которого Полин уже набросила одеяло, Элен и остальные постояльцы.

– Какая многочисленная группа встречающих!

– Ваши крики всех всполошили.

Майкл бросился к своей собаке.

– Вот кто настоящий герой, – сообщил Тома. – Если бы не его мгновенная реакция, малыш был бы обречен.

Доктор поставил котенка перед его матерью, которая, словно понимая, чем обязана собаке, позволила Аттиле подойти. Она мяукнула и принялась с урчанием вылизывать своего малыша. Конечно, она за него переживала. Если бы он не вернулся, ее огорчение, скорее всего, было бы не таким сильным, как человеческое. И все же. Глядя, как она радуется его возвращению, трудно было увидеть различие между материнскими чувствами животных и людей. Нам всем есть за кого бояться.

Потрясенная Элен приносила тысячи извинений собаке, утешая «своих» кошек. Доктор перевел дух и провел рукой по волосам.

– Все живы и здоровы. Правда, котенок получил переохлаждение. Полин, поможете мне устроить его на ночь возле радиатора? Мари-Лор придется еще немного поволноваться.

– Кто это Мари-Лор?

– Его мать.

– Кошку зовут Мари-Лор?

– А что? Собаку так вообще зовут Аттила.

– Правильно, а меня зовут Жан-Мишель, и это вроде бы никого не шокирует.

– Этот сад – настоящий зверинец, – заметила Шанталь. – Только посмотрите на этих прелестных котят. И пес, какой красавец!

Полин спросила у доктора:

– Вы знали, что мадам Тремельо разводит котят?

– Она их не разводит, они родились у матери, которую она приручила. Это не одно и то же. Думаете, я покупал сухой корм, чтобы самому его есть?

– Не так уж это и глупо… – задумчиво произнес Франсис.

– Что – есть сухой корм?

– Нет, разводить котят. Их можно продавать на ярмарке.

Засмеялась только Франсуаза. Полин подошла к доктору и пощупала его одежду.

– Вам нужно все это снять, иначе простудитесь…

– Ого, становится жарко! – оживился Франсис. – Медсестра хочет раздеть доктора!

– Это напоминает мне одну скверную книгу, которую я недавно прочла, – сообщила Элен.

– Дети, да и только, – улыбнулась Полин. – Скажите, доктор, раз уж мы об этом заговорили и вы знаете маленькие секреты всех присутствующих, может, самое время предупредить меня, не разводит ли кто-нибудь еще из наших постояльцев зверюшек? Мне бы не хотелось наткнуться на аллигатора, когда я буду пылесосить.

Шанталь подняла руку:

– Не знаю, можно ли это назвать разведением, но речь идет о муравьях. Один из них приходит ко мне каждый день и обожает плавать в моем чае. В это время года я вижу его реже. Наверное, потому что холодно. А так мы неплохо ладим.

– Если им холодно, можешь связать им кофты! – воскликнул Франсис.

Теперь котенок свернулся клубочком у живота своей матери, которая сидела, закрыв глаза и громко урча. Пес держался рядом, виляя хвостом.

Шанталь проворчала:

– Иногда ты бываешь таким глупым, Франсис. Муравьи не носят кофт.

– Так они и плавать не умеют! Каждый раз ты пьешь чай с дохлым муравьем в чашке!

67

Услышав стук в дверь, Тома решил, что кто-то из жильцов забыл ключи. Он открыл, готовясь встретить его шуткой, но на пороге стоял не молодой человек. Это была Эмма.

– Здравствуйте, я девушка Ромена. Вы доктор Сел-лак?

Ему удалось лишь утвердительно кивнуть.

– У нас с вами назначена встреча. Вы помните?

Он снова молча кивнул, как осел.

– Спасибо, что согласились уделить мне немного вашего времени.

Тома был в панике. Он готовился к звонку. Даже с этой мыслью ему было сложно свыкнуться, но у него получилось. Он работал над своим голосом, интонациями, представлял, какими могут быть вопросы, готовил ответы. Он советовался с Полин и даже с Франсисом. Упорно тренировался, словно спортсмен высшей лиги, готовящийся принять участие в мировом первенстве по телефонным разговорам.

С обеда его напряжение начало расти. Он старался себя чем-то занять, лишь бы не думать о приближающемся времени звонка, но это не мешало ему все чаще смотреть на часы. Он догадывался, что разговор будет непростым. Он знал, что беседовать со своей дочерью, как с совершенно незнакомым человеком, ему будет невыносимо трудно, что придется разыгрывать целый спектакль. И она ни в коем случае не должна была догадаться ни о том, что предшествовало поднятию занавеса, ни об истинной личности автора. И вот теперь она стояла перед ним, разрушив все его планы. Дети часто так делают.

Вживую исполнять «арию доктора» перед совершенно особой слушательницей – совсем не то что по телефону. Тома уже не мог довольствоваться лишь тщательно отработанным голосом. Теперь он превращался в канатоходца, а Эмма со своего места не должна была заметить ни тонкого каната, служащего сценой, ни глубины пропасти, открывающейся внизу.

– Разве вы не должны были мне позвонить?

– Поскольку Ромен все равно возвращался домой, я решила, что будет лучше переговорить лично. Я очень рада знакомству.

– Я тоже…

– У вас странный голос. Вы простудились? Если вы заболели, я знаю одного хорошего доктора!

Она рассмеялась. Так она смеялась, когда была не очень уверена в себе и пыталась это скрыть. В эту секунду к ним присоединился Ромен.

– Здравствуйте, месье. Вижу, она меня даже не подождала. Полагаю, вы уже познакомились?

– Да, все в порядке! – ответила Эмма.

– Не отнимай у доктора слишком много времени.

Молодые люди поцеловались прямо перед носом у Тома, крупным планом. Канат эквилибриста был тоньше некуда, а дно пропасти усеяно острыми камнями.

Заходя в дом, Эмма пристально взглянула на доктора.

– Мы никогда раньше не встречались? Ваше лицо мне как будто знакомо…

– Навряд ли.

– Может, вы читали лекции в нашем училище?

– Нет, не имел чести. Идемте в мой кабинет, там нам будет удобнее.

* * *

Когда они расположились, Тома отметил про себя, что они находятся как раз под той комнатой, где хранились все детские воспоминания его собеседницы. Главное – не думать об этом.

– Итак, нас попросили сделать курсовую по одному из аспектов медицинской практики. Другие выбрали различные виды частной практики, больницы, скорую помощь или прочее в этом роде, но, когда Ромен рассказал мне, что вы работали в зонах конфликтов, я тут же подумала: вот что самое интересное! Тем более что у меня есть на то личные причины…

Тома едва осмеливался на нее смотреть. Столько месяцев он боялся, что она его заметит, любой ценой избегал встречаться с ней лицом к лицу. Ему казалось, что стоит Эмме перехватить его взгляд, как она сразу догадается обо всем, что он от нее скрывает. На этот раз он не мог спрятаться ни за каштаном, ни за пластиковым растением, ни за столбом. Контакт был прямым.

Девушка развернула список вопросов.

– Вы не возражаете, если я буду записывать все на свой телефон?

– Пожалуйста.

Из всех сюрреалистических ситуаций, которые доводилось переживать доктору, эта была хуже всех. Двое людей беседуют. Для одного – это банальная встреча. Для другого – решается судьба. Головокружительный контраст. А пока мозг доктора пребывал на грани взрыва, пальцы Эммы машинально теребили кончики шейного платка.

– Первый вопрос: в каком возрасте вы решили стать врачом?

Тома предвидел этот вопрос и решил, что ответит что-нибудь стандартно-сентиментальное типа: «Мы не выбираем такие профессии, они сами нас выбирают». Наивный глупец. Как можно говорить такими шаблонами с родной дочерью?

– Сейчас уже не вспомню, сколько мне тогда было лет, но прекрасно помню сам момент. Во время одного семейного обеда моя бабушка упала со ступенек террасы и сломала себе шейку бедра – в ту пору я еще не знал, что это такое. Прекрасный солнечный день внезапно обернулся трагедией. Впервые, среди столпившихся вокруг нее взрослых, я увидел эту обычно сильную и веселую женщину лежащей на земле и плачущей от боли. Я до сих пор помню ее лицо, залитое слезами… И в душе, как и тогда, поднимается чувство протеста. Я бы все отдал, чтобы облегчить ее страдания. Я бы очень хотел иметь такую власть. Я не мог выносить свою беспомощность перед ее болью. Мне показалось, что ей стало лучше, когда она взяла за руку какого-то типа в белом халате, приехавшего чуть позже. Думаю, все началось с этого.

Взгляд Эммы посерьезнел. Тома начал опасаться, как бы она не вспомнила об их первой встрече.

– Второй вопрос: в какой момент вы приняли решение уехать из страны, чтобы работать в гуманитарной миссии?

Над пропастью сгустился туман, и канатоходцу стало еще сложнее удерживать равновесие. Она только что спросила его, почему он уехал. В его сознании этот вопрос неизбежно влек за собой другой: как он мог бросить ее мать? Тома сделал над собой огромное усилие, чтобы думать только о формальной стороне ответа. Он отбросил в сторону чувства, словно свору диких псов, пытающихся его разорвать.

– Многие мои однокурсники рассматривали медицину прежде всего как способ хорошо устроиться в жизни. Я, наверное, был наивен, поскольку для меня главным было помогать тем, кто больше всего страдает. Репортажи о народах, истерзанных войнами, никогда не оставляли меня равнодушным. Я не представлял, как останусь здесь, где питьевая вода льется из любого крана, где еда продается на каждом углу, тогда как в других местах все было иначе. Я не смог бы жить так хорошо, пока другие люди умирали. Мне было чуть больше двадцати, и я подумал: если останусь здесь, то моя работа сведется к тому, чтобы делать всем подряд прививки, которые эффективны лишь для банковских счетов лабораторий, либо выписывать противотревожные препараты людям, которые меньше копались бы в себе, столкнись они с настоящими проблемами. Поэтому, не понимая толком, во что ввязываюсь, я завербовался туда, куда никто не хотел ехать.

Тома никогда еще не видел свой пройденный путь так ясно. Его слова настолько впечатлили Эмму, что она изменила свой третий вопрос.

– Куда вы отправились в первый раз?

– В Африку. Восемь месяцев на севере Нигерии, возле границы с Камеруном. Лагерь беженцев из пяти разных стран. Более шести тысяч людей на маленьком пятачке земли. Нас было всего тридцать врачей. В день умирало по пятьдесят человек. Вначале я каждую ночь помогал военным рыть могилы. Под конец братские могилы зарывали бульдозерами, чтобы избежать распространения болезней.

– Вы были к этому готовы? Я хочу сказать, ваше желание помогать давало вам силы вынести все это?

Этого вопроса не было в списке.

– Я продержался до конца своего назначения. Но я не могу сказать, что выбрался из этого невредимым.

– У вас не было желания остановиться, вернуться домой, чтобы выписывать медицинские справки школьникам или делать прививки от гриппа?

– Моя совесть мне бы этого не позволила. Во всяком случае, так я долгое время думал. Сейчас, по прошествии времени, я могу признать, что свою роль тут сыграла немалая доля гордыни. Я бросил все, чтобы уехать. Оставил любимых людей, громко заявил, что еду спасать вдов и сирот. Не мог же я вернуться год спустя, отказавшись от всех идеалов, что так громко декларировал. В двадцать лет трудно признавать собственные слабости.

– Возможно ли снова вернуться к обычной жизни после подобного опыта?

– Не совсем. Это меняет твое восприятие жизни и приоритеты…

Эмма вернулась к списку.

– Прошу меня извинить, я знаю, что мои вопросы несколько наивны, учитывая все, что вы мне рассказываете, но это нужно для курсовой.

– Нет проблем.

– Как вы считаете, какие качества необходимы врачу в гуманитарной миссии?

Тома не смог сдержать улыбки:

– Изрядная доза легкомыслия, тонны идеализма и никаких серьезных привязанностей.

– Сколько времени вы там проработали?

– Около двадцати лет.

– Почему решили прекратить?

Первый ответ, который пришел на ум Тома, состоял из двух слов: «Из-за тебя».

Канат, на котором держался эквилибрист, содрогнулся. Однако было бы несправедливо взваливать на Эмму ответственность за свое возвращение. Истинная причина крылась гораздо глубже. Сидя напротив своей дочери, Тома смог наконец ее озвучить:

– Мне больше нечего было дать людям.

Его взгляд затуманился.

– Доктор, мне не хочется вас расстраивать, это всего лишь курсовая, а мне кажется, что мои вопросы разбередили вам душу.

– Нет, Эмма, продолжай. Я хочу тебе помочь. Возможно, мой опыт тебе пригодится. Особенно если ты интересуешься медициной. Скажи мне, почему ты решила лечить людей?

– Я? Я не хочу прожить жизнь зря. Чтобы приносить людям пользу, я сначала хотела быть учительницей, потом поваром, но, как только я поняла, что такое медицина, это стало единственной моей целью. У меня нет особых способностей, поэтому я буду медсестрой, но меня это вполне устраивает. Отец считает, что я создана для этого, а мать говорит, что мой выбор ее не удивляет…

– Твои отец и мать так говорят?

Кто-то выстрелил в ногу канатоходца. Он зашатался. Если бы птицы могли ему помочь, это было бы здорово. Но птицы никогда не спасают эквилибристов. Те должны сами удержаться либо упасть. Не поддаться страху или умереть.

– Могу я вам задать последний вопрос?

Когда Тома пытался представить, какой будет их беседа, он не предполагал, какое влияние на него окажет присутствие дочери. Он явно недооценил ее способность подталкивать его к искренности, а также риски, которым он из-за этого подвергался. Но какое это сейчас имело значение? В конце концов, так даже было лучше, по крайней мере по двум причинам. Отвечая с открытым сердцем, он ей помогал, а то, что для этого ему приходилось заглядывать в самые потаенные уголки своей души, шло на пользу самому Тома. Неожиданно оба оказались увлечены побуждавшей к взаимной откровенности беседой, которая что-то меняла в каждом из них. Идеальное равновесие.

Вначале Тома опасался, что разговор затянется и он чем-нибудь себя выдаст. Теперь он со страхом ожидал окончания их встречи. Неважно, отцом он был для нее или совершенно посторонним человеком, – у них с Эммой получился абсолютно искренний диалог.

– Можешь задавать мне любые вопросы. Но позволь прежде кое о чем тебя спросить. Ты тоже планируешь работать в гуманитарной миссии?

– Мне бы очень этого хотелось. Я во многом разделяю ваши взгляды на жизнь, но, если даже такой крепкий мужчина, как вы, был настолько потрясен, возможно, мне придется поискать себе что-нибудь другое. Как вы думаете? Скажите мне честно. Если бы я была вашей ученицей, какой совет вы бы мне дали?

«Если бы я была вашей ученицей…» Почему не «если бы я была вашей дочерью…»?

– Ты гораздо сильнее и рассудительнее, чем я был в твоем возрасте. В наши дни гуманитарные организации имеют значительно лучшее обеспечение и управление, чем в мое время. Не обращай внимания на мои страхи и усталость. У меня свои пределы. Слушай только себя.

– Жалеете ли вы, что уезжали на столько лет?

– Ужасно нелегко в этом признаваться, особенно человеку, с которым только-только познакомился. Однако несмотря ни на что, я не жалею ни секунды. Без этого я никогда бы не узнал, чего стоит жизнь.

Эмма слегка наклонила голову – так, как когда она была взволнована, но не хотела этого показать. Она опустила глаза и прикусила губу.

– Мои ответы заставили тебя задуматься?

– Еще как. Я шла сюда из-за своей курсовой, для меня это была просто обязаловка. И вдруг встретила вас. И теперь мне не кажется, что я зря трачу свое время. Я учусь, впитываю. У меня такое ощущение, что мы давно знакомы.

– Ты не имеешь никакого представления о том, кто сидит перед тобой, Эмма.

Доктор ощутил, как в нем поднимается волна эмоций. Чтобы она не накрыла его, Тома спросил:

– Какой твой последний вопрос? Ну да, мы еще не обсуждали зарплату…

– Это я смогу найти в интернете. Я бы хотела затронуть более личную тему, если вы не возражаете.

– Если мой жизненный опыт будет тебе полезен, милости прошу.

– Ваш отъезд повлиял на вашу семейную жизнь? На этот раз отвечающему канатоходцу предстояло уложиться в тот короткий промежуток времени, пока длится его падение, поскольку он сорвался вниз.

Тома выдохнул, пытаясь разобраться в себе.

– За все эти годы я повстречал огромное количество людей. Даже здесь, в этом доме престарелых. Пациенты, отчаявшиеся бедняги, медицинский персонал… Даже когда привязываться нельзя, все равно привязываешься к людям. Между мною и теми, среди кого я жил, особенно в последние годы в Индии, возникли очень крепкие узы.

Он помолчал.

– Твой вопрос не так прост. Если ты имеешь в виду, лишил ли меня любви мой отъезд, я отвечу «нет». Даже наоборот. Если ты хочешь знать, помешало ли мне это создать семью в классическом смысле этого слова, я отвечу «да», поскольку, хоть родственники у меня и есть, собственной семьи я не создал.

Взволнованная Эмма отключила диктофон.

– У меня есть все, что нужно. Спасибо за вашу искренность.

Доктор спросил ее без обиняков:

– Ромен тебе дорог?

Девушка подняла глаза, но, похоже, вопрос ее не шокировал.

– Да.

– Ты чувствуешь, что это серьезно, что он, возможно, твоя вторая половинка?

– Все больше и больше.

– Тогда я осмелюсь дать тебе один совет, Эмма. Спроси себя, готова ли ты больше никогда не видеть Ромена, ради того чтобы поехать помогать людям. Если ты не раздумывая ответишь «да», тогда уезжай, иначе рано или поздно ты начнешь его упрекать за то, что он тебя здесь удержал. Но если у тебя появится хоть малейшее сомнение, оставайся с ним. Создайте семью. Помогайте друг другу. Любите друг друга. Посвяти себя этому. Отказаться от испытания, для которого ты не создана, – это не трусость, а мудрость. Никогда не стыдись обходить препятствие, которое тебя разрушит. И не волнуйся, твое желание лечить и поддерживать людей можно осуществить, где бы ты ни находилась, ведь даже если на другом конце света кто-то страдает сильнее остальных, помощь требуется всем и везде. Выбери свое сражение. Это лучший способ его выиграть. И никогда не забывай о себе. Счастливые люди способны исцелить больше народу, чем одинокие.

68

– Алло? Простите за беспокойство, я позвонил в квартиру мадемуазель Шоплен?

– Доктор, это мобильный телефон. Я всегда отвечаю на звонки сама, если только у меня его не украли.

– Как вы узнали, что это я звоню?

– Вы внесены в мой список контактов.

– Волшебница! Вы просто волшебница! Я бы никогда об этом не догадался, если бы не знакомство с вами.

– Если бы мы с вами не были знакомы, вас бы не было в моем списке контактов, и я бы даже трубку не сняла.

– Простите, что звоню в столь поздний час…

– Нет проблем. Я все равно сейчас глажу белье. Тео спит. У меня, правда, тоже глаза слипаются. Так что, если услышите громкий вопль, значит, я перепутала утюг с телефоном. Тем хуже для моей щеки.

– Это первый звонок, который я делаю со своего мобильного.

– Надеюсь вы не станете, как Франсис, называть меня мамой?

– Ни в коем случае.

– И это означает, что…

Доктор перебил ее:

– Я видел Эмму.

– Мне казалось, что вы не собираетесь ехать в город сегодня вечером?

– Она сама приехала. Вместо звонка заявилась прямо ко мне на порог.

– Представляю… Вы же терпеть не можете сюрпризов. И как все прошло?

– Она задавала мне вопросы. Мне не удалось выдать ей то, что я репетировал, но все было замечательно. Мы оба были взволнованы. Меня это потрясло до глубины души, и многое всплыло на поверхность…

– Вау! Месье Кро-Маньон соблаговолил поведать о своих чувствах! Вам кто-то угрожает? Вам осталось жить один час? И вы решили позвонить мне! Какая честь!

– Что за чушь вы несете! Я ничего не понимаю.

– У вас странный голос. Доктор, с вами все в порядке?

– Лучше с тех пор, как я обнаружил у вас бутылку с какой-то дрянью, которую вы добавляете в блинчики.

– Вы ее выпили?

– Там еще немного осталось. Зато я допил ром. Вы все равно не знали, что с ним делать. Но давайте договоримся: я запрещаю вам спать с мужчинами или продавать почку, чтобы купить бутылку. Я верну вам деньги.

– Поверить не могу: вы напились!

– Герои тоже пьют, когда чувствуют себя несчастными.

– Вы чувствуете себя несчастным? Но вы ведь только что сказали, что с Эммой все прошло хорошо.

– Вы можете себе представить, как целый час разговариваете со своим ребенком, который даже не подозревает, кто вы такой на самом деле, и признаетесь ему в таких вещах, о которых никогда никому не говорили, даже себе, но при этом не можете ему сказать, кто и что он для вас? Кошмар. Она сидела передо мной, она меня слушала, а я не мог признаться, как много она значит для меня.

– Доктор, если вам нужно, за консервами есть еще бутылка коньяка. Кажется, хорошего. Это был прощальный подарок мэрии вашему предшественнику, но, когда коньяк доставили, след его уже простыл.

– Я больше не хочу пить, Полин. Больше никогда.

Слушая тягучий, заплетающийся голос доктора, Полин с трудом сдерживала смех. В трубке раздался странный шум, затем он продолжил:

– Именно так. Могу вам признаться, что я был законченным алкоголиком, жалким человеком, готовым предать всех своих друзей за глоток пойла. Это длилось три часа. Но сейчас – все! Я решил завязать. Я буду держаться. Говорю вам это глаза в глаза…

– Мы разговариваем по телефону, доктор.

– Плевать. Клянусь вам, что сойду с этой кривой дорожки. Путь будет долгим, но я знаю, у меня получится. А вы, Полин, даже если я буду вас умолять, даже клянчить алкоголь на коленях, не поддавайтесь.

Медсестра прыснула.

– Доктор, мне очень жаль, но я не смогу приехать, чтобы уложить вас в постель. Я должна остаться с Тео.

– Зачем укладывать меня в постель? Испорченная женщина! Похотливая медсестра! Вы что, сговорились с Франсисом?

– Доктор, послушайте. Идите и ложитесь спать. Вытяните ноги, переваривайте алкоголь, а я приеду завтра утром пораньше, после того как отведу в школу Тео.

– Хорошо, мадам. Поцелуйте от меня своего сына.

Полин услышала в трубке звук падающего предмета, затем испуганный вопль доктора:

– Да что на нее нашло? Помогите, меня схватила кошка!

69

– Вы говорили, что они будут раздумывать несколько месяцев…

– Я был в этом уверен. Ничего не понимаю.

Тома снова пробежал глазами официальное письмо, чтобы убедиться, что не пропустил никакой важной информации.

– Они даже не спрашивают моего мнения и не просят прислать им отчет. До новых распоряжений я все-таки здесь директор!

– Откуда приедет с проверкой эта женщина?

– По всей видимости, из городской комиссии по социальным вопросам.

– И чем нам это грозит?

– Не знаю, Полин. Если они решили кого-то прислать, значит, критика бывшего директора нашла свой отклик. Возможно, идея закрыть наш дома не кажется им такой уж немыслимой.

– Представляете, каким это будет стрессом для наших старичков? Это же психологическая травма для каждого! Чего они к нам пристали? Мы никому здесь не мешаем. Сидим себе спокойно между свалкой и старым заводом – как символично! Никто сюда не забредает, даже на машине…

– Мы стоим денег, Полин, и, если по возвращении из Индии я правильно понял обстановку, здесь каждый старается урвать отовсюду, откуда только можно.

Медсестра устало махнула рукой.

– Меня уже ждут постояльцы. Пора помогать им приводить себя в порядок.

Она направилась по коридору, но прежде, чем повернуть за угол, обернулась:

– Знаете, доктор, больше всего меня расстраивает не то, что я потеряю работу и буду вынуждена уехать. Я люблю это место. Но еще больше я люблю этих людей. Я привязалась к нашим старичкам. Я люблю слушать их глупости. Мне нравится смотреть, как они грызутся друг с другом, при этом беспокоясь друг за друга. Я люблю, когда мой сын расспрашивает их о том и о сем, я обожаю слышать его смех, когда он играет в саду с собакой. И мне очень нравится сидеть с вами на берегу реки. Наверное, это глупо, но здесь я себя чувствую как в семье, которой не сумела создать.

Тома сделал ей навстречу несколько шагов.

– Я вас понимаю. Мне тоже есть что терять. Я не ожидал, что найду здесь так много. Я уже не представляю себя без вас. Мне будет не хватать каждого, даже Майкла и Ромена, которые не имеют права здесь находиться. Но к счастью, еще не время паковать чемоданы. Это всего лишь инспекция. Кстати, мне это напомнило похожий случай в небольшом лагере в Юго-Восточной Азии…

– И что тогда произошло?

– Они хотели нас переселить, чтобы было проще доставлять продукты. Приехали инспекторы, которые в итоге приняли решение оставить нас на месте.

– И почему они так решили?

– Мы заставили их поверить, что три четверти беженцев нетранспортабельны или очень заразны.

В глазах медсестры промелькнул огонек.

70

Полин и Майкл копали землю под огород. Каждый начал со своего края и постепенно продвигался вперед, размеренно взмахивая лопатой. Элен, укутанная в пальто, с лицом замотанным шарфом, сидела в плетеном кресле, болтая с ними и поглядывая на кошек, резвившихся неподалеку.

– Хорошо, что земля влажная, – заметила медсестра, – иначе у меня не хватило бы сил копать на два штыка. А вы, Майкл, справляетесь?

Молодой человек ответил, не останавливаясь:

– Работы по обустройству моего нового жилья привели меня в форму. Если вы устали, мадам Полин, я могу доделать сам.

Медсестра приподняла прядь волос тыльной стороной руки.

– Прошу вас, перестаньте называть меня «мадам». Когда вы так говорите, мне кажется, что мне восемьдесят лет. Или что я содержу публичный дом.

– Мне будет восемьдесят в следующем году, – тут же отреагировала Элен. – Я бы предпочла иметь ваш возраст и быть хозяйкой борделя.

– Ваши дети не приезжали к вам в этом месяце? – спросила Полин.

– У них каждый выходной встречи со строителями. Работа идет полным ходом. Если мне повезет, я отмечу свое восьмидесятилетие вместе с ними в новом доме.

Полин воздержалась от комментариев и продолжила копать.

При первом выстреле Аттила удрал словно заяц, а кошки бросились врассыпную. Элен, придя в себя, проворчала:

– Снова этот Франсис со своей проклятой пушкой… Вечно он всех пугает. Представляете, если кошки, пес и я одновременно получим инфаркт?

Тома вышел из дома и направился прямиком к фруктовому саду. Пройдя между голых деревьев, он обнаружил Франсиса на своем обычном месте. Но на этот раз он был не один: Ромен и Тео стояли по бокам. Малыш не скрывал своего восторга, молодой человек был возбужден ничуть не меньше.

– Добрый день, господа! – крикнул доктор.

Затем добавил, обращаясь к Ромену:

– Я видел, как вы с Тео вышли, и, когда услышал выстрел, испугался, что вы можете оказаться на линии огня.

– Мы встретили месье Ланзака, который готовился к стрельбе. Он предложил мне попробовать. Мне всегда этого хотелось…

– Мне тоже! – сгорая от нетерпения, воскликнул Тео.

Франсис успокоил доктора:

– Не волнуйтесь, я привык учить молодежь и всегда соблюдаю правила безопасности.

Полковник продолжил объяснения, предназначенные молодому человеку.

– Это затвор, а это предохранитель…

Внимание доктора тут же привлек один момент. Пусть месье Ланзак давно уже был не молод, его четкие и уверенные движения вовсе не были движениями старика. Пальцы скользили от одной детали ружья к другой без намека на дрожь.

Закончив объяснения, Франсис протянул оружие Ромену.

– Всегда направляй ствол либо к мишени, либо к земле. Целься в банку справа. Левую оставим для Тео. Каждый из вас получит по патрону.

Молодой человек кивнул и приложил винтовку к плечу.

– Поставь ноги как можно устойчивее. Дыши ровно. У тебя не игрушка в руках. Это ружье может убить человека с шести сотен метров.

Ромен старательно прицелился.

– Зажми приклад между щекой и плечом, словно твоя подружка тебя ласкает, а ты ее обнимаешь.

Тома удивился такому сравнению.

– Прицеливаешься, задерживаешь дыхание, нажимаешь на спуск.

– О’кей.

Ромен сконцентрировался под взглядом троицы, держащейся в отдалении.

Не успел прогреметь выстрел, как банка со звяканьем закрутилась.

– Браво, молодой человек! Неплохо для первого раза. Вы ведь стреляли в первый раз?

– Когда я был маленьким, на ярмарке…

– Холостые не в счет. Если ты понимаешь, о чем я… – подмигнул он. – Добро пожаловать в мир мужчин. А теперь верни мне оружие и иди, возьми себе банку на память.

Довольный Ромен направился к откосу. Тома показалось, что молодой человек покраснел, услышав намек Франсиса. В его возрасте он бы отреагировал так же, хотя уже был отцом ребенка, о существовании которого не подозревал.

Осторожно, стараясь не повредить спину, Полковник наклонился, чтобы проинструктировать Тео.

– Дружок, я позволю тебе выстрелить, но ты должен мне пообещать, что будешь четко выполнять мои указания. Ты меня понял?

Парнишка кивнул, не сводя глаз с ружья. Он протянул руки, чтобы его взять.

– Ты самый юный стрелок из всех, кого я когда-либо обучал, – добавил Франсис. – Твоей матери вряд ли понравится, что ты упражняешься с таким оружием, но лучше тебе сделать это сейчас с профессионалом, чем позднее с какими-нибудь балбесами. Ладно, пусть лишит меня лимонного печенья.

Тома подошел ближе.

– Вы уверены, что опасности нет?

– За кого вы меня принимаете, док? Он ничем не рискует, ну, разве что получит воспоминание на всю жизнь.

– Если можно, обойдитесь без своих игривых намеков…

Когда мальчик положил руки на оружие, его глаза округлились.

– Бери его. Оно еще не заряжено.

Тео чуть не выронил ружье, таким оно оказалось для него тяжелым.

– Что, тяжело?

Ребенок кивнул, но не выпустил его из рук, стараясь не ударить в грязь лицом.

– Делай как Ромен, приложи его к плечу.

Полковник приподнял конец ружья, чтобы помочь мальчику.

Тома наблюдал за происходящим со смешанным чувством нежности и клинического любопытства. Старый самец обучал юнца. Один хотел передать знания, второй – их получить. Сейчас между ними установилось особое доверие. Так могли себя вести отец с сыном. Однако между Полковником и Тео не было никаких родственных связей.

Вернулся Ромен, размахивая своей консервной банкой, как трофеем.

– Красиво получилось, правда?

– Ничего не скажешь, хорошая работа, – отозвался Полковник.

Затем старый военный обратился к мальчугану:

– Теперь, когда твой коллега покинул зону маневров, сделав свой первый выстрел, – Франсис подмигнул доктору, который только вздохнул, – настала наша очередь! Ты все понял, Тео? Прижимаешь приклад к щеке и держишь. Прицеливаешься, задерживаешь дыхание и стреляешь.

Ребенок уже целился.

– Я заряжу тебе ружье, – произнес полковник, ловко орудуя пальцами.

Нетерпение Тео было осязаемым.

– Спокойно, молодой человек, – утихомирил его полковник. – Торопиться в этом деле нельзя. Это оружие. Опасное для жизни. Известно ли тебе, что присутствующий здесь доктор получил пулю в ляжку?

Лишь такая важная новость могла отвлечь мальчика от мишени. Ребенок поднял восхищенный взгляд на Тома.

– Не смотри на меня так, дружок, – ответил он. – Достаточно того, что твоя мать считает меня героем… Просто скажи себе, что я тоже был гусеницейподготовишкой, и ты бы наверняка вышвырнул меня с футбольного поля, учитывая то, как я играю.

– Это правда? – спросил Ромен. – Вы правда были ранены?

Полковник ответил вместо доктора:

– Он мог погибнуть! Если бы была задета бедренная артерия, он бы там и остался! Сейчас он стоит со скромным видом, но этот тип – настоящий авантюрист. Он презирал опасность, подвергал себя бессмысленному риску. Его расстреляли, когда он помогал невинным людям пересекать границу.

– Чушь собачья!

– Вы схлопотали пулю, да или нет?

– Да, но это было случайностью. В этом не было ничего героического.

Смех Полковника прервался, когда он снял ружье с предохранителя.

– Шутки в сторону, Тео. На этот раз все по-настоящему.

Ребенок ждал, прищурив глаза, пока полковник поддерживал оружие, помогая ему прицелиться.

– Постарайся, дружок. Это мой последний патрон. Я счастлив, что он достался тебе.

На этот раз кровь из носа у Тео не потекла. Зато потекли слезы из глаз Франсиса.

71

– Вам нужно встать кучнее, иначе не все попадут в кадр, – сказал Ромен, обращаясь к группе.

С Аттилой сложностей не возникло. Сделав уши торчком, он смирно сидел у ног своего хозяина.

– Дом сзади нас виден? – спросил доктор.

– Проблема не в этом. На фотографии, которую вы мне показали, ваши друзья улыбаются гораздо искреннее вас.

Тома подбодрил постояльцев:

– Прошу вас, постарайтесь подумать о чем-нибудь приятном! Это нужно для снимка.

Тео, позировавший со своей дырявой консервной банкой, со знающим видом посоветовал:

– Нужно сказать «чи-и-и-и-з»!

Полин, стоявшая рядом с доктором, тихо сказала ему: – Мне достаточно для этого подумать о вас…

– Снова будете надо мной насмехаться.

– Даже на смертном одре я буду рыдать от смеха, вспоминая то утро, когда я разбудила вас после вашей пирушки. Вы лежали на полу в коридоре, в растерзанном виде, со спящей кошкой на спине…

– И это у меня, значит, нет ни капли жалости?

– Простите, мне очень стыдно, – ответила Полин, с трудом сдерживая смех.

Ромен проворчал:

– Доктор, я прошу прощения, но это не улыбка у вас на губах. Так у нас ничего не выйдет. А дама в коричневом пальто…

Тома повернулся к своей подопечной:

– Шанталь, прошу вас…

– Ненавижу фотографии, – недовольно произнесла старушка. – Неизвестно, куда они потом деваются. Я видела репортаж по телевизору, в котором предупреждали, что наши снимки крадут некие люди и размещают их в модных журналах, не выплачивая нам ни копейки.

Франсис расхохотался:

– Я готов купить журнал с твоей физиономией на обложке! Это будет скорее журнал о ремонте! С надписью: «До начала работ!»

– Если только ты не появишься на обложке журнала о собаках, изображая пуделя с голубым пучком на голове! – добавил Жан-Мишель.

Шанталь обернулась и смерила обоих мужчин убийственным взглядом.

– Не слушайте их, Шанталь, – вмешался доктор. – Они злые. Никто не будет воровать ваше фото. А если вы красиво улыбнетесь, я обещаю вам дать ответ на тот вопрос, стоимостью в миллион.

Все взгляды устремились к Тома в тот момент, когда Ромен уже нажал на кнопку спуска фотоаппарата.

– Вы правда знаете ответ? – жадно спросила Франсуаза.

– Вы нас не обманываете, док?

Элен напомнила:

– «Что опустошает бенуары и наполняет туалеты», семь букв?

– Ответ пришел мне в голову, когда я слушал концерт Майкла. А потом его голос унес меня в такие дали, что я об этом забыл.

– Скажите мне этот ответ, – взмолилась Шанталь. – Только мне, на ушко, остальные игру не смотрели.

– Мы тоже хотим знать! – возразил Жан-Мишель.

– Это из-за тебя выбило пробки! Мы бы сейчас уже все знали! – раздраженно ответила Шанталь.

– Сначала улыбаетесь, – заявил Тома, – потом я вам говорю.

– Это гнусный шантаж! – возмутился Франсис. Полин шепнула доктору:

– Как вы жестко ведете дела, однако! Может, вы надули меня с машиной?

Ромен сделал еще один снимок.

– Доктор, не жалуйтесь потом на свое лицо, я не могу ничего поделать! – сообщил он.

– Извините, Ромен. Так, все собрались, улыбнулись!

Третий снимок оказался удачным.

– Замечательно! – воскликнул Ромен. – Вы все здесь очень хорошо вышли.

– Можете собой гордиться, – весело сказала Полин доктору. – Шантажом вынудить улыбнуться несчастных стариков, мальчика, беженца и собаку, попросить увековечить все это молодого парня, которого вы незаконно у себя поселили, для того чтобы покрасоваться перед вашими индийскими друзьями… Наш герой не так уж безупречен!

– Вы забыли о медсестре, которая частенько бывает не в себе и выдает постороннего человека за отца своего сына перед директором школы…

– Хорошая мы парочка, не находите?

Тома и Полин от души расхохотались. Доктор подошел к Ромену:

– Спасибо за помощь. Боюсь злоупотребить вашим временем, но не могли бы вы помочь мне отправить снимок по электронной почте моему другу?

Ромен показал подбородком на группу, застывшую в ожидании за спиной доктора.

– Я-то с удовольствием, но, думаю, сначала они хотят получить ответ…

Обернувшись, Тома увидел решимость на лицах своих подопечных.

– Настоящая банда гангстеров! Вам не хватает только бейсбольных бит и мотоциклов «Харлей».

– Мы хотим знать! – потребовала Шанталь. – Семь букв, ни больше ни меньше.

Тома подчинился.

– Я нашел ответ, когда Майкл пел нам арию из оперы. Это стало очевидно. Речь идет об антракте!

Повисло молчание. Вдалеке крикнула птица. Тео произнес:

– Эта тухлая загадка правда стоит миллион? Тогда я миллиардер, потому что знаю таких вопросов целый воз. Знаете, что говорит Тото, когда встречает смурфика с зажженной петардой в заднице?

Полин быстро закрыла ему рот ладонью.

– Никто не хочет этого знать, милый. Никто. Никогда.

– Почему же? Мне очень интересно! – возразил Франсис.

72

На этот раз Тома услышал, как подошла Полин. Возможно, потому, что стих ветер, а может, потому, что он прислушивался в надежде, что она придет. Доктор подвинулся, чтобы освободить ей место на лавочке возле реки.

– К вечеру обещают дождь, – сообщила она.

– Поживем – увидим.

– Мне кажется, что кошки стали приходить сюда реже.

– Обжегшись на молоке, дуешь на воду…

– О’кей, я поняла, сегодня играем в пословицы. Реплика за вами.

До Тома дошло, что его ответы могут показаться слишком сдержанными, тогда как он был просто счастлив, что Полин сидит рядом с ним.

– Хорошо, что вы пришли, я очень рад вас видеть.

– Повадился кувшин по воду ходить, тут ему и голову сломить.

– Не вижу связи.

– На вкус и цвет товарищей нет. Счет сравнялся.

– Вам удалось с ними поговорить?

– Тише едешь, дальше будешь.

Полин вскочила с места и подняла руку в знак победы.

– Я выиграла! Со счетом 3:2!

Она принялась бегать вокруг лавочки, приветствуя воображаемую толпу и крича:

– Замечательный результат показала мисс Шоплен, победив легендарного Затейника…

– Ладно, Полин, я все понял, садитесь на место.

– Отныне, доктор, вы будете наказаны за каждую фразу, содержащую меньше четырех слов. Пора уже месье Кро-Маньону научиться общению.

Он на секунду задумался и спросил, старательно выговаривая слова:

– Удалось ли вам проинформировать наших постояльцев о визите инспекторши из социальной службы и подготовить их психологически?

Полин сделала вид, что утирает слезу.

– Как красиво, почти белый стих. Пещерный человек только что изобрел поэзию!

– Полин.

– Простите, доктор. Медсестра Шоплен докладывает. В соответствии с нашим решением, я поговорила с каждым наедине, пока помогала им с утренним туалетом.

– Как они отреагировали?

– Отнеслись к этой новости со всей ответственностью… и решили не сдаваться. Разумеется, они не хотят отсюда уезжать. Предложили свои идеи.

– Главное, чтобы глупостей не наделали.

– Давайте их все-таки выслушаем. Может, они придумают что-нибудь стоящее.

– Даже боюсь представить себе…

Словно кошка, играющая пробочкой на ниточке, Полин пыталась поймать ветку ивы, качающуюся над ней.

– Сегодня утром, когда я сюда приехала, у вас был обеспокоенный вид. Хотя пару раз вы улыбнулись, глаза оставались грустными. Какие-то проблемы?

– Вы очень наблюдательны.

– Особенно в том, что касается вас.

Искренность ответа обезоружила Тома.

– Я узнал о смерти одного знакомого из Индии, – признался он. – Старик, проживший удивительную жизнь. Он вынес столько страданий, чтобы в итоге умереть от инфекции.

– Простите. А я тут валяю дурака с этими пословицами…

– Смерть – проводник живущего. Это индийская пословица. Так что у нас 3:3.

– С вами и впрямь не все в порядке.

– Всякий раз, когда кто-нибудь из моих знакомых умирает, я размышляю о его жизненном пути и задаюсь вопросом, чему нас научила его жизнь.

– Вы так же можете учиться у живых.

– Это правда.

– И что вы вынесли из жизни этого индийского месье?

– Его звали Дарминдер. Учитывая то немногое, что мне о нем известно, я сделал вывод, что причиной нашей смерти зачастую становятся вовсе не опасные испытания. Мы не были с ним особо близки, но я знаю, что там сейчас все грустят. Это маленькое сообщество, очень дружное. Они заботятся о стариках.

– Как мы здесь.

– Там никому не придет в голову отправить своих родителей в дом престарелых.

– Думаете, нашим постояльцам есть на что жаловаться?

– Нет, благодаря вам.

– Вы тоже вносите свой вклад. Я считаю, что обстановка продолжает улучшаться. Все выглядят намного счастливее. Даже Ромен как будто привязался к этому месту.

– Ну и хорошо.

– А вы?

– Что – я?

– Вы привязались к этому месту?

– Буду откровенен, Полин: я пока не понял. Я вернулся во Францию, чтобы найти свою дочь, и вам лучше всех известно, к чему это привело. Я ее знаю, я за ней наблюдаю, я даже с ней разговаривал. Но не представляю, куда это меня приведет. Я никогда не был так близок к Эмме, как во время ее визита, но с тех пор меня не покидает ощущение, что я отдаляюсь от нее. Стало практически невозможно за ней следить. Ее присутствие ощущается повсюду, – через ее игрушки и парня, через мои мысли, – но при этом она остается недосягаемой.

Тома глубоко вздохнул.

– Не знаю, есть ли у нас с ней совместное будущее. Возможно, я появился слишком поздно, и не так, как следовало. Ее жизнь и то, как она меня воспринимает сегодня, мешают мне сказать ей правду. Мне кажется, я зашел в тупик. К чему все это приведет? Прошлого не изменить. В общем, я не знаю, что мне делать.

– Вы жалеете, что вернулись во Францию?

– Причины, побудившие меня покинуть Амбар, не оправдали моих надежд. Но здесь я нашел нечто неожиданное. То, в чем вы признались на днях в коридоре, заставило меня задуматься. Мне тоже нравится жить с вами, среди вас всех. Когда я сюда приехал, то первые недели постоянно мечтал лечь спать, а проснуться в деревне и скорее пойти к тем, кто мне дорог. И я ни в чем их не предам, если скажу сегодня, что я счастлив просыпаться здесь, даже на полу в коридоре, в положении кошачьей грелки. Думаю, что, сам того не зная, я нуждался в тех чувствах, которые испытываю здесь.

– Доктор, за всю свою жизнь я ни разу не видела, как люди умирают от голода, жажды или от пули, но я знала многих, кто умер от недостатка любви.

73

Подойдя к комнате Франсуазы, доктор в последний раз обратился к инспекторше:

– Должен вас предупредить, мадам. Вы увидите пожилых людей, жизнь которых была непростой. У некоторых она держится на волоске. Я не так давно сюда прибыл и сам был потрясен, увидев, какие они слабые. Здесь они переживают свои последние мгновения счастья, и переезд, скорее всего, убьет их. Я говорю не как директор, а как врач.

– Я приехала сюда, чтобы увидеть все своими глазами. Мы же не монстры какие-нибудь.

Тома сделал скорбное лицо и открыл дверь.

Мадам Кенон на славу потрудилась над своим образом. Она лежала на кровати вытянувшись, словно проглотила кол, натянув одеяло до подбородка. Лицо у нее было мертвенно-бледным – результат стараний Полин и Шанталь.

Тома на цыпочках подошел к ней и знаком пригласил инспекторшу к нему присоединиться.

– Вам повезло, она в сознании, – тихо произнес он.

Затем, наклонившись к уху Франсуазы, он громко крикнул:

– Мадам Кенон! К вам пришли!

Бывшая учительница, теперь-то уж точно оглохнув на некоторое время, и бровью не повела, проявив поразительное самообладание. Все было безупречно: потерянный взгляд, усталые движения, тяжелое дыхание.

Слабым голосом она спросила:

– Это один из моих учеников?

– Она была учительницей, – пояснил доктор посетительнице.

– Здравствуйте, мадам! – крикнула инспекторша как можно громче.

– О, это девочка? Как мило. Ты принесла мне рисунок?

– Она немного не в себе, – тихо уточнил Тома. – Это она еще в хорошей форме сегодня.

– Поцелуй бабушку Франсуазу, малышка.

Инспекторша застыла на месте. Доктор сделал приглашающее движение.

– Вы доставите ей удовольствие, мадам. Вы ведь работаете в социальной службе. Кому, как не вам, знать, до какой степени умирающие люди чувствительны к проявлению нежности.

Скрепя сердце, с трудом сдерживая отвращение перед трупным цветом бедной старушки, посетительница поцеловала ее краешком губ и тут же отпрянула.

– Жослен, это ты? Ты сделала уроки?

Доктор повел женщину к выходу.

– Нам нужно ее оставить, так как после сильного волнения она может стать буйной.

– Но вы же только что сказали, что поцелуй доставит ей удовольствие!

– Разумеется, но прежде, чем испытать радость, она проходит через определенную стадию. И лишь после всплеска неконтролируемой ярости к ней возвращается позитивное восприятие жизни. Успокойтесь, дорогая мадам, ваш великодушный жест не был бесполезен.

* * *

Войдя в следующую комнату, доктор с гостьей обнаружили Элен, отчитывающую своего плюшевого кота.

– Ты был плохим мальчиком. Я отрежу тебе уши, мерзкое животное!

Для полноты картины мадам Тремельо натянула всю свою одежду наизнанку.

– Чем она страдает? – спросила инспекторша, явно находясь под впечатлением.

– Поди разберись! В ее возрасте никто уже не хочет проводить серьезное обследование. Нам приходится просто наблюдать за развитием болезни, пожирающей ее мозг. Роль мадемуазель Шоплен в данном случае очень важна. Она регулярно играет с пациентами в скрэбл. Увы, мадам Тремельо больше не допускается к этой игре.

– Почему?

– Она ест буквы. На днях чуть не умерла, оттого что в горле у нее застряла «Е».

– Бедняжка.

Когда доктор закрывал дверь, Элен грозила своему коту самым толстым томом романа «Мой любимый начальник».

* * *

Визит продолжился в комнате Жан-Мишеля, которого инспекторша – чувствовавшая себя в этом заведении все менее комфортно – обнаружила лежащим на полу в трусах, прижавшись носом к стене, в которую он уставился невидящим взглядом. Натянув на руки носки, он тихонько – и фальшиво – напевал оперные арии. Выходило у него несравненно хуже, чем у Майкла.

– А с этим что?

– Это месье Феррейра, у него особый случай. Я такого раньше никогда не видел. Если его просят перестать петь, чтобы поговорить с ним или покормить, он начинает царапать себе лицо. До крови. Как вы можете сами убедиться, уже несколько недель нам удается этого избегать: его лицо почти похоже на человеческое.

– Какой ужас…

– У него бывают и моменты просветления. Иногда медсестра или я поем арии вместе с ним. И тогда он плачет от радости. Хотите попробовать? Это незабываемо.

– Я в этом не сомневаюсь, но спасибо, нет. У меня не так много времени, и я понятия не имею, о чем он поет.

Инспекторша окинула быстрым взглядом комнату и поспешила к выходу.

* * *

В следующей комнате Франсис поработал над обстановкой. Он лежал на кровати, похожий на пациента реанимации. Капельницы и электрические провода соединяли его со всевозможными загадочными инструментами. Все это он смастерил из аквариумных трубок, оставшихся в наследство от бывших яслей. В дело пошел даже воздушный насос для рыбок, который теперь тихо урчал в глубине комнаты. Полин, накладывающая больному повязки, подняла голову.

– Здравствуйте, мадам, простите, что не встретила вас, но сегодня день перевязок месье Ланзака.

– Не беспокойтесь. Я вижу, что у вас много дел. Но скажите мне, доктор, разве этот бравый месье не должен находиться в больнице? Вы же не считаетесь медицинским учреждением…

– Да, мы все понимаем, но он не всегда таким был. Мы стараемся выполнить его последнюю волю. Он умолял, чтобы мы позволили ему умереть, глядя на этот сад, который подарил ему столько счастья.

Франсис внезапно вынырнул из своего оцепенения и завопил:

– Стерва! Шлюха!

Инспекторша в ужасе попятилась. Доктор, немного растерявшись, пояснил:

– Как видите, он также страдает синдромом Туретта.

– О боже…

– В его состоянии это не самое страшное. Мы в общем-то привыкли, а остальные глуховаты.

Доктор закрывал дверь в тот момент, когда Франсис орал:

– Подстилка!

* * *

Подходя к последней двери, инспекторша чувствовала себя неспокойно. Тома, по правде говоря, тоже.

– У вас ведь всего пятеро постояльцев?

– Да, вы почти всех видели. Шанталь последняя. Простите за нескромный вопрос, у вас все прививки сделаны?

– Почему вы спрашиваете?

– Лучше лишний раз подстраховаться.

Когда доктор уже собрался открыть дверь, инспекторша его остановила:

– Я не уверена, что делала прививку от гепатита.

– Ничего страшного. Держитесь за моей спиной и ничему не удивляйтесь – Шанталь несколько специфична…

Работница социальной службы отпрянула назад. Доктор различил в ее взгляде нечто, напоминающее панику.

Он распахнул дверь, как поднимают занавес в театре, – только открывшаяся их взглядам картина не имела ничего общего со сценарием пьесы. Тома самому захотелось убежать, когда он увидел Шанталь стоящую посреди комнаты, полностью облаченную в грязные мешки из-под картошки. Все было прикрыто мешковиной: и лицо, и фигура, виднелся лишь причудливый силуэт, из которого торчала изможденная рука, звонящая в колокольчик – сувенир, привезенный с Альп.

– Прочь! – проскрипела Шанталь замогильным голосом. – Запечатайте эту проклятую дверь, оставьте меня умирать.

Инстинктивно инспекторша прикрыла рот рукой. Ни она, ни доктор не решались переступить порог.

– Прочь! – снова захрипела Шанталь. – У меня есть телевизор и печенье, этого достаточно, чтобы продержаться.

Она исступленно зазвонила в свой колокольчик и шагнула в их сторону.

Инспекторша в ужасе вскрикнула, а Тома поспешно закрыл дверь.

– Что у нее? Проказа?

– Очень редкая форма, к счастью, не такая опасная, как та, что свирепствовала в Средние века.

– Я думала, этого заболевания больше не существует!

– Это как с древними овощами – их долгое время считали исчезнувшими…

– Ее нужно поместить в карантин.

– Это совершенно не обязательно, уверяю вас. Картофельные мешки, пожалуй, будут страшнее, чем ее патология.

Осознав, что ее мучения закончились, инспекторша воспрянула духом.

– Знаете, доктор, мне совершенно непонятно, почему бывший директор написал такой отчет.

– Мне тоже. Видимо, таким образом он решил отомстить своим слишком требовательным подопечным.

– Наверное, вы правы. Скажу вам по большому секрету, что город готовит проект переустройства этого квартала. Мэр собирается оживить это место и разместить здесь жилье. Завод вместе с окрестными участками в скором времени будет продан.

– Так вот в чем дело!

– Городские службы хотели забрать себе это здание, принадлежащее коммуне, вместе с прилегающей территорией, чтобы продать застройщикам.

«Гнида! Шалава!» – послышался вопль Франсиса.

Инспекторша попятилась к выходу и добавила:

– Но вы не волнуйтесь, я подготовлю отчет, на основании которого вас оставят в покое.

– Огромное спасибо, мадам. От имени всех наших постояльцев я вас искренне благодарю. Даже если они об этом не догадываются, только благодаря вам они счастливо проведут свои последние годы.

– Можете на меня рассчитывать. Держитесь, доктор. Удачи вам в вашем нелегком деле.

В тот момент, когда бедная женщина пожимала доктору руку, собираясь уходить, в холле раздался сухой щелчок и везде погас свет.

– Это наверняка месье Феррейра, – пояснил доктор. – Он регулярно бьет себя током. Я вынужден с вами проститься.

Инспекторша только этого и ждала.

74

Маленькая труппа не успела насладиться своим выступлением: на этот раз Франкенштейн не воскрес.

Когда приехала скорая, Жан-Мишель был без сознания, а Тома, посчитав его пульс слабым, решил сделать массаж сердца. Впервые с момента своего возвращения он сходил за своим медицинским саквояжем.

Когда санитары выносили пострадавшего из комнаты, все постояльцы ждали его в холле, образовав печальный кортеж. Шанталь, по-прежнему одетая в мешки, поддерживала за руку Элен в одежде наизнанку. Увидев перед собой безжизненное тело, Элен отвела взгляд. Смотреть на что-либо, напоминающее о недавней кончине мадам Берза, было выше ее сил. Франсуаза, ставшая бледнее своего макияжа, и Франсис цеплялись друг за друга, сраженные шоком. Видеть своего друга неподвижно лежащим в кислородной маске было для них невыносимо. Оба понимали, что в их возрасте из больницы можно уже не вернуться.

Когда носилки несли мимо, Шанталь погладила руку Жан-Мишеля и спросила врача скорой:

– Он выкарабкается?

– Пока рано об этом говорить. Но вы не волнуйтесь, мы сделаем все необходимое.

На ощупь рука месье Феррейра была теплой. Шанталь успокоилась. Пока в доме есть отопление, значит, там еще кто-то живет. Уходя, люди отключают батареи.

Все вышли на улицу, чтобы проводить пострадавшего до машины. Гигантские медвежата на фасаде, освещенные голубоватым светом фар, тоже выглядели обеспокоенными. Санитары погрузили носилки внутрь с металлическим позвякиванием. Полин казалась взволнованной больше всех.

– Что на него нашло? – спросила она Тома.

Доктор мягко взял в ладони лицо медсестры, вынудив ее посмотреть ему в глаза.

– Полин, я поеду с ним. Оставляю на вас дом. Вы договоритесь насчет Тео?

– Конечно. Позаботьтесь о нем. Я присмотрю за остальными.

Тома поднялся в фургон и сел рядом с носилками.

Водитель закрыл заднюю дверь. Доктор взял безжизненную руку Жан-Мишеля.

Машина скорой помощи тронулась в тот момент, когда Майкл присоединился к группе, стоящей на улице. Они жались друг к другу. Глядя на них в окно, Тома вспомнил, как смотрел на удаляющуюся деревню через заднее стекло автомобиля, увозящего его в аэропорт. Тогда он тоже ощутил нечто новое, чего никогда не испытывал раньше.

75

Когда Тома вышел из такси, уже давно стемнело. Несмотря на позднее время, в окнах дома престарелых горел свет. Как только машина остановилась, Полин бросилась ему навстречу:

– Ну что?

– Он пришел в сознание и узнал меня. Это хороший знак. Когда я уходил, он уснул и все жизненные показатели были в норме. Кардиолог сказал, что у него крепкое сердце, потому что в его возрасте даже один удар током может привести к смерти. Здесь все в порядке? Как отреагировали остальные?

– Все вас ждут. Я приготовила вам легкий ужин, но у вас, наверное, нет аппетита…

– Спасибо, Полин. Я умираю с голоду, но это подождет.

Полин не ошибалась. В гостиной собрались все, даже Майкл и Ромен. Шесть пар глаз уставились на него в гробовой тишине. Семь, считая Аттилу.

– Он жив? – прямо спросила Шанталь.

– Да. Он чувствует себя неплохо, учитывая, что с ним произошло.

Доктор подробно рассказал о своем визите в больницу и представил полный отчет о проведенном обследовании. Целью было успокоить присутствующих. Даже если они не все понимали, это помогало им осознать, что врачи сделали все возможное, чтобы помочь месье Феррейра.

– Я часто сталкивался с подобными ситуациями, – напомнил Тома, – и могу вас заверить, Жан-Мишелю очень повезло, что ему так быстро и квалифицированно оказали помощь. Меня это даже впечатлило. В большинстве городов различных континентов, где я работал врачом, он не получил бы и четверти тех медицинских процедур и обследований, что ему были предоставлены сегодня. Даже если пока сложно давать какие-либо точные прогнозы, вы можете быть уверены, что в мире не так много мест, где у него были бы такие шансы на выздоровление.

– Когда он пришел в сознание, он говорил о нас? – спросила Франсуаза.

– Нет, но вы не обижайтесь. Он ответил мне, потому что я был рядом с ним. Единственные слова, которые он произнес, касались его жены. Он просил сообщить ей о случившемся.

– Доктор, – перебила его Элен, – мы должны вам кое в чем признаться по поводу Жан-Мишеля.

Она посоветовалась с остальными взглядом и получила одобрение.

– Мы чувствуем себя виноватыми в том, что с ним произошло.

Тома поднял руку, чтобы ее прервать:

– Не нужно себя винить. Вы ни в чем не виноваты. Никто из вас.

– Ошибаетесь, – отрезала Франсуаза. – Мы все виноваты.

Элен продолжила:

– Вы, конечно же, помните, что он ел много конфет…

– Разумеется, я попросил его остановиться.

– Но он продолжил и даже увеличил их количество.

– Как это?

– Всякий раз, отправляясь в гипермаркет, мы по очереди покупали сладости, утверждая, что это для нас. Но мы отдавали все ему.

Доктор переглянулся с Полин, которая, по всей видимости, была не в курсе.

– Зачем вы это делали? Вы же знали, что подвергаете его жизнь опасности.

– Мы делали это не для того, чтобы причинить ему вред, а для того, чтобы помочь.

– Каким образом можно помочь человеку, нарушая его уровень глюкозы? Это же самоубийство, тем более в его возрасте! Он что, хотел умереть?

– Нет, Тома, – мягко ответила Элен. – Он хотел присоединиться к своей жене. Ради этого он был готов на все. Он решил заработать себе диабет, как у нее, чтобы попасть в ту же больницу. Я видела его жену несколько раз, еще до ампутации. Ее зовут Марианна, и одного взгляда на них достаточно, чтобы понять: эти двое любят друг друга больше жизни.

– Совершенно верно, – добавила Шанталь, – когда она была рядом с ним, Жан-Мишель выглядел моложе минимум лет на тридцать.

Тома был поражен.

– Что он только не пробовал, чтобы попасть к ней, – объяснила Франсуаза. – Заполнял десятки анкет, писал письма, предлагал деньги, но тем, кто решает судьбу стариков, плевать на чувства. Ваш предшественник не стал ему помогать. Тогда Жан-Мишель решился на крайние меры: довести себя до такого же состояния, в каком была его жена, чтобы наконец-то с ней воссоединиться. И начал запихивать в себя все эти сладости – методично и старательно.

– Господи, но почему же вы ничего не сказали ни мне, ни Полин?

– Жан-Мишель запретил нам это делать, – ответила Франсуаза. – Это был его последний шанс. Вы попросили его перестать есть конфеты, а Полин за ним следила.

– Теперь, когда случилась эта трагедия, – вмешался Франсис, – чем мы можем ему помочь?

– Держитесь, не раскисайте. Что бы ни случилось, ему будет нужна ваша поддержка. А потом мы все вместе об этом серьезно поговорим.

Тома повернулся к мадам Тремельо:

– Элен, во время нашей первой беседы вы высказали одну мысль, которая очень мне запомнилась. Вы тогда сказали: «Когда людям больше нечего ждать, они уходят. Они живы, пока у них здесь есть дела». Вы сейчас все сидите передо мной, и мне бы очень хотелось знать, чего вы ждете от жизни. Элен, мне известно, что вы надеетесь уехать к своим детям, я знаю также, что вы хотели бы взять с собой своих кошек. Только что я узнал, чего хочет Жан-Мишель. Франсуаза, Шанталь, Франсис, с вами мы тоже об этом поговорим. Какими бы ни были ваши цели, если вы отправитесь в путь одни, далеко вы не уйдете. Но сообща преодолеть расстояние значительно легче. Я это твердо знаю, потому что меня этому научили вы.

76

– Спасибо, Ромен. Вам пришлось сделать крюк, чтобы меня подвезти.

– Нет проблем.

Впервые Тома сидел в машине парня своей дочери. Дополнительная возможность открыть для себя один из аспектов ее повседневной жизни. Он сидел на том месте, куда обычно садилась Эмма. Она провела не один час, разглядывая молодого человека за рулем именно с этого ракурса. Если бы еще маленький плюшевый утенок, прикрепленный к торпеде, мог повторить все, что она слышала… Тома отметил, что в его присутствии Ромен вел машину более спокойно, чем когда колесил по городу со своей девушкой. Если бы цель его поездки не была такой серьезной, доктор оценил бы юмор ситуации.

– Представляете, Эмма без конца говорит о вас, – сказал молодой человек, бросив на него быстрый взгляд.

– Правда?

– Вы произвели на нее сильное впечатление. Не знаю, о чем вы говорили, но после вашей встречи она много думает о своем будущем.

– Надеюсь, что был ей полезен.

– Она предложила мне послушать вашу беседу, мне не терпится это сделать.

– Скажете потом, что вы об этом думаете.

Молодой человек кивнул. Доктор продолжил:

– Эмма знает, что вы играете на гитаре?

Вопрос застал Ромена врасплох.

– Наверное, нет. Я учился игре на гитаре несколько лет, но бросил после школы. С тех пор больше не брал в руки инструмент. И когда увидел гитару в квартире, решил побренчать. Мне понравилось – расслабляет и навевает приятные воспоминания.

– Живущей под вами постоялице очень нравится ваша игра.

– Серьезно? А то, что я играю по вечерам, ей не мешает?

– Обычно именно ночью она наиболее восприимчива к музыке, доносящейся с небес – или из квартиры сверху.

Ромен решил воспользоваться непринужденностью атмосферы и спросил:

– Доктор, меня удивляет одна вещь… но я не хочу показаться бестактным.

– Говорите.

– Машина медсестры принадлежит вам, так ведь?

– Совершенно верно.

– Но на ней всегда ездит она…

– Это долгая история. Я оставил Полин машину, потому что ей нужно ездить домой. Я-то живу здесь.

Радуясь тому, что можно затрагивать личные темы, Ромен рискнул пойти дальше.

– У меня к вам есть еще один вопрос.

– Слушаю.

– Вы не против, если я буду время от времени приглашать Эмму к себе? Ну, знаете, на романтический ужин…

Мозг Тома отреагировал моментально, словно сухое кукурузное зерно, погруженное в кипящее масло. Попросту говоря, взорвался! За одну долю секунды он рассмотрел два возможных варианта ответа: либо он категорически запрещает Ромену принимать у себя девушку, – и выставляет себя в невыгодном свете. Либо он дает свое согласие, при условии, что они не снимут с себя ни одной вещи.

Он представил их сидящими в куртках, варежках, с капюшонами на голове, поглощающими спагетти при свечах. Попробуй мыслить нормально с попкорном вместо мозга!

– Вы у себя дома, Ромен. Приглашайте свою девушку, если вам хочется.

– Спасибо, месье.

Когда они подъехали к больнице, доктор взял с заднего сиденья сумку с вещами Жан-Мишеля и вышел из машины.

– Спасибо, что подвезли. Удачного вам дня. До вечера.

«До вечера…» Обычно так говорят своим близким.

– Передавайте от меня привет месье Феррейра!

– Обязательно.

77

– Как вы себя чувствуете?

Жан-Мишель протянул морщинистые руки к Тома, который взял их в свои ладони.

– Я так рад вас видеть, доктор. Хоть одно знакомое лицо.

– Сегодня вы выглядите намного лучше.

– Это радует. Я ничего не помню. Знаю только, что открутил лампочку, потом – яркая вспышка и полная пустота. На этот раз разряд не дал нужного эффекта. Наверное, что-то не то с электричеством…

– Вам очень повезло. Вы могли умереть. Обещайте, что больше не будете так делать.

– Даже с батарейками?

– Ни с солнечными панелями. Ни с чем. Ни при каких обстоятельствах.

Доктор придвинул стул и сел у изголовья больного. – Все передают вам привет. Даже Ромен. Шанталь также попросила вас обнять.

– Какие они милые. Поцелуйте их от меня. Мне их так не хватает. Я причинил всем немало хлопот. Извинитесь перед ними за меня.

– Я не стал ничего сообщать ни вашей жене, ни вашему сыну. Решил немного подождать, чтобы не волновать их попусту.

– Вы правильно сделали.

Месье Феррейра изменился. Возможно, дело было в освещении палаты или в бледно-зеленой больничной одежде. Но не только. Пожилой мужчина немного расслабился. Движения стали более живыми, не такими церемонными. Даже речь его теперь звучала по-другому.

Доктор приподнял сумку.

– Я принес вам кое-какие вещи.

– Спасибо, но это ни к чему. Я не хочу здесь оставаться. Мне уже намного лучше.

– Это не нам с вами решать. Ваши врачи ждут результатов некоторых обследований. Возможно, они сочтут необходимым подержать вас под наблюдением еще несколько дней, в частности, из-за вашего давления и сердца. Кстати, я только что видел ваши анализы крови…

– И что там?

– Вы будете довольны: уровень глюкозы просто кошмарный. Вы вышли на финишную прямую гипергликемии под восторженные крики зрителей и поздравления от членов жюри.

Жан-Мишель колебался, не зная, как реагировать. – Почему я должен радоваться плохим результатам анализов?

– Можете больше не притворяться. Я вижу ваши глаза. К тому же ваши друзья мне все рассказали. Про конфеты и диабет, который вы у себя развиваете, чтобы снова быть рядом с женой.

Выражение лица Жан-Мишеля тут же поменялось. Из недоумевающего почтенного старика он превратился в мальчишку, пойманного на вранье.

– Я же просил их молчать, – возмутился он.

– Они испугались, что могут вас потерять, и чувствуют себя виноватыми. Только для того чтобы вас спасти, они раскрыли мне этот секрет. В вашем возрасте все достаточно хорошо разбираются в медицинских анализах, чтобы понимать, что избыточное потребление сахара также приводит к гипертонии.

– Вы сердитесь…

– На что? На то, что вы поставили свою жизнь под угрозу ради любви? В этой игре я никому не могу преподать урока. Но почему вы мне ничего не рассказали?

Месье Феррейра вздохнул:

– Все попытки добиться результата провалились, вы бы мне ничем не помогли.

– Вы не знаете, что я способен сделать для вас.

– Бывший директор…

– Я не бывший директор.

– Это заметили все, уверяю вас.

Жан-Мишель опустил глаза и смял простыню рукой. – Доктор, вы когда-нибудь любили? Вы были привязаны к кому-нибудь до такой степени, что переставали быть самим собой, когда этот человек находился далеко от вас? Я не говорю о той любви, которую мы даем или получаем, а о той, которой мы обмениваемся не по обязанности, не по велению совести, а по зову души. Марианна выбрала меня, она приняла меня со всеми моими недостатками, и мы были счастливы вместе, пока болезнь не отняла ее у меня. С ней я могу быть самим собой. Без нее я на это не способен. Вот какую любовь я имею в виду. Я любил своих родителей, мы любим своего сына, но с ней все иначе. Я могу часами молча сидеть рядом с ней и чувствовать себя счастливым. Я весь дрожу, даже когда просто говорю об этом.

Он вытянул руку в знак доказательства и продолжил:

– Старость меня никогда не страшила, но мысль о том, что я буду жить вдали от нее, или, что еще хуже, без нее, всегда приводила в ужас. С тех пор как я впервые увидел ее, я чувствую себя живым лишь рядом с ней. Мы прожили счастливую жизнь, без разочарований, без предательства. Но моя любовь к ней не нуждается в подтверждении. Нет, я не привык к ней – каждый день, проведенный вместе, для меня по-прежнему праздник. Пусть годы идут – я люблю ее такой, какая она есть. Ее характер, ее причуды, ее бесконечную поддержку во всем. Если бы я встретил ее сегодня, я бы снова влюбился в нее, как тогда.

– Безусловно, это потрясающее чувство, но мне оно незнакомо.

– Если вы однажды познаете это чувство, то уже не сможете без него жить. Ваша система ценностей навсегда изменится. Все будет казаться тщетным, поверхностным и банальным. Когда вы знаете, ради кого хотите жить, вы выигрываете массу времени. Вы внезапно понимаете, кто вы есть на самом деле, и больше ничто не может вас отвлечь от того, что поистине важно. Ваша жизнь приобретает смысл. Вам интересно только то, что необходимо для служения любимому человеку. Остальное не имеет значения. Когда Марианна заболела, я сделал все возможное, чтобы остаться возле нее. К несчастью, жизнь поставила нас перед выбором. Я хотел, чтобы ее лечили лучшие врачи, но у нас таких специалистов не было. А в случае улучшения она должна была приехать ко мне, и дом престарелых показался мне идеальным решением. Поэтому я и принял такое решение. Мы созваниваемся почти каждый день. Я пишу ей каждую неделю. Я вижусь с ней каждый месяц. Но думаю о ней каждую секунду.

– Я восхищаюсь вашими чувствами. Думаю, такое нечасто встречается. Но губить свое здоровье – не лучший выход. Я подумаю, как решить вашу проблему. Можете на меня рассчитывать, я сделаю все возможное.

– Спасибо, доктор. Но не забывайте – время поджимает.

– Тем более вам не следует себя травить. Вам нужно крепко стоять на ногах. Только живые в силах что-то изменить.

Доктор открыл сумку.

– Я вам кое-что принес.

Он достал маленький пластмассовый замок.

– Это вам, Жан-Мишель. Я дарю вам его со всеми его фигурками, кроме принца, которого съела собака.

– Но, доктор…

– Не спорьте. Я слишком стар, чтобы играть в него, а вот у вас, учитывая вашу влюбленность и привычку баловаться с электричеством и объедаться конфетами, похоже, самый подходящий возраст.

78

– Добрый вечер, мадам, добрый вечер, месье. Столик на двоих?

– Будьте добры.

– Прошу за мной.

Довольная Полин оглядела зал.

– Симпатичный ресторанчик. Кто вам дал адрес?

– Наблюдая за Эммой, я хорошо изучил центр города. Это заведение мне понравилось.

Официант отвел их к столику у окна. Тома подождал, пока Полин сядет, затем занял свое место. Она это заметила, но не подала виду. Впервые доктору не приходилось прятаться и проявлять осторожность. Ему не за кем было следить. Единственной целью вечера было общество дамы, сидящей напротив него. Но кем она была в этот вечер? Коллегой? Подругой? Красивой одинокой женщиной, которую он впервые видел одетой не в медицинский халат? Наверное, всего понемногу. Он не приглашал женщин на ужин так давно, что даже не помнил, когда это было в последний раз.

– Желаете заказать аперитив? – спросил официант.

– Почему бы нет? Полин?

– Кир, пожалуйста.

Она шепнула Тома:

– Моя бабушка всегда его брала. Я пью за ее здоровье, ведь это она меня вырастила.

– А вам, месье?

– Яблочный сок.

Официант невозмутимо принял заказ и удалился.

– Вы что, все еще проходите курс дезинтоксикации после вашей попойки?

– Какой у вас злой язык! Для меня это тоже семейная традиция. Мой отец всегда его заказывал, когда обедал вне дома. Его организм не усваивал алкоголь. Он просил, чтобы ему подавали яблочный сок в бокале для виски, и делал вид, что потягивает чистый солодовый – приличия были соблюдены.

– Серьезно?

– Абсолютно. Мы с сестрой переняли эту привычку. Это, пожалуй, единственное, в чем мы сходимся.

Несмотря на прекрасный повод, Полин не стала затрагивать щекотливую тему в начале такого чудесного вечера.

– Эта рубашка вам очень идет. Вы такой элегантный, к тому же она подчеркивает ваши широкие плечи.

Она ослепительно ему улыбнулась. Тома мобилизовал все свои силы, чтобы не поддаться эмоциям, заполнившим его рассудок. Одни мчались галопом, как чистокровные лошади, другие скакали, как козы, а одна даже шлепнулась на спину и притворилась дохлой, ожидая, пока минует опасность. Не дождавшись от него ответа, Полин поспешила добавить:

– Не волнуйтесь, я не собираюсь на вас набрасываться. Мы же можем делать друг другу комплименты без обвинений в домогательстве.

– Верно. Большое спасибо.

Тома тут же упрекнул себя в нерасторопности. Ему следовало ответить, что ее платье просто восхитительно, что распущенные волосы делают ее еще очаровательнее, но все это могло прозвучать двусмысленно, особенно на фоне столь манящего декольте. Он бы хотел воздать ей должное, не выглядя при этом бестактным. Но у него лучше получалось вправлять открытые переломы, чем разговаривать с девушками. А у Полин пока ничего не было сломано. Бедный Тома. Даже такой начинающий самец, как Ромен, справился бы в этой ситуации лучше.

Спутница Тома полистала меню.

– Вы не представляете, как меня порадовало ваше приглашение. Я уже сто лет не была в ресторане с мужчиной.

– Я очень рад, что вы составили мне компанию.

– Почему вы пригласили меня именно сегодня, в разгар рабочей недели? Не подумайте, что я пытаюсь вас в чем-то уличить, но ведь именно сегодня ваш жилец принимает Эмму в своей холостяцкой квартире…

– Я в любом случае собирался вас пригласить.

– Это ничуть не умаляет моей радости. К тому же я считаю, что Ромен будет чувствовать себя комфортнее, зная, что вы не бродите поблизости.

– Почему?

Полин подмигнула доктору.

– Не прикидывайтесь простачком, вы прекрасно все понимаете. Молодые мужчины не любят присутствия старших, когда они строят из себя Дон Жуанов.

– Я предпочитаю об этом не думать…

– Это меня всегда удивляло. Ваша реакция наверняка была бы другой, будь вы отцом Ромена, а не Эммы. Почему мужчины так боятся, когда развлекаются их дочери, и гордятся, когда весело проводят время их сыновья?

– Потому что им прекрасно известно, что движет их собратьями.

– Вам следует поделиться с нами информацией, чтобы уберечь нас от жестоких разочарований. А то даже непонятно, с какой стороны к вам подступиться.

– Мы не так порядочны, как вы…

– Коротковатое объяснение. Мы тоже умеем притворяться влюбленными, чтобы достичь своих целей. Возьмем, к примеру, мою первую любовь. Больше всего в этом парне меня привлекал его скутер. Дома у меня было невесело, а он стал моим пропуском в мир свободы и тусовок. Впрочем, у пропуска были потрясающие глаза. Но моя девичья безответственность вышла мне боком. На меня пало проклятие. Все последующие парни, в которых я искренне влюблялась, оказывались законченными дебилами. Я получила пожизненный абонемент! Один хотел меня только тогда, когда я переодевалась в китаянку, а потом, через год, внезапно стал геем и начал встречаться с красавцем-испанцем. Для меня это было шоком. Я задавала себе много вопросов. В итоге решила, что была очень плохой азиаткой… Второй парень оказался болезненно ревнивым и все время следил за мной. Однажды он провел два часа с биноклем на колесе обозрения, когда я была на ярмарке с другим мужчиной. Этот кретин не поверил мне, когда я сказала ему, что это мой брат. А когда он увидел, как мы с Антуаном деремся перед тиром, потому что он подстрелил все мои шарики, то решил, что это сцена расставания! Мы подсчитали, что этот придурок сделал в своей кабинке целых сорок оборотов! Наверное, оставил там всю свою зарплату. Я встречалась еще с одним типом, который в течение двух лет изо всех сил пытался походить на космического пирата Альбатора. Не буду описывать его прическу и одежду… Когда мы куда-то шли, я всегда держалась в двух метрах позади, настолько мне было стыдно. Я просто обладала магическим даром притягивать худших представителей мужского рода! Уж не знаю, в чем тут дело, но, когда молодая девушка говорит, что работает медсестрой, на мальчиков это очень сильно действует.

– Хорошо, что мы с вами не влюбленная парочка, иначе я заподозрил бы, что вы клюнули на мою машину, а вы бы наверняка упрекнули меня в том, что я с биноклем слежу за Эммой…

– Не говоря уже о вашей страсти выдавать себя за пингвина в телефонных разговорах…

– А что с отцом Тео?

– Я думала, что это серьезно… Мне следовало быть осторожнее. Дело в том, что он никогда не скрывал своего истинного характера. С самого начала его интересовал только секс, и никакой помощи по дому ждать не приходилось. Он так и не изменился. В итоге я не могла его больше выносить. Он оставался верным себе до конца, пока не закончилось мое терпение. Я не планировала заводить от него ребенка, но так получилось. Удивительный тип. Он мог ходить за мной часами, шептать на ушко нежности, а потом сделать свое дело за три минуты. Такое даже сексом не назовешь, это просто какое-то осеменение!

Тома покраснел, а Полин расхохоталась.

– Бывают дети из пробирки, а Тео – ребенок из пипетки!

Медсестра не заметила, как подошел официант. Он наверняка слышал ее последние слова, и теперь ему было так же неловко, как и Тома. Стараясь не привлекать к себе внимания, он поставил напитки на стол и ретировался.

– Как странно, – заметила Полин, – мужчины без конца шутят на тему секса, но стоит девушке заговорить о нем серьезно, как все в ступор впадают. Один краснеет, другой что-то мямлит, третий в окно уставился. Видимо, это их пугает.

– Поскольку люди еще не вымерли – выходит, нас это все-таки больше привлекает, чем пугает. После его ухода вы живете одна?

– Мужчины решительно отбрасывают мою кандидатуру, когда узнают, что я мать-одиночка. Мало кто из них заботится о собственных детях, что уж говорить о чужих… Я нахожусь в том возрасте, когда этот вопрос женщине задают сразу. И вердикт всегда однозначен. Если у вас есть ребенок, вам автоматически приплюсовывается двадцать лет. Если у вас его нет, значит, с вами что-то не так… Пожалуй, хватит говорить обо мне. Вот вы, доктор, каким были кавалером до того, как отбыли в свою гуманитарную миссию?

– Дольше всего я прожил с матерью Эммы. Мы прекрасно ладили. Я не успел представить свое будущее с ней, но думаю, у нас бы все получилось. В ту пору я, видимо, был слишком увлечен работой, чтобы осмыслять свои чувства. Я был дурак.

– А потом?

– Ничего примечательного… Мне сложно об этом говорить, я не привык к таким беседам.

– Я тоже. Мои лучшие подруги либо брошенки, либо разведенки, поэтому мы стараемся выбирать более веселые темы для разговоров, когда встречаемся.

Официант на цыпочках вернулся к столику.

– Вы готовы сделать заказ?

– Я буду филе дорады с соусом песто и овощным рагу.

– Мне то же самое, – подхватил Тома, даже не заглянув в меню.

– Зачем брать одинаковые блюда? Если мы закажем разное, то сможем пробовать друг у друга.

– Я отвык выбирать блюда в ресторане. Я в них ничего не понимаю. На самом деле мне все равно, что есть. К тому же я не выношу, когда роются в моей тарелке.

– Теперь я понимаю, чем вы мне напомнили Аттилу. Гав! Прочь от моей миски!

Официант вежливо кашлянул, чтобы напомнить о своем присутствии.

– Что будете пить?

– Что вы нам посоветуете? – спросил доктор.

– Сен-веран прекрасно подойдет.

– Полагаемся на ваш выбор.

Когда официант ушел, Полин наклонилась к доктору.

– Вы задумали нас напоить, доктор?

– В чем вы меня подозреваете? К тому же, раз у нас зашел откровенный разговор, я должен вам признаться, что натощак я более предприимчив.

На этот раз покраснела Полин.

* * *

Они поужинали, беседуя о работе Тома в гуманитарных миссиях, о Тео, о своих подопечных и о том, какого мужчину хотела бы встретить Полин. Не раз и не два Тома ловил себя на мысли, что вполне соответствует этому описанию. Интересно, он действительно имел столько общего с фантазиями Полин, или она постаралась, чтобы ее «предпочтения» напоминали его черты, или же он сам пытается втиснуться в этот сказочный костюм? Слишком много вопросов. Мужской мозг не способен адекватно реагировать на проблемы, поднимаемые женщинами.

Во время десерта они уже смеялись над самыми неудачными моментами в своей жизни. Тома взахлеб рассказывал о том, что чуть не утонул в колодце, отравленном повстанцами, и потерял около двух литров крови, сражаясь в палатке с лаской.

Полин хохотала, вспоминая, как ее бросил парень в день ее двадцатипятилетия. Она радостно поведала, как вне себя от ярости бомбардировала своего новоиспеченного бывшего подарками, которые он успел ей преподнести за время их романа и с которых еще час назад она любовно стирала пыль. Безделушка, со всей силы брошенная разъяренной женщиной с третьего этажа в идиота, пытающегося завести внизу свой мотоцикл, легко превращается в снаряд. Мораль: делая кому-то подарок, учитывай его баллистические свойства. Никто не знает, как все обернется. Если бы тот клоун с мотоциклом об этом подумал, никогда не стал бы дарить ей трехкилограммовую глиняную фигуру ламы, которая вдребезги разнесла его задний фонарь. Вдохновленная этим метательным достижением, Полин продолжила атаку, пока не угодила ему в шлем стеклянным снежным шаром. При столкновении сувенир из Нью-Йорка взорвался со страшным грохотом.

Доктор с медсестрой вели психотерапевтическую беседу, от которой даже бывалого психиатра хватил бы удар. Прекрасное бургундское вино отчасти способствовало веселому перечислению бесславных приключений.

Полин вытерла выступившие от смеха слезы.

– Вы обратили внимание на одну вещь? – задумчиво спросила она. – Ваши ужасные злоключения связаны с вопросами жизни и смерти, тогда как у меня – сплошь сердечные страдания.

– Вы любили много раз, а мне никогда не хватало на это смелости. Оглядываясь назад, я думаю, что рисковать своим сердцем гораздо опаснее, чем рисковать жизнью.

Чтобы скрыть, как ее взволновало это замечание, Полин устремила взгляд на часы.

– Какая жалость, уже поздно, мне нужно забрать сына до одиннадцати вечера…

– Вы выиграете время, если поедете за ним прямо сейчас. Не нужно меня подвозить, я вернусь пешком. Если честно, я туда не тороплюсь…

– Папа волнуется за дочку?

– Нет, не волнуется. Я боюсь, как бы она не разочаровалась в жизни или в Ромене…

– Я понимаю, что вы чувствуете по отношению к Эмме. Я тоже боюсь за Тео. По-другому, конечно, но страх меня никогда не покидает. Таков печальный удел родителей!

Полин немного помолчала и уже не так весело добавила:

– Вот бы у меня был отец, который тревожился бы за меня так, как вы тревожитесь за свою дочь.

Не решаясь поднять на Тома взгляд, она произнесла:

– Знаете, доктор, вы неловкий, вы не умеете одеваться, вы словно вчера на свет родились, настолько вы не адаптированы к нашей жизни, но что-то в вас такое есть. Когда я наблюдаю за вами – за тем, что вы делаете, чего пытаетесь достигнуть, о чем мечтаете, – то думаю, как невероятно повезло людям, которым вы помогаете.

В мозгу Тома немедленно случился новый взрыв эмоций. На этот раз – хотя некоторые еще неслись вскачь – многие взбирались на деревья и качались на ветвях, в то время как остальные с нелепыми криками откладывали яйца и рыли норы.

«Ваше платье вам очень идет». Это все, что он сумел ей ответить. Трудно быть мужчиной.

Они направились к машине, пройдя через площадь возле медицинского училища. Тома погладил в знак приветствия вырезанного на дереве котенка, которого он теперь видел редко и по которому скучал.

79

«Мой дорогой Кишан.

Надеюсь, у тебя все хорошо и работы по расширению дома идут, как задумано. Копать в горах тяжело, зато жилье будет надежным! Меня тронуло, что твои сыновья тебе помогают, несмотря на их юный возраст. Я всем вам желаю не падать духом.

На этот раз у меня тоже есть для тебя новости. Месье Феррейра наконец вернулся из больницы. Все ждали его с нетерпением. Не успел он переступить порог, как Шанталь – она очень маленького роста и знаменита своими чудачествами – подошла к нему и обняла. Она стояла, прильнув к нему, такая крошечная, что была похожа на ребенка. Самое поразительное – Жан-Мишель даже не шелохнулся и позволил ей обнимать себя столько, сколько ей хотелось.

Полин напекла много лимонного печенья. Наши подопечные устроились в гостиной и проговорили несколько часов, словно не виделись много месяцев. Им было хорошо вместе. Испытав такой страх, они снова оказались в полном составе. Думаю, что для каждого из них возвращение Жан-Мишеля представляло собой нечто вроде победы над смертью. Это напомнило мне, как Амриш выжил после обрушения насыпи верхней дороги. Помнишь, какой мы ему устроили праздник на закате? Здесь было то же самое, только никто не прыгал так высоко и не пил так много.

В вечер возвращения месье Феррейра никто не ушел в свою комнату смотреть телевизор, а когда Полин стала прощаться, собираясь ехать за сыном, все ее поцеловали. И я тоже, неожиданно для себя. Это было в первый раз. Думаю, я покраснел, но к счастью, тебя не было рядом, чтобы насмехаться надо мной!

Когда я пишу «к счастью, тебя не было рядом», не воспринимай это всерьез. Я был бы намного счастливее, если бы ты со своими близкими жил здесь. Хочу открыть тебе один секрет, друг мой. Каждую ночь я мечтаю о воображаемой стране, в которой твоя деревня находилась бы рядом с нашим домом престарелых. Волшебное место, объединяющее оба мира, где я чувствую себя на своем месте. Думаю, тебе понравилось бы ловить рыбу в речке, которая здесь протекает, даже если она кажется крошечной по сравнению с Нилумом. Тогда бы я мог переходить из одного мира в другой, чтобы жить рядом с теми, кто мне так дорог, – с моей дочерью и твоими детьми, с моими пожилыми, немного чокнутыми друзьями и с тобой, который недалеко от них ушел. Я бы также хотел познакомить тебя с Полин. Думаю, она бы прекрасно поладила с Джаей. Догадываюсь, что сказал бы на все это твой отец, я уже слышу его голос, приказывающий нам пожениться!

Я не устану благодарить тебя за то, что ты помог мне решиться на отъезд. Даже если многое идет не так, как задумано, все складывается к лучшему. Видишь, я почти принял вашу философию. Я больше не страдаю, что уехал из Амбара, потому что знаю, что вернусь туда. Ты со мной каждый день.

Передавай от меня привет всем жителям деревни. Я ложусь спать, а тебе скоро вставать. Думаю о вас.

Твой брат Тома».

80

Полин отодвинула банку с вареньем, увидев, что Жан-Мишель протянул к ней руку.

– Вам нельзя.

– Даже немножко?

– Нет.

– Это не для того, чтобы заболеть! А потому что оно вкусное.

– Не настаивайте, – вмешался доктор. – Вы на диете, без сахара и электричества.

Шанталь и Франсуаза захихикали. Франсис отказался от варенья в знак солидарности с Жан-Мишелем, в то время как Элен, закрыв глаза, наслаждалась ароматом своей чашки чая.

Медсестра встала у края стола и, сделав строгое лицо, обратилась к присутствующим:

– Пока вы все здесь, я хотела бы знать, кому из вас пришла в голову блестящая идея посоветовать моему сыну выдать вас за группу инопланетян, пораженных ужасными болезнями, чтобы стрясти денег с одноклассников. Он собирался торговать фотографиями в надежде привезти сюда целый автобус своих друзей и за плату показывать им вас в качестве ярмарочных уродов.

Все сделали вид, что ничего не слышат.

– Я жду ответа… Франсис?

Полковник возмутился:

– На меня снова возводят поклеп! Бросают позор мне в лицо! Пусть легионы невинно павших во имя справедливости поднимутся и защитят мое доброе имя! И потом, почему опять я? Почему каждый раз, когда совершается какая-то глупость, подозрение падает на меня?

– Еж твою медь, – процедил Жан-Мишель.

– Надо заметить, что вы идеальный подозреваемый… – заметила Франсуаза. – Кстати, запомните, что позор не бросают, им покрывают. Бросают оскорбление.

– Правда?

– Слово учительницы.

– Если у вас есть твердое алиби, – добавила Элен, – вы будете полностью оправданы…

– Но в данном случае алиби ничего не дает! – раздраженно воскликнул Франсис. – Мы не знаем ни даты, ни времени, ни места преступления!

– Значит, – продолжила Элен, – вы не отрицаете наличия фактов, упомянутых Полин. Это почти признание…

Франсис поперхнулся от гнева, выплюнув крошки поджаренного хлеба, а Тома опустил голову, чтобы никто не заметил, что он еле сдерживает смех.

Подняв указательный палец, Жан-Мишель торжественно произнес:

– Убийство совершил Полковник, на кухне, при помощи своей придури.

– Вы можете сколько угодно валять дурака, – проворчала медсестра, – но если виновник не признается, вы все будете лишены печенья минимум на две недели. А если этого недостаточно, больше никто не будет ездить со мной в гипермаркет.

– Тачка вообще-то моя, – буркнул доктор.

– Я не шучу, – настаивала Полин. – Я требую, чтобы вы перестали забивать голову Тео своими безумными идеями. У него самого их хватает, особенно учитывая, сколько вдохновения он черпает здесь, у вас.

Убедившись, что медсестра не шутит, Шанталь медленно подняла руку. С виноватым видом она призналась:

– Ладно. Это я. Я просто хотела, чтобы он заработал немного карманных денег, выдав нас за семейку монстров. Я могла бы сыграть прокаженную, мне понравилось. К тому же я в кои-то веки нашла применение этому дурацкому колокольчику…

Франсис направил на виновницу обвиняющий перст.

– Меня чуть не осудили вместо тебя…

– Это компенсировало бы те разы, когда тебе удалось выкрутиться. Как с моим париком, например…

Полковник немедленно принял позу поруганной добродетели.

– Меня снова обвиняют! Это настоящая охота на ведьм!

– На ведьм в париках… – фыркнул Жан-Мишель. Тома коснулся руки Шанталь.

– Оставьте его в покое. Это не он. Это я.

И хотя фраза была произнесена тихо, услышали ее все.

– Вы баловались с моим париком? – ошеломленно спросила Шанталь.

– Простите. У меня не было ничего другого под рукой, а меня не должны были узнать…

Тома повернулся к Полин, пытаясь оправдаться:

– Это было в тот вечер, когда я подбросил сумку Эммы в сад Селин. Я сильно рисковал…

Все присутствующие застыли в изумлении.

– Вы вынесли мой парик из дома?

– Да. И прошу у вас прощения.

– На улицу?

– Да, и ехал в автобусе.

– Вы катались на автобусе в моем парике?

– Я его тогда еще не надел, он лежал в сумке. Я достал его, только когда добрался до нужного места.

– Послушайте, вы могли бы признаться в своем злодеянии раньше! Если вы любите переодеваться женщиной – это не наше дело, никто не станет вас осуждать, каждый волен распоряжаться своим телом, как хочет, – но это избавило бы меня от незаслуженных обвинений!

– Я не люблю переодеваться в женщину, я просто взял то, что было под рукой, чтобы меня не узнали.

– Если вам это так нравится, я могу вам отдать одно из своих старых платьев, – предложила Франсуаза. – Вы стройнее меня, и оно наверняка вам очень пойдет.

– Бог мой, да не нужно мне ваше платье! Я просто хотел извиниться, что позаимствовал парик Шанталь для маскировки.

– Это не маскировка, это мои волосы! Не вздумайте стащить мою вставную челюсть, чтобы замаскировать свой рот!

Франсис с ухмылкой поинтересовался:

– Вы этому у индейцев научились?

– Чему?

– Вставлять везде перья и воровать чужие скальпы?

– Франсис, я над вами не глумился, когда все вас обвиняли, вы тоже могли бы проявить немного…

– Вы правы, док. Вы всегда вели себя порядочно. Простите.

Полин наблюдала за сценой с нескрываемой радостью.

– Нет, вы посмотрите на них… В конечном итоге идея показывать вас как цирк чокнутых была не такой уж глупой. С вашими способностями мы могли бы даже разбогатеть.

Шанталь поинтересовалась:

– Все в порядке, наказание снято? Мы не будем лишены печенья?

– Посмотрим.

Жан-Мишель произнес с назидательным видом:

– За признание – половина наказания. Мы имеем право хотя бы на половину порции…

Тут каждый поспешил вставить свой ценный комментарий. Медсестра воспользовалась этим, чтобы наклониться к Тома и тихонько спросить:

– Знаете, доктор, несколько недель назад у меня пропал тюбик с губной помадой. Это случайно не вы…

– Полин, не усугубляйте.

– Помнится, вы назвали меня похотливой медсестрой. А сами тем временем…

– Я просто много выпил.

– Знаю, вчера я разговаривала об этом с кошкой. Она скучает по своей большой, ароматизированной алкоголем грелке. Скажите, месье Селлак, если вы говорите мне такие вещи на пьяную голову – насчет того, что вы наиболее предприимчивы натощак, к чему мне готовиться?

Она ему подмигнула. И снова мозг Тома моментально превратился в зоопарк. Одни эмоции упали с деревьев, другие принялись искать блох при свете солнца, и многие из них прыгали с высокого обрыва туда, где не было воды.

81

Тома шел по коридору, направляясь к своему кабинету, когда его окликнул чей-то тихий голос:

– Доктор!

Он обернулся. Мадам Кенон поджидала его, приоткрыв дверь своей комнаты. Тома повернул назад.

– Франсуаза, если вы собираетесь подарить мне платье, уверяю вас, оно мне не нужно.

– Вы его слышали этой ночью?

– Вы же знаете, что мне не слышно Майкла из моей квартиры.

Учительница помотала головой и показала наверх. До доктора дошло:

– А! Вы имеете в виду Ромена и его гитару! Тоже ничего не слышал. В последнее время я сплю как убитый.

– Он не играл. Он вернулся поздно с жутким грохотом. Ударил по чему-то несколько раз. В какой-то момент шум стал таким сильным, что я решила, что он с кем-то дерется. Когда это закончилось, мне показалось, что он плачет… А недавно я слышала какие-то стоны.

Доктор взглянул на часы.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

Тома пересек холл и подошел к входной двери. Бросив взгляд на улицу, он вернулся:

– Его машина еще здесь. Он не поехал на работу. Оставайтесь здесь, пойду взгляну, в чем дело.

Верный своему методу, доктор сначала постучал в дверь тихонько, затем все сильнее.

– Ромен, вы дома?

Ответа не последовало. Он постучал очень громко. – Месье Мори, у вас все хорошо? Ответьте мне, пожалуйста. Это доктор Селлак!

Тома взялся за ручку двери, не зная, как поступить. Возможно, Франсуазе почудилось и молодой человек просто взял отгул? Тогда доктор рисковал его разбудить. Однако Тома не мог спокойно ждать, пока Ромен проснется. Тревога росла с каждой секундой.

Был лишь один способ все выяснить – войти. Если потребуется, можно сходить за дубликатом ключей в кабинет. Но доктору не пришлось этого делать, поскольку дверь оказалась не заперта.

В квартире царил непривычный беспорядок. Едва Тома вошел в гостиную, как тут же увидел за открытой дверью спальни безжизненное тело, лежащее поперек кровати. Голова Ромена свесилась вниз. Доктор бросился к нему. На ночном столике он заметил бутылку водки и упаковку снотворного.

Тома быстро проверил жизненные показатели. Пульс еще был. Когда он приподнял Ромену веки, тот застонал. Доктор облегченно вздохнул: молодой человек был не в коме.

– Что ж ты натворил? – проворчал он, не ожидая ответа.

Он приподнял тело, чтобы кровь отлила от головы, после чего поспешно вышел из квартиры и сбежал по лестнице в поисках Полин.

Медсестра помогала Франсису застилать постель. Доктор старался говорить спокойно:

– Полин, не могли бы вы выйти на минутку?

– Мы почти закончили, я скоро подойду.

– Мне очень жаль, Полин, но вы мне нужны прямо сейчас.

По его тону она поняла, что случилось что-то серьезное, и извинилась перед месье Ланзаком. Доктор быстро повел ее на второй этаж.

– Почему мы поднимаемся? – удивилась она. – Что происходит?

– Ромен пытался покончить с собой.

82

Полин изучила упаковку снотворных, затем проверила постель, заглянула под кровать.

– Если допустить, что упаковка была полной, он проглотил восемь таблеток максимум. Ему повезло, что это не самое сильное снотворное. Скорую вызвать?

– Не нужно. Мы справимся вдвоем. Он почти пришел в сознание.

Тома приподнял Ромена и взял его в охапку.

– Что вы собираетесь делать?

– Отвести его в душ.

– Если вы его выпрямите слишком быстро, его может вырвать…

– За двадцать лет работы мне приходилось вызывать рвоту чаще, чем фотографировать.

При входе в маленькую ванную молодой человек заворчал, когда Тома нечаянно стукнул его о дверную раму.

– Помогите мне снять с него одежду.

Вдвоем они раздели Ромена до трусов и засунули в душевую кабинку.

– Тяжелый, гад.

Доктор взял в руки душ и открыл холодную воду. Первые же капли ледяной воды вывели молодого человека из забытья.

– Ромен, вы меня слышите?

Тома усилил напор, затем зафиксировал душевую лейку, чтобы вода лилась на Ромена непрерывным потоком. Парень бестолково размахивал руками. Тома не сводил с него глаз. Полин растерянно наблюдала за тем, как решительно доктор пытается привести в чувство молодого человека. Что было причиной – профессиональная привычка или желание поскорее узнать, что толкнуло возлюбленного его дочери на такой шаг?

Когда парень попытался обернуться, Тома не раздумывая бросился под душ, чтобы не дать ему удариться о стенку. Казалось, доктор не чувствовал льющейся на него холодной воды.

– Ромен, откройте глаза, посмотрите на меня.

Доктор взял своего пациента за запястье, чтобы проверить пульс, одновременно пытаясь привлечь его внимание коротким свистом. Молодой человек с трудом открыл глаза.

– Хорошо. Очень хорошо. Дышите медленно и смотрите на меня.

Доктор добавил теплой воды. – Не двигайтесь. Я рядом.

– Лучше бы вы дали мне сдохнуть… – простонал Ромен.

– Вот еще. Сдохнуть – это не выход.

Вода стекала в приоткрытый рот Ромена. Он сплюнул, закашлялся. Чтобы его поддержать, доктор встал под душем на колени и обнял молодого человека. Ромен не пытался сопротивляться. Он прижался к Тома. Тот тихо спросил его:

– Что случилось?

– Я все потерял.

Полин смотрела на них, не зная, что делать. Молодой человек принялся икать. Доктор выпрямил его, чтобы ему было легче дышать.

– Ромен, дышите ровно, все хорошо. Расскажите, что вас до этого довело.

– Это Эмма. Я дурак. Я облажался с Эммой.

Полин встретилась взглядом с Тома. Она еще никогда не видела его таким.

– Доктор…

– Оставьте нас, пожалуйста. Не беспокойтесь, все будет хорошо.

– Вы же не станете…

– Ни убивать его, ни переодеваться в женщину, не волнуйтесь.

– Если я понадоблюсь, я буду ждать внизу…

Тома не ответил.

83

Доктор поймал себя на том, что с удовольствием отвесил бы парню хорошую оплеуху. А лучше несколько.

Они сидели друг напротив друга за столом Ромена. С доктора стекала вода, а его жильца, накинувшего на плечи полотенце, била дрожь.

– Но почему, черт возьми, почему?

– Сам не знаю. Так вышло. Надо сказать, та девица сильно меня раззадорила.

Доктор с трудом сдерживал гнев. Неверность Роме-на разбила вдребезги все его надежды.

– Как Эмма об этом узнала?

– Одна из ее подружек из медицинского училища была на вечеринке и все ей рассказала.

Молодой человек обхватил голову руками.

– Я пытался ей дозвониться, чтобы все объяснить, но она не берет трубку. Она сказала своим подругам, что больше не хочет обо мне слышать. Никогда. Я для нее умер.

– Щенок.

Ромен удивленно поднял лицо.

– А вот оскорблять не обязательно. Обычно людям спасают жизнь не для того, чтобы потом топтать их ногами.

– Ты хоть понимаешь, что все испортил? Из-за простого всплеска гормонов?

– Посмотрел бы я на вас…

– Я тоже был в твоем возрасте, дружок, с той же самой экипировкой. Но голова у меня была занята другим, а не этими дурацкими вечеринками, на которых ничего хорошего не происходит.

– Давайте, прочитайте мне нотацию. Мудрый старик учит жизни юного лоботряса. Не знаю, с какой планеты вы прилетели, доктор, но у нас здесь такие вещи происходят каждый день. Я не утверждаю, что поступил правильно, но я не один такой. Если я больше не нужен Эмме, ничего не поделаешь. Не хочет меня прощать, и не надо. Это еще не конец света.

– Однако ты собирался расстаться с жизнью.

– Ну и что? Что хочу, то и делаю.

Ромен треснул кулаком по столу, на котором уже виднелись следы его ночной ярости. Когда приступ гнева закончился, он уронил голову на руки.

– Прости, я не хотел тебя обидеть, – сказал Тома. – Я догадываюсь, что для тебя эта ситуация ужасна, но для меня она тоже не проста. Это чем-то напомнило мою историю. Мы всегда надеемся, что те, кто идет за нами, не повторят наших ошибок… Я люблю вас обоих, вы прекрасная пара.

– Возможно, – с горечью произнес Ромен, – но все кончено. Нашей пары больше нет.

Тома захотелось положить руку на плечо Ромена, но он сдержался.

– Она разгневана, чувствует себя преданной. Это нормально. Поставь себя на ее место. Пройдет немного времени, и она отнесется к этому иначе…

– Вы ее не знаете.

– Немного знаю.

– Если она что-то решила, это навсегда.

– Ты прав, но она также чувствительная натура, и очень к тебе привязана.

– Она найдет мне замену. И я ее понимаю.

– Не факт. Для нее это были серьезные отношения.

Ромен выпрямился.

– Откуда вы знаете?

– Она сама мне сказала. Что дорожит тобой все больше и больше.

Молодой человек вздрогнул как от удара наотмашь.

– Она вам еще что-то говорила?

– Нет, но достаточно было взглянуть на вас обоих… – Тома оборвал себя из страха сказать лишнее.

– Вы правы, я щенок. В следующий раз я доведу дело до конца.

– Чем себя убивать, лучше попытайся спасти вашу любовь.

84

– Неважно, течет в них наша кровь или нет, они все равно наши дети, – заявил Жан-Мишель. – Если разобраться, мы здесь все в какой-то степени родители.

– Даже Шанталь? – удивился Тома.

– Когда она была совсем юной, у нее родилась дочь, которая умерла от какой-то болезни. Она рассказывала об этом всего один раз. Мне кажется, это ее фотография стоит у Шанталь на комоде.

Выбитый из колеи поступком Ромена, Тома обратился к двум единственным «отцам», которых знал достаточно хорошо, чтобы поговорить по душам. Ему нужны были ответы. Впервые сидевшим напротив Франсису и Жан-Мишелю совсем не хотелось шутить. Иногда, хоть и очень редко, мужчины тоже умеют быть серьезными.

– Знаете, док, если бы кто-нибудь из моих новобранцев оказался в такой ситуации, я бы посоветовал ему попросить прощения. Это главное. Люди редко раскаиваются искренне, чаще всего они извиняются ради шкурного интереса. Им сложно одолеть свою гордыню. И лишь в самых серьезных случаях они переступают через нее, чтобы не потерять все, что имеют. Тот, кто не совсем глупец, понимает, что гордыня никогда не бывает союзником счастья. Чем дороже тебе человек, которого обидел, тем скорее ты готов наступить на горло своему самолюбию, чтобы сохранить будущее. Если Ромен действительно ее любит, он постарается, и я уверен, в итоге малышка будет счастлива.

Жан-Мишель кивнул в знак согласия.

– У меня всего один сын, доктор. Я пытался научить его всему, что знаю. Но кровное родство не подразумевает, что ваш ребенок будет вашей копией. Мой сын гораздо умнее меня, но он совершенно не умеет строить отношения с женщинами. Пара самых завалящих сисек способна отбить у него ум. Мне кажется, он от этого страдает. Будем надеяться, что Ромен примет правильное решение. Ваше положение сложное. Ведь все, что вы сделали для этого молодого человека, предназначалось для вашей дочери?

– Я бы ни за что не стал его использовать.

– Тогда нужно сказать ему то, что вы сказали бы своему сыну, и отнестись к его решению так, как если бы он был вашим другом.

85

Едва доктор оказался по другую сторону заводской стены, как Аттила с лаем бросился ему навстречу. Пес постепенно набирал скорость, делая все более длинные прыжки, от которых его губы приподнимались, обнажая ослепительные клыки. Тома напрасно напоминал себе, что намерения у собаки самые дружеские, ему пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы не поддаться панике и отогнать от себя жуткие видения, которые до сих пор его преследовали. Он не без гордости цеплялся за мысль, что кошки, давно привыкшие к присутствию Аттилы, не могли похвастаться его стойкостью перед таким радушным приемом и бросались наутек, чтобы вернуться, когда пес успокоится. Пока Аттила радостно прыгал вокруг него, Тома стоял, подняв руки, словно солдат, окруженный врагами. Когда пес наконец угомонился, доктор неуклюже погладил его по спине, не забыв похвалить себя за этот жест. Зачем лишать себя простого удовольствия от маленьких побед, одержанных над самим собой?

– Знаешь, дружок, если бы на твоем месте сейчас был любой другой пес, я бы умер от сердечного приступа…

Майкл показался на пороге поста охраны.

– Месье Селлак! Какой приятный сюрприз! Заходите, я смастерил новую мебель.

За несколько недель бывший сторож не только навел порядок в своем помещении, он его полностью обустроил. Перекрасив стены и потолки, он привел в исправность санузел и электропроводку, поставил настоящую кровать в задней комнатке, переделанной под спальню, после чего повесил на стены разнообразные шкафчики, которые сколотил сам из подручных материалов. Молодой человек проявил удивительную изобретательность. По сравнению со своей бывшей крысиной норой теперь он жил в четырехзвездочном отеле.

– Здесь вы намного лучше устроились?

– Несомненно, только с акустикой плоховато. Когда мне хочется петь, я спускаюсь иногда в бункер.

– Вы завтра придете к нам на ужин?

– С удовольствием.

– Вы уже подумали о своем возвращении в Кот-д’Ивуар?

– Я думаю об этом все время, но не хочу торопиться. В любом случае у меня пока на это нет денег. Мне очень хочется повидаться с семьей, но я не должен возвращаться с пустыми руками…

– Что вы имеете в виду?

– После такого долгого отсутствия я хочу их чем-то порадовать. Я знаю, что моя мать будет счастлива, если я вернусь с какой-нибудь профессией или хотя бы с конкретными планами. Тогда она поймет, что ее жертвы были не напрасными. Я подумываю продолжить учебу.

– Замечательно!

– Так я приеду не для того, чтобы просить помощи, а для того, чтобы показать, что могу сам справиться со своими проблемами.

– Отличная идея. Ваша мама будет на седьмом небе от счастья. В какой области вы хотели бы учиться?

– Еще не решил. Возможно, кулинария или медицина. Когда я вижу, как ловко вы с мадам Полин управляетесь, я говорю себе, что это хорошая профессия.

– Почему бы нет? Дерзайте! Вы молоды, у вас есть потенциал. Если вам понадобится помощь, можете на меня рассчитывать.

– Спасибо, доктор.

Аттила принес Тома мячик, но доктор пока еще не был готов доставать игрушку у него из пасти…

– Майкл, у меня к вам есть один вопрос. Но мне нужен честный ответ.

– Обещаю говорить правду, и ничего кроме правды.

– Вы уже пели что-нибудь кроме оперных арий?

– Что именно?

– Пока не знаю, но я хочу сделать кое-кому сюрприз, а лучшего исполнителя мне не найти.

– Благодарю. Иногда мне случается петь песни, но очень редко… Это будет день рождения?

– Почти. Согласны ли вы оказать мне эту бесценную услугу?

– Для вас я сделаю что угодно, доктор. Главное – оправдать ваши ожидания.

– Спасибо, я тронут. Вам достаточно просто быть самим собой, и все будет прекрасно.

86

– Войдите!

Доктор открыл дверь и заглянул к своему жильцу.

– По-прежнему нет ответа?

– Она даже отключила голосовую почту… На Ромена было жалко смотреть. Уже больше недели он едва волочил ноги, выходя из дома только на работу. Чтобы не оставлять его наедине с мрачными мыслями, Тома навещал его время от времени и регулярно ужинал вместе с ним.

– Доктор, она вам доверяет… Вы не могли бы позвонить ей и поговорить? Она вас послушает. Прошу вас…

– Поверьте, мне очень жаль, но я не могу этого сделать, по многим причинам… Это ваше личное дело.

Молодой человек вздохнул.

– Может, мне встретить ее после учебы?

– Не советую. Это рискованно, особенно на публике. Если она почувствует себя в ловушке, реакция может быть бурной. Не провоцируйте ее.

– Значит, выхода нет. Возможно, она уже перевернула эту страницу, и мне будет лучше сделать то же самое. Мы не первые, с кем это происходит…

– Мысли о чужих неудачах ненадолго облегчат ваши страдания. Разве вы по ней не скучаете? Эмма значит для вас так мало, что вы готовы отказаться от нее так быстро?

– Она не дает мне никакого шанса уладить ситуацию.

– Когда вы встретились в первый раз, кто из вас двоих подошел к другому?

Ромен на секунду задумался.

– Я.

– Что привлекло вас в Эмме? Она показалась вам «горячей штучкой», как та девица с вечеринки? Подумайте хорошенько. Поспрашивайте себя. Может ли та девица, что заставила вас потерять голову, стать вашей женой? Вы представляете, как рассказываете своим близким, что влюбились с первого взгляда и готовы начать с чистого листа новую счастливую жизнь?

– Шутите? Это же просто секс…

Ромен покраснел, осознав, что разговаривает не с приятелем.

– Что вас привлекло в Эмме при вашей первой встрече?

Ответ последовал сразу.

– Ее смех. Я услышал его еще до того, как увидел ее. Это было на одной вечеринке. Как видите, что-то хорошее на них все же происходит… Я разговаривал с одним парнем и вдруг услышал громкий смех. Он был переливчатый, заразительный – и чувственный. Мне сразу же захотелось подойти к его обладательнице.

– Что вам понравилось потом?

Молодой человек некоторое время раздумывал.

– Я полюбил ее характер, ее доброту, хотя она способна быть и безжалостной. На одном из наших первых свиданий она рассказала мне, как одноклассник в лицее ухаживал за ней только для того, чтобы списать работу, которую не хотел делать сам. Из шкурного интереса он заставил Эмму поверить в его чувства. Она до сих пор вспоминает об этом с возмущением. Тогда она сказала одну фразу, которую я никогда не забуду: «Ненавижу, когда у меня крадут то, что я сама счастлива дать». Это ее философия. И она выдает такие сильные вещи с этой своей красивой робкой улыбкой… Все в ней трогало меня до глубины души. Я никогда не слышал, чтобы Эмма говорила что-то, в чем не была уверена. Она в тысячу раз лучше меня. Впрочем, недавние события тому подтверждение…

– Вы сделали первый шаг, но она позволила вам приблизиться. Если она такая, как вы описываете, это означает, что вы отвечаете ее ценностям.

– Наверное, так оно и было до того вечера…

– Вам следует ей доказать, что это была ошибка.

– Но как? Она отказывается со мной разговаривать, не хочет выслушать меня!

– И поэтому, раз на сегодняшний момент вы не видите никакого очевидного решения, вы готовы все бросить, сохранив от этой истории лишь сожаления и чувство вины?

– Когда-нибудь все забудется…

– Ромен, я немножко старше вас. И вот что я вам скажу: существует два типа мужчин. Одним на всех плевать, они никогда не чувствуют себя виноватыми и забывают все без проблем. Другие живут не только для себя, уделяя внимание ближним, потому что осознали, что в одиночку мало что собой представляют. Такие никогда ничего не забывают.

– Думаете, я отношусь ко второй категории?

– Вы в этом сомневаетесь?

– После того, что я сделал, да.

– Мы все совершаем ошибки. Добро пожаловать в реальный мир.

– Что вы пережили, чтобы так говорить?

– Я никогда никого не обманывал, Ромен. Но, честно говоря, лучше бы я это делал. По крайней мере, так у меня была бы возможность все исправить, как у вас сейчас. Я поступил хуже. Я бросил женщину. Оставил в тот момент, когда она нуждалась во мне. Она устроила свою жизнь, это все в прошлом, но я из тех, кто не в силах это забыть. Мы свой характер не выбираем. Что есть, то есть. Нужно учиться жить с тем, что у нас внутри. Для меня уже слишком поздно. Спасать нечего. Но у вас еще есть время. Хотите, я скажу вам фразу, которую вы хотели бы сейчас меньше всего услышать?

– Это будет длинная фраза…

– «Ваши отношения с Эммой ушли в прошлое. У вас нет будущего, все кончено». Но ваша история не должна закончиться так.

– Разумеется, но что я могу сделать?

– Если бы у вас появилась возможность прошептать ей несколько слов, какими бы они были?

– Как это?

– Если бы у вас было время только на одну фразу, идущую из глубины вашего сердца, вашей души, что бы вы ей сказали?

– Даже не знаю… Я сказал бы ей, что совершил глупость, что это несерьезно, что я не понимал, что делаю, что она самая классная девчонка на свете. Я бы попросил у нее прощения…

– Слишком длинно, говорите о главном.

– Что я злюсь на себя, что мечтаю, чтобы мы были вместе, что мы должны начать все заново…

– Слишком банально. Ромен, что она хотела бы знать, о чем ей не солгали бы ваши глаза?

– Что я сожалею и что люблю ее.

Мужчины немного помолчали.

– Возможно, у вас еще есть шанс, мой мальчик.

– Не понимаю, как я скажу ей об этом глаза в глаза, если она мне их сразу же выцарапает.

– Ромен, вы мне доверяете?

– Думаете, я стал бы вам все это рассказывать, будь все иначе?

– Не бойтесь говорить прямо. Это означает «да»?

– Да, я вам доверяю.

– Тогда берите свою гитару и играйте день и ночь.

87

– Это такая игра? – спросила Шанталь.

– Нет, все очень серьезно, – ответил доктор.

– С чего вы решили, что мы разбираемся в песнях лучше вас? – поинтересовался Жан-Мишель.

– Я вообще-то прожил вдали от цивилизации почти двадцать лет. Из музыки мне доводилось слышать главным образом национальные религиозные песнопения, погребальные колокола и сирены тревоги…

– Пожалуй, мы сможем подобрать что-нибудь более романтичное… – согласился Франсис.

Полин вернулась с кухни и поставила перед каждым дымящуюся чашку. Пока она не принимала участия в разговоре.

– Я обожаю песни Пиаф, – сказала Франсуаза. – Они меня волнуют, трогают за душу. Каждый может найти в них свою драму.

– Хотелось бы, чтобы песня несла в себе хоть немного надежды. «Non, je ne regrette rien» Эдит Пиаф вряд ли подойдет…

– А что-нибудь из Синатры? – предложил Франсис.

– Чудесно, но какую из его песен вы имеете в виду? Меня интересует песня, а не исполнитель.

Все принялись рыться в памяти, но никто так и не вспомнил ни одной песни.

– Придумал! – воскликнул Жан-Мишель. – «When a man loves a woman».[4] Абсолютный шлягер.

– Неплохо, – согласился Тома. – Совсем неплохо. Ее еще слушает сегодняшняя молодежь?

– Это песня на века! – заявил Жан-Мишель.

– Можно еще выбрать что-нибудь из Барри Уайта, – посоветовал Франсис. – Его голос, чувство ритма… Как же я зажигал под Барри Уайта!

– Речь идет не о том, чтобы зажигать, – напомнила ему Элен. – Нам нужно вдохновение, а не возбуждение.

Закончив накрывать на стол, Полин наконец села. – Могу я высказать свое мнение?

– Конечно! – подбодрил ее доктор.

– Не знаю, приходилось ли кому-нибудь из вас быть обманутым, но я в этом вопросе профи.

Голос Полин звучал мягче, чем обычно. С грустной улыбкой она продолжила:

– Меня унижали, предавали, причем один раз это случилось в моей собственной спальне, пока я готовила ужин в соседней комнате… Вряд ли вам удастся найти лучшего эксперта в этой области. Я приходила в дикую ярость, мне хотелось их убить – что я, кстати, попыталась сделать с третьим по счету обманщиком, но только оглушила его, а потом он согласился забрать свое заявление из полиции лишь в обмен на все мои сбережения. Обстоятельства каждый раз были разными, но чувство в глубине души оставалось тем же. Боль от того, что бросили, страх одиночества, ощущение, что ты всего лишь кусочек клейкой бумаги, носимый ветром и прилепляющийся к ботинкам незнакомцев, которые в итоге всегда от тебя избавляются. Каждый мой роман, завершавшийся не по моей воле, опускал меня ниже плинтуса. И всего один-единственный раз я сожалела о мужчине, бросившем меня. Даже сегодня я иногда вспоминаю о нем и спрашиваю себя, какой была бы моя жизнь, будь мы до сих пор вместе. Он сам ушел к другой, неожиданно для меня. Он так и не объяснил почему. Думаю, это самое ужасное. В течение многих недель я ждала, что он вернется. Я мечтала, что он скажет мне, что ошибся. Я бы с радостью его простила. Ведь человечество давно бы вымерло, если бы женщины не умели прощать!

Элен, Франсуаза и Шанталь дружно кивнули в знак согласия. Полин продолжила:

– Эта наивная надежда на то, что он вернется, долго жила во мне. Я даже не хотела, чтобы он умолял меня дать ему еще один шанс. Глупая, влюбленная, вечно сомневающаяся в себе женщина, я уже считала, что это он должен предоставить мне шанс. И потом, в один прекрасный день я услышала песню. Я прекрасно помню, как это было. Все до сих пор стоит перед моими глазами. Тогда я работала в больнице. Как раз находилась в палате пациентки, а песня зазвучала по телевизору. Все случилось неожиданно, мы разговаривали совсем о другом, но слова песни тут же выдернули меня из настоящего, заставили забыть обо всем, проникли прямо в сердце. От этой песни у меня внутри все перевернулось. Хотелось спрятаться, чтобы поплакать, но еще больше хотелось дослушать ее до конца. Она освободила все те чувства, что я носила в себе много лет. В тот день я услышала слова, которые я хотела бы услышать от своего мужчины и которых мне никто никогда не скажет: «When I was your man». Когда я был твоим мужчиной. В этой песне парень раскаивается в том, чего не сделал для своей любимой, когда это было еще возможно. Не покупал ей цветы, не танцевал с ней, не слушал ее… Я давно перевернула ту страницу, перестала ждать человека, что меня бросил. Но эта песня по-прежнему меня волнует. На вашем месте я попробовала бы ее. Все мужчины должны выучить ее текст наизусть, чтобы знать, что нужно делать, пока еще есть время, чтобы им никогда не пришлось ее петь.

88

Пасмурная погода ускорила наступление темноты. Две машины. Две команды. Один план. Еще более безумный, чем предыдущие. И еще более рискованный.

В машине Ромена собрались мужчины. В машине Полин – женщины. Никаких причин для такого распределения не было, оно произошло само собой. Тысячи лет цивилизации так и не изжили некоторые атавизмы.

Учитывая нервозность Ромена, Тома предпочел сесть за руль – даже если сам он был ненамного спокойнее. Он ехал впереди. На подъезде к центру города постоянные попытки Полин его обогнать стали напоминать преследование.

– А если она не придет?

– Это не ваша проблема, Ромен. Успокойтесь. Все будет хорошо. Мы доставим вам Эмму, а дальше уж дело за вами.

Сидящий на заднем сиденье Майкл был втиснут между Жан-Мишелем и Франсисом. Для такого случая женщины собрали ему костюм из различных предметов одежды подходящего размера, позаимствованных у всех мужчин. В итоге тенор был одет в единственную рубашку доктора, выходной пиджак месье Феррейра, брюки Ромена и новые ботинки полковника. В целом он смотрелся очень достойно. Однако в зеркало заднего вида Тома прекрасно видел, что исполнитель чувствует себя не лучшим образом.

– Майкл, расслабьтесь.

– Легко сказать. Если бы это было не для вас, я бы выпрыгнул на ходу.

Франсис и Жан-Мишель переглянулись. Кого из них вытолкнул бы Майкл?

– Вы хоть понимаете, что я никогда не пел на публике? Даже перед своей матерью. Даже перед вами! А теперь мне придется это делать посреди улицы!

Франсис попытался его успокоить:

– Не бойся, мы будем рядом. Если толпа тебя напугает, просто закрой глаза. Я сделал так однажды, когда мне нужно было на парадном плацу произнести речь перед генералом и целым полком. Меня всего трясло при мысли о том, что мне придется выступать перед большими шишками… И тогда я закрыл глаза! Правда, когда я их открыл, то обнаружил, что развернулся в другую сторону и адресовал свою речь кочегарке. Странно, но никто мне этого потом ни разу не припомнил…

– Ничего себе успокоил, – усмехнулся Жан-Мишель.

* * *

Когда машины припарковались, обе группы встретились на тротуаре. Шанталь подошла к Ромену:

– Не стой с таким видом, дружок, мы все здесь, чтобы тебя поддержать! Не считай этот вечер испытанием, считай его счастливым шансом. Если бы такой красивый молодой человек, как ты, пел мне серенады, клянусь, я стала бы твоей где захочешь и когда захочешь!

Элен ее перебила:

– Шанталь, перестаньте его пугать. Пусть он ни на что не отвлекается, особенно на нас. Ромен, вы должны думать только о своей красавице. Я уверена, что она оценит ваш поступок.

– Мне страшно.

Наклонившись, Элен прошептала ему на ухо:

– Это лишь подтверждает, что вы ее любите… Это лучшее доказательство для любой женщины.

Франсуаза пыталась поправить костюм Майкла. Тому не стоялось на месте.

– Великие артисты всегда волнуются перед выходом на сцену, – убеждала Франсуаза. – Я помню, что ощутила, услышав вас в первый раз. У меня до сих пор мурашки по спине бегают. Не на вашем страхе вам нужно сосредоточиться, Майкл, а на вашем исполнении и его воздействии на людей. Тем, кто вас услышит сегодня, очень повезет. Знаете, многих великих талантов нашли именно на улице. Но, насколько мне известно, никто из них не служил такому прекрасному делу, как вы сегодня вечером.

– Вы очень любезны, мадам Кенон. И все же я очень боюсь, что у меня не получится. Мы так мало репетировали…

– Я вас слышала совсем недавно. И могу вас заверить, что каждая женщина будет надеяться, что вы поете именно для нее. Правда, нам достаточно одной.

Тома проверил свой телефон и спросил Полин:

– Ваш телефон полностью заряжен?

– О боже, какой ужас! Я забыла его зарядить, он вот-вот разрядится…

Тома тут же запаниковал:

– Вы вообще себе представляете…

– Что вы на взводе? Да. Расслабьтесь, доктор. Разумеется, мой телефон заряжен полностью. Вы меня сегодня спрашивали об этом раз двадцать минимум…

– Не обижайтесь, я нервничаю.

– Мы все нервничаем.

Потом тихо добавила:

– Я догадываюсь, что вы чувствуете. Для вас очень важен этот вечер.

– Особенно он важен для них.

– Мы сделаем все возможное.

– Позвоните мне, как только ее увидите.

– Слушаюсь. Обещаю также передать от вас привет котенку, вырезанному на дереве.

– Спасибо.

Словно спортсмен перед стартом, Тома сделал глубокий вдох и резко выдохнул, чтобы расслабиться.

– Пора.

Каждый собрал свою группу, готовясь к операции.

– Полин?

– Если вы опять спросите, заряжен ли мой телефон, я вас укушу.

– Что бы ни случилось сегодня вечером, хочу вам сказать, что, если бы мне повезло узнать вас раньше, я бы никогда не стал ждать, пока вас потеряю, чтобы понять, как много вы для меня значите.

– Спасибо. Сказать вам фразу, которую вы сейчас хотели бы меньше всего услышать?

– Послушайте…

– Меня научил этой терапии один великий врач. Я читаю вашу душу, как раскрытую книгу. Вы слышите только мой голос, и меня это устраивает. Меньше всего на свете вы хотите услышать, что ваша жизнь уже прожита, что вы дряхлый старик, что никто уже вами не прельстится, что вы упустили свой шанс и что вы самый худший в мире партнер и вдобавок бездарный отец, придумавший заварушку, в которой мы все рискуем сгинуть сегодня вечером.

Тома застыл на месте. В зоопарке, поселившемся в его мозгу, зверушки с громкими воплями бросились врассыпную.

– Не огорчайтесь, доктор. Все это неправда, и, если кто-нибудь вздумает вам это сказать, я сама набью ему морду.

89

Место Тома продумал очень тщательно. Куда бы ни направилась Эмма сегодня вечером, она неизбежно пройдет через этот перекресток.

– Ромен, садитесь здесь, а вы, Майкл, встаньте сюда, пожалуйста. Если мои предположения верны, девушка должна выйти сюда с улицы, расположенной как раз напротив.

Доктор проверил готовность войск. Франсис, стоявший на углу перекрестка, поднял большой палец, показывая, что позиция выбрана отлично. Рядом с ним Жан-Мишель уже вел наблюдение.

Майкл, словно стоя на краю пропасти, боялся смотреть перед собой.

– Откуда у вас такая уверенность, что она пройдет здесь?

– Я изучил план города, этот перекресток находится на пути к торговым галереям и к ее автобусной остановке…

Заметив странный взгляд Ромена, Тома тут же осекся. Неужели он сболтнул лишнего?

– С ума сойти, ведь в этом квартале она еще и ходит в кафе с подружками. Поразительное совпадение…

Доктор облегченно вздохнул и вспомнил о том, что Даршил говорил по поводу случайностей.

Телефон Тома зазвонил.

– Да, Полин?

– Она только что вышла из училища. Мы все распределились по ключевым позициям на ее пути. Бедняжка, видели бы вы ее… Такая грустная и усталая, что просто не узнать.

– Вы хотя бы уверены, что это она?

– За кого вы меня принимаете? Да, вы заслуживаете, чтобы я притащила вам первую встречную. Следите за своей командой, я управлюсь со своей. Девочки против мальчиков. В конце подсчитаем очки.

– Вы ненормальная. Оставайтесь на связи.

– Сейчас она разговаривает с какой-то девчонкой, но по ее позе видно, что она пытается скорее закончить беседу и уйти. А как у вас дела? Как наши артисты?

– Трясутся от страха, все по разным причинам.

– Оба сегодня играют по-крупному. Внимание! Эмма распрощалась со своей приятельницей. Пересекает площадь. Черт, какие же они все-таки юные! Просто не верится, что через год они тоже будут работать медсестрами. Они же совсем дети! А может, это я стала старой…

Медсестра спохватилась:

– Доктор?

– Да.

– Забудьте, что я только что сказала.

– Уже забыл.

– Обманщик.

Майкл разогревал голос. Лишь несколько прохожих обратили внимание на высокого парня и сидящего у его ног гитариста. Ромен брал аккорды наугад, разминая пальцы, Майкл распевался рядом с ним. Полнейшая какофония. Если бы им вздумалось попробовать заработать денег, вряд ли у них что-то вышло. Неважно. В нужный момент они будут стараться не ради денег, а ради чего-то гораздо более важного.

В ухе Тома снова раздался голос Полин:

– Эмма идет по улице Коломб. Проходит рядом с Шанталь. Все в порядке. Нет, погодите, она как будто колеблется. Останавливается. Но что она делает?

– Она собирается пойти по другой дороге?

– Нет, к ней пристает Шанталь. Она берет ее за руку. О чем-то говорит. Зачем она тискает ее пальцы?.. Бог мой! Кажется, Шанталь собралась гадать ей по руке!

– Мы же просили – без импровизаций!

– Не волнуйтесь. Я готова вмешаться. Надеюсь, она не собирается заразить ее проказой!

– Как вам удается шутить в таких ситуациях?

– Знаю, многие завидуют этому небесному дару. В некоторых странах меня даже считают божеством. У вас никогда не возникало желания мне поклоняться?

Тома не смог сдержать улыбки.

– Отлично, – продолжила Полин, – Эмма отбилась от Шанталь и идет в нужном направлении.

Тома выдохнул и знаком показал ребятам, что пока все идет по плану.

Благодаря Полин, которая ему звонила, он мог отслеживать передвижения дочери в реальном времени. Эмма прошла мимо Элен, затем мимо Франсуазы – на часах было ровно 19:19, поэтому последняя увидела в этом хороший знак.

Жан-Мишель, который был выше Франсиса, увидел ее первым. Он принялся размахивать руками, а его сообщник бросился к артистам, как будто красноречивые жесты месье Феррейра не были достаточно ясными.

Параллельно Полин сообщила по телефону:

– Вы должны ее увидеть с минуты на минуту.

– Большое спасибо, отключаемся и скрещиваем пальцы.

– Удачи ребятам. И вам тоже, Тома.

Медсестра закончила разговор.

– Майкл, Ромен, ваш выход через несколько секунд. Ждите моего сигнала. Сделайте глубокий вдох и выложитесь на полную катушку.

Доктор отошел и встал за углом витрины. Увидев, как Эмма выходит к перекрестку, он подал сигнал к действию.

90

Ромен ударил по струнам гораздо громче, чем во время тренировки. Зазвучала мелодия, и Майкл начал петь. Голос тенора пронесся вдоль тротуара, словно вспыхнувший порох в ночи. Он пел с закрытыми глазами, в отблесках витрин и фонарей. У обоих мужчин было всего три минуты, чтобы превратить тупик в поле возможностей.

В песне говорилось о кровати – слишком широкой для того, кто теперь спит в ней один. Это было признание мужчины, страдающего всякий раз, когда он слышит имя той, кто уже не с ним. По его вине.

Первые прохожие, заинтересовавшись, повернули головы. Некоторые уже останавливались. Эмма приближалась, но была еще далеко. Тома не сводил с нее глаз, как всякий раз, когда следил за ней, пытаясь заглянуть к ней в душу. Однако сегодня вечером он был здесь не для того, чтобы изучать ее, а для того, чтобы понять, каким будет ее вердикт. Он не планировал пытаться как-то влиять на решение Эммы. Он не хотел вмешиваться, просто стремился сделать все возможное для того, чтобы у нее был выбор. Если она пройдет мимо, ничего не заметив, наверное, он рискнет ее остановить, чтобы привлечь внимание к музыкантам. Нельзя терять ни секунды, поскольку другой такой возможности уже не будет. Это наверняка все усложнит, поскольку столь активное участие в жизни чужого человека трудно будет объяснить одной лишь доброжелательностью. Чтобы так усердствовать, нужны веские причины. Неважно. Сейчас речь шла не о нем, он сражался за них. За Эмму и Ромена.

Наблюдая за развитием событий, Тома вдруг осознал, что сделал бы для этой пары то же самое, окажись виноватой Эмма. Сегодня вечером он не стремился подчинить судьбу интересам своей дочери. Прежде всего, он пытался дать второй шанс юной паре, потому что не хотел, чтобы она так глупо распалась.

Майкл с Роменом были великолепны. Все больше людей останавливалось, чтобы послушать их. Тома не ошибся. Никто лучше Майкла не мог вложить в эту песню столько чувства. Сейчас он был идеальным голосом Ромена.

Голосом, признающим, что он слишком юн, слишком глуп, чтобы осознать, что он натворил.

Эмма замедлила шаг. Отозвались ли в ней эти слова так же, как когда-то в душе у Полин? Девушка поискала глазами, откуда доносится музыка. Она приблизилась к скоплению людей, собравшихся перед выступающими. Встала на цыпочки, чтобы их увидеть.

Опасаясь, что она может не заметить Ромена, Франсис сорвался с места и подобрался ближе к ней, чтобы незаметно открыть ей проход между зрителями. Словно магнитом притягиваемая словами, голосом и музыкой, Эмма двигалась вперед. Красота исполнения словно зачаровывала всех, кто попадал в зону слышимости. Разговоры замолкали, люди отрывались от своих телефонов. Толпа становилась все больше. Тома покинул свой наблюдательный пост и пошел к месту, где происходило главное.

Эмма смотрела на Майкла, продолжавшего петь с закрытыми глазами и сжатыми кулаками. Стоявшие перед ней два человека пока мешали ей увидеть гитариста, который отлично справлялся с заданием. Франсис дернул одного из них за рукав, освободив девушке обзор.

Тома подошел как раз в тот момент, когда его дочь заметила Ромена. Он увидел, как она вздрогнула, потрясенная. Она не попыталась убежать. И даже не попятилась назад. Она продолжала стоять на месте и смотреть на него.

Голос Майкла ее привлек. А Ромену, возможно, удастся ее удержать. Несмотря ни на что.

Песня закончилась. Раздались бурные аплодисменты. Постояльцы дома престарелых растворились в толпе и наблюдали за волшебным моментом.

Майкл открыл глаза. Перед ним была не кочегарка, а восторженная публика, устроившая ему овацию. Из страха спугнуть ту, кого он хотел вновь завоевать, Ро-мен не решался встать. Он так и остался сидеть, едва осмеливаясь поднять на нее взгляд. Но его глазам удалось высказать те единственные слова, которые она надеялась в них прочесть.

Сердце Тома сжалось. Ему часто приходилось плакать из-за чужих детей, но такого волнения он не испытывал никогда. В конце концов гитарист поднялся. Когда люди начали расходиться, Эмма не двинулась с места. Вопреки всеобщему ожиданию, вовсе не она стала первым человеком, которого обнял Ромен. Сначала он повернулся к Майклу и прижал его к себе. Тома отступил назад, собираясь уйти. Он искренне надеялся, что Эмма позволит Ромену обнять ее и не будет избегать его взгляда, а закроет глаза, готовая начать путь к исцелению.

За спинами прохожих Тома уже не видел происходящего. Возможно, наступит день, когда ему не нужно будет исчезать всякий раз, когда его дочь переживает яркие моменты своей жизни.

Никто не предполагал, что Франсис примется собирать с прохожих деньги.

91

Заметив глаза, уставившиеся на нее из темноты с другой стороны стекла, Полин вздрогнула и выронила салат, который отжимала над раковиной.

– Тео, будь добр, открой котенку дверь. Он снова напугал меня до смерти!

На этот раз ребенок мгновенно послушался.

– Бегу!

С того самого вечера, когда все приняли активное участие в воссоединении Ромена с Эммой, атмосфера в доме престарелых изменилась. Постояльцы единодушно решили отдать деньги, собранные Франсисом, Майклу, который готовился к поездке на родину.

Они больше не сидели вечерами перед телевизором, а если и включали его, то смотрели одни и те же программы. Франсуазу очень веселило, что Шанталь полюбила сериалы Франсиса. Она называла это «мощным культурным шоком», предвещавшим смутные времена. Все опасались того момента, когда Полковник примется распевать песни во время эстрадных концертов очаровательной прокаженной с колокольчиком… Ранним вечером, в ожидании доставки подносов с едой, постояльцы чаще всего собирались в гостиной, чтобы почитать или побеседовать, перед тем как вместе сесть за ужин. Жан-Мишель писал письма Марианне, а Элен вязала для Тео свитер, в то время как кошки караулили клубки с шерстью. Забрав сына, Полин все чаще возвращалась в дом престарелых. Все были одинаково рады как обществу ребенка, так и вкусностям, которые готовила его мать.

Тома закрыл доклад инспекторши и наклонил голову влево, затем вправо, чтобы расслабить мышцы шеи.

– Есть повод для беспокойства? – спросила Полин, следившая за ним краем глаза.

– Не думаю. Эта славная женщина защищает нас изо всех сил. Мне даже стыдно, что мы ее так напугали. Как и было обещано, она рекомендует не трогать дом престарелых. Но учитывая, что мы ей тут показали, я не удивлюсь, если в один прекрасный день к нам с вертолета высадится спецназ, чтобы забрать нас на карантин в особый сектор зоны 51.

Шанталь оторвалась от своего журнала с последними светскими сплетнями и спросила:

– Это ведь там живет герой сериала «Город пришельцев»?

– Точно, – ответил Жан-Мишель. – Его квартира как раз под квартирой Элвиса, напротив Мэрилин.

Тео явился к ужину с котенком в руках. И посадил его рядом с собой.

– Никаких животных за столом! – рявкнула Полин.

– Почему? – захныкал мальчик.

– Это негигиенично.

Франсис пробормотал:

– Жан-Мишель ест с нами, и ничего… Кто-нибудь давал ему таблетки от глистов?

Элен спросила ребенка:

– Как зовут твоего котика? Он очень красивый. Единственный из всех целиком черный. Черныш? Уголек?

– А почему не Чумазик или Чертенок? А может, Брюнет? – усмехнулся Жан-Мишель.

Тео взял котенка на руки и заявил серьезным тоном:

– Это агент Z 33. Он незаметен ночью, хорошо видит в темноте, взбирается на деревья. Не имея часов, прекрасно знает время кормежки и с другого конца фруктового сада чует, когда мама готовит рыбу. Это супершпион!

Полин на секунду присела в кресло рядом с доктором.

– Через десять минут будет готово.

– Вы фея этого дома.

Полин некоторое время смотрела на Тома.

– Вы стали более спокойным с тех пор, как Ромен снова встречается с вашей дочерью. Сегодня вечером они вместе, не так ли?

– Вы меня пугаете такими речами. Однажды вы проговоритесь перед Роменом… Но, отвечая на ваш вопрос, действительно, я счастлив констатировать, что они проводят все больше времени вместе.

– Я видела ее вчера, она просто вся светится, по сравнению с тем вечером…

Тома не ответил. Он тоже только что увидел глаза, смотрящие на него из темноты. Но это был не котенок. За окном стоял перепуганный Майкл. Тома вскочил с кресла, чтобы открыть ему.

– Майкл, все в порядке?

Внутрь ворвался Аттила и бросился прямиком к Тео, его тарелке и секретному агенту.

– Они вернулись, – бесцветным голосом сообщил Майкл. – Та шайка хулиганов…

– Входите, садитесь, здесь вам ничего не грозит.

Доктор под руку подвел его к креслу, и молодой человек рухнул в него. Постояльцы оставили свои дела, чтобы подойти и утешить Майкла.

– Я забаррикадировался на посту охраны. Аттила прыгал и лаял. Они разбили стекла…

– Вы не ранены? – спросила Франсуаза, осматривая его одежду.

Майкл ничего не слышал. Его зрачки расширились от страха.

– Я перееду обратно в бункер…

– Не уступайте им, – посоветовал Франсис. – Этим мерзавцам нравится ваш страх.

– Они сказали, что вернутся и все подожгут…

Франсис с Тома переглянулись. Жан-Мишель твердо заявил:

– Мы им этого не позволим.

– Месье Феррейра прав, – согласился доктор. – Этой ночью вы будете спать здесь, а завтра мы разработаем план.

92

– А я считал, что это на индо-пакистанской границе опасно…

– Жестокость есть повсюду, где живут люди, док.

С поста охраны, в котором были погашены все огни, Тома, Франсис и Жан-Мишель наблюдали за входными воротами, тогда как Майкл в дальней комнате пытался успокоить своего пса. Ощущая тревогу своего хозяина, зверь не мог усидеть на месте. Люди провели весь день за подготовкой, предусмотрев самые худшие варианты развития событий. С наступлением темноты их боевой дух несколько поугас, уступив место опасениям.

Прожекторы ярко освещали вход. На открытом пространстве, отделяющем ворота от поста охраны, в котором они разместились, четверо мужчин выставили преграды, призванные задержать нападающих. В самом помещении они собрали все, что могло послужить им оружием, щитом или метательным снарядом. В случае возникновения чрезвычайной ситуации можно было отступить к лабиринту цехов, расположенных сзади, через окошко в туалете. Вслух о таком варианте никто не говорил, но подумать о нем успели все.

Жан-Мишель бросил взгляд в разбитое окно.

– Мне это напоминает вестерн. Горстка фермеров пытается защитить асьенду от банды головорезов, которые хотят наложить лапу на их земли. Против вооруженных до зубов бандитов у них есть только вилы и несколько дубин. Женщины укрылись в соседней часовне, а кавалерия отказывается прийти на помощь, потому что эта территория не в их юрисдикции. Прямо как у нас…

– Прошу тебя, – перебил его Франсис, – рассказывай финал только в случае, если там все хорошо кончается.

– Тогда я лучше промолчу… Просто знайте, что эти скромные земледельцы стали легендой всего Запада и их жертва вдохновила на борьбу целую страну.

– А тебе, случайно, не доводилось видеть кино, в котором крестьяне надирают бандитам задницу?

– Ни разу.

– Спасибо за поддержку, Жан-Мишель.

Тома заглянул в комнату Майкла. Молодой человек сидел на кровати, стараясь выглядеть спокойным и решительным, однако было видно, что ему страшно. Пес положил голову ему на колени.

– Ну, как вы тут?

– Идея спеть с открытыми глазами перед десятком тысяч людей пугает меня гораздо меньше.

– Я вам об этом напомню, когда придет время. Вам следовало остаться в доме престарелых…

– И оставить вас одних сражаться за место, которое должен охранять я?

Доктор решил не настаивать.

– Вы действительно не помните, сколько их было? – спросил он.

– Я очень испугался. Мне не пришло в голову их считать, но, думаю, не меньше десятка.

– Как в моем вестерне! – заявил Жан-Мишель. Франсис тут же отреагировал:

– Жаль, что мы не знали раньше об их нападении, не то купили бы себе мексиканские сомбреро, как в твоем фильме. У меня в детстве была такая шляпа. Родители привезли из Америки. Я в ней классно смотрелся! Не знаю, как бы это выглядело сегодня…

Жан-Мишель добавил:

– Как-то на Новый год нашему сыну подарили костюм Винни-Пуха. Я его примерил.

– Серьезно? Хочешь защищать асьенду в костюме Винни-Пуха? Между прочим, отличный способ стать легендой Запада…

Жан-Мишель презрительно отмахнулся. Тома достал свое «оружие» и прицелился. Франсис смерил его насмешливым взглядом.

– Смотрите-ка, наш пацифист позаимствовал один из пистолетов Тео…

– Издали не видно, что он водяной, – возразил доктор. – Вы сами-то себя видели со своим ружьем без патронов?

Франсис подошел к доктору и тихо сказал:

– Скажу вам один секрет, мой мальчик: не оружие делает мужчину мужчиной.

Каждый продолжил высматривать противника в тишине. Время тянулось медленно. Не сводя глаз с заводских ворот, Франсис прошептал:

– Док, помните, как-то вечером вы спросили нас, чего мы еще ждем от этой жизни?

– Прекрасно помню.

– Ваш вопрос с тех пор крутится у меня в голове. И в общем, думаю, я ждал именно вас. Было бы жаль отправиться в последнее путешествие, не дождавшись такого человека. Я никогда раньше не видел, чтобы кто-либо так умел впутываться в безумные истории, но мне это нравится. Если эти малолетние придурки вышибут мне зубной протез, вы поможете заполнить заявление на материальную помощь?

– Прошу прощения, господа, – вмешался Жан-Мишель, – вижу движение у ворот.

У входа только что припарковался мотоциклю

Франсис прищурился и произнес:

– Джентльмены, наши гости прибыли.

93

К первому мотоциклу вскоре присоединилось с полдюжины других. Бандиты спешились. С ловкостью, свойственной их возрасту, они легко перелезли через ограждение завода. Послышался смех.

– Я насчитал девять, – тихо сообщил Тома.

– Нужно вычислить, кто главарь, – прошептал Франсис. – Если его нейтрализовать, остальные сами разбегутся.

Компания хулиганов продвигалась по открытой бетонированной площадке, с легкостью круша жалкие препятствия, расставленные на их пути. Пинками они развалили груду железяк и кусков металлической сетки. Трое оттащили с прохода внушительную железную балку.

– Маленькие поганцы… – проворчал Жан-Мишель. – Только взгляните, с какой легкостью они ее сдвинули, а ведь мы с таким трудом ее приволокли.

В ночи раздался скрежет по бетону. Аттила залаял.

– Ты здесь, сторож? – крикнул один из налетчиков.

Тишина.

– Чего молчишь? Вот пес твой вякает – он что, смелей тебя?

Франсис шепнул своим сообщникам:

– Черный шарф, джинсовая куртка. Наверняка он у них главный. Не упускайте его из виду.

Один из хулиганов подобрал кусок железной арматуры и, забавляясь, поволок его по бетону. Аттила заливался лаем.

– Мы тебе говорили, что вернемся. Мы за слова отвечаем. Мы тебе обещали все тут спалить – и спалим! Если не хочешь сгореть в своей норе, как крыса, советую выметаться!

– Пошел отсюда! – визгливо выкрикнул другой парень.

Франсис повернулся к своим товарищам:

– Я выхожу. Действуйте, только если я буду лежать на земле. Все поняли?

Полковник не стал дожидаться ответа. Он засунул свое ружье под пальто и открыл дверь. Его силуэт показался в свете прожекторов.

Неторопливым, но решительным шагом он направился к молодчикам. Ослепленные светом, они не сразу поняли, что это не их привычный козел отпущения.

– Здорово, сторож.

– Господа, вы находитесь на частной территории. Если не хотите проблем, вам лучше уйти.

– Гляньте, пацаны! Нам прислали Терминатора. А прежний сторож где? От страха окочурился?

Раздался смех.

– Обойдемся без неприятностей. Вам нечего здесь делать. Возвращайтесь откуда пришли.

Франсис продолжал идти вперед. Светящие в спину прожекторы скрывали его истинный возраст. Он старался шагать тверже и уверенней, чем обычно.

Стоящий за спиной у главаря парень зажег фитиль наполненной жидкостью бутылки. Франсис видел такое сотни раз во время учений. Тома тоже, во время мятежей. Полковник шел вперед, не меняя ни направления, ни темпа.

Возбужденный отморозок бросил свой коктейль Молотова в сторону, совсем недалеко от Франсиса. Взрыв озарил темноту под восторженные крики членов банды и еще более злобный лай Аттилы. Полковник ощутил тепло на своей щеке.

– Браво, господа, – произнес он. – Очень милый фейерверк. А теперь живо развернулись и пошли отсюда, пока целы.

Франсис был всего в нескольких метрах от главаря, и прожекторы еще позволяли ему скрывать свое лицо. Он подошел к парню, явно не ждущему никакого подвоха.

– Прогнать нас хочешь? – насмешливо спросил тот. – В одиночку? А ты похрабрей того, другого мужика…

Франсис уже достиг своей цели. Он быстро распахнул пальто, вытащил ружье и направил его в лицо хулигану.

– Я два раза повторять не буду, дружок. Берешь свою веселую малолетнюю команду и валишь отсюда немедленно.

Молодой человек удивленно поднял руки.

– Эй, не гони! Пристрелишь меня, а что потом? Тебя же пацаны на куски порвут.

– Я смотрю, ты у нас крепкий орешек. Дай-ка угадаю… Ты не веришь, что я в тебя выстрелю, или вообразил себя настолько крутым, что тебя и пуля не возьмет? А что до этих твоих клоунов, ты думаешь, кто-то из них хоть пальцем пошевелит, когда твои мозги по земле растекутся?

Умелым движением Франсис зарядил свое пустое ружье и приставил к щеке главаря. Его рука не дрожала. Парень попятился назад.

– Подумай хорошенько, – прорычал Франсис. – Это ведь для тебя просто игра? Ты выигрываешь, потому что играешь без правил, но сегодня у меня в руках джокер… Убирайся, и чтобы я тебя больше здесь не видел.

Ночную тишину разорвал вопль Майкла:

– Аттила! Стой!

Псу удалось вырваться. Он выскочил из поста охраны и бросился на непрошеных гостей.

Все как один, они в ужасе бросились к забору. Лишь Франсис и их главарь стояли неподвижно, лицом друг к другу. Аттила прибавил скорости и догнал свою первую цель. Его клыки сомкнулись на брюках жертвы, и в панике парень замахнулся своим куском арматуры. Он крутанулся на месте, чтобы ударить как можно сильнее. Аттила взвыл от боли. Разжав челюсти, пес покатился по земле, словно сломанная кукла.

Майкл пулей вылетел наружу, Тома с Жан-Мишелем бежали за ним. Франсис уперся стволом в щеку главаря.

– Маленький урод. Не знаю, что мешает мне всадить в тебя пулю. Мир вряд ли станет о тебе горевать. Пошел вон. В следующий раз буду стрелять без предупреждения.

Хулиган тут же растворился в темноте вместе со своими сообщниками.

94

Тома нес собаку в дом престарелых. Всегда такой подвижный пес теперь безжизненно висел у него на руках. Подавленный Майкл шел рядом, поглаживая залитого кровью Аттилу. Заметив приближающиеся силуэты, Полин открыла дверь и бросилась им навстречу.

– Мы слышали взрыв. Что случилось?

Увидев раненого, она воскликнула:

– О боже, бедный пес!

– Кроме Аттилы все целы и невредимы. Давайте положим его на большой стол. У него сильное кровотечение. Ждавшие в гостиной женщины не находили себе места от тревоги. Полин даже пришлось удерживать Шанталь, порывавшуюся бежать на поле боя, когда раздался взрыв. Ромен тоже был здесь.

– Вот черт! Аттила…

– Вы уже вернулись? – спросил доктор.

– Да, только что. Мне встретилась банда мотоциклистов, они неслись как сумасшедшие.

– Это все из-за них.

Тома осторожно положил животное на стол, с которого сняли скатерть.

Когда до дома добрались Жан-Мишель и Франсис, Элен, Франсуаза и Шанталь тут же усадили их в кресла и налили выпить. Ромен отодвинул стулья, мешавшие доктору.

– Вам следовало меня предупредить, что вы собираетесь драться. Я бы вам помог.

– У вас и без того достаточно проблем, не хватало еще участвовать в этом беспределе. Если хотите мне помочь, поднимитесь в мою квартиру. В шкафу справа от входной двери увидите медицинский саквояж с красным крестом сверху. Принесите мне его.

– О’кей.

Затем доктор обратился к медсестре:

– Полин, найдите мне, пожалуйста, салфетки и компрессы.

Дыхание Аттилы было учащенным. В его боку зияла широкая рана.

– Скажите мне, что он выживет, – взмолился Майкл.

– Мы сделаем все возможное. Хоть крови и много, я думаю, артерии не задеты. Майкл, перестаньте ломать себе руки. Лучше сядьте рядом с ним. Он должен чувствовать, что вы тут. Вы нужны ему. Ему сейчас страшно. Поговорите с ним. Успокойте.

Полин вернулась из кабинета, таща все, что удалось найти на роль компрессов, – огромную упаковку памперсов.

– Не совсем то, что надо, но ничего другого нет.

– Подойдет. Нужно очистить рану, чтобы оценить ее глубину. Думаю, придется накладывать швы…

– Я вам помогу.

Медсестра заметила, что Тома весь испачкан в крови.

– Вы сами не ранены?

– Нет, спасибо, все хорошо.

Наконец Ромен вернулся с медицинским саквояжем. Он тоже выглядел потрясенным.

Почти целый час доктор занимался Аттилой, очищая и дезинфицируя рану, накладывая швы. Полин сделала псу общеукрепляющую, болеутоляющую и противовоспалительную инъекции, аккуратно подобрав дозировку по весу собаки. Анальгетик успокоил Аттилу, и доктор смог спокойно наложить ему швы.

У Майкла не было сил видеть раны своего друга, поэтому он смотрел в его полузакрытые глаза.

– Я здесь. Я тебя не брошу. Все будет хорошо.

Он ужасно хотел обнять Аттилу, но боялся. Пальцы молодого человека зарывались в собачью шерсть в поисках тепла и признаков жизни. Он предпочел бы сто раз быть раненным вместо пса.

Отрезав последнюю нить, доктор прошептал своему четвероногому пациенту:

– Ну что, дружок, я лечил разных людей от всевозможных ран, но ты мой первый пес, и я буду гордиться, если ты выкарабкаешься благодаря мне. Доставь мне это удовольствие, борись за свою жизнь. Я знаю кое-кого, кто ужасно боится за тебя…

На этот раз в жесте, которым Тома погладил собаку, не было ничего неуклюжего.

Когда по прошествии часа Полин предложила постояльцам отправиться спать, они категорически отказались. Все захотели остаться и в полной тишине наблюдали за доктором, стоящим возле Аттилы.

Пес был обессилен.

– Вколем ему еще одну инъекцию, – сообщил Тома. – Я сделал все возможное. Он молодой и крепкий, у него есть все шансы поправиться. Сейчас ему нужно отдохнуть. Я побуду с ним этой ночью.

Майкл выпрямился.

– Я тоже останусь. Это мой долг. Я даже не смог его защитить.

– Майкл, перестаньте себя терзать. Мы все говорим себе однажды, что оказались не на высоте по отношению к тем, кого любим… Вы делали, что могли.

Начиналась странная ночь.

95

К двум часам ночи они пришли. Словно почувствовав, что с их другом случилось несчастье. Кошки не оставили Тома выбора. Встав на задние лапы, они мяукали за застекленной дверью до тех пор, пока он им не открыл.

В гостиной остались гореть лишь настенные бра, озаряя комнату приглушенным светом. Все уснули в своих креслах или на диване. Даже Полин в итоге задремала, положив голову на локоть. Жан-Мишель и Франсуаза вовсю храпели. Ромен поднялся наверх, чтобы быть в форме к завтрашнему рабочему дню. Майкл забылся сном, прикорнув рядом с головой размеренно дышащего пса.

Едва оказавшись внутри, кошачье семейство гуськом направилось к раненому. Мать запрыгнула на стол в сопровождении агента Z 33 и еще двух своих малышей. Остальные члены семьи кружили внизу, подняв хвосты. Только мама подошла к Аттиле и принялась обнюхивать сначала его морду, затем всего его целиком, до тех пор, пока не обнаружила рану. Старательно вылизав ее, она вернулась к голове пса, улеглась в позе сфинкса и принялась урчать, словно баюкая его.

Эта странная солидарность была выше всех природных разногласий. Кошка вела себя с представителем так называемого враждебного вида так же благожелательно, как с собственными детьми. Она дарила ему свое участие и свою любовь, чтобы он чувствовал себя лучше. Боль знакома каждому живому существу нашей планеты. Желание видеть любимых живыми – тоже. Ученые утверждают, что животные не знают, что однажды умрут. Глядя, как эта кошка поддерживает собаку, можно было предположить, что животные гораздо сильнее осознают ценность жизни, чем многие из нас.

– Какие они милые, – прошептал Франсис, который только что приоткрыл один глаз и созерцал трогательную картину. – Люди не всегда так стараются для своих близких… Хотите, я присмотрю за Аттилой, а вы отдохнете?

– Благодарю вас, месье Ланзак. Я отлучусь минут на десять, чтобы принять душ. А то я весь в крови…

– Идите, доктор, я заступаю на пост.

– Спасибо.

Тома вышел из гостиной и на цыпочках поднялся на второй этаж. Усталость уже брала свое. Подойдя к своей двери, он с удивлением увидел Ромена, который ждал его, сидя на полу, и вид у него был на удивление не сонный.

– Что вы здесь делаете? Я думал, вы давно легли…

– Нам нужно поговорить, доктор.

– Без проблем, но предлагаю сделать это завтра. Вечер и без того выдался долгим.

– Я не хочу ждать до завтра.

Тома поморщился от его непривычно сухого тона.

– Проблема с Эммой?

– Нет. С вами.

Ромен распахнул дверь квартиры Тома и показал ему на комнату, где хранились все вещи его дочери. Доктор побледнел.

– Вы говорили о шкафе справа, но в спешке я перепутал дверь. Уж извините. Я с удивлением обнаружил эту коллекцию. Она сразу показалась мне знакомой. А когда я узнал свой собственный почерк на коробках, которые собирал вместе с Эммой, все стало ясно…

Ромен глубоко вздохнул и продолжил:

– Не знаю, больной вы или извращенец, но врун вы точно первоклассный. Вы влезли ко мне в душу, доктор. Не знаю, что вам от нас с Эммой нужно, но клянусь, сейчас вы мне все расскажете.

Первой фразой, которая пришла Тома на ум, была индийская пословица: «Правда всегда торжествует».

96

Двое мужчин кружили по квартире, словно хищники в клетке. Казалось, что молодой преследует старшего. Всякий раз, когда Ромен проходил мимо комнаты с вещами Эммы, его кулаки непроизвольно сжимались.

С трудом сдерживавший себя молодой человек буквально кипел от гнева, тем более что, пока он ждал доктора под дверью, у него было достаточно времени, чтобы придумать самые нелепые объяснения своему неожиданному открытию. Осыпаемый негодующими вопросами юного обвинителя, Тома не успевал ни нормально ответить, ни попытаться оправдаться. С самого начала их столкновения по меньшей мере пару раз доктор явственно ощущал, что Ромен еле сдерживается, чтобы не взять его за грудки и не прижать к стене.

Еще в самом начале Тома решил выложить все карты, но, когда он признался, что Эмма – его дочь, Ромен отказался верить. После такого количества лжи даже у самого правдивого признания не было никаких шансов. Чтобы ослабить паранойю Ромена, Тома достал фотографии, переданные Кишаном, показал их электронную переписку и даже рассказал о поездке на ярмарку.

Ромен был в шоке. Все, что с ним происходило в последние месяцы – в компании Эммы или в доме престарелых, – внезапно приобрело новый смысл. Каждое событие, каждый факт теперь виделись ему в совершенно ином свете и вызывали подозрения. Ромен сомневался во всем. Каждая фраза, каждое рукопожатие отныне являлись в его глазах колесиком в неожиданно обнаруженном чудовищном, идеально отлаженном механизме циничной манипуляции.

– Зачем вы сделали это со мной? – повторял молодой человек.

– Ты не был моей целью, Ромен. Когда я впервые тебя увидел, ты был лишь парнем той, с кем я мечтал встретиться. А потом я узнал тебя лучше.

– Вы заманили меня в эту квартиру, чтобы контролировать. Это была ловушка.

– Неправда. Я просто хотел приблизиться к Эмме с помощью тебя. Ты важен для нее.

– Как только подумаю обо всех ваших красивых речах, ваших советах… Тоже мне мудрец нашелся!

– Я всегда был искренним с тобой.

– А ваша встреча с Эммой? Что вы ей такого наплели, чтобы так ее впечатлить?

– Я не лгал ей. Как раз наоборот. Можешь прочитать тетради, ты увидишь, что я не делал ничего иного, кроме как попытался ее узнать, защитить и помочь.

– Плевать мне на ваши тетради! Эмма – не лабораторная крыса, чтобы ее изучать!

– Ромен, прошу тебя. Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, но…

– Нет, вы не понимаете! И вы еще имели наглость сказать мне, что никогда никого не обманывали! А я поверил!

Молодой человек отвернулся. Он подавил нечто похожее на рыдание. Когда он снова повернулся к доктору, в его взгляде читалась не только жесткость, но и грусть.

– Знаете, что больше всего меня убивает?

– Скажи.

– Я вам доверял! Я слушал вас. Слепо следовал за вами. Мне было понятно, почему Эмма так восхищается вами. Я даже иногда хотел, чтобы мой отец был на вас похож! Можете быть довольны, вы здорово меня облапошили. Меня от вас тошнит.

– Ромен, с той самой минуты, когда я узнал тебя по-настоящему, я делал для тебя все, что было в моих силах. Разве у тебя возникла хоть одна проблема из-за моих советов или действий?

– Ни одной, до тех пор, пока я не узнал, что был всего лишь марионеткой, помогавшей осуществлять ваши планы по сближению с дочерью.

– Ошибаешься. Эмма даже не знает, что я существую.

– Что ж, самое время ей узнать об этом. Наведем порядок в этом бардаке. Я ткну вас носом в вашу наглую ложь.

– Нет, прошу тебя! Не делай этого.

– Почему?

– Ты причинишь мне боль, но не это самое страшное. Эмма тоже будет страдать. Я тебе говорил, я уже не имею значения, но она… Подумай о том, что она считает отцом мужчину, фамилию которого носит. Ты разрушишь ее семью…

– Очередное вранье.

– Ромен, обещаю тебе, если ты оставишь все в тайне, я исчезну. Ты больше никогда обо мне не услышишь. Я уеду обратно в Индию или куда-нибудь еще, и делай что хочешь, но умоляю, ничего не говори Эмме. Я никогда ничего для нее не значил. Пусть так и будет.

Обессилевший Тома прислонился к стене и, словно защищаясь, закрыл лицо руками. Зажмурившись изо всех сил, он не хотел больше ни видеть, ни слышать, ни еще меньше – чувствовать. Он был так измучен, что отдал бы все на свете, лишь бы остановить время на несколько минут, чтобы перевести дыхание, понять, где север, а где юг, очнуться от этого кошмара. В чем еще он мог признаться Ромену?

Глухой стук заставил его открыть глаза и вернуться в реальность. Ромена в комнате уже не было. Доктор принялся молиться, чтобы звук, который он услышал, не был стуком закрывающейся наружной двери. Внезапно с улицы донесся шум мотора. Ромен уезжал. У Тома внутри все похолодело. Он бросился вслед за ним, но когда, запыхавшись, выбежал на улицу, машина молодого человека уже превратилась в далекий огонек.

97

– Прескверный вечерок. Правда, доктор?

Растерянно стоявший посреди улицы Тома резко обернулся и увидел Франсиса, который сидел на ступеньках у входа в дом престарелых.

– К тому же я уверен, что вы не взяли свои ключи, – добавил Полковник. – Если бы не я, вы бы остались снаружи совсем один.

– Вы все слышали?

– Хочу вам напомнить, что сейчас моя очередь нести вахту, слушать входит в мои обязанности. Как вы, держитесь?

– Приходится. Как Аттила?

– Спит. Забавно, его ритм дыхания синхронизировался с котом и Майклом. Все трое сопят в такт. Этому наверняка есть какое-нибудь научное объяснение.

Тома подошел к месье Ланзаку и сел рядом с ним, со вздохом проведя рукой по волосам.

– Если бы я был одним из ваших новобранцев, что бы вы мне посоветовали?

– Мне непросто вам это говорить, но понятия не имею. – Все так серьезно?

– Доктор у нас вы.

– Подумать только, возможно, он уже мчится к Эмме, чтобы все ей рассказать…

– Не думаю, что он это сделает. Но в вашем состоянии лучше, если вы будете этого опасаться.

– Почему вы хотите, чтобы я мучился?

– Потому что, пока вы беспокоитесь о том, как он поступит, вы живы. Так всегда бывает. Страх за себя разрушает, страх за любимых придает смелости.

– Это ужасно. Наблюдать, как живут люди, и говорить себе, что тебе не место рядом с ними. Убедиться, что, несмотря на всю любовь, которую ты можешь им дать, от тебя нет никакого толку…

– Думаю, все родители рано или поздно испытывают подобные чувства.

– Именно это я ощутил сегодня вечером, думая об Эмме.

– Именно это я чувствую сейчас по отношению к вам. Знаете, док, с тех пор как вы приехали, я вижу, как вы постоянно спрашиваете себя, что значит быть отцом. И, наблюдая за вами, я, наверное, нашел ответ. Я думаю, быть отцом – это значит отдавать все, не считая, говорить все, не утаивая, и смириться, когда те, кому вы это даете, распоряжаются вашим даром не так, как вы надеялись.

– Вы замечательный папаша, даже без патронов.

– Знаете что, док? Никогда не нужно говорить молодым, чем все кончится, пусть они сами познают жизнь. Давайте дадим им шанс с удивлением открывать для себя любовь, жестокость этого мира, все, что дает каждый возраст и даже смерть. Пусть жизнь станет для них приключением, а не гладкой дорогой с указателем на каждом повороте. Мы им мешаем, мы учим их своим страхам, демонстрируем свои поражения, лезем с наставлениями. И мы совершенно не способны дать им увидеть наши радости и надежды, которые между тем оправдывают все.

– Если им ничего не говорить, они всегда будут начинать с нуля. И никогда не продвинутся вперед.

– Ошибаетесь. Вот увидите, они сделают лучше. Каждый раз на арену будет выходить кто-то способнее нас и забираться значительно дальше нас.

Полковник вдохнул зимний воздух.

– Ну и денек сегодня выдался. Однако никто не получит ни медали, ни увольнительной на выходные.

– Спасибо, Франсис.

– Не за что, сынок. Скажи, ты же не всерьез решил уехать?

– Если будет нужно, я готов.

– Все здесь очень расстроятся, а кое-кого это просто убьет…

Мужчины посмотрели друг на друга.

– С тех пор как ты у нас появился, Полин стала другой. Раньше она просто выполняла свою работу, сейчас она живет. Благодаря тебе. Куда бы ты ни отправился, не будь дураком, возьми ее с собой.

– Но…

– Только прошу тебя, не надо этих фраз о том, что «уже слишком поздно» или «я ничего собой не представляю». Неважно, преуспел ты в жизни или проиграл, – в любом возрасте можно встретить родную душу.

Тома опустил глаза.

– Вы думаете, Полин согласится…

– Да как можно столько лет учиться и остаться таким балбесом? Вы созданы друг для друга, думаю, даже кошки это заметили.

Полковник снова сделал глубокий вдох, на этот раз поморщившись.

– Чем это так воняет, крыса, что ли, сдохла?

– Это, наверное, от меня… из-за засады, которую Ромен мне устроил, я так и не успел сходить в душ…

– Тогда я советую тебе спуститься к реке и ополоснуться, потому что, выскочив за тобой, я тоже забыл ключи. Будем торчать на улице, как два столба. Вот не везет! Если простужусь, мне даже некого будет заразить.

98

В последующие дни Тома напоминал собственную тень. Он напрасно пытался скрыть свое состояние – все прекрасно всё понимали. Всякий раз, когда звонил городской телефон, он бросался к нему со всех ног, а возвращался чернее тучи. Его мобильный был включен день и ночь и всегда находился при нем – он надеялся и одновременно опасался услышать в трубке голос Ромена или, еще хуже, Эммы.

Жилец так и не вернулся в свою квартиру. Он исчез, оставив все свои вещи. Тома был так обеспокоен, что навел справки в морге и больнице. Должно быть, Ромен куда-то уехал. Иногда Тома открывал дверь квартиры молодого человека, но не осмеливался туда войти и лишь окидывал ее взглядом с порога. Кружка в раковине, одежда на спинке стула, разобранная кровать, смятая подушка, открытый компьютерный журнал на столе. Все эти артефакты словно убеждали, что парень вернется с минуты на минуту. Тогда как он, возможно, ушел навсегда.

Постояльцы дома престарелых прикладывали все усилия, чтобы разрядить обстановку, но ничего не помогало. Даже веселый конкурс на самые плохие результаты медицинских анализов вызвал у Тома лишь слабую улыбку. Шанталь победила в категории триглицеридов, зато Франсуаза обошла ее по уровню холестерина. Жан-Мишель оказался последним по показателю глюкозы, что было хорошим знаком. Как ни парадоксально, самым больным из всех чувствовал себя сам доктор.

Аттила медленно поправлялся и пробовал ходить. Полин каждый день меняла ему повязки. Тео нарисовал для него рисунок, отныне висящий над его подстилкой. Чтобы вызвать у животного аппетит, ребенок вставал на четвереньки и ел из его миски, стоило матери отвернуться.

В перерывах между дождями Майкл помогал псу восстанавливаться, выгуливая его в саду. Они шли рядом, нога в ногу, и молодой человек постоянно подбадривал Аттилу. Кошки всегда находились поблизости, иногда к ним также присоединялся Жан-Мишель. Пожилой мужчина с гордостью рассказывал всем, что смог обогнать собаку. В глубине души он все же надеялся, что это долго не продлится. Поистине, нужно любить своего соперника, чтобы желать себе поражения.

Всего один раз врач и медсестра ходили к берегу реки. Но при этом не обменялись ни словом. Полин с радостью поболтала бы, но не смела беспокоить Тома, отгородившегося стеной молчания. Все, чем она могла ему помочь, – преданно оставаться рядом. Если бы она еще умела мурлыкать…

В этот вечер Тома сидел на скамейке один. Его настроение было таким же мрачным, как небо, целиком затянутое темными тучами. Несмотря на все, что он пережил за последние месяцы, несмотря на все, что попытался сделать, он оставался пленником все тех же страхов и сомнений. С того трагического вечера, когда Ромен узнал правду, у доктора даже не было сил написать Кишану. Время, когда счастье казалось ему таким близким, ушло в прошлое.

Услышав шум за спиной, доктор приготовился увидеть Полин. Он незаметно выпрямился, чтобы не выглядеть слишком раскисшим. Он решил стараться быть приветливее с той, кто постоянно его поддерживала.

– Не помешаю?

Это был не голос медсестры. Тома обернулся. В нескольких метрах от него стоял Ромен.

– Месье Ланзак сказал мне, что вы здесь, – добавил он.

Несмотря на свое удивление, доктор сделал все, чтобы выглядеть как можно естественнее.

– Как твои дела?

– Лучше, чем в тот вечер.

Он выдержал паузу, прежде чем добавить:

– Мне было необходимо разобраться в себе.

– Я так и понял.

Доктор указал молодому человеку на свободное место рядом с собой. Ромен медленно подошел, и Тома не понял, чем объяснялась его нерешительность – робостью или желанием сохранять дистанцию. Молодой человек сел, постаравшись оставить между ними как можно больше пространства.

– Я боюсь услышать от тебя новости, Ромен. Моя жизнь в некотором роде зависит от этого. Мне очень жаль, что все так вышло. Буду откровенен: я всегда знал, что рано или поздно у меня возникнет желание открыть тебе правду, но я не был уверен, что мне хватит на это духу…

– Я ничего не сказал Эмме и ничего ей не скажу. В груди Тома как будто прорвало плотину. Долго сдерживаемый поток понес прочь обломки и страдания. Большинство страхов устремились в открывшуюся брешь, разливаясь по долине, впитываясь в землю. Большинство, но не все.

– Ты хочешь, чтобы я исчез?

– Нет.

Тома повернулся к молодому человеку:

– Чего же ты тогда хочешь?

– Потом, когда утих мой гнев, я попытался представить себя на вашем месте. Как бы я отреагировал в вашем возрасте, узнав, что у меня есть ребенок? Я целыми днями размышлял над этим, но без особого результата. Я отличаюсь от вас прежде всего тем, что не брошу Эмму даже ради самого великого дела. И хочу вас сразу успокоить: насколько мне известно, ваша дочь не беременна! Думаю, у меня не получилось встать на ваше место, потому что я просто не способен на подобные поступки. Ваши последние фразы в тот вечер все же помогли мне многое осознать. «Я никогда ничего для нее не значил. Пусть так и будет». Это мне понятно.

– Поэтому ты решил вернуться?

– Не только. Я пока не очень хорошо себя понимаю… но меня от вас больше не тошнит.

– Спасибо.

– Когда я приехал, мадам Кенон и медсестра настояли на разговоре. Они рассказали, что с самого начала знали все о ваших планах и даже участвовали в некоторых из них – на ярмарке, во время слежки за нами и даже когда надо было заманить меня в эту квартиру. Они заверили меня, что никогда не стали бы вам помогать, если бы не одобряли ваших мотивов. Полин была очень убедительна. И трогательна. Вы ни к чему их не принуждали. Тогда я сказал себе, что, если такие разные и такие симпатичные мне люди настолько вам доверяют, возможно, мне стоит поступить так же…

Чтобы не выдать своего волнения, Тома устремил взгляд вдаль. Ромен добавил:

– Я не знаю, какими будут ваши отношения с Эммой. Возможно, она так никогда и не узнает, кем вы ей на самом деле приходитесь. Но может, это не главное? Станьте ей другом. Я вам помогу.

– Спасибо, Ромен. Огромное спасибо. Прошу прощения за то, что не осмелился признаться раньше. Я вернулся, чтобы найти свою дочь, но думаю, что также нашел сына.

Молодой человек протянул руку доктору, который взял ее без колебаний.

Франсис был прав: молодежь часто поступает лучше нас. Они крепко пожали друг другу руки. Индусам давно известно, что, соприкасаясь ладонями, люди излечиваются от многих недугов.

– Кстати, доктор, а кто все-таки говорил голосом кастрированной лягушки, когда звонил мне по поводу объявления?

99

Удовлетворенный Тома положил трубку. Его очередные долгие переговоры с врачами мадам Феррейра наконец позволили найти приемлемый вариант ее воссоединения с мужем.

Услышав стук в дверь, доктор заранее предвкушал, как сообщит хорошую новость Полин.

– Войдите!

Встревоженное лицо медсестры охладило его пыл. – Ну и вид у вас… Что-то случилось?

– К вам просится какая-то дама. Не та инспекторша, что была в прошлый раз. Эта выглядит не так наивно…

– Черт! Я должен был это предвидеть. Первый отчет нарушил их планы, поэтому они решили нанести нам повторный визит… Полин знаком попросила его говорить тише.

– Что будем делать? – прошептала она. – Инспекторша уже наверняка заметила Жан-Мишеля с Франсуазой, которые в прекрасной форме сидят в гостиной, не говоря уже об Элен, которая играет во дворе с Аттилой…

– Проводите ее сюда, я с ней поговорю.

– Доктор, сегодня я заправила полный бак на 38,10. У меня дурные предчувствия…

– Только не надо сюда примешивать проклятие бензоколонки. В любом случае нам остается только вступить в переговоры. Мы же не станем ее убивать и закапывать в глубине сада.

– Знаю, что сказал бы сейчас Франсис…

– Полин… Инспекторша ждет. И чем больше она ждет, тем больше видит…

– Боже мой, вы правы!

Медсестра выбежала за дверь, а Тома быстро навел порядок на своем столе. Он поставил фотографию своих индийских друзей на видное место в надежде расположить к себе новую инспекторшу, а заодно – хотя только что отчитал Полин за суеверие – в качестве талисмана.

В дверях появилась медсестра.

– Прошу вас, мадам. Господин директор вас сейчас примет.

Тома поднялся, чтобы ее встретить, стараясь выглядеть как можно приветливее.

– Добро пожаловать, мадам. Всегда рад видеть коллегу.

Увидев посетительницу, доктор замер на месте. Женщина протянула ему руку с ослепительной улыбкой:

– Очень приятно, доктор Селлак.

Ошеломленный Тома поблагодарил медсестру, которая заметила его робость и теперь терялась в догадках. Доктор поспешил закрыть за ней дверь, чтобы не усложнять ситуацию еще больше.

– Селин…

– Тома.

– Как ты…

– Эмма предложила мне прочесть ее доклад. Имя «врача, который провел двадцать лет в гуманитарных миссиях» тут же оживило мои воспоминания.

– Я совершенно не ожидал…

– Я тоже, особенно после стольких лет. Что ты делаешь в наших краях? Зная тебя, уверена, что ты оказался здесь не случайно.

В ожидании, пока его мозг придет в себя после такого потрясения, Тома предложил Селин присесть. Она заметила, что доктор взял себе наименее удобный стул, предлагая кресло посетительнице.

– Ты по-прежнему презираешь комфорт.

– Комплекс выжившего. Эхо прошлого…

Он смотрел на женщину, которую не видел полжизни, не считая силуэта в окне. Несколько морщинок в уголках глаз, одежда более спокойных тонов, но все тот же взгляд, все те же энергичные движения, быстрые и точные. Он полностью отдался этому приятному моменту. Она тоже с удовольствием его разглядывала. Вздохнув, он тихо сказал:

– Как я рад тебя видеть. Вот это сюрприз.

– Ты всегда ненавидел сюрпризы…

– Но не такие.

– Ты не сильно изменился, – сказала она. – Если бы я встретила тебя на улице, наверняка узнала бы. Хорошо выглядишь.

– Ты тоже. Волосы стали короче…

– Если ты заметил только это, в игре «найди десять отличий» тебе не победить. Если только ты не научился врать.

Они улыбнулись друг другу. Впервые после разлуки.

– Когда я наткнулась на твое имя в докладе Эммы, мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать происходящее. Это было так странно. Я больше привыкла слышать его, чем видеть напечатанным черным по белому. Это сбивает с толку, оно сразу становится официальным и менее близким. А потом я словно услышала щелчок потайного механизма. Отодвинулась стена, ведущая в забытую тайную комнату…

– Пыльную, со скелетами в шкафу?

– Нет, скажу даже, что я не ожидала увидеть там такого порядка. Комната не была заколочена, просто закрыта. Однако я была уверена, что больше никогда о тебе не услышу.

– Эмма знает, что ты…

– Ей ничего не известно о моем визите. Впрочем, еще сегодня утром я сама не знала, что приеду сюда. Я не переставала думать о тебе, о нас. А потом, отправившись за покупками, вдруг решила…

– Ты правильно сделала.

– Сколько времени ты бы еще ждал, прежде чем связаться со мной?

– Я приехал к тебе в первый же вечер.

– Нас не было дома?

Упоминая о своей жизни, Селин говорила «мы», тогда как он – только «я».

– Нет, были. Я смотрел на вас с улицы. Но я чувствовал себя неспособным вот так внезапно появиться перед тобой.

– Особенно если учесть, что ты не подавал признаков жизни в течение всех этих лет…

– Знаю. Моему поведению нет прощения, и все же я прошу меня простить. Я был полным ничтожеством. Сначала не смог сообразить, что я теряю, покинув тебя, а потом от стыда не осмелился возобновить отношения.

– Тома, все уже в прошлом. У меня своя жизнь, я перелистнула эту страницу. Без обид.

– А я все еще немного там и до сих пор на себя злюсь.

– Конечно, мне было непросто пережить твой отъезд. Честно говоря, если как следует поразмыслить, я думаю, что любила тебя. Да, это был удар.

– Прости.

– Я страдала, но гнева почти не испытывала. Ты ведь бросил меня не ради другой. С тех пор я поняла, что юные неисправимые идеалисты чаще всего становятся порядочными мужчинами.

– Какая мудрость…

– Разумеется, я бы вряд ли была столь великодушна сразу после твоего отъезда. Кстати, когда ты вернулся?

– В сентябре.

– Затосковал по родине?

– Я умудрился встретиться с Бенжаменом Троде в глубине Индии. Мир тесен. Ты его помнишь? Вечно что-то продавал, даже если ему это не принадлежало. Короче говоря, он сообщил мне, что через некоторое время после моего отъезда у тебя родилась дочь…

– И ты решил, что это от тебя?

Тома побледнел.

– А разве нет?

С хитрым блеском в глазах Селин выдержала паузу.

– Да, да. Твой прощальный подарок.

– Ты пыталась мне об этом сообщить?

– Нет. Хотя я тогда не планировала детей, но все же решила ее оставить. Она появилась в нужный момент. Можно сказать, дала мне волшебного пинка. Я быстро повзрослела. Необходимость растить ребенка помогла забыть обо всех неприятностях. Ты хотел уехать и уехал. В итоге мы оба прожили наиболее подходящую для каждого жизнь. Хоть и порознь.

– Я должен был находиться рядом с тобой, чтобы помочь вырастить Эмму…

– Тома, перестань себя казнить. Тебя, наверное, уже в детском саду мучили угрызения совести по поводу твоего прошлого! Да, у меня случались нелегкие дни, но не только. Эмма принесла мне много счастья. У нее была только я, у меня – только она. Мы прожили все эти годы в очень тесной близости. Что я, по-твоему, должна была сделать? Попытаться разыскать тебя в Африке, чтобы вынудить вернуться? С твоим гипертрофированным чувством долга ты бы тут же примчался. Мы бы справили миленькую свадьбу с пузатой невестой. Купили бы домик. И сколько ты бы выдержал такую жизнь? Ты не был готов остепениться, завести семью. Ты запрещал себе быть счастливым. Вечно стремился на передовую, во всем, всегда, словно не мог себе простить, что родился под лучшей звездой, чем другие. И тогда, хоть это было непросто, я тебя отпустила. У тебя есть дети?

– Нет. Никого… кроме Эммы. Она знает обо мне?

– Я никогда от нее не скрывала, что Жереми ей не родной отец, но она очень мало знает о тебе и никогда не пыталась узнать больше. Ей всегда хватало любви, и это главное. Жереми далеко не идеален, но он постоянно был рядом с ней, как, собственно, и со мной.

– Жереми Лавернь. Мужчина, который выносит мусор и обнимает тебя за талию.

– Он женат на мне больше пятнадцати лет и имеет на это право.

– Неужели нужно так много времени, чтобы получить право выносить мусор?

Селин внезапно заметила готовальню на его столе.

– Да это же моя!

– Ты ее узнала?

– Разумеется! Ты стащил ее у меня.

– Я с ней не расстаюсь.

– Это о чем-то говорит?

– Не знаю. Ведь все уже в прошлом.

– А что в настоящем? Ты вернулся, чтобы познакомиться с Эммой… На что ты рассчитываешь?

– Честно говоря, не знаю. Я не хочу нарушать ее покой. Не собираюсь создавать проблем ни тебе, ни Жереми. Когда возвращаешься с двадцатилетним опозданием, остается лишь молча наблюдать.

– Ваша встреча сильно на нее повлияла. Ты так красиво говорил о своей профессии и о жизни в целом.

– Может, я и вернулся именно для того, чтобы у нас состоялся этот разговор. Такова моя судьба. Она хорошая девушка.

– И очень похожа на тебя.

– Правда?

– Такая же упрямая идеалистка… Ей будет сложно найти свое место в нашем мире компромиссов. Она уже строит грандиозные планы по поводу своей весенней стажировки. Ты долго рассчитываешь здесь пробыть?

– Пока не знаю.

– У тебя кто-то есть?

– Думаю, что да, но я пока не предпринимал решительных действий.

– Ты же не собираешься…

Их разговор прервал шум, донесшийся из коридора.

«Шлюхи! Сиськи!» – вопил издалека Франсис.

– Надо же, как у тебя тут весело!

– Это наш постоялец. Он принял тебя за инспекторшу из социальных служб, поэтому притворяется, что страдает синдромом Туретта.

– Какая прелесть! Может, мне стоит ответить ему тем же?

– Нет, прошу тебя, все и без того слишком запутано…

– Жаль. Я бы не отказалась оторваться немного и погорланить тут. Наверняка здорово расслабляет.

Перейдя на более серьезный тон, Селин спросила:

– Почему бы тебе не приехать к нам на ужин как-нибудь вечером? Познакомишься с моим сыном – хоть и не родным, – и я уверена, что ты прекрасно поладишь с Жереми.

– Ты правда так думаешь?

– Только не делай такое лицо. Ты же вернулся не для того, чтобы снова сбежать, как воришка…

– Хорошее сравнение. Хоть и болезненное.

– Приходи, мне будет приятно.

– Как ты объяснишь все это своему мужу?

– У меня была жизнь до него. Он даже помог мне с ней примириться, проявив массу терпения и благородства. Думаю, пока не стоит сообщать ему, что ты приходишься отцом его ребенку, но я могу представить тебя как лучшего школьного друга. Тебя это устроит?

– Вполне.

«Соска! Дырка!»

– Пожалуй, мне пора, иначе я могу не сдержаться и включиться в игру.

Из коридора донесся звон колокольчика и ужасный хрип.

– А это что такое?

– Прокаженная с альпийским сувениром. Она примется за тобой гоняться, как только ты выйдешь отсюда, чтобы заразить. Но не волнуйся, она ничем не больна.

– Спасибо, что предупредил… Держи, вот моя визитка. Позвони мне.

– Обещаю.

Тома встал первым. Селин вспомнила, что он всегда так делал. Вечно спешит к новым горизонтам – может, из страха попасть в зависимость, а может, стремясь уйти, прежде чем его бросят. Нужно будет как-нибудь его об этом спросить. Селин улыбнулась.

– Я правда очень рада тебя видеть. Жизнь все-таки преподносит иногда подарки.

Он немного помедлил, но на этот раз не спасовал и обнял Селин. Некоторое время они стояли, прижавшись друг к другу. На долю секунды каждый молча представил, какой могла быть их совместная жизнь. Даже если время ушло, у них оставалось два общих сокровища: воспоминание о счастье и ребенок.

Тома прошептал:

– Возможно, я был бы не самым лучшим мужем, но постараюсь стать хотя бы сносным другом.

Селин подумала, что в очередной раз он нарушил молчание первым. Он всегда сам обрубал крылья своим чувствам, чтобы этого не успел сделать кто-то другой.

– Муж, друг, знакомый врач моей дочери – мне плевать. Ты здесь. Мне тебя очень не хватало. Прошу, останься.

В дверь постучали. Тома собирался ответить, но лишь после того, как они с Селин отстранятся друг от друга, однако Полин вошла, не дожидаясь ответа. Увидев обнимающихся, женщина застыла на месте. Тома смутился больше Селин, которая по взгляду медсестры поняла все ее чувства к доктору.

– Полин, позвольте представить вам Селин, маму Эммы…

Медсестра чуть не упала в обморок – такой лихой вираж ей пришлось преодолеть на эмоциональных «американских горках».

«Прошмандовка! Профурсетка!» Голос Франсиса раздавался совсем близко. Звон колокольчика и хрипы – тоже.

Женщины поздоровались друг с другом, толком не зная, как себя вести.

– Я вас оставлю, – сказала Селин. – Надеюсь, я вас еще увижу. Обоих.

Выходя, она шепнула Полин:

– Он очень хороший. Но не позволяйте ему выбирать себе одежду, а вам обувь. И заставьте перейти на «ты». Иначе так и будете выкать друг другу до золотой свадьбы.

Затем, обращаясь к Тома, она добавила:

– Я жду твоего звонка. Постарайся не затягивать.

– Я позвоню сегодня вечером.

– Отлично.

Селин уже собиралась выйти, но напоследок обернулась:

– Можешь оставить готовальню себе.

Она исчезла в коридоре. Тома услышал ее вопль, когда она нос к носу столкнулась с облаченной в картофельные мешки Шанталь, которая тянула к Селин руки, словно зомби.

100

Вместе с сумерками на землю опускалась прохлада. Солнце уже исчезало за горами на западе. Облака пропускали через себя его лучи, окрашивая струящийся с неба свет в удивительные оттенки. От земли, еще влажной после недавнего ливня, поднималось легкое благоухание.

Сидя рядышком на краю каменистого карниза, Кишан с Тома наслаждались этим мгновением. Внизу Кайлаш точил на камне свой инструмент. Рекха пыталась загнать в сарай непослушных кур. Дети и собаки деревни подросли, но все так же бегали друг за другом. С определенного расстояния повседневность часто кажется умиротворяющим зрелищем, даже там, где каждый день идет борьба за выживание.

– Я знал, что ты вернешься.

– Я очень этого хотел.

– Что-то в тебе изменилось.

– Ты говоришь так из-за фотографии, на которой я обнимаю собаку?

– Не только. Возвращение домой пошло тебе на пользу. Ты стал более спокойным.

– Думаю, дело не в возвращении, а в том, что мне пришлось пережить за последние месяцы. Все эти встречи, страхи, надежды… Вчера в самолете я ощутил, что стал другим, и попытался разобраться в причинах. Может, потому, что я летел не один? Возможно. Но есть еще кое-что. Я больше думаю о своей жизни. Мне хватает переживаний за тех, кого я люблю. Мы бессильны перед своей судьбой. Зато можем многое сделать для наших близких.

– Осторожно, ты начинаешь говорить, как мой отец!

– Я часто завидовал его философии, а также твоей храбрости… Ваш дух всегда был со мной.

Кишан достал из кармана швейцарский нож и показал его Тома:

– А со мной всегда был он.

– Каждое утро я приносил вашу фотографию в свой кабинет, а вечером, поднимаясь к себе, забирал ее с собой.

За кустами, со стороны тропинки, послышались взрывы смеха. Вскоре к ним выбежали трое детей Кишана и Джаи.

– Только взгляни на этих чертенят! Даже не запыхались, поднимаясь сюда.

С радостными криками ребятня бросилась к друзьям. Дети уселись с обеих сторон, бесцеремонно потеснив взрослых. Ворчание отца их не утихомирило. Они устроились на каменной скамье не для того, чтобы любоваться закатом, а чтобы быть ближе к «большим». Дети не обращали никакого внимания на красоту, открывающуюся перед ними. Зачем им этот закат? Завтра наступит новый, послезавтра еще один, и так будет каждый вечер до скончания времен. Нужно немного повзрослеть, чтобы научиться ценить каждое мгновение, зная, что оно уходит безвозвратно.

Самый младший, недовольный своим местом, взобрался на колени к отцу и прижался к нему, вызывающе глядя на братьев. Он обвил маленькими ручками папину шею. Его красивые глаза смотрели на Тома без всякого смущения, в упор – так смотреть могут позволить себе только дети. Чтобы оградить его от попыток возмездия со стороны старших братьев, Кишан положил ладони на спину сына, растопырив пальцы и образовав нечто вроде щита. Тома узнал этот жест – точно так же Полин обнимала Тео, а малыш, уставший или чем-то увлеченный, в кои веки не вырывался. Доктор в конце концов понял, что она раскрывала ладонь как можно шире не только для того, чтобы его поддержать, но и для того, чтобы почувствовать. Вытянуть пальцы, словно корни или лианы, чтобы наполнить любимое существо своей любовью, чтобы ощутить эту жизнь рядом с собой. Раскрыть каждый палец, чтобы уловить все, до последней капли. Мы молимся и восхищаемся, сложив ладони, но любим, раскрывая их. Все люди рано или поздно совершают этот жест. У Тома пока не было такой возможности.

Со стороны тропинки донеслись женские голоса. Кишан тихо сказал:

– Полин с Эммой идут.

– Только прошу тебя, не проговорись…

Кишан рассмеялся и прошептал:

– Какую фразу я сейчас не должен кричать? «Смотри, вон идут твои жена и дочь!»

– Смешно. Стоило ехать в такую даль, чтобы услышать это…

– Ты правда ничего не рассказал своей дочери?

– Это было невозможно.

– И никогда не расскажешь?

– Это неважно. Главное, чтобы она знала, что всегда может на меня положиться, и чтобы у меня был шанс наблюдать за ее жизнью. Сама того не зная, она вдохновила меня, заставила измениться. Моя дочь стала огоньком, который вывел меня из моего подземелья.

– Ты и впрямь удивительный человек, Тома Селлак. Мой отец говорит, что Эмма – очень хорошая медсестра. Она вылечила его рану еще лучше, чем ты.

– Молодежь часто бывает лучше нас.

Эмма с Полин вышли на скалистую площадку. Они о чем-то оживленно разговаривали.

– Как здесь высоко! – воскликнула девушка.

– Но зрелище того стоит, – ответил Тома, обводя рукой долину.

Он поднялся, чтобы встретить Полин.

– Ты про этот наблюдательный пост мне рассказывал? – спросила она.

– Да. Мне очень важно видеть тебя здесь. Меня мучило столько вопросов, когда я смотрел на этот пейзаж. А теперь я думаю, что ты – мой главный ответ.

Впервые медсестра не нашлась что сказать. Она переплела пальцы с его пальцами и прищурила глаза, чтобы полюбоваться закатом.

– Пока ты наслаждался панорамой, – сказала она, – я позвонила в дом престарелых. Кстати, связь здесь замечательная.

– Все в порядке?

– Франсис целыми днями доводит наших заместителей до белого каления. Жан-Мишель вбил себе в голову, что надо перекрасить комнату мадам Берза к приезду жены. Франсуаза уверена, что временная бригада не продержится до нашего возвращения.

– Во время следующего звонка я поговорю с Франсисом и попрошу его сбавить обороты. Как Тео?

– Для него это праздник. Он же там настоящий король! Он даже не соизволил подойти к телефону, потому что играл с Аттилой. У него целый отряд бабушек и дедушек, с которыми он делает что хочет. Больше никто не заставляет его умываться, есть овощи или делать домашние задания. Представляю, что меня ждет по возвращении.

– Не бойся, я тебе помогу.

– Слышал бы ты, как Эмма разговаривала с Роме-ном! Воркующие голубки. А в конце разговора она отвернулась, чтобы прошептать, что любит его.

– Пусть наслаждаются. Уверена, он и спустя годы не назовет ее похотливой медсестрой, как случилось когда-то со мной.

Эмма поднялась выше по склону. Двое старших сыновей Кишана стояли рядом и, беря с нее пример, смотрели на закат. Лицо девушки освещали последние лучи солнца. Она буквально сияла. В Амбаре Эмма ходила и улыбалась иначе. Здесь она начала понимать что-то очень важное. Девушка быстро влилась в деревенские будни. Впервые Тома смотрел, как его дочь переживает яркий момент своей жизни, и ему не нужно было исчезать. Не нужно было прятаться, чтобы наблюдать за ней. Он наконец-то нашел свое место рядом с Эммой.

Полин поцеловала его в щеку и тихо шепнула:

– Ты смотришь на нее, как отец, гордящийся своей дочерью…

Когда последние отблески дня погасли, Кишан с детьми и Эмма отправились обратно. Полин с Тома немного задержались. Они устроились на каменной скамье. Тома погладил теплый камень.

– Только представь, еще несколько месяцев назад я сидел здесь совсем один. А сегодня вечером я здесь с тобой, и Эмма тоже приехала. Элен утверждает, что мы навсегда запоминаем все подробности того места, где узнали новость, перевернувшую нашу жизнь. Я сидел как раз на твоем месте, когда Кишан сообщил мне, что у меня есть дочь, и показал ее фотографии. Я помню все, каждый камушек, голос Иши, распевающего у своего костра, дыхание ветра, раскаленные искры, кружащие в ночи.

Полин прижалась к нему, отчасти из-за прохлады, но главным образом из-за своих чувств. Она положила голову ему на плечо и взяла его под руку. Она прошептала ему что-то на ухо. Тома замер. Она призналась ему, что хотела бы провести с ним остаток своей жизни. Он позволил ее словам заполнить себя. Это уже были не крошечные солдаты, штурмом берущие крепость, а союзники, прибывшие для подкрепления. Полин также предупредила, что, как бы он ни сопротивлялся, она все же купит ему новые часы и рубашки по размеру. А еще она попросила его больше не делать комментариев по поводу каблуков, которые выбирает себе Эмма.

Уже совсем стемнело. На небе загорались звезды. Ни Тома, ни Полин не хотелось, чтобы это мгновение закончилось. Тома наслаждался прекрасным зрелищем и теплом Полин.

Женщина вздохнула. С безмятежным видом она призналась ему, что действительно никогда не забудет это место. Затем сообщила, что на этой скамье их сейчас не двое и что через несколько месяцев на свет появится кто-то, ради кого стоит надеяться, жить и строить; кто-то, кому нужно будет открыть красоту этого мира и его обитателей; кто-то, кого также нужно будет научить защищаться от опасностей жизни. Маленький человечек, за которого они вместе будут бояться.

Впервые в жизни Тома не поднялся со своего места первым.

И в завершение

На часах почти четыре утра. Впервые за несколько дней я выбрался из своей норы, где дописывал последние главы. Окно кабинета распахнуто настежь. Солнце еще не встало. На улице темно, немного прохладно. Я глубоко дышу в обступившей меня тишине…

Совсем скоро я положу руки по обе стороны от клавиатуры и смогу перевести дух. Но прежде хочу поговорить с вами. Это мой долг. Спасибо, что дошли со мной до этих страниц. Мои слова обретают жизнь только потому, что вы это позволяете. Ваше внимание и ваши чувства служат мне источником вдохновения. Надеюсь, вы хорошо провели время. Я люблю фантазировать, смеяться и переживать и тешу себя безумной надеждой, что и вас книга заставит делать то же самое. Мне хорошо с вами. Я не хочу, чтобы вы засунули меня в тумбочку или бросили в сумку. Не убирайте меня никуда! Мне не хочется, чтобы вы куда-нибудь уходили. Хотя я понимаю, что вы должны это сделать. У вас своя жизнь, свои обязательства, другие желания.

Прямо сейчас, будь это возможно, я бы вышел из дома, прошелся по пустынным улицам и встретился с вами. Вы сидели бы на скамейке – быть может, в сквере, где я люблю назначать вам встречи – и я сел бы рядом с вами.

По большому счету мы с вами все-таки знакомы. Поболтали бы, как Тома с Полин на берегу реки или с Кишаном на горном карнизе. Или же просто помолчали бы. Молчание ведь тоже может много значить. Смотрели бы, как встает солнце. Жить рядом с теми, чье сердце бьется в такт с моим, – моя цель.

Эта книга родилась несколько лет назад, в порыве чувства. Если хотите, я расскажу. Но в качестве предисловия должен сообщить, что раньше я никогда не боялся летать на самолете. Мог летать на любом аппарате, над любой территорией. Этого требовали съемки, и я не возражал. Мы чуть не разбились возле Большого каньона, провели несколько часов, прицепившись к вертолетам… Когда мы летели над Уралом, в нас ударила молния, повредив радио, – все так перепугались, что не притронулись к еде. И мне достались порции жены и друзей! Все это я рассказываю, чтобы вы поняли, что аэрофобией я не страдал никогда.

Но однажды, во время короткого перелета в Лондон, я натерпелся жуткого страха. Полет, правда, прошел замечательно. При возвращении было еще хуже. И с тех пор при каждом взлете и каждой посадке, при малейшей турбулентности мое сердце начинает бешено колотиться, и я хватаюсь за подлокотники, пытаясь сдержать поднимающийся внутри ужас. Во время того полета в Лондон я внезапно перешел от блаженного легкомыслия к неконтролируемой панике.

В моей жизни на тот период изменилась лишь одна вещь: жена подарила мне маленькое существо, за которое я начал бояться. У нас появился наш первый ребенок. Страх усилился десятикратно с появлением второй малышки. При одной только мысли, что я удаляюсь от них, мне становилось плохо. В самолете все было еще хуже, поскольку там от меня мало что зависело.

Каждый раз я молился всевозможным богам, чтобы они позволили мне остаться в живых и вернуться домой. Увидеть своих близких, прикоснуться к ним, быть в состоянии что-то сделать для них. При каждом отъезде я устраивал себе строжайший внутренний экзамен, пытаясь убедить небесного судью, ведущего мое досье, что, даже если я и совершил много грехов, мое желание выжить обусловлено стремлением еще послужить самому чистому, что есть в моей жизни: моим детям. Мне кажется, ради них мы совершаем свои лучшие поступки. Именно дети связывают нас с нашей истинной сущностью. Потому что они – наше будущее, потому что мы отвечаем за них, потому что через них учимся всему заново.

Я люблю своих близких, люблю жизнь, обожаю свою жену, но больше всего я стремлюсь вернуться домой к своим малышам. Я хочу остаться на этой земле, чтобы их защитить, помочь им найти свое место в жизни. Это немного эгоистично, но я хотел бы увидеть, как они растут. Дать жизнь легко, самое сложное начинается потом.

Во время этих первых полетов, наполненных тревогой, я был слишком сосредоточен на своих страхах, чтобы смотреть по сторонам. Но постепенно я нашел в себе силы и начал наблюдать за людьми вокруг меня. Очень многие боятся летать на самолетах. Я вижу, как они закрывают глаза, как их руки хватаются за подлокотники, как судорожно сжимаются их пальцы. Я замечаю, как шевелятся их губы в беззвучной молитве. В конечном итоге я решил с ними заговорить.

Чаще всего этими людьми движет не страх смерти. В большинстве случаев их тревожит то, что они больше не смогут быть рядом с дорогими людьми. Они не хотят оставлять тех, кому будет тяжело без их помощи. Обычно это волнующее чувство связано с детьми, но не только. Родители, друзья, родственники, нуждающиеся в уходе или поддержке, – наша потребность защищать может проявляться по отношению к кому угодно. Я осознал, что людей, испытывающих страх за кого-то, очень много.

Это тяжелое бремя, ответственность, тревога каждую секунду. Но также и огромная честь, волшебный шанс, счастье, потрясающая движущая сила. С тех пор как я это понял, я перестал молиться. Теперь я надеюсь.

К этому добавилось еще одно событие, которое, однако, произошло гораздо раньше. Словно наша память ждет, пока мы будем способны понять пережитое, и только тогда напоминает нам о нем.

В молодости, работая пиротехником на съемочных площадках, я знал одного продюсера – редкостную скотину. Из уважения к читателю я не стану называть его имя. Это был маленький тощий тип, который постоянно на всех орал, хамским тоном раздавал указания и всех учил жизни. Его все ненавидели, хотя справедливости ради стоит отметить, что при нем никто никогда не опаздывал, что очень важно на съемках. Однажды вечером на парковке киностудии, когда за ним заехала его жена, я увидел, как из машины выпрыгнул малыш и протянул к нему ручки. Я тогда подумал, что лишь такой наивный маленький ангелочек мог привязаться к такому дебилу. А потом увидел, как тот сел на корточки и обнял своего мальчугана. Передо мной был совершенно другой человек. Настоящая метаморфоза. Он даже двигался совершенно иначе. Не так натянуто, более мягко, с плавностью, на которую я его считал неспособным. В нем не осталось ничего от мерзкого типа, отравлявшего нам жизнь. Конечно, после этого я не изменил своего мнения по поводу его методов работы, зато благодаря ему я понял, что человека можно узнать по-настоящему, только поняв, ради кого он может преклонить колени – во всех смыслах этого слова.

Мне нравится представлять себя сыном всех людей, которые знают больше меня и передают мне часть своих знаний. Мне также нравится представлять себя отцом тех, кому я могу передать свои знания. Это не имеет отношения к возрасту или старшинству, это вопрос менталитета. Если вы идете по затерянной в горах тропе и встречаете незнакомца, который возвращается оттуда, куда вы направляетесь, он может ничего вам не сказать, предоставив разбираться самому. А другой человек предупредит вас, что чуть дальше бродят волки, что нужно остерегаться осиного гнезда, обрыва или продавца кухонной мебели, который подозрительно усердно расхваливает свой товар. Жизнь становится интереснее, когда ты передаешь кому-то свои знания. Не знаю, как вы, но мне часто доводилось испытывать чувство растерянности. В зависимости от ситуации, мы все рано или поздно оказываемся в роли этакого незнайки, который смотрит на бывалых людей в надежде, что они расскажут ему, как выжить в данной ситуации. А у нас есть дети – неважно, родные или чужие, которым мы можем помочь. Иногда старшие оказываются в роли новичков, и тогда молодые приходят им на помощь. Столько возможных комбинаций, столько разных жизней. Зачем жить, если не делиться друг с другом опытом? Я не представляю, что могу узнать что-то очень важное и унести это с собой в могилу. Кто-нибудь обязательно знает ответы на вопросы, которые вы себе задаете. Найдите этого человека.

Я хочу посвятить эту книгу всем тем, кто тревожится за любимых людей. Я преклоняюсь перед теми, кто ради близких забывает о своих интересах, об усталости и пределах своих возможностей, совершая безумные поступки. Я пытаюсь принадлежать к этой достойной братии – особенно в том, что касается безумных поступков. Я хочу посвятить эту историю тем, кто поднимает своих детей, в буквальном смысле этого слова, увлекая их за собой все выше и выше.

Я также хочу обратиться к тем, кто совершил ошибку, кто появился уже после драки, кто не смог или испугался. Никогда не поздно начать отдавать. Найдите свое место, говорите, делайте, пробуйте все возможное. Счастье воссоединения не сравнимо ни с чем.

Как и вы, я боюсь за многих. Есть люди, которые боятся за меня. Я хочу выразить им свою благодарность. Спасибо тем, кто идет по жизни вместе со мной. Спасибо тем, кто уберегает меня от ошибок, освещает мой путь и отводит от пропасти. Спасибо тем, кто говорит мне правду, даже когда она мне не нравится. Среди этих людей много близких, но есть также немало незнакомцев, которые при мимолетной встрече, взгляде, признании дают мне нужные ответы. Я также должен упомянуть о вас, обо всем, что вы мне рассказываете, о шаблонах, которые вы разносите в пух и прах, о ваших жизнях, которые вы мне открываете, обо всем, на что вы способны, даже не осознавая этого. Мои книги – лишь капля в море, но они позволяют нам встретиться.

В качестве прекрасного примера я хочу поблагодарить четырех женщин, которые, прежде чем стать моими друзьями, оказали мне честь и пришли ко мне в качестве читательниц. Спасибо Режин Рьефоло за ее поразительное знание Индии и приветливый взгляд. Спасибо Александре Морло за ее удивительный внутренний мир и терпение. Спасибо Полин Шоплен, которая на одном из праздничных вечеров выиграла право стать одним из моих персонажей. Ты не только талантливая актриса, но и потрясающая женщина. Я с удовольствием использовал твое имя. Поцелуй от меня свою мать. Моя самая большая мечта – вызвать при помощи слов те же эмоции, что порождает она своим исключительным талантом музыканта и органистки. Софи-Вероник, я и моя семья обязаны вам слезами счастья.

Если у вас есть время, послушайте прекрасную песню Бруно Марса «Когда я был твоим мужчиной». Не знаю, что нужно пережить, чтобы написать такое, но я восхищен. Рассказать так красиво о боли, приносящей надежду, – это безусловный талант.

Я хотел бы также поблагодарить кинопродюсеров, с которыми сотрудничаю все активнее: Кристель Энон и Лилиан Эш. Мне так странно снова вернуться на съемочную площадку, особенно с моими романами и в компании таких тонких, компетентных и симпатичных людей, как вы.

Спасибо читательницам, читателям, издателям, библиотекарям, которые каждый день меня носят, распространяют и открывают для других. Спасибо тем, кто ждет моих новых историй. Это очень важно для меня.

Разумеется, я не могу оставить без внимания Паскаль, мою вторую половинку, благодаря которой мне не приходится одному бояться за наших детей, которые бесстрашно садятся в самолет, прыгают с самых высоких обрывов, совершают безумные поступки и отныне идут по жизни, не держась за родительскую руку.

Спасибо тебе, доченька, – я много о тебе думал, представляя себе Эмму. Я каждый день благодарю судьбу за то, что могу наблюдать за тобой, не прячась. Ты моя Маленькая Улыбка.

Спасибо тебе, сынок, – я лишился бы огромной части своей жизни, если бы не имел счастья знать тебя.

Будьте лучше нас. Это не так сложно.

Прежде чем положить ладони по обе стороны от клавиатуры и перевести дух, я хочу, наконец, обратиться к вам – тем, кто читает сейчас эти страницы. Я не знаю, где вы, но я рядом с вами. Моя жизнь, как эта книга, снова в ваших руках. Без вас я никто, но не это заставляет меня стремиться делать все, чтобы продолжать служить вам. Мои мотивы ни в коей мере не меркантильны. Я начинаю вас узнавать и привязываться к вам. Если бы вы только знали, сколько раз я вспоминал ваши лица, ваши имена, наши беседы…

Может, мы ничего собой не представляем, но мы любим изо всех наших сил. Мы боимся, но желание сильнее страха. Мы добрые, но небольшой пинок тому, кто заходит слишком далеко, не исключается. Жизнь прекрасна, не так ли? Доставьте мне удовольствие. Забудьте, что я говорил вам выше, отложите эту книгу. Отправляйтесь к тем, кого вы любите. Обнимите их. Обнимите, широко расставив пальцы, чтобы не упустить ни крохи той энергии, которая струится между вами. Забудьте обо мне.

А я о вас никогда не забуду.

Целую вас.

P. S. Дети Элен Тремельо в итоге построили свой дом и действительно приготовили для нее красивую комнату. Теперь Элен будет жить со своими детьми, внуками и кошками. Иногда приходят и хорошие новости. Как в книгах, так и в жизни.

Об авторе

Автор нескольких захватывающих и очень популярных триллеров, Жиль Легардинье в один прекрасный день решил сменить амплуа. И не промахнулся! Роман «Не доверяйте кошкам!», переведенный на семнадцать языков и изданный только во Франции тиражом более полутора миллионов экземпляров, принес ему мировую известность. Затем были «Совсем того!» и «Больше не промахнусь!» сделавшие его одним из самых популярных сегодня французских авторов.

Жиль живет в Париже с женой и двумя детьми.

Примечания

1

Ганеша – в индуизме бог мудрости и благополучия. – Прим. пер.

2

В переводе с французского означает «отказ, отречение». – Прим. пер.

3

Во французском языке слово «бенуар» (baignoire) имеет два значения: 1) ложа в театре; 2) ванная. На этой игре слов и построен вопрос. – Прим. пер.

4

«Когда мужчина любит женщину» (англ.) – песня американского певца русского происхождения Майкла Болтона. – Прим. пер.

Content

Жиль Легардинье
Лучше поздно!

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

И в завершение

Об авторе

Примечания