Вл. Гаков. Больше чем фантаст

В кн. Т. Старджон. Избранное в 2-х тт. Т.1., М., Полифакт, 1996, стр. 5-26. (Приложение к серии «Итоги века»)

Это, конечно, странная идея: начать вступительную статью выдержками из некролога.

Однако, чем больше я узнавал о жизни и творчестве моего героя, чем глубже погружался в тот парадоксальный и противоречивый мир оценок, которыми еще при жизни успели наградить его критики и коллеги-писатели, тем более значительным мне представлялись слова, сказанные о только что умершем писателе его молодым другом, таким же, кстати, баламутом общественного спокойствия – Харланом Эллисоном. В некрологе, напечатанном в июньском номере журнала «Локус» за 1985 год.

Хотя по отношению к таким личностям, как Теодор Старджон, ничто не покажется слишком странным...

Видимо, жизнь его все-таки оказалась связана с высшими космическими силами – и теснее, чем был склонен полагать он сам. Во всяком случае, первое, что вспоминает Эллисон, это дождь, разразившийся над Лос-Анджелесом в тот миг – без минуты восемь вечера 8 мая 1985 года, – когда в расположенном севернее городе Юджине, штат Орегон, навсегда прекратились мучения одного из легендарных отцов-основателей Золотого Века американской научной фантастики.

В Лос-Анджелесе майский дождь – явление столь же редкое, как ноябрьский солнцепек в Лондоне. Воистину вселенский катаклизм! И хотя, соглашается Эллисон, умерший старый скептик и богохульник от души повеселился бы над подобными натяжками, дешевой театральностью данного представления Природы, для его молодого коллеги и почитателя разгул стихий в небе Южной Калифорнии предстал в тот вечер как исполненный высшего смысла мистический символ.

Старджон знал, что умирает. Опухоль в горле плюс, отягощенная недавно перенесенной пневмонией – какие тут иллюзии... Поэтому его кратковременное посещение, незадолго до смерти, Гавайских островов («с целью подлечиться у местных колдунов», с долей скепсиса сообщал он друзьям) было ничем иным, как прощаньем с райской природой тропиков, в которых писатель провел несколько лучших лет жизни. Но и по возвращении в «северный» Орегон (по атласу выходит, что Юджин расположен на широте Симферополя) не ощутил холода и одиночества: у постели умирающего, кроме последней жены, собрались все его семеро (!) детей от разных браков.

Можно было снова приписать это проявлению какой-то высшей справедливости. Художник, все творчество которого пронизывала любовь – пусть не всегда привычная и общепринятая (все-таки, писал-то он, как ни крути, фантастику!), – уходил в мир иной, окруженный любящими и любимыми людьми.

Он заранее попросил написать некролог своего молодого друга, автора столь же блестящего и спорного. И тому теперь было «нужно найти слова, чтобы описать потерю, постигшую всех нас, целых два поколения писателей, чья судьба в литературе не состоялась бы без влияния этого человека. Его ослепительный талант остается зримым напоминанием, что этот жалкий жанр грез и болезненных видений еще может иногда называться литературой...

Прошло полтора часа с тех пор, как раздался злополучный звонок и жена Теда, Джейн, сообщила, что он умер. Я уже успел позвонить на радио и известить редакцию газеты «Геральд Икзэминер». И парень из отдела вечерних новостей, записав с моих слов основные факты (имя, возраст, семеро детей и тому подобное), переспросил: «Ну, и чем же он знаменит? Он что, лауреат каких-то премий?» Мне казалось, я сойду с ума. «Послушай, сынок, он умер полтора часа назад, и все только что продиктованное – истинная правда, и всякий, кто познакомился с его произведениями, уже не может сказать про себя, что чист перед Господом – потому что он был мастер выворачивать нам души наизнанку, а это будет свербить всю оставшуюся жизнь, и он был одним из самых замечательных писателей второй половины столетия, и главная трагедия его смерти – в том, что тебе неведомо, кем он, мать твою, был!»

Кто после этого будет оспаривать, что некрологи – тоже в своем роде литературный жанр...

Действительно, премий Теодор Старджон за почти полувековую жизнь в научной фантастике успел получить немного. И шумного, сенсационного, истинно американского успеха – тоже не было. Редкие его рассказы претендуют на роль бесспорной классики, еще в меньшей степени это относится к романам.

Может быть, причиной тому – его вечная манера держаться особняком, петь своим голосом, игнорируя хор.

Для внутренней научно-фантастической «тусовки», которую даже вполне лояльные к ней писатели и фэны нет-нет, да и обзовут «литературным гетто», он всегда оставался немного более изысканным, многословным и психологичным, чем полагалось написанными законами рынка типичному автору science fiction; и менее, что ли, прямолинейным, «сюжетным», динамичным. Для мира общелитературного потока (mainstream) – чуть более фантастичным, парадоксальным и во всех отношениях немодным. Читатели и критики старшего поколения находили его темы слишком шокирующим и неприличным, на грани эпатажа. А вполне «отвязанная» современная молодежь, напротив, с трудом врубалась, о каких там «чувствах» и «душевных привязанностях» пишет эта сентиментальная старая перечница.

В мире хитов и бестселлеров таким авторам стать звездой, последним писком моды, понятное дело, не грозит. Остается традиционное – стать властителем дум, но это требует времени.

Вновь слово Эллисону:

«Для кого-то он был святотатством на грани непристойного фаллического символа, вроде единорога в райском саду. Для других – расточительным гением, около десятка лет занимавшего первые строчки в списках самых блистательных писателей нашей страны – независимо от того, к какой категории отнести его творчество (хотя бы и к «литературному гетто»). Для молодых писателей он стал своего рода иконой; для стариков, живых свидетелей его непутевой, не вписавшейся ни в какие рамки жизни, – олицетворял собой несбывшиеся грезы. Не корите меня за то, что я пишу эти, не свойственные жанру некролога слова: он любил выслушивать правду, как она есть. И не желал бы, чтобы о нем вспоминали, стыдливо опуская такие детали, как хромоту, многочисленные бородавки и тот отвратительный запах крепкого трубочного табака, которым он, казалось, пропах насквозь.»

Короче, хватит прелюдий. Читателю, надеюсь, ясно, что разговор наш пойдет о настоящем писателе. Который вызывает интерес и спустя годы, а не только в тот короткий промежуток времени, пока его последнюю книгу не потеснил чей-то свежеиспеченный «хит».

* * *

«Немного найдется писателей, чья собственная жизнь стала таким же произведением искусства, как и их литература. Он вовсе не был мифическим существом; скорее – легендарным. Там, где ступал он, всегда возникало завихрение воздуха.» (Из уже цитированного некролога.)

Начать с того, что родился он никаким не Теодором Старджоном! Когда в семье бизнесмена Эдварда Уолдо, торговавшего красками, смазочными материалами и прочими нефтепродуктами на Стейтен-Айленде – одном из главных островов, на которых расположен нынешний Большой Нью-Йорк, – появился на свет второй сынишка, мальчика в честь отца назвали Эдвардом Хэмилтоном. Произошло это 26 февраля 1918 года.

Почему и как он впоследствие стал именоваться Теодором Старджоном (правильнее было бы произносить Стёрджон, ну да поздно что-либо менять – прижилось...), – об этом чуть поз— же, а пока несколько слов о «корнях» и «почве»; в творчестве всякого художника они рано или поздно, да проявятся. Иначе говоря, речь пойдет о родителях и годах детства Эдварда Хэмилтона Уолдо.

Отец его вел род от французских и голландских первопоселенцев, отправившихся искать счастья в Новый Свет еще в XVII веке. Трудно сказать, как бы сложилась судьба будущего писателя, если бы отец вскоре не бросил семью; мальчику тогда не исполнилось и шести лет. Фактически, главную роль в его воспитании всегда играла мать – Кристин Дикер, предки которой обосновались в «английской» Канаде. Она сама писала любительские пьесы, сочиняла стихи, рисовала и преподавала литературу в школе. Очевидно, что всеми своими художественными пристрастиями будущий «Теодор Старджон» всецело обязан ей.

А вторым обстоятельством, во многом определившим бунтарский, иконоборческий характер его сочинений, стала религия. Точнее... определенный «перебор» ее в семейной генеалогии. Мальчику словно на роду было написано принять церковный сан: со стороны отца – восемь священнослужителей различных рангов[1]; да и тетка по материнской линии также была замужем за английским священником! Будешь тут сыт «культом» по горло...

Как бы то ни было, до 12-летнего возраста Эдвард вместе со старшим братом Питером регулярно посещали воскресную церковную службу. Правда, частенько им удавалось отлынивать, пользуясь родительской привычкой вставать поздно по выходным. Братья предпочитали проводить время за чтением юмористического журнала, а к вечеру сочиняли более или менее правдоподобную «легенду» о том, что происходило на утренней проповеди.

В сочинении красочных и убедительных версий, ясное дело, особенно преуспел младший брат, Эдвард. И неудивительно, принимая во внимание его будущую писательскую карьеру.

Когда мальчику исполнилось девять лет, родители окончательно оформили развод, и отец уехал в расположенный поблизости Балтимор, где снова женился. А спустя два года в жизни Эдварда возник отчим. С ним-то, ученым-литературоведом Уильямом Старджоном, заведовавшим кафедрой литературы романтизма в одном из местных колледжей, у мальчика и начались проблемы.

Не то, чтобы новый муж матери недостаточно любил обоих пасынков или уделял мало внимания их воспитанию. Вовсе нет! Он даже пошел на официальное усыновление Эдварда, которому давно нравилось имя Тед; так, приняв новое крещение, юноша на всю оставшуюся жизнь стал Теодором Хэмилтоном Старджоном. Но... Как и в случае с религией, – снова произошел перебор.

Любовь отчима к литературе была слишком фанатичной, не терпящей конкуренции, и всех окружающих он оценивал исключительно по серьезности их отношения к «серьезной» литературе. Братья же, хотя и любили читать, особой склонностью к наукам и усидчивостью не отличались. Особенно Эдвард – сколько он себя помнил, его всегда отличала особая любовь к непослушанию, выросшую в отличительную черту, своего рода фирменный знак будущего Старджона-писателя.

Его словно с детства перекормили всевозможными заповедями и нормами, правилами приличия и запретами. И когда литература предоставила возможность в полной мере выразить собственную сущность, оказалось, что первое и главное, на что ополчился и чему объявил священную войну писатель Старджон, – это Норма. То, что полагается делать и чему полагается следовать всем законопослушным гражданам. И тут, конечно, лучшего жанра, чем научная фантастика, было не найти!

Впрочем, все это проявится позже. Пока же перед выпускником американской elementary school (примерно соответствует младшим классам нашей обычной средней школы), проведшим также некоторое время в частной семинарии, встал вопрос выбора жизненного пути.

К тому времени семья перебралась в соседнюю Филадельфию, и поступление в местную high school (соответственно, «наши» старшие классы) представлялось 12-летнему юноше сущим адом. Надо знать фанатичную зацикленность американских школ и университетов на спорте, чтобы понять чувства, испытанные худым, хилым подростком, одним своим видом напоминавшим рекламу спортивного инвентаря (той ее части, где показано, какими вы были до начала активных физических упражнений!..), при виде более накачанных сверсников-абитуриентов! На вступительных экзаменах он представлял собой настоящее посмещише для одетых в модные тогда бриджи и стильно подстриженных местных хлыщей: «шкиля-макарона» в уморительных детских коротких штанишках, с копной нечесаных пшеничных волос, да еще и прикативший на самокате! Короче, как вспоминал Старджон, он от стыда был готов провалиться под землю, в первый же день получив положенную порцию обидных шуточек по поводу «маменькина сынка» и «деревенщины»...

А самое главное – ему совершенно не хотелось учиться.

Как бы то ни было, экзамены он сдал успешно. Что же касается взаимоотношений с одноклассниками, то все волшебным образом изменилось в тот день, когда молодой Старджон любопытства ради заглянул в гимнастический зал, где как раз тренировались члены школьной сборной. Вид параллельных брусьев и того, что на них выделывали его сверстники, настолько поразил юношу, что он всерьез «заболел» гимнастикой. С неистовством фанатика он отныне вставал с постели в пять утра, заканчивая тренировки поздним вечером. Результаты не замедлили сказаться: не прошло и года, как он прибавил в весе почти 30 килограммов и накачал изрядные мускулы. По крайней мере, шутки и подначки в классе на его счет разом прекратились. На втором году обучения он уже был капитаном школьной гимнастической команды, а еще год спустя сам помогал преподавателю проводить занятия среди новичков.

Теперь будущее представлялось в более или менее определенном свете. Молодой Старджон уже задумывался над карьерой профессионального акробата в цирке Барнума, тем более, что из престижного, известного на всю страну местного Университета Темпл ему прислали грант на двухлетнее обучение и одновременное преподавание после окончания школы.

Все казалось ясным и лучезарным, пока не наступил тот роковой день.

Однажды утром (юноше шел пятнадцатый год) он почувствовал себя плохо. Отчим, верный своим педагогическим принципам, настоял на том, чтобы пасынок «прекратил симуляцию» и отправлялся на занятия. Через двое суток молодой Старджон уже не смог встать с постели. Диагноз не сулил ничего хорошего: суставной ревматизм. И, хотя он со временем вылечился (врачи нашли, что сердце его от перенесенной нагрузки увеличилось на 16 процентов), на светившей молодому человеку блестящей карьере циркового акробата можно было поставить крест.

Как писал романист об одном историческом персонаже, «в тот день закончилась его молодость».

Сказать, что это был крах всех надежд, значит ничего не сказать. Один из его биографов заметил: «обозленный на весь мир, Старджон словно поставил себе целью обратить решительно всех против себя». Он почти совсем забросил занятия, а его одежда приобрела законченный вид вызова общественным вкусам.

Хуже того, неприятности начались и в семье. Отчим совсем помешался на своей любви к литературе: хотя дома и имелось радио, детям его слушать не дозволялось, вместо этого им было вменена в обязанность ежевечерняя полуторачасовая «читка» в семейной библиотеке. Хотя отбором книг для чтения руководил непосредственно Уильям Старджон, среди «серьезной» литературы на глаза Старджону-младшему попались и такие сочинения, как «Война миров» Уэллса и «20 000 лье под водой» Жюля Верна. Хотя он вспоминал, что поначалу подобные книги его мало вдохновили, с гораздо большим удовольствием, пользуясь правом задавать отчиму любые вопросы по прочитанному материалу, он изводил того расспросами на тему: что означает слово «оргия»?..

Кроме того, отчим постоянно внушал братьям мысль зарабатывать на свои подростковые удовольствия самим. Однако, застав однажды будущего писателя за продажей газет с лотка (опыт, через который прошли едва ли не все крупнейшие писатели Америки!), Уильям Старджон неожиданно пришел в состояние неописуемого гнева и положил конец подобной предпринимательской деятельности пасынка. В чем была причина столь сильного раздражения, младший Старджон так и не понял – и всю последующую жизнь никогда не гнушался никакой работы (а сколько он всего перепробовал, мы скоро узнаем). Следующим его заработком стала уборка квартир...

После окончания школы путь его, как и многих других, лежал в колледж, однако отчим не без оснований заподозрил, что молодым человеком движет не столько тяга к знаниям, сколько иные – легендарные – прелести студенческой жизни. На сей раз Тед не стал его разубеждать, предпочтя сказать правду: к наукам его совсем не тянет.

Как оказалось, притягивало совсем иное – профессия моряка, дававшая, кроме очевидного с юные годы романтического флера, еще и долгожданную свободу. Уже тогда молодой Теодор Старджон, успевший испытать жестокое разочарование, понял, что превыше всего на свете ценит свободу. Свободу передвижения, мыслей, самовыражения.

Так ноги сами собой привели его в Мореходное училище штата Пенсильвания, по окончании двух лет учебы гарантировавшее диплом третьего помощника капитана. Подаренных бабушкой к окончанию школы ста долларов почти хватало на плату за обучения, и Тед поступил в училище, где ему привили почтение к дисциплине и умение вкалывать так, что чертям становилось тошно!

Может быть, из него вышел бы неплохой, подтянутый и исполнительный морской офицер, однако творческая натура Старджона взяла свое. Незадолго до выпуска он – неожиданно для всех и прежде всего для себя самого! – бросает учебу и нанимается на первую же отчалившую из бухты посудину. Простым матросом, чьей главной обязанностью было драить машинное отделение. Ему тогда исполнилось 17 лет.

В плаваниях он провел три года. А потом неожиданно на короткое время осел на одном из Багамских островов, принадлежавших тогда Великобритании. Работа была непыльной – управляющий отеля, расположенного в тропическом курортном раю, но, как уже говорилось, он не чурался никакой работы.

Канадская писательница и составительница антологий Джудит Меррил вспоминает о Старджоне: «Он приобретал специальности со сладострастием коллекционера. Я знала, что он в разное время был профессиональным шофером, гитаристом, радиои электромонтером, поваром, бульдозеристом, автомехаником, словом, относился к тому славному племени кудесников-мастеровых, что сотворят все, что угодно, из бельевых скрепок, зубных щеток и пустых бутылок». Можно добавить еще: спичрайтер, столяр, мусорщик, стекольщик, разнорабочий в цирке...

Когда началась вторая мировая война, Старджона в действующую армию не взяли по состоянию здоровья, и он трудился в тылу: работал на армейской бензоколонке, на фабрике по изготовлению клея, а 1942–43 годы провел в Пуэрто-Рико – рабочим на летном поле военного аэродрома, докером, бульдозеристом. Затем снял дом на Санта-Крусе – крупнейшем из Виргинских островов, входящих в состав США; вы еще встретите упоминание о нем в одном из рассказов, включенных в этот двухтомник...

По возвращению в Соединенные Штаты в 1944 году поработал некоторое время в рекламном агентстве, а после этого попробовал себя в амплуа также агента, на сей раз – литературного (среди его клиентов были и такие крупные фигуры в англоязычной фантастике, как Бертрам Чэндлер, Джудит Меррил, Уильям Тенн, Фредерик Пол). В 1948 году – новая смена работы: неугомонный Старджон поступает в штат крупнейшего издательского концерна «Тайм Инкорпорейтед», где заведует рекламой и подписной кампанией для журнала «Форчун»; там же (а также в сверхпрестижном «Тайме») он позже вел колонку книжных рецензий.

Столь же часто, как профессии, Старджон менял и места жительства. В 1957 году он переселился на северо-восток, на мыс Код, столь популярный среди американской литературной богемы (где и поныне проживает Курт Воннегут). Спустя два года вернулся в любимую тропическую Вест-Индию, после чего осел в ставшей чуть позже «мекке хиппи» – Вудстоке. Уже в шестидесятые годы он перебирается на другой берег – тихоокеанский, поработав сценаристом в мекке уже кинематографической – Голливуде. И под конец жизни бывший моряк окончательно бросает якорь на северо-западе страны, в городе Юджин, штат Орегон.

Ну куда еще – после такого накопленного опыта – могла привести его извилистая жизненная колея, кроме научной фантастики!

* * *

В приведенной выше «трудовой книжке» не хватает всего одной записи. Но главной. Потому что все перечисленное может послужить лишь преамбулой к самой значительной и продолжительной из многих жизней Теодора Старджона – жизни в литературе.

Вообще-то, он писал, в основном, фантастику – строго научную (hard core) и фэнтези, в последний год жизни даже удостоившись Всемирной премии фэнтези «за заслуги в развитии жанра». Однако, как отмечал его знаменитый коллега «из молодых», Сэмюэл Дилэни, «если считать написание рассказа, новеллы тоже своего рода искусством, тогда Теодор Старджон – образцовый американский новеллист. Тот факт, что ему довелось писать в жанре научной фантастике, – не более, чем восхитительное проявление капризного случая».

Хотя в творческом наследии писателя и отыщется шесть романов (один из которых тоже награжден одной из престижных премией), это, во-первых, сущий пустяк по меркам американского книжного рынка, а во-вторых, славу Старджону, за упомянутым выше исключением, принесли, конечно, рассказы. Начиная с первого – «Дитя эфира», которым автор дебютировал в сентябрьском номере журнала «Эстаундинг» за 1939 год.

Тот год вообще оказался звездным для американской фантастики и для возглавляемого легендарным Джоном Кэмпбеллом журнала. Айзек Азимов, Роберт Хайнлан, Альфред Ван-Вогт, Фриц Лейбер... Достойное место в ряду дебютантов 39-го занял и Теодор Старджон.

Писать он начал, еще плавая по морям-океанам. Строго говоря, его первыми профессиональными публикациями стали микро-рассказики, которые он в короткие побывки на берегу успевал строчить для некоего газетного синдиката несколькими годами раньше. Но что это за «опусы» и в каких номерах каких газет опубликованы, писатель сам забыл напрочь. Зато точно помнил, что за все «на круг» получил, страшно сказать, целых 5 (пять) долларов. В те юные годы первый гонорар настолько потряс его, что Старджон дал себе зарок: когда-нибудь полностью забросить всякую иную работу, кроме литературного труда.

А вообще к своим ранним пробам пера он относился с долей иронии. «Избавляйтесь от отработанного топлива», – мрачно посоветовал он репортеру, донимавшему его насчет тех самых «библиографических подробностей»...

Зато позже, в 1940–50-е годы, набравшись жизненного и литературного опыта и отточив свой уникальный, богатый красками и обертонами стиль, Старджон закономерно стал одной из самых ярких звезд, взошедших на небосклоне фантастики в легендарную эпоху Кэмпбелла. И хотя одних только первоклассных авторов великий редактор вводил в литературу десятками, Старджону повезло выделиться даже среди них.

Если одним словом попытаться объяснить, чем именно, то слово это будет – человечность.

Не в смысле «гуманизма» (многие его произведения более чем мрачны и пессимистичны во всем, что касается перспектив и «достижений» вида Homo sapiens), а в смысле постоянного и пристального интереса к подлинно человеческим качествам. Любви, ненависти, любопытству, сочувствию, жестокости, эгоизму, способности к бескорыстию и самопожертвованию, жадности, творчеству, вере или безверию... – и так далее и тому подобное (список каждый может продолжить сам).

Причем, все то, что делает человека человеком, Старджон не просто констатирует и фиксирует, а и испытывает на своеобразную прочность.

Здесь он работает, как и положено уважающему себя научному фантасту. А именно: ставит героев в неожиданные, парадоксальные, а то и вовсе небывалые и нелепые ситуации – и смотрит, как поведут себя обыкновенные люди в условиях необыкновенных, нелюдских.

И уж, конечно, для него – исследователя человеческого в нечеловеческом – перестают существовать какие-либо нормы и табу! В этом постоянном и принципиальном иконоборчестве Старджон задолго до «Новой Волны» предварил многие откровения тогдашних молодых бунтарей. Разве что разрушал он догмы и святыни с меньшим сладострастием, меньше производил шума и почти совсем не тяготел к внешним эффектам и рассчитанному на откровенный скандал эпатажу...

В американскую фантастику Теодор Старджон (намного опередив Фармера, Дилэни и прочих «озабоченных» этими сюжетами авторов) вошел прежде всего как ниспровергатель сексуальных предрассудков и штампов. Только я бы добавил: его в меньшей степени интересовали – и мучили, и интриговали, и завораживали! – секс (как «биология»), эротика (как «искусство»), тем паче не порнография (как «масс-продукция»); в гораздо большей, как это ни банально это звучит, – любовь. Правда, во всем диапазоне ее проявлений.

Уже слышу хор разочарованных: подумаешь, новость! Кто ж из скрипевших пером (а позже – клавишами машинок и компьютеров) – да прошел мимо любви! Вся художественная литература одной ей – с малыми сюжетными добавками – и посвящена, если вдуматься...

Верно. Любви, которая есть и о которой, если сам не испытал, по крайней мере наслышан любой из живущих на планете.

Старджон же, как уважающий себя писатель-фантаст, заинтригован как раз теми проявлениями любви (и секса, и эротики – ее неотъемлимых частей), которые нам вовсе не известны. Но с коими мы, вполне вероятно, когда-нибудь столкнемся – в будущем, в иных измерениях, в снах или на иных планетах.

Гомосексуализм, или, как сейчас принято говорить, – альтернативная сексуальность, – но инозвездная, завороживающе прекрасная и вполне убаюкавшая землян, поначалу так ничего и не понявших? Пожалуйста: «Мир вполне мог погибнуть» (1953)[2] и «Случай с зеленой мартышкой» (1957). Инцест, ставший основой для безоблачной – удавшейся – утопии? Перечитайте новеллу «Окажись все мужчины братья, ты бы выдал сестру за одного из них?» (1967). В рассказе «Сексу вопреки» (1952) инопланетянин (-нка), бисексуал и симбиот, счастливо, хотя и в трагических обстоятельствах, «просвещает» двух землян-влюбленных, и не подозревавших об иных возможностях достижения взаимного счастья, кроме той самой – общеизвестной... А в слабо закамуфлированных под «научную фантастику» лирических новеллах «Трио на фоне бури» (1955) и «Правило трех» (1951) речь, как нетрудно догадаться, идет о вполне реальных, хотя и запутанных любовных треугольниках; только вот не развязать их без помощи все тех же пришельцев...

Многие рассказы Старджона не лишены оттенка сентиментальности, отчего чтение их сегодня превращается в изысканное и многими желанное «ретро». Любовь в этих новеллах – воистину сила, что движет мирами, не говоря уж о крошечных человеческих существах. Побеждает рак в короткой повести «Раз заботишься, значит, любишь» (1962)[3], соединяет два изнывающих от тоски сердца – земное с инопланетным – в «Летающей тарелке одиночества» (1953); и даже, оказывается, органично связана с телепатией – в «Прикосновении твоих рук» (1953) и «Необходимости» (1960)...

На одной из конвенций Старджон произнес целый монолог о любви, фрагмент из которого стоит процитировать. Послушаем же одного из самых парадоксальных специалистов в этом древнейшем из искусств:

«Любовь... Что это такое? В голове рождается образ девочки, которая любит зеленый цвет; или другой, любящей кленовый сироп. «Люди умирают, и их поедают черви, но вовсе не потому, что любят есть человечинку.» Любовь – это английское слово из четырех букв[4], которое употребляется даже чаще – и во всяком случае в большем количестве значений! – чем другое, не менее священное: деньги. Некоторые высказывания о любви и вправду превращают это понятие в нечто значительное. Например, такое, мне оно очень нравится: «Любовь – это сосяние, когда тебе становится абсолютно необходимо чье-то еще счастье, помимо собственного»... Мне кажется, любовь по смыслу близка древнему библейскому, особенно ветхозаветному, понятию: «познание». «Он вошел в нее, и познал ее»... Для тех, кто со школы так и не понял разницы, – пожалуйста, она перед вами. Секс – это не любовь, это занятие любовью. Всего лишь один из путей, на которых можно постичь любовь.

Между тем, есть великое множество иных. «Я не встретил еще ни одного человека, которого бы не полюбил». Популярная фраза, неоднократно цитируемая... Однако, мне думается, сказавший это имел в виду несколько иное: «Я не встретил еще ни одного человека, которого бы не смог полюбить». Для меня это значит одно: в любом человеке есть что-то такое, что можно полюбить. Другой вопрос, стоит ли копаться в каждой конкретной личности, чтобы разыскать это. По мне, так всегда и безусловно стоит, потому что в результате ваших «раскопок» на свет обязательно явится новое чудо.

Однако, вне зависимости от того, приметесь ли вы за сей нелегкий труд, пусть это будет для вас удачным и точным определением того, что есть любовь. В священной Книге сказано: «Возлюби ближнего твоего». Читай: «Познай ближнего твоего». Вместо «познай» – читай «покопайся» (в ближнем твоем). И наконец, вместо «покопайся» – читай «возлюби». Любовь, в сущности, и есть попытки разобраться, что в твоем ближнем есть такого, что ты мог бы полюбить... Познать их всех – своих ближних, вас. Об этом я и писал долгие годы».

Истинная человечность может проявиться, как уже было сказано, и в ситуациях «нечеловеческих». Например, во взаимоотношениях человека с теми, кого он приручил. Мне не известно, была ли когда-нибудь у писателя собака, однако после прочтения рассказа «Крошка и чудовище» (1947) последние сомнения развеялись. Конечно, была – иначе откуда бы Старджону списать своего колоритного и симпатичного дога, ставшего телепатическим проводником между влюбленными молодыми героями – и попавшим в беду инопланетным «чудищем»!

А вообще теплота человеческих отношений, взаимопонимание (хотя и не всегда легкое и беспроблемное), нескрываемые чувства и эмоции переполняют новеллы Старджона. Оказывается, мечтательность и фантазия в состоянии оживить человека даже после тысячелетнего сна, как это происходит в рассказе «Кейс и мечтатель» (1972); обыкновенное чувство юмора – предотвратить конфликт между цивилизациями, что и продемонстрировал герой рассказа «Особая способность» (1951). Разумные жители искусственной микровселенной в притче об ученом-Создателе, «Бог микрокосмоса» (1941), эволюционировали не только интеллектуально, но и нравственно, прийдя на помощь к попавшему в беду Творцу (любопытный поворот в древнейшем и популярнейшем сюжете мировой культуры!). В собственном творении возрождается и трагически погибший музыкант – герой пронзительной новеллы «Умри, маэстро, умри!» (1947). А обитатели одной из самых запоминающихся утопий, описанной в короткой повести «Искусники планеты Ксанаду» (1956), овладели, по сути, всего одним искусством – но каким! Искусством общения – в него входит и взаимопонимание, и умение слушать, и поставить себя на место другого, и разделить боль, и научиться, и научить...

Однако не следует думать, что Теодор Старджон всю свою писательскую жизнь разглядывал человеческую натуру в розовых очках. Многие его новеллы наполнены не светом, а мраком, и автор не скрывает влияния на него литературы «ужасов» и психоаналитических откровений о темных – но опять же человечных – сторонах нашей души.

Такова классическая история «одержимой» машины – «Убийдозер!» (1944), ее герой, инфернальный пришелец превращает земной механизм в покорного исполнителя своих черных замыслов. В «Медвежонке профессора» (1948) та же роль предназначена «злой» игрушке, управляемой кошмарами, излучаемыми мозгом «невинного» ребенка[5]. А в самый разгар атомной истерии и «холодной войны» Старджон написал собственный вариант ядерного Апокалипсиса – мрачный и трагический рассказ «Гром и розы» (1947). Реквием на атомном пепелище – какие уж тут розовые очки...

* * *

С романами Старджону повезло меньше – хотя из шести написанных один, по крайней мере, ныне безоговорочно причислен к классике жанра. Дело не в том, что они банальны, вялы, скучны; скорее наоборот – слишком самобытны, порой вызывающи, слишком переполнены непривычными, какими-то «колючими» и дискомфортными идеями, чтобы потрафить среднестатистической «читающей публике».

Хотя нужно признать и другое. То, что с таким блеском удавалось писателю в короткой форме, при переходе к книжному формату часто оборачивалось любопытными и провоцирующими лекциями и трактатами, но не более того...

Тем не менее, в первом и, на мой взгляд, незаслуженно забытом романе Старджона – «Сны самоцветов» (1950), позже переизданном под названием «Синтетический человек», как раз удачно совмещены «твердая» научная фантастика и «роман ужасов» – два надежных столпа массовой литературы. Подобный симбиоз редко приводит к успеху, поскольку надо исхитриться примирить лед и пламень – логику и научную убедительность первой с отчаянным и даже принципиальным иррационализмом второй! Однако Старджон с видимой легкостью решает все «технические» проблемы и, завязав в узел сложный и многослойный сюжет, как обычно, не забывает и о художественности, психологии – одним словом, человековедении.

Если кратко проаннотировать сюжет (в случае с писателями, подобными Старджону, это-то и есть задача почти непосильная!), то в романе речь идет примерно вот о чем. К бродячей цирковой труппе прибивается странный уродец, который на поверку оказыается и не человеком вовсе, а материализацией сновидений некоего разумного инопланетного кристалла, неведомо как занесенного на Землю. Хозяин цирка, совершенно инфернальный злодей, стремится использовать «синтетического человека» для своих недобрых целей, однако герой с помощью полюбившей его девушки-лилипутки убивает злодея.

Просто? Тривиально? Было бы просто, если бы писатель ограничился сюжетом, скорее смахивающим на «роман ужасов», нежели на science fiction. Старджона, судя по всему, в большей мере волновали те же самые навязчивые проблемы, которые он столь блистательно ставил и решал в своих рассказах. Что такое человек – и человеческое? Должно ли второе обязательно привязываться в нашем восприятии к первому – биологическому виду homo sapiens? Или большую роль играет общение с людьми, проживание в человеческом сообществе...

Из оставшихся романов остановлюсь еще на двух[6].

Безусловно лучшим и самым известным считается второй по счету – «Больше чем люди» (1953), «выросший» из рассказа «А с младенцем будет трое» (1952) и принесший автору в ту пору самую престижную Международную премию по фантастике (International Fantasy Award). Однако, во-первых, оригинальное название премии не должно вводить в заблуждение – роман Старджона представляет собой классическую научную фантастику! – а во-вторых, нет оснований сомневаться: опубликуй он его тремя годами позже, когда была учреждена премия «Хьюго», – и та по праву досталась бы Старджону.

Роман является классическим развитием популярной в фантастике идеи «коллективного разума», как нового эволюционного качества, несводимого к сумме составляющих его частей (идея, близкая взглядам т. н. гештальтпсихологии, особенно модной в 20–30-е годы). И с той же классической ясностью в романе сформулированы основные правила игры – точнее, выживания – для мутанта-экстрасенса, живущего в мире «нормальных» людей. Впоследствие находками Старджона вовсю и часто без зазрения совести пользовались многие его коллеги; порой – даже более изысканно, нежели он.

Но он был одним из первых, если не самым первым. И в этом все дело.

В романе описано необычное сообщество, «гештальт-организм», составленный пятеркой весьма необычных детей. Один из них – своего рода «живой компьютер», двое других обладают способностью к телепортации, четвертый – к телекинезу, а пятый – телепат и организующее целое. Однако главная «бомба», заложенная автором под ожидания доверчивого читателя, – это индивидуальные составляющие коллективного супермена, Homo gestalt – иначе говоря, сами дети. А они-то – по отдельности – не то что не «супердети», а пуще того – социальные парии, уроды! Обреченные, как минимум, на одиночество и неприкаянность. Клинический идиот, социопат, две немые девушки, не по годам развитый искусный манипулятор; и самый беспомощный из всех (несчастным его вряд ли назовешь, ибо он просто не понимает, кто он и что с ним) – младенец-монголоид с синдромом Дауна...

По отдельности – жалкие и беспомощные, отчужденные от сообщества людей. Вместе – суперорганизм, созвездие гениев, новая ступень эволюции. Может быть, новая надежда для человечества. Причем, не только с точки зрения биологии, физиологии или психологии: вместе они успешно преодолевают препятствия, которые веками разобщали, разъединяли «нормальных» людей – расовые предрассудки, социальную «немоту», эмоциональную тупость и примитивизм, зависть, ксенофобию, различные и часто враждующие между собой взгляды на секс, религию, нравственные нормы. Ведь не случайно же третья, заключительная часть романа названа одним словом: «Мораль»!

И снова Старджон не был бы Старджоном, если бы с холодным профессионализмом прозектора просто представил нашему вниманию занятную кунсткамеру уродцев. Напротив, он страстно и увлеченно рассказывает истории жизни людей, личностей. До «слияния» их индивидуальные судьбы не назовешь удачливыми, но зато в новом качестве они нашли не только обезопасившую их всех социальную нишу, но и долгожданную любовь, понимание, цель жизни.

Они – не сверхчеловеки (каждого индивидуально можно было бы назвать «недочеловеком», если бы термин этот не был так ужасно скомпрометирован в XX веке). Просто это нечто большее, чем арифметическая сумма людей. Иначе говоря, модель человечества – не того, которое есть, но такого, каким оно, хотелось бы верить Старджону, когда-нибудь станет.

Если именно так понимать символический ряд романа, то совершенно неожиданные краски приобретает как будто незначительный, проходной диалог героев:

«— Спроси у Бэби, можешь ли ты на самом деле стать частью того, кого любишь?

– Он говорит – только в том случае, если способен полюбить себя самого.»

Снова любовь... Кажется, никуда Старджону от нее не деться.

В другом своем романе, пожалуй, самом шокирующем и спорном, – «Венера плюс икс» (1960) – писатель вновь возвращается к мысли об утопии, построенной на основе иной сексуальности.

Герой романа – наш современник, пилот самолета. Потерпев аварию и потеряв сознание, он очнулся в странном мире гермафродитов, построивших подлинно счастливое общество. Подобно героям всех литературных утопий, он выслушивает множество «лекций» и принимает участие во множестве «экскурсий». Воспитанный на научной фантастике, экс-пилот легко свыкается с идеей машины времени, занесшей его в далекое земное будущее – Ледом (прочтите это слово сзаду наперед). А знакомство с великими литературными утопиями только укрепляет проснувшегося Спящего в мысли, что все идет как надо: он здесь гость, и дело заботливых хозяев просвещать относительного здешнего мироустройства...

Думаю, ту же «версию», не сговариваясь, выберет большинство читателей романа, в той же мере, что и герой, испорченных чтением фантастики. Не хочется лишать удовольствия тех, кто познакомится с романом в первый раз, поэтому не стану раскрывать его главную тайну. Лишь намекну: предложенное выше объяснение чудесного переноса нашего современника в загадочную утопию – всего лишь одна из множества ловушек, расставленных автором именно в расчете на доверчивого читателя...

К роману можно предъявить претензии, и критики сформулировали их множество. Вероятно, главная заключена в том, что это лишь в малой степени роман. Художественное произведение – с сюжетом, драматическим конфликтом, образами героев. Хотя Старджон и сообщил с вызовом, что «его главной целью было (а) написать пристойную книгу (б) о сексе», вышла книга в большей мере публицистическая, философский трактат, а не живой роман...

Да, Урсула Ле Гуин спустя без года десятилетие написала о «гермафродитах» несравнимо лучше и ярче (читатель, вероятно, уже догадался, что имеется в виду ее роман «Левая рука Тьмы») – и во всех отношениях художественнее! Но повторю еще раз: Старджон был первым. И если бы не его смелый, открывающий новые горизонты фантазии «блин» – как знать, пришла бы Ле Гуин в голову такая странная и необычная идея, или нет.

... Теперь, когда творчество писателя всецело принадлежит истории фантастики – ибо новых рассказов и романов Теодора Старджона мы уже никогда не дождемся (разве что какой-нибудь дотошный исследователь раскопает в его архиве нечто, не опубликованное при жизни!), – есть смысл оценить, что же из этого творчества в историю – не отошло. А по-прежнему живо, волнует и тревожит современного читателя.

Думаю, что прежде всего это его произведения – два романа, несколько десятков лучших рассказов – посвященне не звездам или их обитателям, а нам с вами. Посвященные любви. В смысле познания одним человеком другого; так сам писатель понимал любовь.

Сколько миллиардов раз жившие и ныне живущие на этой планете признавались в ней друг другу, сколько триллионов красивых и высокопарных, умных и наивных, искренних и лживых слов было в связи с этим произнесено! Поэтому мне хотелось бы закончить статью об одном из самых проницательных в этом вопросе специалистов цитатой. Его собственным признанием к нам – благодарным читателям.

«Я писал обо все том, что мне хотелось обнаружить, раскопать в людях, обо всем, что мне нужно было в них понять. Я писал о вас. Поэтому смею надеяться, что вы мне поверите:

Я люблю вас.»

1

Среди них — двоюродный дед (архиепископ аж всей голландской Вест-Индии!), прадед (архиепископ Квебека), дядя (священник на острове Ньюфаундленд). — Здесь и далее — примечания автора.

2

В русском переводе — "Благая потеря".

3

Впрочем, его же можно победить и с помощью искусства (хотя, по мнению многих, это просто другое название любви); на тему искусстволюбия или любвеискусства написан один из самых известных рассказов Старджона, принесший ему сразу две высших премии, "Хьюго" и "Небьюлу", — "Медленная скульптура" (1970).

4

Love — намек на другое широко известное, но не произносимое в приличном обществе английское слово из четырех букв.

5

А то, что дети вовсе не обязательно должны становиться героями "ужастиков", впечатляюще демонстрирует история звездного Маугли — героя рассказа "Ракета Мяуса" (1946).

6

Остальные три — "Космическое насилие" (1958) — фактически, переписанная и дополненная короткая повесть "Брак с Медузой" (1958); а также вышедшие посмертно в 1986 году "Тело Господне" и "Горшок Пруци", — к сожалению сильно уступают тем, о которых идет речь в этой статье.

Content

Вл. Гаков. Больше чем фантаст

1