Александр Николаевич Бубенников

Годунов. Кровавый путь к трону

© Бубенников А., 2018

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

Глава 1

К середине марта 1584 года, когда безмолвствующий в печали двор со дня на день ждал смерти своего государя, когда повсеместно по всей огромной стране во всех монастырях и церквях молились о здравии и продлении жизни Грозного, виновного в опалах и гибели невинно изобиженных и загубленных, состояние его внезапно улучшилось… К угасающему на глазах всех придворных царю неожиданно и бурно прихлынули вроде как безвозвратно покинувшие его жизненные силы – и уже это одно многими придворными было расценено как чудо и тайный добрый знак свыше…

Зашептались промеж собой об этом явленном чуде в кремлевском дворце ревностные придворные печальники и богомольцы за царево здравие, искренние и лицемерные:

– …Значит, до Господа дошли слова всенародной молитвы подданных государя за его здравие…

– …Не оставили, выходит, Пречистая Богородица, Святой Никола Чудотворец и многие святые отцы, вняв молитвам самого государя…

– …Заслужил венценосец небесного прощения своим искренним покаянием за грехи содеянные…

– …Может, и заслужил самодержец – болезни-то по грехам, а исцеление по покаянию…

– …Наверное, каялся сильнее, чем грешил…

– …Это верно, сильнее его грешить невозможно…

– …А каялся он, действительно, сильно и безмерно… Вот и пересилил покаянием грехи тяжкие…

– …Только к грехам своим святых отцов не присовокуплял, а к покаянию своему все церкви и монастыри присовокупил… Потому и пересилил…

– …Неужто и впрямь из гроба, с того света можно уползти?… Неужто можно и крышку гроба сдвинуть над собой, и могильную землю над собой руками разбросать?…

– …Значит, можно и с того света смыться, если силы в себе почуять и от лекарств дохтура Эйлафа отказаться…

– …И от смертной болезни удрать можно, к радости сына Федора, его супруги Ирины и ее брата, любимца государева боярина Бориса Годунова…

– …Заскучает Богдан Бельский, родич Годуновых, без дела, раз выздоравливающий государь не будет теперь из его рук заморские лекарства принимать…

Все при дворе знали, что состояние Грозного сильно ухудшилось за последнее время, с резким кризисом в конце февраля, когда из-за обострения болезни – «что по грехам учинена» – в государевых аудиенциях было отказано английскому послу Боусу, а также польскому послу. Царя в последнее время лечили с помощью своих редких заморских лекарств английский врач Якоби, а потом знаменитый фламандский лейб-медик Эйлаф. Но при дворе знали и странную причуду государя: при высочайшем уважении и полном доверии к знатным иностранным докторам, он уже с давних пор принимал вовнутрь все снадобья только из рук своего худородного любимца Богдана Яковлевича Бельского под надзором боярина Бориса Федоровича Годунова…

Грозный выделил Бориса Годунова и Богдана Бельского еще со времен разгара опричнины, когда их ввел в особое царево окружение близкий родственник Богдана, свирепый Малюта Скуратов-Бельский. Началу придворной карьеры юного Бориса, родившегося в 1552 году, способствовал дядя Дмитрий Васильевич Годунов, занимавший должность «постельничего» при дворе царя. Именно постельничий, помимо многих хозяйских забот, занимался охраной царских покоев, что в тревожные и опасные времена опричнины, заговоров и противостояний внешних и внутренних приобретало первостепенное значение. Юный Борис Годунов начинал свою бурную придворную карьеру сначала в свите старшего сына Грозного, Ивана Ивановича (1554–1582), под началом Василия Петровича Захарьина-Яковлева. Какое-то время Годунов, даже при протекции постельничего дяди из дружеских, даже братских отношений с царевичем Иваном, оставался фигурой неприметной. Только в 18 лет он сделал первую решительную попытку возвышения, своего наивного взлета «в высокие круги» при дворе: рядовой, но амбициозный опричник женился на дочери первого опричника царя Малюты Скуратова, Марии. Царь Иван Грозный обратил внимание на Бориса и приблизил его к себе, когда тот вместе с тестем Малютой Скуратовым способствовали осенью 1571 года в Александровской слободе очередному, третьему браку царя с Марфой Собакиной, приходившейся родственницей Малюте. Но царица Марфа, на свадьбе которой Борис был дружкой, всего через 15 дней после свадьбы скоропостижно умерла, официально двором было объявлено, что юную царицу извели ядом. Тесть Малюта и зять Борис тем временем принялись укреплять свое положение при дворе новыми брачно-родственными союзами: в том же 1571 году первый наследник царя, царевич Иван Иванович, сыграл свадьбу с близкой родственницей Бориса Годунова, Евдокией Сабуровой, а в 1575 сестра Бориса Ирина стала супругой царевича Федора. Через три года Грозный пожаловал своего родича Бориса придворным чином кравчего, ответственным за стольников, подающих еду и напитки, а затем и боярским званием.

Возвышение Богдана Бельского также было связано с первым опричником Русского царства. После гибели во время ливонского похода в 1572 году жестокого «царева ока» Малюты государь приблизил к себе его родича Богдана, который возглавил сыскное ведомство и стал новым всевидящим оком царя. Последние 12 лет Богдан Бельский в качестве нового «царева ока» безмерно пользовался всеми милостями Грозного и заслужил такое особое положение при дворе, что все лекарства во время тяжкой болезни царь принимал только из его рук. При дворе догадывались о тайных причинах такой причуды царя, вызванной безмерным доверием и расположением к Богдану Бельскому.

Всего год назад больной и преисполненный печали по поводу гибели престолонаследника, царевича Ивана, царь, услышав о смерти в Литве своего заклятого врага Андрея Курбского, изъявил нескрываемую радость – он пережил изменника, бывшего его лучшим другом детства и юности. Тогда-то Грозный и признался Годунову и Бельскому, что Курбский в пору далекой юности потряс его рассказами о пребывании в Золотой Орде его знаменитого праотца, святого благоверного князя Федора Ярославского и Смоленского. Золотоордынский хан, прежде чем выдать за русского князя свою дочку, испытывал его, посылая начальником русско-татарского войска против своих врагов, а сажая за общим столом на пирах рядом с собой, поручал наливать вина и напитки и подносить ему ханскую чашу… Вот и особую близость к царю получили особо доверенные кравчий – боярин Годунов и «подносящий лекарства» Бельский…

Посетовал горько Иван Грозный боярину Годунову и «цареву оку» Бельскому, что только одним тайным советом своего тогдашнего друга Андрея Курбского воспользовался: сам молился о здравии царицы Анастасии перед чудотворной иконой святого Федора с сыновьями Давидом и Константином и супругу обязал молиться и к ней прикладываться во время тяжкой болезни – и ведь полегчало одно время царице… Только вторым советом ярославского князя царь не воспользовался… Знал ведь что-то тайное и темное о замыслах лихих отравителей-заговорщиков в окружении царицы Анастасии тогдашний лучший воевода Андрей Курбский, если вскользь, как бы невзначай, намекнул другу юности царю воспользоваться примером из жизни своего праотца, святого Федора и хана Золотой Орды. Чтобы все лекарства во время своей тяжкой болезни царица Анастасия принимала только из рук царя… Незачем было Годунову и Бельскому слышать о том, что Курбский был неравнодушен к Анастасии, а про отношения хана-тестя и князя-зятя в Орде было сказано со смыслом: подносить чашу что с вином, что с лекарствами – это дело более ответственное, чем просто принимать что-то от доверенного лица…

Бельский, в отличие от Годунова, не был боярином земской Думы, которую возглавлял удельный князь Иван Мстиславский, но с видимым удовольствием, на ушко, «по большому секрету», пересказывал придворным историю о ханской чаше с вином и царской чаше с лекарством в самом выгодном для себя свете. Мол, разных бояр и вельмож тьма, а доверенных чашечников – единицы. Только он и Годунов. Царский двор, как последыш, отошедшей в небытие опричнины и противовес земской Думе, возглавляли Богдан Бельский, Борис Годунов и Афанасий Нагой, дядя шестой супруги Грозного Марии. Вот и любил напомнить многим боярам чашечник и «царево око» Богдан Бельский душераздирающие истории о том, как не раз государь, принимающий заморские лекарства из его рук в знак глубочайшего признания и доверия, несколько раз обличал главу боярской Думы Ивана Федоровича Мстиславского как государственного изменника и колотил публично посохом…

Чувствуя близкое дыхание своей смерти, Грозный решил примириться со всеми погубленными им людьми за время его правления. Еще не достигший дряхлой старости, еще временами бодрый и веселый духом, даже весьма пылкий в фантомных плотских вожделениях ума и сердца, он уже два года с обреченностью жалкого смертника думал о своем скором конце… С какого же дня, да и с какой же стати он задумал примириться со всеми загубленными, чтобы и они, и их губитель на небесах обрели покой души?…

Он вспомнил в тайных доверительных беседах с глазу на глаз с Годуновым и Бельским о том, что через четыре дня после совещания с земскими боярами, покинувшими Александровскую слободу, он написал им письмо о смертельной болезни сына: «…Которого вы дня от нас отъехали, и того дни Иван сын разнемогся и нынче, конечно, болен… а нам, докудово Бог помилует Ивана сына, ехать отсюда невозможно…» Значит, с девятого ноября 1581-го страшного для царя года – «докуда Бог помилует» или не помилует? – и задумался он о примирении со всеми загубленными им душами, когда их долгожданный первенец с царицей Анастасией, переживший мать и опередивший в своей смерти отца, еще был жив…

Только не помиловал Бог 27-летнего царевича после роковой ссоры с ним в день отъезда бояр из Слободы, что и вынудило Грозного прибегнуть к особой, даже удивительной форме царского покаяния. «Впав в горячку» 9 ноября и проболев 11 дней, царевич Иван умер – вот эта последняя жертва собственного сына и подвигла несчастного отца к попытке засвидетельствовать о многочисленных предыдущих кровавых жертвах своего царствования, составить для облегчения совести списки тех, кто стал «Кроновой» жертвой по царской воле…

Грозный, как и Годунов, прекрасно знал, что Кронос – кровожадный отец олимпийского бога Зевса-Юпитера, пожиравший своих детей… У греков он символизировал верховную власть, которая мистически неумолимо и беспрепятственно влияет на любые сферы жизни. Символическое древнее изображение Кроноса в виде серпа указывало на его способность прекращать – скашивать, как траву! – любой акт творения, в том числе человеческую жизнь. Кронос – один из титанов, младший сын Урана, бога Неба, и Геи (Земли), – оскопив своего отца Урана мистическим серпом и тем самым лишив его способности творить живое, взял в жены титаниду Рею и родил от нее Зевса-Юпитера и других детей – богов третьего поколения. Из-за страха потерять власть и силу он проглатывал своих детей и держал в собственной утробе, потому и нарекли его «пожирателем собственных детей»… По иронии судьбы, Кроноса отождествили с Хроносом-Временем, способным поглотить в своем течении то, что им давно или недавно порождено…

Вот и помазанник Божий, наместник Бога на Руси, святой первый русский царь Иван Грозный пожирал вверенных Господом ему подданных, детей – потомков великих русских родов, а под конец своего царствования завершил мистическую трагедию «Кроновых пожираний» в последнем акте действа тем, что, вольно или невольно, оказался причастен к гибели собственного сына, «пожрав» царевича Ивана… Как тут не отяготиться муками совести?… Как не задуматься о снятии с себя вины и облегчения души?… Ибо все-таки русский человек, тем более князь, государь, воистину совестлив и стыдлив уже по определению, как бы он ни пытался в лихие годы и при лихих обстоятельствах приглушить свои муки совести и приступы стыда…

Русские летописцы на рубеже 1567–1568 годов в разгар террора опричнины надолго замолчали, но о смерти царевича – с ведома или без ведома царя – летописец записал: «Яко от отца своего ярости прията ему болезнь, от болезни же и смерть…» После кончины 19 ноября несчастный царевич Иван Иванович на третий день был погребен в кремлевской усыпальнице московских государей, в церкви Святого Михаила Архангела. Загубленный сын-царевич стал тяжким укором отцу в последние два года его жизни, отмеренные Хроносом-Временем и врагами династии «последних московских Рюриковичей». Как и сына-царевича, Хронос поглотит в своем течении и отца, первого царя Третьего Рима, порожденного им, Хроносом, боговенчанного на царство впервые в русской истории и уничтоженного раньше «отмеренного времени» врагами династии…

После гибели наследника осенью 1581 года государь от горя чуть не лишился последних остатков рассудка, хотя хорошо знающие его и выжившие в терроре опричнины придворные считали, что умом он сильно тронулся еще раньше, с кончины его любимой супруги Анастасии летом 1560 года. Как на похоронах царицы, так и на похоронах царевича царь с отчаянием и безумством раскаявшегося в своих винах и грехах грешника бился головой с пронзительным воплем о гроб и землю.

Через некоторое время после официальной церемонии похорон сына-наследника Грозный собрал бояр на совет и сказал им: «Десница Божья покарала меня, и мне ничего не остается, как кончить дни в одиночестве в монастыре. Мой второй сын Федор не способен управлять государством. Выберите сами достойного государя, я тут же отдам ему мой скипетр».

Только подозрительные бояре хорошо помнили, в какую жестокую смертельную ловушку в 1553 году попали посмевшие искать самостоятельно царского преемника на престоле, в каких умерли они муках – за многие, старые и новые прегрешения пред Отечеством – по воле не простившего их царя, решившего нынче постричься в монахи. Придворные так жалобно и настойчиво умоляли Грозного не отрекаться от престола – «Никого нам не надо, хотим тебя царем!» – что он в муках души и в крайней усталости вынужден был согласиться остаться на троне.

Помнил царь, что в стране по случаю гибели наследника-царевича был объявлен многодневный траур. Каждый день Грозный присутствовал на поминальной службе, наложив на себя покаяние… Об этом он доверительно рассказал Годунову, вспомнив и дружеские, братские отношения сына Ивана с Борисом, и то, что Годунов во время ссоры царя с сыном, во время царского гнева, разымал их, подставляя под царский посох свои руки. Сначала сильно разгневался царь на вмешавшегося боярина, хотел наказать его, но быстро отошел, даже извинился перед Годуновым за вспыльчивость с видимым удивлением: «Надо же, не испугался против царя пойти в страшной ссоре отца с сыном. Значит, мой Иван тебе близок как друг…» – «Царевич Иван мне не только друг, но и брат мне… Не было у меня братьев… только одна сестра Ирина, что младше меня на семь лет… А твой сын Иван, царь, был мне как младший брат… Иван ведь на два года младше меня…»

Вспомнив этот разговор с Годуновым, Грозный поехал на покаяние в Троицкую обитель, взяв в тайные свидетели перед Господом боярина Бориса. Там царь, втайне от архимандрита и других важных лиц, призвал старика-келаря, заведовавшего кельями и наблюдением за их чистотой и порядком, и, встав перед стариком на колени, положил шесть глубоких поклонов в землю с горькими слезами и отчаянными рыданиями. Он упросил братию, чтобы его погибшему сыну Ивану в Троице была оказана особая честь – поминание «по неделям».

Вспомнил Грозный и о том, как без меры осыпал золотом монастыри, которые еще недавно попрекал лихоимством и богатством. За год до гибели царевича Ивана царь категорически запретил всем монастырям и иерархам-иосифлянам высшего духовенства приобретение любого имущества и богатства, тогда же он с укором написал епископу Казанскому Гермогену: «Священнослужители должны возделывать сердца, а не земли. Их наследством должно быть Царство Небесное, а не деревни и земли. Многие наши епископы думают больше о мирских делах, чем о Церкви…» Но и этого Грозному казалось мало: он послал баснословную сумму по тем временам, десять тысяч рублей, иноземным патриархам Константинопольскому, Антиохийскому, Александрийскому и Иерусалимскому, чтобы они молились за упокой души царевича, когда жестокая судьба практически бесповоротно обрекла династию последних московских Рюриковичей на исчезновение… Годунов был одним из немногих, кто знал детали переписки царя с иноземными патриархами… Не тогда ли у него возникли первые робкие мыслишки об установлении патриаршества в Русском царстве?… Только стоило ли говорить об этом с убитым горем – потерей главного наследника престола – царем в его сумеречном отрешенном состоянии?…

Вот тогда-то перед своим близким концом, в муках совести, Грозный и пошел на один из самых странных и удивительных поступков его царской жизни, несказанно удививший Годунова. «Примириться» со всеми погубленными им, «простить» всех казненных по его приказу людей, чтобы хоть как-то очиститься от тяжких земных грехов и облегчить свою участь на том свете.

Правда, многие недоверчивые придворные, узнав о странном поступке с составлением Синодика царя-грешника, пекущегося о спасении своей души на том свете, посчитали, что тот таким хитроумным способом пытается к тому же облегчить положение на престоле нового наследника «не от мира сего», царевича Федора. Причем, зная о неприспособленности царевича к жесткому царскому управлению страной, но руководствуясь в то же время трезвым расчетом государевым, Грозный желал помирить царствующую династию с духовенством и боярством.

Тем не менее, не обращая никакого внимания на слухи и домыслы, гулявшие по столице и по всей Руси, царь приказал составить поминальный Синодик опальных – загубленных за время его правления – и велел учредить всем торжественное поминание, обязав монахов молиться за всех казненных им людей «во веки веков». Царева прощения заслужили все его «изменники», имена которых были извлечены Грозным из забвения. «Чин православия», читавшийся обычно в первое воскресенье Великого поста и заключавший в себе провозглашение «вечной памяти» новым ревнителям православия, предполагал также и огромные царские пожертвования. На Церковь и православное духовенство пролился обильный золотой и серебряный дождь: посмертная реабилитация множества опальных, самые имена которых находились долгие годы в забвении и под строгим запретом, явилась актом чудотворной и жертвенной воли царя Грозного…

По его приказу составлялся подробный список «убиенных» во время его правления, копии которого рассылались по всем русским монастырям. А главным составителем Синодика был он сам, Грозный, с пером в руке и при свечах, вызывая одинокими ночами из тьмы забвения забытые тени опальных загубленных и описывая казни. Скоро в помощь жестоко-кропотливому труду государя на пороге смерти – для потомков ли, для очищения собственной совести ли, никому не известно – были призваны ученый дьяк и исповедник. Догадываясь о приближении скорой своей смерти, царь с их помощью воспроизводил события своей жизни со множеством казней, за которые он каялся без какого-либо внешнего принуждения. Такое искреннее внутреннее покаяние вызывало уважение у Годунова. Он поделился своими мыслями с Бельским: «Мучается душой царь. Душа покоя просит, покаявшись». Бельский только равнодушно пожал плечами: «Грешат, чтобы каяться. И каются, чтоб снова грешить».

Впрочем, Грозного мало беспокоила судьба созданных им «Государских книг», «Государевых царевых грамот», руководствуясь приказным списком которых монастырские власти вносили в свои Синодики. У подлинных «Государских книг» такая же темная судьба, независимая от воли человека, их породившего, как и у имени человеческого после смерти его носителя.

Грозный словно предчувствовал, что со временем уцелевшие монастырские выписки Синодиков будут лишь отдаленно напоминать приказной список его «Государской книги», исчезнувшей во времени – поглощенной безжалостным Хроносом. Ни в одном монастыре монахи не скопируют – один к одному! – «Государских книг» с приказными списками только по одной причине: те мало пригодны для поминальных целей, поскольку в них обозначены не христианские имена, а фамилии и прозвища казненных, а зачастую лишь их общее число – чохом… Монахи, боясь царского гнева, будут молиться за казненных, даже нарушая церковное правило, что бессмысленно, так как нельзя поминать безымянных людей, снабжая молитву обращением к вездесущему Богу-Вседержителю: «Помяни, Господи, столько-то человек, а имена их ты сам, Господи, знаешь».

Грозный прекрасно понимал, что монастырские старцы, выписывая в свои поминальные книги имена опально-казненных, опустят при поминовении их фамилии и прозвища, а также различные, не относящиеся к церковной службе и не пригодные для поминовения леденящие кровь подробности казней. Да и не знал он, при всей его феноменальной памяти, большинства христианских имен им казненных – за дело или без дела.

В одном был уверен царь на пороге смерти, делясь своими мыслями с Годуновым, – далекие потомки русские никогда до конца не разберутся ни в казнях, ни даже в числе казненных, поскольку баснословное преувеличение жертв всегда вызывает недоверие и неприятие ужасов через их невольное обессмысливание. Прервав на значительный срок русских летописцев, Грозный догадывался, что скудность русских летописей затруднит критику баснословных сказаний бежавших на запад изменников, Андрея Курбского и прочих, а также осведомленных иностранцев. Тот же первый русский «диссидент», изменник Курбский, сбежав по зову короля Августа в Литву и воюя на его стороне с Грозным, пытался привлечь к себе внимание Запада быстрыми планами сокрушения тирании «варварской Московии», обвинив тирана в леденящих душу преступлениях.

Так уж случится в русской истории, что источниками об ужасе казней правления Грозного послужат сказания князя Курбского, рассказы иностранцев и Синодики. Новейшие исследователи эпохи царя Грозного, сведя все эти три источника вместе, придут к ужасающим, невероятным количествам казней и потому, как следствие, явно обессмысленным результатам. Грозный словно предчувствовал, что при переходе от его приказных списков «государских книг» к монастырским Синодикам произойдет то, что никому и никогда не будет доставать полной уверенности в истинности числа опально-загубленных. Знамо дело, что изменник Курбский, как и любой другой изменник, всегда будет пристрастен, из иностранцев абсолютное большинство писало по слухам и домыслам, а насколько верно составлены Синодики фантазерами-монахами, потомки не узнают никогда, как не узнают также и того, все ли записанные в них лица были казнены, а не умерли в ссылке, дома в своей постели. Более того, Грозный, задавшись идеей поминальных Синодиков своих жертв, заранее знал, что смутит своих будущих историков многими парадоксальными сведениями монастырских Синодиков – баснословными через фантазии монахов и задумку кающегося царя Третьего Рима – и все это для установления истины потребует дотошной ревизии и проверки, что, в конце концов, при сильнейшем сопротивлении материала, подвигнет к раскрытию обжигающих, жгучих тайн русской истории.

«Старого не бьют, мертвого не кают, сам лучше кайся, а за старое не принимайся… – вспоминал Грозный в беседе с Годуновым присказки своего народа, выводя большими буквами на пергаменте фамилии опально-убиенных и всматриваясь в цифры, припоминая отдаленные временем лица и судьбы. – …Согрешающих видим, а о кающихся Бог весть… Давидски согрешаем, да не давидски каемся… От всех грехов не откаешься…»

Не стеснялся своих слез царь перед ближним боярином Годуновым, который был другом и как бы старшим братом его сына-наследника Ивана. И текли стариковские слезы по щекам царя, смотрящего то на Годунова, то на слова своего огромного покаянного труда «государского» и представляющего, как его «государские книги», прежде чем стать поминальными Синодиками, в сопровождении огромных царских пожертвований отправляются во все монастыри ближние и дальние, где будут «из века в век» молиться об усопших. «Вспомни, Господи, о душах слуг твоих новгородских числом пять тысяч сто семь… Двадцать человек села Коломенское… Вспомни об умерших верных христианах числом восемьдесят четыре и еще о троих, которые скончались после того, как им отрубили руки… Отделано: Ивана Петровича Федорова; на Москве отделаны Михаил Колычев да три сына его; по городам – князя Андрея Катырева, князя Федора Троекурова, Михаила Лыкова с племянником… В Бежецком Верху отделано Ивановых людей 65 человек да 12 человек, скончавшихся ручным усечением…»

Рядом с некоторыми именами загубленных следует короткая приписка: «вместе с женой», «с сыновьями», «с дочерьми», «с женой и детьми». Страшное раздражение памятливого царя вызывало иногда сомнение – вдруг он не вспомнил и не вспомнит все и всех, кого-то еще позабыл… Вся надежда на удивительную память да на Господа Бога, который обязан все же вести свои списки в небесной канцелярии, и потому поможет заполнить пропуски в «государевой книге» и Синодиках… И время от времени Грозный обращался с мольбой к Господу: «Прости меня грешного и беспамятного, Боже… Ты наверняка вспомнишь их имена. Только Ты один знаешь их…»

Краткий приказной список Синодика был разослан царем уже через год после смерти царевича Ивана, в 1582 году, подробный список – в 1583 году, за год до смерти самого кающегося властителя… Только по делу главного династического противника Грозного, его двоюродного брата Андрея Старицкого, в 1568–1570 годах было казнено более трех тысяч ста человек, записанных в Синодиках… В списке, предназначенном для Свято-Успенского монастыря в Свияжске, упоминались монахиня Евдокия (княгиня Ефросинья Старицкая, мать Владимира), монахиня Мария (сестра Владимира Старицкого); они были утоплены в Белозерске, как когда-то Дмитрий-царевич, которому отказалась присягать княгиня Ефросинья и подбивала с сыном на то многих бояр и князей… В другом списке жертв опричнины ближе – три тысячи семьсот пятьдесят…

«Прощение» опально-убиенных, «примирение» раскаявшегося царя Грозного со своими жертвами стало особой формой гарантии, что опал, гонений и казней в последний год жизни уже не будет… Не об избиении своих верных или неверных подданных думал царь, а о спасении собственной души грешной… Потому и не приняты никем всерьез измышления современника, немецкого пастора Пауля Одеборга, сообщившего, что даже в последние месяцы правления Грозного возобновились массовые казни: «Иоанн осудил на смерть 2300 воинов, которые в Полоцке и в других крепостях сдались неприятелю. По заключении мира… велел их всех казнить или ввергнуть в ужасную темницу». Если уж в Синодиках раскаявшегося царя при желании легко запутаться и отдалиться от истинного количества его жертв, то что взять с баснословий корыстных иностранных хронистов, совсем не ставящих своей целью жизни обелить русского самодержца, врага их нации, по определению…

Борис Годунов втягивал голову в плечи, мысленно повторяя покаянные записи Грозного – а память у боярина была крепкая, объемная и без осечек извлечения нужных данных, не хуже царской, – и думал отрешенно и жестоко: «Как надо царствовать, чтобы не каяться и не плакать, как каются и плачут природные цари?… Как надо царствовать, чтобы не каяться и не плакать неприродным царям в Русском царстве?»

Глава 2

Зимой 1584 года в небе над Москвой появилась комета с крестообразным оперением – вечная предвестница погибели кесарей-императоров. Эту комету Грозный и Годунов увидели одновременно между колокольней Ивана Великого и собором Благовещенья, когда царя, закутанного в меха, вынесли на красное крыльцо в сопровождении его ближнего боярина. Царь задумался и понял, что должен скоро умереть – но когда и как?… Грозный долго смотрел в холодном прозрачном воздухе на комету, предвестницу гибели, изменился в лице и тихо сказал окружающим:

– Вот знамение моей смерти…

Он внимательно посмотрел на Годунова и на своих лекарей – те, потупившись, молчали и не отговаривали царя в его напрасных подозрениях о неминуемой скорой кончине, сами ведь все уши прожужжали Грозному о «разложении его крови» и «разрушении внутренностей».

Годунов хотел успокоить царя, но не нашел в голове нужных слов утешения. Утешение неспокойного царя надо бы было найти в сердце, душе, но сердце боярина билось ровно и спокойно, а его почему-то обрадовало странное ледяное равнодушие. «Кто-то видит в знамении признак своей смерти, а мне не страшно почему-то, ибо я в свои 32 года так далек от смерти, рано мне умирать… И ни к чему. И многое надо еще сотворить в своей жизни, что не сотворил… Но сотворю, если случится смерть природного царя… Сам же желает смерть накликать… И накличет после зловещего природного знамения природный царь – из последних московских Рюриковичей…» Такие мысли пробежали в голове Годунова, он побледнел, потом почернел лицом и отошел от суетящихся перед царем лекарей, лепечущих свои утешения и советы – успокоиться и не принимать все близко к царскому сердцу.

К этому времени появления зловещей кометы тело царя распухло, кожа отходила клочьями, волосы лезли прядями, от плоти исходило смрадное зловоние, которое нельзя было заглушить никакими мазями и притираниями, от гниения внутри, опухоли снаружи. Грозный почему-то был равнодушен к бесполезным усилиям колдующих над ним лекарей после того как, покаявшись, он позаботился о составлении Синодиков ради поминовения всех опально-убиенных. С синклитом своих придворных лекарей во главе с известным фламандским врачом Эйлафом Грозный даже шутить себе позволял – не над собой, а над болящей и смердящей плотью:

– Плоть царя трупом смердит, зато душа его парит…

Годунов морщился, слыша многократно эту царскую шутку, и отвечал своей ответной боярской прибауткой, только мысленно: «А у тридцатилетнего боярина плоть не смердит. А душа парит, потому что ей весело, что на свету, что в сумерках». Годунов знал, что царь страшится наступления сумерек, где его обступают призраки, среди которых он почти всегда видит своего сына Ивана… Иногда он, поднявшись с постели, звал призрака загубленного сына, шел за призраком, беседуя, а то и споря в голос с ним, словно продолжая старый роковой спор в Александровской слободе – только уже в пустом зале дворца… Потерявшего сознание царя приводили в чувство, относили в постель… Иногда он отказывался ложиться, призывал священников, велел звонить в колокола и служить молебен – он знал, что скоро умрет, но все же цеплялся за жизнь… Зачем?… Ему надо было сделать что-то важное не только в последние дни жизни, но и перед самой смертью…

В предчувствии конца, уже после рассылки всем монастырям богатых царских пожертвований, Грозный отправил свою слезную покаянную грамоту в далекий северный Кирилло-Белозерский монастырь к инокам-старцам:

«В великую и пречистую обитель, святым и преподобным инокам, священникам, дьяконам, старцам соборным, служебникам, клирошанам, лежням и по кельям всему братству. Преподобию ног ваших касаюсь, князь великий Иван Васильевич челом бьет, молясь, чтобы вы пожаловали, о моем окаянстве соборно и по кельям молили Бога и Пречистую Богородицу, чтобы Господь Бог и Пречистая Богородица ради святых молитв моему окаянству отпущение грехов даровали, от настоящей смертной болезни освободили и здравие дали. И в чем мы перед вами виноваты, в том бы вы нас пожаловали, простили, а вы в чем перед нами виноваты, и вас во всем Бог простит».

Вскоре царь разослал покаянные письма во все русские монастыри: «Всем святым и славным обителям! Всем благочестивым и смиренным инокам! Великий царь Иван Васильевич низко вам кланяется и припадает к вашим ногам, в надежде получить прощение всем его грехам. Молитесь соборно и в уединении в своих кельях, чтобы Всевышний и Богородица простили ему злодейства, исцелили его душевно и телесно».

Годунов читал все эти покаянные грамоты царя с холодным равнодушием к прихотям больного природного царя. Кающийся Грозный, когда писал о своей «смертной болезни» в преддверии близкого конца, все же истово верил в заступничество за своего государя богомольцев, что святые иноки-старцы отмолят у Господа его окаянство, даруют отпущение грехов и помогут исцелить его душевно и телесно… Но и другими надеждами и мечтами был жив сильно смердящий государь, у которого всех его жен извели изверги-отравители, начиная с самой первой и самой любимой Анастасии…

Об изведенных отравленных своих женах плакался царь Годунову и Бельскому:

– Всех моих женушек отравили изверги рода человеческого…

Те помалкивали, только черствели лицом и сердцем в своих тайных мыслях: «Нашел, кому жаловаться по поводу своих отравленных жен, несчастный…»

Отойдя от царя, Бельский выговаривал Годунову:

– Сам висит на нитке, а жалуется о жен убытке… Однако к английской королеве не прочь посвататься…

– Не прочь… – морщился Годунов. – Жених завидный для многих стран и весей, если в него не вглядываться пристально…

– А только переписываться… – подхватывал шутку боярина Бельский. – Сил для похоти и деторождения много у царя московского даже при его плачевном состоянии… Детишек настругать – дело не хитрое…

– Не хитрое, – угрюмо соглашался Годунов, с горечью думая, что, к сожалению, у него пока нет сына-наследника, одна дочка-кроха Ксения, пора задуматься о сыне. – Только стругать детей надо вовремя…

– Твой совет Нагих расстроит… Сына Дмитрия от шестого или даже седьмого по счету брака царя церковь не признает за наследника царя…

– Это так, – хмуро подтвердил Годунов, – природному царю надо вовремя детей рожать… Природных престолонаследников после третьего брака у природных царей не бывает…

– Ты о Дмитрии, сыне царя и Марии Нагой? – Бельский, не услышав подтверждения на заданный вопрос, заключил: – С Федором все ясно… А как быть в случае брака царя с королевой?… Рождается в Англии наследник – и… Впрочем, все это было давно и неправда… Это я о царе и королеве Александре…

Уже после рассылки «государских книг» для Синодиков с огромными пожертвованиями монастырям Грозный, чувствуя усиливающееся нездоровье и непосильное властное бремя, возобновил секретные переговоры с англичанами, которые сейчас вели втайне от Думы Бельский и Годунов. Во-первых, прозондирование почвы, как породниться престолам, в начале 1570-х ни к чему не привело. «Тайное дело великого значения» для Москвы и Лондона не вышло, предложение о браке тактично было отклонено королевой. Проговаривалась устно посланниками Грозного возможность политического убежища, и то на не приемлемых для Москвы условиях. Ныне же, через почти полтора десятка лет, вопрос убежища и лечения царя в Туманном Альбионе был снова заострен. В принципе, английская сторона подтвердила, что в Лондоне к услугам московского царя будут самые искусные в мире врачи с редчайшими лекарствами, о которых на Руси и не слыхивали. Кроме того, в Англии Грозный мечтал найти покой и отдохновение от тяжких и хлопотных дел самодержца-властителя. На 20 февраля 1584 года царь назначил прощальную аудиенцию английскому послу Боусу, на которой собирался раскрыть все свои карты с отъездом в Лондон на лечение.

Но царский прием английского посла пришлось отложить на неопределенное время из-за приступа болезни Грозного. Примерно тогда же боярская Дума распорядилась задержать в Можайске и литовского посла, ввиду аналогичных причин, объяснив задержку, как и полагалось в таких случаях, усилившимся недугом государевым: «По грехам государь учинился болен…»

К этому времени в Москве уже были собраны около 60 финнов и лопарей из Лапландии, языческих знахарей-колдунов, кудесников и астрологов… С момента появления над Москвой зловещей кометы Грозный велел послать гонцов в Лапландию, где финские племена хранили языческую веру и славились как искусные прорицатели, чтобы разыскать самых лучших предсказателей человеческой судьбы. Кудесников-финнов доставили к любимцам царя, Борису Годунову и Богдану Бельскому, те с ними долго и обстоятельно говорили на предмет жизни и смерти государя, пророчеств на ближайшую перспективу и отдаленное время.

Честолюбивый фаворит царя Богдан Бельский, «досужливый по всяким государевым делам», в течение последних 13 лет пользовался милостями Грозного, который поручал ему почти все важнейшие дела не только во внутреннем управлении, но и по внешним сношениям и почти всюду появлялся в сопровождении Бельского. В 1572 году Грозный составил духовное завещание на старшего сына, царевича Ивана, после его смерти завещание было переписано в пользу Федора. Вот Грозный и назначил своего главного душеприказчика Бельского членом регентского совета, составленного в помощь сыну-престолонаследнику, слабому душой и телом Федору, и состоящего из пяти персон. Кроме фаворита царя Богдана Бельского, в совет вошли брат покойной царицы Анастасии, Никита Романович Юрьев, герой недавней обороны Пскова Иван Петрович Шуйский, многолетний думский глава Иван Федорович Мстиславский, последним в регентский совет был введен и боярин Борис Федорович Годунов…

Астрологи-прорицатели предсказали царю, что он обречен, более того, даже его неминуемую мгновенную смерть, через несколько дней после пророчества, а именно – 18 марта. Назвали даже час «легкой смерти» на исходе дня. Годунов и Бельский не осмелились сообщить царю о гибельном предсказании, но Грозный, узнав о неслыханной дерзости ведунов, пришел в бешенство. Велел молчать и Годунову, и Бельскому, а астрологов-прорицателей пригрозил сжечь всех скопом на костре, если те будут болтливы и нескромны.

Откуда было знать государю, что его смерть предсказали не только языческие ведуны, но и папский посол Антонио Пассевино, дискутировавший с Грозным в Москве о вере и крестовом походе христиан против неверных турок всего через несколько месяцев после смерти царевича Ивана. Пассевино доложил римскому папе и Венецианской Сеньории, что, судя по всему, «этот государь проживет не очень долго…». И действительно, тяжело больной отец пережил тяжело больного сына всего на два года… Причем симптомы болезни и дряхлости сына и отца, о которых знал Пассевино, были подозрительно одинаковы: длительный многолетний период «болезненности», с характерным для отравления ртутью распуханием и гниением тела, отслоением кожи, выпадением волос, проблемами опорно-двигательного аппарата, а на последнем этапе – поражением почек, других внутренних органов.

В отличие от русского летописца, туманно написавшего об истинных причинах смерти царевича, иезуит Пассевино, прибывший в Москву через три месяца после похорон царевича, детально описал сцену ярости отца и гибели сына со слов одного итальянца-толмача, находившегося во время ссоры в Александровской слободе, где царская семья проводила осень. Ссора отца с сыном произошла из-за Елены Шереметевой, третьей по счету супруги царевича. Грозный застал беременную сноху Елену в одной нижней рубашке на лавке в жарко натопленной комнате. По царевым понятиям, соответствовавшим тогдашним общепринятым, женщина считалась прилично одетой только тогда, когда на ней было никак не меньше трех, а то и семи рубашек. Следовательно, сноха вполне могла привидеться царю совсем раздетой и соблазнительной, как похотливая ведьма. Грозный пришел в ярость от вида снохи и без какой-либо жалости к беременной в безумной ярости отколотил ее посохом.

Возможно, главной причиной, а не поводом для расправы с несчастной «раздетой» женщиной было то, что Грозный не желал иметь внука, будущего наследника престола, от Елены Шереметевой – «изменнический род» Шереметевых был противен. Царевич же выбрал себе третью жену самостоятельно, не спрашивая отца, после того как Грозный заточил в монастырь первых двух жен его, Евдокию Сабурову и Петрову-Соловую, которых сам когда-то выбирал для сына… У избиваемой свекром Елены, от страха ли, от побоев ли, случился выкидыш – она не доносила мальчика…

Вышедший на шум и крик Елены царевич Иван вступился за избиваемую беременную жену, попытался схватить отца за руки, остановить его – но куда там… В порыве гнева отец прибил и сына, тяжело ранил его посохом в голову у виска… От полученной раны царевич и умер… Так описал сцену избиения снохи и убийства сына-царевича Грозным иезуит Пассевино со слов итальянца-толмача, слышавшего какие-то пересуды и домыслы непосредственно в Александровской слободе… Только насколько они были верны?… Рассказ иезуита Пассевино, легший в основу версий об убийстве Грозным сына Ивана, был подхвачен рядом зарубежных (англичанин Джером Горсей, поляк Гейденштейн, итальянец Гальявини, голландец Масса) и отечественных современников, включивших в сцену избиения царевича боярина Годунова, который пытался вмешаться, но сам был якобы изранен посохом царя… Заслуживает внимания факт, что после гибели царевича Грозный вскоре отдалил от себя Бориса Годунова, чего нельзя сказать о его старом любимце Богдане Бельском… Но потом все же простил Годунова и даже высказал восхищение его поступком «защиты друга и брата».

Псковский летописец на основании тех же слухов, что питали его современника Пассевино, отбросив многие душераздирающие подробности гибели царевича, написал лапидарно и по существу: «Говорят, что сына своего, царевича Ивана, за то царь поколол жезлом, что тот стал говорить ему об обязанности выручать Псков (от Батория)». Подобными же слухами о главной причине ссоры отца и сына и убийстве царевича питались многие иностранные хронисты и историки-писатели.

По свидетельству же иезуита Пассевино, описавшего реальную смерть сына и предвосхитившего за два года скорую смерть отца, психическое и телесное состояние царя было ужасным. Убийца сына был в отчаянии, вскакивал по ночам и кричал, а собрав бояр, объявил, что не хочет больше царствовать. И еще царь в слезах вопил: поскольку оставшийся новый престолонаследник царевич Федор не способен править государством, то пусть придворные вельможи подумают, кто из бояр достоин занять престол царский. Бояре же, по словам иезуита, опасаясь хитрости царя, объявили, что они не хотят на престоле никого, кроме сына царского, и упрашивали самого Иоанна не покидать правления…

Самое поразительное, что «главный исторический свидетель» убийства царевича Ивана иезуит Пассевино заявлял о скорой смерти Грозного за два года до его смерти, именно тогда, когда тот прилагал все усилия посвататься к одной из родственниц королевы Елизаветы – Марии Гастингс, – чтобы найти спасение и подлечиться в Англии.

Еще в разгар опричнины Грозный задумал в случае боярского мятежа искать спасения в Англии, где высоко ставили имя царя за содействие англо-русским торговым купеческим сношениям. Главный царский лейб-медик того времени Елисей Бомелий первым подал ему мысль насчет сватовства.

Бомелий, известный при московском дворе под именем «дохтура Елисея», был родом из Голландии или Вестфалии, изучал медицину в Кембридже, великолепно владел астрологией и тайными оккультными знаниями, за что лондонский архиепископ даже отправил его в тюрьму за чернокнижие. После скитальчеств по Европе Бомелия из Англии забрал с собой посол Грозного, зная о тайной любви царя к магам, колдунам, астрологам, особенно после таинственной мистической смерти царицы Анастасии. Бомелий, прибывши в Москву, быстро нашел доступ к сердцу царя, который сделал его не только своим личным врачом, но и предсказателем, изготовителем ядов и защитником от ядов. Заметив в царе подозрительность к окружению, он старался поддержать в Грозном это болезненное расположение духа и своими наветами и ядами погубил много знатных бояр и простого народа. В 1571 году – начале новой эпохи казней – Бомелий предложил царю истреблять лиходеев ядом и умудрился составлять зелье с таким искусством, что отравляемый умирал в назначенное царем время. Но, будучи уличен в предательских сношениях с польским королем Стефаном Баторием, бывший царский любимчик и советчик Бомелий по повелению Грозного был всенародно сожжен на костре в Москве. Правда, до царя уже после гибели царевича Ивана дошли слухи, что, губя людей наветами, Бомелий и сам погиб от навета.

Вдова Бомелия, англичанка по происхождению и подданная ее величества, по просьбе королевы Елизаветы была отпущена на свою историческую родину, правда, уже после смерти царя.

Грозный начал часто, подолгу и мучительно болеть с середины 1560-х годов, а в 1569 году был раскрыт новый серьезный заговор против царской семьи Владимира Старицкого, попытавшегося с помощью одного из подкупленных поваров извести всю царскую семью. Вместе с царем стал жаловаться на здоровье и болезненный царевич Иван, ставший рано задумываться о смерти: в возрасте 16 лет он пожаловал вклад в 1000 рублей в Кирилло-Белозерский монастырь с условием, что после смерти его будут там поминать и что он при подорванном здоровье может там постричься. В то же время умерла и вторая жена Грозного Мария Темрюковна, и он считал, что ее тоже отравили враги династии, как раньше его дочерей, царицу Анастасию, матушку Елену Глинскую…

Подозрительность Грозного об отравлении членов его царского семейства поддерживал не кто иной, как Бомелий, которого из-за личной безмерной преданности царь никогда не унижал подозрениями насчет себя и своего семейства… Только впоследствии и третья жена Грозного Марфа Васильевна умрет от таинственных причин злокозненного отравления, и напишет царь прошение на имя Священного Собора с просьбой разрешить ему четвертый брак: «…И тако ей отраву злую учиниша… толико быша… царица Марфа две недели и преставися, понеже девства не разрешил третьего брака». На Руси многие жалели царя, что быстро отдают Богу душу его жены, а злые языки твердили, что недаром во дворце «дохтур Елисей» развернулся, готовя яды, чтобы избавлять царя не только от отравленного династического противника Владимира Старицкого с семейством, но и от самих царевых жен… Правда такова, что срок дворцовой службы «дохтура Елисея Бомелия» – от момента его появления в Москве до сожжения по навету – был ограничен, а царское семейство травили и до него и после… Это был Рок и заговор против династии – последних московских Рюриковичей на престоле жестоко и целенаправленно уничтожали ядами…

А неугомонный и деятельный Грозный, зная об отравлении многих, почти что всех ближайших родственников, старался все же избежать пагубного вдовства для его пылкой натуры, поскольку как истинный христианин верил, что только в браке он может избежать грехов блуда и прелюбодейства… Другое дело, что не всегда умел избегать, но всегда верил в таинство брака и его панацею от греховности… Только какие-то тайные силы, зная страстную природу русского царя, ловко и систематично отбирали у него жен… Всех отобрали, или есть такие, кто умер своей смертью?…

После скоропостижной смерти третьей жены Грозного, Марфы Собакиной, дочери новгородского купца, им был заключен четвертый брак – против всех церковных правил – с Анной Колтовской, коломенской дворянкой, как и Марфа. Сам царь мучился от незаконности четвертого и последующих браков, потому с легкостью отправил в монастырь и Анну, и пятую жену, Анну Васильчикову. Шестой брак Грозного со вдовой Василисой Мелентьевой тоже был недолгим – вдова также скоропостижно умерла…

Последняя, седьмая, свадьба Грозного с Марией Нагой, дочерью боярина Федора Нагого и сестрой всесильного последнего временщика Афанасия Нагого, была нарочито, с глубоким смыслом сыграна не по царскому чину, но с церковным венчанием. По иронии судьбы, царевич, сын-последыш Грозного и его седьмой (пятой венчанной) жены Марии Федоровны Нагой, родился 19 октября 1581 года, ровно за месяц до гибели царевича Ивана. И дитя этого седьмого брака, царевич Дмитрий Иванович, «третий несчастливец» в династии московских Рюриковичей с подобным именем, считался по церковным правилам незаконнорожденным… Только Грозному, кающемуся после гибели наследника престола Ивана, никто не смел сказать об этом вслух, тем более что царем, несмотря на нездоровье, снова овладела мысль жениться на знатной англичанке из королевского семейства и отъехать в Англию, внушенная когда-то сожженным Бомелием…

В глазах 52-летнего Грозного седьмой брак с юной Марией Нагой, не принимаемый церковью, не мог служить помехой для нового заморского сватовства, поторапливаемого не только желанием поправить пошатнувшееся здоровье жениха, но и военно-политическими причинами. В августе 1582 года царь снарядил в Англию к королеве Елизавете своего посла, дворянина Федора Писемского, с наказом договориться о союзе Руси с Англией против Речи Посполитой короля Стефана Батория и начать дело о сватовстве царя к родственнице королевы, Марии Гастингс.

Посол Писемский дал такое разъяснение английскому двору по поводу того, что его государь женат на момент нового сватовства: «Государь наш по многим государствам посылал, чтоб по себе приискать невесту, да не случилось. И государь взял за себя в своем государстве боярскую дочь не по себе. И если королевина племянница дородна и такого великого дела достойна, то государь наш, свою отставя, сговорит за королевину племянницу».

Династический брак Грозного с английской принцессой должен был поднять престиж царя и династии московских Рюриковичей, подорванный недавним поражением Москвы в войнах с Польшей и Швецией, и, кроме того, облегчить заключение военного союза Руси с Англией. Грозный, дав задание своему послу расспросить, чем владеет семья Гастингс и будет ли его будущая жена наследницей удельного княжества, надеялся в случае своего вынужденного отъезда в Англию получить вместе с рукой принцессы ее удельное княжество для себя и даже слабого душой и телом престолонаследника Федора… Выходит, совсем не собирался умирать дряхлеющий от тайных болезней царь, даже, наоборот, планировал будущий военный и брачный союз…

Наконец в мае 1583 года Писемскому показали «царскую невесту» Марию Гастингс в саду на открытом месте, чтобы посол мог рассказать о ней царю. «30-летняя принцесса Мария, – доносил в своем послании Писемский, – ростом высока, тонка, лицом бела, глаза у нее серые, волосы русые, нос прямой, пальцы на руках тонкие и долгие…»

Увидевши Писемского после смотра принцессы, королева сказала ему: «Думаю, что ваш государь племянницы моей не полюбит, да и тебе, я думаю, она не понравилась». Посол отвечал с достоинством, как учил царь, и по своему разумению: «Мне показалось, что твоя племянница красива – а ведь дело это становится судом Божьим…»

Окончив дела сватовства, Писемский ту же отправился в Москву с грамотами королевы царю, Елизавета, желая лично видеть Грозного, писала ему: «Наша воля и хотенье, чтоб все наши царства и области всегда были для тебя сотворены; ты приедешь к своему истинному приятелю и сестре…»

Вместе с Писемским отправился в Москву английский посол Боус, который принял на себя весьма сложное королевское поручение. Он должен был добиться, чтобы английские купцы получили право исключительной и беспошлинной торговли с русскими купцами, и в то же время должен был отклонить военный союз Елизаветы с Иваном против его врагов и брачный союз царя и принцессы. В переговорах с боярами Боус неловко пытался откреститься от военного союза, давая понять, что этот союз пока бессмыслен и не принесет никакой пользы для Англии, лучше помирить царских врагов с царем… Когда дело дошло до вопроса сватовства и брака, на прямой вопрос Грозного, согласна ли королева Елизавета выдать за него племянницу Марию, Боус неожиданно ответил: «Племянница королевы княжна Мария по грехам больна, болезнь в ней великая, да думаю, что и от веры своей она не откажется: вера ведь одна христианская…»

Слово за слово, и оказалось, что племянница Мария по родству от королевы Елизаветы дальше всех ее других десяти племянниц, да и лицо Марии было испорчено оспой, чего не увидел или не захотел увидеть посол Писемский. В ответ царь объявил, что не может согласиться на прошение королевы об исключительной торговле, он даст англичанам известные пристанища, но на Печору и Обь англичан за соболями и кречетами не пустит…

В беседе с английским послом Грозный выразил все же твердое намерение послать новое посольство и сосватать себе другую родственницу королевы – «без оспы» на лице и поближе родством «с сестрой Елизаветой». Более того, он даже вышел за рамки куртуазной дипломатической беседы, надменно пообещав Боусу:

– Если сестра Елизавета не пришлет со следующим посольством своей близкой племянницы, по ее усмотрению, то я сам соберусь и поеду в Англию, забрав всю свою казну, и там женюсь на ее родственнице… Какая мне будет по сердцу, из тех, что к королеве по родству поближе…

Боус сообразил, что увлечение Грозного сватовством к английскому двору не подлежит теперь никакому сомнению, как и то, что он не прочь переселиться и лечиться в Англии, если решился отплыть в Лондон со всей своей казной, для чего бы потребовался не один большой корабль… С Боусом, перед его отъездом к себе в Лондон, оставалось согласовать последние детали далекого путешествия, но назначенная на 20 февраля 1584 года встреча посла и царя была отложена из-за болезни последнего…

Когда Грозный царь почувствовал облегчение после приема горячих ванн, то, помня о предсказании астрологов насчет его смерти после полудня 18 марта, он продиктовал предсмертное поручение Борису Годунову: «Егда же Великий Государь последняго напутия сподобися, пречистаго тела и крови Господа, тогда во свидетельство представляя духовника своего Архимандрита Феодосия, слез очи свои наполнив, глаголя Борису Феодоровичу: тебе приказываю душу свою и сына своего Феодора Ивановича и дщерь свою Ирину…» Также царь завещал младшему своему сыну Дмитрию Углич со всеми своими уездами. После объявления своим душеприказчиком Бориса Федоровича Годунова он вызвался в присутствии боярина сыграть партию в шахматы со своим любимцем Богданом Бельским. Царь еще не верил предсказаниям ведунов-астрологов о своей смерти во второй половине дня 18 марта 1584 года, ближе к сумеркам, возможно, предполагая поставить шах и мат несильному шахматисту, но хорошо знающему свое дело распределителю лекарств и ядов для своего любимого государя. Годунов молчаливо взирал на затянувшуюся последнюю партию царя и процесс отравления ядами из рук коварного любимца.

Смерть царя Ивана Грозного была выгодна многим. Не только боярину Годунову с его родичем Бельским, но и боярским партиям Романова Никиты, Шуйского Ивана, думского главы Мстиславского Ивана, а также внешним противникам царства, желающим ослабления и даже падения Москвы…

Когда Годунов и Бельский с «царского крыльца» объявили московскому народу о скоропостижной смерти царя Ивана Грозного, в толпе послышался ропот и недоумение, и тут же родились первые слухи, что «царя отравили». Причем не просто отравили неизвестные отравители, наоборот, «царю дали отраву самые ближние люди», с намеком на главу лекарей Бельского и некогда ответственного за столование кравчего-боярина Годунова.

Многие летописцы XVI и XVII веков подтвердили версию о заговоре против царя и его насильственной смерти, воистину «царю дали отраву ближние люди». По летописному свидетельству высокопоставленного дьяка Ивана Тимофеева, по прозвищу «Кол», именно Годунов и Бельский «преждевременно прекратили жизнь царя». Голландский дипломат и купец Исаак Масса уверенно описал сам процесс отравления царя, в котором шахматист Бельский положил яд в приготовленное заранее царское лекарство. Английский дипломат Джером Горсей также написал о заговоре Годунова и Бельского против царя и дополнил версию отравления ядом последующим удушением Грозного: «По-видимому, царю дали сначала яд, а затем в суматохе, поднявшейся после того, как он внезапно упал, для верности еще и придушили». Польский историк-писатель Казимир Валишевский писал: «Богдан Бельский со своими советниками извел царя Ивана Васильевича, а ныне хочет бояр побитии и хочет подыскать под царем Федором Ивановичем царства Московскому своему советнику (Годунову)». О причастности к смерти царя Годунова писал и француз Делавиль, а также коронный польский гетман Жолкевский: «Годунов лишил жизни царя Ивана, подкупив врача, который лечил Ивана, ибо дело было таково, что, если бы он его не предупредил (не опередил), то и сам был бы казнен со многими другими знатными вельможами».

Версия убийства и отравления царя Ивана Грозного оставалась всего одной из главных гипотез даже после вскрытия царских гробниц в 1963 году и обнаружения в останках царя повышенного содержания ртути и мышьяка. В новом цикле работ по исследованию останков Ивана Грозного на стыке веков и миллениумов главный археолог Кремля Т. Панова с исследователем Е. Александровской сделали новые выводы, согласно которым допустимая норма мышьяка у Ивана Грозного была превышена более чем в два раза, а ртути – в тридцать раз.

По их мнению, царь отравлялся смесью из ртути и мышьяка в течение какого-то времени. Хроническое отравление ртутью, сулемой – «жидким серебром» приводит к патологии меркуриализма, когда расшатывается нервная система, с психическим возбуждением, тревожностью, мнительностью, искажением болезненного физического облика и с выпадением волос. Многие современники царя оставили воспоминания для историков, включая Татищева и Карамзина: «В сие время он так изменился, что нельзя было узнать его: на лице изображалась мрачная свирепость, все черты исказились, взор угас, на голове и в бороде не осталось почти ни одного волоса…»

Если за «эталон» смертельной концентрации мышьяка и ртути признать 0.13 и 0.26 мг на 100 г массы соответственно, то у царя Ивана Грозного наблюдается превышение эталона по мышьяку и ртути (0.15 и 1.3), из чего можно заключить следующее. «Лекарь» Бельский, с ведома Годунова, отравляя («леча») длительное время царя ртутью, в знаковый день 18 марта 1584 года резко увеличил концентрацию мышьяка в смеси отравы, что привело к смерти царя.

Борис Годунов в день объявления народу о преждевременной кончине Грозного был необычайно мрачен и потрясен свалившимся с небес на Русское государство великим горем, которое он готов был разделить вместе со всем народом. Тогда с заплаканным, почерневшим от горя лицом он почему-то меньше всего думал о своем личном взлете с приходом в обозримой перспективе на царский престол новой династии Годуновых – по воле Русского Провидения. В слезном тумане он видел нежное личико своей полуторагодовалой дочки Ксении и лицо еще не рожденного крохотного сынишки, и внутренний голос подсказывал ему нечто таинственно-исповедальное: «Любимых детей ты обязан иметь и учить господним законам жизни, а через детей сам должен учиться по сказанному от Самого Господа Бога: „Аще не будете, яко дети, не внидете в Царствие Небесное“».

Глава 3

Чуть ли не на другой день после кончины государя по Москве пошли гулять слухи: «Богдан Бельский, что свирепей своего родича, первого опричника Малюты Скуратова, со своими советниками извел царя Ивана Васильевича, а ныне хочет вслед за царем знатных бояр побить». Основания для подобных слухов были более чем весомыми, ведь народ нового царя Федора Ивановича называл не иначе как «Блаженным», недаром хилому умом и плотью 26-летнему властителю в помощь государственного правления были поставлены пять регентов из назначенного почившим Иваном Васильевичем регентского совета, как вокруг «блаженного младенца». Ясное дело, что все регенты при «Блаженном Федоре» просто обязаны были быстро перессориться, как перессорились подобные им регенты при маленьком царевиче Иване Васильевиче и его матери Елене Глинской. Причем откровенным зачинщиком раздора выступал тот, кто считал, что сила и двор на его стороне, а таким просто обязан быть «отравитель царя» в глазах народа Богдан Бельский. Именно он, как «двойник первого опричника», его родича Малюты Скуратова, мог рассчитывать на поддержку московского двора и даже земского дворянства. На какое-то время, при молчаливом непротивлении Годунова, власть в Кремле и части Москвы перешла к Бельскому. Но земские дворяне, на которых он рассчитывал, отказались подчиняться временщику. Это не остановило Бельского, с опорой на кремлевское «дворовое» войско он попытался уговорить царя-наследника Федора Блаженного возродить опричнину, рассчитывая таким образом распустить регентский совет и править страной единолично или, на худой конец, вдвоем с Блаженным или с Годуновым.

Попытка дворцового переворота в апреле 1584 года стала первым серьезным испытанием для Годунова, настало время определяться: с кем он? против кого? или сам по себе?

Возбужденные опасными слухами, что Богдан Бельский, отравив царя Ивана Васильевича, намерен отравить и умертвить его сына-наследника Федора Ивановича и возвести на престол своего друга и советника Годунова, москвичи с «великой силой» подошли к Кремлю. Тайными виновниками запущенных слухов и «клевет», похожих на правду, москвичи считали партию князей Шуйских, а их действующими смертоносными орудиями – рязанских дворян Ляпуновых, Кикиных и других возмутителей народа. Около двадцати тысяч вооруженных людей из боярских и дворянских детей, служивых граждан и московской черни пошли на приступ кремлевских ворот, которые своевременным приказом сметливого Годунова едва-едва успели затворить перед носом бунтовщиков.

Годунову, собравшему для защиты Кремля отряд стрельцов, верные ему люди сообщили, что мятежники разгромили все лавки, овладели в Китай-городе арсеналом с тяжелыми снарядами и нацелили пушки на Флоровские ворота, чтобы несколькими выстрелами разбить их и вломиться в неприступный Кремль.

Мрачный Годунов, не теряя благородства лица с заострившимися скулами, твердым и спокойным голосом рассказал о бунте под стенами Кремля и попытался вывести из ступора Федора, застывшего с блаженной улыбкой на лице у окон и поминутно спрашивающего: «Что происходит?… Чего кричат?… Что там?… Чего они шумят, чего хотят?…»

Малорослый, дряблый телом, бледный, как полотно, Федор жалко и беспомощно улыбался, но без живости и значения улыбки, нетвердо переступал с ноги на ногу, демонстрируя, скорее, не испуг перед мятежниками, а преждевременное изнеможение сил, без всякого желания сопротивляться обстоятельствам. Годунов знал, что следующей равнодушной фразой Федора Блаженного будет: «На все воля божья, пусть будет так, как будет угодно Господу», посему попытался вразумить того и прогнать с его лица улыбку постника и печальника.

– Радости мало, государь, у взбунтовавшейся черни пушки. Они готовы стрелять по Флоровским воротам.

– Зачем?

– Чтобы разбить их вдребезги и ворваться в Кремль для беседы с глазу на глаз.

– С кем?

– Да с кем придется – под горячую руку… Хоть с тобой, государь…

– Чего хотят эти бунтовщики? Ты знаешь, Борис, что они хотят?

– Неважно, что они хотят. Важно, что ты хочешь, государь.

– А что я хочу, Борис?

– Это правильный вопрос, государь… Сейчас ты узнаешь, что ты хочешь. Вон думские бояре во главе с Иваном Мстиславским и Никитой Романовичем. Я твоим именем, государь, собрал думу для совета, как поступать с мятежниками… – С этими словами Годунов обозначил на своем лице с заостренными чертами подобие улыбки. – …Как отбояриться от незваной опасности черни с их пушками под кремлевскими воротами…

Годунов именем государя выслал к мятежникам под стенами Кремля целую делегацию – с главой Думы Мстиславским, дьяками Андреем и Василием Щелкановыми, – чтобы спросить, что виною мятежа и чего хотят бунтовщики?

Со стен кремлевских он слышал ответ мятежной черни: «Бельского требуем! Выдайте нам злодея Бельского, который замыслил извести царский корень и все рода боярские».

– Хорошо, мы сами с государем решим, как поступить с Бельским, наказать или миловать того, – ответил Мстиславский. – Еще чего хотите от Думы и государя, чтобы вы спокойно разошлись по домам?

И большая часть народа кричала: «Выдайте нам Никиту Романовича!» Мстиславский знал, что московский народ был расположен к этому именитому думскому боярину, ярому противнику Годунова и Бельского, и страшился, что те могут после смерти Ивана Грозного во время междуцарствия извести лидера «партии Романовых», ибо по причине своей добродетели он, по мнению москвичей, имел много врагов и недругов во дворе.

После Годунов расспросил своих верных людей, что в толпе кричали про него и сестру, и узнал, что только наиболее ретивая часть мятежников связывала имена Бельского и Годунова вместе, и это были клевреты партии Шуйских. Люди партии Романовых в мятеже не проявили себя, но подбивали толпу спасать своего боярина Никиту Романовича. В толпе царя Федора и царицу Ирину жалели и хотели защищать «всем миром» от злодея-опричника Бельского. Еще узнал Годунов со злорадной внутренней усмешкой, что во время мятежа Бельский вел себя недостойно, даже искал своей безопасности в государевой спальне.

«Значит, опричнине не бывать, – спокойно и трезво подумал Годунов. – Недаром же часть разгоряченной толпы требовала расправы над худородными опричниками Грозного, некогда союзниками и единомышленниками, до поры до времени. Вот Бельский своей тягой к старым опричным порядкам и решил свою судьбу. Знать, мало в народе сторонников опричных порядков».

Годунов легко отрекся от Бельского, предложил государю и двору удалить того из Москвы. Порешили отправить Богдана Бельского воеводой в Нижний Новгород. Когда народу было объявлено, что государь высылает Бельского из Москвы и отправляет того воеводствовать в Нижнем Новгороде, мятежники со «спокойным сердцем» и с восклицаниями: «Да здравствует царь с верными ему боярами!» – мирно разошлись по своим домам.

В тревожные апрельские дни после мятежа черни на первые роли при возбужденном дворе Федора Ивановича выдвинулся лидер партии Романовых Никита Романович Юрьев. Об этом написал, доверившись сведениям своих московских агентов и своим личным наблюдениям, английский посол Боус, выехавший из Москвы 12 мая: «Когда я выехал из встревоженной Москвы, боярин Никита Романович и дьяк Андрей Щелканов считали себя „царями“ и потому так назывались многими людьми… Сын покойного царя и те советники, которые достойны были управлять, уже не имеют никакой власти». Под «достойными людьми» посол подразумевал, прежде всего, боярина Бориса Годунова.

Но уже через несколько дней обстановка начала меняться. По мере того как утихали страсти московского мятежа, Годунов, пользуясь поддержкой двора и влиянием на Федора, забрал власть в свои руки, оттеснив боярина Никиту Романовича. Вовремя осознав, что народ против возрождения опричных порядков, с узурпацией власти бывшими опричниками из гнезда Малюты Скуратова, Годунов усилил свои властные позиции политическими маневрами. Он убедил слабовольного Федора значительно расширить состав боярской Думы и обновить приказы. За несколько месяцев Дума увеличилась вдвое, причем половина бояр-думцев принадлежала к партии Годунова, что резко усилило позиции конюшего Бориса Федоровича. Став конюшим с легкой руки государя, он возглавил ключевой земский приказ, продвинув своих близких родичей Годуновых: Степан Васильевич возглавил Посольский приказ, Иван Васильевич – Стрелецкий приказ, а Григорий Васильевич стал дворецким. В смене воевод во многих крупных городах также угадывалась властная рука царского шурина, расширяющего и усиливающего позиции «партии Годунова».

Без лишнего шума Годуновым и его людьми было осуществлено наказание дворян Ляпуновых и Кикиных и других возмутителей московской черни на апрельский мятеж «против злодея Бельского», считай, против дуэта худородных опричников Годунова – Бельского. Мятежников выслали в дальние волости и надолго заключили в темницы. Народ безмолвствовал, славя правосудие законного «природного царя», готовясь к венчанию на царство Федора Ивановича Блаженного, отложенному ради шестинедельного общенародного моления об усопшем венценосце Иване Васильевиче до 31 мая 1584 года.

С целью благоденствия царства от знаковой вехи венчания Блаженного, по наущению боярской Думы, с лидерством там годуновской партии, двухлетнего царевича Дмитрия, вдовствующую царицу Марию Нагую, ее отца и всех братьев Нагих отослали в город Углич, дав большой семье «царскую обслугу», многих стольников, стряпчих и стрельцов для охраны. Современники с душевной радостью отмечали, что 24 мая, за неделю до своего венчания, государь Федор Иванович с блаженной улыбкой на устах и слезами на глазах прощался со своим братом Дмитрием, «как бы невольно исполняя государев долг, болезненный для доброго и нежного сердца постника и печальника».

Глава 4

В ночь перед венчанием на московский престол Годунов не сомкнул глаз. При том, что душа просила покоя, его мучила бессонница. Именно при жестокой бессоннице, когда еще не забрезжил рассвет, он почуял приближение к Москве страшной бури, как предзнаменование грядущих бедствий и напастей…

«К чему бы это, – молнией промелькнула у него в мозгу шальная мысль. – Кому и чему угроза? Царству? Царю? Какому царю – нынешнему или грядущему?… Природному или избранному перстом Божьим?… Так ведь пока никого не избрали… И изберут ли?… Значит, природному, но блаженному, пока настоящего избранного перстом Божьим нет еще на московском престоле… Буря… Гроза… Нет царя Грозы, Грозного царя, тому гроза была в помощь, а Блаженному она во вред, наверное…»

А на рассвете в Москве уже бушевала гроза, страшный ливень затопил столичные улицы и площади. Кремлевская площадь перед храмом Успенья тоже была затоплена. Но вскоре буря отлетела, гроза миновала, и вот уже солнце воссияло на очищаемся небосклоне.

«Все проходит, все пройдет, – вздохнул Годунов с затаенной улыбкой в уголках глаз, видя несметные толпы горожан перед Успенским собором. – А ведь большинство горожан буря не напугала. Русский народ не из пугливых, но зато из богобоязненных. Глядишь, один только я из-за своей бессонницы почувствовал опасность природного знамения». В царевом дворце Годунов был молчалив и сосредоточен на своих думах.

– Чего, племяш, так мрачен, – спросил с заметным удивлением Бориса его дядя Дмитрий Иванович, – когда вроде есть повод для радости? Или конюшие сами себе на уме во время всеобщего народного ликования?

– Бессонница замучила, – неприветливо буркнул Борис Федорович. Он хотел поначалу ответить, что, мол, во время бессонницы его посетили мысли о судьбе царства русского при обрушенных на него природных стихиях, но не стал этого делать. Незачем пока. Ограничился вопросом: – Сам-то как?

– Да грех жаловаться, – лукаво улыбнулся дядя. – Пожалуешься на здоровье, и свое здоровое место упустишь, больное получишь.

– Не упустишь, – твердо пообещал ему Борис. – Поедешь наместником в Великий Новгород. Только не сразу, как только здесь во дворе после венчания Федора все успокоится и рассосется.

– Есть какие опасения из-за козней Шуйских? – жестко ощерился Дмитрий Иванович. – Не понравилось, что трех Годуновых, внучатых племянников твоей сестры, ты провел боярами в Думу?

Годунов нервно зевнул, показывая дяде, что он еще во власти бессонницы, не стал отвечать насчет Шуйских. В конце концов, дядька должен был быть наслышан об изменившемся раскладе в боярской Думе. Сегодня именем венчанного царя Федор Блаженный должен наименовать боярами Андрея и Василия Шуйских, двух Куракиных, Шереметева, Шестунова, Хворостинина, Трубецкого. Только все равно расклад в Думе будет в пользу Годуновых и их союзников.

Прогнав зевоту и твердо глядя в глаза дяде, он сурово проговорил:

– Мое влияние на Федора и наш расклад в Думе обеспечат тебе место в Великом Новгороде. Но не торопи меня и сам не суетись. Поспешность нужна только при ловле блох.

– И все же не затягивай с местом, племяш. Место новгородское того стоит, не блошиное место. Сам знаешь, соседи у меня ушлые на Псковской земле. Сорока мне на хвосте принесла одну новость и пропела в ухо, мол, князю Ивану Шуйскому все доходы Пскова, им спасенного, сегодня после венчания пожалуют.

– Так и ты отличись, когда наместником станешь, глядишь, и тебе все доходы Великого Новгорода отойдут.

– При нынешнем царе Блаженном все это вряд ли случится… А вот при новом царе, избранном боярами и земством с духовенством, я не прочь и Конюшенный приказ возглавить… Я ведь вижу, что тебе тоскливо конюшим быть при нашем Блаженном.

– Ну, будя, наместник скорый и конюший будущий, нечего волну гнать без ветра попутного, – резко осадил дядю Борис.

Пора было выходить к народу с государем вместе с первыми людьми государства, боярами, князьями, знатными воеводами и чиновниками.

Удивительная тишь провожала Федора Блаженного со смиренным взором, в одежде небесного цвета, идущего сквозь несметные толпы своих подданных от царских покоев до храма Успенья, на золотых куполах которого после отлетевшей грозовой бури сияло и отражалось солнце.

Во время торжественного царского молебна духовные сановники и окольничие ходили по храму и тихо подсказывали молящемуся народу: «Благоговейте и молитесь за своего любимого государя». Митрополит Дионисий и государь сели у западных ворот на приготовленные для них места, и Федор Иванович среди всеобщего безмолвия обратился с тронной речью к владыке. Многих в храме поразили слезы, стоящие в горле только недавно улыбчивого царя. Народ замер и настроился на душевную волну Блаженного царя, принимающего царство от царя Грозного: «…Родитель наш, приняв ангельский образ, отошел на Царствие небесное, а меня благословил державою… Велел мне помазаться и венчаться царским венцом… И так по воле божьей и благословению отца моего соверши обряд священный, владыка, да буду царь и помазанник!»

Митрополит Дионисий ответствовал: «…Данной нам благодатью от святого духа помазуем и венчаем усопшего Грозного царя тебя, да именуешься ты самодержцем…» – и возложил на царя животворящий крест Мономахов, бармы и венец ему на голову с молением: «Да благословит Господь твое правление…» Потом Федор Блаженный, имея вид утомленного отрока, слушал литургию, с правой стороны, как самый ближний царский вельможа, стоял Борис Годунов, дядя Федора, Никита Романович Юрьев, князь Иван Петрович Шуйский с другими боярами… И здесь произошло одно странное и знаменательное событие, которое произвело неизгладимое впечатление на всех присутствующих, особенно на стоящих рядом с Борисом Федоровичем лидеров боярских партий Никиту Романовича и Ивана Петровича. Утомившийся от процедуры венчания на самой заключительной ее стадии царь Федор Иванович отдал с безмятежной улыбкой свой знак верховной государевой власти – тяжелую золотую державу – своему шурину Борису Федоровичу. Тот оторопел, но взял державу и держал ее под насмешливыми взглядами бояр, как бы язвительно спрашивающих конюшего: «Не рано ли ты покусился на державу?»

Между тем супруга Федора, Ирина Годунова, окруженная боярынями, сидела в короне под растворенным окном своей палаты и была приветствуема восклицаниями народной толпы: «Да здравствует наша царица!» В этот знаменательный день венчания Федором Блаженным, по совету Ирины и Бориса Годунова (которому были пожалованны, кроме чина конюшего, титулы «ближнего великого боярина» и наместника Казанского и Астраханского царства), на помин души усопшего царя Грозного и во здравие царицы было отправлено тысяча золотых рублей милостыни патриарху Константинопольскому, 900 рублей Иерусалимскому патриарху, другим главам православных церквей…

А в апреле 1586 года скоропостижно скончался Никита Романович Юрьев, глава партии Романовых… К тому времени Годуновы и Шуйские достигли некой принципиальной договоренности о разделе сфер влияния и союзе против общих врагов и недругов. В результате этих договоренностей был отстранен от дел и пострижен на Белом озере старый глава Думы Иван Мстиславский, занявший место отца в Думе, его сын Федор попал под влияние партии Годуновых и потерял свое влияние, на которое еще надеялась партия Романовых. Из членов бывшего регентского совета при неопытном Федоре Блаженном, нынешнем легитимном венчанном царе, на политической сцене остались лидер партии Шуйских, прославленный военачальник Иван Петрович Годунов, и царский шурин Борис Федорович, лидер партии Годуновых. Годунов еще при живом Никите Романовиче пытался договориться с Иваном Шуйским «начать дружить против партии Романовых», ибо знал, насколько военачальник, герой Пскова, пользуется великим расположением московских дворян, купцов, горожан и черни. Умный и хитрый Годунов догадывался, как бывает дорог люду во время государственных неудач и военных поражений успешный военачальник, своим подвигом поддержавший народную честь, когда другие только ее теряли или, затаившись, бездействовали, как те же Романовы.

Но «дружбы против Романовых» из-за смерти их лидера не вышло, как казалось со стороны, для князя Ивана Шуйского не составит труда одолеть «коварного и непопулярного у черни» Годунова, если бы псковский герой оперся на чернь и горожан. А такой сценарий мог бы быть воплощен в жизнь в начале лета 1584 года, когда был кем-то был запущен слух в недрах московской черни, что к скоропостижной смерти Никиты Романовича приложили руки люди из партии Годуновых, разумеется, с ведома самого хитромудрого Бориса Федоровича. Снова чернь была подбита на мятеж, только уже не против «Бельского и Годунова», а против «всех Годуновых с их главой». Как записали тогда летописцы: многие московские жители «восхотеша Бориса со всеми сродницы без милости побитии каменьями». Крупный мятеж против «властителя» Годунова при безвольном царе Блаженном захватил все слои московского народа только потому, что якобы на его сторону удалось привлечь Ивана Шуйского с возглавляемой им партией.

Тогда по наущению царицы Ирины в первую очередь и ее блаженного супруга во вторую очередь митрополит Дионисий выступил посредником. Он вызвал Бориса Годунова и Шуйских к себе, призывая и умоляя их помириться, ведь надо было хоть как-то убрать московских мятежников.

После долгой паузы, выдержанной Шуйскими, Иван Петрович поморщился и выдохнул из себя спасительный совет митрополиту:

– А мы с Борисом Федоровичем и не ругались… Скажи, владыка Дионисий, об этом разгоряченному московскому народу, авось поверит народ и разойдется…

Годунов посмотрел на втянувшего голову в плечи митрополита и, поняв, что совет геройского военачальника «не в коня корм», спокойно парировал:

– А слабо самому, князь, сказать об этом московскому народу, мол, нет ссоры между Шуйскими и Годуновыми… – Годунов бесстрашно поглядел Ивану Шуйскому в глаза. – Или чего из ряда вон выходящего боишься? За спину митрополита мне выгоднее спрятаться, а не тебе, князь… Мне говорить народу боязно, что между Шуйскими и Годуновыми пробежала черная кошка…

Годунов слышал гул толпы, собравшейся у Грановитой палаты, и не ждал ничего хорошего от сборища торговых людей, хорошо еще, что без оружия. Прознали торговые люди, что знатные бояре у Дионисия, вот и шумят, слышать ничего не желают о замирении Шуйских и Годуновых у митрополита.

Шуйский задумался, перекинулся недобрым взглядом с Годуновым и сыновьями и возвысил свой голос:

– Иван Шуйский никогда ничего и никого не боялся…

Через несколько минут Иван Петрович вышел на крыльцо и объявил мятежным торговым людям, что они, Шуйские, с конюшим Борисом Федоровичем Годуновым помирились. Выждал долгую паузу, разглядывая встревоженные лица мятежных торговых людей, и спросил:

– Есть вопросы по замирению Годуновых и Шуйских, люди добрые торгового звания?

Вышли тогда из толпы два купца-смельчака и сказали, глядя прямо и честно славному военачальнику Шуйскому:

– Помирились вы нашими головами…

– И вам, Шуйским, от первого «великого боярина» пропасть скорая, да и нам в ней погибнуть придется…

Шуйский почесал затылок и примирительно бросил смелым купцам словцо одобрительное:

– И за то спасибо, что не забоялись свои сомнения в замирении высказать… А чему быть, того не миновать… Слепой сказал: посмотрим…

Он внимательно посмотрел на напряженного Годунова, взглядом показывая, что хочет что-то примирительное услышать и от конюшего и «великого боярина». Но тот отмолчался.

Многие летописцы и поздние историки посчитали и полагали, что партия Шуйских могла бы воспользоваться удобным благоприятным моментом для расправы над Борисом Федоровичем и всей партией Годуновых только по одной знаковой причине. Не Шуйские выступали зачинщиками вспыхнувших волнений и опасного мятежа народа, причем мятежники ждали поддержки Шуйских, в первую очередь героя Пскова Ивана Петровича Шуйского. Однако острый вопрос, кому был выгоден мятеж против Годуновых, что это за сила, способная поднять московских купцов против царского шурина, требует прямого ответа. Ведь любимцем московских торговых людей раньше был почивший ныне Никита Романович Юрьев. А кто теперь? Та же партия Романовых выступила против партии Годуновых с их лидером Борисом Федоровичем. А во главе партии Романовых встал сын умершего Никиты Романовича, еще более боевой и амбициозный боярин Федор Никитич Романов… Именно поэтому Шуйские не поддержали антигодуновский мятеж начала лета 1586 года – по корыстной причине: в случае успеха мятежников партия Романовых выходила на первые роли в царстве Русском. А зачем партии Шуйских нужно, чтобы другая могущественная партия Романовых, с их не менее хитрым лидером Федором Романовым, получала весомые преимущества якобы от изгнания Годуновых с политического Олимпа, отстранения Бориса Годунова от царя Блаженного с его царицей Ириной?…

Глава 5

Не желающие усиления партии Романовых, Шуйские решили «без Романовых» отстранить от власти набиравшего политическую силу Бориса Федоровича Годунова и вытеснить на задворки возглавляемую им партию Годуновых. Пользуясь поддержкой своего ставленника епископа Крутицкого Варлаама и «управляемого» митрополита Дионисия, Шуйские решили развести царя Федора Ивановича с его якобы бесплодной супругой, царицей Ириной Годуновой. Митрополит Дионисий, по наущению епископа Варлаама, составил слезную челобитную на имя венчанного им на царство Федора Блаженного, чтобы тот «чадородия ради второй брак принял, а первую свою супругу-царицу отпустил в иноческий чин». Митрополит, написав челобитную, имел с царем тайную для Годуновых встречу, на которой напомнил Федору Ивановичу, что еще раньше покойный его батюшка изволил сильно печалиться и беспокоиться по поводу бесплодия его сына Федора, особенно после трагической смерти старшего сына Ивана. Тогда церковь не настаивала на разводе Федора с женой, надеясь, что время все расставит по своим местам, и божьей милостью Ирина Годунова разрешится бременем и подарит престолу наследника-царевича…

Годунов старался хоть что-то сделать для своей сестры. Зная, что у нее было уже много выкидышей на разной стадии беременности, через сношения с английским двором он выписал в Москву английского специалиста по женским болезням и акушерству… Видя перед собой зримые примеры часто болевшего Федора и любимой сестры, не испытывающей счастья материнства, Годунов пытался подстраховаться, ибо смерть царя или царицы были равносильны для него политической смерти, падением в бездну небытия. Тайно от Думы, посвятив только своего дядю Дмитрия, Борис вступил в опасные сношения с правительством Священной Римской империи и предложил, в случае смерти Федора Блаженного, заключить брак между вдовой-сестрой и австрийским принцем. Но об этой интриге каким-то образом узнали «разведчики» из партии Шуйских, бояре доложили царю, тот был взбешен. Только сестра Ирина как-то смягчила гнев супруга, грозившего публично поколотить шурина посохом. Годунов все равно готовился к самому худшему: тайно сносился с англичанами насчет возможного политического убежища, на всякий случай, если дело примет самый плохой, необратимый оборот. При этом пошел на беспримерный показушный шаг «замаливания своих грехов»: пожаловал Сергиевой лавре 1000 рублей золотом, чем привел в изумление не только владык Дионисия и Варлаама, но и скуповатого на подношения церкви Ивана Петровича Шуйского. Возможно, этот отчаянный жест искреннего «жертвования» давал Годунову живительные силы для дипломатического разговора с владыками и Шуйскими, настаивающими на беспрекословном разводе его любимой сестры Ирины…

Митрополит и епископ, выполняя наказ Шуйских развести царя и царицу, чтобы ослабить партию Годунова, били в самое больное место царя. Федор Блаженный безумно любил свою супругу, не мог жить без нее, существование без обожаемой с юных лет Ирины не имело для Федора никакого смысла. Откуда было слабовольному, не сильному умом Федору знать, что Шуйские через Дионисия и Варлаама «стреляли дуплетом»: глядишь, за ушедшей в монастырь Ириной и Федор Блаженный подастся за ней по проторенной иноческой тропе. Царский престол пуст, а свято место пусто не бывает – и Шуйские на троне! Они найдут, кого двинуть туда, Ивана или более молодого Василия Шуйского…

К тому же знали Шуйские и особое расположение царя к святым отцам церкви Дионисию и Варлааму, даром, что ли, Федор, утомленный светским великолепием и мишурой земного царства, искал душевного покоя и отдохновения в набожности и молитвах, когда часто смиренным богомольцем-молитвенником совершал пешие паломничества в далекие монастыри и Сергиеву лавру. Причем иногда брал с собой супругу Ирину, провожаемую свитой из знатнейших боярынь и полком особенных телохранителей царицы. И не догадывался недалекий Федор, что царицу охраняют государевы люди сильнее самого царя, а пышность выхода царицы в свет и в обители должны вселить в богобоязненный русский народ уважение к великой царице Ирине и ее великому роду Годуновых…

Умный и предусмотрительный Борис Годунов, узнав о челобитной митрополита Дионисия, сразу же оценил огромную опасность для сестры и себя лично. Ирина легко могла повторить судьбу первой супруги государя Василия III, Соломонии Сабуровой, к тому же дальней родственницы Бориса и Ирины Годуновых. «Бесплодную Соломонию» с помощью боярских интриг отправили в Суздальскую обитель. И никто не вспоминает сейчас, что многие святые отцы были тогда на стороне Соломонии, а не на стороне государя…

Прознал Борис Федорович, как упертые бояре Иван и Петр Шуйские, в желании сместить Годунова, подбивали митрополита на авантюру с челобитной царю, организовали «земский сход» из московского и окрестного купечества и дворянства на предмет развода царя с бесплодной царицей. При обеспечении развода царя под давлением земцев, заменив Ирину Годунову Ириной Мстиславской, Шуйские лишали возможности Бориса Годунова влиять на царя посредством брачно-семейных уз. Тогда царем безвольным можно было манипулировать давлением бояр партии Шуйских: сила солому ломит… Но Шуйские недооценили потенциал интригана Годунова и верность царя своей обожаемой супруге. Федор Блаженный готов был защищать Ирину и свое семейное счастье до последнего, даже без науськивания своего шурина и «легкомысленных земцев» против Шуйских. Если, еще будучи юным царевичем, Федор нашел в себе силы перечить воле своего батюшки, царя Грозного, требующего развода с «бесплодной» супругой, то Шуйские с челобитной митрополита Дионисия были царю не «божий указ».

А интриги конюшего-шурина Бориса оказались, кстати, в помощь богобоязненному постнику и молитвеннику Федору Блаженному. Для победы над партией Шуйских Годунов заручился поддержкой партии Романовых. Как-никак, он был просвещенным властителем и знал лозунг великих интриганов прошлого: «Разделяй и властвуй». Годунов убедил выступить против развода царицы Ирины с царем сыновей почившего Никиты Романовича, Федора и Александра, вместе с их родней, Сицким и Троекуровым. Недавно партия Шуйских помешала партии Романовых одолеть временщика-конюшего Годунова, теперь же партия Романовых помогала сорвать планы партии Шуйских из «суздальских Рюриковичей».

Но провал затеи Шуйских через земство сковырнуть первого боярина и шурина царя, уничтожить партию Годуновых не слишком радовал Бориса Федоровича. Еще бы, надо будет отвечать мстительными репрессиями, пускай не поголовно, выборочно, купеческого люда, пошедшего за Шуйскими, да и многих родичей Ивана Петровича придется допрашивать и высылать «провинившихся» куда подальше. Не до репрессий с выборочными казнями и ссылками было Годунову, надо было утверждать безопасность государства – внутреннюю и внешнюю. А еще заниматься многими хозяйственными делами в государстве, устранять наследство запустения, доставшееся от опричнины Грозного его венчанному на царство сыну Блаженному.

Ведь знали и Шуйские, и Романовы, что партия Годуновых с их харизматичным лидером – это государственники, пекущиеся о судьбе Русского царства, расширяющегося на восток, в земли сибирские и забайкальские. Ан нет, все равно Шуйские и Романовы вставляли палки в колеса Годуновым – им, видно, тоже хотелось порулить государственным механизмом, да и обогатиться при успешном или каком-то полезном и роду, и стране управлении.

При безвольном царе Блаженном, которого ученые иноземцы величали с подачи противников Годунова не иначе, как «Durak», не догадываясь об истинном значении этого слова, Борису Федоровичу приходилось напрягаться в государственном обустройстве не за двоих-троих, а за сотни и тысячи. Все же постник-келейник Блаженный, следуя наущениям любимой царицы, недаром отдал бразды правления Московским царством своему шурину, веря в его властный талант движителя и организатора государственного порядка и развития. Верил царь Блаженный и в большой дипломатический талант шурина, чтобы без лишних потрясений обеспечивать внутреннюю и внешнюю безопасность государства с приближением счастливых времен народной жизни.

Не собирался царь Блаженный, как его властный шурин, великий боярин Думы, менять худых проворовавшихся наместников, воевод и судей в близких и дальних землях его царства на избранных и «лучших». Когда бояре и князья из других партий, противников Годунова, через духовника царя митрополита Дионисия доносили до ушей царя, что Годунов не «лучших» возводит на «теплые места» – вон своего престарелого дядю Дмитрия Годунова провел в наместники Великого Новгорода – царь отвечал с блаженной улыбкой: «На то воля Божья для спокойствия в царстве».

Вряд ли было интересно царю, как его хозяйственный и дипломатичный шурин борется с лихоимством на местах, где Годунов не только сурово наказывал чиновников и грозил им казнями за лихо и ложь, но и удвоил успешным и деятельным воеводам и дьякам жалованье, чтобы те могли пристойно жить, отдаваясь полностью службе государевой. И войско Годунов укрепил, для обеспечения чести русского оружия и безопасности граждан. А бунты в неспокойных землях черемисских и на берегах Волги устранял не через большое кровопролитие силой оружия, а больше с помощью тонкой дипломатии, переговоров ради замирения и спокойствия в землях Отечества. Тогда же Годунов задумал и велел строить многие крепости и города на лугах и возвышенностях вдоль Волги. В Москве стали строить первый в городе кремлевский водопровод. Много хозяйственных новаций, с заселением пустующих земель деятельным русским народом, задумал Годунов для водворения тишины и покоя вместо лиха и бедствия…

«Успеть бы все, что задумал», – думал он в царицыных покоях. Ирина была живительным светом в окошке для Бориса Федоровича. Они с сестрой могли просто молчать, взяв друг друга за руки, чувствуя рядом добрую родную душу и теплое дыхание родного существа.

Борис был несказанно рад странной игре Провидения. Когда-то он устроил брак сестры-красавицы с малорослым кривоногим царевичем-уродцем Федором ради укрепления собственного положения при дворе царя Грозного. Но случилось чудо – царевич влюбился в Ирину, искренне и глубоко ценил свое семейное счастье, которым был обязан не только ангелам-хранителям супругов, но и деятельному шурину, обожавшему свою сестру.

Борис ни у кого не спрашивал советов, даже у своего дяди-постельничего, а у сестры изредка спрашивал, посидев наедине какое-то время в ее обществе, сжимая ее теплые ладони в своих руках. Вот и сейчас он хотел услышать нежный голос Ирины, получить ее совет: как быть с мятежниками? Знамо дело, надобно наказать многих земцев, купцов из партии Шуйских… Не миловать же всех причастных к мятежу и ждать следующего бунта «из-за бесплодия царицы»… Дионисия-митрополита, выступившего на стороне партии Шуйских, тоже менять надо… Легко обозвать «божьим делом» людские интрижки, дела суетные и корыстные боярские, которые обтяпываются всуе, да именем Господа прикрываются…

«Эх, люди, грешные и смешные, в рясах и без ряс, с крестом и без креста, совестливые и бессовестные… Неужели средь людей жить и по-волчьи выть?… И озираться, и клыков бояться?… – думал Годунов, сжимая ладони сестры. – А ведь надо гнать взашей Дионисия. Не успокоится тот, будет вновь талдычить о бесплодии царицы. Кого ставить на митрополичий стол?… Конечно, архиепископа Иова… Вот спрошу на этот счет сестру… Пусть попросит нового митрополита Иова помолиться Господу Богу о чадородии царицы… Не мне же умолять того…»

Он усмехнулся своим тайным мыслям, вспомнив, как его дядя Дмитрий познакомил его, совсем юного отрока, с игуменом Старицкого Успенского монастыря. Пригодится Годуновым этот архимандрит, вещал тогда дядя Дмитрий племяннику Борису. Так как Старица была одним из центров опричнины, постельничему царя Дмитрию ничего не стоило обратить внимании Ивана Грозного на грамотного, обученного благочинию и страху божьему игумена Иова, в результате чего тот сначала был избран настоятелем Старицкой обители в сане архимандрита, а в 1571 году переведен из Старицы в Москву, сначала в Симонов монастырь архимандритом, а в 1575 году – архимандритом царского Новоспасского монастыря. А дальше уже не дядя Дмитрий, а племянник Борис Годунов содействовал продвижению Иова в епископы Коломенские и назначению архиепископом Ростовским в 1586 году.

«Не ездила сестра в Коломну и Ростов с просьбой отмолить владыке Иову ее способность к чадородию, а теперь придется царице в ножки броситься к новому митрополиту уже в Москве, чтобы зачать дитя и разродиться бременем. Только надо и постнику-молитвеннику супругу Федору, надеясь на божью помощь при зачатии, самому не плошать…Да и мне пора подумать о зачатии сына-наследника… Пусть молится митрополит Федор за чадородие царицы Ирины и супруги конюшего Марии…»

Ирина, словно уловив ход мыслей любимого брата, нежно, немного лукаво улыбнулась доброй девичьей улыбкой, освободила свои ладони из рук Бориса и, протянув чашу с морсом брату, сказала нежным, журчащим голосом:

– Выпей царского клюквенного морса, сокол мой ясный. Тревожные были у тебя думы, Борис. А потом тревога испарилась незаметно как-то, по твоим глазам спокойным это вижу и сердцем чувствую…

– Я скоро помогу владыке Иову взойти на митрополичий стол…

– А владыка Дионисий?

– Сгоню его. Больно Шуйских слушал, потакал им, требующим твоего развода с царем…

– Знаю, Федор мне говорил об этом. Он отказался разводиться… Он меня крепко любит…

– Этого мало, Ирина. Как изберут владыку Иова митрополитом, пойдешь к нему на исповедь и попросишь его молиться за царя с царицей, чтобы Господь помог их чадородию…

– Непременно пойду к владыке Иову и попрошу молиться за нас всех…

– И царю, всем известному постнику и молитвеннику, намекни нежно, что тому надо надеяться не только на божью помощь для чадородия царицы, но и почаще исполнять свои обязанности царя-супруга…

– Намекну, Борис… И митрополита упрошу молиться за нас, и сама буду молиться… Скажи, опасность боярская и земская миновала?…

– Еще не миновала… Придется наказывать мятежников… даже казнить придется, сестра, чтобы другим бунтовщикам неповадно было царицу обвинять в бесплодии и гнать в монастырь, как нашу родственницу Соломонию… Толща зла боярская и земская страшит меня… С Шуйским кое-как справился… Так ведь придется скоро с Романовыми биться… Вот такие качели, сестрица, то с теми, то с другими… Всем им хочется властвовать в государстве, богатеть, чтобы богачи из их партий богатели, а все остальные беднели, особенно бедный народ пуще прежнего беднел…

– Только будь помягче, брат, с наказаниями бунтовщиков, постарайся обойтись без казней…

– Нельзя без наказаний, да и без казней нельзя, сестра, потому что без страха Божьего инок – не инок и народ – не народ… Народ должен быть богобоязненным, уважающим царя с царицей, первых властителей государства…

Скоро Ирина Годунова узнала дворцовые новости: были казнены шестеро купцов-бунтовщиков, поддержавших интригу Шуйских и вмешавшихся в дело о разводе царя и царицы. Многие Шуйские были отправлены в ссылку. Разного вида наказаниям, пожестче и помягче, были подвергнуты многие дворяне и торговые люди. Митрополит Дионисий и епископ Крутицкий Варлаам, пытаясь как-то смягчить репрессии Годунова, попытались «открыть глаза» Федору Ивановичу на неслыханные злодейства его конюшего и первого великого боярина.

Только нерадивые заступники Дионисий и Варлаам, по словам летописца, «видя изгнание бояр и видя многие убийства и кровопролития, начавши обличать Годунова перед царем», сами подверглись опале, были лишены сана и сосланы в Хутынский монастырь в октябре 1586 года. Через год Дионисий умрет в этом монастыре, где он в молодости был игуменом. Из ссылки целым и невредимым вернется домой из всех Шуйских помилованный Годуновым в знаковом 1591 году Василий Иванович Шуйский, будущий «боярский царь», который закончит жизнь в польском плену. Князя Андрея Шуйского одни верные люди Годунова удавили в Каргополе. Другие его верные люди схватили князя-героя Ивана Петровича Шуйского и отвезли знатного пленника на Белое озеро, где замучили «огнем и дымом» сырых подожженных дров. Еще один князь-герой, отличившийся в битве при Молодях 1572 года, Михаил Воротынский, принял такую же мученическую смерть от «благодарных соотечественников» из резко усилившейся боярской партии Годуновых.

При прямом и непосредственном содействии Годунова его ближайший сподвижник владыка Иов собором епископов в конце 1586 года был возведен в митрополиты Московские. Не тогда ли у Годунова отточилась идея его взлета: стать первым избранным народом «не природным» царем, с благословления первого в русской истории патриарха. Ведь умный и деятельный Борис Годунов хотел служить Руси до введения патриаршества и после него, до своего восшествия на царский престол и на царском престоле.

Глава 6

Долгое время русская православная церковь продолжала тешиться тем, что во главе ее стоит митрополит – из множества митрополитов в православном мире, – а наверху иерархической лестницы возвышались фигуры великих патриархов: Константинопольского, Александрийского, Иерусалимского и Антиохийского. Рождение идеи «русского патриарха» на московском столе произошло сразу же после падения Константинополя, а развитие этой идеи происходило по мере усиления Османской империи, когда, по факту, все патриархи стали жить и осуществлять требы на ее расширившейся территории. Но и Русское царство заметно расширилось после падения Константинополя и «стояния на Угре» 1480 года, когда Русь государей Ивана Великого и его сына Ивана Младого вышла из даннического подчинения ордынским ханам.

Много с тех пор было сношений русских митрополитов и государей с патриархами по дипломатическим каналам, идея «русского патриарха» то разгоралась, то затухала, в зависимости от состояния дел в царстве Московском и крепости престола государя…

А с каких-то пор, сразу после венчания его зятя Федора на царство, Годунова стала будоражить и радовать сама мысль, что судьба идеи «русского патриарха» находится не в слабых дрожащих руках слабовольного царя Блаженного или бездарного митрополита Дионисия, а именно в его наполненной живительной силой руках, в его взволнованном идеей сердце. Годунов стал жить этой великой абстрактной идеей, претворением ее в жизнь по мере укрепления своих собственных позиций властителя при недееспособном государе и митрополите, мечущемся между боярских партий в желании услужить «сильным и богатым».

В 1586 году антиохийский патриарх Иоаким оказался на западных границах Русского царства в Смоленске и обратился к царю Федору с просьбой о посещении Москвы и «устроения церковного братства», как он это сделал недавно в Литве. «Милостыню будет просить, – сказал тогда Годунов Федору, – а мы попробуем прояснить вопрос о патриаршестве в столице». – «Патриарх Иоаким или патриарх Дионисий?» – спросил с блаженной улыбкой на устах Федор. «Пока ни тот, ни другой, – усмехнулся Годунов. Если уж ставить патриарха на московский престол, то только Константинопольского…» – «Почему только его?» – удивился Федор. «А потому, что при Иоакиме московский патриарх будет подчиняться Константинопольскому, – отрезал Федор, – а наш патриарх должен быть первым в православном мире». – «А-а-а, – протянул, покачивая недоуменно головой, Федор. – А я и не догадался об этом».

Согласно летописному сказанию, Федор Иванович рассказал на заседании боярской Думы о пришедшей ему идее «русского патриарха», уже обсужденной с царицей, нарочито не упоминая имя митрополита Дионисия. В Думе оценили деликатность замысла царя и царицы, склонных следовать четким указаниям брата и шурина-конюшего. О его невысоких умственных способностях бояре отзывались так: «Улыбается, как умник».

Владыка Иоаким со свитой был приглашен в Москву и размещен в огромных хоромах боярина Ф. Ф. Шереметева, обеспечен всем необходимым. Волей конюшего митрополит Дионисий не принимал практически никакого участия в переговорах о судьбе московского патриаршества, что вызвало раздражение митрополита, который занял по отношению к Иоакиму жестко-конфликтную позицию. Все события того времени прошли мимо Дионисия, и все это не в пользу митрополита, который отнюдь не проявлял желания получить благословение на патриарший престол от заезжего грека, с которым вел свои тайные переговоры лично Борис Федорович Годунов. Не тогда ли владыка Иоаким и через него все вселенские патриархи узнали о существовании сподвижника Годунова, о деятельном архиепископе Ростовском Иове?…

И вот, когда уже произошло стараниями Годунова и его партии восшествие Иова на московский митрополичий престол, в июле 1588 года, к великому удовольствию Федора Ивановича и Бориса Федоровича, явился в стольную Москву патриарх Константинопольский Иеремия… И был пышный прием патриарха в столице Русского православного царства, какого Москва еще не видела… Престарелый патриарх с нескрываемым удивлением взирал на толпы встречающего его народа русского, богобоязненного… Так первого лица Византийского архиерейства не встречали нигде… И нигде в знакомом ему православном мире не было такого чудного, сияющего на солнце церковного благолепия… Ехал престарелый патриарх к царю на осляти по московским заполненным улицам и упивался счастьем богоизбранности в Третьем Риме, Москве, в лихие несчастные времена для Византии, Второго Рима, Константинополя…

Федор Блаженный сошел со своего царского трона, встречая Иеремию Константинопольского, и принял с любовью и не сходящей с его лица счастливой блаженной улыбкой священные дары патриарха: икону с изображением страстей Господних, с каплями священной крови Христа и с частичкой святых мощей императора Византийского Константина… И в этот великий момент для развития идеи «русского патриарха» Федор Блаженный велел своему шурину-конюшему беседовать с Константинопольским патриархом наедине…

Патриарха отвели в отдельную комнату, где он долго рассказывал Годунову о своих тяготах ссыльного и опального на острове Родос: как султан вернул его в Константинополь и как он объезжает земли христианские для сбора милостыни для устройств патриарших в столице православия… Далее, беседуя с Годуновым, патриарх похвалил мысль царя Федора «иметь патриарха в Москве». И тут же «на голубом глазу» хитромудрый Годунов предложил ему сие высокое достоинство. По лицу Иеремии можно было прочесть, что патриарху понравился «замысел царя». Но при высказанном Годуновым условии – жить и проповедовать в первом некогда стольном городе Русского царства Владимире! – печаль тронула лицо патриарха. «Зачем мне уезжать из Москвы, – светились вопросом умные глаза опытного первоиерарха, – если царь и патриарх всегда правят царством из одного места?»

Не мог же Годунов посвятить патриарха в свои далеко идущие планы с восшествием на престол своего сподвижника Иова. Ведь при патриархе Иеремии на московском столе пришлось бы удалять Иова из столицы, в тот же Владимир. А это было уже противопоказано Годунову по многим политическим соображениям долгого противоборства с боярскими партиями. Не разъяснять же владыке, что даже в нынешней руководимой им боярской Думе не все его сторонники, из тринадцати думцев его людей – «всего восемь». Не мог же Годунов объяснять ему, что без толмачей и наставников, не зная русского языка и обычаев русского православного царства, невозможно патриарху Иеремии стать духовной опорой царю в сложном правлении государством. Это с ним, Годуновым, знающим благодаря наставничеству постельничего дяди Дмитрия с юных лет латынь с греческим языком, хорошо и легко обсуждать вопросы церковного обустройства, а с неграмотными «безъязыкими» епископами и архимандритами пришлось бы греку помучиться.

Патриарх без раздумья принял довод Годунова, что султан все равно уже разорил Константинопольское патриаршество, а до Московского патриаршества тому не добраться, как не добраться до него всем врагам христианской веры в ее православной традиции. Удалось опытному дипломату Годунову убедить патриарха, что невозможно ни в коем случае удалять митрополита Иова, мужа святого и богоугодного, из Москвы. «Как же быть с митрополитом Иовом? Как быть с митрополичьим престолом в столице Русского царства, в Москве Первопрестольной?» – спросил с большим достоинством Годунов, глядя прямо в глаза патриарха. Тот не заставил долго ждать, сказал со странным чувством облегчения, словно сваливая с души тяжелую ношу своей личной ответственности за судьбы русского православного государства: «Да исполнится воля Божья и царская! Уполномоченный нашей церковью, благословлю и поставлю на московский патриарший престол того, кого изберет царь Федор, вдохновленный Богом».

Самым важным для всех греков, прибывших в свите патриарха Иеремии, было то, что переход в Москву патриаршего престола был выгоден и Константинополю, и Москве. Но одновременно удивительным были для греков мотивы Годунова и поведение царя Федора, объявляющих о необходимости учреждения патриаршества в Русском государстве, но только так, чтобы Константинопольский патриарх Иеремия не стал патриархом Московским. Ведь своим согласием на «тайной» беседе с Годуновым занять Московский патриарший престол патриарх Иеремия подтвердил тот непреложный факт, что Русское царство, великая Россия достойна иметь и престол, и патриарха. Идея «русского патриарха» была усилиями Годунова и его советников-сподвижников близка к осуществлению уже в январе 1589 года. Добившись своего, Годунов именем царя пожелал, чтобы избрание патриарха было организовано без лишней суеты и спешки, свойственной многим, самым благопристойным образом.

И уже 17 января состоялось заседание царя Блаженного с освященным Собором, на котором высшее духовенство во главе с митрополитом Иовом одобрило «замысел царя» и «положилось на его волю». Через два дня царь, митрополит и освященный Собор приговорили направить делегацию церковных иерархов к патриарху Иеремии для совета о предстоящих церемониях. Много раздумывать большим духовным лицам не пришлось: верный Годунову дьяк Щелканов представил иерархам план действий. В четверг 23 января русским архиереям, за исключением митрополита Иова, остававшегося на своем митрополичьем дворе, надо было собраться в Успенском соборе. Оттуда направить почетную делегацию за патриархом Иеремией. После торжественной встречи на крыльце собора Успенья патриарха и Иеремия со свитой греческих священников «тайно» советоваться с присутствующими об избрании патриарха, а также двух новых митрополитов – Новгородского и Ростовского.

Затем митрополит Иерефей Мономвасийский, архиепископы Тихон Казанский и Арсений Елассонский, епископы Иов Суздальский, Сильвестр Смоленский, Митрофан Рязанский, Захария Тверской, Иосиф Коломенский и Геласий Крутицкий удалялись в придел Похвалы Богородицы и избирали по три кандидатуры на патриаршество и обе митрополии… Вот оно, торжество церковной демократии в православной традиции…

В патриархи, по заявлению годуновского дьяка Щелканова, были рекомендованы митрополит Иов, архиепископ Александр Новгородский и Варлаам Ростовский. На Новгородскую митрополию были предложены опять же Александр Новгородский и еще две кандидатуры архимандритов, на Ростовскую митрополию – архиепископ Варлаам Ростовский и еще две другие кандидатуры архимандритов…

(А слабо` было святым отцам двух архиепископов, Александра и Варлаама, выдвигаемых на патриарший престол, не двигать на митрополии, если ничего не ясно было с проходом Иова в патриархи? Или и так было заранее ясно, кто должен стать патриархом и митрополитами?)

В выборе царя не было сомнения. Царь выбрал патриархом Иова.

И 23 января 1589 года после вечерни первосвятитель Иов, возведенный на патриарший престол, в епитрахили, в омофоре и в ризе пел молебен в Успенском соборе в присутствии царя, новых митрополитов, множества епископов, архимандритов, бояр и дворян. Иов стоял на амвоне, держа в одной руке зажженную свечу, а в другой письменное послание к царю и духовенству. Тут к нему приблизился один из важных сановников, также державший в руках пылающую свечу, и громко, торжественно произнес, обращаясь к патриарху: «Православный царь, вселенский патриарх и собор освященный возвышают тебя на престол Владимирский и Московский и всея России».

Иов с достоинством ответствовал: «Я – раб грешный, но если самодержец, вселенский господин Иеремия и собор удостаивают меня столь высокого сана, то приемлю его с благодарением». Затем он с умилением произнес обет «ревностно блюсти вверенное ему от Бога стадо».

Вышедши из церкви, Иов, сопровождаемый епископами, боярами и многими дворянами, чиновниками, ездил на осляти вокруг кремлевских стен, осеняя крестом народ, читая молитвы целости града…

На памятном обеде у царя Годунов сидел рядом с Федором, близко к Иеремею Константинопольскому и Иову Московскому. Федор спросил шурина:

– Ты доволен?

– Довольствие – не то слово, государь, – задумчиво ответил Годунов. – Я счастлив.

– Счастлив? – с удивлением переспросил Федор. – Неужели можно быть счастливым человек, добившись утверждения патриархата, то ли третьего, то ли пятого по счету у него… – Он показал глазами на патриарха Иеремию. – Где же наша выгода?… Вот если бы первым патриархатом стал наш Московский – тогда мне была понятна наша выгода…

– Это пока не по силам ни мне, ни тебе, ни Господу, – грустно произнес Годунов, – может быть, долго… никогда такого не будет…

– И все же где выгода наша – есть ли она, Борис?

– Выгоды было мало бы, если бы на наш престол взошел грек Иеремия, а не игумен Старицкий, епископ Коломенский и архиепископ Ростовский Иов…

Царь сокрушенно покачал головой, не понимая: какие же выгоды преследовал его шурин, конюший Годунов, добиваясь всеми правдами и неправдами патриаршего престола именно для митрополита Иова, возведенного на митрополичий стол с его помощью всего год назад?

Годунов улыбнулся и, пересекшись взглядом с владыкой Иовом, лукаво подмигнул тому, кому помог быстро пройти путь от игумена Старицкой обители в опричной стороне до епископа, архиепископа, митрополита и патриарха, последовательно, на кого нынешний безраздельный властитель (при декоративном царе) мог смело надеяться при осуществлении своих дерзновенных замыслов в обозримой перспективе. Годунов, помогши взлету Иова на патриарший престол, свято верил и в свой взлет – только куда, как высоко и зачем?…

Глава 7

– Чудны дела твои, Господи, не властитель ходит к патриарху, а патриарх идет к властителю…

С этими словами Годунов вышел из-за дубового стола в своей думской резиденции навстречу к владыке Иову для приветствия и благословения. Поздоровались и обнялись радостно и сердечно, как будто сто лет не виделись. Годунов решительным жестом предложил присаживаться, мол, разговор есть серьезный, государственный.

– Зачем ко мне посылал людей, Борис Федорович? Зачем я тебе понадобился? – спросил без обиняков Иов. – Сподручней было бы первым боярам до своего владыки пешим добираться.

– Совет желает держать с новоиспеченным патриархом властитель царства Русского, – отчеканил Годунов, – потому и призвал тебя для душеспасительного разговора с глазу на глаз.

Иов тяжело вздохнул, но осмелился возразить властному и велеречивому шурину-конюшему Годунову:

– Царь наш Федор Иванович смирен и блаженен, но не настолько же, чтобы не считать себя властителем-правителем при первом великом боярине Борисе Федоровиче… Чин на мне ангельский, но и с этим чином можно спросить: разве это дело благое, что в нашем царстве при живом государе в полном здравии и рассудке…

– …два властителя-правителя, связанные тесными родственными узами, соседствуют рядом и действуют на ниве государственных интересов, в меру своих способностей и талантов, данных Царем Небесным, – подхватил и продолжил мысль владыки выспренним слогом велеречивый боярин. – Или я ошибаюсь в своих талантах, необходимых государству нашему?… Или владыка Иов, после восшествия с божьей помощью и трудами земными нашими, отказывает мне в призвании властителя?

– Но ведь нет…

– …Нет такого титула и чина «властителя» или «правителя» в табели о рангах в государстве, – резко перебил патриарха Годунов. – Это ты, владыка, хотел сказать мне в лицо? Ну и что, что нет? Нет, так будет… При живом и невредимом царе Блаженном, воистину, в здравии и рассудке… Не враг я, владыка, своему родичу-царю, но властвовать в нашем царстве предопределено мне, грешному боярину, некогда худородному опричнику… Или считаешь, что царь Блаженный способен властвовать в государстве один, без моего вспоможения и без моего содействия процветанию государства?…

– Нет, не считаю, но… – начал свои речи Иов, но стушевался, догадываясь, что Годунов его снова прервет.

Годунов в упор поглядел на Иова и возвысил голос уже не велеречивого мужа, а властителя-правителя, с титулом или без титула, сегодняшнего или завтрашнего, неважно:

– Ты, владыка, нужен мне как сподвижник и советник в больших делах государственных. Знай одно, что в этих делах не за себя я хлопочу, не ради себя и своего рода стараюсь, а ради процветания нашего великого и несчастного царства-государства… – И, не отводя своих глаз в сторону, по-прежнему глядя твердо и решительно, но с понижением тона добавил: – …Не забывай, кто тебя всегда поддерживал, всегда был твоим соратником-сподвижником на твоей духовной стезе еще с тех времен, когда ты был настоятелем в Старицкой обители – до твоего вызова в Москву и далее до патриаршего престола…

– Не забуду, всегда буду помнить, – кротко выдохнул Иов, – но и…

– Без всяких «но», владыка! – отрезал Годунов. – Твоя помощь патриарха-молитвенника нужна нынче как всему русскому воинству, так и будущему отцу сына-властителя… – Он чуть не сказал «сына-царевича», но вовремя спохватился. – Да, да, жена на сносях, властитель Годунов ждет рождения сына-наследника, сына властителя-правителя… Но об этом напоследок поговорим, а пока насчет сношений с иноземными государями, в связи со скорой кровавой потехой со шведами, хочу тебя известить и твое наставление выслушать…

Иов знал о том, что разрешение сноситься с иностранными государями было дано Годунову еще с конца 1586 года. Конюший, действительно на правах властителя, принимал иностранных послов, переписывался и «передаривался» с иноземными монархами: австрийским императором, английской королевой, крымским ханом, польскими магнатами. Иов отметил про себя, что при этом не очень грамотный в правописании и грамматике Годунов благодаря своей удивительной, просто феноменальной памяти, зрительной и слуховой, легко схватывал иноземные языки. Владел латынью, бегло говорил на греческом и польском языках, освоил шведский и осваивал английский. Внешняя политика Русского государства благодаря «неформальному властителю-правителю» страны во время правления Годунова отличалась сдержанностью и осторожностью и преимущественно «миролюбивыми устремлениями». Злые на язык бояре и воеводы подкалывали конюшего за глаза за то, что он никогда не был искусен и успешен в суровом ратном деле, да и по своему характеру «интригана-политикана» не любил рискованных предприятий.

Догадывался Иов, что почему-то оказался нужен Годунову перед его скорым рискованным походом с русским войском против шведов…

Патриарх был наслышан об одной политической интриге «неформального властителя-правителя» с устроением избрания в ходе демократической процедуры царя Федора Ивановича на опустевший королевский престол Речи Посполитой после смерти Стефана Батория. В предыдущее несчастное царствование Ивана Грозного Россия понесла несколько жестоких поражений. Потому при новом венчанном царе Блаженном и «неформальном властителе-правителе» Москва старалась поддерживать мир с Польшей путем коротких или длительных перемирий. Но после смерти выборного короля Стефана Батория в 1586 году Годуновым была предпринята отчаянная попытка, «в обход шведов» с их королевичем Сигизмундом Вазой (старшим сыном короля Швеции Юхана Третьего), посадить «своего человека». Под «своим человеком» Годунов считал не только двигаемого на польский престол зятя-царя Федора Ивановича, но эрцгерцога австрийского Максимилиана. Но его попытки провести в короли Федора или, на худой конец, Максимилиана провалились, королем Речи Посполитой был избран швед Сигизмунд Ваза, на польском престоле получивший имя Сигизмунда III. Война со шведами, узнавшими о подкупе сейма Годуновым, без мирного договора с установлением границ Швеции и России становилась неизбежной. Отягощающим фактором интриги Годунова было давнее желание Москвы вернуть себе захваченные шведами в ходе Ливонской войны города и земли в Прибалтике (Нарва, Ивангород, Ям, Копорье, Карелия).

– Нам надо ударить по шведам, пока король Сигизмунд не укрепится на польском престоле. С Речью Посполитой нам сейчас невыгодно воевать. Царь Грозный навоевался, все свои зубы на поляках обломал.

– Знаю, – тихо сказал Иов.

– Не все знаешь, владыка, не все видишь со своего патриаршего престола. Шведы стали нападать на наши пограничные укрепления и воинские гарнизоны, провоцируя и ожесточая нас…

– Об этом я не знал…

– Так знай, владыка… Я помню твой совет: «Жить надо тихо и мирно». Я сделал все возможное открытой дипломатией и невозможное тайной… Но придется воевать… – Годунов сильно поперхнулся, но совладал с собой и продолжил: – …Я отдал приказ начать собирать большую армию. Знаю, что не время для больших сражений, но уже в кустах не отсидеться, ожидая милости от противника…

– Воля твоя, Борис Федорович…

– Вот видишь, владыка, при нашем царе Блаженном, с вечной умиленной улыбкой на устах, жующем свои молитвы великого печальника о земле Русской и своих подданных, воистину, властителю-правителю царства надо принимать решение объявления войны, начала военных действий… – Годунов почернел лицом и закончил свою жестокую фразу: – …посылая наших воинов за русской победой, обрекая их на страдания и смерть неминучую в подобных войнах…

– Понимаю, сын мой…

– Не все ты понимаешь, владыка… Помнишь, как польский король Стефан Баторий прислал вызов царю Ивану Васильевичу: выйти с ним в чистом поле – один на один! – с мечом, любым оружием, хоть с голыми руками… Драться до смерти властителей стран и завершить войну без пролития большой крови подданных… Кто победит – король или царь, – того и победа… Испугался царь Грозный сильного короля-воина… А я сейчас не испугался бы, вышел бы против любого их властителя… Знаешь, что мне силы дает и страх отгоняет? Потому что ответственность властителя-правителя чувствую при нашем царе Блаженном, не знающем бремени такой ответственности… – Годунов зло усмехнулся. – …умеющем только жевать сопли, печалиться и молиться постником-молитвенником… Но поздно печалиться перед большой войной, хотя молиться за все наше русское воинство и властителя-правителя государства всегда надо, владыка…

– Бог тебе помощник, Борис Федорович, – вымолвил тихо, но со значением патриарх Иов. – Понял я суть предназначения «властителя-правителя» на вершине государственной власти

– Не пойми ошибочно, лиха на царя-родича не держал и не держу. Пусть худо мне будет от моего бремени властителя, а царю худа не пожелаю.

– Только непосильного бремени властителя-правителя не возлагай на себя, Борис Федорович. От непосильного бремени хребет может треснуть, не только твой человеческий, но и царства всего…

– Спасибо за понимание, владыка… Знай, что именем царя я объявил общий сбор наших войск и назначение воевод по полкам. Войско ударное под сорок тысяч бойцов, разумеется, под командованием царя Федора Ивановича, а не под началом властителя Годунова, из Новгорода двинется двумя рукавами – на Ям и Копорье. Подождем из Пскова обоза с осадными пушками и начнем бить по стенам Ивангорода и Нарвы. Молись за русское воинство, владыка, и жди нас с победой…

– Конечно, буду молиться, Борис Федорович, за воинство и за правителя…

Годунов застенчиво улыбнулся и, наклонив голову к Иову, произнес срывающимся шепотом:

– Начни молиться не за одного властителя-правителя, а за его супругу Марию… Рожать Марии скоро, хочу сына-наследника, хочу сына-властителя-правителя…

– Помогай, Господь, непременно буду молиться за твою супругу, Борис Федорович… За счастливое разрешение от бремени сыном или дщерью…

– Сыном, владыка, только сыном…

– Пусть Мария подойдет к гробнице с мощами Василия Блаженного… Мы этого великого юродивого правдолюбца канонизировали недавно, поскольку стали большие чудеса у его мощей приключаться… Выздоравливают даже те, кто совсем потерял здоровье…

– Была, была моя Мария у гроба юродивого, молилась многажды… Ты сам о ее здравии помолись…

Иов замялся и почти беззвучно прошелестел сухими губами:

– Я ведь за царицу тоже еженощно молюсь, чтобы надежду чадородия Господь ее исполнил побыстрее… Хватит нам смут и мятежей…

– Да уж… – еще шире улыбнулся Годунов. – Хватит нам боярского зла и лукавства Дионисия с Варлаамом… Порядок утверждай в патриархии, владыка… Хватит нам непорядков митрополии лихого и опального Дионисия…

– Не будет больше непорядков в нашей церкви…

– Твоими бы устами да мед пить, а не прикасаться к нечистотам вашей церковной жизни…

Годунов напомнил патриарху, в связи с недавней канонизацией юродивого Василия Блаженного и святого отца Иосифа Волоцкого, о том, что рознь между заволжцами-нестяжателями, последователями преподобного Нила Сорского, и любостяжателями, последователями святого Иосифа, недавно дала себя знать. Была опасная жалоба, больше похожая на донос от рязанского епископа Леонида на имя царя Федора. Много чего там, в доносе, на ростовского епископа было написано: и о корыстолюбии монастырского начальства, и о личном обогащении епископов и архимандритов сребролюбивых…

– Мало в церкви бессребреников, больше сребролюбцев, – согласился патриарх, – будем исправляться.

– Взяв стадо патриархии, будь, владыка, пастырем добрым и грозным одновременно… А сына мне отмоли… – грустно покачал головой Годунов.

– Отмолю, правитель Борис Федорович…

– Все же правитель, а не властитель, владыка?

– По мне, честно говоря, властителем должен быть в государстве один человек – это царь…

– Будь по-твоему, владыка, как скажешь, сначала получу официальный титул «правителя», правя и властвуя… – согласился Годунов, подумавши про себя: «В Польше не удалось избрать „своего“ короля, так изберем самого себя „царем-властителем“ и освятим это избрание волей „своего“ патриарха…»

Воспользовавшись отвлечением русских сил на войну со шведами, крымский хан Казы-Гирей предпринял летом 1591 года набег на Москву со стотысячным войском. Хана подбивали к этому и шведы, обещая щедрое вознаграждение, но крымчаки не догадывались, что в столице, по инициативе Годунова и стараниями мастера Федора Коня, выстроили неприступную десятикилометровую стену (на месте современного Бульварного кольца). На стене организатором московской обороны Годуновым были установлены пушки и пищали. Все это было неожиданно для крымчаков, помнивших успех набега хана Девлет-Гирея двадцатилетней давности. Конное войско хана, прощупывая оборону Москвы, получило серьезный урон от артиллерийского огня. Для устрашения ханского войска Годунов приказал палить из пушек всю ночь, наводя страх и ужас на крымчаков, поручив одному дворянину донести до хана дезинформацию о прибытии к осажденным сильного подкрепления. На вопрос хана о беспрестанной стрельбе из пушек, не приносящей урона крымчакам, «пленный» сообщил, что русские стреляют на радостях от прибытия многотысячного подкрепления с обозами снарядов для пушек. Убедившись, что Москва надежно защищена, Казы-Гирей, не желая рисковать, не дожидаясь рассвета, поспешно ушел восвояси, бросив все награбленные трофеи. В память о «чудесной» победе над войском Казы-Гирея царь Блаженный приказал заложить монастырь спасительной Донской иконы Божией Матери.

Война со шведами, благодаря осторожности и дипломатическим уверткам Годунова, не имеющего больших талантов полководца, не обернулась большим кровопролитием для русских войск, она имела вялотекущий характер и завершилась к осени 1594 года заключенным перемирием в деревне Тявзино рядом с Ивангородом. Годунов сложными дипломатическими маневрами и компромиссами вернул России потерянные Грозным в ходе предыдущей Ливонской войны русские города – Ям, Ивангород, Копорье и прилегающие земли. Кроме того, Орешек (Нотебург) и Ладога также отошли к Москве, но русским пришлось уступить шведам права на Эстляндское княжество (Эстонию).

К дипломатическим успехам Годунова можно было отнести и то, что в ходе почти четырехлетней войны со Швецией потери русских войск были предельно минимальны, насколько это может быть при замороженном и размораживающемся время от времени «Северном конфликте», получившем название у финских и шведских хронографов «Долгого враждования». При этом Годунову удалось нейтрализовать короля Польши Сигизмунда Третьего, не выступившего на стороне своего отца, короля Швеции, против Русского государства.

В самом начале русско-шведской войны в 1589 году, к радости супругов Бориса и Марии, родился их долгожданный наследник Федор Борисович Годунов. В середине русско-шведской войны, в 1592 году, у царя Федора Ивановича и царицы Ирины Федоровны, к всеобщему ликованию народа и боярской Думы, родилась царевна, получившая удивительное имя Феодосия, или «Богом данная». После рождения долгожданного ребенка в честь «разрешения неплодства царицы» (после 17 лет брака) царь Федор раздал щедрые подарки не только по русским монастырям и церквям, но и в обители православных Палестины, Константинополя, Афона. То были счастливые времена для царя и его шурина-конюшего. Но, к сожалению, царевна, «Данная Богом», с покровительством святого Чудотворца Николая (поскольку родилась через 20 дней после празднования перенесения святых мощей святителя из Мир Ликийских в Бари) скончалась в феврале 1594 года. Ко времени кончины царевны не было в столице враждебных сил, способных бросить царице обвинение в бесплодии и требование развода царской четы.

Царский шурин к началу 1595 года, казалось бы, одержал безоговорочную и бесповоротную победу на всех фронтах – внутригосударственном, внешнеполитическом и личном. Именем царя и при поддержке патриарха и боярской Думы он получил в этот год титул «правителя», что не имело ранее прецедента в русской истории. Англичанин Джильс Флетчер писал по этому поводу, что Борис Федорович может считаться «по власти и могуществу царем Русским». Джером Горсей обращался к Годунову с особым иноземным пиететом: «Ты сам великий государь, Борис Федорович, как скажешь слово, так оно и будет!» Причем Горсей заключал с заметным пиететом: «Эти мои слова не были ему неприятны, как я заметил. Он уже домогался венца». Русские послы в иноземных государствах получили наказ растолковывать там всем, что Борис Федорович есть «начальный человек на земле, а вся земля от государя ему приказана, и строение его в земле таково, какого николи не бывало».

Глава 8

Сложная ситуация в стране и ее столице, предшествующая угличским событиям середины мая 1591 года – война со шведами и угроза нападения войска крымского хана, в Москве уже знали о выступивших крымчаках! – носила критический характер для правительства и правителя. Над страной нависла угроза вторжения шведов, татар и даже поляков Сигизмунда. Власти, по указанию Годунова, готовились к расширению театра военных действий, к борьбе не только с внешними врагами, но и такими же опасными внутренними мятежниками и бунтовщиками. Достаточно было случайной искры или специального поджога, хоть в столице, хоть других землях, чтобы народ, знавший о начавшейся войне на севере со шведами (на стороне которых могла выступить Речь Посполитая) и подходе к Москве войска хана Кызы-Гирея, забунтовал и восстал в разных землях Русского государства. В начале – середине мая на улицах столицы Годуновым были размещены мобильные, хорошо вооруженные отряды на случай вылазок враждебных сил и народных волнений. В такой обстановке случайная или злонамеренная гибель в Угличе царевича Дмитрия для Годунова была бы событием крайне нежелательным и крайне опасным по военно-политическим последствиям и приближения государства к великой Смуте.

Немаловажная деталь, что Годунов, поддерживаемый в этом плане абсолютным большинством бояр, дворян, воевод и купцов, всячески подчеркивал, что рожденный в седьмом браке Грозного Дмитрий Углицкий не может считаться законным наследником престола. По этой причине в царствование Федора Ивановича, с подачи его шурина-конюшего Бориса Федоровича, имя малолетнего сына Грозного Дмитрия в церкви запретили упоминать во время богослужения, молиться за его здравие.

Сам Федор не считал своего сводного брата соперником на престоле. Часто напоминал окружению, что свадьбу с Марией Нагой его отец Иван Васильевич устроил «в пику духовенству», чтобы потрафить двору, боярам и воеводам, встревоженным специально распространяемым кем-то слухом о скором бегстве царя в Англию с просьбой политического убежища, связав себя брачными узами с английской принцессой королевских кровей. Потому и свадьбу царя в конце 1580 года играли сразу же после ухода войск Стефана Батория из Великих Лук, при спаде военной напряженности на границах, не широко, а в «интимной обстановке» узкого круга двора и приближенных царя и родичей «царицы» Нагих. Посему рождение 19 октября 1592 года Дмитрия Углицкого, третьего из выживших детей Ивана Грозного и второго живущего сына в злопамятном 1591 году, не представляло угрозы ни царю Федору Ивановичу, ни конюшему Борису Федоровичу. Вряд ли этот факт запрета царя духовенству поминать имя своего сводного брата Дмитрия при богослужении можно отнести к угрозам и злонамеренным планам коварного Годунова извести малолетнего царевича – ничем тогда не угрожал восьмилетний Дмитрий.

Да и мать царевича «царица» Мария Нагая ничем не угрожала ни царю Федору, ни его шурину Борису, поскольку не обижена была царем и регентским советом при Федоре Блаженном после смерти Ивана Грозного. Когда еще до венчания царя Федора регентский совет, с его молчаливого согласия, удалил «царицу» Марию с сыном и братьями Нагими, обстановка не накалилась. Причем «царицу» ничем не обидели, совсем не был похож «акт отдаления» на некрасивое изгнание, поскольку Марии дали большую свиту сопровождения, богатую поклажу обозов с многими лошадьми из драгоценностей, одежды, пропитания. Отъезд «царицы» с царевичем Дмитрием Углицким, получившим Углич в княжение, как и ранее младший брат Ивана Грозного глухонемой Юрий Васильевич, а еще раньше – младший брат Василия Третьего Дмитрий Иванович Жилка, был поставлен на широкую ногу, как подобает настоящим, а не бутафорским «царевне» и «царевичу». Просто в те опасные времена после смерти Ивана Грозного регенты боялись народных волнений, бунтов, а они ведь случились и были жестоко подавлены…

Почему же не могли случиться подобные бунты в середине мая 1591 года, поскольку всегда существовали внутренние и внешние силы, стремящиеся нанести ущерб Русскому государству, особенно находящемуся в состоянии войны с Швецией, да еще с подходом к Москве 100-тысячного войска крымских татар хана Кызы-Гирея? И все же 15 мая 1591 года погиб при таинственных обстоятельствах царевич Дмитрий Углицкий. Это было очень опасно для государства военного времени – снова ждать волнений, потрясений и бунтов?

Борис Годунов вызвал к себе князя Василия Ивановича Шуйского на предмет особого доверительного разговора, чтобы тот, возглавив царскую комиссию с чрезвычайными полномочиями, срочно выехал в Углич и разобрался на месте, не допустил жесткой рукой нежелательных эксцессов. Потом уже, задним числом, будут валить много зол и поклепов на будущего «боярского царя», мол, недаром его вызволил из ссылки в Галиче Годунов, как раз к событиям в Угличе, чтобы тот провел «нужную линию» Годунова, даже к бумагам сыска, составленным в Москве, нужные показания свидетелей приложил… К выгодной Годунову «версии несчастного случая»… Но насколько здесь правомочен «убийственный годуновский след»?…

А все, оказывается, гораздо любопытней и проще простого, исходя из крепости и теплоты семейных связей в любые времена. Ведь не одного Василия Шуйского, провинившегося «в деле о разводе царя Федора с царицей Ириной», вызволил в начале 1591 года Годунов, а всех Шуйских из самого знатного тогда на Руси рода суздальских Рюриковичей после московских Рюриковичей (Федора-царя и Дмитрия-царевича).

Не видя никакой опасности в братьях Шуйских, Годунов отозвал их из ссылки, потому что пошел на поводу своей столь же любимой, сколь и властной из-за своего «сволочного» характера супруги Марии Григорьевны, подарившей полтора года назад Борису Федоровичу обожаемого им сына Федора. Не мог отказать Годунов своей отличившейся с рождением здорового, красивого, умного сына супруге, имевшей такую же любимую и близкую по духу и характеру сестру Катерину Григорьевну, вышедшую замуж за князя Дмитрия Ивановича Шуйского. Вот по требованию своей властной жены, характером пошедшей в отца, первого опричника государства Малюту Скуратова, и освободил Годунов из ссылки всех братьев Шуйских, своих родичей через боевую супружницу, вовремя подарившую ему сына-наследника.

Только не мог же он поручить «государево дело» тому же непутевому, недаровитому князю Дмитрию Ивановичу Шуйскому, которого Господь обделил способностями дипломата и воина, зато излишне горделивому, самонадеянному и завистливому. Вот и призвал к себе Годунов самого старшего из освобожденных братьев Шуйских, опытного, тертого жизнью и бытом, рано полысевшего и поседевшего князя Василия Ивановича. К моменту поручения тому щекотливого дела «углицкого сыска по гибели царевича» старший Василий Шуйский уже несколько месяцев заседал в боярской Думе. Он был вызван для неотложного дела, не терпящего отлагательств, специальным гонцом от конюшего.

– А ты скор на ногу, Василий Иванович, здравствуй на процветание нашего государства, – поприветствовал князя-боярина Годунов с особым значением и расположением. – Рад именно тебя видеть в столь поздний час. Дело не терпит промедления. Завтра ранним утром с поручением государя провести сыск выезжаешь в Углич. Действуй по обстоятельствам твердой рукой, надо бить и наказывать – бей и наказывай, только все по правде и справедливости. По закону… Сам знаешь, в непростые времена для государства сыск будешь проводить, в военные годы… От случайной искры волнения, мятежи большие могут пойти из Углича в другие земли… Все полномочия царя тебе даны, чтобы разобраться до корневой сути и зло, и худо волнений, бунтов на корню пресечь…

– Это все, Борис Федорович? – излишне хмуро, без должного пиетета и какой-либо доверительной теплоты, спросил Шуйский. – Может, есть какие особые обстоятельства и поручения по делу розыска?

– Не без этого, – в тон Шуйскому, мрачнея с каждым слетающим с его уст опасным словом, начал говорить с внутренним напряжением Годунов. – Ты догадываешься, наверное, почему именно тебе я поручил столь деликатное предприятие сыска?

Он внимательно посмотрел в лицо боярина, но на нем не дрогнул ни один мускул, лицо Шуйского было непроницаемо, он ничего не собирался объяснять и ответствовать, заданный вопрос повис в воздухе накаляемого с каждым новым мгновением разговора. Боярин не отвел глаз, только равнодушно, с небольшим внутренним раздражением выдохнул:

– Ну, и…

– Это даже хорошо, что князя-боярина Василия Ивановича Шуйского все считают моим главным врагом или недругом… Это очень хорошо, ибо ни у кого не возникнет сомнения в правде и надежности проведенного сыска и справедливости наказания виновных, коли такие будут выявлены…

– Виновных в убийстве?…

– Возможно… Только в этом надо разобраться до мельчайших подробностей, до самых пустяшных, чтобы до корневой сути докопаться… – Годунов возвысил голос: – Мне не нужны нераскрытые преступления! Не нужны преступники без четких доказательств их вины в злодействе… Ибо погибло дитя малое… Гибель восьмилетнего царевича – это одно дело… А вот убийство просто младенца в военное время – дело другое, но такое же преступное… Разве я не вижу, что кто-то хотел и хочет мое имя соединить с военными невзгодами государства и гибелью несчастного царевича-младенца…

– Поясни, Борис Федорович… Я же не все расклады знаю в государстве, не все слухи до меня доходят…

– Неужели до твоего Галича не дошли кем-то злонамеренно распространяемые слухи обо мне и царевиче… – жестко ощерился Годунов. – Говори, как на духу, князь…

Тот пожевал губами, но осмелился сказать правду, раз это от него требуют, «как на духу»:

– Слышал не о царевиче, а о его матери, мол, прижал их в Угличе твой дьяк Михайла Битяговский с доходами от удела княжеского, ограничил их излишне…

– Еще что слышал?…

– Что «царица» недовольна высылкой в Углич, это же недовольство и царевичу Дмитрию молва приписывает, мол, Мария и Дмитрий готовятся отомстить конюшему при случае, а конюший и сам не прочь поквитаться со строптивцами углицкими…

– Надо же, – дернул щекой Годунов, – впрочем, я и об этом тоже слышал от своих верных людей… Это правда, мой дьяк их с доходами прищемил… А как иначе, война идет, откуда взять средства на вооружение войска?… Многих пришлось прищемить ради безопасности государства… Еще что знаешь о царевиче и царице?…

– Жесток не по годам наш малолетний Дмитрий-царевич, – после тягостного раздумья произнес Шуйский. – Животных мучит шибко и злодейски, по примеру своего неугомонного батюшки. Тот в детстве тоже был шибко горазд до таких непотребных жестоких утех. И сынок в него пошел, тоже глазки выкалывает животным, крылья обрезает, ноги калечит. А главное в слухах, что неразумная мать Мария Нагая его поощряет, для мести брату, да и тебе, Борис Федорович, готовит… Твою мстительность тоже побуждает…

– Вот это уже погорячее… Совсем горячо насчет моей мстительности в отношении младенца несмышленого и непутевого… Главного не слышал ты, знать, не дошли до Галича главные слухи про меня, погубителя царевича… Якобы я специально отправил царевича с его мамкой в Углич, чтобы там с ними разделаться по-тихому, с помощью их отравителей, с помощью заморских ядов…

– Ядов заморских?… – выдохнул Шуйский с заметной тревогой в голосе. – Господь с тобой, Борис Федорович… Не наговаривай на себя лишнего… В Галиче слышал, что ты себя и царя окружил заморскими лекарями…

– А зачем заморских лекарей призвал, знаешь?

Шуйский неуклюже пожал плечами и прошелестел побелевшими от напряжения губами:

– Откуда мне знать? Мало ли что брешут…

– Не брешут люди, говоря о заморских лекарях… Призвал я спецов английских и прочих, чтобы они помогли с бесплодием моей сестрицы Ирины-царицы… Выкидывает она плоды от Федора Ивановича… Зачинала много от его семени, да выкидывала плоды скоро, иногда даже при больших сроках беременности… Только знаешь, что мне заморские иноземные врачи пообещали, Василий Иванович?

– Что?…

– Что разрешится скоро бременем царица Иринушка, моя дорогая сестрица… Как будет успешное зачатие царицы, положат ее знаменитые иноземные лекари на сохранение царского плода – по всем их медицинским законам и способам европейским – и доведут благое дело сохранения плода до счастливого разрешения бремени матери… Вот что мне обещали иноземные лекари, и я им верю, потому что в их силу и чудодейство искусства лечения женских болезней убедился на нашем собственном семейном примере… Долго и моя супруга Мария не могла родить мне наследника, после Ксении… Сын Иван в младенчестве погиб, потом тоже было много выкидышей у моей Марии… Только благодаря искусству заморских лекарей, положивших мою супругу на сохранение плода, та благополучно разрешилась от бремени сыном-наследником… Пусть во дворе все бухтят, что молитвами патриарха Иова моя Мария подарила мне наследника-сына, а ты знаешь, через какие труды иноземных лекарей удалось все довести до благополучного результата, на радость счастливых родителей…

– Ты со мной откровенен, Борис Федорович, как никогда… Так ты с Шуйскими не откровенничал, ни с нашим героем Иваном Петровичем, псковским героем, ни со мной, ни с братьями Ивановичами… Благодарствую…

– Подожди благодарить… Сейчас узнаешь самое главное и необходимое тебе для справедливого сыска в Угличе… Нельзя ни с кем, кроме самых близких, доверенных мне лиц, делиться тем, что «бесплодная царица» окружена целым отрядом заморских врачей, чтобы родить, наконец… Помнишь, как вы, Шуйские, царицу, мою сестрицу, прижали, требуя ее развода с государем…

– Помню, как не помнить… Через это дело и пострадали в ссылках… Ивана Петровича и других уже не вернешь…

– Не вернешь, да не в этом дело, князь… Непременно родит моя сестрица, дочку или сынка – неважно, вот скоро сам увидишь… А секрет нашей беседы, который разглашать нельзя тебе даже самым близким и проверенным, в том заключается, что не поймут твои родичи доморощенные, что царица Ирина произвела на свет божий наследника престола или царевну от семени царя Блаженного трудами или беспримерными усилиями чужестранцев-лекарей над лоном царицы, не поймут, скажут: это против воли Господа, против божьих природных законов… Так что не распространяйся сам на эту скользкую тему иноземных лекарей и царицы Ирины… Да и про мое отеческое счастье с сыном-наследником, родившимся с помощью иноземных достижений медицины, держи язык за зубами…

– Вот теперь воистину уверовал я в твое доверие ко мне с поручением царя и Думы провести справедливый сыск, до правды докопаться в таинственной гибели царевича… Так ведь копанем и докопаемся, с божьей помощью…

– Вот и докопайся… – Годунов тяжело вздохнул. – И докопайся, помимо всего прочего, кто ранее пытался отравить царевича Дмитрия и царицу Марию Нагую каким-то ядом… Эти слухи не дошли до тебя, а это слухи, близкие к правде, насколько я знаю от своих доверенных людей… Пытались отравить Дмитрия-царевича с матерью Марией, только что-то не сработало… Сам знаешь, князь, что легче избавиться от кого-то ядом, а не ножиком, только знай, иноземные врачи-медики здесь ни при чем, они были приглашены в помощь моей супруге Марии и сестре Ирине, чтобы те разродились… И я никого сам, слышишь, никого не хотел травить и убивать в Угличе… Так что разберись, князь, не только с гибелью Дмитрия-царевича, но и с попыткой отравления царевича и царицы до этого…

– Разберемся, Борис Федорович, благодарствую за доверие…

– Руки у тебя в розыске ничем не связаны, Василий Иванович, действуй по совести и по правде божьей…

Глава 9

Назначенная Годуновым следственная комиссия в составе ее главы князя Василия Шуйского, митрополита Крутицкого и Сарского Геласия, окольничего Андрея Клешина и думного дьяка Елизара Вылузгина прибыла в Углич 29 мая 1591 года, через четыре дня после гибели царевича Дмитрия.

В городе произошли большие народные волнения, с убийствами возбужденной толпой, сразу после того, как ударил колокол во время традиционного послеобеденного сна сонного провинциального городка. Ударил в колокол пономарь церкви Спаса, которого кто-то возбудил бить в набат, будить городок в то время, когда в колокол бить не положено, а положено всем почивать в послеобеденное время…

После набатного колокольного звона проснувшийся от сонного оцепенения народ Углича бросился на предполагаемых убийц царевича: дьяк-ставленник Годунова Михаил Битяговский, урезавший доходы Нагих от кормления в княжестве Дмитрия Углицкого, и с ним еще одиннадцать человек – виновных или безвинных? – были растерзаны возбужденной колокольным звоном толпой. Случился русский бунт, бессмысленный и беспощадный, с кровопролитием и жертвами, и Шуйскому с комиссией сыска надо было разбираться, что же произошло до и после гибели царевича?

В ходе следствия было допрошено около 150 человек, прежде всего Нагие, утверждавшие, что царевич был зарезан Осипом Волоховым, сыном няньки царевича, Данилой Битяговским, сыном дьяка, и Никитой Качаловым, племянником Михаила Битяговского, присланного Годуновым надзирать за Нагими. К допросу свидетелей гибели царевича и убийства в ходе волнения дьяка Михаила, его сына и других подозреваемых родственников дьяка были привлечены некоторые представители духовенства, а также возбужденные колокольным набатом дворовые и посадские люди, которые растерзали предполагаемых «убийц» царевича.

Что удалось выяснить Шуйскому с членами комиссии? Царевич играл в «тычку» с Данилой Качаловым, Осипом Волоховым и Данилой Битяговским. Согласно несложным правилам этой игры, надо было взять нож за острие лезвием вверх и метнуть нож в очерченный круг. Любил «баловаться» ножами, игрушечными металлическими саблями и палицами, убивая кур и гусей, малолетний царевич Дмитрий, как выяснил Шуйский. А однажды зимой царевич велел своим сверстникам слепить дюжину чурбанов из снега и, дав им имена боярских думцев, снес им саблей головы, приговаривая: «Вот что будет, когда я вырасту и взойду на царский трон». Это к тому, что игры с опасными металлическими предметами, практически оружиями, не запрещались в семействе Нагих.

А еще Шуйский с комиссией в ходе допросов выявили непреложные факты частых эпилептических припадков, случавшихся с царевичем. Сильные многодневные припадки были у него незадолго до смерти, когда, по свидетельствам вдовы дьяка Битяговского, няньки Волоховой и дяди царевича Андрея Нагого, руки кусал многим, пытавшимся его утихомирить от буйства и ввести в нормальное состояние.

В тот злополучный день своей гибели царевич играл «в ножичек» со сверстниками из родичей присутствующих на княжеском дворе няньки Василисы Волоховой, кормилицы Арины Тучковой и постельницы Марии Колобовой. Внезапно с Дмитрием, державшим нож, случился припадок, малыш упал на нож и уколол себе горло, поранив под кожным покровом сонную артерию и яремную вену. При ранении любого из этих сосудов трагический исход практически неизбежен, если нет рядом опытного медицинского персонала, сумевшего оперативно зажать сосуд, остановив бурное кровотечение. Но опытных врачей поблизости не было…

Вполне естественно, что взрослые очевидцы, не говоря уже о малолетних «игроках в ножички», не могли определить, в какой момент царевич ранил себя – стоя с ножом, при падении на нож или когда бился в конвульсиях на земле… Мальчишки говорили, что Дмитрий «набросился на нож», нянька Василиса Волохова твердила свое: «Бросило его на землю, и тут царевич сам себе проколол горло». Кроме присутствовавших во дворе допрошенных Шуйским взрослых и детей, ранение и гибель царевича видел, но не вблизи, а издалека, стряпчий Юдин, который не рассмотрел деталей ранения, но подтвердил факт того, что царевич закололся сам.

В ходе допроса многих свидетелей, после показаний Нагих, Шуйскому было ясно, что напрочь порушена версия убийства, представленная родичами несчастного царевича. А именно, в тот майский день нянька Василиса Волохова, несмотря на противление кормилицы, вывела царевича во двор, где Дмитрия ждали его «убийцы». Якобы Осип Волохов попросил царевича показать ему новое ожерелье и, когда несмышленый мальчик, не ведая опасности, поднял голову, тот ударил его в горло ножом и побежал прочь со двора. Но рана в горло показалась приспешникам убийцы Осипа неглубокой, Данила Битяговский, Никита Качалов оторвали кричащую страшным криком няньку Василису, бросившуюся царевичу на грудь, стараясь того спасти, и «дорезали» Дмитрия несколькими ударами в грудь. Убийцы, по словам главных зачинщиков последующих беспорядков, Михаила и Григория Нагих, убежали… На крик прибежала мать царевича – царица Мария Нагая. Она не стала выслушивать объяснения няньки Василисы, но, обезумев, схватила бревно и стала лупить ее, забив до полусмерти… Безумной царице все было ясно у бездыханного тела сына, которого уже не воскресить: она несколько раз прокричала, мол, сына Дмитрия убили Василисин сын Осип вместе с Данилой Битяговским и Никитой Качаловым…

– А кто заставил пономаря бить в набат? – спрашивал допрашиваемых свидетелей Шуйский и не получал достоверного ответа.

– Наверное, царица Мария, – отвечали многие свидетели.

– Самого пономаря или сторожа лучше спросить надобно, – неопределенно говорили другие, – он все сам расскажет.

Когда к Шуйскому привели испуганного, заикающегося сторожа Максима Кузнецова, тот понес такую околесицу насчет того, кто же все-таки побудил его бить в колокол. Так и не поняли Шуйский и члены комиссии – кто набат устроил руками спятившего на их глазах пономаря-сторожа? То ли братья Нагие, то ли сама царица, то ли еще кто, таинственный и неизвестный… Дали время сторожу умом поправиться, держа его под стражей «в железах»…

Волнения-то начались после колокольного звона в Угличе… Набат поднял весь сонный городок на ноги. Вокруг мертвого окровавленного царевича собрались мгновенно толпы горожан. И тут появились дядья царевича, братья Михаил и Григорий Нагие, один навеселе, а Михаил сильно пьяный. Нагие, как и их сестра, в один голос шумели те же имена подлых убийц царевича, что недавно выкрикивала Мария, увидев окровавленного сына. Услышав набатный колокол, дьяк Михаил Битяговский выскочил из-за стола, где он трапезничал вместе с сыном и священником Богданом, духовником братьев Нагих, и, сев на коня, поскакал в кремль. Там он, к своему ужасу, увидел, как возбужденная набатом толпа избивала няньку Василису Волохову и ее сына Осипа. Смелый дьяк попытался осадить, умерить пыл разгоряченной, если не взбешенной толпы, стал уговаривать пьяного Михаила Нагого образумиться и не делать худа со своими сторонниками из толпы. Дьяк с подоспевшим Никитой Качаловым, пытаясь пресечь самосуд, не дали забить до смерти мать и сына Волоховых, чем окончательно взбесили жаждущих крови истязателей. Царица Мария и ее братья натравили толпу на Битяговских. Те вынуждены были бежать и на какое-то время укрылись в главном административном здании Углича – Дьяковой Избе. Однако толпа, подстрекаемая Нагими, ворвалась и туда, взломав двери, убила Михаила Битяговского, его сына Данилу, нескольких холопов Битяговских.

Комиссия, допросив обедавшего с дьяком Михаилом и его сыном священника Богдана, выяснила: Битяговские имели алиби, они не причастны к убийству царевича. В то же время священник старался из всех сил выгородить братьев Нагих и царицу – явных виновников бунта в Угличе. Не лучше проявили себя архимандрит Феодорит и игумен Савватий, служившие обедню в местном монастыре. Поначалу они пытались прекратить самосуд над несчастными жертвами, отбили у толпы жену дьяка Битяговского с дочерью. Только почему-то святые отцы не захотели спасти израненного Осипа Волохова, за жизнь которого боролась до последнего мгновения его мать Василиса. Мария Нагая самолично выдала на растерзание толпы Осипа Волохова и Никиту Качалова (племянника дьяка Михаила Битяговского), за которого Василиса выдала замуж свою дочь. Никто из Нагих не захотел проводить «сыск праведный», уничтожив всех «подозреваемых» в убийстве царевича.

Всего толпа забила насмерть от одиннадцати до пятнадцати человек, якобы причастных к «убийству». Трупы несчастных убиенных были брошены в ров у стен кремля Углича. Перед приездом комиссии Шуйского в город протрезвевшие братья Нагие поняли, что за устроенный самосуд надо будет отвечать по закону, который был суров в отношении бунтовщиков и их подстрекателей. Ночью они решили подбросить сыску неопровержимые улики убийства, для чего уговорили своего приказчика Русина Ракова положить рядом с телами «убийц царевича» во рву ножи, палицы и сабли, вымазанные кровью. В фабрикации улик помогали слуга Григория Нагого Борис Афанасьев и холоп Михаила Нагого Тимофей. В частности, Тимофей принес живую курицу и зарезал ее, а кровью курицы измазал несколько длинных ножей (как сабель) и металлических палиц, которые Раков отнес в ров и положил на трупы убитых во время бунта Битяговских и их «единомышленников убийства царевича».

Разумеется, окровавленные ножи и палицы на трупах Битяговских с «единомышленниками» не смогли обмануть комиссию. К тому же Русин Раков не выдержал напора сурового допроса злого Шуйского, струсил и признался, что по приказу Нагих все сделал для оговора «убийц», самолично отнес «кровавые» орудия убийства в ров. Нагие перед крутым боярином Шуйским не стали упираться в фальсификации улик. Допросы малолетних игроков «в ножички» и взрослых свидетелей окончательно разрушили версию о преднамеренном убийстве царевича, на чем настаивали Нагие.

Смерть царевича видели своими глазами восемь свидетелей, никто из них не говорил об убийстве Дмитрия. По прибытии в Углич все члены комиссии Шуйского самым тщательным образом рассмотрели трупы царевича Дмитрия и жертв самосуда толпы, подстрекаемой царицей и ее братьями, Михаилом и Григорием Нагими. Естественно, ни у кого из членов комиссии (а они принадлежали к разным светским и церковным партиям, соперничающим друг с другом, о влиянии Годунова на всех не могло быть и речи) не возникло и тени сомнения, что царевич погиб именно из-за несчастного случая. Отпевание восьмилетнего Дмитрия Углицкого вел лично митрополит Крутицкий и Сарский Геласий в присутствии всех членов комиссии и множества духовных лиц Углича.

Обрисованная следствием Василия Шуйского картина случайной гибели была на редкость полна и достоверна. Розыск Шуйского по поручению Годунова практически не оставил места для неясных вопросов, требующих прояснения. Перед тем как он собрал все материалы следствия с подписями всех свидетелей, князь вспомнил об особом «тайном» поручении Бориса Федоровича Годунова насчет фактов предыдущего отравления царевича и царицы.

К этому подтолкнул Василия Ивановича неожиданный рассказ очухавшегося от потрясения церковного сторожа Максима Кузнецова. Тот просто и честно, как на духу, признался, что его заставил бить в набат неизвестный ему ранее дворянин. Потом уже прибежали братья Нагие с царицей с требованием «бить в набат громче, чтобы все земли, всех людей разбудить».

– А что тебе сказал тот, кто первым прибежал к тебе, – спросил Шуйский, – какое он тебе принес известие?

– Как не помнить? Призвал бить в набат по всем трем погибшим царевичам Дмитриям Ивановичам, ибо только что третий Дмитрий Иванович погиб…

– Так и сказал – «погиб царевич Дмитрий Иванович Третий»?…

– Я испугался и ударил в набат… сначала несильно… а тут сама царица Мария подбежала… потребовала в слезах, бей сильнее… чтобы все в городе знали, что царевич погиб…

От Марии Нагой Шуйский узнает ее тайное признание о попытке отравления ее и ее сына-царевича, она будет умолять князя пойти навстречу ей и братьям в смягчении наказания:

– Бес попутал… Не хотела кровавого самоуправства и бунта кровавого, – плакалась Мария Шуйскому. – Пусть будет снисхождение мне и моим братьям…

Шуйский, выполняя особое поручение Годунова, узнал, каким способом Мария Нагая с сыном Дмитрием избежали отравления незадолго до несчастного самоубийственного случая с царевичем в середине мая 1594 года. Мария вместе с сыном употребляла противоядие (зная какие-то секреты от своего дяди-дипломата из свиты Грозного, наслышанного об отравлении детей и жен царя).

Помимо «углицкого сыска» Шуйского, сведения об отравлении царицы и царевича содержатся в записках иностранцев. Английскому посланнику Джерому Горсею было известно об отравлении царевича Дмитрия и его матери, царицы Марии, было известно намного больше, чем другим иноземцам в Русском государстве. Зимой и весной 1591 года Горсей находился недалеко от Углича, в Ярославле. Здесь он узнал о трагедии царевича Дмитрия даже раньше, чем об этом узнали в Москве. Его рассказ об отравлении Марии Нагой (близко по времени к гибели царевича или в день гибели, неясно!) более чем любопытен. Горсей в своей книге воспоминаний «Путешествие сэра Джерома» написал:

«Однажды ночью (в Ярославле) я предал душу Богу, считая, что час мой пробил. Кто-то застучал в мои ворота в полночь… Я увидел при свете луны Афанасия Нагого, брата вдовствующей царицы, матери юного царевича Дмитрия, находившегося в 25 милях от меня в Угличе. „Царевич Дмитрий мертв! Дьяки зарезали его около шести часов, один из слуг признался на пытке, что его послал Борис, царица отравлена и при смерти, у нее вылезли волосы, ногти, слезает кожа. Именем Христа заклинаю тебя, дай мне какое-нибудь средство! Увы! У меня нет ничего действенного“. Я не отважился открыть ворота, вбежав в дом, схватил банку с чистым прованским маслом… и коробку венецианского териака (целебного средства против животных ядов). „Это все, что у меня есть. Дай Бог, чтобы это помогло“. Я отдал все через забор, и он ускакал прочь. Сразу же город был разбужен караульными, рассказавшими, как был убит царевич Дмитрий».

Свидетельские показания Горсея дают пищу для размышления и анализа его «воспоминаний». Во-первых, Афанасий Нагой – не брат, а родной дядя царицы Марии. Он был сподвижником царя Грозного, был русским послом в Крыму в 1563–1572 годах, много сделал для предотвращения крымско-турецкой агрессии против Москвы, предупредил царя о походе хана на Астрахань. Вскоре после смерти Грозного Афанасий Нагой был сослан Годуновым в Новосиль. Но в 1590-91 году он объявился и обосновался в Ярославле. Его сообщение об убийстве царевича Дмитрия лежит явно на совести выдумщика Горсея. А вот то, что он сообщил англичанину об отравлении царицы (и возможно, царевича), это похоже на правду. Ведь он просил у Горсея средство от яда, а не от ножей, ранящих и убивающих, – вот что близко к истине!

И отравление царицы Марии было не в день гибели сына-царевича, а раньше, ибо в знаковый день гибели сына царица Мария была занята другим неотложным делом: заставила сторожа церкви Спаса звонить в колокол, бить в набат, а потом расправляться с неугодными свидетелями своего и братьев преступления. К тому же во время волнений в Угличе ее волосы, ногти и кожа были сохранны и невредимы… Уже потом Шуйский, выполняя особое тайное поручение Годунова, в докладе первому боярину, правителю государства, свяжет факт отравления царицы и появления в Угличе человека, обязавшего недалекого сторожа церкви Спаса бить в набат по трем погибшим царевичам Дмитриям Ивановичам.

Шуйский ничего не обещал Марии Нагой, но его тронуло позднее покаяние царицы, он сообщил об этом Годунову и патриарху Иову перед началом работы освященного Собора. Несчастная мать не знала еще, что решением Собора она будет пострижена в монахини с именем Марфа, а ее братья будут надолго сосланы в ссылку, многие бунтовщики из Углича, обагрившие свои руки невинной кровью, будут казнены или брошены в тюрьмы, многие сосланы в Сибирь. Вместе с бунтовщиками в Сибирь отправится и угличский набатный колокол, который будет бит плетьми и у которого, в назидание другим колоколам, будет вырван язык, «чтобы не шумел понапрасну, не смущал сердца и души людские»…

А дядьку царицы Афанасия Нагого бояре Думы, с ведома Годунова, заслушавшего доклад Василия Шуйского о розыске, обвинят в московских поджогах уже после набега крымчаков на столицу в целях устроения новых мятежей и бунтов в столице, находящейся на военном положении… 24 мая запылала Москва: выгорел весь Белый город, Занеглинье с улицами Арбатом, Никитской, Петровкой и Покровкой. Более 12 тысяч домов выгорело в конце мая в Москве, когда в Угличе работал розыск Шуйского. Одновременно со следствием в Угличе доверенные люди Годунова по поручению правителя проводили расследование о пожарах в Москве. Уже 28 мая 1591 года по всем землям Русского государства была разослана «царская окружная грамота», в которой назывались имена поджигателей, действовавших по заданию Афанасия Нагого…

Глава 10

Патриарх Иов с освященным Собором начал слушать дело о смерти младшего сына царя Ивана Грозного, царевича Дмитрия, 2 июня 1591 года, когда пожары в Москве были потушены, поджигатели схвачены, а имена подстрекателей названы. Влиятельный дьяк Василий Щелканов важно читал Собору свиток «розыска комиссии Василия Шуйского». Духовенство убедилось в том, что читался подлинник следствия, писавшийся на месте розыска виновных в Угличе. Священникам был предоставлен свиток из склеенных столбцов с корявыми, но достоверными подписями свидетелей и «рукоприкладствами» их духовных отцов. Патриарх Иов понимал значение работы Собора более других священных отцов, присутствующих на заседаниях и требующих объективности расследования гибели царевича и волнений в Угличе.

Молва связывала гибель царевича с происками Годунова и верила в то, что старший в партии Шуйских князь Василий Иванович, оставаясь в душе противником Годунова, не будет подтасовывать факты о гибели или убийстве царевича Дмитрия. А князь-боярин Василий Шуйский был спокоен за исход проведенного им с помощниками розыска в Угличе. Нужны были свидетели, и они нашлись, чтобы отвечать по существу, не противореча друг другу, в одном ключе:

«Царевич тешился с жильцами, с ребятками маленькими, в „тычку“ ножом, пришла на него немочь падучая, и бросило его на землю, и било его долго, и он накололся ножом сам».

Конечно, пришлось многих свидетелей припугнуть, поскольку они были соучастниками волнений со многими убийствами. Дьяк Щелкалов зачитал челобитную угличских жалобщиков:

«Милостивый государь-царь! Покажи милость, чтобы мы, сироты твои, в том убийстве (дьяка Михаила Битяговского, его родичей и его слуг) вконец не погибли, напрасной смертью не померли».

Принципиально важны были показания няньки Волоховой, кормилицы Тучковой, постельницы Колобовой и других, что царевич страдал падучей болезнью давно, и сильные приступы у него случались часто. В то же время Михаил Нагой упорно стоял на своем: царевича зарезали Волохов, Качалов и Битяговский, и не поддавался на вопрос о падучей болезни Дмитрия-царевича, не признавал такой болезни у племянника. Но компромата на Михаила Нагого, да и на царицу Марию было набрано много в связи с «подложными уликами», они составляли около половины розыскного дела.

Зато дьяк Вылузгин вынудил Андрея Нагого признаться в том, что царевич страдал падучей, и рассказать в мельчайших подробностях, как течение болезни себя проявляло. Этими признаниями он фактически обвинил своего брата Михаила во лжи и сокрытии фактов опасной болезни царевича. Большой удачей следствия Шуйского было признание третьим братом Григорием Нагим факта самозаклания царевича. На него был набран достаточный компромат, но опытный Клешнин уговорил своего зятя «не совать голову в петлю» и подумать о своей молодой жене. В связи с его признательными показаниями комиссия Шуйского даже вынесла на Собор свои рекомендации о снятии обвинения в подстрекательстве народных волнений с Григория, хотя тот был в них замешан не меньше, чем его сильно пьяный брат Михаил Нагой.

В то же время патриарх Иов, обладавший великолепной памятью и проницательностью, обратил внимание Собора, что допрошено всего около 150 свидетелей, в то же время по менее значительным делам допрашивается 200–250 человек и более. Смутило его и то, что не было записанных показаний малолетних свидетелей, игравших с царевичем «в тычку» на княжеском дворе, подтвержденных другими взрослыми родичами и свидетелями гибели Дмитрия. Председательствующий на Соборе патриарх Иов не мог не видеть злостных нарушений следственной практики, перечеркивающих многие выводы комиссии Шуйского для любого справедливого, непредвзятого суда… Не это ли даст противникам Годунова основания потом, в жестокие времена Смуты, после его смерти, говорить, что «царевич заклан бысть от лукавого раба Бориса Годунова».

Но патриарх Иов, отмечая про себя частичную необъективность и просчеты комиссии Шуйского, после чтения дьяка Щелкалова, слов митрополита Крутицкого и зачтения челобитных государю встал и произнес «справедливый» приговор:

«И патриарх Иов со всем освященным собором, слушав Углицкое дело, сказ митрополита Геласия, челобитные приказчика Русина Ракова, говорит Собору: в том во всем воля государя-царя и великого князя Федора Ивановича всея Руси – а прежде сего таковых лихих дел и таких убийств от Михаила Нагого и от мужиков николи не было.

А перед государем-царем и великим князем Федором Ивановичем всея Руси Михаила и Григория Нагих и углицких посадских людей измена явная, что царевича Дмитрия смерть учинилась Божьим судом. А он, Михаил Нагой, государевых приказных людей: дьяка Михаила Битяговского с сыном, Никиту Кочалова и иных дворян и жильцов, и посадских людей, которые стояли за Михаила Битяговского и за всех тех, которые стояли за правду, – велел побить напрасно умышлением за то, что Михаил Битяговский с ним, с Михаилом Нагим, бранился часто за государя, что он, Михаил Нагой, держал у себя Андрюшу Мочалова и иных многих ведунов.

И за то великое низменное дело Михаил Нагой с братьями по своим винам дошли до всякого наказанья. А то дело земское, градское, в том ведает Бог да государь-царь и великий князь всея Руси Федор Иванович, все в его царской руке, и казнь, и опала, и милость, о том государь, как Бог известит.

А мы должны молить Господа Бога и Пречистую Богородицу и великих русских чудотворцев Петра, и Алексея, и Иону, и всех святых о государе-царе и великом князе всея Руси Федоре Ивановиче и государыне-царице и великой княгине Ирине о государском многолетнем здравии и о тишине межусобной брани».

Таким образом, русская православная церковь устами своего патриарха заявила, что вопроса о причинах гибели царевича Дмитрия, о которой стали говорить все громче во всех русских землях, не существует. Есть только бунтовщики, проявившие свое лицо во время опасных народных волнений в Угличе с последующими убийствами государевых людей, с которыми нужно расправиться. Таковой указ был немедленно дан боярской Думе: «Углицкое дело по договору вершите». И многие угличане были казнены и отправлены в ссылку. Патриарху пришлось выслушать много упреков за свое поведение, не позволившее ответить на все вопросы гибели царевича Дмитрия с достойной патриарха достоверностью и справедливостью. Иов впоследствии писал: «…Озлобление, клеветы, укоризны, рыдания и слезы – сие все меня смиренного достигало…»

Слух о том, что царевич Дмитрий убит людьми Годунова, а царица Мария Нагая отравлена, приверженцы Нагих и неизвестные правительству силы распространяли не только в Ярославле, но и в Москве. В Ярославле тоже ударили в набат, но поднять народ на бунт, как в Угличе, не удалось. Когда в Москве случилась серия поджогов и сильных пожаров, то Нагие и их сторонники активно распространяли слухи, что партия Годунова не только виновата в убийстве царевича, но и в московских пожарах и даже в последующем набеге крымчаков, чтобы обострить ситуацию в стране – после убийства законного наследника престола. Поджигателей Москвы потом разыскали, это оказались холопы Нагих, но совсем не «люди Годунова». Материалы о попытке организации Нагими волнений в Ярославле, устройстве ими поджогов в Москве не вошли в «Углицкое дело», заслушанное на Соборе, впоследствии они частично были утрачены, а потому практически никогда не рассматривались исследователями-историками в контексте событий, связанных с гибелью несчастного Дмитрия-царевича. Нагие сошли с политической арены, но Марии Нагой уже с именем «инокини Марфы» пришлось принять невольное участие в качестве «главной свидетельницы» идентификации «названного Дмитрия» на развалах Русского царства жестокого и опасного Смутного времени…

В 1823 году, накануне выхода в свет 10-го тома «Истории Государства Российского» известный историк, из бывших крепостных, получивший вольную, М. П. Погодин пришел в гости к автору многотомного исторического труда Н. М. Карамзину. «Радуйтесь, – сказал Карамзин Погодину, – скоро прочтете мой новый том, и Борис Годунов будет оправдан! Пора, наконец, снять с него несправедливую охулку!»

Каково же было изумление Погодина, когда он с волнением открыл вышедший в свет десятый том «классика» XIX века, вдохновившего своим эпохальным трудом гениального последователя – поэта Пушкина на написание драматического произведения в стихах «Борис Годунов». Погодин потребовал объяснения от Карамзина. Он знал, что «классик» так же, как и он, детально ознакомился с материалами «Углицкого розыска» комиссии Шуйского, представленными на освященный Собор патриархом Иовой 2 июня 1591 года. Ведь материалы «Углицкого дела» о гибели несчастного царевича, не имеющего ничего общего с убийством Дмитрия «людьми Годунова» по приказу правителя-властителя, полностью снимали с будущего первого избранного в России царя обвинение в убийстве восьмилетнего мальчика.

«Что утверждено общим общественным мнением, то делается некоторого рода святыней и народным достоянием для благодарных или неблагодарных потомков. И робкий историк, боясь заслужить имя дерзкого, без должной критики вынужден повторять ошибки летописей и злонамеренных летописцев, искажающих истины истории», – бросил меланхолично «классик».

Через шесть лет неудовлетворенный позицией «классика», взявшего на себя роль охранителя тайн «победившей династии» от корня боярской партии Романовых – от жесточайшего времени схватки партий Шуйских, Нагих, Годуновых до Смутного времени, – М. П. Погодин первым в русской истории заявит о невиновности Годунова в смерти Дмитрия-царевича. Основанием для такого важного исторического открытия станут материалы следствия «Углицкого дела» комиссии В. И. Шуйского, а также многолетние собственные изыскания. Потом знаковое мнение о невиновности боярина-конюшего Годунова в смерти царевича Дмитрия 15 мая 1591 года на основании собственных исследований подтвердят, с высочайшей степенью достоверности, крупные историки С. Ф. Платонов, Р. Г. Скрынников и другие их последователи.

Очевидно, в оценке «углицкой драмы» на материалах розыска Шуйского Карамзину пришлось следовать официальной «романовской» точке зрения, поставив «несмываемое историческое клеймо убийцы младенца» на Годунове, да еще унизив «задним числом» династических соперников Романовых за престол Шуйских (в лице главы комиссии и будущего царя В. И. Шуйского).

В должном направлении Карамзина и «победившей династии Романовых» были выверены и подправлены драма А. С. Пушкина «Борис Годунов» (1825–1831) и трагедии А. К. Толстого «Царь Федор Иоаннович» и «Царь Борис», напечатанные в 1868 и 1869 годах, соответственно. Уязвленный царскими цензорами А. К. Толстой все-таки мстительно высказался словами Годунова об «официальной версии» династии Романовых: «Забытую ту ложь из пыли кто-то выкопал, чтоб ею ко мне любовь России подорвать?… Романовы? Которых я щадил? Они молву ту распускают? Нет-нет, этого терпеть нельзя!» Благодаря «эзоповому языку» трагедии А. К. Толстого думающее читающее общество России узнало, что историческое замалчивание «естественной причины» гибели несчастного царевича Дмитрия Ивановича (предпоследнего из династии московских Рюриковичей) было выгодно партиям Нагих, Шуйских и Романовых.

А гениальный Александр Пушкин, написавший под впечатлением блестящего «фальсификатора истории» Карамзина грандиозную потрясающую драму «Борис Годунов», вдохновившую впоследствии на такую же потрясающую одноименную оперу Модеста Мусоргского, – неужели поэт и композитор тоже невольные жертвы фальсификатора?… Были или не были «мальчики кровавые в глазах» правителя и первого избранного царя в истории России?… Это вряд ли… Но применительно к Пушкину и Мусоргскому можно сказать одно с великим чувством благодарности к историческому вымыслу: как прекрасно облиться слезами гениального художественного музыкально-поэтического вымысла – его творцам и читателям-слушателям…

Глава 11

И все же, как текла жизнь страны в царствование Федора Ивановича, окрепшего духом после долгожданного рождения дочери Феодосии?

В Думе царя видели редко, впрочем, чего там царю делать, коли и так без царя все как-то устраивалось, да и к делам государственным Федор Иванович отношения какого-то иметь не хотел, тем более, его шурин-правитель весьма успешно управлял государством.

Царь просыпался обычно около четырех часов утра. Одевался, умывался коротконогий тучный царь с крупной головой и ястребиным носом прабабки Софьи Палеолог и поджидал, когда в опочивальню входил духовник для крестоцелования. И с этого мгновения начиналась ежедневная молитвенная жизнь царя: вносили икону святого, которого праздновали в тот день, царь становился на долгую утреннюю молитву. После молитвы шел здороваться с любимой нежной супругой, которую обожал всем сердцем и без которой не мыслил своего царского не слишком хлопотного существования.

А с некоторых пор, после того как его дражайшая Ирина подарила ему дочку-наследницу, ежедневно шел в покои царевны Феодосии и справлялся у нянек, кормилицы и служанок о здоровье царевны, спрашивал, как она провела ночь, какие сны запомнились царице. Звонили к обедне. Отстояв службу, он шел трапезничать вместе с супругой в большой комнате, куда являлись на поклон близкие бояре, а затем предавался знаменитому полуденному сну, который в то время был обязательным для людей знатных, религиозных и благонамеренных. После сна – обязательное время идти к вечерне, и царь переходил в Благовещенский собор, соединенный с царским дворцом, где усердно молился, окруженный ближними боярами и воеводами. А там и ночь наступала, и молитва на сон грядущий, чтобы дочка Феодосия и супруга Ирина были здоровы и счастливы и сам царь не хворал в сонных делах государевых.

А к делам государственным царь не проявлял никакого интереса – и так все устроится в крепких руках правителя, его деятельного шурина Бориса. Какие там неотложные государевы дела, когда скоро надобно ехать молиться в обитель, поскольку каждую неделю царю Блаженному просто необходимо с царским поездом отправляться на богомолье в какой-нибудь ближайший монастырь…

Не было у царя Блаженного врагов в его Русском земном царстве, поскольку такой юродивый и блаженный на престоле был одним из тех нищих духом, которым подобает Царство Небесное, а не суетное земное, которых православная церковь так любит заносить в свои святцы. Вряд ли он был откровенно слабоумным человеком, скорее, не сильным сметливым деятельным умом, у него просто был другой ум – ум юродивого и блаженного бесхитростного человека.

То, что некрасивый царь, почти что карлик, с признаками внешнего уродства, был светел душой и постоянно пребывал в молитвах и богомыслии, был кроток, спокоен душой, добр к своим подданным, от последнего нищего до первого боярина, было близко народной душе. Православный народ как бы не замечал его внешнего физического уродства, почитал воистину за святого и блаженного на царском троне, переживал за своего доброго царя и за свою царицу, которым Господь не дает никак ребенка. Но со счастливым рождением дочки-наследницы обрадовался имени царевны – Феодосии, «данной Богом», – и прилепил к царю прозвище «освятованного»…

– «Освятованным царем» тебя в народе нарекли после рождения Феодосии, дорогой Федор Иванович, – сказал как-то царю Годунов, видя светящийся лик своего зятя, держащего в руках драгоценную крохотную дочку.

– Никогда в жизни так счастлив не был, – кротко ответил царь Блаженный и показал Годунову взглядом на Ирину: – …Раньше все счастье на царице замыкалось, а теперь на двух возлюбленных замкнуто…

– Отмолил нам владыка Иов дите, данное Господом Богом, – нежно улыбнулась супругу и брату царица.

Федор Иванович передал засыпающую дочку царице с кормилицей, улыбнулся своей доброй блаженной улыбкой, показал глазами на дверь в покои, мол, идите укладывать дитя спать. Потом задумался и прошелестел одними губами:

– Хочу передать немыслимую нежность, любовь этому крохотному человеческому существу, на которое никак нарадоваться не могу, честное слово…

– Народ рад рождению Феодосии, любит ее, любит и жалеет своего царя…

– Раньше жалел царя, что у него с царицей дитя не было, а теперь жалеет, что дитя есть, так, Борис?…

– Выходит, так, Федор Иванович… – сказал с грустью Годунов и подумал: «Ну как такому царю Блаженному доложить о делах и хлопотах государственных, если у того все помыслы и молитвы от чистого сердца, которым богаты „нищие духом“, сосредоточены на Феодосии и Ирине, как светочах его земного царства?»

Федор Блаженный сказал таинственным голосом, в котором прозвучали пророческие ноты:

– С данной Господом Богом дочкой, живой и счастливой Феодосией, все будет славно в нашем Русском земном царстве, Борис… – и глубоко задумался, моментально прогнав с серьезного умного лица блаженную улыбку юродивого. – Я знаю, что ты все делал правильно, и с «углицким делом» о гибели несчастного брата Дмитрия, и со шведами на севере, и с крымчаками у стен московских, и с наказанием Нагих и поджигателей… Но все это – суета сует…

– Ничего себе, суета сует! – ахнул Годунов. – По лезвию ножа ходили во время войны со шведами, набега татар, поджогов, волнений, бунтов в Угличе, которые могли перекинуться на другие земли, в Москву… Смертью пахло…

– …Когда это случится, смерть самых родных и близких, ты поймешь, что все суета, и миг единый перед бездной вечности там…

«А Федор и правда не суетлив: ни смерть восьмилетнего брата не напугала, ни пожары поджигателей, ни набег крымского войска Гирея, – подумал Годунов. – Действительно он не суетился при пожарах, совершенных руками холопов Нагих. Уперся, отказался покидать дворец, твердо сказал, все скоро успокоится – и все успокоилось, все потушили и нашли быстро виновных. Когда все воины и жители Москвы глядели со стен за изготовившимися на скорую битву войска крымского хана два года тому назад, царь Блаженный был совершенно равнодушным, только молился и чего-то шептал без улыбки, а потом мне сказал: „Завтра ни одного крымского татарина у московских стен не будет, увидишь, – видение, озарение было со мной“. И хан под утро, чего-то испугавшись, действительно ушел от московских стен. А какие-то ушлые людишки распускали слухи про происки Годуновых, связав убийство в Угличе Дмитрия-царевича, поджоги домов в Москве и то, что „Годунов специально навел татар“, чтоб запутать дело с убийством младенца…»

Годунов хотел рассказать в этот день царю, что отдал распоряжение Федору Коню и его мастерам делать оборонительные сооружения, высокие, толстые, непробиваемые пушками стены в Смоленске, так называемое «ожерелье града» на западных рубежах, а еще о близости замирения в успешной войне со шведами, об отбитых городах и землях на Севере… А царь – о суете сует, какая же это суета – это великие дела после великих хлопот…

Надо же, как быстро летит время в государственных делах и хлопотах Годунова и деятельного сметливого народа русского: в 1585-м основан град Архангельск в устье Северной Двины; в 1586-м на Дону основан Воронеж, на Волге – Самара, в Сибири – Тюмень; в 1587-м рядом со столицей Сибирского ханства Искером основан Тобольск; в 1589-м основан Царицын; в 1591-м завершены укрепления стен Белого града столицы, испугавшие крымчаков; в 1594-м на западных границах «Пегой Орды» заложены крепости Тара и Сургут…

Но в великих делах и хлопотах государственных при царе, «молитвеннике и постнике», Годунов в острейшей схватке с многими соперничающими боярскими партиями вынужден был искать свою опору и поддержку «партии Годуновых» не в обществе в целом, а в наиболее близком и полезном ему служилом дворянстве и дворянском воинстве. Для русской аристократии, родовитых князей и бояр Годунов с его худородным родом был чужим, что раньше, что сейчас, став первым боярином, «правителем». Крестьяне, ввиду своей политической и военной слабости, без коней, оружия и провианта, не могли быть полезны их правителю и соправителю бездеятельного царя Блаженного. Лишь дворянское сословие – основная и могучая воинская сила Русского государства, видевшее в Годунове, выходце из худородных опричников, конюшего и «своего правителя», достигшего вершин славы, оказывало ему великую поддержку и в войнах, и в основании новых городов, и в освоении новых земель с воинственными племенами и народами.

«Пока взлет первого боярина! Но насколько хватит сил взлетать и быть вместе с Блаженным? Не балласт ли он, добряк юродивый? – спрашивал себя Годунов и отвечал: – Пока есть силы для взлета. Пока балласт не тянет. Пока все целы и здоровы. Федор Блаженный радуется дочке Феодосии. А у меня, труженика, рук не покладающих на службе Отечеству, есть еще больший повод радоваться дочке-красавице, а еще больше народившемуся младшему сынку-умнику, воину-богатырю будущему и полководцу непобедимому, в отличие от меня, воистину, вовремя данному мне Господом Богом».

Глава 12

Только после смерти Феодосии царь Федор Блаженный надолго, если не насовсем, потерял интерес к жизни, замкнулся в себе, словно погрузился в молитвенный сон. Вместе с Феодосией умерли надежды царской четы на продолжение царского рода. Все рухнуло мгновенно и бесповоротно во всей своей безнадежности.

– Бог дал, и Бог взял, – шептал Федор Иванович своему шурину Борису Федоровичу, когда тот пытался оторвать его от мрачных дум и угнетенного настроения. – И меня тебе Бог дал и скоро возьмет…

«Понимай, как хочешь, эти слова, может, даже за угрозу. Надо же, получил от царя Блаженного искомый титул „правителя“, вводящий завистников и недругов моих в трепет необычайный, а вновь на сердце неспокойно, снова кошки скребут на сердце. Надо же, как все приключилось с моим колоколом по имени „Лебедь“, отлитым по случаю рождения „данной Богом“ царевны Феодосии».

В хлопотах и делах государственных не забывал шурин царя о своих правах на опекунство Феодосии, рожденной его любимой сестрой Ириной: в случае смерти болезненного слабовольного царя-юрода он становился опекуном малолетней царевны Феодосии.

Не потому ли на радость появления на белый свет данной Богом царевны велел Годунов отлить для Сергиевой лавры огромный благовестный колокол. Еще бы, такую «благую весть» богобоязненный народ услышит: царевна, данная Богом, существует на белом свете, в то время когда другой колокол, известивший народ о гибели восьмилетнего Дмитрия-царевича, поднявшего народ на бунт и убийства, порот плетками и сослан навечно в Сибирь безъязыким… Чем не символ светлой радости Русского царства новый благовестный колокол «Лебедь»?…

Заказал Годунов отлить «Лебедь»-колокол золотых рук пушечному мастеру Андрею Чохову, только что отлившему для Кремля удивительную царь-пушку… Не стреляла и не выстрелит царь-пушка – зазвонит благовестный ли «Лебедь»-колокол?…

А какая благая весть-то: что умерла в нежном возрасте крохотная царевна Феодосия, не прожив и двух лет?… Вот такие беды и печали для царского шурина Годунова, первого боярина государства, положение которого снова осложнилось при вновь бездетной сестре-царице Ирине. Снова пойдут боярские клеветы и требования развести несчастного в браке царя Блаженного с царицей, не умеющей беречь «данных Богом» детей.

До царя Блаженного послы иноземные не добирались и при живой Феодосии, а уже после ее кончины никаких шансов не было добиться царева приема – ответ один и жутковатый: «Не до послов несчастному царю, пребывающему в горе немыслимом отца одинокого уже не по воле Божьей, а по страшному Суду Божьему».

«Ныне время у нас сетовальное, – говорил Годунов ретивому иноземному послу, добивающемуся приема у царя с изложением важного послания своего правительства. – У великого государя нашего царя и у государыни-царицы была дочь, царевна Феодосия, и ея, судом Божиим, не стало, а мне была данная Богом государыня-царевна племянница. И мне в такое несчастное время не до послов, как и царю нашему, я не могу в нынешнее время на белый свет зреть, черно все вокруг…» И отходили иностранные послы от опечаленного первого боярина государства, не до них царю и правителю…

Так уж получилось в тех скорбных временах начала-середины 1590-х, сразу после «наказанного», нещадно битого плетьми бунтошного колокола Углича, возвестившего о смерти царевича, что благовестный «Лебедь»-колокол был отлит Чоховым еще при жизни царевны, но внесен в Сергиеву обитель уже при смерти царевны.

Надпись на «Лебеде» гласит: «Лета 7102 при державе благоверного Великого Государя Царя и Великого Князя Феодора Ивановича, всея Руси Самодержца, и при Его благоверной Царице и Великой Княгине Ирине, и при их Богом дарованной дщери царевне Феодосии сей колокол в дом святые и живоначального Троицы и преподобного отца нашего великаго чюдотворца Сергия велел слить слуга и конюший боярин Борис Федорович Годунов со своею женою Мариею и с сыном своим Феодором. А весу в сем колоколе 625 пуд».

Отливая колокол осенью 1593 года, его, вероятно, собирались доставить из Москвы в Сергиеву лавру зимой по санному пути. Но 25 января 1594 года маленькая царевна Феодосия умерла, «Лебедь»-колокол почти год оставался в столице и лишь 6 декабря, в день поминовения Св. Николая Чудотворца Мирликийского, был подарен первым боярином Борисом Годуновым Лавре. Этот непреложный факт благочестия религиозного боярина отмечен во Вкладной книге обители среди записей о вкладах Годунова: «7103 (1594) году декабря в 6 день дал вкладу колокол большой благовестник, весу в нем 625 пуд».

…Благовестник радости превратился в вестника печали Годунова… Почему?… Может быть, потому, что в его знаковом весе «625 пуд» была отражена не счастливая дюжина, счастливое «русское число» (12), а «число опасных перемен» или «чертова дюжина» (625 = 6 + 2 + 5 = 13)?…

Почему же «Лебедь»-колокол привезли в Троице-Сергиеву лавру, где в XVII веке будет построена знаменитая усыпальница семьи Годуновых? Ответ дает церковный календарь и покровительство Святого Николая в дни радости и скорби «Богом данной дщери царя». Драгоценный дар-вклад благовестного колокола «Лебедь» Бориса Годунова последовал 6 (19) декабря, на «Николу Зимнего», в день святителя Николая, за 19 дней до Рождества Христова, 25 декабря (7 января). «Богом данная дщерь» родилась 29 мая, после дня «Николы вешнего», через 20 дней после празднования перенесения мощей Св. Николая из Мир Ликийских в град Бари 9 (22) мая. Св. Николай Чудотворец считался главным небесным покровителем царевны Феодосии, что подтверждает и хранящаяся в Лавре икона Св. Николы с Ветхозаветной Троицей и избранными святыми на полях, написанная в 1592 году в честь рождения царской дочери.

Посему колокол благочестивого Годунова был вложен в знак поминовения царевны Феодосии по окончании годового траура по «данной Богом дщери и племянницы» в семьях царя Федора Ивановича и боярина Бориса Федоровича в преддверии праздника Рождества Христова 1595 года, когда конюший удостоится титула «правителя», не имеющего прецедента в многовековой русской истории.

Последующие трагические события Смутного времени изгладили воспоминания богобоязненного русского народа о столь рано почившей царевне Феодосии, о кончине которой народ пролил столько слез, зато получил столько милостыни от царя и конюшего. В народной памяти запечатлелось только одно, что колокол-«Лебедь» Лавре дал благочестивый боярин Годунов, отсюда, между прочим, первое народное название благовестника – «Боярский», бытовавшее долго, до первой половины XVII века.

Когда звонил колокол (с именем «Боярского» или «Лебедя»), то печалилось сердце паломников-богомольцев, напоминая им о погребенной в церкви Вознесения царевне Феодосии (рядом с благочестивыми царицами и княгинями), о великом народном плаче, великой милостыни люду и монастырям царя Блаженного и правителя Годунова.

Всевластный и осторожный Борис Федорович, получив знаковый царский титул «правителя», не забывал о своих сильных противниках из соперничавших с «первой партией Годуновых» вторых и третьих партий Шуйских и Романовых. Когда-то он ловко отправил в далекую ссылку двух братьев загубленного им князя Андрея Ивановича Шуйского – Василия Ивановича и Дмитрия Ивановича.

Малорослый, подслеповатый, лысый Василий Иванович (женатый на княгине Елене Михайловне Репниной, родственнице Юрьевых-Захарьиных-Романовых), отличившийся с розыском в Угличе, признав своего рода самоубийство Дмитрияцаревича, доказав лояльность Годунову, был введен в боярскую Думу. Потом, со всем пылом прислуживая Годунову, восхищаясь деяниями «великого правителя», наведя союзнические мосты партии Годуновых с партией Романовых через свою супругу Елену, Василий Шуйский был отправлен воеводой в Новгород Великий под начало наместнику Дмитрию Годунову, продолжая «великое годуновское дело» в далеких землях государства.

Годунов, зная нетвердый холопий характер бояр, братьев Шуйских, их постоянную, «вечную» готовность поменять вчерашнюю опалу на угодливую службу своему обидчику, вернул в Москву и своего свояка, князя Дмитрия Ивановича Шуйского, женатого на сестре жены Годунова Екатерине. Дмитрий Шуйский также был введен Годуновым в боярскую Думу, но просил жену, амбициозную Екатерину Григорьевну, через ее сестру Марию Григорьевну получить повышение у Годунова по службе, по примеру брата Василия, теплое место воеводы или наместника с соответствующим кормлением.

Конечно, догадывался Годунов, что правит он клубком шипящих друг на друга ядовитых змей из боярских партий Шуйских и Романовых, которые после смерти народного любимца, боярина Никиты Романовича, считали себя обиженными, несправедливо отодвинутыми от царского престола Федора Блаженного (племянника Никиты Романовича, сестра которого царица Анастасия Романова была первой женой Ивана Грозного). Только не знал, когда и кто ужалит его первым, змеи из партии Шуйских (потомственных Рюриковичей) или змеи из партии Романовых (породнившихся с родом московских Рюриковичей через брак царицы Анастасии с Иваном Грозным), обвинив худородного опричника-боярина в забывчивости крестного целования царю Блаженному.

Нужен был пока Годунову здоровым и невредимым на троне царь Федор Блаженный, после потери Феодосии снова бездетный. Только Годунов на основе доносов и анализа московских слухов начал осознавать, что снова кто-то мутит воду против него. Были нелепые слухи, что Годунов тайными ядами через своих угодливых заморских лекарей отравил крохотку Феодосию и «откупился» от своего страшного преступления даром огромного «боярского» колокола в Сергиеву лавру. Еще страшней и нелепей были слухи, что Годунов подменил рождение сына-царевича Федора Блаженного на неродовитую дочку. Эта дочка с именем Феодосия быстро умерла, а царевича Годунов снова спрятал за семью замками, чтобы потом предъявить и остаться регентом-правителем, каким он был при юродивом царе Федоре Блаженном…

Годунов видел, что, даже делая добро, раздавая людям милостыню, делая подарки знатным придворным, чтобы им понравиться, народ возбудить на добрый отклик и чувства благодарные невозможно, он все равно сталкивался с черной неблагодарностью, завистью, оговором, рождением черных, оскорбляющих человеческое достоинство слухов.

«Ну, какой я отравитель Феодосии, светлейшей долгожданной дочки обожаемой сестры Ирины? Все возможное и невозможное сделал, чтобы та родила, – а на тебе, новый безумный слух: Годунов – отравитель! Словно все с ума сошли со своими безумными обвинениями в отравлении племянницы… В знак ласки и доброты послал бочку редкого дорогого испанского вина смешному царю, двинутому ради смеха на трон Иваном Грозным для испытания бояр, Симеону Бекбулатовичу, – а тот, пожелав здравия правителю, осушил кубок и якобы ослеп… Кто виноват в его слепоте? Конечно, отравитель Годунов, подмешавший яд в драгоценное испанское вино… Или мысль возложить нынче при болезни или смерти Федора Блаженного венец Мономахов на голову старого татарина, до крещения хана Саин-Булата, не всем в Москве и далеких русских землях кажется смешной и нелепой?»

Умный и хитрый Годунов не просто догадывался, но твердо и достоверно знал: смута с престольными играми начинается в людских головах, когда бунтошные игры на престолах кто-то подогревает боярскими деньгами противоборствующих партий, заграничных заговоров и поветрий против московских государей и правителей. Какие-то черные силы раскачивают лодку государственную, стремясь ее утопить, рядом ли с престолом-причалом, далече ли от причала, от Москвы-матушки… Без тайных боярских ли, заграничных ли денег, подкупов ли, подстрекательств ли такого ужаса преддверия смуты и опасности государства не бывает, ибо не все хотят возвышения, взлета Руси Московской, возвышения-взлета первого правителя государства Годунова… Насколько взлет Русского царства связан со взлетом первого правителя в ее истории Годунова? На все 100 процентов, считала партия Годунова… Но так не считали в других противоборствующих партиях и вражеских заграничных кругах – это тоже знал Борис Федорович, беседуя с сестрами Марией и Екатериной, пришедшей просить свояка за боярина Дмитрия Ивановича – пособить тому и продвинуть того по государевой службе…

Знал Годунов, что воин и воевода младший князь Шуйский – никакой, поручал когда-то Дмитрию с братом Александром организовать оборону у Коломенского в Большом полку, которым сам командовал вместе с воеводой Федором Мстиславским. Амбиций, гонора у Дмитрия Шуйского немерено, да хватки воинской, полководческих талантов великих или средних – никаких.

«Только как иносказательно поведать свояченице Екатерине об ничтожности талантов воеводы ее мужа Дмитрия, чтобы не обидеть ту любительницу ядов и пыток по примеру своего батюшки Малюты Скуратова?» – подумал мрачно Годунов, обводя тяжелым взглядом усталого от государственных трудов правителя лица жены Марии и ее сестры Екатерины:

– Вот какая странная история со мной в Думе приключилась, дорогие моему сердцу сестры, – начал он многозначительно, усмехаясь и немного светлея мрачным, поначалу нахмуренным лицом. – Вздумалось мне неожиданно для думцев назвать возводимые вокруг Смоленска стены «ожерельем Русского царства».

– Красиво, ничего не попишешь, – угодливо произнесла Екатерина.

– Не без этого, – согласилась Мария, пока еще не догадываясь, куда ведет свои рассуждения умный муж.

– Я боярам говорю, что царю такое образное сравнение стен с ожерельем понравилось… А тут встает со своим лихим возражением князь Трубецкой, весело и чересчур нагло смотрит мне в глаза и говорит: «А царь нам не указ».

– Как не указ! – ужаснулась Мария.

А Екатерина только хохотнула в ответ на испуг сестры:

– Правильно, не указ… Мало ли что понравилось царю образное выражение… Чего восхищаться словами, если в сути определения есть неточность, с которой надо согласиться…

– Продолжай, Екатерина! – Годунов посмотрел выразительно сначала на сестру жены, а потом и на испуганную жену. – Что ты имела в виду, оговаривая восхищение Федора Ивановича?

– А то, что ожерелье – вроде бы красиво, но его легко порвать, и все камни, нанизанные на вервь, легко уронить, потерять… А еще в это ожерелье можно зелье ядовитое плеснуть – и камни драгоценные поникнут, раскрошатся… И цена этого никчемного отравленного ожерелья гроша ломаного не будет стоить…

– Про зелье ядовитое – перебор, конечно… – покачал головой правитель. – А в целом верно, извести ожерелье можно и снаружи, да и изнутри тоже можно… Лукавости и коварства не занимать тебе, свояченица…

– Вся в отца, незабвенного Малюту Скуратова, – гордо произнесла Екатерина Шуйская. – Отец много таких ожерелий извел, а под одним ожерельем заграничным наши враги и отца нашего с сестрой извели…

– Ну, будя, будя, – взмахнул рукой Годунов, – как ни странно, князь Трубецкой имел несколько другое обобщающее мнение, а по сути, Екатерина, ты права…

– Что сказал Трубецкой? – спросила осанистая, красивая лицом, чернобровая Мария.

– А то, что в сем дорогом для государственной казны ожерелье легко могут завестись иноземные насекомые, которых потом не выживешь, ничем не вытравишь, – отчеканил Годунов. – Это при бездарных воеводах и трусливых военачальниках…

– Кого ты имеешь в виду, Борис Федорович?

– Успокойся, не твоего супруга пока… Скоро его в каком-либо походе под началом Мстиславского испытаю, а потом и назначу воеводой.

– А нельзя пораньше испытания, – тихо, но грозно спросила Екатерина Григорьевна и выразительно посмотрела на сестру. – Зачем мужу давать испытательный срок, когда есть средство избавиться от балласта, что тяготит правителя… Правда, сестра?…

Мария Григорьевна только тяжело вздохнула, показывая своим вздохом, что знает об этом «ядовитом средстве» избавления правителя от царского балласта, об этом они с коварной сестрой-отравительницей долго до прихода мужа говорили тайно, с глазу на глаз…

– Что ты имеешь в виду? – равнодушно, без должного возмущения, спросил Годунов. – Отравление ожерелья было бы, в принципе, интересно, но неосуществимо…

– Я о том, что правителю надобно как-то побыстрее избавляться от балласта, иначе…

– Что иначе? – повысил голос Годунов.

– А то, что бери ношу по себе, чтоб не тянула при ходьбе, так-то, Борис Федорович… Тянет при ходьбе твоя царская ноша, так ведь можно и надорваться, самому «дуба дать» раньше времени, а не ноше.

«Вот змея подколодная, – подумал правитель, – мыслит правильно и с отравлением ожерелья, и с балластом, который надо сбросить… И Мария тоже давно стала намекать, как колокол „боярский“ в Лавру отправили, мол, своих живых детей надо защищать, а не по чужим горевать, излишне и колокольным звоном упиваться… Надо же, бери ношу по себе, чтоб не тянула при ходьбе… Пора, пора сбрасывать неподъемную ношу, таскать соправителя невмоготу скоро будет… Только как все по-тихому устроить, сбросить незаметно балласт?… Как расправиться с ношей чужими руками?…»

Глава 13

Что нам осталось от современников, свидетелей последних месяцев жизни и смерти ненужной царя Федора Ивановича Блаженного в январе 1598 года?

Патриарх Иов в «Повести о честном житии…Федора Ивановича…» писал: «Когда же благочестивый царь и великий князь всея Руси Федор Иванович достиг меры зрелого мужа, сорока одного года, приключилась ему тяжкая болезнь, в которой он пребывал немалое время». Патриарх, в принципе, прав, в последние месяцы царь много болел – но! Его прогрессирующая болезнь обострилась в последние дни жизни, когда он буквально сгорел в мгновение ока.

В знаменитой книге «История государства Российского» тогдашний главный историк страны приводит летописную выписку без подобающей исследователю конкретики и аргументации: «Глаголют же неции, яко прият яд смерть государь царь от Борисова злохитства, от смертоносного зелья». В сопутствующем летописном источнике указано, что царь Федор изнемогал 12 дней.

Голландский дипломат и купец Масса в своих мемуарах, описывающих события на рубеже XVI–XVII веков и Смутного времени, писал: «Царь Федор Иванович заболел и умер 5 января 1598 года. Я твердо убежден в том, что Борис ускорил его смерть и по просьбе своей жены, желавшей скорее стать царицей, и многие москвичи разделяют мое мнение».

Дьяк и религиозно-философский мыслитель Иван Тимофеев (занимавший 17-е место среди приказных дьяков в 1598–1599 годах) в своем «Временнике по седьмой тысячи от сотворения света», не строя никаких логических предположений, прямо и непосредственно показывал на убийцу царя – правителя Бориса Годунова:

«Некоторые говорят, что лета жизни этого живущего свято в преподобии и правде царя, положенные ему Богом, не достигли еще конечного предела – смерти, когда незлобивая его душа вышла из чистого тела; и не просто это случилось, а каким-то своим злым умыслом виновен в его смерти был тот же злой властолюбец и завистник его царства (Борис Годунов), судя по всем обличающим его делам, так как он убийца и младшего брата (Дмитрия-царевича) этого царя. Это известно не только всем людям, но небу и земле. Бог по своему усмотрению попустил это и потерпел предшествующее (убийство), а он рассудил в себе (совершить второе убийство), надеясь на наше молчание, допущенное из-за страха перед ним при явном убийстве брата того, царевича Дмитрия. Так и случилось. Знал он, знал, что нет мужества ни у кого и что не было тогда, как и теперь, „крепкого во Израиле“ от головы до ног, от величайших и до простых, так как и благороднейшие тогда все онемели, одинаково допуская его сделать это, и были безгласны, как рыбы, как говорится: „если кто не остановлен в первом, безбоязненно устремляется и ко второму“, – как он и поступил».

Автор этого повествования не случайно в предыдущей главе ввел любопытный исторический персонаж: Екатерину Григорьевну Шуйскую, отличившуюся в русской истории абсолютно достоверным случаем отравления на пиру вином с ядом из чаши в собственных руках талантливого полководца, любимца войска и всего люда князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Яркие победы 23-летнего военачальника в битвах с польскими интервентами и Лжедмитрием II сделали его кумиром армии и народа, видевшего его главным претендентом на царский престол. И тогда его родные, угодливые и тщеславные дяди – выборный в то время царь Василий Иванович Шуйский и его бездарный в воинском деле, завистливый Дмитрий Васильевич Шуйский, – увидев в племяннике Михаиле угрозу своему существованию и положению, решили отравить того.

И главной участницей – героиней заговора против самого талантливого и храброго военачальника в роду суздальских Рюриковичей Шуйских стала Екатерина Григорьевна, свояченица Годунова (сестра его супруги Марии), отравительница Скопина-Шуйского. На знатных крестинах в доме князя Воротынского 23 апреля 1610 года злобная дочь Малюты Скуратова, по сообщению летописца, показала свое истинное лицо коварной убийцы комбинированным зельем-ядом из мышьяка и ртути:

«Сия же злая диявола советница, яко мед на языке ношаше, а в сердце меч скова, и пронзе праведного и храброго мужа, прииде нему с лестию, нося чашу меда с отравою. Он же незлобивый, не чая в ней злого совета по сродству, взев чашу и испить ю».

Летописные детали пира и убийства отвратительны в своей мерзкой достоверности: отравить молодого храбреца на поле боя, но осторожного в быту князя было чрезвычайно сложно, он не притрагивался к вину, ел с общего стола шумного веселого пира. Но мог ли он отказаться от чаши хмельного меда, предлагаемой из рук кумы и близкой родственницы? В тот же час ему стало плохо. Одни летописные источники пишут, что у князя пошла носом кровь, он ослабел и был унесен с пира, чтобы скоро умереть. Другие источники добавляют, что у князя на кровавом пире «пустися руда из носа и рта». Пусть читатель отметит эти знаковые детали убийства, они пригодятся в дальнейшем нашем повествовании…

Исследование останков молодого военачальника в 1963 и 1995 годах при вскрытии княжеских захоронений в приделе Архангельского собора зафиксировало присутствие опасной «предельной» дозы мышьяка и ртути, как основополагающей причины смерти. Собственно, предельную дозу мышьяка и ртути, обнаруженных в останках Скопина-Шуйского, имеет смысл взять за базу и норму отравления в долях миллиграммов. Так вот, относительно того, как лечили занемогшего царя Федора, вина и меда он, естественно, как инок-постник, не пил, но потреблял из рук лечащих врачей «ядовитые» лекарства. Действительно, при вскрытии царской гробницы в останках Федора Ивановича было обнаружено жуткое количество мышьяка: 0.8 мг на 100 г массы. И это при том, что в останках Михаила Скопина-Шуйского, исторический факт отравления которого достоверен и не вызывает сомнения, доза мышьяка составляет 0.13 мг.

Если учесть, что мышьяковое зелье действует на организм гораздо быстрее, чем ртутное, то можно заключить: царя Федора его убийцы хотели «сплавить» на тот свет «быстро», в последние день-два его 12-дневного лечения «от недомогания». Интересно и другое, что в останках Скопина-Шуйского оказалось столько же яда, что и в останках матери Ивана Грозного, великой княгини Елены Глинской. Когда цареубийцам нечего бояться каких-то расследований, они травят жертв мышьяком в составе «комбинированного яда» – и концы в воду.

До мертвого царя Федора Блаженного, между прочим, последнего из рода московских Рюриковичей, почему-то уже не было никакого дела. Раз у того не осталось «законных царских наследников», и царевна Феодосия умерла три года назад, то никто из претендентов на стол – ни бояре из партий Шуйских и Романовых, ни правитель Борис Годунов – не горели желанием выискивать причины смерти бездетного царя в преддверии династического кризиса и надвигающейся смуты с самозванцами-мстителями.

Не проявил себя в выполнении «родственного долга» перед зятем-царем Годунов: царский саркофаг был изготовлен небрежно, мастер-резчик в слове «благочестивый» сделал грубейшую ошибку и вырезал вместо буквы «Б» букву «Г», словно отказывая юродивому царю Блаженному в благочестии; полным неуважением к царю было то, что в гробнице был установлен неприлично бедный для погребения первого лица царства убогий сосуд-кубок для святого миро.

Но есть ли основания обвинять лично Годунова в отравлении зятя-царя? Может, это дело рук Екатерины Григорьевны или Марии Григорьевны, а то и двух сестер, «злобных» дочерей Малюты Скуратова (при равнодушном бездействии правителя, «умывшего руки»)? Ведь одна из сестер «засветится» в более позднем отравлении своего ближнего родича – чего ей жалеть юродивого постника и балласта в схватке за престол партий Шуйских, Романовых и лично властителя Годунова?…

Стоит согласиться с таким заключением: смерть Федора Блаженного была выгодна Годунову в 1598 году и невыгодна была ему смерть Дмитрия-царевича в 1591 году. Невиновен был Годунов в 1591-м и формально невиновен в 1598-м. Равнодушен был в 1598-м к смерти последнего московского Рюриковича. Но если бы смерть Дмитрия-царевича в 1591-м открывала путь Годунову на престол, разве он убоялся бы кровопролития? Вряд ли – не 15 мая 1591 года, а месяцем, годом позже царевич был бы все равно обречен на жертвенное заклание… Вот эту обреченность рода последних московских Рюриковичей чувствовали многие русские люди, поэтому главным виновником смерти обреченных на смерть «последних царей» по привычке считали правителя Бориса Годунова – надо же, даже в благочестии пышных царских похорон отказал юродивому царю Блаженному…

До времени физического появления самозванцев, первого претендента на царский престол Гришки Отрепьева, выдававшего себя за «спасшегося», «воскресшего в Смутном времени» царевича Дмитрия Ивановича, было еще далеко – если смотреть с колокольни кончины царя Федора Блаженного в начале 1598 года… Но феномен «самозванства» на царский престол – причем впервые в русской истории в полном объеме трагедии и фарса он явился на стыке XVI и XVII веков! – это был «политический спрос» на самозванство, поскольку возникло «предложение» в обиженном, возбужденном обществе, которое не созрело для выборных, «не природных» царей и готово было предпочесть им представителей «законной», «природной» династии московских Рюриковичей…

Чтобы ввести в действующие герои романа новую историческую фигуру «Дмитрия Ивановича» (проявившего себя в Угличе 15 мая 1591 года, заставившего задремавшего сторожа церкви Спаса бить в набат «по трем погибшим Дмитриям Ивановичам»), автору этих строк придется сослаться на воспоминания польского посланника Сапеги. Тот после похорон царя Федора в феврале 1598 года сообщил, что правитель Годунов имел при себе в своей свите «двойника-приятеля», похожего на Дмитрия, сына Марии Темрюковны, второй жены Ивана Грозного, и царя Ивана IV, которого Годунов хотел выдать за покойного Дмитрия Ивановича, если самого правителя не изберут на царский престол.

Ознакомившись с этими парадоксальными мемуарами Сапеги о появлении в свите Годунова «двойника-приятеля», ярый поклонник государственных деяний Бориса Федоровича историк С. Ф. Платонов решительно подчеркнул в этом сообщении-парадоксе ряд исторических нелепостей, в частности, этот «Дмитрий Иванович» назван сыном Марии, но не Нагой, а Марии Темрюковны Пятигорки. С. Ф. Платонов жестко оппонирует польскому посланнику: «Если судить по рассказу Сапеги, московские люди плохо помнили, чей сын и какого возраста был Димитрий, кем ему приходилась Нагая…»

Современный писатель-историк М. И. Зарезин в книге «Последние Рюриковичи и закат Московской Руси» иронизирует по поводу слов Сапеги о появлении «Дмитрия Ивановича», сына Марии Темрюковны и царя Грозного, мол, не стоит обвинять москвичей в забывчивости. Все-таки со дня гибели восьмилетнего Дмитрия-царевича в Угличе прошло уже семь лет, значит, царевичу в 1598 году должно быть под 16 лет. Трудно представить приятельские отношения между юношей и 45-летним Годуновым. Сапега пишет о Димитрии, «которого давно нет на свете».

Разумеется, эти нестыковки можно объяснить нелепостью самого слуха, пересказанного польским посланником. Но, по нашему мнению, прототипом годуновскому самозванцу послужил другой Дмитрий Иванович – первый сын Грозного, утонувший в Шексне в июне 1553 года. Правда, он был рожден от брака с Анастасией Романовой. Но Мария Темрюковна тоже родила мальчика, умершего в младенчестве в мае 1563 года. С тех пор минули десятилетия, неудивительно, что об умерших царевичах остались смутные, обрывочные воспоминания. Скорее всего, в годуновском самозванце (или слухах о нем) причудливо соединяются черты первенца Марии Пятигорки… В остальном мы присоединяемся к важному выводу С. Ф. Платонова: «Рассказ Сапеги не заслуживает малейшего доверия своей фабулой. Но важно появление такого рассказа в 1598 году. Значит, Борис Федорович еще не стал царем, а идея самозванства уже бродила в умах».

А мы материализуем не слух, а мстительный дух царевича Дмитрия Ивановича, или Дмитриявнука, сына Ивана Ивановича Молодого и Елены Волошанки (дочки молдавского господаря Стефана Великого), внука Ивана Великого и Марии Тверской-Можайской (первой жены Ивана III). Материализованному духу царя Дмитрия-внука можно было отмстить всем Московским Рюриковичам, в ком текла кровь Софьи Палеолог, и особенно самым последним Рюриковичам, сгинувшим в 1591 г. и 1598 г., чтобы извести кровь Палеолог под корень. Мстительному духу Дмитрия Ивановича-внука ничто не указ против погибельных средств – ядами или ножами острыми… И месть эта праведная, потому что бояре извели и бабку Марию Борисовну (содержание мышьяка 0.3 мг, ртути 1.05 мг, рекордное среди всех отравленных ядами, значит, травили нещадно страшно и долго), и также отравленных мать, великую княгиню Елену Стефановну, и отца-героя, великого Ивана Молодого…

Это такой же парадоксальный факт: к ослеплению-отравлению испанским вином «потешного царя» Симеона Бекбулатовича совсем не причастен Борис Годунов, которого слухи, кем-то злорадно сочиняемые, признавали «отравителем». Мстительный временной дух Дмитриявнука, возведенного на трон Иваном Великим и погубленного через византийские интриги Софьи Палеолог, мстил всем потомкам, в коих текла кровь Софьи Палеолог. Ведь многие летописи сообщили, что ослепший в 1595 году Симеон Бекбулатович пережил всех своих детей и супругу. А перед этим, в июне 1573 года, потомок Чингисхана Саин-Булат, по настоянию Ивана Грозного, крестился с именем Симеона и в том же году взял в жены овдовевшую княгиню, дочь князя Ивана Федоровича Мстиславского (а матерью князя была Анастасия Петровна, внучка Ивана Великого и Софьи Палеолог). Так что в крови супруги Симеона Бекбулатовича и его детей Федора, Дмитрия, Ивана, Евдокии, Марии, Анастасии текла кровь Софьи Палеолог и Рюриковича Ивана Великого. А мстительный дух Дмитрия-внука при ослепшем Симеоне не свел в могилу всех родичей царской фамилии. Все же это худо, когда дети переживают родителей по воле мстительного рока… Между прочим, не к столу будет сказано и напомнено, что ядами от мстительного рокового духа и коварными руками губителей была «мгновенным зельем с мышьяком» отравлена и сама Софья Палеолог (в ее останках было обнаружено 0.3 мг мышьяка, в 2.3 раза больше, чем в останках Михаила Скопина-Шуйского). Какая разница для потомков, что последних Рюриковичей, Дмитрия Углицкого, Федора Блаженного и детей Симеона Бекбулатовича травили-убивали поклонники-соратники Елены Волошанки, поддерживающие нестяжателей и идею построения в Москве «Второго Израиля», или поклонники-соратники стяжателей-иосифлян и Софьи Палеолог с идеей Москвы как «Третьего Рима»…

Жестокий век, жестокие сердца…Вот и в останках Ивана Грозного, которого травили на протяжении многих лет руками заморского лекаря Иоганна Эйлофа под наблюдением Богдана Бельского и Бориса Годунова, обнаружено большое количество мышьяка и ртути. Исаак Масса называет соратниками отравления Грозного Бельского и Эйлофа: «Богдан Бельский, бывший в милости у царя, подал прописанное доктором Иоганном Эйлофом питье, бросив в него яд в то время, когда подносил царю, отчего он вскоре умер». Задачей при вскрытии гробницы Грозного археологов в 1963 году и в конце XX века было выяснить по останкам царя причины его смерти. «Предположение об удушении царя отпадает, – пишет главный археолог Кремля Т. Панова, – так как щитовидный хрящ гортани сохранился хорошо. Но ведь есть другие способы удушения (подушкой, например), которые не должны затрагивать этот хрящ».

Любопытно отметить, что антрополог М. М. Герасимов, руководивший работой археологов в Кремле в 1963 г., и Т. Панова решительно отвергли лихие мнения злорадных авторов-дилетантов, что царь Иван IV около двадцати лет, начиная с 1565 года, болел сифилисом, как и его сын-наследник Иван Иванович, «потомственный сифилитик». Злорадных авторов идеи «царского сифилиса» не останавливало логическое противоречие. По данным М. Герасимова и Т. Пановой, на костях и черепе царя Грозного и его сына царевича Ивана археологами не обнаружено костных следов венерического заболевания, а они должны были бы быть, если бы сын и отец болели сифилисом и якобы использовали для лечения «неприличной болезни» ртутные препараты.

У Ивана Грозного действительно в останках зафиксировано большое количество ртути и мышьяка: 1.3 мг и 0.15 мг, соответственно. Примерно такое же количество ртути было обнаружено у сына-царевича – 1.3 мг, а мышьяка даже в 1.8 раза больше, чем у отца – 0.25 мг. Эти данные по обнаружению ртути в останках «предпоследних Рюриковичей» породили массу нелепых идей и слухов об их сифилисе, хотя следов «неприличной болезни» у них не найдено. Есть только смутные догадки, что «предпоследние Рюриковичи», боясь отравления, приучали свой организм к ядам, принимая их малыми дозами…

Но царская династия «предпоследних и последних Рюриковичей» была изведена руками их политических врагов как материализованного духа мщения из глубины времен… Наступало время становления новых царских династий выборных «не природных» и «природных» царей и сопутствующие этому спрос и предложение на злокозненных самозванцев губительного для Русского государства Смутного времени…

Глава 14

Отравленный ядом царь Федор Блаженный, последний законный «природный» государь из знаменитой династии Московских Рюриковичей, умер, не оставив после себя ни завещания, ни наследника. Через несколько лет после его кончины, уже за разгаром, на излете Смуты, в народе, в одеянии слухов, ходила такая легенда о передаче престола, чтобы обосновать на него права партии Романовых. Мол, умирая, Федор Блаженный назвал своим преемником на царском троне одного из своих двоюродных братьев Романовых, а именно, любимца народа Федора Никитича. Согласно этой сказочной легенде, «когда бояре приступили с вопросом к умирающему царю, кому царствовать после него, то он передал скипетр своему двоюродному брату Федору Никитичу, но тот отказался и вручил скипетр следующему брату Александру, тот, в свою очередь, передал его третьему брату Ивану, а от Ивана он был передан четвертому брату Михаилу, Михаил тоже отказался и передал дальше. В конце концов, скипетр вернулся в руки царя. Тогда умирающий Федор указал: „Возьми же его, кто хочет, я не в силах более держать“, в этот миг Борис Годунов протянул руку и взял его».

Но достоверно известно, что патриарх неоднократно напоминал умирающему слабому царю о государственной необходимости назвать преемника на троне: «Государь, кому приказываешь царство, нас, сирых, и свою царицу?»

Федор Блаженный еле слышно отвечал владыке: «В царстве, в вас и в моей царице волен Господь Всевышний». По словам многих очевидцев из князей и бояр, присутствовавших в те скорбные мгновения во дворце, он приказал супруге Ирине «принять иноческий образ жизни» и закончить свою несуетную жизнь в монастырской обители.

Но патриарх Иов, взошедший на патриарший престол благодаря Годунову и сыгравший ключевую роль в избрании Годунова на царский престол, писал в своей «Повести» о тех печальных для страны событиях по-другому, напыщенным слогом:

«Начиная с самого великого князя Владимира, ни один самодержец Великой России не скончался бездетным, ныне же, когда божиим пречистым провидением благочестивый царь и великий князь всея Руси Федор Иванович отошел к Господу, из-за грехов всего христианского православного народа не осталось благородных отпрысков царского корня; и царь вручил свой скипетр законной супруге своей, благоверной царице и великой княгине всея Руси Ирине Федоровне… Искусный же правитель, упомянутый Борис Федорович, вскоре повелел боярам своей царской Думы целовать животворный крест и присягнуть благочестивой царице по обычаям их царских величеств: у крестного целования был сам святейший патриарх со всем освященным Собором».

Как это произошло, что без законного престолонаследника бояре решились присягнуть царице? Да, Годунов убедил бояр, что для «спокойствия государства» лучше присягнуть его сестре-царице, чем длить пустошь престольную и ждать народных волнений в междуцарствие. Бояре согласились присягнуть царице Ирине, лишь бы не пустить на трон ее брата-лукавца. Но в итоге правитель Борис еще ближе подошел к собственному вступлению на трон. Подданных царицы преданный ее брату патриарх Иов заставил принести весьма странную клятву «на верность патриарху Иову и православной вере, царице Ирине, правителю Борису и его детям».

Поставив в начале клятвы на первое место патриарха и на второе место веру православную, Иов совершил знаковую подмену, ибо всегда до этого в русских церквях пели «многие лета царям и митрополитам» именно в таком порядке. Однако патриарх Иов решился порушить древнюю традицию петь «многие лета» не царю, а вдове царя и еще ее брату-правителю.

Трудно сказать, почему самостоятельное правление царицы не заладилось даже при сильной духовной поддержке владыки Иова. Только многие ревнители благочестия, среди которых был и 17-й по значимости дьяк Иван Тимофеев, определили поддержку патриархом царицы как «нападение на святую церковь» и «откровенное бесстыдство». В особый девятый день для православия Ирина, неожиданно даже для ее лукавого брата, отказалась от трона, не переставая рыдать по мужу блаженному и твердить: «Я несчастная царица бесчадная, я погубила царский корень». Она решила постричься и уйти в монастырь, о чем и сказала брату и патриарху Иову. Насколько все это удивило их, неизвестно, только, узнав о ее отречении, в Кремле собрались огромные толпы народа, требуя вызова царицы. Чтобы избежать излишних волнений, Ирина вышла на крыльцо и объявила о своем отречении. Народ заволновался: «А что же будет дальше с нами?»

И тогда на крыльцо взошел властитель Годунов и громко произнес:

– Я беру управление государством на себя, а боярская Дума будет мне помощником…

– Это как? – донеслось из толпы.

– А как прежде, – с хмурым лицом ответил Годунов, – как было при царе Федоре и как было при царице Ирине…

И ничего еще не понимающий народ замолк, знать, разберутся наверху думские бояре и князья. Годунов еще не решил, что ему делать, как с горки властителя рядом с троном взойти на трон. Страной по-прежнему правила боярская Дума с патриархом, всем обязанным Годуновым, и они отлично понимали: лучше правителя Годунова сейчас и в ближайшей и отдаленной перспективе не найти. Большинство-то думское – прогодуновское! И это большинство не догадывалось, а реально знало, какой дождь милостей, наград и повышений родичей по службе посыплется на них с царского престола, взойди на него властитель Борис Годунов.

Но Годунову хотелось как-то соблюсти законность первого избрания царя через Земский собор, поскольку он знал, что не все в народе готовы подчиниться самозванцу и тому же худородному властителю. Знал «неприродный» властитель от своих верных людей, что его относят в какой-то части общества не к партии, а «к шайке Годуновых».

Партии Романовых, Шуйских, Мстиславских, зная, что никто из них не имеет достаточно сил и удачи, чтобы добиться победы, поддержали властителя Годунова в проведении в конце января 1598 года Земского Собора для законного избрания царя и царской династии. Именитые бояре, князья, воеводы и духовные лица со всех краев земли получили приглашение приехать на Земский Собор. Только и здесь не обошлось без хитростей и лукавства Годунова и его партии, составлявшей большинство в Думе. На многих воеводских местах сидели недоброжелатели властителя, многих не пустили в столицу, выполняя приказ Годунова и его людей перекрыть дороги и не пускать «не нужных» выборщиков. Большинство духовенства, подобранное Иовом, своим восхождением обязанным Годуновым, было опорой властителя. Но и здесь не обошлось без странных неожиданностей: на Соборе, например, отсутствовал не извещенный митрополит Гермоген, будущий патриарх, ставленник партии Шуйских. Что поделаешь, какой в фаворе властитель, таков и его фаворит митрополит или патриарх (станет царем Василий Шуйский, и будет на патриаршем престоле «его» патриарх Гермоген, а старого патриарха Иова сместят и задвинут через несколько лет).

Наконец, 17 февраля, когда закончился траур по царю Федору, патриарх собрал в своих палатах «совещание» Собора. К этому времени Годунов хитроумно укрылся в загородном Новодевичьем монастыре, препоручив судьбу избрания царя патриарху Иову. Злые языки утверждали, что никто из недоброжелателей и противников Годунова на Собор и решающее «совещание» у патриарха не попал. Наверное, это было не так, сейчас это проверить невозможно… Но факты таковы: из 474 участников Собора 99 были священники, еще 119 человек – мелкопоместные дворяне, небогатые помещики, всем или почти всем обязанные Годунову и его одноименной партии. Именно от духовенства было предложение выдвинуть Годунова «в цари». Годунов был избран «царем». Единогласно? Разные есть на то взгляды и мнения… Вряд ли единогласно – есть такое мнение летописцев и историков…

Но неожиданно боярская Дума – случайно или неслучайно, это вопрос, все-таки Дума в целом была «прогодуновской» – отказалась утверждать решение Собора. Тупиковая ситуация. Возникла даже инициатива организовать республику по примеру Новгорода – с его знаменитым демократичным вече. И тогда бразды правления «выборным процессом» взял на себя патриарх Иов. Он предложил выборщикам и вызванным из монастырей монахам идти вместе с горожанами крестным ходом к Новодевичьему монастырю с призывом к властителю Годунову – заступить на царский престол.

Но пока первый крестный ход был столь малочисленный, что властителю пришлось отклонить «народную просьбу» занять престол. Партией Годунова и его сестрой были предприняты все меры для увеличения сторонников претендента на престол – кому давали деньги, кому угрожали. Народ такого еще не видел – с ним заигрывали, чтобы потом, как повозкой, править им в какую угодно сторону. И все же это было удивительно, от него хотели невозможного – приучить к новым порядкам «выборного царя», с подачи патриарха и отцов церкви.

На новом совещании Земского Собора 27 февраля патриарх Иов успешнее дирижировал разноголосым хором из 422 хористов. Спросив замолкший от оцепенения хор – «Кто должен быть царем?» – Иов не стал дожидаться ответа. Он тут же подсказал выборщикам: «Надо молить Бориса Федоровича, чтобы он был на царстве, и не хотеть иного государя». Поддержанный сторонниками властителя из увеличившейся в размерах партии Годунова, патриарх заговорил с выборщиками царя смелее: «Кто захочет искать иного государя, кроме Бориса Федоровича, того предадут проклятию и отдадут на кару градскому суду».

Чтобы «преодолеть нарастающее сопротивление Думы» (в которой у Годунова уже давно было явное преимущество в голосах), по предложению рядового духовенства решили провести второй крестный ход. Народ стали собирать «в колонны» прямо у московских церквей, «упирающимся» доверенные люди грозили штрафами аж в три рубля (как писали летописцы, по тем временам это были более чем значительные деньги).

Патриарх перед началом второго крестного хода заявил:

«Если Борис Федорович не согласится взойти на престол, то мы со всем освященным Собором отлучим его от церкви Божьей, от причастия Святых Тайн, сами снимем с себя святительские саны, и за ослушание Бориса Федоровича не будет в церкви литургии, и учинится святыня в попрании, христианство в разорении, и воздвигнется междоусобная брань, и все это взыщет Бог на Борисе Федоровиче».

Все было разыграно как по нотам – с воем и рыданием толпы, подошедшей к монастырю – тех, кто плохо или «не так» вопил, приставы подгоняли и «наказывали за слабое рвение в молитве и вое». Люди от страха перед голой силой мочили глаза слюной, имитируя слезы, и начинали выть сильнее и страшнее. Летописец с ужасом вспоминал о финале крестного хода во дворе обители: «И они, хоть не хотели, а поневоле выли по-волчьи».

На народный вой с «горючими слезами» вышел сам страдалец Годунов с обвязанным вокруг шеи платком. Потянул платок вверх, зримо и ясно указывая, что скорее удавится, чем согласится войти на престол первым избранным народом «царем не природным». И эта его хитрая уловка возымела успех: те, кто вчера ему отказывал в благородстве и чести, признавали и благородство, и честь, те, кто возлагал вчера на него вины гибели Дмитрия-царевича и Федора-зятя, снимали с него вины, те, кто вчера сплетничал по поводу его участия в московских поджогах и наведении татар на столицу, забывали и сплетни со слухами, и прощали все вольные или невольные вины преступления правителя и властителя дум народных. Как такого не возведешь своими собственными руками на престол царский… Как не изберешь на престол такого благородного и совестливого человека, пусть «не природного» правителя-властителя, так ведь такого, который в тысячи раз лучше «природных» князей-бояр-дармоедов…

Патриарх и священники, и многие князья и бояре входили к вдовствующей царице в ее келью и то сладкими, то слезными голосами умоляли «отдать ее великого брата» – заставить его сесть на престол и служить Отечеству. Не выдержала царица Ирина слез и воя народа и речей слезных духовенства и объявила то, что должна была объявить в конце великого действа престольного: «Ради Бога, ради святых чудотворных образов, ради вопля всенародного рыдательного, отдаю вам своего единокровного брата Бориса Федоровича. Да будет он вам Государем на царском престоле».

При виде такого бурного всенародного волеизъявления и слов любимой сестры-царицы Годунову ничего не оставалось, как только радостно выдохнуть из себя слова признания: «Господи, Боже мой, я твой раб, да будет воля Твоя!» – и принять царский венец и скипетр, который, по слухам, царь Федор Блаженный хотел закрепить за Романовыми, да те стушевались и отдали Годунову. Только не царь Федор доверил скипетр державный своему шурину, а народ русский, православный.

В Успенском соборе он получил благословение патриарха. В порыве сильных сердечных чувств благодарности народу, который выбрал его на царство, «не природный царь» Годунов воскликнул, как никогда до этого не восклицал любой «природный» царь:

– Отче великий патриарх! Клянусь, что никогда в моем Русском царстве не будет ни бедного, ни нищего! – И, рванув на груди красивую, вышитую серебром и золотом рубашку, прокричал прямо в душу народную: – Последнюю свою царскую рубашку разделю с последним бедняком и нищим последним…

И каждый бедняк в Успенском соборе тогда подумал про себя: «То не царь одних богатеев, то царь и бедняков. С таким царем не будет в нашей Русской земле бедняков и нищих, потому что на последнем бедняке и на последнем нищем всегда будет драгоценная царская рубаха».

Годунов, получив благословение Думы, стал ждать официального утверждения восшествия на престол, но Дума тянула, и он сообразил, что бояре хотели выторговать для себя особые условия гарантии безопасности и царской милости на случай каких-то оказий в быстро меняющейся политической обстановке. А вот этого-то Годунов и не хотел. Обескураженный правитель снова укрылся в спасительном для него монастыре.

Но тут, к счастью для Годунова, по улицам столицы прокатилась многолюдная демонстрация единства с избранным народом, которого не утверждает боярская Дума, требующая для думцев гарантий безопасности и еще чего многого в письменном виде. А народ русский хлебом не корми, только дай защитить обиженного, обделенного, затравленного. Увидев под окнами своей царской монастырской кельи толпы московского народа, вышедшего поддержать своего брата, вдова-инокиня приказала Годунову без промедления «облечься в царскую порфиру и ступать на царство». Этот душевный родственный указ царицы Ирины, разумеется, не имеющий никакой «законной» силы, просто обязан был переломить упрямство «закусившей удила» Думы и заменить так и не полученное думское официальное «добро» на царство. И 30 апреля 1598 года Годунов попытался вторично «венчаться на царство», когда во время праздничной службы в Успенском соборе патриарх Иов возложил на него крест святого митрополита Петра, что должно знаменовать «окончательное венчание на царство». Но и на этот раз бояре Романовы, Шуйские и Мстиславские готовы были испортить «венчание» Годунову, решив между собой, что трон между ними никак не делится, и «венчание» Годунова им не указ. И они в этой спорной и неоднозначной ситуации готовы пригласить на царский престол слепца Симеона Бекбулатовича, Тверского князя, сидевшего во времена Грозного на царском престоле и не «испортившего царство, как масло кашу». Партиям Романовых, Шуйских и Мстиславских был более выгоден жалкий слепец-татарин, а не полный сил и грандиозных планов, деятельный, но опасный для партий Годунов, не дающий боярам никаких гарантий их безопасности.

И тогда Годунов предпринял отчаянный, рискованный, но великий в своей простоте и изяществе политический ход, он во всеуслышание объявил: «Наше Отечество в опасности!»

Разведка Годунова, как всегда послушно и вовремя, доложила, что на Москву движутся несметные вооруженные орды крымского хана, желая посчитаться за неудачу 1591 года, когда татар обескуражили возведенные крепостные стены Белого города столицы и непрерывная ночная стрельба московских пушкарей. Хотя на самом деле от своей политической разведки Годунов получил абсолютно противоположные сведения, что крымчаки хана отправились воевать в южную Европу, против венгерского короля, выполняя приказ турецкого султана.

Царь-правитель Борис Годунов собрал немыслимое по тем временам войско, в преддверии Смуты став практически первым в русской истории Великим Самозванцем из худородных опричников, Первым Избранным Царем, отправился сам и прихватил всех своих бояр-противников. Войско под началом царя-главнокомандующего насчитывало полмиллиона человек, во главе Главного полка – Иван Мстиславский, под ним – полки братьев Шуйских, поодаль – Романовы-командиры. Еще бы, все думские бояре были поставлены перед выбором: либо участвовать в «непонятной» войне с крымским ханом под началом царя-главнокомандующего, либо быть обвиненным в государственной измене.

Собравшись на Оке под Серпуховом, полумиллионная армия под началом Годунова осталась там надолго, поджидая хана, но так и не дождалась его. Раз нет войны, то это время пира, возможно, «пира во время скорой чумы». На Оке возвели огромный палаточный город воинов – не для войны, а для пира. И летом при лепоте природы, без подобия зловещих знамений, последовали пиршества веселого годуновского войска, на которых, по рассказам летописцев, угощалось одновременно от пятидесяти до семидесяти тысяч человек. Никто с воинского пира не уходил без подарка от царя, и все войско пило за здравие своего царя-главнокомандующего, который роздал жалованье всем – от мала до велика, в разных чинах и званиях – за три года.

К тому же повод-то был напиться на радостях: ждали ханского войска крымских татар, а вместо мстительного опасного войска хан Бора-Газы-Гирей послал послов правителю Борису с предложением договора о мире и покое на много-много лет. Разве это не повод напиться главнокомандующему, всем полководцам и воеводам, всем воинам полумиллионного московского войска?…

Татарские послы ехали в Москву с тонким дипломатичным посланием к «правителю Борису», а попали на прием к «царю Борису», несказанно удивившись пышности города из белостенных шатров с невиданными башнями и воротами… И все это не в Москве, а в полях и лесах на берегу Оки, в самом широком и красивом месте ее течения.

А еще поразило послов, о чем поведал в своих записках московский летописец, что на протяжении семи верст от стана нового царя Московского Бориса Федоровича по обе стороны проезжей дороги стояли хорошо вооруженные пешие ратники с пищалями. И повсюду, всем чужакам на страх, разъезжали статные конные с саблями на могучих откормленных конях. Невысокие татарские послы на своих убогих низкорослых лошадках выглядели просто карликами на фоне воинского могущества нового царя-полководца Годунова. Они были настолько напуганы, слыша беспрерывную устрашающую стрельбу, рыки и хохот грозных пеших и конных, что, представ перед глазами Годунова в окружении воевод и думских бояр с воеводскими полномочиями, поначалу просто забыли, зачем приехали, выполняя ханское поручение. Но затем, успокоившись, вспомнили и заговорили о предложении хана замириться и «сотворить добрый мир между царствами на много-много лет». Вот и великая причина закатить последний великий «примирительный» пир с чужаками-татарами, да и со своими.

И был пир на весь мир, вряд ли только в честь ханских послов, запросивших мира с Москвой, скорее для всего победного русского воинства, умеющего побеждать врагов и недругов не только в чистом поле открытого встречного боя, но и на пиру, с открытыми друг другу пьяными сердцами и душами.

Годунов с кубком меда в руках обнял захмелевшего боярина Федора Никитича и громко, чтобы слышали его братья, да и все бояре за столом пиршества, нарочито веселым голосом сказал:

– Думаешь, я не знаю, Федор, что ты вызвал в Москву моего друга-родича Богдана Бельского с войском, хотя я его не вызывал, решивши попридержать на всякий случай?

Захмелевший Федор Никитич и не думал скрывать ничего в свободном, пьяном разговоре, когда все вроде успокоилось и замирилось. Не удивившись вопросу, он дернул щекой и ответил смело и независимо:

– Да, вызвал, чтобы тот был готов со своими вооруженными людьми из его вотчин дать отпор набегу татар…

– …Или помочь тебе с братьями, Шуйскими и Мстиславскими посадить на престол слепого Симеона Бекбулатовича… – перебил второго думского боярина Годунов. – Не только у тебя есть верные люди, которые моего друга-родича вызывают для попытки… – Он не договорил – «захвата власти, переворота, организации волнений», но твердо посмотрел прямо в глаза старшему Романову, требуя объяснения.

– …Да, вызвал Бельского, чтобы попридержать тебя, широко шагающего к царству… и позабывшего содержание духовной несчастного Федора… Ведь ты знаешь, что была такая духовная царя, писанная перед самой его смертью, и я знаю об этом… Так-то, Борис Федорович…

Моментально помрачневший Годунов последним усилием воли взял себя в руки и равнодушным голосом потребовал:

– Вот и скажи, как на духу, Федор, что было писано в духовной. Воспользуйся присказкой: что у пьяного на языке, то у трезвого на уме… Сам о духовной сказал так, что она у тебя в мозгах врезалась…

– А в духовной царя Федора Борисовича было написано, чтобы меня, Федора Никитича Романова, на царство поставить и дать мне в помощь, считай, что в соправители, тебя, Борис Федорович, и твою сестру, царицу Ирину Федоровну…

– Спасибо и на этом, – хмыкнул пьяным голосом Годунов, – значит, я снова правитель-соправитель, как раньше, при покойном Федоре Блаженном, а главным правителем на троне тебе быть по духовной… Не ты ли помогал Блаженному духовную писать? – грозно повысил он голос. – Отвечай честно, ты или не ты? Блаженному, страдающему хворями, трудно такое написать было, даже додуматься до такого – снова определить меня в соправителя при правителе Романове. Так это ты писал духовную для Блаженного?

– Я, – без страха пьяно икнул Романов. – А ты через свою свояченицу Екатерину Шуйскую помог отправить на тот свет царя, как ты называешь его, Блаженного…

– Хорошо еще, что не меня обвинил в отравлении царя Федора, – равнодушно произнес Годунов. – Спасибо и на этом, второй боярин… – И, подначивая на доверительный пьяный разговор старшего Романова, продолжил: – Думаешь, я не знаю, кто по Москве распускал и распускает слухи, что Годунов убил Дмитрия-царевича и вот теперь добрался шурин до своего зятя-царя?…

– За все слухи я не отвечаю, но знаю, кто пытался отравить Дмитрия-царевича и его мать Марию… – дерзко и пьяно изрек Федор Романов. – Кто на ножички его подтолкнул. Конечно, не ты, но ты же сам знаешь, кто мстил всем последним Рюриковичам, кто мою матушку Анастасию отравил, кто отравил ее сына, несчастного Федора… У нас с тобой один источник – мститель Дмитрий Иванович, что из небытия пришел и в небытие уйдет… Он-то, надеюсь, не только меня, но и тебя просветил, что мстит за гибель Дмитрия-внука, а если глубже копнуть, за грех предательства клятвы целования креста моего прапрадеда Василия Темного, за отравление его соперника за трон Дмитрия Шемяки…

– Воистину, что у пьяного на языке, то у трезвого на уме, – сказал нарочито весело Годунов и почему-то задумался на секунду о том, что не видел в этом войске своего «мстительного Дмитрия Ивановича из небытия». – Слава богу, что мы с тобой высказались по поводу духовной царя и по князю Симеону… Сейчас-то признаешь мои права на царство, я же не собираюсь тебе мстить, что ты меня хотел обойти и сам взойти на престол…

– Отравленный вашей Екатериной царь хотел меня поставить на престол, говорил, что лучше соправителя, чем шурин Борис, не найти… – пьяно улыбнулся Федор Романов. – Твоя взяла… Забываем про князя-слепца Симеона, забываем про то, что тебя, Борис Федорович, помурыжили с возведением на престол, палки в колеса твоему царскому поезду… Скажу как на духу, при братьях моих и соратниках: «Ступай на царство без промедления! Твоя взяла!» За тобой удача, раз такой пир с ханскими послами учинили, идя сюда воевать с татарами. Но и ты слово дай, дай нам «царский обет» никого не притеснять, не ссылать, не казнить в течение хотя бы трех-пяти лет. И Романовы признают твое великое самозванство на престол, твое избрание на царство, а…

– Слово! – не дав ему договорить, кивнул головой Годунов. Потом подумал и продолжил, так же пьяно и весело: – Ты же хотел сказать «а не то», Федор, говори, не порть веселья пьяного пира… Я ведь должен знать, чего мне ожидать и чего мне бояться…

– При выполнении твоего «тайного царского обета» ничего не бойся в своем великом самозванстве на трон… А нарушишь обет, будет тебе другой самозванец… Я его начал изготавливать из праха и пепла, но пока приторможу процесс изготовления, раз такое чудо, раз такой пир с татарами вышел, раз «мстительный Дмитрий Иванович», истребив последних Рюриковичей, сам на этом пиру вусмерть упился…

И зверски напились тогда на пиру не только счастливые братья Романовы, перепились все бояре и воеводы, и сам Годунов крепко «принял на грудь» перед тем, как возвращаться в столицу «победителем татар».

Это была чудесная метаморфоза, когда не война, а многодневное пиршество на Оке сплотило русское войско, дворянство, а главнокомандующий Годунов завоевал великую поддержку и симпатию мелкопоместного дворянства и одержал бескровную победу над соперничающими с годуновской партией боярскими партиями Романовых, Шуйских и Мстиславских.

Когда Годунов распустил свое огромное войско и вернулся «бескровным победителем» над чужими и своими в Москву, то столица радостно и беспрекословно присягнула своему царю, а присягнувшие бояре Думы даже пикнуть не смели насчет предъявляемых Борису Федоровичу претензий и требований серьезных «гарантий личной безопасности». Образней всего о венчании Бориса Годунова на царство «по всенародной просьбе» написал дьяк Иван Тимофеев. Мол, тогда согнанные на церемонию москвичи, то ли от страха, то ли от радости, так громко кричали слова присяги царю Годунову, что приходилось затыкать уши – всем и каждому…

Глава 15

Годунов, всегда считавший, что при Федоре Блаженном Дума ему подконтрольна, будучи конюшим вначале и «правителем» потом, был более чем удивлен, что в решающий момент своего восхождения на престол он столкнулся со значительным сопротивлением тех бояр, которые раньше, можно сказать, глядели ему в рот, беспрекословно выполняя все поручения и рекомендации конюшего-правителя. Во время болезни царя и после его смерти братья Романовы во главе с Федором Никитичем ни разу прямо не выступили против Годунова, но, держа равнодушный нейтралитет, не принимали и сторону конюшего. А тут во время пира на Оке у Годунова как пелена с глаз спала: второй боярин Федор Никитич завоевал в Думе такой авторитет, набрал такую силу через тайные союзы с Мстиславскими, Шуйскими и другими, что встал во главе оппозиции. Если раньше он долгое время не давал ни одного повода для обвинения Годунова во враждебных намерениях, то привлечение на свою сторону Богдана Бельского просто выбило избранного царя из колеи. И по пьяни обозвал Годунова «великим самозванцем» и пригрозил неизвестным самозванцем, чтоб свести его со стола… Но родич Бельский каков?… Исподтишка хотел ударить в спину тогда, когда Годунов на него какие-то надежды возлагал… Он же с первого дня, сразу после венчания хотел устроить справедливое царство без измен и предательств – а тут его родича окрутили и чуть-чуть не сделали ударным кулаком для нагнетания кризиса власти, с волнениями и мятежами…

«Романовы, с их старшим и самым опасным Федором Никитичем, пусть еще подождут до удобного для расправы случая, а с Бельским надо что-то делать, предупредить все возможные напасти от двоюродного братца моей Марии, – метались в голове Годунова тревожные мысли. – Какая разница, кто во главе коалиции бояр против меня – Федор Романов или Богдан Бельский? Надо начинать с Богдана, раз сам себя выдал с головой».

Борис Годунов не был правоверным сторонником кровавых репрессий, тем более безнаказанных убийств – он всегда знал, что Кто-то сверху за ним приглядывает, – посему он дал себе зарок, еще будучи правителем государства при Федоре Блаженном, расправляться со своими неблагодарными политическими соперниками потом, с холодной головой, постепенно и не прямолинейно. Не тупо же ставить свояка Богдана «на правеж», отдавая его в руки мучителя-палача, или казнить. Годунов уже знал, что будет «потом»: предавшего его «свояка» Богдана подвергнут позору – вырвут у него бороду, на Руси символ благочестия. Обнаружат признаки подготовки убийства царя, придерутся к какому-нибудь незначительному промаху, дождавшись очередного доноса на него…

Перед роспуском войска московского и отправлением в столицу на венчание Годунов велел своим людям найти и привести к нему в шатер главнокомандующего Богдана Бельского. Того разыскали с большим трудом, прослышав, что его требует к себе для неотложного разговора Годунов, он попытался улизнуть, но посланные люди готовы были и к такому обороту, им велено было применить силу «в случае чего».

И вот на пороге шатра появился Бельский, разоруженный, сильно помятый… Он понимал, что его вызвали сюда неспроста и применили силу «по делу», потому что осторожный Годунов своих слов на ветер не бросает. «Разобраться с тобой, воевода, государь хочет», – было ему сказано до применения силы, когда, вроде случайно и нежно, бока намяли при его сопротивлении обреченного. «Неужто все про заговор с Романовыми прознал Борис? – лихорадочно думал он. – Или еще что?…»

Широкий в плечах, красный лицом от напряжения борьбы со стражниками Годунова, с всклоченной, начинающей седеть бородой, Бельский осторожно, словно теряя опору под ногами, сделал несколько шагов к сидящему на скамье Годунову. Тот и не думал вставать и приветствовать воеводу… «А ведь было время, вставал Борис, подбегал ко мне, обнимал, приветствуя и спрашивая о здравии, – промелькнули первые тревожные мысли в голове Богдана. – Что он знает? Уж больно мрачен и непроницаем лицом. Как ударить готовится».

Годунов сделал жест стражникам, чтоб те удалились из шатра, но не совсем, а ждали внимательно за дверью приказа главнокомандующего. Входить только по приказу, так и сказал:

– Как позову, быть здесь без промедления. Сабли держать наготове! Поняли?

– Как не понять, государь, – негромко ответил кто-то из стражников, – будем сей миг.

У Бельского аж сердце екнуло: «Бориса уже государем кличут. А как меня назовут скоро – заговорщиком, изменником государя? Мятежником? Бунтовщиком? И концы в воду – нет Богдана Бельского на белом свете…»

– Думаешь, про заговор против меня буду спрашивать, Богдан? – молвил Годунов, окатив Бельского презрительным взглядом, к тому же нарочито не предлагая «гостю» сесть.

– Какой заговор, государь? – занервничал Бельский, чувствуя, что у него подкашиваются ноги.

– Вот государем уже меня зовешь, – ухмыльнулся без подобия улыбки на лице Годунов, – а сам чуть ли не самым главным заговорщиком заделался, как мне Федор Романов на пиру поведал…

– Не может быть такого! – охнул жалостливым голосом Бельский, жадно глотая воздух открытым ртом, как рыбина, выброшенная штормом на берег.

– Успокойся, Богдан, не о заговоре буду спрашивать, о другом…

– Как не беспокоиться, государь, когда в измене обвиняешь…

– Так я ведь всех других заговорщиков с их верными воинами по домам распустил – всех простил перед скорым венчанием на царство… И тебя прощу, Богдан, если вот здесь прямо передо мной признаешься и покаешься в своих тяжких грехах… – Видя, что Бельский открыл рот, чтобы начинать признаваться и каяться, Годунов резко и жестко осадил его: – Молчи и слушай! Мне твои признания о заговоре не нужны. Мне нужны другие признания. Признаешься, как на духу, забуду про твою измену, про заговор, который ты возглавил…

– Не я возглавлял… – тихо пискнул Бельский. – Не я был во главе, другие…

– Какая разница, кто был во главе, ты или другие? Плевать! – рявкнул Годунов.

На голос прибежали стражники, но он им так же зло и раздраженно бросил:

– Убирайтесь! Ждите, когда позову, «ко мне» крикну… Ждите, у нас разговор с воеводой не простой и долгий…

– Будем ждать твоего приказа, государь…

Стражники с обнаженными саблями, пятясь задом и беспрерывно кланяясь, покинули шатер.

Вид обнаженных сабель охраны Годунова не на шутку испугал Богдана Бельского. У него заломило в сердце, подкашивались ноги, хотелось пить.

– Можно испить водицы, государь, – спросил он не своим голосом, – в горле от страха все внутри пересохло…

– Перебьешься! – гневно выдохнул Годунов. – Сейчас узнаешь, что меня интересует больше деталей заговора. Слышишь, Богдан, мне не интересно, кто стоял во главе заговора – ты или Федор Романов… Мне не интересно, кого ты с заговорщиками хотел посадить на престол – князя-татарина Симеона или себя?…

– Симеона Бекбулатовича, не себя… – с ужасом в сердце прошептал Бельский, жалко и робко переминаясь на своих ватных ногах. – Конечно, и себя хотелось, временно, при заварухе…

– Не интересны мне твои интриги, Богдан, в пользу Романовых или князя Симеона против избранного народом государя Бориса Годунова. Кто-то из Романовых убеждал меня на пиру, что ты сам хотел взойти на престол, а не князь Симеон…

– Врут… – у Бельского в глазах потемнело от поклепа Романовых. – Какой из меня царь?…

– Вот именно, – пробурчал Годунов, отпуская натянутые вожжи обвинения в заговоре. – Все прощу и отпущу на все четыре стороны с присказкой больше не попадаться на боярских заговорах, не мешаться под ногами… Отпущу и забуду твой грех, живи дальше, ничего худого тебе не сделаю, но мне нужно твое признание в других грехах… Ты меня знаешь, слово держу…

– Знаю… О каких других грехах моих речь идет, государь? Говори, ты же меня давно знаешь, бесчестным меня друзья и родичи не знали…

Годунов пронзил ослабевшего Бельского испепеляющим взглядом и еле слышно, боясь, что это может услышать кто-то третий, проговорил:

– Ты недавно покаялся на духу, что по наущению извел царей Ивана Васильевича и Федора Ивановича, а также царевича Ивана Ивановича ядами страшными. А твой духовник передал это патриарху и мне… Было?

Бельский, теряя сознание от ужаса, упал в ноги Годунову, зная, что лукавый ответ будет стоить ему жизни. И заговор, и все остальное припомнит ничего не забывающий Годунов с его удивительной, просто феноменальной памятью. И, целуя сапоги государю, в черных слезах вселенского ужаса, с острием металла, загнанного в сердце, он кивнул головой:

– Было. Каюсь.

И воцарилось надолго жуткое безмолвие. Молчал на коленях Бельский, молчал Годунов. У последнего не было больше сил ни о чем спрашивать, у первого не было сил ни на что отвечать. Бельский должен бы тут же от своих слов признания умереть на месте, не поднимаясь с колен, но он почему-то не умирал, почему-то еще никому не нужная жизнь продолжалась, и душа еще теплилась в теле, ширококостных мослах воеводы, павшего духом от опасного признания.

Годунов сам поднял с пола обессилевшего Бельского, мало того, не крикнул своим стражникам: «Ко мне», и стража не рубила на куски тело преступника, решившегося на такое жуткое признание. В голове Бельского вертелся вопрос его жизни и смерти: «Что же теперь будет? Или ничего не будет, раз об этом признании знает только один человек на свете, не считая духовника и патриарха».

Первым заговорил Годунов, причем каким-то чужим голосом:

– Узнав такое… такое о тебе… Патриарх сам послал ко мне твоего духовника… Отказался мне передавать то, чем ты пытался облегчить себе душу… О, грешные люди… доверяют свои тайны и грехи духовникам… как перед Господом Богом открываются в преступлениях содеянных…

Он вдруг вспомнил, как потерял сознание, когда царь Грозный стал задыхаться после принятия «ядовитых лекарств» из рук Бельского, как очухался в суматохе лекарей и слуг после того, как лежащий на полу государь Иван Иванович уже отдал Богу душу, и с ужасом подумал: «Бельский признался в отравлении царя Ивана Васильевича, он убийца, а я соучастник. И царевича Ивана теми же ядами извели, что и царя. И здесь я соучастник, потому что ничего не сделал после отравления того. А Федор? Снова я соучастник, только кого – Богдана Бельского, Екатерины Шуйской?»

– Догадываешься, почему я тебя отпущу после твоего признания в убийстве и заговоре, после твоего покаяния? Не догадываешься, так я тебе скажу. Не хочу омрачить ничем свое восшествие на престол, венчание на царство мерзостью твоей страшной казни или жестокого публичного наказания…

– Каюсь, государь…

– Кайся и сам себя казни, Богдан… Отпускаю тебя на все четыре стороны…

– Благодарю, государь…

– Нечего благодарить… Ты – убийца, а я невольный соучастник убийства, хотя бы тем, что не помешал преступлению… – отстраненно проговорил Годунов. – Казнить тебя не могу, душе тошно… – А сам подумал: «Но и миловать невозможно. Это ни в моих силах, ни в патриарших силах… В Божьих силах?… Вот пусть Он и решает, казнить Богдана или миловать, сейчас или потом?… Но лишний шум с отравлением царей, царевича, убийствами – по указке мстителя династии последних Рюриковичей – не выгоден сейчас никому… Не будет шума во время моего восшествия на престол, потому что дальше будет только падение, крах, если отступить от законов божьих, высших законов справедливости…»

– Встань с колен, презренный отравитель и убийца! – приказал Годунов Бельскому.

Тот покорно встал и глядел на государя, как жалкий бесхвостый приблудный пес.

– Прости, государь, – только и произнес белый, как полотно, Бельский.

– Ко мне! – вдруг выкрикнул Годунов и сверху вниз посмотрел на сжавшегося в комок Бельского.

Тот даже не успел обжечься в мерзком страхе поганой мыслью приговоренного: «Вот и конец!», как в шатер вбежали стражники с обнаженными саблями, ожидая приказа государя изрубить воеводу. Но Годунов неожиданно распорядился:

– Отпустить его!

– Спасибо, государь, – прошелестел ледяными губами Бельский и попытался поцеловать Годунову руку, но тот с содроганием сердца отдернул ее и назидательно сказал напоследок «свояку»:

– Когда ты мне понадобишься, я тебя вызову, а сейчас иди прочь на все четыре стороны и на глаза зря не попадайся. Тягостно мне тебя будет видеть, как напоминание о грехе и злодействе. Прощай!

– Прощай, государь!

Глава 16

В начале царствования Годунова внешнеполитическая ситуация была благоприятной для Русского государства из-за того, что его главные противники на западе и севере – Польша и Швеция – воевали друг с другом, а на юге союзники – крымский хан и турецкий султан – были втянуты в военные действия на территории Венгрии. Это было знаменательное время освоения новых сибирских земель, заселения их ратными и торговыми людьми, свободными земледельцами и ремесленниками, когда царь давал большие льготы переселенцам в хозяйствовании на земле и разнообразной экономической деятельности.

Сразу при восшествии на престол Годунов преуспел в утверждении новых порядков и привлечении в свое государство полезных ему иностранцев. Начал с того, что, опасаясь новых заговоров да измен боярских и дворянских, он учредил при своем дворе огромный отряд немецких телохранителей, которым дал приличное содержание. А затем стал вызывать в свои земли ремесленников, ученых, зодчих и художников, желая через какое-то время организовать школы для обучения детей иностранным языкам и даже университет для юношества, чтобы поднять уровень образования в стране. Царь впервые в истории Русского государства послал для обучения в ведущие европейские университеты 18 молодых людей (причем шестерых юношей в Сорбонну, а четверых в Лондон), которые по возвращении на родину могли бы стать костяком нового университета вместе с выбранными ими иностранными профессорами и специалистами.

Но духовенство попыталось воспрепятствовать этим образовательным нововведениям с мотивацией опыта предков: мол, дети должны получать воспитание и образование в церкви и семье. Годунов же требовал развить семейное и церковное образование школьным и университетским – но все это были мечты и надежды. Зато, предаваясь этим мечтам и надеждам и много занимаясь воспитанием своей дочери Ксении и сына Федора, он хотел также видеть воспитанными и образованными всех детей и молодых людей в своем государстве. Современники-хронисты времен его царствия отмечали его необычайную привязанность к своим и чужим детям, постоянство в семейной жизни, поднятие здоровых семейных ценностей на высоты государственных приоритетов. «Цветущий благолепием», «вельми сладкоречивый», сильный волей и характером, дипломатичный Годунов, пользуясь ослаблением напряженности на всех границах государства, попытался начать мягкие образовательные и управленческие реформы в своем государстве, одновременно строя и перестраивая каменные оборонительные цитадели.

В 1598–1600 годах в 115 километрах от столицы он заложил на высоком левом берегу Протвы сильную каменную цитадель, получившую название Царев-Борисов городок – с его главным предназначением пограничного форпоста против крымских татар и других нашествий с Запада. Еще будучи боярином, на Можайской земле на реке Протве построил уникальный Борисоглебский каменный храм высотой 74 метра (с крестом даже 80 метров – выше московской колокольни Ивана Великого, имевшей в то время высоту всего 60 метров). Этот Борисов храм в «Царев-Борисовом городке» близ Можайска долгое время был самой высокой шатровой церковью в государстве, как бы предвосхищая дальнейший взлет боярина-конюшего на небосклон государева правления. Став первым избранным царем в Москве, Годунов специальным указом увеличил высоту колокольни Ивана Великого до 81 метра. Очевидно для непредвзятого исторического наблюдателя, что Борисоглебский храм становился символом «прихода надолго» царской династии Годуновых – недаром новая высота достроенной колокольни Ивана Великого всего на один метр выше верхней точки креста на шатровой Борисоглебской церкви.

(Смута начнет разрушать Борисоглебскую церковь и Борисов городок, а З00 лет новой царской династии разрушат окончательно символ первой загубленной династии, превратив его в прах.)

Еще более мощную крепость «Царев-Борисов» Годунов в самом начале царствования решил заложить на южных рубежах, на Изюмском шляхе, при впадении реки Бахтин в реку Оскол. Царь «вспомнил» про «свояка», опального воеводу Богдана Бельского, и дал ему приказ вместе с воеводой Семеном Алферовым прибыть в Ливны и собрать там строителей и охранные войска. Из Ливен пешие войска двинулись с грузами для строительства цитадели по реке Оскол вниз на судах, а конные отряды шли по берегам реки вслед за судами. Благодаря неуемной энергии Богдана Бельского, старавшегося всеми силами оправдать доверие и расположение государя, новый Царев-Борисов был возведен в удивительно кратчайшие сроки, буквально за считаные месяцы.

Стены крепости, имевшей три башни с воротами, шесть глухих башен и 127 срубов, отстроенные из соснового леса, были двойными и составляли около девяти метров в высоту. Это было мощное укрепление на краю Дикого поля, которым руководили два воеводы, – Бельский и Алферов. Уже к началу 1600 года население Царева-Борисова составляло три тысячи человек, среди них два выборных головы, 46 выборных дворян, 214 детей боярских, около 1500 конных стрельцов и казаков с пищалями и около 500 пеших стрельцов с пищалями.

Об удивительно коротких сроках возведения крепости, великолепном качестве строительства Царева-Борисова гонцы доложили Годунову. «Такого не может быть, – всплеснул руками государь, – как Бельский сумел все устроить?» Когда он услышал объяснение его верных людей, лицо его посерело. Бельский практически не израсходовал казенных средств на строительство и оснастку мощной цитадели, на содержание войска. «Что – все построил за свой счет?» Пояснили царю, что тот, израсходовав мизерное количество казенных средств, отказался поживиться за счет казны, ничего к его рукам не прилипло. Причем сам набирал строителей, потом воинов – у него теперь отборное сильное войско, а еще воинам доставлял прокорм из припасов своих имений, желая понравиться войску.

– И самое главное, по завершении строительства устроил пир с воинами и строителями, – объяснял верный человек Годунову и вдруг замялся, подбирая нужные, не обидные для царя слова: – Обидное для государя сказал…

– Что сказал, не тяни кота за хвост, – поторопил гонца Годунов, – говори, как есть… Правду говори…

– А то сказал сильно пьяный воевода, что, мол, Борис Годунов – царь в Москве, а здесь в Цареве-Борисове он, Богдан Бельский – царь…

Годунов хотел расхохотаться, но улыбка моментально сошла с его лица. «Все решают подробности, а не треп или бред пьяного человека, – подумал он, вспомнив прямой разговор с боярином Романовым-старшим на тему, что у пьяного на языке, то у трезвого на уме, и задал себе острый вопрос: а что у него на уме. Ответ пришел сам собой: „А то, что Богдан сделал первые шаги к своей феодальной независимости удельного князька. Набрал свое войско, которому объясняет, что войско кормит не московский царь, а он лично, из своих запасов. К тому же крепость построил за свой счет, без казны московской практически… А ведь Бельского из его цитадели независимой никакими клещами не вытащишь, упрется и будет там стоять насмерть до упора…“»

– А еще что по пьяни говорил Бельский? – спросил Годунов у гонца.

– А то, что государь, будучи раньше конюшим при царе Федоре, совершил преступление…

– Какое преступление? – рявкнул Годунов.

– А такое, что закрепостил людей несчастных, отменил Юрьев день, с правом ухода крестьянина от своих хозяев-помещиков…

– А еще что?…

– А то, что запрет царя Федора Ивановича по предложению конюшего оказался неожиданным для крестьян. Они рабами стали, раз им запретили переход от одного хозяина к другому – в течение недели до Юрьева дня и недели после него… А Бельский пообещал на пиру: «Отменяю Юрьев день для моих крестьян вокруг моей крепости… И крепость будет называться не Царев-Борисов, а Царев-Богданов, и русская пословица „Вот тебе, бабушка, и Юрьев день“ отменяется… Будет другая присказка Бельского Богдана: „Вот вам, люди, Богданов день“».

Отпустил Годунов гонца и задумался: «А ведь Бельский со своей удельной независимостью совсем не дурак. Это не бред пьяного, а трезвая угроза государству, в котором даже я то отменял, то вводил „срок сыска“ беглых крестьян – пять лет… Надо же что-то делать и с Юрьевым днем, с его полной или частичной отменой… Руки не доходят до беглых крестьян, о помощи им, а не помещикам… А ведь надо быть царем не только дворян-помещиков, но царем крестьян… Вон, Бельский им хочет стать, считай, стал в его Цареве-Борисове, то бишь в Цареве-Богданове… Осмелел Бельский, как убрал своего духовника… Нет духовника, которому Богдан покаялся в грехах отравления Ивана Васильевича, Ивана Ивановича, Федора Ивановича… С концами… Спроси патриарха, помнишь, владыка, что тебе духовник в ухо нашептал, откажется ведь вслух произнести нашептанное духовником Бельского… Тайна исповеди, тайна тайн перед Господом Богом… Видать, надо вызывать Бельского в Москву, арестовывать, менять воеводу надо в Цареве-Борисове, как можно быстрее, пока его Богдан Бельский не переименует в Царев-Богданов…»

В марте 1600 года Бельский был вызван в Москву для доклада Думе. Его там же арестовали лихие бояре и сразу признали виновным за сепаратные настроения, тайную подготовку к мятежу. Потребовали от царя казни Бельского. Только не хотел Годунов начинать свое царствование с первой казни своего родича, двоюродного брата дочерей Малюты Скуратова, Марии Григорьевны Годуновой и Екатерины Григорьевны Шуйской…

Но наказывать надо было, при видимом проявлении милосердия первого выбранного царя династии Годуновых. Бельский был лишен чина окольничего. У него отобрали имение и отправили в ссылку в Нижний Новгород, «счастливым и безбородым». Царский медик, европейский светила шотландец Габриэль всю длинную бороду – с благородной сединой – Бельского выщипал щипцами иноземными, волосок за волоском…

Такую тонкую оригинальную месть насоветовал Годунову мстительный дворянин Дмитрий Иванович, напомнив государю, что имя шотландского еврея, поклонника каббалы и магии-астрологии (как и у «еретиков жидовствующих» и поклонников Москвы – «Второго Израиля» царицы Елены Волошанки и царя Дмитрия-внука) – ветхозаветное, иудейское, означающее «вестник Бога» или «воин Бога»… Мстительный «божий воин» с духом Дмитрия Ивановича, карающий за дело или нет «последних Рюриковичей»…

Годунов, став царем, ввел у себя строгий распорядок дня для докладов бояр и дьяков, совещаний с приближенными советниками, выезда в Думу для принятия решений по государственным вопросам внутренней и внешней политики. Но всегда утренние часы отдавал занятиям с сыном Федором, который с самого появления на свет божий радовал родителя своей смышленостью, великолепным физическим и умственным развитием не по годам.

Помнил Годунов присказку своей худородной опричнины: «Будьте как дети в открытии и постижении мира». С опытом и суровыми уроками жизни черствеет сердце, не так остро и живо воспринимает красоты и чудеса мира, легко-понятно и нараспашку душой принимаемые только в детстве и юности. Зарастает, образно говоря, родничок на голове: не оттачивается, а слабеет с возрастом бездонная детская память, скудеют способности и таланты, отпущенные Господом Богом, природой жизни, ибо при талантах детства и юности можно, в принципе, сделать все, научиться всему, осуществить неосуществимое. А потом, при замедлении бурного развития ребенка, при куче ограничений воспитания, барьеров, создаваемых невесть чем и невесть кем, мысль теряет свою силу, душа теряет свой порыв, крылья врожденного таланта для взлета и лета к звездам обрезаются, – и рывок, полет к счастью и свершениям жизни завершается падением на помойку немочи, со слезами и рыданиями «не повезло».

«А везет тому, кто везет», – мысленно повторял Годунов, занимаясь с сыном, обсуждая серьезные политические и экономические проблемы, решенные и нерешенные им во время правления при прежнем государе Федоре Ивановиче.

– Вот мои политические враги и недруги, даже бояре из моего лагеря, соратники по жизни обвиняли меня в том, что я пошел на невыгодное нам перемирие со шведами, и это тогда, когда мы почти овладели Нарвой, – искоса поглядывал он на сына, внимательно следя за реакцией его живых смышленых глаз. – Как считаешь, надо было нам полностью овладевать этим вооруженным до зубов городом, войско шведское все перебить? Победить и на правах безоговорочной победы требовать мира?

– Но дальше ведь после переговоров со шведами и подписания мира шведский король все равно захотел бы вернуть потерянный город с утраченными землями… – Девятилетний Федор говорил громким, звонким мальчишеским голосом. – Я сообразил, батюшка, ты специально приказал оставить нашим войскам почти взятый шведский город, чтобы король знал, что в следующий раз нам ничего не стоит повторить взятие града, только наши войска уже не уйдут оттуда… – Федор улыбнулся сияющей улыбкой. – …И другие могучие русские полки пойдут по землям шведским за этой крепостью, не встречая сопротивления, до новых рубежей обороны…

– Молодец, Федор, – нежно погладил сына по головке Годунов. – Правильно рассудил. А меня бояре Романовы, Шуйские, Мстиславские до сих пор упущенной победой попрекают, мол, сидели бы в Нарве, в ус не дули, заперлись бы там, новые вылазки на земли короля обдумывая… Вот так-то, сынок, а я паузу себе для спокойного времени отвоевал не силой, а дипломатической хитростью…

– Зачем? – спросил Федор, восторженно глядя на отца. – Впрочем, я догадываюсь, зачем…

Царь хотел ответить сразу, но вдруг уловил в умных глазенках сынишки, что и юный Федор-царевич без подсказки отца сам скажет правду-истину государственной внешней политики, связанной тесными узами с политикой внутренней, с вопросами рачительного хозяйствования. Да с тем же крепостничеством, с теми же беглыми крестьянами. Попробуй, набери войско, если полцарства крестьян в бегах. Создай армию «из беглых», так та армия своих воевод перебьет раньше, чем дойдет до тех же шведов, поляков, крымчаков. В конце концов, он и замирение на северо-западных границах со шведами устроил, помог стравить поляков и шведов в военных конфликтах, чтобы самому как-то мягко с Юрьевым днем разобраться, местами ослабляя крепостничество, в плодородных землях давая «вольную» крестьянам с работящими руками, наделяя землей не только дворян-помещиков, но и работящих мужиков, привязывая их с семьями не крепостничеством, а хозяйственной деятельностью.

– Сообразил?… Говори, только не торопись, обоснованно и веско, так, как будто не я, а ты государь на моем царском месте, русский царь, которому ошибаться нельзя, не велено Господом ни перед бедными, ни перед богатыми.

Борис Федорович обрадованно заметил, что его последнее замечание заставило умного царевича собраться, сосредоточиться, еще бы, он собирался бурно и непосредственно, со всем пылом и энтузиазмом детства поделиться с отцом о пользе хозяйственной деятельности государства, улучшении законной хозяйственности, тех же законов государственных, что работают на благо, а не на вред страны, но задумался: он ведь в этой игре с отцом уже сидит на царском столе: он уже не царевич, а царь…

«А царю не надо спешить и шататься, ибо любое шатание всегда чревато, – кольнуло в сердце у Годунова от мысли, чреватой поражением и от узаконенного рабства, и от беспредельной вольности. – Вот за глаза меня называют „рабоцарь“ даже те, кто при той же великой вольности крестьянам, как казакам и бежавшим от хозяев вчерашним холопам, – ведь взвоют и царя обвинят в излишней вольности в государстве… Только я всегда чуял и чую великую угрозу со стороны беспредельной вольности и свободы для мятежей и разбоев. Потому при царе Блаженном и запретил нищие метания безземельных пахарей: уходить от владельцев земель в пресловутый Юрьев день. И не стало последней отдушины у безземельных сразу после установления патриаршества на Руси, с патриархом Иовом на престоле, сразу после долгожданного рождения сына Федора-царевича… Не только о династии Годуновых думал, сильной царской власти, поддержанной духовно церковью, но и своей поддержке дворянами-помещиками… Нет надежды на бояр родовитых, те волками на меня глядят, как те же Романовы, лишь бы при удобном случае мне в горло вцепиться, до власти, до престола докарабкаться… А крестьяне?… Их ведь большинство… Чего-нибудь придумаю и для них в замирение с противниками на всех наших границах. Пусть пока – временно – крестьяне побудут собственниками земли… Пока… Не все ведь побегут в степь, пополняя ряды вольных людей…»

– Говори, Федор, – сказал Годунов сыну, отвлекаясь от тягостных мыслей.

И девятилетний мальчик выдал мощную тираду по хозяйственным вопросам страны в период сотворенного правителем замирения с врагами государства, как надо внутренние насущные задачи решать, как соотносить и дозировать «рабство крепостничества» и «вольность крестьянства» на русских землях… Отец его не останавливал… Они уж давно вместе – на равных – обсуждают острейшие государственные и политические вопросы страны… А призыв «будьте как дети» Борис Федорович сам на своей шкуре воплотил в жизнь: запирался надолго с иностранцами и постигал языки иноземные, играя в «ролевые игры», как дитя малое, не прикасаясь к перу и бумаге… Да, он неграмотный, с точки зрения многих бояр и дворян, потому что не может грамотно писать и плохо читает, зато свободно или бегло говорит на многих языках. Вот и сына его «бумажной грамоте» и счету учат другие люди, а он, играя с ним во многие «ролевые царские игры», легко и непринужденно обучил его азам многих языков… И потом уже передал царевича в умелые руки своих толмачей и иностранных придворных, чтобы те помогли сыну в языковой практике, научили царевича «бумажной грамоте» на разных языках и наречиях…

– …Грамотно рассуждаешь, сынок… А вот тебе еще один сложный вопросец, прямо скажем, на засыпку… Не возражаешь?…

– А чего возражать, – весело отозвался Федор, – ведь если засыплюсь, ты же меня не выпорешь, как раба, безземельного крестьянина.

– Не выпорю, – с улыбкой ответил Борис Федорович, – царевичей нельзя пороть, плохими царями будут. Между прочим, как у тебя успехи в битве на саблях, на кулаках, конник?

Конником отец назвал сына недаром. Любил и сам смотреть на сына-конника, и специально приглашал царицу Марию, царевну Ксению, чтобы они всей счастливой дружной семьей радовались успехам царевича в пешем и конном воинском деле. А конником Федор был «от Бога», с трех лет на коне с малой сабелькой, а к девяти годам такого воина хоть в конном полку пускай на врага-неприятеля, – догонит и пленит, если не зарубит… Любил царь Борис сына-престолонаследника, готового уже сейчас к бою…

– Так в чем вопрос на засыпку?…

– Вот в чем: почему большинство священнослужителей, а среди них все митрополиты, епископы, даже патриарх Иов, выступили против моего предложения организовать в Москве первый русский университет? Почему они против даже устройства школ на государственной основе? Ну-ка, сообразишь, или помощь нужна?

– А им выгодно то, что они самые образованные люди в стране, потому что у них много свободного времени для своего образования, для чтения церковных книг… А у простых людей времени нет, работать, пахать надо… Таких ведь большинство, и детей своих тоже вынуждены привлекать к работе на дому, в поле на земле… Нет у крестьян свободного времени… А заставь святых отцов, помимо молитв в церкви, еще в поле работать…

– Послушали бы тебя патриарх Иов или святой Иосиф Волоцкий, недовольны были бы критикой церковных порядков, – неодобрительно пробурчал отец, – впрочем, догадываюсь, откуда таких знаний набрался, от иноземных учителей…

– Не без этого… Но я до всего стараюсь, батюшка, доходить своим умом… Я тоже хотел бы учиться в иноземных школах и университетах, как твои юноши, сильные умом, которых ты в Европу послал… Только они еще безъязыкие, без знания иностранных языков немые, а я уже говорю на многих языках…

– Нельзя тебе, сын, не только у меня есть опасные враги… И тебе по наследству достанутся… Не успеешь отбиваться, что там, что здесь, впрочем… Да и рано по Европам шляться…

– В Европе тоже раньше самые образованные люди в церквях были, получая там отменное образование… Но ведь священнослужители с королями додумались о необходимости развития образования не только для знати, но и простолюдинов…

– Вот это в точку: додумались все, и папы, и кардиналы, и епископы, и короли святым отцам подыграли… Впрочем, мне иногда кажется, что впереди даже там были короли, а не священнослужители… Темный народ нужен больше последним, а не королям.

– Вот что я еще скажу по этому поводу…

– Подожди, Федор, сейчас выслушаем дьяка про все утренние новости в государстве…

С некоторых пор Годунов слушал утренние донесения советников и дьяков сразу же после занятия с сыном. А уж потом за столом они весело и легко, как в любимых играх, переговаривались на разных иноземных языках, обсуждая новости, вводя в некоторое замешательство безъязыкую царицу Марию, но с улыбками приглашая к разговорам царевну Ксению, уже обученную нескольким иностранным языкам.

Вот и сейчас ученый дьяк заговорил о слухах, которые бродят в государстве, смущая народ богобоязненный.

– Государь, кто-то усиленно распускает слухи, что окольничий Бельский был наказан московским царем только за то, что он на исповеди своему духовнику покаялся, как на духу, в страшных злодейских преступлениях. Якобы когда-то он, по наущению боярина Бориса Годунова, отравил царя Ивана Ивановича, а два года назад, по тому же наущению, отравил царя Федора Ивановича…

– А о том, что я убил Дмитрия-царевича, а еще раньше отравил царевича Ивана Ивановича – такого в этой порции слухов не было?

– Нет, государь, не было. Как что-то будет, сообщу. Наши люди все слухи слушают в «людных местах», записывают, в наш тайный приказ сообщают вовремя, как только слухи эти начинают распространяться в народе. Об убийстве Дмитрия-царевича, отравлении Ивана-царевича слухов не было…

– И на этом спасибо… Как народ – откликается?… Есть повод и причина для волнений?…

– Не волнуется народ, государь, ибо не было и нет любви и уважения народа к Бельскому Богдану…

– Еще какие слухи зафиксированы в твоем приказе, дьяк?

– О царевиче Федоре, государь, – неуверенно промямлил дьяк, всем своим видом показывая свое неудобство говорить что-то в присутствии юного царевича.

– Не бойся, ему надо все знать, как и мне, – твердо и напористо произнес Годунов. – Пусть слушает и не удивляется…

Дьяк набрал побольше воздуха в легкие, чтобы не сбиться и не поперхнуться невзначай, начал осторожно, почему-то понизив голос, да еще с нотками презрения к тому, что вынужден говорить, словно подбирая грязь с московских улиц:

– Кто-то специально распускает слух о слабом умственном здоровье царевича, якобы он слаб умом, неполноценен, слабее убитого или отравленного царя Федора Ивановича, юродивого… Есть слухи, что у царя Бориса Федоровича безумный юродивый сын и такая же дочь… Вот такие злые слухи, государь, распускают…

– Слышишь, сынок, какие слухи про тебя распускают, – обратился царь к побледневшему сыну, у которого дрожали губы, на глаза наворачивались слезы, – готовься, что тебя всегда готовы оклеветать не только чужаки в иноземном государстве, но и свои же в своем родном отечестве…

– Не готов я еще к таким клеветам! Какой же я юродивый и безумный, отец? Есть у меня ум!

– И талант у тебя есть, сын, и сила, и сноровка воина есть! Но что поделаешь, ты – царевич, а отец твой – царь. Смирись со слухами, всегда будут распускать их враги государства и престола. Поверь на слово, сынок. Про царя Ивана Васильевича враги Отечества и престола тоже злой слушок пустили, что отец царя посохом прибил. А я тому свидетель, не прибил! Хотел прибить, замахнулся, но я встал между царем Иваном и царевичем Иваном, повезло мне между двумя Иванами – на счастье! – оказаться вовремя, мне досталось от царского посоха, но царевича не дал в обиду. Почему-то обо мне, боярине Годунове, добрый слух никто не пустил, как спас царевича Ивана, как царь Иван меня потом благодарил, что я вмешался в спор отца и сына, что государю было не по душе… Но ведь извинился передо мной царь Грозный, знай об этом, сын, и ты, дьяк, тоже знай, не держите лиха на царя Ивана, грозного для изменников и предателей его царства, но доброго к воинам за свое Отечество против врагов его…

– Но безумный царевич – это уж слишком, отец, – буквально простонал маленький Федор, сжавшись в слезах в комочек. – Нельзя же так лгать и обижать…

– Я знаю, откуда идут такие лжи и клеветы, – грозно пророкотал Годунов, – скоро укоротим руки клеветникам… – И, уже немного отходя и успокаиваясь, добавил: – Может, не сами такие слухи бояре Романовы распускают, но их служки сволочные в кафтанах и рясах… Жестко спросим и допросим, кого надо, даже лукавых монахов Чудова монастыря с духовным начальством обители…

Глава 17

Абсолютная власть «Государя Избранного Царя» Бориса Годунова в круглом 1600 году? Да увольте, и это когда Москва полнится слухами, что этот избранный царь был недостоин своего избрания на царство, что он специально все войско вывел на Оку на оборону столицы, когда ей ничто не угрожало, что выборы были подтасованы и «царем-отравителем», и покрывающим «царя-убийцу» патриархом. Ведь владыка Иов тоже оказался виновным перед многими и в «проведении на престол» Годунова, и тем, что допек своим возвышением (благодаря Годунову) и наставничеством многих честолюбивых духовных лиц, делающих не столь быструю и успешную церковную карьеру. Ведь Иова свести с патриаршего престола без устранения с царского престола было невозможно, это понимали многие высокопоставленные церковники, и они не могли не вступить в сношения с интригующими против партии Годуновых другими сильными боярскими партиями Романовых, Шуйских, Мстиславских.

Мог ли амбициозный щеголь-красавец Федор Никитич Романов смотреть на обошедшего его Годунова, как на Богом данного Земле венценосного монарха, быть верным слугой «до гроба»? Да никогда в жизни – на крутом вираже истории! Кто для него худородный опричник без рода и племени – подумаешь, шурин бывшего царя Блаженного, а он этому царю через его матушку Анастасию был двоюродным братом. Кто родовитее и ближе к царскому престолу? Конечно, «Никитичи» Романовы, через своего отца Никиту Романовича, брата царицы Анастасии. Московский люд шарахается от Бориса Годунова, за которым целый шлейф слухов – от убийства 8-летнего Дмитрия-царевича до отравления царей Ивана Ивановича и Федора Ивановича. Какие там заслуги перед государством конюшего и правителя Годунова? То заслуги всей боярской Думы, где первенствуют ныне братья Романовы с новым первым боярином Федором Никитичем.

Главное в том, что, по мнению тех же Романовых, Годунов, даже избравши себя на престол с помощью сначала «карманного митрополита», а потом и «карманного патриарха» Иова, нарушил порядок передачи власти, когда власть передавалась от «природного» государя к такому же «природному» наследнику, причем только наследнику из рода удельных Рюриковичей, которые по феодальному плану имели законное право на престол. Ведь с точки зрения князей Романовых, Годунов был боярином-простолюдином. За родство с князем или царем любого худородного дворянина могли произвести в бояре, но никогда не могли «провести в князья».

Борис Годунов первым нарушил «природный порядок предков», став первым избранным царем в истории Руси, к тому же будучи из худородного дворянского рода. Но Годунов все-таки, с поддержкой освященного Собора и с опорой на «своего» патриарха, который был ему всем обязан восшествием на митрополичий и патриарший престол, воспользовался «правовой» формой своего избрания на царство. А Романовы с Бельским и другими боярами застопорили в Думе «утверждение царя», а потом и вовсе хотели аннулировать «избрание царя», временно поставив на царство Бельского или Федора Никитича, чтобы все равно впоследствии утвердить «царскую династию Романовых».

И тут отец-царь и сын-царевич Годуновы нашли хитроумный выход, чтобы спровоцировать партию Романовых и лично ее вождя на открытое выступление против царя. Сначала ключевую знаковую роль сыграл Федор-царевич, которого монашествующие кликуши из партии Романовых объявили слабоумным и даже безумным, распустив такие мерзкие слухи в народе. Мол, чего «царю-отравителю» биться за царство, если его престолонаследник слабоумен и безумен, да и в здравии ущербен. А Годунов хитро сам «заболел», в пику этим слухам о «болезни сына», и показал народу не слабоумного, а умного мальчика, горюющего о «болезни батюшки».

Когда, якобы из-за болезни, царь не смог своевременно выехать на богомолье в Сергиеву лавру, его сын написал и привез монахам «грамотное» письмо, собственноручно написанное престолонаследником. Этот факт, во-первых, по признанию летописцев, поразил духовенство, надо же, царевич в грамоте подкован, а во-вторых, изложил положение дел во дворце – «отец недомогает».

И теперь мишенью распускаемых слухов становится не слабоумный Федор-царевич, а «смертельно больной царь Борис». Дошло до того, что дипломат из польского посольства в Москве написал своему правительству, что московские власти не в силах скрыть от народа плачевное состояние царя, в связи с чем в столице распространились тревожные слухи о возможных волнениях при переходе престола от отца к сыну.

А поводом для послания польского дипломата послужило перенесение царя на носилках в присутствии царицы и сына-наследника в церковь, где он пожелал молиться за укрепление своего здоровья. Усилившиеся провокационные слухи о неизлечимой болезни царя, его скорой смерти так или иначе обостряли новый династический кризис. Польские послы, злорадно потирая руки, на основании московских слухов, циркулирующих в разных слоях общества, делали неутешительный вывод для царской власти и партии Годуновых: ряды противников царя с каждым днем ширятся, никакие строгости и меры противодействия антигодуновским силам не приведут ни к чему путному. Все закончится новыми волнениями и мятежами, свержением царя, приходом к власти новой партии и нового царя.

И в резонанс ожиданиям польских дипломатов, партия Романовых решила открыто и нагло, по всем меркам политического приличия, выступить против царя Годунова, смести его с престола каленой метлой «народных волнений и мятежей». Братья Романовы и их окружение, не довольствуясь распространением злодейских, убийственных слухов против царя и царевича, тайно начали готовить и собирать боеспособные отряды из своих дворян и холопов. Несколько холопских отрядов были размещены в окрестностях столицы. Несколько сотен отборных ратников из дворян-помещиков и воевод-воинов было сосредоточено на огромном подворье первого боярина Думы Федора Никитича, что на Варварке, рядом с Кремлем.

Только опасный заговор Романовых, спровоцированный «болезнью царя», с выносом «изнемогающего» Годунова в церковь на носилках, не остался не замеченным верными людьми царя из партии Годуновых. И случилось то, что случилось, что не вошло в историю государства Российского, составленную и правленую приверженцами новой 300-летней династии.

По стечению случайных обстоятельств, польское посольство также находилось на Варварке, но поляки были далеки от мыслей сообщать властям о готовящемся преступном захвате власти мятежниками Романовыми, что говорит о долгом и тесном сношении поляков с этой изменнической партией…

Зато они стали свидетелями нападения хорошо вооруженного царского войска Годунова на подворье Федора Никитича, отряды которого оказались явно не готовыми к неожиданному штурму укреплений на Варварке для подавления боярского мятежа, локализованного в одной точке столицы.

Польский дипломат живо описал ночные события 26 октября 1600 года: «Этой ночью его сиятельство канцлер сам слышал, а мы из нашего двора видели, как несколько сот стрельцов вышли ночью из замка Кремля с горящими факелами, и слышали, как они открыли пальбу, что нас испугало… Дом, в котором жили Романовы, был подожжен… некоторых царь Борис убил, а некоторых арестовал и забрал с собой».

Утром Борис Федорович, согласно заведенному порядку, спокойно и деловито занимался с сыном-царевичем, не проронив словечка о вчерашнем подавлении мятежа. Только Федор, не спавший всю ночь вместе с матерью и сестрой и все уже знавший о случившемся глухой октябрьской ночью, спросил отца:

– Скажи, батюшка, теперь-то не будут распускать слухи, что царь больной и немощный, а его сын то ли слабоумный, то ли вообще безумный?

– Не будут, сынок, какое-то время – это точно… А дальше – не знаю… И Юрьев день восстановлю, и все сделаю для крестьян безземельных, чтобы им была достойная вольная жизнь в моем государстве…

– Знаешь, батюшка, мне совестно и неловко, что призвал тебя больным и немощным прикинуться, на люди якобы умирающим показаться на носилках…

– Иногда, чтобы победить сильного коварного соперника, считай, противника кованого, не грешно и слукавить…

– И все равно как-то неловко… Совестно… Через обман и лукавство победы достигать – это не по-божески…

– Многое ли ты знаешь, сынок, что по-божески и что не по-божески… Зато никто слухи не будет распускать, что у царя сын слабоумный или совсем без ума отрок безумный… Все равно ведь когда-нибудь прознают про нашу с тобой хитрость на грани с лукавством политическим и государственным…

– Дай Бог, чтоб подольше не признали о нашей с тобой хитрости, но все равно мне, батюшка, как-то совестно… Неуютно на душе, неловко как-то…

Борис Федорович привлек сына к своей груди и почувствовал: дрожит, как тонкое деревце на ветру, его хрупкий, неопытный совестливый царевич. Хотел сказать нечто ободряющее, духоподъемное, но передумал, решив про себя: «Потом разъясню как-нибудь Федору на утренних занятиях, что царю-дипломату надо не только правду в глаза рубить, но и лукавить, хитрить с противниками, с чужаками, да и со своими тоже… Лукавство с носилками для больного царя умирающего?… Будя об этом лукавстве… Пронесли в историю эти носилки и забыли поскорей… Не объяснять же мне каждому встречному и поперечному, что мне „слабоумный и безумный“ сын-царевич посоветовал притвориться больным и умирающим, чтобы главного противника подвигнуть на мятежные выступления, войска свои готовить против царя… Спасибо, Федор, при крепком своем здоровье – тьфу, тьфу, чтоб не сглазить! – я бы до такой хитрой провокации сам никогда бы не додумался… Вот что значит иметь умного, образованного и подкованного теоретически в политических интригах сына…»

– Спасибо, сынок, за совет вовремя… И не мучайся совестью, не стоит… Спасибо, родной…

– Не за что, отец, главное – мы победили!

Глава 18

А в анналы русской истории войдет знаменитая история «с ядовитыми кореньями» Романовых, послужившая причиной мести царя боярину Федору Никитичу, его братьям и их семействам, с пострижениями и ссылками. «Дело Романовых» началось с «доноса казначея» Бартенева, служившего во дворе у боярина Александра Никитича. Виною всему оказались мешки «с кореньями», найденные в боярском доме (или, по словам Романовых, подложенные в «казну» казначеем). Летописцы, стоящие на стороне Романовых, представляют дело так: Бартенев пришел тайно к дворецкому Семену Годунову и предложил свои услуги, мол, готов исполнить волю царскую над своим господином. Потом, якобы по приказу царя, Семен Годунов с Бартеневым наложили в мешки разных ядовитых корешков, а Бартенев самолично мешки подкинул в кладовую Александра Никитича. Исполнив задуманное, он вернулся к Семену Годунову с доносом на своего господина, прячущего ядовитое зелье.

Царь, согласно поступившему доносу, приказал окольничему Салтыкову обыскать дом боярина. Тот нашел мешки с какими-то корешками и привез их прямо на подворье патриарху Иову. Для разбирательства было собрано много народа, при всех высыпали на землю содержимое мешков. Начался шум и крик с обвинениями, только обвиняемые из-за шумного переполоха ничего толком не могли сказать в свое оправдание – откуда мешки, насколько ядовиты корешки? Согласно летописцам, что были на стороне «правды Романовых», так и не ясно, за что арестовали всех братьев вместе с их родственниками и сторонниками…

Подозрение в укрывании зелья ядовитого падало на первую боярскую семью Романовых, а с родителем «Никитичей», боярином Никитой Романовичем, у Годунова был «завещательный союз дружбы». Арестовывая братьев Романовых, царь Годунов практически отказывался от этого «союза». Следствие затронуло весь разветвленный род – с братьями Романовыми арестовали князей Черкасских, Шестуновых, Репниных, Сицких, Карповых. Романовых не раз пытали, как и их дворовых людей, подстрекая оговорить своих господ, но те не оговорили никого. Следствие затянулось на полгода, доказательств, кроме мешков «кореньев», не было, только следствие посчитало, что улик достаточно, так как это кардинально нарушало «крестоцеловальную запись Борису Годунову»…

Только хитрый дипломат Годунов действовал по проверенному временем правилу властителей: «Разделяй и властвуй». До того следствия «с кореньями», еще в начале 1600 года, Федор Никитич Романов проиграл местнический спор князю Федору Андреевичу Ноготкову-Оболенскому. Решение Годунова по местническому спору удовлетворило стремления князя Федора Андреевича стоять местом выше на иерархической лестнице не только Федора Никитича Романова, но и его деда – отца царицы Анастасии Романовой. Этим решением Годунова практически перечеркивалось «царское значение рода Романовых», основанное на родстве с прежней династией московских Рюриковичей. Следовательно, при желании царь Годунов мог даже осуществить преследование рода Романовых, полностью уничтожив их местническое значение, причем без всякого кровопролития. По сути, наказание братьев Романовых, прежде всего, преследовало защиту династических интересов нового царя, спасение «династии Годуновых» от претензий на престол со стороны амбициозного Романова Федора Никитича с его малолетним сыном Михаилом. Боярская Дума вынесла приговор: старшего Романова постричь в монахи с именем Филарета и послать в Антониев-Сийский монастырь, его жену Ксению Ивановну постричь под именем Марфы и сослать в Заонежье…

Заинтересованные восхвалять династию Романовых (и первый из них Н. М. Карамзин) поставили рядом два заурядных доноса царю для порицания царя Годунова, «неравнодушного к доносам и доносчикам». Темное дело в русской истории: наградил или не наградил Годунов доносчика, одного из слуг боярина, князя Шестунова, за ложный донос на своего господина, а именно – с обвинением князя-боярина «за недоброхотство к венценосцу», то есть за худые слова или даже подготовку деяний Шестунова против государя. Князя-боярина Шестунова еще пальцем не тронули, но всенародно сказали на площади слуге-доносчику «милостивое слово государево». По одним летописным сведениям, слуге, «крепостному рабу», дали вольность… По другим – к вольности дали небольшой государственный чин… А в сведениях, что лихому слуге, помимо вольности и чина, дали в нагрузку какое-то поместье, большое или малое, – можно усомниться…

Только мало кто из историков – «хвалителей династии Романовых» – обратил внимание на то, что князь-боярин Федор Дмитриевич Шестунов стал самым первым из бояр «романовского круга заговорщиков» против Годунова, кто попал в 1599 году в царскую опалу и без всякого кровопролития был тихо и мирно выслан в свое дальнее поместье. Зачем Годунову в Москве сильный военачальник, который командовал артиллерией русского войска, был начальником Пушкарского приказа, неоднократно воеводой крупнейших городов Смоленска, Казани и других.

Не оправдывая нисколько сам феномен доносительства, стоит попытаться поглядеть глазами царя Годунова на зловещий русский мир бояр, князей, воевод и дворян на стыке XVI и XVII веков. Не будь доноса слуги-раба, повел бы тот же воевода-артиллерист Шестунов войско дворян и боевых холопов на Кремль «не природного царя» Годунова с подворья на Варварке Романовых? Даже если бы закрыли Кремль, все ворота, тот же воевода-артиллерист разбил бы их из своих пушек в пух и прах – а в этом был превеликий мастер! – и пустил мятежников с Варварки в Кремль. А тут бы из окрестностей Москвы приспели подготовленные мятежниками Романовыми боевые отряды дворян и холопов, чтобы всем вместе свернуть шею Борису Федоровичу со всем его семейством и окружением…

А пока Годунов обходится без кровопролития: тот же князь Шестунов, связанный кровными узами с Романовыми (был женат на Фетинье, дочери боярина Данилы Романовича Захарьина-Юрьева), скончался у себя в поместье «на дворе в опале». И вряд ли стоит делать записных злодеев из вельможи Семена Годунова и казначея Бартенева, которые подкинули «мешки с зельем в казну» Александра Романова. Ведь, как в присказке глаголется, «с волками жить – по-волчьи выть» – войско партии Романовых изготовилось для броска на Кремль, а его опередили с превентивным ночным ударом 26 октября 1600 года. Опоздай с ударом по поместью на Варварке Годунов на день, может быть, на несколько часов, его бы смели в два счета отряды мятежников из дворян и боевых холопов.

Повелись братья Романовы со всей ведомой ими боярской партией, когда клюнули на уловку «неизлечимой болезни» Годунова, когда он отказался от приема иностранных послов и когда даже не смог самостоятельно передвигаться – «несчастного царя в церковь на носилках заносили». А на Варварке уже скопилось ударное мятежное войско Романовых для переворота – и среди мятежников находился молодой, нахватавшийся разных знаний дворянин Юрий Богданович Отрепьев! – чтобы сместить Годунова и поставить на царство Федора Никитича Романова, провозгласить новую династию Романовых в круглом 1600 году. Но верные люди Годунова не дремали, сообщили о заговоре Романовых и скором выходе мятежников на Кремль, с неизбежным кровопролитием. Что было делать Годунову, как не огрызнуться и ударить первым!

Во время штурма поместья на Варварке ударный отряд царя из нескольких сотен стрельцов перебил несколько десятков мятежников, возможно, многие рядовые сторонники Романовых, оказавшие серьезное сопротивление и обагрившие руки кровью стрельцов, не были взяты в «почетный плен», а казнены на месте, без суда и следствия…

Конечно, об этом ужасе штурма на Варварке знали «великие имперские историки» во главе с Н. М. Карамзиным, но, славя деяния «династии Романовых», промолчали о мятеже ее прародителя Федора Никитича и реальных, а не смехотворных причинах суда над ним, «отравителем». Ведь если в «мешках с зельем» был действительно опасный яд, то им можно было бы отравить всю Москву, с Русским государством в придачу.

Только «оправившемуся от хитрой болезни» Годунову не было никакого резона выносить на суд боярской Думы обвинение братьев Романовых со сторонниками их партии «и примкнувших к ним» в организации государственного переворота, народных волнений и мятежей. Еще бы, сам Годунов кое-как с помощью великого случая на Оке утвердился недавно на троне, а тут он продемонстрирует всему миру – особенно своим недремлющим потенциальным врагам! – шаткость своего положения, хилость московского трона, шатающегося от любого боярского ветерка или поветрия. Нецелесообразно Годунову и внутри страны раструбить о победе над поднявшими мятеж Романовыми со товарищи, тишь и покой должны быть в государстве для больших хозяйственно-экономических дел и значительных реформ, законодательных и соответствующих преобразованиям в народной жизни.

Знал хитрый, умный, дипломатичный Годунов, которого те же братья Романовы считали «неграмотным и необразованным», что излишний шум с мятежом под руководством ведущей партии Романовых произведет самое невыгодное, тягостно-удручающее впечатление как в иноземных государствах, так и внутри страны, на многострадальной земле Русской. Вот он и сделал упор на понятную всем вельможам и простолюдинам «вину колдовства, от зелья обнаруженного». Мол, от найденного «зелья» у отравителей-колдунов и «вины колдовства» князья-бояре Романовы никогда не отбоярятся. За это их никто казнить прилюдно не будет. А вот за предательство-измену, за грех нарушения присяги царю с целованием креста казнить мятежников боярской Думе ничего не стоило. Дума, ведая о нарушении присяги царю, о попытке старшего Романова, второго или первого по рангу в боярской иерархии, взойти преступно на престол, удовлетворилась наказанием «за вины колдовства».

Если бы думцы знали досконально о других винах Федора Никитича, выпестовавшего у себя в доме, под своим началом смутьяна «царевича-самозванца Гришку Отрепьева», о преступных претензиях Никитича на царский престол, с нарушением присяги крестоцелования, то они бы не были столь снисходительны в своем мягком приговоре «колдуну-отравителю». А ведь первые опасные слухи о живом «царевиче Дмитрии» проявятся одновременно с опалой братьев Романовых. Вряд ли это простое историческое совпадение. Летописцы тонко обыграли любопытный факт: когда слухи о «живом царевиче Дмитрии», набирающем силу мести московскому престолу Годунова, дошли до постриженного инока в монастыре, тот забился в смехе. Его идея с мстительным самозванцем, работающим под воскресшего из небытия царевича Дмитрия Ивановича, сработала и материализовалась в Смутное время.

И в этом ужасе Смутного времени у амбициозного преступного Федора Никитича Романова с иноческим именем Филарета будет возможность посчитаться за прошлые обиды с царем Годуновым и реализовать свои прошлые мятежные мечты взойти на престол… Какая разница, на царский престол или патриарший…

Монах Филарет получит сан митрополита от Лжедмитрия I, патриарший – от Лжедмитрия II, использовав самозванцев, лютых врагов Московского царства, для свержения царей из соперничающих боярских партий Годуновых и Шуйских, сначала первого выборного царя Бориса Федоровича, потом второго выборного царя Василия Ивановича Шуйского, чтобы двинуть на царский престол своего 15-летнего сына Михаила Федоровича, установив «династию Романовых» на 300 с гаком лет.

Чем не мечта исторического гениального авантюриста-идиота: мечтать о собственном восшествии на царский престол, заказывая на стыке веков свой «царский портрет», пройти по политическим трупам свергаемых Смутным временем и иноземцев на троне царей и патриархов, чтобы самому, утвердившись на патриаршем столе, стать соправителем своего сына-царя Михаила, основав 300-летнюю династию Романовых.

Это и парадокс, и ужас истории Смутного времени, у которой было много дирижеров и рядовых оркестрантов, но самым удивительным дирижером был патриарх Смуты, мечтавший взойти на царский престол, но вошедши благодаря двум иноземным самозванцам на патриарший престол и посадив на излете Смуты сына на царство.

В царской резиденции, в селе Коломенское, с незапамятных времен, точнее с конца XVI – начала XVII века, хранился помпезный портрет патриарха Филарета в патриаршем одеянии, написанный при жизни. Когда через сонм отшумевших веков портрет попал в руки реставраторов, то при расчистке полотна под первым слоем краски нашли второй слой, более ранний, и с удивлением обнаружили «царский портрет» Федора Никитича Романова в царском кафтане и с царским скипетром в руке. На обороте удивительного портрета реставраторы обнаружили и замазанную надпись «царь Федор Никитич». Об этом историческом явлении царя Федора Романова за слоем патриарха Филарета поведал миру журнал «Русский архив» в 1866 году. Своим царским портретом великий исторический авантюрист потрафил себе парадоксальным образом, добившись потом не только сана патриарха от таких же великих авантюристов-самозванцев, но и получив потом светский титул «великого государя», который носили только монархи-императоры, будучи первым духовным лицом страны – патриархом…

Глава 19

Все лето 1601 года после боярского суда над партией Романовых с соратниками по всей Русской земле лили злые черные дожди, словно серо-черное туманное небо оплакивало жалкую участь подданных несчастливого первого избранного, а «не природного» царя. Многие из современников Годунова потом отметят, что ни один государственный муж до него не тратил столько сил, чтобы заслужить народное благорасположение, только почти все было попусту, природная стихия сопротивлялась его спокойному царству, все время испытывала его на излом.

Из-за жутких летних ливней хлеба на полях не созревали, а стояли зелеными, как трава, и потрясали воображение земледельцев своей немощью. А потом в конце августа, как раз на праздник Успения Святой Богородицы, ударили сильные морозы и несобранный урожай погиб окончательно, и в богобоязненном народе заговорили о реальной угрозе голода. О «костлявой руке» голода, которой можно придушить несчастный народ «не природного царя», если не здесь, сейчас, то где-то там, близко, в недалекой перспективе. В этот год и осенью, и зимой следующего народ кормился прошлогодним хлебом и крохотным урожаем, что удалось спасти и собрать «под дождем и мразями».

Народ позабыл, что царь почти никого не казнил, только миловал, если казнили отъявленных душегубов и разбойников, то никогда именем царя, зато имя царя стояло во всех «похвальных бумагах». Что толку, что во время первого неурожая от ливней и ранних морозов царь делился «своими» хлебными запасами, не жалел «своих личных» средств, чтобы спасать попавших в немилость природы, все равно от «не природного» царя ждали постоянно очередной каверзы, несмотря на творимое им добро. Все равно у богобоязненного, верящего в приметы народа появилось какое-то опасливое отношение к «не природному» царю, не по воле Божьей взошедшему на престол.

Видно, через свои опасения от «первого самозванца» на троне Бориса Годунова, от перенапряжения сил в борьбе со стихией за собственное выживание, народ вглядывался в первые появившиеся знамения неба, с грозными сверканиями, с несколькими солнцами и лунами одновременно, и таинственными знаками откровений к лиху и ужасу на земле-матушке. Неграмотный народ свои впечатления творил в форме устных сказаний о «двух солнцах» и «двух лунах» в туманном неприветливом холодном небе, а подхватывавшие эти народные предания-жалобы ученые иноземцы Конрад Буссов и Мартин Бер переносили в свод знамений начавшегося XVII века:

«По ночам на небе появлялось грозное сверкание, как если бы одно войско билось с другим, и от него становилось так светло и ясно, как будто бы взошел месяц, временами стояли на небе две луны, и несколько раз по три солнца, много раз поднимались невиданные бури, которые сносили башни городских ворот и кресты со многих церквей. У людей и скота рождалось много странных уродов. Не стало рыбы в воде, птицы в воздухе, дичи в лесу, а то, что варилось и подавалось на стол, не имело своего прежнего вкуса, хотя и было хорошо приготовлено. Собаки пожирали собак, а волки пожирали волков. В той местности по ночам раздавался такой вой волков, подобного которому еще не было на людской памяти».

Весной 1602 года народ кое-как засеял поля невызревшим зерном, собранным в прошлый год, но семена не взошли. И тогда настал настоящий голод на русской земле.

Достать и купить хлеба было невозможно. Люди стали умирать от голода, как раньше умирали от эпидемий и страшных болезней. Подобно скоту, они рвали и ели траву, питались сеном. Хронисты пугали потомков рассказами очевидцев: у мертвых во рту видели навоз с человеческим калом, отцы и матери ели детей, дети поедали ослабевших родителей, хозяева пожирали своих гостей… Такого ужаса давно не видала русская земля.

Лишившись основных семенных фондов, крестьяне вынуждены были снова засевать «зяблыми» семенами, что опять привело к скудному урожаю «хлебной нежити» и новому витку голода уже 1603 года. Иностранцы, не сговариваясь друг с другом, на основе своих расчетов и сравнений вычислили, что хлеб с 1601 по 1604 год подорожал примерно в 25–30 раз.

Если в первые месяцы после своего «официального» восшествия на престол Годунов попытался как-то выполнять свои «предвыборные» и «тронные» обещания, то поголовный голод и беспощадный холод внесли свои существенные коррективы, еще бы, «голод и холод – не тетка». Сначала в 1600 году податное население было на год освобождено от налогов, в некоторых землях наместники Годунова обязывали мелкопоместных помещиков соблюдать порядки Юрьева дня. Более того, последующие финансовые меры поддержки беднейших слоев населения позволили проводить доктрину «царского всеобщего благоденствия», а не только благоденствия вельмож и дворян.

Накануне голода и при его первых проявленных симптомах в государстве царь Годунов организовал гибкую систему «общественного призрения», учредив и открыв в Москве несколько богаделен. Предложил наместникам в других землях государства воспользоваться столичным опытом: «Уж больно много у нас бедноты и нищих». А с разгаром голода, из-за непонимания масштабов государственной катастрофы, «царевы способы» помощи бедноте с раздачей нищим огромной государевой милостыни, – все это аукнулось государю усугублением катастрофического народного бытия. Казна расходовала на нищих по 300–500 рублей в день, ежедневную помощь получали 60–90 тысяч голодающих. Узнав, что «добрый царь» раздает голодным великую милостыню, со всех концов страны в Москву двинулись толпы желающих. Но среди доверивших «доброму царю» свои жизни были как и умирающие от голода, так и те, кто еще мог себя прокормить на местах. Всегда привлекает народ открывшаяся где-то царская или какая еще халява. А где халява, где раздатчики халявы – не сам же царь раздает на площадях деньги, – тут же возникает много воров-чинов, занимающихся раздачей. Узнав о великих злоупотреблениях в раздаче средств, Годунов прекратил выплаты голодающим, что только увеличило число умерших и умирающих. А тут к голоду в Москве и ее окрестностях добавилось холерное «моровое поветрие». По приказу Годунова специальные команды ежедневно подбирали трупы на улицах Москвы и хоронили мертвых в огромных братских могилах. Келарь Сергиевой лавры А. Палицын писал: «И за два лета и четыре месяца по повелению цареву погребено в трех скудельницах 127 000, только в одной Москве».

Но кроме холода, голода, эпидемий, смертей на земле Годунова поселился жуткий страх из-за немыслимого ранее разбоя и расплодившихся орд лихих разбойников. Какой там Юрьев день? Все свободны и все вольны бежать на все четыре стороны и разбойничать, переступая божьи законы в безумное Смутное время. Больше всего холопов бежало разбойничать на степные окраины государства, в северную Украину, остальные промышляли разбоем в центральных черноземных областях. Много появилось лихих разбойных атаманов. У одного из них, атамана Хлопка Косолапова, была целая крестьянская армия. С армией крестьян-разбойников Хлопка с разным успехом воевали царские войска годуновских воевод Бутурлина, Басманова до тех пор, пока сам Хлопок не был взят в плен и повешен. Голод, мор и разбои резко понизили уровень жизни в царстве Годунова, его противники винили во всех бедах страны «не природного царя» и распускали новые страшные для него и царства слухи с новыми угрозами.

Иноземцы, окружавшие Годунова, передавали о знамениях, известных царю: «…Происходило в Москве много ужасных чудес и знамений, и большей частью ночью, близ царского дворца, так что солдаты, стоявшие в карауле, часто пугались до смерти и прятались. Они клялись в том, что однажды ночью видели, как проехала по воздуху колесница, запряженная шестеркой лошадей, в ней сидел поляк, который хлопал кнутом над Кремлем и кричал так ужасно… Солдаты каждое утро рассказывали об этих видениях…»

Все это происходило в 1602 голодном и холодном году, когда при первых военных успехах «воскресшего названного Дмитрия-царевича», по воспоминаниям Исаака Масса, москвичи ужасались страшному вою вокруг Москвы и коварным лисам, появившимся на улицах многолюдного устрашенного города.

И русские, и европейские источники сошлись в сообщении о пролете опасной зловещей кометы в 1604 году. Конрад Буссов написал об этом следующее: «В том же 1604 году в следующее воскресенье после Троицы (10 июня) в ясный полдень, над самым Московским Кремлем, совсем рядом с солнцем, проявилась яркая и ослепительно сверкающая большая звезда…»

Чтоб растолковать «звездное знамение», Годунов, всегда окруженный в своем царском дворце толпой астрологов, ведунов, ворожей, вызвал к себе специально выписанного из Лифляндии старца-чернокнижника. Старец пояснил расстроенному царю, что таким знаменательным способом Господь Бог предвещает обычно «царские раздоры».

О ряде удивительных небесных знамений сообщил летописец опасных времен: «В лето 7110 (1601) ноября в 20 день бысть знамение на небе: сгинул месяц ополне по небесному, а осталось его мало, аки двух ночей молоду, да и опять стал прибывать, и в полтора часа опять стал полон… Той же зимой (1601/1602) видели: солнце в Московском уезде дважды восходило ночью». А в 1603 году «в великий четверг, за час захождения солнца пришло облако копейным образом и разбило его надвое: одна половина пошла за лес, а другая стояла долго и покрыло его облаком, а солнце за облако зашло по-своему хождения».

Об уродах, рожденных людьми и животными, мимоходом упомянутых Буссовым, подробно сообщила Третья Псковская летопись под 1604/1605 год: «…Родила корова теля о двух главах, о двух туловах, и две ноги; и родила жена отрока, тело едино, глава едина, хребты вместо, руки двои и ноги двои; прояви в Руси; что разделится царство русское надвое, бысть два царя, и двои люди несогласием во всем царстве и нашествие Литовское и Немецкое. Бывают многажды сия проявления по древнему Даниилу Пророку зверями и птицами, по Ивану Богослову во сне и зрении». И далее говорится в этой летописи следующее под 1605/1606 год: «Многи знамения быша в солнце и в луне и в звездах, и быша громи велицыи и страх и начаши зло бытии на всей Русской земле».

И на все мистические знамения природы – астрономические, геологические, психофизические – накладывались новые опасные для династии Годуновых слухи, что Дмитрий-царевич своевременно «нужными людьми» был подменен и заменен другим ребенком, который погиб в Угличе в 1591 году, а истинный сын Ивана Грозного от Марии Нагой, Дмитрий Иванович Углицкий, спасся и сбежал в Литву и Польшу… Но вскоре он явится в Русское царство и Москву, чтобы отмстить своему убийце Борису Годунову…

Глава 20

Годунов маялся в тревожных ожиданиях и хворал душевными муками. Он с непреходящим ужасом думал о том, как это такое могло случиться в его царстве – начало голодных лет сразу после суда и опалы мятежных Романовых и тут же самые первые слухи об опасном «воскресшем Дмитрии-царевиче»? Ведь голод в его землях и уже бряцающий оружием из Польши претендент на Русское царство – чем это не повод для новых народных волнений и мятежей, недовольных правлением «неудачливого, „не природного“ царя»? Что толку, что он, Борис Федорович, из кожи лезет, чтобы как-то смягчить жестокость голода, что публично наказывает землевладельцев и купцов, взвинтивших цены на хлеб до небес, что неустанно раздает милостыни из царского кармана направо и налево голодающим?… Только голодающих все больше и больше, а голодных ужасов в его царстве с могилами мертвых – начнешь считать, со счету собьешься… А тут этот самозванец… Конечно, самозванец… Только странное дело, первые слухи о «воскресшем царевиче Дмитрии», сбежавшем в Литву, а потом в Польшу, пошли в 1601 году сначала по верхам московским, а потому уже эти опасные слухи подхватили низы, чернь голодающая…

Годунов-то специально слушает по утрам своих вымуштрованных дьяков из разных приказов, которым дано особое тайное задание о слухах, циркулирующих в столице и в других землях царства. Дьяки-то ничего о дубляже заданий не знают, об особом поручении государя не одному, а двум, а то и трем исполнителям одновременно докладывают, как есть, что видать и слыхать с их отдаленных друг от друга колоколен. И на основании докладов дьяков сообразил Годунов, что недаром слухи о «царевиче Дмитрии» сначала стали циркулировать в кругах иноземцев и своих доморощенных вельмож, на ранней стадии о «воскресшем царевиче Дмитрии» ничего не знали в других городах царства, в глухой провинции. Потом уже и до провинции докатятся «московские новости», только не одни «о мстительном живом царевиче», а вместе с синхронными слухами о злодействах «царя-ирода Бориса», изведшего кучу знатного народа при восшествии на царство, – кого поубивал, кого отравил и зрения лишил, как того же «царя Симеона». И еще обратил внимание проницательный Борис Федорович, что вместе с «убийственным компроматом на „не природного“ царя» так же синхронно распространялись в столице и русских землях байки о хороших, справедливых боярах Романовых, особенно о благочестии старшего из братьев, постриженного Федора Никитича…

Традиционно эти слухи от дьяков – в их особые дни для доклада – царь-отец выслушивал вместе с подрастающим сыном-царевичем Федором, радующим отца сообразительностью в делах и физической сноровкой будущего воеводы-полководца.

– Видишь, как выходит, по их разумению, – сказал царь сразу после ухода приказного велеречивого дьяка, доложившего о байках про «справедливых Романовых». – Почему-то нет в народе баек и сказаний, передаваемых из одного места в другое, о добрых и справедливых Шуйских, Мстиславских, Мосальских, Оболенских и других древних княжеских родах Рюриковичей и Гедиминовичей… Только Романовы, и обязательно невинно пострадавший Федор Никитич – постриженник… И почему-то никто не вспоминает, как он до иночества мятеж хотел учинить, с Варварки с разбегу на царство запрыгнуть…

– Но ведь мы их тогда опередили, хитростью вынудили их проявить себя, раньше ударили… Осудили, в ссылку Романовых с соратниками думцы отправили…

– Да ничего и никого мы с тобой не победили, сынок, – горько усмехнулся Годунов. – Только мы Романовых изолировали, как, на тебе, новая беда… С ведома тех же Романовых, на потеху всему свету, Дмитрий-царевич выискался… Того несчастного младенца кости уже догнивают, а они специально самозванца против меня и тебя, против всей нашей династии Годуновых натравливают…

– И против меня? – удивился Федор.

– А против кого же, – серьезно ответил, чеканя каждое слово, Борис Федорович. – Ведь недаром этот поганый самозванец пока издали царству угрожает, обещая сместить с престола «царя-ирода Бориса», обращаясь за поддержкой ко всем, кто готов подняться против Годуновых, и против тебя, царевича, тоже… Придумали же сравнение: царь-ирод на московском престоле… Знаешь, кто такой Ирод, и почему твоего отца «царем-иродом» да извергом обзывают и самозванец за границей, и здешние мои враги из бояр, вельмож и прочей нечисти?

Федор густо покраснел, заерзал на скамье, но все же взял себя в руки, сказал, нервно потирая ладони:

– Царь Ирод нарочно избивал младенцев, потому что ему фарисеи сказали, что должен родиться – по пророчествам – будущий царь Иудеи…

– Верно, сынок… Знают мои противники, как побольней ударить, вот и сравнивают твоего отца-царя с царем Иродом, избивающим младенцев… – Годунов закрыл глаза, на которые навернулись слезы, и простонал со всем ужасом затравленного погибающего существа: – …Много, много на мне грехов лежит, сынок, но, слышишь, Господом Богом клянусь, не убивал твой отец несчастного Дмитрия-царевича… Слышишь, Федор, не убивал и не подстраивал его убийство через своих людишек…

– Знаю, знаю, батюшка, – прошептал Федор, вглядываясь в побагровевшее лицо отца.

– Ничего ты не знаешь, родной, – простонал царь, – мог бы убить, честно скажу, как на духу, только не убивал… Здоровьем детей клянусь, не убивал… Не убивал… Слышишь?…

– Слышу, – откликнулся Федор.

– Веришь мне, сын?

– Верю, отец! – У самого Федора глаза были уже на мокром месте. Глядя на отца с багровым от душевного напряжения лицом, по которому обильно текли мужицкие слезы внутреннего потрясения, он, сам стесняясь своих невольных слез, промолвил: – Успокойся, батюшка, прошу тебя, успокойся…

– Как тут успокоиться, когда тебя несправедливо, совсем незаслуженно «царем-иродом» называют, извергом рода человеческого… Кому выгодно это позорное действо с воскрешением Дмитрия-царевича? Не только Романовым с их здешними соратниками, но и зарубежным врагам нашего царства, тем же полякам с их королем, иезуитам… Чую, вижу, кто-то руководит этим действом и внутри страны, и снаружи… Это только начало: царь-ирод, законченный извергубийца, добрые бояре партии Романовых в опале, а где-то в Польше воинствует юный сын Ивана Грозного от Марии Нагой, грозя сместить с трона меня и перебить мою династию… Дальше хуже будет: вооружат в Польше, Литве самозванца, натравят его на Москву, войском двинет себе царство добывать…

– Неужто даже так – война?

– А ты как думал, царевич? Вот потому и готовил тебя к битве, к войне с момента появления твоего на свет – воином и воеводой! – за свое царство и за свою землю!

– Я уже воин…

– Какой ты еще воин, сынок, тебя хоть соплей не перешибешь, но кулаком самозванца молодого можно…

– Я «на кулачках» никому не дамся, и с саблей на коне тоже…

– Да ладно, ладно, это я так, согласно присказке: думай о хорошем завтрашнем дне, но готовься к худшему… А когда враг подступит, не оплошай, бейся насмерть, не понарошку.

– Не оплошаю, батюшка…

– И еще вот что… – Задело Бориса Федоровича пылко вымолвленное сыном словцо «не оплошаю», посему он задумался, стоит ли сейчас с малолетним сыном-царевичем предаваться своим тяжким воспоминаниям. Но все же решился, поморщившись и махнув на все рукой: не подвернется потом удобного случая. Спросил строго и доверительно: – Знаешь такую русскую пословицу: «На Бога надейся, а сам не плошай»?

– Конечно, знаю.

– Это хорошо… Я сейчас тебе очень важные вещи скажу, которые тебе должны пригодиться в жизни. Одно дело, чей-то опыт жизни человеческий, мол, кто-то далекий на Бога понадеялся, а сам оплошал… А сейчас я тебе расскажу о том, когда твой отец на Бога понадеялся…

– …и оплошал, – весело подхватил Федор. – Так не надо плошать никогда, батюшка…

Царь пожевал губами, строго глянул на сына, показывая, что не очень доволен подсказкой из-за излишне веселого голоса, и сказал с какой-то давней затаенной тоской:

– Правильно говоришь, что не надо плошать, когда цена оплошки отца – это жизнь его сына-первенца…

– Моя жизнь? – спросил Федор с округлившимися от ужаса глазами.

– Слушай внимательно и мотай на ус. Через пять лет после рождения твоей сестры Ксении у меня родился первенец. Малыша мы с твоей матерью назвали по святцам Иваном. Так вот с этим младенцем произошел несчастный случай из-за моей оплошности… Сильно верил в Бога отец твой и этого несчастного ребенка… Когда тот заболел, я, по совету своего духовника, в силу своей сильной религиозности, доверил своего сына-младенца в руки одного Бога… Мол, только один Бог может спасти моего крохотного сынка, когда он сильно захворал… И все же, нет, не буду грех еще один брать на душу… Забудь про моего духовника и его дурацкие советы – отдать жизнь ребенка в руки Бога… Забудь, сын, считай, что не было моего идиота-духовника и его дурацкого совета… Это я сам доверился Господу Богу, слышишь, Федор, сам, в силу особенностей властного неуступчивого характера, не послушал твою мать Марию, что надо спасать сына Ивана с помощью опытных иноземных лекарей, а взял и напоил собственными руками святой церковной водой младенца Ивана и отнес его в мороз в храм Василия Блаженного, на молитвы о его здравии святых отцов… Оплошал я, сынок, понадеявшись только на одного Бога, на молитвы отцов церкви со святой водой… Умер мой несчастный младенец Иван, а мог бы не помереть, отдай я его в руки опытных лекарей-врачей…

После продолжительного молчания Федор спросил:

– И потому с тех пор Ксению и меня ты лечишь, прибегая к помощи иноземных лекарей, Габриэля и других? Не доверяешь народным средствам и молитвам?…

– Так-то, сынок, на Бога надейся, а сам не плошай в принятии жизненно важных решений. Богу Богово… – с горькой улыбкой ответил Годунов.

– …а кесарю кесарево, – снова подхватил сын. – Я знаю значение этой пословицы и новозаветной фразы: «Воздадите кесарева кесареви божия богови», мол, каждому по заслугам… Каждый вправе жить, как он хочет, но все равно получит по заслугам…

– По каким же заслугам? – удивился отец. – По каким заслугам умирать младенцу Ивану из-за оплошности отца… По каким заслугам умирать крохотной царевне Феодосии, на несчастие ее отца Федора Блаженного и моей сестры Ирины Федоровны?… Я сейчас тебе как на духу скажу вот что… Эта мысль мне только сейчас пришла, не поверишь, пронзительная очистительная мысль, вот с тобой и поделюсь… Не было бы никакого самозванца «Дмитрия-царевича», не было бы никакой опалы Романовых, впрочем, не было бы и перед тобой царя Годунова, живи та царевна Феодосия, не умри она, разнесчастная, в неполные два года… Только и ты был бы тогда не царевичем, а сыном боярина, конюшего, правителя… Может, это было бы и счастье наше, не было бы голода на нашей земле, когда народ вымирает, мрет, как мухи… Может, и мне не надо было рыпаться, заглядываться на трон царский… Сидел бы там до сих пор Федор Блаженный, и всем было бы хорошо, а умри он по нездоровью, сидела бы царица Феодосия… Я ведь договаривался с иноземными государями Габсбургами, чтобы ее за королей и королевичей замуж выдать, когда крохотульке царевне года еще не исполнилось… Какой там самозванец Дмитрий-царевич? Какие там «дирижеры» Смуты Романовы? Какие там церковные интриганы, мечтающие сместить с царского престола царя Годунова, а с патриаршего престола патриарха Иова? Ничего не было бы, ни самозванца, ни голода с потрясениями-волнениями народа, глядишь… И я был бы счастливым боярином при Федоре Блаженном и при царице Феодосии Великой… Только бес меня дернул стать первым избранным царем – зачем?… И еще, пусть там, через годы и века-столетия, ученые люди разберутся – не отравили ли Феодосию в младенчестве? Пусть прознают про то, как всех последних московских Рюриковичей выкашивали под корень, и Дмитрия-царевича, и Федора Блаженного… И, видимо, царевну Феодосию… А сейчас с опасным самозванцем на западных границах Московии кто-то замыслил выкосить династию Годуновых…

– …И подсадить на трон Романовых или Шуйских? – спросил во время затянувшейся паузы Федор. – Ради новой династии Романовых, ты хочешь сказать, отец…

– Шуйского Василия уже вызывал, – равнодушно промолвил Годунов, – клянется Богом, что царевич Дмитрий сам закололся. Некому воскресать из гроба в Угличе. Мол, все согласно «Углицкому розыску» – не убавить, не прибавить… А ведь лихое дело с самозванцем может обернуться так, что придется вызывать на расспрос инокиню Марию Нагую, а то и устраивать «очную ставку» матери с сыном-самозванцем, чтобы успокоить богобоязненный народ… Правда, пленить того надобно или, на худой конец, труп его Марии Нагой предъявить, чтобы народ богобоязненный успокоить…

– Пленишь и предъявишь, царь-батюшка. Но усилия большие и везение нужны… Ты был всегда везучий…

– Твоими бы устами да мед пить, царевич. Только на Бога надейся, да сам не плошай.

– Помню, отец, и ты не оплошай, как прежде. – Федор неловко сбился и тихо договорил: – Я не имел в виду смерть младенца Ивана… Я про то, не оплошай с самозванцем, ты же раньше рассказывал, что упустил его случайно, злодея…

– Упустил… Не оплошать бы во второй раз… Здесь уже на одного Бога нельзя, это точно, на себя надо надеяться и не плошать…

Глава 21

Хотя Ксения Годунова не была царевной с детства, но в 16 лет, когда ее отец восходил на царский престол, она, единственная дочь царя, на торжестве в Кремле предстала писаной красавицей и самой образованной девицей в Русском государстве. Не чаявший души в любимой дочери отец с самого рождения окружил ее добром и лаской, словно защищая ее от всех невзгод и козней внешнего опасного мира, дал ей воспитание, соответствующее воспитанию цариц, и, кроме того, блестящее образование через лучших отечественных и иноземных наставников.

По словам современников, помимо внешней красоты – статная, фигуристая, с точеными гармоничными чертами лица, румяная – кровь с молоком! – чернобровая и черноволосая юница с огромными удивительно живыми глазами, – Ксения обладала тонкой душевной организацией, была доброй, отзывчивой. И если при дворе считалось, что красоту, манеры поведения, незаурядный проницательный ум, многие творческие способности она унаследовала от отца, то о матери царевны, дочери Малюты Скуратова, подобные лестные отзывы отечественных и иностранных современников услышать было трудно, даже невозможно. Напротив, народ матери Ксении, Марии Григорьевне Скуратовой, приписывал буйный, несдержанный норов, непростой, жестокий, хотя и отходчивый, целеустремленный характер властвования и самоутверждения, и неблагоприятное «опричное» влияние на супруга-царя.

Во время торжественного «царского» шествия в Кремль 30 апреля 1598 года шестнадцатилетняя юница-красавица шла рядом с отцом и семилетним братом Федором, присутствовала на знаменательном богослужении в Успенском соборе. К неописуемому радостному удивлению Ксении, ее имя возгласили за многолетие царю Борису. Тогда же счастливая, потрясенная Ксения со слезами умиления на глазах впервые в жизни вступила в царские палаты. В этот же день взлета на Московское царство она узнала содержание крестоцеловальной грамоты, согласно которой присягавшие клялись оберегать здоровье детей царя, дочери Ксении и сына Федора. А повзрослев, поймет, что не всем вельможам в Москве были по нраву новые церковные правила при царе Борисе Годунове «петь многолетие в церквях не только самому царю, но и его жене и детям».

Ксения с самых юных лет, на радость отцу-труженику на государственном поприще, отличалась усердием и прилежанием в изучении истории и философии, математики, астрономии, грамматики, риторики, а также греческого языка и латыни. Всех летописцев восхищала музыкальность и голос юницы Ксении, причем царевна, обладающая музыкальным и поэтическим даром, не только прекрасно пела, но и сочиняла музыку, стихи и песни. Не случайно в своих чистых и пронзительных песнях царевна Ксения упоминает о своих расшитых золотом, серебром и жемчугами вещах. В те времена, на стыке веков, художественное лицевое шитье обрело невиданную доселе популярность в кругах знатных семей Русского царства. Если тетка Ивана Грозного, Ефросинья Андреевна Старицкая, считается основательницей уникальной школы лицевого шитья драгоценными нитями в русском прикладном искусстве, то царевна Ксения считается одной из самых замечательных последовательниц русских традиций лицевого шитья, по сложности и художественности не уступающего ювелирному искусству.

Если смышленого и тренированного сына Федора Годунов готовил быть просвещенным царем и полководцем, то красивую талантливую дочь Ксению он намеревался выдать замуж за юного иноземного европейского короля или принца, согласившегося на условия русского православного царя. А именно, принять православие и проводить политику тестя в своей стране: привлекать в Русское государство лучших ученых, мастеров, ремесленников, преподавателей – поделиться своими познаниями и опытом для поднятия уровня хозяйства в царстве, усиления его могущества и процветания. В то же время Годунов, мечтающий о том, чтобы в стране заработали школы и университеты с иноземными учителями и профессорами, категорически отказывался отпускать от себя дочь, объясняя: «Ее таланты у нас самих пригодятся, нечего иноземцев одних баловать». А своего будущего иноземного зятя, согласившегося на жизнь в его царстве, с принятием веры православной, Годунов готов был одарить уделом в качестве приданого дочери.

Хотел счастья дочери отец, но и о делах царства, составляя юнице Ксении роскошную партию, все время думал с момента восшествия на престол. Только поначалу все попытки с партиями дочери оборачивались форменным крахом. Сначала, в связи с улучшением отношений со шведами, царь начал переписку с принцем-герцогом Густавом, сыном низложенного короля Густава, и пригласил к себе в Москву. Летом 1598 года Густава пышно встречали в царском дворце, собирались устраивать помолвку с царевной. Но потом вдруг матримониальные планы Годунова разладились, когда выяснилось, что принц категорически отказался переходить в православие, да к тому же вызвал к себе польку-любовницу, которую возил по Москве, как царицу, в карете, запряженной четверкой белых лошадей. Узнав о любовнице жениха дочери и нежелании того принять веру православную, царь-дипломат поступил мудро: помолвку разорвал, пожаловал содержание в Угличе с ежегодными доходами. Годунов посчитал, что шведский принц может ему пригодиться в отношениях со Швецией и политических играх с Польшей.

Потом Годунов вел переговоры с королевским домом Габсбургов, там было несколько кандидатов для сватовства, но из-за вопроса веры и требований царя, чтобы муж царевны жил в Русском государстве – «у светлейшего государя одна только дочь государыня, отпускать ее как-либо нельзя», – договоров о браке не состоялось.

И вот, наконец, Иоганн-королевич, брат датского короля Христиана IV. Годунов через своих послов получил согласие короля на брак своего брата с царевной Ксенией. В августе 1602 года датский принц на нескольких кораблях в окружении многочисленной свиты под четыреста человек прибыл в Ивангород. Отсюда с северо-западного форпоста путешествие жениха-принца до столицы было настоящим праздничным шествием, несмотря на то, что во многих землях страны свирепствовал голод. Не хотел царь Борис ударить лицом в грязь перед своим будущим зятем. И было множество остановок, где свадебный поезд принца встречали пушечными выстрелами, хлебом-солью, для Иоганна со свитой в Новгороде, Старице, Торжке устраивали пышные пиры. Сопровождающие принца боярин Салтыков и дьяк посольского приказа Власьев поясняли будущему зятю Годунова вопросы устройства гражданской и церковной жизни в Московском государстве.

Только 19 сентября 1602 года принц Иоганн прибыл в столицу. Перед въездом в город принца встречал посол Михаил Татищев. Он держал под уздцы прекрасного коня со сплошной серебряной сбруей и с позолоченным, украшенным драгоценными каменьями оплечьем на шее. «Это подарок принцу Иоганну от царя Бориса», – сказал посол. На породистом скакуне принц въехал в русскую столицу, где его встречала конармия в десять тысяч всадников в парадной форме. Иоганна проводили в Китай-город и поместили в богатом огромном доме. Царь Борис с царевичем Федором внимательно наблюдали за торжественным въездом принца в центр города с кремлевской стены.

Через несколько дней, после отдыха гостей от долгого путешествия, Иоганн со свитой был приглашен на торжественный прием в Грановитую палату, где царь обнял принца как родного. Обнялись как родные царевич Федор с принцем. Во время пира в честь знатного жениха-гостя царь восседал на золотом троне, рядом с царем были Федор-царевич и Иоганн-принц, как будущий зять. Остальные гости сидели за столами вокруг, и каждый занимал место согласно своему чину в царстве-государстве. Принц был потрясен приемом в Кремле и роскошеством пира, который длился до ночи. Царь Борис трижды поднимал тост за здоровье датского принца. Где-то в глубине палаты кто-то из вельмож негромко, но ехидно икнул: «Три раза за здравие? Не многовато ли? Три раза взять на грудь, можно надорваться. Мы-то крепки на питие. А насчет принца ничего не знаем. Как бы его вперед ногами не вынесли от нашего веселого и лихого пития-зелья – сейчас или опосля, когда время придет еть…»

По окончании пира царь Борис и царевич Федор сняли с себя золотые цепи и возложили на хмельного и счастливого принца датского.

– Вот и породнились, – сказал царь.

– Почти породнились, – заметил царевич.

– Почти? – непонимающе посмотрел на сына Годунов. – Понял, не совсем, но почти… Предлагаю справить свадьбу после Рождества…

На том и порешили: в январе справить свадьбу царевны Ксении и принца Иоганна.

Самой же царевны-красавицы не было на знатном пиру, поскольку, по старинному русскому обычаю, невесте нельзя было видеть своего суженого аж до самой свадьбы. Но Ксения «из любопытства» не утерпела и «взглянула на суженого» из тайной «смотровой палаты», специально устроенной в Грановитой палате для царских особ женского пола. Царю и царевне заранее, до свадебного поезда в Москву, был выслан портрет принца в миниатюре. Но любопытны юницы-царевны, и живой хмельной датский принц Ксении понравился. Да и все современники в Русском царстве и в датском королевстве в один голос утверждали, что Иоганн был красивым, высоким, статным юношей, к тому же был умен, образован, обходителен. Чем не пара для продолжения великой династии Годуновых на десятилетия и столетия?

Перед отъездом всей семьей в Троице-Сергиеву лавру – молиться о счастье Ксении – отец пригласил дочь к себе в царскую палату для беседы с глазу на глаз.

– Ты не обратила внимания, дочка, на то, что я тебе женихов из заморских королей да принцев выбирал?

– Конечно, батюшка, обратила… – Ксения сидела рядом с отцом, склонив голову и обнимая его за плечи. – Ты же мне еще раньше объяснял, что интересы государства этого требуют и что мечтаешь об открытии первого московского университета с приездом сюда лучших иноземных профессоров…

– Правильно, дочка, породниться с каким-либо боярским, княжеским родом тоже было бы неплохо. Только передрались все видные рода князей и бояр после смертей последних Рюриковичей. А тут еще самозванцы объявляются, грозят царству… Много врагов у меня, родная касатка моя…

– Раньше ты не жаловался, – певучим красивым голосом сказала Ксения, – хотя я догадывалась… И матушка иногда туманно намекала на врагов рода Бельских и рода Годуновых…

– То, что я тебе сейчас скажу, очень важно для тебя, меня и для всей нашей семьи. Об этом я даже Федору никогда не скажу, потому что воспитывал с самого раннего возраста как будущего воина на стезе бесстрашного полководца… А тебе скажу, милая, только не хочу узреть твое смущение и непонимание… Договорились?…

– Договорились, батюшка…

– Давным-давно я выполнял особое, тайное поручение царя Ивана Васильевича о сношениях с королевским домом Лондона… Напуган был чем-то царь Иван, подозревал многих – близких и дальних… Так вот через свою женитьбу с принцессами-королевнами он хотел обеспечить себе запасной вариант отхода за границу…

– Бегства из Москвы?

– Считай так, если тебе так удобно, Ксения, – нетвердо пояснил Борис Федорович. – Это на дипломатическом языке называется гарантией политического убежища через матримониальный брак царских и королевских особ…

Ксения густо покраснела и, немного заикаясь от волнения, произнесла с интонацией жалости к этому жестокому опасному миру за кремлевскими стенами:

– Ты допускаешь, что мы вынуждены будем бежать?

– Во-первых, не бежать, во-вторых, не все мы отъедем, а только ты с Федором, если случится война с самозванцем, если случится нашествие… Но это на всякий «пожарный случай».

– А ты, отец?…

– Кому царь нужен за границей, если на родной земле никому не пригодился, – вздохнул Борис Федорович и крепко обнял дочь. – Не пригодился, несмотря на все царевы старания, несмотря на все добро, содеянное и замысленное ради процветания царства династии Годуновых…

– Не надо об этом, батюшка…

– Вот и я говорю, не надо… Но мы еще, дочка, поборемся, нас, Годуновых, не так просто сковырнуть из Кремля… И еще, чтобы тебя напоследок перед сном порадовать: не видя тебя живой и красивой, принц влюбился в тебя только по твоему портрету, который мы ему с послами выслали… – Он загадочно улыбнулся: – Мне он тоже понравился, красавец и большой умница… Пока к тебе ехал в свадебном поезде, нашему языку обучился… Я показал будущему зятю, что русские цари тоже не лыком шиты: он мне по-русски лопочет, а я ему, этак запросто, по-датски шпарю в ответ… Он аж глаза вытаращил, мол, у государя огромные языковые таланты. А я ему в ответ на могучем русском языке – что там таланты царя, знал бы ты, какие таланты у моей обожаемой царевны: не только языкам обучена, это само собой, но еще поет ангельским голосом, музыку и стихи сочиняет, рисует и вышивает золотом лучше всех в моем царстве…

– Я тебя очень люблю, батюшка…

– Если бы ты только знала, как я тебя люблю, любушка моя, Ксения – царевна, лебедь нежная…

На следующий день они все поехали на многодневное богомолье в Сергиеву лавру. Оттуда невеста послала жениху, по русскому обычаю, свой дар: богато убранное постельное белье, расшитое серебром и золотом…

Когда в Лавре зазвонил колокол «Лебедь», у Годунова неожиданно почернело в глазах от зловещего предчувствия: он ничего толком не знал об отравлении или другой напрасной смерти Феодосии, в честь которой был отлит колокол, но почему-то был уверен, принцу, да и ему лично, царю Борису, грозит угроза отравления…

Царь ничего не сказал Ксении о своих черных предчувствиях отравления ее жениха, но стал черен лицом, когда на обратном пути в Москву они все узнали о внезапной болезни принца, случившейся сразу после плотного обеда с какими-то диковинными напитками. Прибыв в Москву, Борис Федорович увидел у постели сонм иноземных лекарей, возглавляемых главным кремлевским врачом Габриэлем.

– Разбудить? – спросил Габриэль.

– Не надо, – ответил грустный Годунов, – пусть спит.

– Сон сил прибавляет, а бодрствование убавляет, – попытался пошутить Габриэль.

Годунову не понравилась веселая интонация главного врача, и он густым басом осадил шотландского еврея:

– Не знаю такой поговорки…

– Так это не русская пословица, а наша. – Габриэль уловил настроение царя и быстро перешел на деловой стиль общения подчиненного с работодателем: – Как принц проснется, я позову…

– Лечите его так, как будто царя лечите…

– Все в руках Божьих, – пропел лукаво Габриэль.

– А вот этого не надо, про руки Бога упоминать. – Царь вспомнил, как его духовник посоветовал отдать его сынка Ивана в Божьи руки, напоив святой водой и оставив в нетопленой церкви под иконами. – Если что с принцем случится, я с тебя семь шкур спущу…

– Знаем… Вся Европа знает, как царь Иван Великий за плохое лечение его сына Ивана Младого от царицы Елены Волошанки казнил лекаря Леона Жидовина… Авось обойдется…

«Авось» Габриэля тоже не понравилось Годунову, он хотел сказать что-то резкое, обидное для врача, но раздумал, только выдохнул свистящим тяжелым шепотом:

– Средств на лечение зятя не жалейте… Вылечишь, Габриэль, озолочу…

«Как же, озолотишь… – подумал Леон, глядя в спину уходящего к себе тяжелой шаркающей походкой раздавленного человека. – Держи карман шире, Габриэль. Моего родича Леона Жидовина, как его здесь в Москве называли, казнили по указу царя Ивана Великого. А не узнали самого главного, что не лечил, а травил и сживал со света государя, соправителя Московии Ивана Младого, мой дальний родич. И я не лечу, а сживаю со свету принца датского, чтобы загнать в угол царя Бориса и также отравить, всем на радость, на смех и грех… И безопасность царя зависит от успехов названного Дмитрия Ивановича, претендента на трон… Некуда теперь царю и семейству отъехать, спасая жизнь себе и династии… Смешной и наивный царь-чудак, о других беспокоится больше, чем о себе, сам висит на нитке, а думает о дочерней пытке…»

Глава 22

А потом, по мере осознания ужаса неизлечимой болезни принца датского, царь Борис уже не требовал, а слезно умолял Габриэля и всех лекарей, которыми тот руководил, спасти дорогого будущего зятя. Да, слезно умолял сделать все возможное и невозможное, чтобы спасти несчастного, так и говорил: «Судьба государства, не только дочери-царевны и отца-царя, зависит от того, вылечите принца или нет. Всех лекарей озолочу, тебе, Габриэль, дам такое щедрое вознаграждение, что его хватит десяткам поколений твоих потомков…»

Габриэль только кивал головой: «Сделаем все возможное и невозможное для спасения принца, только иногда и медицина бывает бессильна против Божьей воли». – «Какая там еще воля, если все надежды на счастье трещат, если жизнь человеческая трещит по швам… – Годунов говорил уже не о жизни принца, а о жизни дочери, всего семейства. – От тебя много жизней зависит, Габриэль, с излечением его. Ты о никому не ведомой воле неба говоришь, о Божьей воле. А я, русский царь на этой святой земле, даю обет Господу Богу, что по излечении будущего зятя тобой тут же, еще до свадьбы принца с царевной, выпущу на свободу четыре тысячи узников, всех своих политических противников отпущу… И сейчас же распоряжусь раздать беднякам и нищим богатую милостыню… Все отдам, ничего не пожалею, лишь бы…»

Габриэль послушно кивал головой со скорбным выражением лица и погружался в свои темные мысли: «А вот это нам совсем не надо, чтобы ты, царь Борис, на волю выпускал своих политических соперников… Совсем это ни к чему, чтобы тот же Федор Романов, другие его соратники прямо сейчас вышли, пока твой настоящий соперник на трон только силы за рубежами твоего царства набирает – перед нашествием… Когда-то ты, царь Борис, пытался скупить дешево вельмож польских в сейме, чтобы там на трон посадить своих людей… А сейчас исторические декорации меняются с каждым мгновением… Еще ничего не ясно, но почва заколебалась под ногами царя и его династии… Если бы ты знал, царь Борис, что все династические браки твоего потомства обречены были заранее… И сам ты, царь Борис, обречен, не потому, что ты „не природный“ царь, а потому, что потому…»

Врачи под руководством европейского светила Габриэля по-прежнему продолжали уверять Годунова, что скоро больной принц поправится, «нужно время, он может пойти на поправку, нет, просто обязан пойти на поправку». Но принцу становилось все хуже и хуже. По просьбе принца Годунов навестил его в последний раз и нашел Иоганна чрезвычайно слабым. Когда тот со слезами на глазах попросил царя привести его дочь-царевну прямо к постели умирающего, Годунов заплакал: «Почему к постели умирающего, Габриэль обещал тебя вылечить». – «Мне он этого не обещал», – ответил несчастный принц и потерял сознание. «Что же мне делать, как не рыдать», – простонал царь и долго, не стыдясь своих слез, рыдал у постели своего несостоявшегося зятя.

Один из членов датской свиты принца, услышав рыданье несчастного царя, не способного излечить его и обеспечить счастье своей дочери и всей династии Годуновых, записал потом в дневник слова плачущего русского царя: «Заплакала бы и трещина в камне, что умирает такой человек, от которого я ожидал величайшего утешения себе и своему царству. В груди моей от скорби разрывается сердце».

Царь не покинул потерявшего сознание нареченного зятя, призвал Габриэля с его отрядом лекарей спасать уже метавшегося в бреду принца, который повторял только одно имя своей невесты. Годунов долго не отходил от постели умирающего, думая не только о крахе этого заморского принца, но и начале краха его династии. Почему-то он вдруг устыдился всего-всего в себе и своем шатающемся царстве: вокруг народный голод, а он пиры закатывал ради принца-жениха и свадьбы дочери. Обещал народу налоги уменьшить, да ничего не сделал. Многое чего обещал, да ничего не сделал и не сделает, потому что все шатается в его царстве, а скоро будет дрожать и почва под ногами, и все царство задрожит, пока не рассыплется из-за предательств и измен, нарушения присяги крестоцелования…

Принц, не приходя в сознание, сгорел в два часа ночи 29 октября. Царевна была безутешна, страшно рыдала, несколько раз теряла сознание, падая в руки царя с почерневшим лицом. Приходя в чувство, Ксения шептала только одну фразу:

– За что?

Отец, как мог, старался утешить несчастную дочь – но разве можно утешить невесту-вдову, когда почва под династией и под всем его царством зашаталась-закачалась? Царь Борис в слезах сказал царевне:

– Погибло, дочь, твое счастье и мое утешение.

– Не мне принц достался, а сырой земле, – промолвила Ксения, прежде чем в очередной раз потерять сознание.

Датского принца Иоганна похоронили в приделе Лютеранской церкви Святого Михаила в Немецкой слободе Москвы, где тогда хоронили знатнейших особ и московских вельмож лютеранского вероисповедания. Годунов распорядился, чтобы все приближенные принца из его свиты были щедро одарены именем «русского царя» – ради улучшения дипломатических отношений Москвы и Копенгагена.

– Не успел принц Иоганн перейти в православие, – сказал Годунов при встрече с патриархом Иовом в своих царских палатах. – Хотел этого, стремился обрести новую истину в православной вере, да со своими лютеранскими истинами слишком рано расстался.

– Истина одна – это Бог. Для христиан Истина – это Христос, – мягко возразил Иов.

– То большая Истина-Правда, но, помимо нее, есть много мелких бытийных, житейских истин… – горько качнув головой, сказал Годунов. – У каждого своя правда… У царя правда такая, что он потерял своего зятя, считай, сына… – Он старательно подбирал слова, чтобы обозначить степень своего горя от потери родной души, пусть и иноземного датского происхождения. – …Которого успел полюбить, как сына… Нет мне теперь утешения… Но Бог – не только Истина, но и Любовь… Вот и скажи, владыка, как мне утешиться и обрести истину покоя и любви в моем царстве, которое лютым зверем терзает не только голод с разбоем, но и слух о самозванце, «названном Дмитрии-царевиче»… Мои верные люди разузнали, что за самозванцем стоит не кто иной, как Гришка Отрепьев, что жил у Романовых на подворье на Варварке, засветился во время бунта, а потом подался в чернецы и оказался волею судеб в Чудовом монастыре под крылом архимандрита Пафнутия… Выходит, и ты, владыка, видел, а то и знал чернеца Отрепьева… Об этом мы еще поговорим, только не сегодня, а когда ты сам, владыка Иов, проведешь собственное расследование по самозванцу Отрепьеву…

– Есть что сказать по Отрепьеву и по его родственным связям с Романовыми через жену Федора Никитича, Ксению, и по его пребыванию в Чудовом, и про бегство оттуда… Я знал Отрепьева и…

Годунов жестом остановил речи Иова и показал, что он еще вернется к этой теме, а сейчас, видя готовность патриарха самому разобраться в явлении самозванца, продолжил говорить о том, что мучило его душу в последнее время:

– Когда в Сергиевой лавре зазвенел «боярский» колокол, я предался своим тяжким воспоминаниям о царевне Феодосии… Ее рождение было счастьем для ее родителей, царя и царицы, а уход из жизни дочки полуторагодовалой был ни с чем не сравнимым для них горем… Почему-то именно во время звона моего колокола, отлитого в память о Феодосии, у меня родились самые мрачные предчувствия о судьбе собственной дочери… – Царь зябко поежился и продолжил дрогнувшим изменившимся голосом: – Я во время смерти Феодосии от царя Федора Ивановича услышал страшные слова, которые мне душу вывернули наизнанку… Он сказал, что эта смерть дочки ему по заслугам его преступного царского рода, месть за прошлые преступления его предков Рюриковичей, прапрадеда Василия Темного, прадеда Ивана Великого, деда Василия Ивановича, отца Ивана Ивановича…

– Так и сказал? – с ужасом переспросил патриарх и перекрестился.

– Так и сказал несчастный отец-государь, потерявший свое счастье, Феодосию… Я тогда очень удивился его словам, что лично он не боится и своей смерти от руки неизвестного небесного или земного мстителя за то, что его предки на троне учинили, убивая и отравляя… Когда Федор Иванович рассказывал, у меня в глазах черная пелена ужаса взор затуманила, а потом и света мгновенно лишила… По приказанию Василия Темного был отравлен князь Дмитрий Шемяка, уже смещенный с престола, но представлявший все-таки для него опасность. Царь Иван Великий причастен к отравлению его первой супруги Марии, а царь Иван Васильевич приказал извести отравой своих династических соперников за трон Старицких, даже свою тетку Ефросинью и троюродную пятилетнюю племянницу Марию… Вот какие ужасы междоусобной борьбы за престол между знаменитыми родами Рюриковичей были… А до этого – отравление Ивана Молодого, Елены Волошанки, их сына Дмитрия-внука… Поэтому царь Федор и был равнодушен к собственной смерти – за грехи отравителей из собственного рода… – Годунов сделал многозначительную паузу и внимательно посмотрел прямо в глаза владыке: – Ты же не просто так послал ко мне духовника Богдана Бельского с его рассказами о покаянии того и признанием, что он причастен к отравлению царя Ивана Васильевича и его сыновей царевича Ивана Ивановича и царя Федора… Эти отравления изменили все в нашем царстве…

Патриарх выдержал обжигающий взгляд Годунова и ответил со вздохом:

– Я только начал слушать признания духовника и тут же остановил…

– Велел тут же ко мне идти рассказывать о преступления окольничего Богдана Бельского? – с иронией в голосе спросил Годунов. – Не захотел греха брать на душу через знание страшной тайны?…

– Не то говоришь, государь, – не принял ироничного тона патриарх, – не так это было…

– Не то, не так… – сокрушенно покачал головой царь. – А знаешь ли ты, владыка, что уже нет на белом свете того духовника, что принял покаяние от отравителя Богдана и к тебе пришел каяться, что, приняв покаяние, носит в себе разрушающую его душу тайну… Нет духовника, и след его на белом свете простыл…

– Как нет?

– А так, был – и нет… Сказал тебе и мне, что услышал, и исчез на веки вечные…

– Мне он только начал туманно излагать то…

– …что мне высказал полностью, знаю, – резко прервал владыку Годунов, – и теперь я один этой тайной в душе мучаюсь. А еще тайнами ухода из жизни младенцев Феодосии, Марии Старицкой, да моего названного тестя Иоганна, тоже, по сути дела, неопытного младенца на плахе великокняжеских и боярских ядовитых интриг… Неужели не страшна тебе, владыка, ужасная история убийств и отравлений всех московских Рюриковичей, которые сами убили и отравили несчетно своих соперников за великокняжеский и царский престол?… – Видя, что патриарх не желает продолжать беседу в таком опасном ключе, Годунов, поморщившись, перешел от прошлых дел к делам текущим: – Только раньше за престол мечом и ядом сражались свои княжеские и боярские рода доморощенные, а нынче, в связи с моим избранием на царство… с твоей и божьей помощью… к внутренним боярским разборкам борьбы за стол подключились лихие иноземные силы, не только светские, но и церковные… Так что, владыка, жду от тебя твоего расследования по чернецу Отрепьеву, как он попал в Чудов монастырь, а потом оттуда прямым ходом в Литву и Польшу, чтобы уже там, превратившись в «названного Дмитрия-царевича», наверняка науськанный латинянамииезуитами, смеет грозить нашему православному царству своим преступным восхождением на престол… Василий Шуйский, которого я вызывал к себе, уже доложил, что, согласно возглавляемому им «Углицкому следствию», погиб Дмитрий-царевич от падучей, закололся, играя в «ножички», похоронен… Вот и ты, владыка, проведи свое расследование по тому, почему сбежавший из Чудова монах за границей у латинян объявил себя воскресшим Дмитрием-царевичем… Как все будет готово, соберешь все разрозненные фрагменты, разбитые осколки жития лихого чернеца и доложишь мне, владыка… Ведь с ним за царство православное насмерть драться, воевать до последнего придется, разве не видишь?…

– Вижу, – глухо отозвался патриарх, – потому и душой страдаю за царство наше православное, твоими болями болею, царь православный Борис Федорович, чую латинский хвост в «воскрешении из мертвых Дмитрия-царевича»… Расследование по Отрепьеву быстро проведем, за нами не заржавеет… И еще… – Он замялся, беззвучно шевеля пересохшими губами. – Душу ты мне разбередил воспоминаниями о погибших отравленных младенцах Феодосии, Ефросиньи Старицкой, к которым ты присовокупил младенческую душу твоего названного зятя Иоганна… Вопиют младенческие души… Упокой их души, Господи… Прими еще раз от меня великие соболезнования, государь…

Годунов благодарственным кивком головы обозначил признательность патриарху за соболезнования, но сразу не ответил, задумавшись и как бы предлагая вместе разобраться с тем, что мучило душу царя с давних пор. Показывая всем своим напряженным видом, что хочет поделиться чем-то важным и наболевшим, он медленно, со значительными паузами, заговорил глухим голосом.

– Знаешь, владыка, что меня задело в словах Федора Ивановича?… Он не боялся своей смерти, потому что знал о немыслимых грехах своих предков из царского рода… О своих грехах, юродивого и блаженного… Так и сказал, царя Блаженного… Какие грехи были у него, юродивого и блаженного, по его разумению?… Он меня заставил задуматься над ускользающей от человека истиной греха в короткой жизни человека… Говорил о том, о чем я и сам думал, боясь своих ужасных мыслей… Мол, церковь, точнее святые отцы церкви, духовной властью облеченные, говорящие и действующие от имени Бога, способны царей менять, и царства изменять, и земли с народами тасовать… То ли по воле Господа Бога, то ли по их, святых отцов, воле, раз святым отцам понятна воля Бога… Так ведь недалеко и до борьбы святых отцов – епископов, митрополитов – за митрополичий и патриарший престол – в интересах боярских партий за власть, ставленников партий, претендентов на трон… И как легко святым отцам использовать феномен греховности человека, что простолюдина, что князя с боярином, что государя – грехом все объяснить, грехом пригрозить, грехом обречь на прозябание и поражение в жизни… О чем я?… Есть печальный опыт Федора Ивановича, потерявшего Феодосию якобы из-за грехов его царского рода… И мой не менее печальный опыт потери названного зятя Иоганна из-за моих собственных грехов… Это уже было со мной, владыка, когда погиб в холодной церкви мой сын-младенец Иван, я его, заболевшего, под влиянием духовника, напоил святой водой и оставил «на выздоровление» в холодной церкви… А крохотный Иван «в руках Господа» помер… Как же так?… Мне, великому грешнику, было объяснено, что из-за грехов родителей младенцу не свезло в холодной церкви… Не только мои грехи духовник припомнил, но еще больше грехи деда Ивана, Малюты Скуратова… Хорошо, что этих слов не слышала моя ополоумевшая от горя Марья, она бы этого говоруна-попа прибила бы на месте… Ничего я не сказал тогда супруге Марье о словах святого отца о грехах родителей и дедов, из-за которых погиб невинный ребенок… Только ожесточился душой, стал присматриваться к святым отцам, держащим нас в путах воздаяния за грехи наши и рода нашего… Господи, вот о чем я вспомнил, потеряв Ивана-сынка, Иоганна-зятя…

Они тогда много и доверительно говорили друг с другом. Годунов с удивлением для себя обнаружил неизменнический бесхитростный характер своего духовного пастыря. Так и сказал без тени фальши и хитрости владыка, мол, тебя сместят с престола царского враги твои, так и меня попросят освободить патриарший престол. У каждой боярской партии свой митрополит, метящий в патриархи: Гермоген, Игнатий, не исключено, что Филарет Романов захочет пройти свой путь к патриаршему престолу, через сан архимандрита, епископа, митрополита, раз у того союзники внутри страны и за рубежом. Удивился таким словам Годунов, хотел поподробней узнать про Филарета Романова, который у себя на Варварке змею подколодную Гришку Отрепьева вскормил и выпестовал, на радость отечественным и латинским врагам царя православного, да махнул рукой, и так хлопот полон рот. И все же, беседуя прямо и открыто с патриархом Иовом, поддержавшим его в тяжелый час семейных испытаний, свалившихся на плечи царя, Годунов напряженно думал о свободе выбора: человека, общества, государства, церкви. Доверяет ли власть – государственная, светская или церковная – человеку, как песчинке общества, сделать свой выбор в пользу того или иного уклада, в пользу «природного» или «не природного» царя либо не доверяет, беря человека под жесткую опеку государственными законами (введением или отменой того же Юрьева дня) и ограничениями православной веры. Ведь в тех же политических играх разные боярские партии используют простых людей и святых отцов, действующих «со своим Богом» в благовидных или неблаговидных целях правовой, хозяйственной и церковной жизни государства.

Годунов издалека завел речь с владыкой о споре стяжателей Иосифа Волоцкого и нестяжателей Нила Сорского (намекая, что того вместе с «еретиками жидовствующими» активно поддерживала великая княгиня Елена Волошанка с сыном, Дмитрием-внуком, за что те и поплатились), мол, свой выбор предлагало нестяжательское движение с его союзниками тогда и сейчас. Владыка горестно всплеснул руками и заметил в ответ на реплику царя, что, по сути, через всю эпоху исчезающих один за одним отравленных Рюриковичей прослеживается борьба двух этих групп. Помимо духовной, идейно-религиозной борьбы иосифлян и неиосифлян, велась политическая борьба за власть последователей Ивана Великого и Дмитрия-внука, попутно не исчезала схватка партий старомосковского боярства и «служилых князей», выходцев из Литвы. Именно эта борьба иосифлян и нестяжателей, их последователей-соратников из боярских партий определила характер исторического – церковного и хозяйственного – устройства и развития Московского государства.

– Попробовал бы ты, государь, пригласить Константинопольского патриарха в Москву с просьбой посодействовать устройству патриаршества на русской земле, если бы у духовной власти стояли нестяжатели, сторонники Нила Сорского?… Тот патриарх ехал сюда милостыню собирать от наших богатых церквей – стараниями святого Иосифа Волоцкого, – а при нестяжателях вместо богатств и убранства церквей была бы только вошь на аркане да фаворский свет изредка им чудился. Посмотрел бы заморский патриарх на бедность церквей и монастырей при нестяжателях, да и отказал бы им в патриаршем престоле…

– А последователям Иосифа Волоцкого не отказал… Потому ты его и прославил, канонизировал… А Нила Сорского когда-нибудь канонизируют?

– Вряд ли, – равнодушно ответил патриарх, – на местном уровне и сейчас его чтут как святого, но… Впрочем, слепой сказал: «Посмотрим». Кто знает, что на Руси случится… Царя Годунова и царя Федора всегда будут вспоминать добром за то, что те помогли установить патриаршество на Руси… Так ведь может другой царь найтись из победившей династии, что патриаршество это и отменит…

– Не может быть такого…

– Всяко было и всяко может быть… – без тени назидания произнес патриарх Иов. – …А с младенческими душами загубленными – Марии Старицкой, Феодосии, Иоганна – ты, государь, какой-то глубинный пласт сострадания затронул… Аж заболело все внутри… И сейчас болит невыносимо – за что?… Упокой их души, Марии, Феодосии, Иоганна, Господи… Прими еще раз от меня великие соболезнования, государь… Передай мои глубокие соболезнования царевне Ксении, великой рукодельнице, какой на Руси после княгини Ефросиньи Старицкой давно не было…

При вскрытии княжеских гробниц исследователями в середине 1990-х годов в костях отравленной по приказу Ивана Грозного пятилетней Марии Старицкой обнаружено убийственное содержание мышьяка и ртути: 8.1 мг и 0.11 мг, соответственно. В останках добивавшегося престола, а потом низложенного великого князя Дмитрия Юрьевича Шемяки, внука Дмитрия Донского, отравленного по приказу двоюродного брата Василия Темного, обнаружено мышьяка 0.21 мг на 100 г массы.

В Троице-Сергиевской лавре хранятся два вклада Ксении Годуновой в период ее сватовства с принцем Иоганном в 1602 году, два драгоценных шитья, по примеру основательницы русской школы лицевого шитья драгоценными нитями Ефросиньи Старицкой (отравленной по приказу своего племянника Ивана Грозного). В костях княгини Ефросиньи, которую отравители силой заставили выпить яд, было обнаружено рекордное количество мышьяка: 12.9 мг при содержании ртути 0.10 мг.

Глава 23

Новодевичий монастырь, пользующийся особым расположением Бориса Годунова после ухода туда его любимой сестры Ирины, был своего рода отдушиной для тревожной царской души в последнее время. Царь приходил туда, подолгу беседовал с сестрой, а иногда брат и сестра, взявшись за руки, как когда-то в далеком детстве, просто молчали, чувствуя родное дыхание друг друга. Во время его царствования, ради украшения места пребывания царицы-инокини Ирины, был полностью обновлен белокаменный Смоленский собор, сделан новый величественный иконостас, поновлены росписи и чудотворные иконы. Для сестры-инокини царь Борис построил новые обширные кельи, прозванные московским народом «Ириниными палатами», с трапезной и домовой церковью во имя Иоанна Предтечи.

Почему-то во время этого посещения неважно чувствующая, плохо передвигающаяся по огромной келье на больных распухших ногах сестра спросила брата:

– Работает еще в Кремле водопровод, который ты построил еще при живом Федоре?

– Работает, конечно, куда ему деваться, как не работать. Почему ты о нем вспомнила?

– Мне его здесь не хватало, – грустно ответила сестра с жалкой улыбкой. – Вода – это живое чудо… Нет или мало воды – и жизнь уходит незаметно, как ты ни цепляйся за нее.

– Хочешь, я тебе проведу водопровод из Москва-реки или хоть из пруда? Только скажи, сестренка…

– Поздно, брат дорогой, забудь об этом побыстрее… Не успеешь построить, как…

– Ты о чем, родная?…

– Умру я скоро, вот о чем, дорогой брат… Знамение видела в ясный полдень, когда звезда на небе взошла и упала – как перечеркнула весь наш род царя, на царство взошедшего.

Годунов хотел сказать что-то в утешение сестре, мол, его тоже мудрые старцы и иноземные астрологи предупреждают об угрозе царству Московскому, но смолчал, только крепче сжал руки Ирины, словно боялся потерять сестру. «Мой нежный, несчастный ангел-хранитель, ты и не догадываешься, как мне будет худо без тебя, душа опустеет и сердце осатанеет, потому что не будет той, с которой мне так хорошо молчать и забыться от хлопот и бедствий текущих царства», – думал Борис Федорович, догадываясь, что любимой, обожаемой им сестре недолго осталось жить на этом свете.

Инокиня Александра свела к минимуму прием помощи иноземных лекарей-медиков после смерти супруга, перейдя жить из царских палат Кремля в келью монастыря. Как ни настаивал брат на необходимости более частой медицинской помощи, «профилактики болезней» по рекомендации иноземцев, она стояла на своем: «Намучилась я с твоими иноземными светилами. Что толку – дитя родила с их помощью. Судьбу Феодосии вручила не в руки Бога, а в руки иноземцев. Так ты меня настропалял, мол, сынка Ивана в руки Господа отдавал по воле наших святых отцов, и что? Пришла пора жизнь свою и жизнь родившихся младенцев в руки современной медицины и врачей опытных иностранных отдавать. Вот и отдали – нет Феодосии, все без толку. Осточертели мне все твои иноземные медики. Сам лечись и обнимайся с ними на радостях излечения». Глухой дождливой осенью, 19 октября 1603 года, не приходя в сознание, Ирина скончалась.

Как и все русские царицы, она была погребена в Вознесенском соборе Московского Кремля. В разгул богоборчества начала 1930-х годов захоронения собора были разорены и частично уничтожены. Но погребение Ирины Годуновой вместе с другими было перенесено в Архангельский собор, а потом в подземную палату рядом с ним. Повторное вскрытие захоронения Ирины Годуновой было проведено в 2001 году. Изучение скелета царицы обнаружило патологию в области таза, что повлияло на способность вынашивать детей. Анализ кусочка мозга, обнаруженного в ее черепе, установил повышенное содержание вредных веществ (по сравнению со средним фоновым): ртути в 10 раз, мышьяка в 4 раза…

Со смертью любимой сестры скорбящий Годунов остро, как никогда, ощутил свое одиночество, не только человеческое в своей семье, но и царское. В своем царстве-государстве он остался безумной одинокой мишенью для внутренних и внешних врагов, ведь со смертью царицыинокини Александры (в миру Ирины) оборвалась тонкая ниточка избранного «не природного» царя, связывающая московский престол с Рюриковым домом…

Годунов сделал огромные царские вклады монастырю за упокой души умершей и осыпал милостыней московскую чернь и нищих. Теперь вся его любовь скорбящего сердца обратилась к чувствующим горе отца Ксении и Федору…

Только некогда горевать и утешаться по новой царю Борису. Грозящим царству опасным самозванцем надо заниматься. Твердо верил царь в то, что объявился у заклятых противников Москвы латинян-поляков никакой не Дмитрий-царевич, никакой не оживший «последний Рюрикович», претендующий на Московское царство, а самозванец-авантюрист, пригретый давними врагами Руси и ее престола. Но мучился Годунов вопросом, почему он, делающий для своего народа все, что можно в условиях жуткого недорода, голода, не был близок народной богобоязненной душе, не был любим народом. И сам себе в мучительных размышлениях отвечал: потому что он не имел освященного веками права законного наследия, «природного» права на царский престол, как все московские Рюриковичи. Как тот же не годный для государева дела, зато потомок Александра Невского, Ивана Калиты, Дмитрия Донского, Ивана Великого, Ивана Грозного – юродивый Федор Блаженный…

Чтобы заставить свой народ видеть в себе не только «избранного» на властный престол случайного человека, не только похитителя царской власти, а властелина по праву, «Властителя от Бога», Годунову надо было бы стать Гением Места. И поначалу повезло ему на Оке, когда он, казалось бы, схватил «Бога за бороду» и въехал в Москву на царство с титулом «победителя крымских татар» без всякого кровопролития. Но как стать Гением Московского царства, если вслед за бескровной победой пошли боярские заговоры, мятеж Романовых, никому не нужный суд над ними со ссылками и расправами, а за этим грянули холода, немыслимый голод, а потом народные волнения и восстания. И самое ужасное, что могло случиться для «не природного царя» Годунова на престоле, случилось – с объявлением в Польше опасного самозванца, причисляющего себя к «природным» царям, воскресшего из гробика детского малого Дмитрия-царевича.

Годунову вовремя доложили его дьяки о первых слухах о «живом Дмитрии-царевиче», сразу же вслед за опалой и ссылкой бояр Романовых. Уже тогда проницательный Годунов понял, откуда «растут ноги» у этих слухов об опасном претенденте на престол, «природном последнем Рюриковиче» – не из народных низов, а с верхов боярских и церковных.

И, поручив розыск по самозванцу Гришке Отрепьеву, выдающему себя за Дмитрия-царевича, сначала патриарху Иову, а потом и своим приказным дьякам, занимающимся собиранием, анализом и систематизацией разнородных слухов, Годунов имел исчерпывающую информацию о связи Отрепьева с заговорщиками Романовыми и другими союзниками из бояр, дворян и священнослужителей.

Что же узнал он о своем противнике-самозванце, дворянине Юрии Богдановиче Отрепьеве из розыска дьяков и патриарха? Тот происходил из захудалого дворянского рода Нелидовых-Отрепьевых. Согласно «Тысяцкой книге» 1550 года, на царской службе состояли пять Отрепьевых, из них в Боровске – сыновья боярские «Третьяк, да Игнатий, да Иван Ивановы, дети Отрепьевы, Третьяков сын Замятня». В Переславле-Залесском служил стрелецким сотником дед Юшки Отрепьева, бравый дворянин Смирнов-Отрепьев. Его сын Богдан к зрелым годам также дослужился до почетного чина стрелецкого сотника. Но Богдана погубило порочное пристрастие к выпивке вместе с буйным нравом. Напившись сильно в Немецкой слободе Москвы, где иноземцы открыто и дешево торговали вином, Богдан Отрепьев ввязался в пьяную драку и был насмерть зарезан таким же пьяным литовцем.

Оставшись сиротой и воспитанный матерью, едва оперившийся Юшка поступил на службу к Михаилу Никитичу Романову, который хорошо знал отца и мать Юшки. Выбор Юшки московской службы и житья на подворье Варварки был не случайным, а продуманным до мелочей: детство он провел в имении дворян Отрепьевых на берегах рек Монзы, притоке Костромы. Поблизости в нескольких верстах находилась костромская вотчина, село Домнино, боярина Федора Никитича Романова, который хорошо знал Юшку через его родителей.

При розыске «самозванца Отрепьева» узнали, что Юшка был посвящен в боярский заговор Романовых и должен был играть важную роль в скором мятеже и штурме Кремля. Юшка, в меру своих юношеских сил, сражался с царскими стрельцами в бою на Варварке. Но сила солому ломит: он с оружием в руках был взят в плен, и ему грозила смертная казнь по заслугам. Только царь Борис проявил к бунтовщикам неслыханную милость: казня провинившуюся челядь, он отпустил на волю дворян-бунтовщиков, в том числе и Юшку…

Когда Годунов узнал из докладов дьяков по розыску, что «самозванец Юшка» был у него в руках, он забился в долгом беззвучном и бессильном смехе. Дьяки смотрели на трясущегося от смеха государя и пожимали плечами, мол, «чего здесь смешного». Царь понял недоуменные взгляды дьяков и пояснил:

– Великодушие проявил. Обещал при восшествии на царство пять лет никого не казнить – ни бояр, ни дворян. И здесь все честь по чести, слову своему не изменил…

– Но ведь были же казни, – робко возразил один самый молодой дьяк, и тут же стушевался, и тут же выкрутился: – Как же без них, без казней и страха сурового наказания управлять государством?… Лихими казнями боязнь в народе учреждается…

– Правильно рассуждаешь – как же без них, без казней? Так ведь и чернь разбалуется, начнет без присмотра наказания резать и убивать всех подряд направо и налево… – сказал Борис и тут же стукнул себя по лбу: – Надо было тогда при пленении Юшку на месте прибить… – И тут же, отходя от гневных, мстительных мыслей, примирительно промолвил: – Либо надо было всех бунтовщиков, дворян с челядью Романовых отпустить на все четыре стороны… Одумались бы, авось… Не побежал бы тот же бунтовщик Юшка прятаться по монастырям, чтобы прилепиться потом к Чудову…

– Не одумался Юшка, – мягко возразил другой, солидный в возрасте, дьяк.

– Где его следы обнаружились, – спросил Годунов, – после пленения на Варварке и моей милости? – «Надо же, на свою шею помиловал, не думая об опасности. Может, надо было его прибить на месте вместе с Романовыми? Исчез боец, и делу конец», – подумал он, но тут же прогнал такие опасные мысли – массовое убийство бунтовщиков вместе с боярами Романовыми, пользующимися популярностью в народе, навлекло бы на его царство проклятье и ненависть всеобщую, и вслух произнес недовольным голосом: – Продолжайте, но покороче, скоро бояре придут по моему вызову – для совета…

Из розыска дьяков и патриарха следовало, что, спасая свою жизнь от преследований, Юшка принял постриг в каком-то захолустном монастыре и стал чернецом Григорием. Следы его обнаружились в нескольких обителях, в Спасо-Ефимьевской в Суздале, Ивана Предтечи в Галиче, прежде чем он оказался в привилегированном Чудовом монастыре по чьей-то протекции.

Дьяки доложили, что из «розыска по самозванцу» патриарха Иова выяснилось: о приеме инока Григория в Чудов монастырь лично архимандрита Пафнутия просил протопоп кремлевского собора Ефимий. Годунов с усмешкой подумал: «Молодец владыка Иов, никого из своих не щадил, обнажая маски влиятельных церковных деятелей, стоящих и за мятежом Романовых, и за слухами против царя, распускаемыми из Чудова и Успенского, и об убежище государственного преступника Юшки». Выяснилось, что образованный, нахватавшийся разных премудростей инок Григорий жил в келье своего родича, внука Третьяка Отрепьева, Елизария Замятни. Только в келье своего родича Юшка-Григорий жил мало, архимандрит Пафнутий почему-то перевел его к себе в келью, «для поучения и воспитания». Быстро инок, по представлению архимандрита Пафнутия, был рукоположен патриархом Иовой в дьяконы.

К своему ужасу, Годунов узнал, что монах Григорий сопровождал патриарха на заседаниях Думы. Он слушал материалы розыска, что читали дьяки, вспоминал и раздумывал… При цепкой памяти Годунова по описанию внешнего образа монаха в «розыске» моментально вспомнился этот «самозванец-царевич» в свите патриарха. «Стоял на расстоянии вытянутой руки от стервеца, мог бы тогда по первому подозрению в измене приказать его схватить и заковать в железа. Сколько же раз он уходил от меня. А уже тогда проявил себя в Чудовом, называя себя „будущим царем“, ничего не боялся перед побегом из Чудова, – думал Годунов, сокрушаясь о том, как же не везло ему, царю, в уничтожении противника его царству. – И при таком головокружительном взлете все равно побег после инструкций Пафнутия. Значит, Пафнутий! Конечно, он действовал не один. Он был связан с людьми московского круга Романовых. Если братья Никитичи были сосланы и находились под караулом, то с Пафнутием сносились родня и служилые дворяне. А ведь еще на самой ранней стадии заговора Романовых, еще до сбора их войска на Варварке, прослеживалась связь Романовых и поляков с их канцлером Сапегой…»

Царь сделал решительный жест рукой, обрывая доклад дьяка о деталях побега Юшки-Григория из Чудова в Литву и Польшу, и громко спросил:

– Что у вас есть по Сапеге из донесений наших людей здесь и агентов за рубежом?

Третий пожилой дьяк, пролистав свои бумаги и отобрав нужные донесения, начал свой доклад:

– Канцлер Сапега прибыл в Москву как раз перед мятежом Романовых на Варварке. Через десять дней после своего приезда он был свидетелем штурма нашими стрельцами романовского подворья. Сапега уехал из Москвы крайне озлобленным после неудачи мятежа Романовых. Позже в Вильне перед русскими послами, приехавшими на ратификацию грамот, говорил о политической торговле. Мол, мы признаем Бориса Годунова царем, а вы признайте нашего Сигизмунда шведским королем. Но наши московские послы резонно, с подначкой, отвечали польскому канцлеру: «Вы говорите, что государь ваш короновался шведскою короной, но великому государю нашему про шведское коронование государя вашего ничего не известно. Нам лишь ведомо, что ваш король ходил в Швецию, и над ним на шведской земле невзгода приключилась… Вам о шведском титуле говорить и писать нечего».

Годунов прервал доклад дьяка и задумался о текущем политическом моменте: о разгаре интриги самозванства ожившего Дмитрия-царевича в ипостаси беглеца Юшки-расстриги в треугольнике заговора бояр (Романовы) и поляков (Сапеги и иже с ним) и поддержки высокопоставленных священнослужителей (Пафнутий, Ефимий и другие) через беглеца Юшку в организации нашествия на Московию для смещения царя и патриарха. «Ведь в Вильне, после разгрома мятежа Романовых, по моему указанию был нанесен страшный удар по самолюбию короля Сигизмунда и канцлера, королевского посла Сапеги. Как хорошо, что я устроил со шведами замирение силой, отказавшись от взятия Нарвы, уйдя из крепости с угрозой вернуться туда, когда захотим… Вот и все концы с концами сошлись, все точки над буквами „и“ в латыни расставлены… После прибытия расстриги Гришки Отрепьева в Польшу канцлер Лев Сапега стал одним из наиболее активных его покровителей. Откуда мне знать, может, и он устроил встречу Юшки с магнатом Вишневецким и его родичем Мнишеком. Главное, что треугольник заговора замкнулся в моем понимании всеми своими сторонами и углами: Романовы-Сапега-Пафнутий с Ефимием. Как все просто и страшно: Юшка стал игрушкой, марионеткой сначала в опытных руках Романовых, когда я бояр изолировал – а надо бы их уничтожить! – а потом в руках Сапеги через Пафнутия… Наверняка Отрепьев, состоя в свите патриарха Иова, мог вступить в сношения с канцлером Сапегой и убедиться в том, что он может в Польше получить поддержку от магнатов и латиняниезуитов… И еще одна интрига связи Романовы-Отрепьев-Сапега: только польским магнатам и Сапеге нужен Юшка-самозванец, а не королю шведскому или хану крымскому с турецким султаном. Только польские магнаты и латиняне способны организовать нашествие на Русь со знаменем „природного“ царя Дмитрия-царевича из последних Рюриковичей… Замирившиеся со мной шведский король или крымский хан выдали бы мне Юшку-беглеца, чтобы я посадил его на кол…»

Годунов вытер мокрый, в испарине от умственного напряжения лоб и рявкнул на дьяков:

– Почему не был исполнен мой приказ о поимке беглеца, когда поступил донос из Чудова, когда этот Григорий каким-то монахам сказал, что он скоро станет царем на Москве?! – Он обводил взглядом сжавшихся от царского гнева и спрятавших головы в плечи приказных дьяков. – Я ведь приказал его схватить и отправить в дальний монастырь под надзором…

– Твой приказ, государь, был возложен главой приказа на дьяка Смирного-Васильева… А этот дьяк занемог… Захворал…

– Занемог дьяк беспамятством, а не хворью… – Ярость Годунова стала утихать, ведь он уже ничего не мог изменить. – Был исполнен мой приказ или нет?

– Нет, государь, когда мы схватились, расстрига пересек границу… А за границей его было уже не достать…

О странной забывчивости дьяка Смирного-Васильева запишет изумленный летописец: «Такое только дьявольским наущением могло быть». Конечно, Смирный-Васильев обрек себя на верную смерть, что через какое-то время нагонит дьяка, совершившего государственное преступление. Только Годунов свяжет «забывчивость» дьяка с планом треугольника Романовы-Пафнутий-Сапега разыграть пешку Отрепьева и провести эту пешку по всему полю исторической битвы – из польских пенатов Вишневецкого и Мнишека до Москвы – в короли, точнее в цари Русского царства.

Выздоровевшего от хвори дьяка Смирного-Васильева скоро возьмут в оборот и будут пытать с великим усердием. Помня приказ Годунова, били, пытали и задавали вопросы:

– Кто тебе велел «забыть» приказ царя?

– Кто союзники Отрепьева?

Годунов ждал разоблачения попов Пафнутия, Ефимия, других, не извещая о своих задумках Иова, мол, пусть сам расследует, кто копает не только под царя, но и под патриарха.

Но дьяк молчал и не называл имен, только повторял, как заведенный, про свою забывчивость и хворь не вовремя. Так ничего и не узнали от дьяка лихого, но, запоротый до полусмерти, зная, что его скоро запорют до смерти, дьяк перед очередной потерей сознания пригрозил кому-то из своих палачей пальцем и еле слышно прошептал:

– Не велено сказывать, потому и не скажу…

Когда о последних словах дьяка рассказали Годунову, он побледнел, поняв, что дьяку Смирному-Васильеву приказали принести себя жертву, причем приказали не светские люди, а святые отцы церкви. У него возникла идея призвать патриарха и посмотреть на окружение дьяка, вдруг там найдутся священнослужители, тот же духовник дьяка? Царь послал своего дьяка к патриарху с передачей на словах допросить духовника Смирного-Васильева.

Скоро в царские палаты прибыл сам патриарх и неожиданно задал свой первый вопрос:

– Жив тот несчастный дьяк Смирный-Васильев?

– Нет, – ответил Годунов. – Но разве это меняет суть дела, владыка? Дьяк не сказал о заговорщиках, пусть духовник его или кто-то еще из его окружения расскажет… Мне надо знать о заговоре среди бояр и дворян, о том, что самозванца ждут…

– Если дьяк под пытками не сказал о заговорщиках, неужели ты, государь, думаешь, что духовник дьяка сломается и выдаст имена и планы тех, по ту сторону, что за самозванца…

Годунов впервые увидел гневное лицо владыки: патриарх гневался, не сильно, но гневался на царя. Он без страха говорил, что у доносительства есть и оборотная сторона, что, донеси запоротый дьяк на своих союзников, он бы обесчестил свое имя, что кто-то из «добрых и сильных», подговоривших дьяка на должностное преступление, все же будет оплакивать добровольную жертву дьяка…

– Они же, эти «добрые и сильные», против законного царя государства Русского…

– А если они, эти «добрые и сильные», внушили несчастному дьяку, что избранный Собором царь «не настоящий», не природный, а судьба настоящего царя из «последних Рюриковичей», Дмитрия-царевича, в его руках, дьяка Смирного, – как тогда?

– Выходит, надо снова доказывать, что Дмитрий-царевич умер, а Юшка Отрепьев есть самозванец – так?

– Выходит, так, – выдохнул владыка.

– И мне доказывать, что не убивал никого Годунов, не отдавал приказа своим людям, – все по новой, так выходит?

Патриарх сначала кивнул головой в знак согласия, но потом пошел на попятную, сказав еле слышно:

– Ты видишь, государь, что самозванец, названный Дмитрием-царевичем, не одинок. За дерзким наглым самозванцем стоят могучие силы из вельмож и дворян…

Годунов, вспомнив вовремя про союзников Романовых и Отрепьева архимандрита Пафнутия и протопопа Ефимия, гневаясь ответно на Иова, бросил тому в упрек:

– Только выходит, владыка, из всех духовных лиц есть твои и мои союзники, а есть и соратники самозванца, дьяка Смирного, Романовых, будь они неладны, с Шуйскими…

– Выходит, так, государь, я же тебе когда-то говорил, что сковырнут тебя и меня в покое не оставят на патриаршем столе, в зависимости от того, кто придет к власти…

– Это понятно, что предлагаешь?

– А предлагаю вот что: я напишу грамоту с «историей беглого монаха, вора и расстриги Гришки Распутина» и разошлю от своего имени по всем землям твоего царства… А ты, государь, должен выполнить приказ, где повелеваешь главе «Углицкого розыска» рассказать народу о смерти Дмитрия-царевича и о том, что никакой «подмены с царевичем» не было и не могло быть… Только так, пусть выходит на Лобное место боярин Василий Иванович Шуйский и рассказывает народу, как и что тогда приключилось…

– И царя оправдывает перед народом, – иронично бросил Годунов, – мой защитник Василий Шуйский.

Патриарх не принял ироничного тона Годунова и сказал несколько отстраненно:

– Это уже как выйдет у боярина, между прочим, освященный Собор боярин убедил… Я тоже могу в Успенском напомнить о решении Собора – и напомню…

– За мной тоже не заржавеет, – оживился Годунов, – у меня родилась мысль вызвать Марию Нагую…

– …Инокиню Марфу, – поправил его Иов.

– Хорошо, вызываю Марфу в Новодевичий монастырь и допрашиваем с тобой, владыка…

– Это уже без меня… – холодно ответил патриарх. – Мне грамотами надо заниматься и их рассылкой. И без того работы много. Как говорят работящие крестьяне перед севом: жди хлопот полон рот…

– Да и у меня хлопот полон рот, раз мне только недавно открылся план моих противников: боярские партии вельмож и церковные группировки хотят впустить самозванца на Русское государство, посадить его на царство, чтобы сместить законно избранного царя… Только пусть вельможи и дворяне докажут, что самозванец «природный царь» из династии последних Рюриковичей… А ведь не докажут это… Они подставили его в борьбе со мною… А сказать, что меня опечалило с казнью дьяка?

– Ясно, что твоим приказом засекли насмерть живого человека.

– Это первая моя казнь дворянина… вельможи, если хочешь… Я обещал, что пять лет никого не казню… Казнь на грани этого срока, то ли до, то ли после, смотря какой момент брать восшествия на царство – до стояния войска на Оке или после пира с ханскими послами… Главное в другом, у моих противников появился первый жертвенный герой… А я с ужасом жду, когда в моем царстве появится первый предатель, кто первым изменит присяге целования креста… Юшка Отрепьев не изменник, он монах-расстрига… Вот когда воеводы и бояре начнут присяге изменять, царя предавать и города-крепости сдавать, тогда крушение Московии, крах царя Московского… Крах династии Годуновых… Только знай, владыка, я за свою династию буду драться до конца…

– Помогай, Господь, – сказал патриарх и перекрестил царя.

«И не мешай мне, дьявол», – подумал Годунов, у которого по спине пробежали мурашки от предчувствия опасности царству и династии от вмешательства дьявола с его дьявольским искушением и наваждения поголовного предательства и измены.

Глава 24

Годунов, в отличие от всех испуганных рефлексирующих государей, знал, как будет действовать завтра и послезавтра в борьбе за свое царство, за свою династию. Плевать, что думские бояре впервые увидели перед собой «государя занервничавшего», как об этом ему доложил глава сыска, боярин, троюродный брат Семен Годунов, пришедший с докладом с утра пораньше в царские палаты Кремля.

– А как тут не занервничать, когда самозванца в русской печке испекли, за рубеж закинули и оттуда собираются бить по царству, как тараном, – поморщился царь. – А про нервы, это сущая правда, натянулись нервы, того и гляди, лопнут…

– Ты уж береги себя как-то, – сочувственно заметил боярин, – царь должен себя в руках держать, не давать нервам и чувствам волю… У тебя ведь, государь, не только враги, но и соратники есть, их много, чтобы ты знал, и они удивлены…

– Чем удивлены, расскажешь после… А сейчас слушай наказ, как только малость освобожусь от дипломатических дел с поляками и со шведами, тут же тебе дам знать, чтобы ты вез из монастыря инокиню Марфу. Понял, Семен?

– Как не понять, кто же не знал ее в бытность царицей Марией Нагой, устроим ей допросец на месте… Жестокий небольшой допросец, чтобы ее пробрало внутри.

– Нет, без всякого допросца на месте, Семен. – Годунов возвысил голос: – Чтобы с ее головы ни один волос не упал, чтобы пальцем ее не тронул! Нежным и обходительным будь с ней. Допрос учиним в монастыре нашем с Ириной, то есть инокиней Александрой… В Новодевичьем все и узнаем, что и как… Все будет на моих глазах… И ты все узнаешь там… Ты же любопытный, Семен?

– Не без этого, – хохотнул боярин. – Но твоего наказа никогда не нарушал и не нарушу, как дашь знать – везти к тебе Нагую Марию, то бишь Марфу, целой и невредимой, без учинения допроса с пристрастием…

– И в нашей с сестрой обители не будет никакого пристрастия в допросе: просто узнаем все, как было, и все, как есть… Понял?…

– Понял, государь, все будет исполнено в лучшем виде – без промедления Марфу доставлю, как царицу на престол, без тряски и утряски.

– А вот этого не надо, прямо на престол, – улыбнулся одними уголками губ царь, – в обитель нашу привезешь, она же инокиня…

– Куда же монашку везти, как не в обитель из обители – лишь бы не обидели…

– Все шутишь, Семен?

– Да дело сыска такое веселое, государь…

– Не веселись раньше времени, Семен, – осадил его царь, – иногда меня сомнения самого берут: а вдруг подменили Дмитрия-царевича в Угличе?…

– Я и сам себя иногда на таких грешных мыслях ловлю. – Боярин округлил глаза и выпалил обжигающий его душу вопрос: – А может такое быть с подменой? Царевича спрятали и перепрятали, а другого мальчонку зарезанного подкинули?

– В том-то и дело, Семен, всяко быть может, в принципе… – задумчиво проговорил Борис Федорович. – Я привык доверять своим глазам. К сожалению, убитого царевича не видел, а надо бы все видеть своими глазами. Знал бы, что так дело повернется, сам бы поехал и своими глазами раскрытыми, а не вприглядку издали на «Углицкое дело» посмотрел… Не полностью доверился бы Василию Шуйскому… Он и сейчас рокочет со всех площадей, что подмены с царевичем не было, к тому же Дмитрий-царевич с раннего детства страдал падучей, а у Отрепьева не было такой болезни-напасти, не страдал Юшка падучей… Хотя и тогда, и сейчас я понимаю одно…

Видя, что государь надолго задумался, боярин легонько покашлял, напоминая о своем присутствии, и спросил с неловким обескураженным видом:

– …Кхе-кхе-кхе…Что ты понимаешь, государь?

– А то, что нельзя было тогда мне ехать в Углич и самому разбираться с гибелью царевича, – тогда бы все, как один, сказали: Годунов приехал следы своего убийства заметать… А я, как на духу, тебе, Семен, говорю: не убивал я восьмилетнего царевича… Сам страдаю от ранних смертей младенцев – мой Иван-первенец, Феодосия – да и зять Иоганн такой же младенец, пусть не по возрасту, да с душой младенческой…

– Знамо дело.

– Что тебе знамо, Семен?

– Что не убивал ты царевича, государь…

– Не выгодно мне тогда было убивать… Что я говорю? Действительно, как на нервах все, голова кругом идет от всего… Но знай, Семен, в лихой момент, когда мне, моему семейству что-то угрожало, вот тогда бы мог пойти на убийство… в принципе, но не на самом деле… Чувствуешь разницу между «в принципе» и «на самом деле»?

– Чувствую, государь!

– А теперь рассказывай, Семен, об удивлении думцев. Чем удивлены мои бояре?

– А удивились бояре, что ты, государь, без обиняков объявил Думе, в лицо всем боярам, что поставка самозванца – это дело рук враждующих друг с другом боярских партий. Что самозванца, кто бы он ни был, испекли в боярской печке измены государю. Пусть пока никто еще не изменил присяге, но дух измены проявлен – самозванца выпекли и за границу отправили, войско на Москву, на царя собирать, чтобы царя Бориса скинуть с престола…

– А что же думцев смутило?

– А то, что ты конкретно никого из бояр не назвал… Вроде Романовы, только те в ссылке… Вроде Шуйские, только те вроде как за тебя, и боярин Василий Иванович с площадей шумит о достоверной гибели царевича Дмитрия в Угличе… Мстиславские? Так они вроде биться с войском самозванца готовы хоть сейчас, как только он границу царства перейдет… Трубецкие?… Голицыны?… Шереметевы?… Воротынские?…

– А зачем мне на имена указывать, Семен? Пока еще никто на самом деле присяге и царю не изменил. Но дух измены зрел и вызрел. Первыми выступили против царя Романовы, изменив присяге. Они и начали выпекать в своей печке самозванца Юшку Отрепьева, вместе с канцлером польским Сапегой и его латинянами…

– Но мы же их согнули…

– Пока согнули Романовых, да и то малость, скорее, нагнули, поставили на место, сослали… Но обрати внимание, Семен, все по суду думцев, не давал царь приказа гнобить и убивать Романовых…

– Знамо дело, государь, все в Думе знают, что государь – не боярский губитель и убийца… Только и удивление думцев связано с тем, что, по их разумению, тебе было бы выгоднее обставить дело так, что бояре с подставкой самозванца ни при чем… Мол, царю выгоднее объявить самозванца ставленником польских панов-магнатов и латинян-иезуитов, но не бояр и вельмож-князей внутри страны… Вроде бы «внешнее» происхождение самозванца выгодно Думе, власти на местах… К тому же внешнюю угрозу легче и проще объяснить простому народу…

– Да, согласен, так народу проще объяснить, только знай: дух измены царю и присяге уже проник в высшие сферы как государственной власти, так и церковной…

– И церковной – да ну?… – поперхнулся Семен Годунов, не в силах выразить свое потрясение.

– Тарелки гну! – Годунов, чеканя каждое слово, говорил то, что наболело на душе и на сердце. – Слово не воробей, особенно царское, выскочило, назад не загонишь. За обвинением в измене должны быть репрессии, казни именем царя. А их нет, может, и не будет, если царю Московскому повезет, а самозванцу с его московскими изготовителями не повезет…

– О церковных изготовителях самозванца я и не подумал, государь, – вздохнул печально боярин. – Вон, выходит, как далеко вглубь все зашло…

– Глубоко жало измены, да идейного сопротивления избранному царю Борису, «не природному», по сути, как ни бейся, всегда найдутся люди во власти государственной или духовной, что бросят обвинение: не на своем месте избранный царь…

– Можно подумать, что самозванец Юшка или еще кто – из «природных» государей Рюриковичей… – Боярин от недовольства или неподдельного возмущения аж икнул. – Но надо докопаться до корней измены, кто испек самозванца на боярской печке или в келье на угольках довел до товарного вида… Ведь корыстным полякам товар предложили – и они купились, свою выгоду от товара самозванца поиметь хотят, за счет его обогатиться златом, землями, в свою веру людей православных перекрасить…

– Вот скоро выявим предателей внутри, кто мечтает навести ляхов на Москву и на престол посадить самозванца «природного». А жив или воскрес их «природный» Дмитрий-царевич, спросим у его матери. Мои люди в Литве и Польше слали донесения, что самозванец показывал какой-то фамильный крест Нагих, чем склонял на свою сторону польских магнатов, шляхту, да и латинян-иезуитов тоже…

Когда Годунов говорил своему троюродному племяннику, что надо уладить дипломатическими мерами вопрос о выдаче самозванца-беглеца Юшки Отрепьева, он действительно верил, что у него есть рычаги давления на польского короля Сигизмунда III и на магната Адама Вишневецкого с его претензиями на «спорные земли» по «вечному миру», прекрасно осознавая, что нынешнее польское государство под властью слабого короля Сигизмунда III, так же избираемого, как был выбран и московский царь, представляло из себя хлипкое лоскутное одеяло из владений польских и литовских магнатов. А магнаты на местах и не думали делиться властью со слабым королем, занесенным случайным историческим ветром из Швеции. У них были большие обиды на Годунова, что тот хотел посадить на польский стол «своего человека», подкупая вельмож из сейма. Но еще бо`льшие претензии вельможи предъявляли к Сигизмунду, власть которого была номинальная. И все же король пытался, перессорив магнатов, прибрать к своим рукам власть на местах неудачников в мелких и крупных политических и военных играх. Ведь магнаты, такие, как Вишневецкий, имели свои частные, хорошо вооруженные «удельные» армии и часто вели междоусобные войны между собой, а временами воевали с собственным королем и властителями соседних стран и земель.

Еще недавно польский сейм признал законным «приобретение» земель магнатами Вишневецкими, с захватом братьями Адамом и Константином больших территорий вдоль обоих берегов реки Сули в Заднепровье. Несмотря на то, что между польским королем и русским царем формально был «вечный» мир, главному магнату Адаму Вишневецкому не указ были король и царь, когда он продолжал захват спорных земель в свою пользу. Самые крупные инциденты случились на Северщине из-за небольших городков Прилуки и Сиетино. Правительство Годунова давило одновременно и на короля Сигизмунда, и на магната Вишневецкого, отстаивая свое законное право на спорные городки, которые «исстари тянули» к исконно русскому Чернигову. Посему Годуновым было передано королю через своих польских послов: «Вишневецкие воровством своим в нашем государстве в Северской земле Прилуцкое и Сиетино городища осваивают». Поскольку слабый король Сигизмунд не захотел обременять корону конфликтом с крупными магнатами Вишневецкими, то Годунову пришлось ввязаться в столкновение с ними и приказать сжечь спорные городки. При сожжении городков с обеих сторон – Бориса Годунова и Адама Вишневецкого – были убитые и раненые. Стычки вооруженных людей из-за спорных людей могли привести к военным баталиям войск Годунова и Вишневецкого, к которым король Сигизмунд не хотел быть причастен в своих мирных уверениях царю и магнату.

Перспектива локального тлеющего конфликта в Северских землях привела Отрепьева именно к магнату, а не королю, – таков был хитроумный план поддерживающего московских бояр канцлера Сапеги. По планам Сапеги и игрушки в его руках Отрепьева, магнат Адам Вишневецкий должен был втянуть в помощь «природному самозванцу» Юшке в его военных действиях запорожских казаков и татар. В своих посланиях лично православному магнату Годунов царским именем обещал щедрую награду за выдачу «московского вора». Но он получил не то, что ожидал: царь получил решительный отказ выдать человека, выдающего себя за сына Ивана Грозного. Это озадачило царя Бориса, последовали новые послания королю Сигизмунду с жалобой на магната, а также новые увещевания Вишневецкого выдать Москве государственного преступника, самозванца без роду и племени Отрепьева. К тому же, опасаясь, что Годунов применит силу, Адам Вишневецкий по своей воле перевез Отрепьева подальше от русско-польской границы, в свой хорошо охраняемый город-крепость Вишневецк.

Агенты Годунова в Польше сообщили о письме осенью 1603 года Адама Вишневецкого коронному гетману Польши Яну Замойскому, в котором он сообщает о появлении у него Дмитрияцаревича, сына Грозного. И уже в конце того года король Сигизмунд изъявил желание видеть у себя в Кракове «царевича», претендента на московский престол. Мало было утешения Годунову, что в верхах Польши возникли две партии: за и против самозванца, причем против самозванца выступали видные и сильные военачальники: Ян Замойский, Константин Острожский, Карл Ходкевич, воевода Збаражский и другие. Только царь Борис, к своему ужасу, чувствовал, что затея самозванца-авантюриста на первой стадии полностью удалась: с тайной подачи и закулисного представления Сапеги, того признало большинство польских магнатов и вельмож. А вторая стадия плана Сапеги разворачивалась, стремительней не придумаешь, когда двоюродный брат Адама Вишневцкого Константин свел Отрепьева со своим родичем Юрием Мнишеком, а тот собрал для будущего зятя полторы тысячи воинов в польских владениях.

Первоначальным местом сбора частной армии Мнишка «из польского сброда» для «царевича», обрученного с дочерью пана, Мариной Мнишек, был Самбор, но затем возросшую числом разбойную армию из поляков и украинских казаков передислоцировали во Львов. В Краков королю из Львова посыпались жалобы на бесчинства, грабежи и даже убийства «рыцарей» из армии «царевича Дмитрия» и его будущего тестя Юрия Мнишка. Только король Сигизмунд никак не отреагировал, он хотел ослабить Годунова, столкнуть его с «царевичем», ведя двойную игру: не желая ссориться с магнатами Вишневецкими, Мнишком, натравливал войско «рыцарей» на Московию. Посему, пока войско Мнишка и «царевича» оставалось во Львове, король оставлял без ответа жалобы жителей на грабежи и насилия и только ждал выхода войска на Москву. К тому же папский нунций Рангони, знающий о сношениях папы римского и «царевича Дмитрия», тоже имел информацию, что король не будет выступать против войска насильников-убийц и грабителей во Львове, подталкивая царевича к походу в русские земли.

Какая разница, с точки зрения короля Сигизмунда, настоящий или «названный царевич Дмитрий», зато, уже обращенный в латинскую веру через поход на Московию и свержение боярской партией измены Годунова, он мог бы сесть на царский престол. А следом за прозападным царем, исповедующим тайно или явно латинскую веру, в православную Московию смогли бы проникнуть и многочисленные члены ордена иезуитов. Будучи ревностным католиком, король Сигизмунд, потеряв свое наследство в Швеции, готов был ввести католичество в Московии, даже подставляя своих независимых польских магнатов на битвы с войсками московских воевод.

«Названному Дмитрию-царевичу» нужна была поддержка короля Сигизмунда. Ради этого, по коварному плану Сапеги, «царевич» вынужден был дать польской короне клятвенное обещание: отдать Польше половину Смоленской земли и часть Северской, заключить вечный союз между Московией «царевича» и Польшей, разрешить свободный въезд иезуитов в Московию и возводить в ее землях католические храмы. Отдельной строкой шло обещание помочь Сигизмунду вернуть шведский престол.

Итак, свершилась мечта «названного Дмитрия» и его союзника Льва Сапеги: польский король признал «Московского царевича» с его планами сместить «не природного» царя Бориса и взойти на престол «природным» царем для русских и тайным приверженцем латинской веры. Теперь все польские магнаты и паны-вельможи имели высочайшее королевское дозволение помогать молодому претенденту на Московский престол, только не на государственном уровне, а от себя лично.

«Московский царевич» обещал царскую корону обольстительной пани Марине Мнишек, а с ее амбициозным отцом Юрием Мнишком занимался составлением брачного контракта – с выполнением всех условий польской стороны. К середине 1604 года брачный контракт с сандомирским воеводой и его дочерью Мариной был подписан. Марина обещала выйти за него замуж, если «Московский царевич» сядет на царский престол в Москве и отдаст «царице Марине» в полное владение Великий Новгород и Псков. Тогда же будущий тесть, воевода Юрий Мнишек, получит «авансом из казны» миллион золотых для торжественной поездки свадебного поезда «невесты царя» в Москву и уплаты долга войску в 1600 человек, которое воевода соберет и снарядит для «царевича». В брачном контракте много чего было прописано – для польской стороны Мнишкам, – но бесподобно звучало главное условие контракта для «царевича»: если тот не завоюет царского престола, то обрученная невеста Марина имеет законное право расторгнуть брачный контракт.

Великим авантюристом был «Московский царевич», раз он с немногочисленным войском взялся завоевать Московию, сесть на царский престол, прогнав с него «не природного», а избранного царя Годунова. Пока ему везло с формированием войска: тесть Юрий перевыполнил свое обещание: две тысячи знаменитых польских гусар, закованных в броню, на сильных, выносливых конях были даны под начало «царевича», к тому же в его войско влились две тысячи донских казаков. С легкой руки казаков, без возражения поляков, воевода Юрий Мнишек тут же был избран «великим гетманом». Трепещи «не природный» царь Борис – против тебя идут избранный «великий гетман» и «природный государь» из последних Рюриковичей!..

Когда в октябре 1604 года пятнадцатитысячное войско «царевича» перешло Днепр и вторглось в пределы Руси, Годунов вызвал к себе в царские палаты самого родовитого боярина в Думе, лучшего полководца в стране Федора Ивановича Мстиславского, сына не менее знаменитого боярина Ивана Федоровича Мстиславского (отметившегося в заговоре Шуйских, сосланного в Кирилло-Белозерский монастырь и умершего там в 1586 году). Призван был боярин, чтобы наедине, с глазу на глаз, обсудить с государем вопрос о самозванце «Московском царевиче» перед завтрашним заседанием Думы и посылкой войска на битву с войском самозванца, перешедшим границу Руси.

Чего угодно ожидал знаменитый военачальник Федор Мстиславский от своего царя, только не его пространного рассказа про кучу европейских самозванцев Запада – «Лжесебастьянов», о которых царь получал сведения по дипломатическим каналам. Отправился четверть века назад, в 1578 году, молодой португальский король Себастьян Сокровенный завоевывать земли Северной Африки и пропал без вести в сражении. Король Себастьян не успел завести себе потомства – ни принцев, ни принцесс после него не осталось, – зато после его таинственного исчезновения во многих европейских землях появилось огромное количество «Лжесебастьянов». Годунов привел несколько примеров, когда под «короля Себастьяна» работали и знатные вельможи и простолюдины, заключая рассказанные примеры тем, что кризиса королевской власти не произошло, потому что там было примерно ясно, кто за кем стоит в иерархической цепочке, на лестнице престолонаследия.

Годунов усмехнулся и, подмигнув боярину левым глазом, сказал с тенью укоризны:

– Мои надежные дипломатические источники подтвердили предельно ироническое отношение папы римского Климента VIII насчет появления в Польше «Дмитрия-царевича». Папа год назад на полях донесения, извещавшего о появлении «Дмитрия», контактов того с королем Сигизмундом, магнатами Вишневецкими, Мнишками, написал так: «Штучки португальские».

– Посчитал самозванство «Лжесебастьянов» доказанным? – наморщив лоб, спросил боярин. – Без всякого долгого расследования?

– Без расследования, – кивнул головой Годунов. – Не интересны самозванцы ни папе, ни португальскому королевскому двору.

– Я догадываюсь, государь, почему не интересны.

– Ну, и почему?

– Потому что куча самозванцев «Лжесебастьянов» появилась там, государь…

– Пожалуй, с тобой здесь нельзя не согласиться. Одновременно с королевской династией в Португалии в Молдавии прекратилась династия Богданников. – Годунов усмехнулся. – И снова тут как тут претенденты на трон, куча самозванцев.

– В том-то и разница, государь, у них тьма самозванцев без поддержки силы, а у нас один, причем народу не ясно до конца, самозванец ли он или природный истинный царевич… – упрямо мотнул головой боярин. – Народу надо объяснить, кто он, этот «названный Дмитрий»…

– Тебе надо объяснять, Федор Иванович?

– Мне не надо ничего объяснять про самозванца, а моим воинам, да и всему народу надо, государь. Я опытный полководец, веду полки в сражение и не хочу, чтобы сзади в войске или в тылу возникла измена через сомнение, а вдруг этот Дмитрий-царевич действительно настоящий сын царя Ивана Васильевича.

– Будет объяснение и воинам, и простому народу, и упертым боярам с дворянами, пусть будет по-твоему. Все твои воины получат грамоту патриарха «о воре Гришке Отрепьеве», пусть все прочитают… И Василий Шуйский, что вел «Углицкий розыск», перед твоим войском выступит, чтобы каждый воин знал, что идет бить самозванца, а не сына царя Ивана Васильевича…

– Правильно, государь, надо вселить веру в воина, что его дело правое…

– А ты, Федор Иванович, своим смелым опытным воеводам втолкуешь про явление самозванства: то, что в Европе стало нормой с кучей безродных самозванцев, у нас для Руси пока еще в диковинку… Одно ясно, что через польских «советчиков» люди, знающие тайные механизмы власти и события на троне Португалии и Молдавии, смогли породить призрак самозванства и на нашей земле…

– У меня идея есть, государь, для тебя очень полезная. Скажи, с концами исчез король Себастьян? – с подначкой спросил боярин. – Ни слуху ни духу?

– Ни слуху ни духу, – ответил Годунов.

– Ни мясца тела, ни косточки от хребта?… Хоть косточка какая осталась от Себастьяна?

– Ничего не осталось… – машинально произнес Годунов и тут же хлопнул себя по лбу: – Ай да боярин Иван Федорович, великий умница, царя просветивший с косточкой!

– Конечно, государь, только так, – почесал пышную окладистую бороду мощный, великий телом полководец. – Отправляй своих людей вместе с патриархом Иовом в Углич. Пусть возьмут гроб царевича, вскроют. Слухи-то, знаешь, какие ходят, государь, мол, пустой гробик царевича. А если не пустой, то уже разговор особый: по мощам и елей… Пусть святые отцы разберутся… А ты уж с матерью царевича разберись, с инокиней Марфой…

– Я уже послал за Марфой боярина Семена Годунова, – быстро ответил Годунов. – И предоставим ее народу и твоим воинам с объяснением по гибели сынка-царевича…

– Вот и договорились, государь. Будем завтра в Думе держаться в одном строю…

– За отца, боярина Федора Ивановича, обиды не держишь, Иван Федорович?…

– Бой покажет… Какие в бою могут быть обиды на своего царя, который тебя завтра в бой пошлет?… В бою драться и побеждать надо, государь, а не обижаться, как дитя малое, и путаться в грехах родичей и царских…

Глава 25

Сразу после ухода на самозванца пятидесятитысячной армии под командованием Федора Мстиславского в столицу была доставлена инокиня Марфа и помещена в ту же одиночную келью, что до этого занимала вдовствующая царица Ирина, с именем инокини Александры. Привезший Марфу боярин Семен Годунов сказал царю:

– Всю дорогу молчала Марфа, ни словечка не проронила. Может, умом тронулась от одичания?

– Ничего, у нас заговорит, – дернул щекой царь и спросил: – Сейчас допросим или дадим отдохнуть Марфе?

– Пусть отдохнет, всю дорогу глаз не смыкала. Молчала, только что-то губами шелестела, не поймешь ничего по шелесту.

Через сутки, вечером, ближе к ночи, в просторную «царицыну» келью Александры к Марфе пришли царь, царица Марья и боярин Семен Годунов. Боярин распорядился задолго до допроса зажечь побольше свечей, об этом его попросили царь и царица. Именно у царицы Марьи возникли сомнения, которые надо было разрешить при ярком свете: а вдруг и не Марья Нагая, мать Дмитрия-царевича, тайно привезена в Новодевичий монастырь?

При входе в келью темпераментная Мария Григорьевна тут же радостно всплеснула руками:

– Слава богу! Она! Хоть и изменилась лицом, поседела, но глаза те же. Трудно перепутать глаза Нагих с другими какими. – Царица дотронулась до плеча инокини: – Здравствуй, Марфа!

– Здравствуй, Мария, коли не шутишь, – отозвалась та тусклым голосом и поправила выбившиеся седые волосы из-под черной монашеской косынки.

– Вот те на! – удивился боярин Семен. – А передо мной в молчанку играла. Я, грешным делом, подумал, может, онемела она.

– Я тебя не знала, не знаю и знать не хочу, – таким же тусклым голосом отозвалась Марфа.

– А меня узнаешь или тоже знать не хочешь? – спросил как можно ласковее царь.

– Что уставился? Чай, трудно узнать боярина Бориса Федоровича Годунова? Здравствуй, боярин.

– Не боярин, царь, – спокойно, не повышая голоса, поправил Борис Федорович.

– Через тебя, боярин или царь, без разницы, все невзгоды нашего рода Нагих. Царь был один настоящий, Иван Васильевич… После него уже не могло быть в нашей земле других настоящих царей.

– Видать, пребывание в монастырской обители тебя не смирило, – раздраженно заметила Марья. – Вас же призывают молиться за царей…

– Мало ли, что призывают, – усмехнулась Марфа, – я все эти годы молилась только за одного настоящего царя, Ивана Васильевича, и сына его, царевича Дмитрия…

– У, ведьма! – не выдержала Мария. – Других царей знать не хочет. Ничего знать не хочет… Зато у нас с царем и боярином есть достоверные сведения, что к тебе два-три года тому назад приезжали два монаха. Скажи, Марфа, что это за люди, о чем они с тобой говорили, о чем просили тебя?…

– Пристав донес вот этому противному с плоской рожей, – кивнула Марфа в сторону Семена Годунова, – или кто еще?

– И пристав, и настоятельница твоего монастыря, – отрубил Годунов, – отпираться бессмысленно.

– Многие ко мне в обитель приходили, просили поговорить со мной о сыне-царевиче. Кому отказывала, кому нет. Мирская суета меня утомляет, не до суеты мне.

– Тогда спросим по-другому. Разговоры тебе нет резона запоминать, но есть то, от чего люди добровольно не отказываются, – медовым голосом проговорил царь и ласково попросил: – Покажи-ка, Марфа, нательный крест своего сынка, царевича Дмитрия.

Та испуганно схватила себя сначала за шею, а потом за ворот рубахи, что-то шелестя сухими побелевшими губами. Выдохнула горько и опустошенно:

– Нет креста…

– Где же крест царевича? – спросила, еле сдерживая клокочущий внутри гнев, Мария. – Или кому отдала невзначай по нижайшей просьбе?

– Нет креста… Был, а сейчас нету… Потеряла или взяли антихристы вместе с моей разбитой душою…

– То, что потеряла крест царевича, не верю. – Царь приблизил к лицу инокини свое лицо с немигающими злыми глазами и угрожающе произнес: – Придется вспомнить, кому отдала драгоценный родовой крестик Нагих. Опиши тех, кто к тебе приходил и кому ты святой родовой крестик сына отдала.

– Один повыше тебя, боярин… – Марфа задумалась, вспоминая события трехгодичной давности.

Годунов хотел ее поправить, но сдержался, не стоит ее сбивать с тропинки памяти, подумаешь, боярин или царь, пусть только вспоминает. Но все же решил подсказать:

– Опиши лица чернецов.

– У одного лицо одутловатое с красным сизым носом, по виду пьяница, но разумник…

– Почему ты назвала его разумником? – спросил царь.

– Умно говорил на библейские темы, мудрено, сразу видно, грамоте обучен с детства…

Царь переглянулся с Семеном Годуновым, и тот понятливо кивнул:

– Юшка Отрепьев, он же чернец Григорий, точно он… А кто второй, Марфа?

– А вот его лица совсем не запомнила, глянул на меня, как обжег взглядом, и я во тьму провалилась…

– И что дальше, Марфа? – подошла близко со свечой к бывшей царице царица нынешняя. – Очнулась, а креста нет?…

– Точно, откуда ты знаешь, Мария? – простонала Марфа. – Креста нет, а мысль осталась после ухода тех двух чернецов, как будто я сама сняла с себя крестик и подарила им…

– Сняла и подарила, – ехидным голосом подыграла Марфе царица. – Добровольно…

– Конечно, добровольно, – всхлипнула Марфа, – не силой же крестик отняли… Отдала сама, как потеряла…

– Ты соображаешь, что говоришь?! – рассвирепела Мария. – Отдала, потеряла, как будто это одно и то же.

– С крестиком царевича все ясно, как он у Юшки оказался. – Царь снова переглянулся с боярином. – Давай-ка разбираться теперь с твоим сыном Дмитрием. Тебе надо будет в присутствии этого боярина Семена… – показал он глазами на грозного насупившегося боярина, – …выйти на Лобное место и объяснить московскому народу одну простую вещь, что сын твой Дмитрий-царевич мертв… – Годунов попытался улыбнуться, нежно взяв Марфу за подбородок. – …Мертв твой сын – и все…

И тут на Марфу нашел странный припадок. Это был не припадок падучей болезни, наверное, легкий приступ помешательства рассудка. Она отрицательно закачала головой и, все более возбуждаясь, почти закричала в полный голос:

– Нет, он не мертв! Те чернецы мне сказали, что мой сын Дмитрий, сын царя Ивана Васильевича, мой Дмитрий-царевич скоро объявится за границей. И оттуда он восторжествует над небытием своим, смертью смерть поправ!..

– Что ты несешь?! – уже яростно закричала Мария, стараясь перекричать зашедшуюся в неуправляемом крике инокиню. – Что ты несешь, ведьма, нет его, твоего царевича, никто его не резал, сам закололся, играя с детьми в «ножички»…

Марфа неожиданно оборвала крик, лицо ее вновь приняло осмысленное выражение, она подняла указательный палец, как бы указывая то ли на потолок кельи, то ли на небо, и громко произнесла:

– Ведать не ведаю, может, и не зарезан он вовсе, потому как люди, теперь умершие, говорили о спасении ребенка и о том, что за рубежами русской земли…

Царь понял, что кто-то из уже умерших в ссылке бояр Романовых приезжал к Марфе и внушил ей мысль, что ее сын Дмитрий-царевич каким-то чудесным образом не мертв, не зарезан, что он жив. А лукавые чернецы с колдовским взором внушили Марфе еще три года тому назад, что царевич съехал за границу и оттуда пойдет на Москву, – вот он, план Романовых-Сапеги-Пафнутия. А для успеха осуществления этого плана заговорщиков, чтобы Юшке Отрепьеву предстать перед Вишневецкими, Мнишком, королем Сигизмундом настоящим «природным Московским царевичем», не хватало только нательного родового крестика Нагих. Вот и околдовал, как опоил зельем колдовским, чернец лукавый.

Пока царь в своих размышлениях достраивал стройное здание Романовых-Сапеги-Отрепьева, Марья Григорьевна не выдержала и, схватив горящую свечу, со злостью и клокочущей яростью попыталась сунуть ее прямо в лицо, в глаза бывшей царице:

– Выжечь тебе зенки надобно за твои поганые речи, чтобы ты света белого больше не видела и чтобы родовыми крестиками не разбрасывалась, не отдавала первым встречным ворам и колдунам лукавым!..

Марфа вся вжалась в стену кельи, почему-то не закрывая глаз и не пряча лицо руками. Молча, как в столбняке, взирала на ужас происходящего. Царю Борису и боярину Семену Годунову с трудом удалось отвести горящую свечу от лица инокини.

– Не хватает еще слухов новых, что царь ослепил Марфу, бывшую царицу Нагую, как когда-то царя Симеона… – побледнев, выговарил Марье Годунов. – Хватит крови и ослеплений… Вот уж воистину дитятко с характером отродья первого опричника Малюты Скуратова – без пыток, крови, ослеплений никак обойтись не может…

– Больно ты жалостлив нынче к своим врагам, царь Борис, – высокомерно глянула на него мстительная царица. – А на врагов престола надо страх божий наводить, как лучше всего делал мой отец, защищая царство царя Грозного… Как бы через твою жалость не пасть всем нашим царским семейством первого избранного царя от рук воров и изменников царства, присягу царю перешагнувших ради худа-лиха…

Годунову худые приходили вести: все северские города сдались на милость самозванцу. Ему хватило ума оценить хитрость противника, соперника за престол, раз тот повел свое войско не на запад – в Смоленск с его сильной каменной крепостью, – а на города северской земли с деревянными крепостями. Он чувствовал приближение лиха – четырехтысячное войско самозванца разрасталось от первых, пусть и скромных военных успехов: к «Московскому царевичу» из Польши шли толпы шляхтичей-грабителей, с Дона, Днепра шли пограбить русские земли толпы донских и запорожских казаков.

К сожалению, не был Годунов полководцем. Был бы таким, войско в 50 тысяч не перепоручил бы Федору Мстиславскому, а сам бы пошел в северские земли к единственной там каменной крепости Путивля и ударил бы с крепким тылом каменных стен. Наслышан был царь, что не слишком быстро и в охотку движется войско боярина Федора навстречу самозванцу, словно нарочно оттягивает первое решительное сражение. Что мог сделать дипломат Годунов – только потребовать в своем послании королю Сигизмунду отозвать с Русской земли самозванца и казнить его в назидание другим. Король вежливо ответил царю: я никого не посылал в русские земли, у меня своих проблем со шведским престолом хватает, зачем мне замахиваться на московский стол.

Больше всего возмущало Годунова, что «черные люди» его крепостей без всякого сопротивления самозванцу вяжут верных Годунову и присяге воевод и сдают их связанными «Московскому царевичу». Все это еще не было разгулом измены, но царь спрашивал себя: «А чем хуже трусливая сдача городов измены с той же сдачей?» И отвечал себе: «Ничем! И то и другое противно. Стадо баранов идет в плен, вымаливая себе жизнь, а кто-то из трусов-баранов встает под знамена самозванца. При царе Иване Грозном и моем тесте Малюте Скуратове такого не было. Трусливых баранов резали, чтоб другим неповадно было сдаваться».

Всего-то две радости случилось у Годунова до первых боев войска Мстиславского с бандой самозванца. Когда поляки и казаки, взяв без боя Чернигов, вошли в него, стали грабить и настолько преуспели в грабеже, что даже самозванец начал их стыдить, грозить смертью, случился первый светлый подвиг воина-дворянина во мраке поголовной трусости и предательства. Местный вельможа Воронцов-Вельяминов отказался признать самозванца своим государем и по приказу «царевича» тут же был убит. Только эта радость для Годунова была с острым привкусом горечи: другие пленные дворяне, напуганные казнью, сразу присягнули «царевичу», позабыли присягу царю изменники воеводы-дворяне Татев, Шаховской и многие другие.

Хорошо проявил себя царский воевода Петр Федорович Басманов. Узнав о бездарной сдаче Чернигова, он со своим небольшим боевым отрядом отступил в крепость Новгород-Северского. Войско до полутора тысяч в этой крепости не собиралось сдаваться, несмотря на явное численное превосходство противника. «Царевич» послал в крепость парламентеров с предложением сдаться. Но со стен крепости им весело прокричали: «А, блядские дети! Приехали на наши деньги с вором поганым! Пошли прочь, гниды!»

И ничего не могли поделать знаменитые польские гусары и доблестные казаки с Сечи и Дона с этой деревянной крепостью, откуда по войску «царевича» метко стреляли пушки, нанося чувствительные потери струхнувшему «царевичу». А струхнуть было отчего: после нескольких безуспешных штурмов и новых боевых потерь «царевича» взбунтовались его «смелые рыцари» из польских улан и казаков.

Это радостное известие от прискакавшего гонца Годунов слушал вместе с царевичем Федором, которого никуда не отпускал от себя, обязывая вникать во все первые бои и осады на северской земле. Когда первый гонец покинул царские палаты, царевич снова стал просить отца отпустить его в войско Мстиславского:

– Я поскачу туда с конным отрядом лучших московских конников. Отпусти, государь!

– Еще не время, Федор, может, придется под стенами Кремля сражаться.

– Даже такое может случиться, батюшка?

– Всяко может быть. Война и походы самозванцев обнажают гниль царства – с трусостью и предательствами.

– А мне больше всего понравилось в донесении гонца, как по слухам, им собранным, самозванец корил своих польских рыцарей: «Я думал больше хорошего о смелости и доблести поляков. А теперь вижу, что они совсем не доблестные воины». – Федор светился доброй улыбкой 14-летнего юноши, рвущегося из-под строгой опеки в свой первый в жизни бой. – Хорошо гонец передал настроение знаменитых польских улан, недавно одержавших победу над сильным шведским войском. И уланам, значит, тоже мог дать острастку воевода Петр Басманов, раз они стали жаловаться самозванцу с угрозой покинуть его войско: «Мы не обязаны с риском для жизни брать города приступом, однако не отказываемся от приступа, если только можно с помощью осадных орудий пробить отверстие в стене крепости».

Только рано было радоваться царю Борису и царевичу Федору такому удачному стечению обстоятельств, когда сильные отряды польских улан вот-вот готовы были покинуть войско самозванца. Прискакал гонец к царю с худой вестью: о сдаче без боя единственной каменной крепости на северской земле.

Годунов скрипел зубами, слушая белого, как полотно, гонца. Все было, «как всегда», сильный гарнизон «черных людей» отказался драться с самозванцем и выдал связанного воеводу Василия Мосальского-Рубца «царевичу»…

– По дороге на допрос к самозванцу князь мог многажды раз бежать, – докладывал гонец, – но не побежал. Мог бы не изменять присяге царю, но изменил присяге. Мог бы не присягать самозванцу, но присягнул.

– Вот и первый изменник-князь, – выдохнул, закрыв глаза, Годунов. Жестом показал гонцу, чтобы тот удалился и не видел яростного бешенства своего государя. – Дожили…

Но гонец почему-то не уходил и переминался неловко с ноги на ногу, показывая, что ему есть что еще сказать.

– Говори! – Царь открыл глаза и увидел перед собой испуганное, бледное и потное лицо гонца и его трясущиеся руки.

– Князь, по донесению наших людей, узнал Дмитрия, признал в нем царевича…

– Он что, раньше его видел?

– Не знаю, узнал и признал князь и тут же принял присягу Дмитрию-царевичу…

– Какому, к черту, царевичу, – прошипел Годунов, – предатель-князь шкуру свою спасал, потому и «узнал» и изменил присяге царю, присягнув вору… Иди!..

Когда гонец удалился, царь Борис дал выход своей ярости и расшатанным нервам. Федор никогда не видел своего отца в таком страшном гневе.

– Вот и началось… От первой измены присяги пойдут другие… Десятки… Тысячи… Если Мстиславский не даст острастку самозванцу… Если… Лишь бы не предательства в его войске… А ты, Федор, хотел скакать и драться с войском самозванца в северских землях… Не приведи Господь, вдруг придется драться с такими, как Василий Мосальский, здесь…

– Успокойся, отец…

– Как успокоиться, когда князь-предатель из знатного рода уже признал «природного» царя, изменил присяге… Вот тебе и внук князя Ивана Дмитриевича Клубка-Мосальского, сын князя Михаила Ивановича Рубца-Мосальского… Деда и отца предателя знал хорошо… А с родовитым предателем, первым признавшим «царевича», тоже все ясно… Осыплет самозванец его милостями, боярский титул пожалует, приблизит к себе… Только боюсь, сынок, что тебе и мне придется пережить не одну подобную княжескую и боярскую измену и драться не на жизнь, а на смерть с такими предателями, как Мосальский…

Глава 26

Царь Борис с первыми изменами присяге заметался. Все вокруг – и бояре, и дворяне, все! – заметили перемену в облике и деяниях некогда могущественного, спокойного и уверенного в себе царя, а сейчас с каждым днем все сильнее нервничающего, мечущегося…

В явной опасности от сильно вооруженного самозванца, в котором трусливые князья и бояре уже «узнают Московского царевича», он прибегнул к последнему средству. Справедливо рассудив, что инокиню Марфу после инцидента в Новодевичьем монастыре нельзя в таком виде предъявлять возбужденному народу, да мощи царевича – по совету боярина Мстиславского – рано показывать, царь решил снова прибегнуть к помощи деятельного патриарха. Его грамоты «про историю беглого монаха» уже были разосланы. Но у Годунова возникла новая идея сделать вставки в эти грамоты Иова и дополнительно к этому «петь вечную память царевичу Дмитрию», чего раньше не было в русских церквах.

И был новый вызов патриарха в царские палаты Кремля. В них владыка увидел осунувшегося, невероятно усталого, заметно нервничающего царя. Тот начал разговор как-то сумбурно-нервно:

– Надо что-то делать с останками Дмитрияцаревича, владыка… Вот мне бояре посоветовали предъявить их честному народу с подробным разъяснением…

– Разъяснением чего?

– Того хотя бы, что гробница не пустая, что там есть что-то… Мощи святые… и так далее…

Царь говорил, перескакивая с пятого на десятое, и заключил вдруг неожиданной концовкой:

– Но это потом… Успеется… Сейчас главнее в твою грамоту внести существенные изменения… – Он надолго задумался насчет того, какие же изменения вносить, но машинально повторил: – …И так далее, сам знаешь, какие…

– Какие изменения, государь?

Государь с большим трудом взял себя в руки, вспомнив суть необходимых изменений по результатам допроса Марфы в келье сестры Александры.

– Ах, да… Вот что мы узнали от инокини Марфы… У нее Юшка Отрепьев с каким-то колдуном-монахом похитили нательный крестик царевича… Она сама в этом призналась, усыпили ее враги рода человеческого и похитили родовой крестик Нагих – перед побегом Отрепьева в Литву и Польшу…

– Зачем? – негромко и спокойно спросил патриарх.

– А затем, чтобы там ему с этим крестиком поверили, что он настоящий сын царя Ивана Грозного и его жены, пусть седьмой по счету, но жены Марии Нагой… Вот для этого и нужен был ему родовой крестик…

Иов пожевал губами, покачал головой, наконец, решился на новый вопрос:

– Я не все понял, государь… Зачем про крестик, похищенный у Марфы Отрепьевым, знать простым людям?… Чтобы они еще раз услышали, что вор и пьяница Отрепьев обвиняется в новом воровстве?

– Не только, владыка… Это обращение и к польским дворянам и магнатам…

– Но им же я не собираюсь посылать свои грамоты, государь…

– Какой ты непонятливый, владыка, – снова разнервничался Годунов. – Мои люди мне постоянно слали сообщения о том, как входил в доверие к дворянам и магнатам польским Отрепьев… Якобы он заболевал, ему становилось «хуже», и «перед смертью» он открывался «случайно», что он «царевич»… Так, между прочим, магнат Адам Вишневецкий… Такого на мякине не проведешь… На словах… Много там в польских и литовских землях лжецаревичей и лжекоролей португальских ходит-бродит… Знаешь небось про «Лжесебастьянов»…

– Знаю, государь, наслышан.

– Так вот хочу, чтобы разъяснение про нательный крестик царевича, похищенный Отрепьевым у Марфы, до братьев Вишневецких, воеводы-гетмана Мнишка, да и до короля Сигизмунда дошло… Узнают, с каким вором те связались, может, отзовут назад самозванца…

– А чего, государь, самому не написать тому же королю…

– Писал, но еще без знания правды похищенного родового крестика… Требовал отзыва вора Отрепьева… Ответили вежливо, а в душе посмеялись над незадачливым царем, у которого бояре и попы у него под носом заговор устроили и самозванца на Запад переправили… для поджога искрой самозванства большой Смуты…

– Хорошо, внесу изменения в грамоту и расследования по Пафнутию, Ефимию начнем… – невольно поморщился патриарх. – Только от архимандрита с протопопом связи к епископам и митрополитам, возможно, потянутся… Это тебе надо, государь?

– И мне, и тебе надо, владыка, чтобы измену и предательство на корню пресечь, пока это нас самих не сожрало – сначала царя, а потом патриарха… Про князя Мосальского, первого изменника, «узнавшего царевича», надеюсь, слышал… – Видя, что Иов не реагирует на вопрос, Годунов переспросил: – Слышал, владыка?

– Слышал…

– А теперь по делу – до мощей царевича… Надо твоим именем патриарха велеть петь по всем храмам и монастырям «вечную память» по погибшему Дмитрию-царевичу…

– Хорошо, государь.

– …А расстригу Юшку с его клевретами клясть всенародно на всех амвонах и торжищах, как злостного еретика, умышляющего похитить не только царский престол, но и ввести в Московское царство латинскую веру. Подробности о связи расстриги с иезуитами и папским легатом тебе завтра мои приказные дьяки доставят.

– Хорошо, государь.

– Есть еще одна задача, о которой даже как-то неловко говорить напоследок… Но все же попытаюсь… Призыв в войско в нынешнем году срывается… Не хотят дворяне драться против «царевича»… Нет, они верны присяге царю… Но если бы их царь с боярской Думой призвал на войну с Польшей, особенно, когда Швеция выступила бы нашим союзником, в заграничный поход за трофеями чужеземными, отбоя не было бы от дворян, желающих записаться в такое войско… А тут тебе ни трофеев, ни славы – подумаешь, самозванца побить… А тебе и твоим духовным соратникам надобно с амвона объяснить – Отечество в опасности!

– Так уж и в опасности, – засомневался патриарх.

– Этот самозванец страшней королей Польши и Швеции, через него не только престола и сана лишиться можно, но собственной головы и честного имени…

– Я понял тебя, государь, попробуем делом помочь тебе и с призывом тоже…

Царь Борис заставил приказного дьяка второй раз докладывать ему о том, как боярин Василий Шуйский исполнял его приказ с обличением коварного самозванца на Лобном месте, на этот раз в присутствии царевны Ксении и царевича Федора, объяснив им цель их присутствия при докладе:

– Дело в том, что я собираюсь дать поручение Василию Шуйскому отбыть с войском в помощь воеводе Мстиславскому… Что-то воевода там в северской земле не проявляет себя боевыми действиями, уж больно долго собирается ударить по войскам самозванца…

– А ты можешь его не послать, батюшка?

– Конечно, Ксения. Только в первый раз, когда я слушал доклад дьяка, я был в таком угнетенном состоянии духа, что не уловил чего-то главного и сущностного…

– Чего? – спросил Федор.

– Когда слушаешь в разобранном виде, нервничая и недомогая, то отвлекаешься на пустяки и не можешь схватить нечто первостепенное. А я пропустил тогда то, как отреагировал народ на слова Шуйского о гибели царевича, о появлении вора, назвавшегося именем царевича… Жалко к тому же, что я не успел рассказать боярину о нательном крестике царевича, похищенном у Марфы Нагой…

– Матушка нам с Федором рассказала об этом. – Ксения ласково коснулась рукой плеча отца: – А сейчас недомогание есть?

– Сейчас уже получше, дочка…

– Точно получше? – переспросил Федор.

– Точно, – улыбнулся царь. – Слушаем внимательно дьяка, а потом обсуждаем его доклад… Мне нужен ваш совет, царевича и царевны…

Он махнул рукой дьяку, и тот по жесту царя начал свой доклад о том, о чем уже раньше докладывал – как боярин Василий вещал уверенным и раскатистым голосом с Лобного места, что собственными глазами видел мертвого царевича Дмитрия Ивановича.

– Кто-то из толпы спросил, дотрагивался ли боярин до царевича, был он теплый или холодный? Шуйский покрутил пальцами у виска и сказал, мол, конечно, холодный, ведь следствие началось через несколько дней. Потом из толпы спросили: видел ли Шуйский ранее в детстве живого царевича. Шуйский ответил, что видел, и перепутать было ему невозможно. Именно царевич Дмитрий, а не кто-то другой был в гробу в Угличе… Шуйский видел царевича мертвым не только во время следствия, но и во время отпевания в церкви…

– Спрашивали из толпы, как был убит царевич, зарезан или сам упал на нож во время падучей, еще что-то про гибель Дмитрия? – спросил твердым спокойным голосом Годунов.

– Нет, об этом из толпы боярина никто не спрашивал… – Дьяк наморщил лоб, что-то мучительно вспоминая. – Нет, этого не было…

– Понятно, – поторопил его царь, – продолжай, только почетче и поуверенней, Петр.

– А потом Шуйский долго говорил о том, что сбежавший из Чудова монастыря Гришка Отрепьев, присвоивший воровским образом себе имя царевича Дмитрия, есть злостный расстрига и вор…

– Мысль ясна. Что еще говорил Шуйский, – спросил еще мягче Годунов, – о воре до побега, после…

– Не говорил больше… Все сказал боярин… Не было вопросов по клятому самозванцу… – Дьяк Петр вдруг поперхнулся и задумался. – Или были?… Нет, вопрос был патриарху, который вслед за боярином Шуйским тоже с Лобного места говорил зычно и красиво, что расстрига и вор Гришка Отрепьев ведет своих воровских людей против русского царя и против русского народа… И все заслушались владыку…

– Что значит – заслушались? – удивленно спросил Годунов.

– А красиво говорил, как пел один, без хора, с амвона…

– Пел?

– Да, пел, государь, и народ безмолвствовал, заслушавшись, ждал чуда от пастора, что он сейчас своей пастве пропоет главное – о поимке вора… А когда патриарх закончил петь… я слышал шепот черни… Шептались, что ждали чуда с поимкой самозванца, с объявлением времени казни его завтра или послезавтра… А потом вовсе интерес потеряли к речам боярина Шуйского и владыки Иова… Чернь шепталась: «Что их слушать, не пойман, значит, не вор, а так всякого вором можно обозвать…»

– Вопросы Иову были, Петр?

– Нет, государь.

Годунов сделал нетерпеливый жест, мол, свободен, и дьяк степенно ретировался из царских палат.

– Ну и как? Что скажете? – обратился Годунов к своим посерьезневшим детям.

– Чернь действительно ждала чуда – известия о поимке Отрепьева и объявления времени казни, – сказал Федор, – или известия об его убийстве.

– А мне больше всего запомнился шепот в народе: «Что их слушать, не пойман самозванец, значит, он не вор, а так всякого вором можно обозвать, что самозванца, что законного царя избранного», – добавила Ксения.

– Умница ты моя, дочка, отточила мысль из шепотка народного – не только про самозванца, но и про «не природного» царя, твоего отца… А суть-то проста: ловить самозванца надо и вытаскивать его на казнь… Или на Лобном месте убитым самозванца предъявлять… – произнес Годунов, а про себя мрачно подумал: «Они подневольные, и „природного“, и „не природного“ царя одинаково примут, только легче верить народу в Богом избранного, а не хрен знает кем избранного с подачи „своего“ патриарха, которому избираемый царь помог взойти на патриарший престол».

Удивительное дело, по разумению Годунова, 50-тысячная армия Мстиславского более чем в три раза превосходила 15-тысячное войско самозванца, но простояла под Новгородом-Северским в полном бездействии три дня. Воспользовавшись заминкой, уланы Мнишка разгромили сторожевой татарский отряд и подорвали боевой дух русской армии. Промедление и нерешительность будут дорого стоить Мстиславскому в бездарно проигранном им бое 21 декабря 1604 года, словно мстя Годунову за погубленного им сосланного отца. Не пожелал быть героем и стратегом Федор Мстиславский, допустив роковой просчет и прозевав атаку польских улан-кавалеристов во главе с самозванцем на свой слабый беззащитный правый фланг. Один уланский отряд, преследуя отступающие в беспорядке русские войска в сторону командного пункта, чуть не пленил самого командующего Мстиславского. Уланы сбили его с коня, ранив в голову. После серьезного ранения Мстиславского командование русской армией взяли на себя воеводы Голицын и Телятевский.

Годунову новое командование доложило о своей победе при замене раненого командующего, намекая на его никчемность как полководца. Царь радовался, как ребенок, и был готов раздавать щедро награды всем отличившимся, еще бы, ему сообщили, что «враг разбит, трусливый самозванец бежал восвояси». Ох, уж эта вековая привычка воевод бахвалиться, выуживая себе награды и привилегии, унижая своих противников.

Защитник Новгорода-Северского Басманов, отбивший крепость и продержавшийся там до подхода русской армии, получил от царя боярство, большое поместье, две тысячи рублей и много ценных подарков. Каково же было удивление Годунова, когда он узнал от Басманова и своих людей, что награжденные царем воеводы и дворяне бездарно проиграли первую серьезную битву на северской земле, но соврали в Москву о победе.

Узнал царь от своих людей кое-что новое о своем сопернике за престол, самозванце, и его тесте Юрии Мнишке. Оказывается, самозванец-то не промах, геройски проявил себя в той роковой проигранной русскими битве: бесстрашно возглавил атаку улан, повел вперед дрогнувших было кавалеристов, именно из его полка отделился отряд улан, который ранил и чуть не пленил Мстиславского.

– Ясное дело, падучей болезнью самозванец не страдает, – сказал без тени улыбки на лице Годунов. А про себя подумал: «Но и на Юшку Отрепьева, пьяницу и нескладеху, самозванец не походит. Неужто поляки по коварному плану Сапеги и Юшку-расстригу заменили? Поставили какого-то своего, сильного смелого воина. Неужели полякам и иезуитам нужна была сама идея самозванства, чтобы войти в Москву, отобрать престол и утвердиться на русской земле с латинской верой? А как же нательный крестик Нагих? Он тоже сыграл свою роль, чтобы через магнатов Вишневецких Мнишке набрать частную армию головорезов и пойти на нас? А что, если самозванец всех объегорит и сядет на престол?… Самым смешным будет и такой расклад: придет к нему монах Филарет и потребует от самозванца сана митрополита или патриарха, напомнит свои заслуги в свою бытность в миру мятежным боярином Федором Никитичем Романовым, как он магнатов польских возбудил через своего выкормыша, беглеца Юшку Отрепьева…»

Но прогнал Годунов свои невеселые мысли и потребовал разъяснения, почему самозванцу нельзя считать победой свою первую серьезную битву на русской северской земле, почему он не смог воспользоваться плодами своей победы и почему сбежал к себе в Польшу его тесть, «великий гетман».

– Поподробнее о мятеже в войске самозванца и о бегстве Мнишка.

И рассказали люди Годунова царю, что все дело в деньгах. После выигранного сражения польские уланы потребовали от самозванца и его тестя законного вознаграждения. Паны негодовали: обоза русского не захватили, денег не получили, впереди суровая зима, а «царевич» запрещает грабить население, чтобы прокормиться, так за что кровь проливать, за посулы? Самозванец с тестем заюлили, стравливая улан и казаков. Возник мятеж: воинство принялось грабить обозы Мнишка, тот попытался остановить грабеж силой. И на следующий день пошла вторая волна мятежа, когда поляки решили бросить самозванца, и тот ездил по полкам, умоляя улан остаться. Но все же 4 января 1605 года «великий гетман» и главнокомандующий войском с большей частью поляков покинул лагерь самозванца. У Юрия Мнишка, оказывается, была уважительная причина, якобы ему срочно нужно ехать на сейм в Краков. С самозванцем осталось всего полторы тысячи поляков, которые вместо уехавшего Мнишка избрали своим новым гетманом самозванца. Тот вынужден был снять осаду с Новгорода-Северского по причине малочисленности войска. Недаром воевода Басманов был отозван в Москву для награждения. Но тут самозванцу подфартило: под его руку прибыло войско запорожских казаков в 12 тысяч сабель. И это огромное войско двинулось на крепость Севска и взяло ее без боя.

Годунов равнодушно выслушал доклад о сдаче деревянной крепости малочисленным гарнизоном и, без всякого укора воеводам, бросил в сторону слушавших с ним доклад думцев:

– Сила солому ломит…

Он тут же приказал боярину Шуйскому собирать новое войско и выходить на помощь страдающему от полученных ран Федору Мстиславскому:

– Завтра выступай, Василий Иванович, возглавишь полк правой руки… Даже раненный, Федор Иванович командование главным полком нашей армии тебе не уступит…

– Выступлю, государь.

– Плени или убей самозванца, Василий Иванович!

– Как выйдет, государь.

– То, что он не Дмитрий-царевич, ты и так знал, боярин…

– Знал.

– А то, что он не Юшка Отрепьев, надо убедиться, посмотрев на его лицо. У Юшки-пьяницы лицо с красным носом, так мне Марфа в монастыре Новодевичьем сказала. Не упусти самозванца, князь. Народ не рассказов о самозванце с Лобного места хочет, а его трупа…

– Либо его казни на Лобном… Это я понял, когда объяснял народу с Лобного места, что и как с царевичем Дмитрием и самозванцем, названным Дмитрием… Так ведь самозванца еще поймать надо или убить, государь, а это дело не простое…

– А государственное и первостепенное…

– Так ведь шустрый этот самозванец, как заколдованный…

И вот, 21 января 1605 года русская армия Мстиславского и Шуйского у села Добрыничи вступила в бой с войском самозванца, недалеко от места его ставки, Чемлыжского острожка.

Глава 27

Самозванец долго молился перед боем, потом обратился с зажигательной речью к своему войску, обратив к нему свои живые синие глаза умника-воина. Войско слушало его с восторгом и упоением, веря его словам о праведной битве с армией преступника-царя Бориса Годунова, похитившего у него, законного «природного» государя, престол, принадлежащий по праву ему, Дмитрию-царевичу. Когда он, вдохновляя свое разношерстное войско на бой, темпераментно говорил – а язык у него был подвешен, дай бог каждому! – он был по-своему красив и ярок особой красотой обиженного воина за справедливость, полководца, у которого злые интриганы во главе с Годуновым отняли престол. Но стоило только прекратить говорить, и всем был виден его невзрачный облик заурядного, но амбициозного человека, с короткой толстой бычьей шеей, среднего роста, но очень широкого в плечах, что говорило о его огромной физической силе. Ширококостный, с руками разной длины, «царевич», вопреки русскому обычаю, не имел ни бороды, ни усов. За мрачный злобный характер его в войске недолюбливали, но все ему прощали при его каждодневных обещаниях озолотить всех тех, кого он ведет в бой с «прихвостнями Годунова» – ради того, чтобы, в конце концов, сесть царем на отобранный у него интриганами законный царский престол.

Оглядев устроения московских полков напротив, самозванец сел на боевого карего коня-аргамака – а конник он был отменный, как говорится, от Бога, – обнажил меч в сильной правой руке, более длинной, чем левая рука, и повел свой конный отряд долиной. Стратегическая цель самозванца была проста, он хотел стремительным ударом по правому флангу вклиниться в русские порядки и разрезать войско Мстиславского, опрокинув правый фланг и смяв оборону в центре. Самозванец был, как никогда, уверен в успехе возглавляемой им конницы польских улан и донских казаков. Он был уверен, что его не остановить, что все ему по силам и по праву сильного и богоизбранного «царевича».

Но пошедший в конную атаку «с голым мечом» первым, самозванец попался на уловку раненого главнокомандующего Мстиславского и командира полка правой руки Шуйского: конницу польских улан-казаков, не смявшую правый фланг обороны русской армии, подвели под пушки центра обороны, на отряды стрельцов и немцев-наемников под командой капитанов Маржарета и Розена. Конница польских улан и казаков не выдержала убийственного удара пушкарей и обратилась в паническое бегство. Уже потом понесшие страшные потери поляки утверждали, что их расстреляли не только пушкари прямой наводкой, но по ним дали залп из десятка тысяч пищалей.

Лишь пассивность и нерасторопность Мстиславского и Шуйского и русских воевод под их началом не позволили полностью разгромить войско самозванца. Сам он многажды раз мог быть убит, когда возглавил самоубийственную «психическую» атаку конницы, но получил страшный ответный удар русского оружия прямо в лоб – верней не придумаешь… Он был просто обязан быть убитым в этом страшном для поляков и казаков сражении при Добрыничах и лежать среди тысяч и тысяч польских и казачьих трупов…

Более того, среди русских воинов распространился слух, что видели убитого самозванца в горе трупов из улан и казаков. И с этой благой для Годунова вестью о «падении самозванца», его смерти, которую видели тысячи пар глаз, прискакал в Москву сановник Шеин и нашел царя молящимся о победе русского оружия, об избавлении его Московского царства от соперничества самозванца в Сергиевой лавре. Годунов затрепетал от блаженной радости, велел петь Благодарственный молебен, звонить в колокола и распорядился предоставить народу трофеи, добытые в бою под Добрыничами сразу же, как они будут привезены его людьми в Москву. Спешил и людей смешил, как выяснилось потом, царь Борис, дав «с ходу» чин окольничего гонцу, послав со своим любимым стольником, князем Мезецким, золотые медали воеводам, а всему бравому войску – аж восемьдесят тысяч рублей. Отправил с гонцом назад послание Мстиславскому и Шуйскому, что будет ждать от них новой вести о конце мятежа убитого ими самозванца. Особую благодарность высказывал иноземцам-капитанам своего победившего войска: ливонскому дворянину Вальтеру Розену и французу Якову Маржерету, благодаря усердию которых потери войска были незначительны, всего полтысячи русских и двадцать пять немцев.

Потом, согласно разрядной записи, на поле сражения при Добрыничах было найдено около десяти тысяч трупов, большая часть из них принадлежала запорожским и донским казакам. Победителям в быстротечном бою досталось двенадцать знамен и штандартов и вся артиллерия войска самозванца – тридцать пушек.

Но самозванцу снова повезло, он, весь в крови, ускакал на раненом коне, снова выжил и ускользнул от возмездия, словно был создан некими инфернальными силами для особой, страшной для Руси и династии Годунова миссии… Победители, радуясь безмерно, упустили его, когда он был уже совсем в руках, в окружении русских и немцев двойным кольцом… Потому уже в войске будут шептаться, что не захотели военачальники Мстиславский и Шуйский ни убивать самозванца, ни брать его в плен «для предъявления государю и народу на Лобном месте».

С небольшой свитой самозванец ускакал в Севск, сменив коня, в ту же ночь бежал в крепость Рыльск с небольшим отрядом поляков, вместе с изменившим царю Борису князем Борисом Татевым (будущим боярином) и другими русскими изменниками. Когда на следующий день к стенам крепости Рыльска явились рассеянные под Добрыничами запорожцы и донцы, самозванец не впустил их в город, как малодушных трусов, потому им пришлось убираться восвояси.

Из Рыльска самозванец намеревался бежать в Польшу – собирать новое польское войско одному или с помощью «тестя» Юрия Мнишка, все время держа в голове, что истекает срок брачного контракта с Мариной Мнишек. Только теперь уязвленный поражением самозванец оказался во власти своих русских сторонников-последователей, которых никто не ждал в польских землях и которым уже нечего было терять после измены царю и присяге. Не видя для себя безопасности в Рыльске, где его хотели задержать и оставить «гетманом-царевичем» русские изменники, самозванец бежал в город Путивль, где крепость была более укреплена и находилась ближе к границе с литовскими землями Речи Посполитой.

Найдя на короткий срок относительную безопасность в Путивле, разбитый наголову, без лишних надежд и иллюзий на царский престол в Москве, самозванец и оттуда хотел бежать восвояси, но его удерживали отчаявшиеся изменники присяги. Этот сброд дворян и детей боярских, переметнувшийся от царя Годунова к его династическому противнику, пытался разжалобить признанного ими «царевича Дмитрия»:

– Мы всем тебе жертвовали, а ты только думаешь о жизни своей постыдной и предаешь нас мести Годунова! Но мы еще можем спастись, выдав тебя живым в руки царя Бориса…

И самозванец первый раз в жизни заколебался: что ему делать – идти до конца навстречу своей славе и погибели или же бежать с проклятыми соратниками?

– Как мне быть с вами, изменниками? Вы уже раз изменили своему избранному «не природному» царю. Теперь вы хотите изменить «природному» царевичу, выдав его Годунову…

И русские запутавшиеся изменники сказали самозванцу, что готовы отдать тому все, что они имели – жизнь и достояние, – ободрили упавшего духом «царевича», более того, поручились своими головами за множество своих единомышленников и ненавистников Годунова в его полках и гражданских структурах.

Не менее ревностную поддержку оказали самозванцу донские казаки, к Путивлю подошло войско в четыре тысячи сабель, другие казаки осели в других крепостях с клятвенным обещанием «Дмитрию-царевичу» биться за него «до последнего издыхания». Волей и неволей самозванец остался в Путивле с подошедшими с Дона казаками и русскими изменниками. Приободрившись новым разворотом событий, он послал верного ему по гроб жизни изменника Бориса Татева к королю Сигизмунду III с просьбой королевского вспоможения претенденту на московский стол. А сам, по совету изменников, принялся укреплять крепость Путивля и сочинять свой «царский манифест» в пику «завиральным» манифестам Годунова и патриарха Иова.

В вымышленном манифесте о чудотворном спасении в Угличе «Дмитрия-царевича» и тайном воспитании в Литве было несколько знаковых вещей, которыми он хотел привлечь на свою сторону не только дворян с чернью, но и противодействующих ему на северской земле бояр Мстиславского и Шуйского. В частности, хвастался драгоценным крестом, даром от князя, главы боярской Думы Ивана Мстиславского, убитого по приказу Годунова в ссылке. Хвастался и тайной связью с великим канцлером княжества Литовского Сапегой, будучи в Москве, где видел, как хищник Годунов, незаконно сидящий на престоле его отца Ивана Грозного, расправлялся с лучшими людьми – Шуйскими, Мстиславскими и Романовыми.

И Федор Мстиславский, и Василий Шуйский, стоящие во главе своих войсковых соединений русской армии, прочитали то, что хотели. Их пассивность, нерасторопность будут в помощь самозванцу. В конце концов, как потом окажется, бояре хотели уничтожить царя Бориса и всю династию Годуновых с помощью самозванца, а потом уже сражаться с теми же расплодившимися самозванцами в союзе семибоярщины или по отдельности. К тому же слабыми, если не откровенно бездарными военачальниками были Федор Мстиславский и Василий Шуйский, в отличие от их погибших от репрессий Годунова великих родичей Ивана Мстиславского и Ивана Шуйского.

Но и простые русские дворяне и простолюдины получили из манифеста самозванца знаковый сигнал: многие лучшие люди признали в нем истинного «природного» царевича, потому он не оставлен Богом даже в несчастной для него битве с войском Годунова при Добрыничах. Он просил и требовал от верных «природному Дмитрию-царевичу» соплеменников, отказавшись от Московского «не природного» царя Бориса, идти защищать его в крепости Путивля.

Доказательством того, что грамоты царя Бориса и патриарха Иова лгут, называя законного претендента на московский стол «Дмитрия-царевича» расстригой Отрепьевым, будущий царь Московский возил с собой некоего пропойцу-монаха, которого выдавал за «названного Григория Отрепьева». А смысл манифеста самозванца для всех: не верьте царю и патриарху с их байками про самозванца на трон Отрепьева, сами они самозванцы на царском и патриаршем престолах. Придет на престол царский законный «природный Дмитрий-царевич», сместит он с престола незаконного царя Бориса и его «карманного» патриарха, а пьяницу и вора Отрепьева отправит в его родные места под Ярославлем…

Почему манифест самозванца – помимо видных бояр и дворян – был обращен и к простолюдинам? А потому, что самозванец уже вошел в роль милостивого к русским подданным «природного» государя, скорбящего даже об убитых им в бою воинах-простолюдинах. А московский «не природный», а избранный царь Борис милость к своим подданным низкого происхождения, как показала битва под Добрыничами, не оказывает и никогда не окажет, презирая простолюдинов, может, даже ненавидя, зато обожая иноземцев, своих немцев и даже пленных поляков.

Ведь в той победной для царя Бориса битве царским войском было захвачено около трех тысяч пленных, но именем царя всех сдавшихся поляков отвели в Москву, зато всех казаков и примкнувших к ним прочих изменников приказом московского царя повесили без суда и следствия. Ведь воеводам царя не время было преследовать и ловить самозванца, войти на плечах отступавших в занимаемые мятежниками крепости. Воеводы, надолго задержавшись под Добрыничами, занимались казнями, расстреливали партиями землевладельцев и безземельных жителей Комарницкой волости за их измену, усиливая остервенение простолюдинов, ненависть к «не природному» царю Борису. Не эти ли казни и унижения простолюдинов усиливали доброе расположение к самозванцу, склоняющему голову над им же убитыми русскими воинами. Вдобавок в народе ходили слухи, что в предыдущей битве на северской земле самозванец был милостив к русским воинам: всех распустил, не то что царьубийца Годунов. Намучился народ со своим царем Борисом в мирное время, где любое недовольство народа – в голод или без голода – тот подавлял с невероятной жестокостью. И это при ухудшающейся с каждым годом жизни простого народа. Ведь только за то время, пока конюший и правитель Годунов руководил правительством при царе Федоре Ивановиче, подати с крестьян повысились на 50 %, проценты по ссудам, составлявшие в царствование Ивана Грозного 20 %, при Годунове выросли в десять раз и достигли 200 %.

Недовольные крестьяне разбегались из центральных областей на окраины, ближе к границе. Многие подавались в казаки. Вот и на северской земле таких беглых крестьян было много, да и в крепостях, которые сдавались самозванцу «по первому его чиху», служили недовольные Годуновым крестьяне-холопы и разорившиеся дворяне… Помиловать бы мятежников северской земли, да нельзя, опять перебегут к самозванцу. Вот и карали воеводы Годунова пленных и сочувствующих самозванцу крестьян, вешая мужчин за ноги, сжигали, «мятежных» женщин и малолетних детей топили, а оставшихся в живых продавали в холопы. Только показными казнями тоже усмирить народ было нельзя, видя такое, крестьяне склонялись в пользу «милостивого „природного“ царевича»… Что ни делай здесь Годунов, казня или милуя, все оборачивалось тупиком и крахом царя… Тупик краха… Крах тупика…

Крестьяне и казаки, узнав о зверствах Годунова, ручьями и реками текли в Путивль к самозванцу… Царские воеводы, прознав, что самозванец не истреблен, пошли сначала большим войском к Рыльску и, не обещая никому помилования, потребовали сложить оружие и сдаться. Но воеводы-изменники, видя перед собой виселицу, велели сказать боярину Мстиславскому: «Служим не царю Борису, а царю Дмитрию» – и дали залп из всех пушек. У царских войск Мстиславского был многократный перевес над войском Рыльска, но боярин Федор Иванович почему-то не торопился идти на приступ. Полмесяца Мстиславский занимался бомбардировкой Рыльска, безуспешно пытаясь поджечь деревянную крепость. А на самом деле, по примеру самозванца, похвалялся собственным человеколюбием, посылая тем самым ответ «Дмитрию-царевичу», мол, послание его, с добрым упоминанием имени его отца Ивана, подарившего драгоценный крест «царевичу», прочитано. Своим пассивным человеколюбием, нежеланием активно воевать, наступая, Мстиславский был симпатичен самозванцу и проклинаем из Москвы Годуновым, требующим разгрома мятежа.

Царь Борис после кратковременной радости от разгрома самозванца, встревоженный известием о его чудесном спасении, досадовал на Мстиславского и Шуйского и всех их неудачливых сподвижников. Посему царь был вынужден послать к ним окольничего Шереметева и думного дьяка Власьева с большой дружиной и «гневным словом». Только «гневное слово» царя произвело обратный эффект: в войске возникло большое недовольство. Причем гнев царя на пассивное поведение воевод и их подчиненных мог привести и к неповиновению всего войска, когда к тому худому времени многие «воинские и чиновные люди склонялись к желанию избыть гневного царя Бориса».

Штурм Рыльска после «гневного слова царя» странным образом не получился из-за странных несогласованных действий военачальников Мстиславского и Шуйского, тоже к тому времени ознакомившегося с манифестом самозванца, с опосредованным обращением его к памяти героя обороны Пскова Ивана Шуйского, отравленного угарным газом в ссылке по приказу Годунова.

Мстиславский и Шуйский отвели свои войска от Рыльска в чистое поле для похода на Севск и снова удивили Годунова и все Русское государство своей вопиющей бездарностью полководцев и ничтожным эффектом отхода. Наоборот, окрепшие духом простые жители Рыльска сделали неожиданную вылазку для отходящего в поле войска и разгромили арьергард, отбив большой обоз с имуществом, которое Мстиславский не успел вывезти из лагеря осады. Самозванец, узнав об этом, расхохотался: «Вот и подарок от старого лиса Федора Мстиславского. Буду ждать подарка от лысого Шуйского».

И был скорый подарок от Василия Шуйского и малодушного боярина Михаила Салтыкова, когда те с многотысячным войском осадили в феврале 1605 года небольшую крепость Кромы с числом защитников в полтысячи донских казаков с их храбрым атаманом Карелой. Осаждающие ночью подожгли город, заняли пепелище и вал, но казаки Карелы меткой стрельбой в темноте не позволили подойти войску к острогу и овладеть им. Всего-то надо было взять последнее укрепление изменников и казаков. Но боярин Салтыков, исполняя волю Шуйского, приказал в переломный момент отступить войску от крепости Кромы. Ни Мстиславский, ни тем более Шуйский не наказали Салтыкова, даже не отстранили его от командования.

А третий и, возможно, главный подарок Мстиславского и Шуйского самозванцу заключался в падении дисциплины в войске. В мощном неуправляемом дезертирстве из царской армии худородных дворян, прознавших про тайное желание военачальников распустить свою армию, несмотря на постоянную накачку их из Москвы царем: «Брать этой зимой крепости Рыльска, Кромы, Путивля и Чернигова».

Решение Мстиславского и Шуйского распустить армию на отдых, «до лучших времен», чтобы начать с новыми силами летнюю кампанию против засевших в крепостях сторонников самозванца, не было согласовано с царем и Думой. Годунов был взбешен этим решением бояр, пассивность которых позволяла подозревать самих их в тихой коварной измене. Вроде понятна позиция военачальников: зимние военные действия среди заснеженных полей и лесов, когда на обозы с провиантом и боеприпасами нападает озлобленное местное население, чревато не только пораженческими настроениями войска, но и самыми печальными последствиями – с бунтом и переходом крупных соединений на сторону самозванца.

Даже подошедшее свежее войско Шереметева, осадившее крепость Кромы и использующее доставленное по распоряжению Годунова несколько осадных орудий, ничего не могло сделать с «крепким орешком» Кром, построенным московскими воеводами всего десять лет назад. Годунов еще шутил с думскими боярами: «Хорошую крепость я заложил, настолько хорошую, что отбить ее мое войско у горстки казаков не может». Но бояре видели испуг на вроде бы смеющемся лице царя. Его уже откровенно страшила начавшаяся с февраля позиционная, вялотекущая война с коварным противником, закрывшимся в его же, годуновских, крепостях, либо им построенных, либо перестроенных и укрепленных на случай войны с Речью Посполитой.

На известие своих пассивных военачальников, что с конца февраля в армии свирепствуют инфекционные болезни, Годунов отреагировал мгновенно: был послан большой обоз с лекарствами и провиантом. Но военачальники, затаившись, не сообщали царю, что почти треть некогда боевой армии дезертировала…

А тут новые известия, уже в апреле 1605 года, от царских гонцов о мятежных настроениях в Смоленске, куда проникли лазутчики самозванца…

– Хоть самому иди на войну, сынок, – пожаловался царь царевичу после заслушивания дьяков на «утренних занятиях» с Федором, – только вот куда идти, в Смоленск или в северские земли биться с самозванцем?

– Отпусти меня, батюшка, с конным отрядом. У меня есть хитрый план выкурить самозванца из крепости и разбить его, разумеется, с помощью войска Мстиславского.

– Как бы он сам не попытался нас самих из Кремля выкурить, – мрачно пошутил Годунов. – Ты же видишь, что пока я тебя от себя никуда не отпускаю. Опасность чувствую, потому и держу при себе.

– А что тебя тревожит, государь?

– Если честно, даже больше мятежных веяний в смоленском «ожерелье», странная зловещая пассивность воевод. Словно нарочно замерли, чтобы дать время самозванцу укрепиться… Затаились воеводы со змеей измены за пазухой, чтобы отравить жизнь Отечества и православного царя предательством, ради разгула лиха…

– Ты чуешь измену, отец?

– Не без этого… Сначала показали самозванцу, кто еще хозяин положения на поле боя, а потом перестали его атаковать, чтобы тот знал, с кем можно иметь дело в союзе против царя… А еще меня насторожили донесения моих людей о невероятных злодействах, которые мои военачальники и воеводы учиняли на северской земле, чтобы крестьян и пленных отшатнуть от царя и заставить прислониться к самозванцу… Вместо того чтобы ловить самозванца, гонясь за ним, устроили казни публичные и зверства с населением, которое якобы поддержало самозванца… Так ведь все население моего государства побежит к самозванцу, взбунтуется против своего царя-изверга, ирода, избивающего младенцев, женщин и стариков не щадящего…

– Даже так? Неужели так все серьезно и бесповоротно?

– Да, сынок, всегда можно постараться повернуть ход событий в нужное русло, если время не упущено, если есть хоть последняя возможность вмешаться и все изменить и переиначить… Только самое опасное и жуткое дело, что может быть, – когда твои военачальники без приказа сверху насилуют невинных подданных царя ради мести Годунову, вспомнив ссылку их родичей… Мне хотят отмстить, ударить меня побольнее или насмерть убить, использовав самозванца втемную, как таран против меня, тебя… Возможно, уже пришло время, чтобы покарать изменников жестоко и без пощады… Вырвать жало измены вместе с корнем… Сил бы только, здравия на все это хватило…

– Нет ничего страшнее измены, отец…

– Нет ничего страшнее поголовного предательства и измены опасного Смутного времени…

– Пришла беда, отворяй ворота, – сказал Федор серьезным голосом пятнадцатилетнего пророка. – Отворив двери, бессмысленно прятать голову в песок и не замечать поголовной измены и предательства… Надо драться…

– Я и буду драться, сынок, только выслушаю завтра астрологов и колдунов по поводу текущей ситуации в стране и мире, отобедаю с послами, чтобы кое-что выведать о шведах и поляках… Может быть, натравлю кого-нибудь на самозванца или стравлю их друг с другом, как собак… Только сначала придворных и иноземных астрологов выслушаю, что и как звезды и кометы шепчут посвященным в тайны астрологии…

Глава 28

С самого утра 13 апреля 1605 года Годунов, как всегда, «занимался воспитанием» сына. На этот раз, по просьбе отца, Федор пришел с кипой карт, сделанных собственной рукой – первого картографа Русского государства. Пока он аккуратно раскладывал все сделанные им карты на огромном столе в царской палате, отец взирал на сына с невероятной для не очень-то сентиментального царя любовью и нежностью. Вздохнул и неожиданно для себя подумал:

«Хоть сейчас передавай сыну скипетр государя и возводи его на престол. Созрел для больших государственных дел царевич, точно созрел. И будут потом иноземные послы докладывать в свои страны правителям о шестнадцатилетнем „просвещенном государе Московском“, недаром с юных лет сам лично воспитывал вместе с большим русским умником „дядькой“, наставником Иваном Чемодановым, многими талантами знаменитым. Телом изобилен сын в отца, только у него сильное тренированное тело воина, в отличие от становящегося рыхлым и слабым от возраста тела государя. И фигурой, и статью с ростом хорош. Очами и волосами черными в нашу, годуновскую породу пошел. А что взял от матери и от деда Малюты? Наверное, решительный напористый характер – любое порученное дело доводит до конца. Только нет в его характере злобности и ярости, как у матери с дедом, но это к лучшему для роли „просвещенного“ государя. Вот поручил ему карты Русского государства, по описаниям и измерениям воевод и дьяков нарисовать, – взялся с удовольствием и сноровкой. Откуда у него такое прилежание и усердие? И рисовальщиком будет отменным „государь просвещенный“, его хоть сейчас отдавай в артель богомазов – маслом каши не испортит… И женить его пора… Вот выдам дочку замуж, начну подбирать и ему невесту. Чуть-чуть его не поженил в десятилетнем возрасте на английской принцессе, нашла какую-то юную родственницу королева Елизавета, да умерла не вовремя. Думского боярина Михаила Татищева год назад посылал в грузинское царство Картли, если бы картлийский царь Георгий сразу же согласился перейти в русское подданство, женил бы Федора на его царевне Елене и получил бы за ней в приданое царство Картли. Царь Георгий вроде как присягнул мне, а дочку с Татищевым не отпустил в раздумьях, задержал у себя до следующего посольства московского. Хитер царь Георгий, прослышал про самозванца, выступившего против меня с угрозой согнать избранного царя с престола…»

Годунов в своих думах, что теснились в его голове, уже рассматривал карты Русского государства, созданные Федором и чертежниками из московских дворян, которых царевич отбирал лично. «Молодец царевич, уже сделал полезное дело для государства, причем в самом нежном возрасте, – подумал он, с удовольствием рассматривая карты русских земель, плана Москвы. – И талантами не обижен, и знаниями не обделен будущий государь Московский… А он, чудак, на войну с самозванцем рвется… Ведь Русскому православному государству можно послужить и на другом полезном поприще…»

– Кое-что в моих картах еще придется доработать, – пояснял раскрасневшийся, похорошевший Федор, уже понявший по довольному виду отца, что тому понравилась кропотливая работа сына. – Искажения расстояний между городами и реками, что ты видишь на карте, связаны с различными определениями единиц измерений «верст», «саженей» в различных землях…

– И что надо делать, чтобы сделать карты достоверными?

– Послать во все земли обученных людей, произвести новые измерения непосредственно на земле и внести в карты все необходимые изменения…

– Но это же большая работа, Федор!

– Не маленькая, одному человеку не под силу, – согласился тот, – но у меня есть обученные люди, те обучат других, и работа будет выполнена. Все результаты измерений попадают в мои руки, и я со своими помощниками быстро сделаю новые карты, устранив старые неточности и искажения…

– Работай, сынок, благословляю тебя на труды, летом разошлешь в нужные тебе земли своих людей…

– Спасибо, государь, что оценил значение для государства моего скромного труда.

– Я тебе чуть погодя своих опытных людей из приказов выделю. Вот только управимся с самозванцем своими силами и с помощью иноземцев… Я сегодня отдам последние распоряжения в Думе по высылке в северские земли нового московского войска под началом новоиспеченного боярина Басманова… А потом приму послов, разъясню им, чего хочет от их королей сильный государь Московский, заодно и отобедаю с ними, чтобы закрепить сказанное отменной пищей с вином заморским… А теперь давай выслушаем дьяка Петра, узнаем, какие новые слухи о царе Московском и самозванце появились…

Вошел дьяк с испуганным лицом и излишне долго переминался с ноги на ногу, прежде чем начать пересказ последних московских слухов. Годунов понял: что-то не так, но сделал вид, что ничего странного не замечает в поведении заметно нервничающего дьяка. Сказал весело, даже нарочито задиристо:

– Опять тянешь кота за хвост, Петр, или к хвосту прицепились слухи плохие? Говори, как есть, – решительно потребовал он. – Не бойся огорчить, но бойся сказать неправду, лукавя.

– А слухи такие, – с неподдельным страхом выдавливал из себя застревающие в горле слова дьяк, – что, испугавшись до смерти сильного и опасного самозванца, ты можешь покончить жизнь самоубийством… – и тут же прикусил себе язык, чтобы не ляпнуть сдуру чего лишнего…

– Все? – равнодушным голосом спросил царь. – Или еще что есть сказать о самоубийстве царя? Не тушуйся, говори все, как есть на самом деле, в деталях и подробностях. Для этого тебя и держат в сыскном приказе Семена Годунова, чтоб говорил одну правду и суть слуха. Или пожаловаться боярину Семену, что его дьяк Петр тушуется и что-то скрывает от своего государя?

Дьяк дернул головой, перестал переминаться, вытянулся, как струна, и уже без липкого животного страха осмелился резать правду-матку о темных слухах:

– Никак нет, государь, ничего не скрываю и скрывать не намерен.

– То-то же, смотри у меня, мне же важно знать, откуда ноги растут и уши высовываются – из Чудова монастыря или из боярской вольницы произрастают?

– …Так вот, суть слухов такова: в страхе и отчаянии нездоровый, смертельно больной государь может лишить себя жизни ядом…

– Не дождутся, мрази! – рявкнул, резко встав со скамьи, Годунов и почувствовал, как кровь мгновенно прилила к его голове, лицо тут же покраснело и стало багровым, как предательски онемели и подкосились ноги. «Опять подагра мучает, – со злобой на себя и свои болезни подумал царь, – надо до Думы и приема послов вызвать Габриэля с его иноземцами-лекарями подлечиться, до обеда с послами аппетит потеряешь вовсе от ужаса и таких худых слухов». И повторил четко и громко, обретая спокойствие и уверенность: – Не дождутся ни болезни, ни самоубийства, тем более, от здорового, слышишь, здорового государя… Так, Петр, и передай…

– Кому, государь? – еле выдавил из себя заплетающимся языком дьяк. – Кому и что передать?

– Ах, да, – махнул недовольный собой, что чушь сморозил, Годунов. – Еще что есть?

– Ничего нет больше, государь.

– Все. Иди.

Когда дьяк закрыл за собой дверь, Годунов не выдержал и разразился безадресным гневом на сочинителей слухов:

– Надо же, что придумали мрази: яд, самоубийство царя… Иов молчит со своим расследованием, кто из его братии и зачем распространяет эти подметные поклепы на царя. Как будто кто-то, зная о моем сегодняшнем визите в Думу, где будет принято решение о посылке войска под началом Басманова прямо на крепость Кромы, перед приемом послов хочет вывести меня из равновесия…Только не удастся никому сбить с панталыку царя, выбить государя из седла, чтобы он затрепетал и сдался перед силой обстоятельств…

– Я знаю, отец, ты сильный, а не слабовольный государь…

– Спасибо, сынок, за поддержку… Иди, занимайся своими делами, теми же картами… А я сейчас вызову Габриэля с его свитой, действительно подлечиться надобно, нервы расшалились, ноги отымаются… Ладно, иди, родной, а мне с врачами и с астрологами надо посоветоваться, как и с чем свой полдень и вечер встречать…

Уходя, Федор непроизвольно обернулся, чтобы увидеть своего отца, крупного, рослого, породистого – во всей мужской красоте своих 53 лет, – черноволосого, бородатого, статного, с лицом значительным мыслителя, без всякой черной мысли о своей ранней ненужной смерти и, тем более, о самоубийстве, желающего только в потоке бодрствующего неуемного сознания поскорее унять свою жестокую подагру, чтобы быть в форме и здравии перед думскими боярами и послами иноземными, чтобы все сделать для процветания царства… Царевич улыбнулся и взмахнул прощально рукой…

Габриэлю и его свите врачей Годунов привычно пожаловался на подагру, онемение и тяжесть с ломотой в ногах, попросил «оперативно» подлечить перед походом в Думу какими-нибудь снимающими боль снадобьями. С некоторых пор, боясь отравлений в своем семействе после случая с «зятем» Иоганном, он ввел обычай: перед тем как пить лекарства и отвары-снадобья самому, предлагал отпивать по глотку-другому самому Габриэлю или лекарям из его свиты. Так было и на этот раз. Отпивая крохотными глотками приготовленные для него отвары и лекарственные снадобья, позволяющие избавить его от сносных или невыносимых мук подагры, Годунов, с его феноменальной памятью на лица, вспомнил лицо врача-философа, с которым лет пять-шесть тому назад вел многочасовые беседы по многим вопросам улучшения государственного устройства.

– Доктор Димитриус, если не ошибаюсь, – приветственно обратился к нему Годунов. – Каким ветром тебя опять занесло в наши края?

– Доктор ездил в просвещенные европейские страны, чтобы перенять опыт передовой медицины, – пояснил за него Габриэль. – Меня-то ты не отпускаешь от себя, а медицина, как наука и искусство одновременно, тем временем развивается, совершенствуется. Вот я и вызвал доктора Димитриуса к себе, чтобы узнать о всех новинках и способах современной европейской медицины. Вот наш Дмитрий Иванович, по прозванию Волошанин, побывал в лучших европейских университетах и даже в лучших великих королевских домах, оттачивая свои знания, чтобы нам передать, мне лично, твоему личному придворному врачу, государь…

– Выходит, наш Дмитрий Иванович королевских кровей, раз его лучшие королевские дома принимают, не так ли? – спросил царь и с удивлением заметил, что родовитый доктор не торопится с ответом, полагая, что его с этим выручит говорливый, велеречивый Габриэль. – Насколько я помню, у тебя, Дмитрий, были большие познания не только в медицине, но и в философии, государственном управлении, хозяйствовании…

– Почему были, государь? Его познания во многих науках, помимо медицины, безграничны, – покачал головой Габриэль. – А насчет королевских кровей ты правильно заметил, государь, твоей удивительной проницательности можно только удивляться. В жилах князя Дмитрия Ивановича течет кровь короля Стефана Великого Молдавского, многих венгерских королей, династии Габсбургов…

– Значит, и кровь великой княгини Елены Волошанки и царя Дмитрия-внука, так, князь?

– Да, государь, у нас общая кровь с княгиней Еленой, ей Стефан Великий приходится отцом, а мне прапрадедом, – с королевской значительностью и надменностью ответствовал Дмитрий Иванович, пронизывая острым испытывающим взглядом Годунова. – Но оставим эти тонкости моего родового древа, не стоящие внимания великого царя Московского. Если государю интересно, я расскажу о визите к великому гетману Литовскому Сапеге, которому я оказывал одну мелкую медицинскую услугу, а гетман почему-то на радостях своего выздоровления закатил в честь меня великий пир. – Князь с невероятным достоинством и в то же время с вызовом посмотрел прямо в черные, горящие любопытством глаза Годунова. – На пиру посадил справа от себя, а по левую руку посадил самозванца, «царевича Дмитрия Ивановича». Сапега сказал мне, что для полного выздоровления и человеческого счастья ему просто необходимо посидеть между двумя Дмитриями Ивановичами царских кровей – между одним настоящим царевичем и «названным Дмитрием». Так вот, чтобы ты знал, государь, твой самозванец «Дмитрий-царевич», с которым ты воюешь, – это не Отрепьев… Я читал грамоты патриарха Иова с проклятьем самозванцу Григорию Отрепьеву – это чушь собачья… Конечно, я ничего не имею против проклятья самозванца, только самозванец – не Отрепьев…

Годунов с сильно бьющимся сердцем сделал вид, что не расслышал последних слов князя, просто не обратил на них никакого внимания, сказал небрежно, с легкой подначкой:

– И чем же болел канцлер Сапега, от чего лечил его князь-доктор Дмитрий Иванович? Насколько я наслышан, канцлер пока бездетен, не от мужского ли бесплодия он лечился?

Князь ответил не сразу, выждал многозначительную паузу и с великим княжеским значением произнес, поглядев сверху вниз сначала на Габриэля, потом на Годунова:

– Государь вряд ли будет уважать врача-брехуна и брать из его рук лекарственные снадобья для своего лечения, не будучи уверенным в честности и порядочности врача. Я ведь давал клятву, запрещающую говорить кому-либо о болезнях своих пациентов. Главный принцип медицины и практикующего врача – не навреди… Вот и я не хочу навредить моему пациенту, великому гетману Литовскому, канцлеру Речи Посполитой Льву Сапеге…

– А самозванцу?

– Он не мой пациент, он ничем не болен, к тому же от природы наделен невероятной, просто дьявольской физической силой. На пиру он играючи согнул подряд три подковы и рвал золотые деньги, как бумагу, кочергу ему принесли, так он ее двойным узлом завязал. Гетман, правда, попросил меня помочь ему вывести две крупные бородавки на лбу и на щеке, пояснив, что у того, за кого себя самозванец выдает, у подлинного царевича Дмитрия Углицкого, никогда не было бородавок. А самозванец весело ответил: «Мне и с бородавками везет, они подходят к моему лицу с рыжеватыми волосами. А рыжим с двумя бородавками везет по-особому, крупно».

– А откуда ты, князь, узнал, что на пиру слева от Сапеги с тобой сидит не Отрепьев?

– Так Отрепьев сам потом подошел к гетману Сапеге, когда тот пригласил его к себе с дальнего конца стола. Тот пировал на месте незнатных дворян, далеко от гетмана, но видно было, что они хорошо друг друга знают по каким-то прошлым московским интригам…

– …ясное дело, давно знакомы, интриговали против меня с Романовыми на Варварке, – буркнул еле слышно Годунов и спросил уже погромче: – И зачем Отрепьев Сапеге понадобился?…

– А вот зачем, государь. Сапега, подозвав к себе под левую руку сильно пьяного Отрепьева, сказал тому, что он сегодня везучий после излечения и сидит, «на счастье», между двумя настоящими царевичами Дмитриями Ивановичами, а третьего фальшивого «Дмитрия-царевича» тоже хочет озолотить «за подкинутую от бояр Романовых идею самозванства на стол», и назвал какую-то огромную сумму золотом. «А родовой крест Нагих, что болтается на твоей грязной шее, – добавил он, – отдашь вот этому царевичу». Отрепьев, хоть и пьяный, но смекнул: снял крестик с себя, но передал его не самозванцу, а прямо в руки Сапеги. Умный самозванец понял жест пьяного Отрепьева, но тоже не дурак от природы, мол, тот доверяет слову гетмана, передавая святой крестик из рук в руки, ожидая обещанного вознаграждения сразу же после пира.

– И что было после? – спросил Годунов.

– Как Отрепьев получал свои деньги, я не видел, не до этого было, да и не интересна мне расплата за корысть и измену. Но при мне Сапега сам повесил родовой крестик Нагих самозванцу на шею. А тот огрызнулся, мол, для дела восшествия на царство Московское и это добро пригодится «природному» царю, в жилах которого течет кровь царя Ивана Грозного, пригодится и родство с королем Стефаном Баторием, и родство-дружба с Сапегой…

– Каково же его имя, и каков его род по материнской линии?

Доктор Димитриус назвал настоящее имя самозванца «царевича Дмитрия Ивановича», в жилах которого течет царская кровь царя Ивана Васильевича, только от его блуда с девицей-дворянкой из старинного литовского рода, отсюда и родство самозванца с Баторием и Сапегой… И у Годунова от произнесенного имени и от хорошо знакомого ему рода матери самозванца тут же потемнело в глазах. Действительно, самозванец по крови мог считать себя «природным» царевичем, сыном Ивана Грозного, но с другим именем, не «Дмитрия», тем не менее, он будет до упора, до своего смертного мига твердить, что он – «Дмитрий-царевич», к тому же теперь у него, как доказательство, нательный родовой крестик Марии Нагой. Годунов в смятении пил снадобья Габриэля и Дмитрия Ивановича Волошанина, уже не заставляя, как раньше, по заведенному порядку, их опробовать самим, «на всякий случай»…

Проводив врачей, царь пригласил к себе двух астрологов вместе с главой посольского приказа Афанасием Власьевым. Тот должен быть толмачом для перевода их советов на поход московского войска Басманова – прямиком на крепость Кромы и далее везде по всем крепостям и весям северской земли. Годунов подозревал Власьева в симпатиях к самозванцу, скрытое его изменничество, но не показывал виду. Прикусывал вовремя язык, приговаривая мысленно про себя: «Когда-нибудь и с тобой, дьяк, Бог даст, сочтемся».

Оба астролога лопотали на своем наречии о противостояниях звезд и планет Солнечной системы на ближайшие дни и недели. Дьяк Власьев начинал перевод занудливым голосом, несколько раз подряд перекрестив свой лысый, излишне потный лоб.

– Чего так потеешь, Афанасий, – неодобрительно спросил Годунов, – как будто болезнь с немощью тебя гнетет?

– Всех что-то гнетет, – уклончиво ответил дьяк, – или начнет угнетать при обращениях к звездам, видя в них единственный ответ на вопросы о жизни и смерти.

– Мудрено что-то нынче говоришь, Афанасий. Раньше был проще и прямей. А теперь какой-то загадочный и многозначительный…

«…И опасный, очень опасный и таинственный в своих заумных речах про жизнь и смерть», – подумал царь Борис, продолжая слушать речи на непонятном ему языке колдунов-астрологов, машущих, как мельница, крыльями, в экстазе или вдохновении предсказания. А выходило так: по предсказанию астрологов, сейчас самое время начинать войну или поход военный и получить быструю военную победу. Если отсрочить выход войска на месяц, даже полмесяца, то можно получить волнение или мятеж в войске. «Этого еще мне не хватало, – поморщился Годунов. – Сменишь тут быстро Мстиславского с Шуйским, отзовешь их в столицу и получишь мятеж в войске Басманова под Кромами или где еще на северской земле в битве с сильным „природным царевичем“, незаконнорожденным сыном Грозного».

Отпустив за дверь астрологов, весь потный и какой-то помятый дьяк Власьев противным голосом поведал царю нечто важное об опасности в сегодняшний день:

– Возможно, государь, сегодня пополудни, или ближе к вечеру, может в небе появиться комета, опасная для царей. Господь этой кометой остерегает жизнь государей от непродуманных поступков. Если комета с приближением к земле покажет красный свет, жди неприятностей, если покажет синий свет, жди огромных бед в государстве… Если чиркнет по небу и тут же исчезнет, жди волнений и смуты в стране после смерти царя… Надо только увидеть, как чиркнет, и на комету нанести крестное знамение, авось пронесет и…

Дьяк осекся на полуслове, вытирая мокрый лоб и думая тревожно: «Только бы не прознал раньше времени о моих тайных сношениях с Сапегой, „природным“ царевичем-царем… Только бы не прознал Годунов про мою измену ему и, вообще, присяге Отечеству…»

В час дня Годунов судил и рядил в Думе с боярами, назначил первым воеводой московского войска боярина Петра Басманова, который, возвышенный и щедро награжденный царем раньше, должен был в ближайшие дни отправиться в северские земли, чтобы покончить с самозванцем.

Потом Годунов принимал послов и иностранных вельмож, вместе с ними обедал в Золотой палате, живо обсуждал с иноземцами вопросы текущей европейской политики, склонял их к принятию планов своих, всем за столом казался веселым, в добром здравии и в хорошем расположении духа. Какое могло быть у государя нездоровье, якобы скрываемое правительством от народа и иноземных вельмож, если те сами своими собственными глазами видели, как царь много и с великим аппетитом ест и пьет.

Иноземцы с радостью и изумлением перешептывались:

– Хороший аппетит у царя, а поговаривали, что он болен и серьезно…

– Государь всегда вообще любил хорошо и плотно покушать…

– В добром здравии пребывает государь, много важных мыслей о политике сегодня высказал…

– С таким ответственным царем-дипломатом приятно иметь дело…

– Да, дипломат он опытный и хитрый, такого на козе не объедешь, не проведешь в большом или малом…

– Всерьез и надолго этот государь, а его «династия Годуновых» на века, навечно…

– Это вряд ли…

Вспомнив что-то важное в конце званого обеда с иноземцами, Годунов под легким хмельком решил подняться на вышку, с которой нередко обозревал отстроенную им Москву и пристально вглядывался в небо. Вот и сегодня он пристальней обычного глядел в небеса, ожидая небесных знаков в тучах и облаках – появления таинственной дневной кометы. Но знамения не было. Он привык доверять своим глазам: если бы комета чиркнула по небу, он бы увидел. У него не ухудшилось настроение, но и не улучшилось. Он был в неведении: чего ждать? И вообще, он не любил томительного ожидания в состоянии пугающей неизвестности.

– Вот те на, на небе пусто и тревожно на земле, – сказал он в растерянности, – ничего не сходится, что должно сойтись.

Уже спускаясь с вышки, он осознал: ему плохо, худо. Спустившись, сказал не своим, загробным голосом, что чувствует приближение дурноты. И дурнота, немочь Годунова скоро проявилась, только самым неожиданным образом, что невозможно было никому из окружающих царя предвидеть. Кровь хлынула у него из ушей, носа и рта обильными ручьями…

Врачи были отпущены царем перед его восхождением на вышку. Поскольку кровь остановить было невозможно, побежали за ушедшими иноземными врачами, за главным придворным лекарем Габриэлем…

Годунов хотел что-то сказать, но вдруг, к своему ужасу, почувствовал, что совершенно не владеет языком. Да, он был еще в полном сознании, твердой памяти, но, не владея языком, не мог озвучить мысль, что отравлен волею или «Второго Израиля», или «Третьего Рима», или Речи Посполитой, с выпестованным ею самозванцем. Сознание не покидало Годунова настолько, чтобы ему хватило трезвости сформулировать мысль о том, что, возможно, нечто в виде лекарственных снадобий, принимаемых им от подагры, спровоцировало сильный апоплексический удар, после которого у него отнялся язык.

Он мог лишиться чувств еще до прихода врачей, но последним усилием воли приказал себе, как раньше приказывал боярином, конюшим, правителем, избранным царем, держаться и не лишался чувств и проблесков сознания. Он мог мыслить, значит, еще существовать на белом свете, жить, раз зацепился мыслью: «Как удивительно везло на взлете, а на вершине – как отрезало, и крах всего так рано – на краю бездны, в которую он все равно упадет через миг или два». Он понял одно главное и ужасное, что не способен даже послать за сыном и благословить того на царство. Нет сил сказать, подумавши: «Господи, я раб твой, да будет воля твоя! Но последней волей своей помоги мне достойно принять смерть. Только как умереть достойно и без мук, если призывал Бога в свидетели, обещая всем, что в царстве первого избранного царя на Руси не будет нищих и бедных. Обещал последнюю рубаху разделить со всеми в несчастиях. Но пришел Великий Голод, и позабыл ты, царь Борис, о последней рубахе – не спас страну от поругания ее Голодом и самозванцем – за грехи вольные и невольные твои». И еще с ненавистью подумал о том, что недаром враги царя и друзья самозванца распустили слухи о его нездоровье и даже самоубийстве. А сейчас даже некому рассказать ему, поведшему борьбу с пьянством на Руси, что вор и пьяница Отрепьев – совсем не тот опасный самозванец, грозящий царству Годунова, на которое он тоже имеет право незаконнорожденного сына Ивана Грозного, как и несчастный незаконнорожденный Углицкий Дмитрий-царевич от седьмой жены Грозного, Марии Нагой. В связи с угрозой самозванства и права на царство Русское, как он мог покончить с собой, оставив сына, дочь, жену на погибель? Ведь им без скоропостижно скончавшегося царя Бориса не жить, только мучиться и быстро погибнуть от руки опасного сильного самозванца. Но ведь все еще пока поправимо: среди сонма измен бояр и дворян, готовых перебежать к самозванцу и уже перебегающих, только его войско не изменяло ему делом, не переходило крупными частями и целиком на ту сторону. Все еще можно поправить, но на поправку уже не было последних сил – и это обрекало его семейство на гибель почти несомнительную. «Неужели все так перед моей неминучей смертью бездарно, жутко и непоправимо?…»

Но в опочивальне, куда его, «безъязыкого», перенесли, он уже в сумеречном сознании никого не узнавал и ничего толком не видел, не понимая, что говорят и зачем все плачут. Сознание затухало с каждым мгновением, а потом и вовсе покинуло Годунова, и он уже ничего совсем не слышал, даже последних слов святых отцов, спешно посвящающих его в иночество – восприять ангельский образ с именем Боголепа. И скоро первого избранного на Руси царя Бориса Годунова не стало, испустил дух Боголеп…

Глава 29

Царя Бориса похоронили без особых почестей в Архангельском соборе – какие могут быть там «царские почести» в разгар Смутного времени, когда в тот же собор скоро принесут растерзанное тело его сына, новоиспеченного царя Федора II, с кратчайшим полуторамесячным сроком пребывания на престоле, и тело убитой царицы Марии Григорьевны принесут, ужасаясь всему происходящему в Русском государстве и в его столице не по воле божеской, а по дьявольской воле…

Как в воду глядел царь Борис: без него на престоле и патриарху Иову «крышка», и царскому семейству погибель в Смутное время поголовного предательства, круговой поруки «необходимости измены», когда с отказом от присяги признавалось «благом для государства» использование в своих целях самозванца для низвержения Бориса, Федора, уничтожения с корнем всей династии Годунова.

Обратим внимание, как писали летописцы об убийстве царя Федора и его матери, царицы Марии. Остановившийся в Серпухове самозванец, «названный Дмитрий Иванович», мстительный и коварный Лжедмитрий I, отказывался «законным „природным“ царем» въезжать в Москву, пока «его верные подданные» не арестуют патриарха Иова и не удушат в Кремле царя Федора и царицу Марию. Но крепкий и тренированный Федор, защищая мать, оказал яростное сопротивление своим убийцам-предателям, которые вчетвером едва справились с ним, безоружным и потрясенным происходящим. Но как справились? Использовав запрещенный прием в русских драках. Один из убийц юного царя, которому едва исполнилось шестнадцать лет, «схватил царя за половой орган и тем самым обездвижил его». Вот и рассуждай на темы парадоксов русской истории, когда на взлете Борис Годунов «схватил Бога за бороду», а при его крахе предатели «схватили за яйца» его несчастного талантливого от природы престолонаследника, «Царя Божьей милостью».

Но с династией Годунова предатели и «природный» самозванец разделались не только физически, но и сакрально: царскую дочь-красавицу Ксению также лишили возможности выйти замуж и оставить после себя наследников, заставив ее «отдать девство» новому «царю Дмитрию Ивановичу». Самозванец долго держал царевну Ксению в своих наложницах. А потом судьба у несчастной Ксении, одаренной многими природными талантами, была одна – постричься и уйти в монастырь, а там тихо и беспомощно скончаться.

Но и этого физического уничтожения династии Годуновых банде русских предателей и «природному самозванцу», ставленнику поляков и иезуитов, было мало. Еще один поворот времени измен Смуты и надругательства уже над трупами умерщвленной династии Годуновых. При сидящем на царском престоле в Кремле самозванце и лихо присягнувшем ему боярстве, дворянстве тела царей Бориса, Федора и царицы Марии без всяких почестей были изъяты из кремлевского собора и перезахоронены в третьестепенном женском Варсонофьевском монастыре Белого города в Москве. После убийства первого Лжедмитрия и до появления еще трех таких же Лжедмитриев по распоряжению бездарного царя-лжеца Шуйского (признавшего сначала в первом Лжедмитрии «природного» Дмитрия-царевича, а потом, после его убийства, несколько раз менявшего свои слова, якобы боролся с тираном Годуновым) останки семьи Годуновых перенесли в 1606 году в Троице-Сергиеву лавру, где для «исчезнувшей в Смуту династии» было отведено место. Но и в Лавре, где в 1783 году для семьи Годуновых была возведена особая гробница-усыпальница, не было им «вечного покоя». Захоронение Годуновых было «тайно» потревожено «грабителями» в безбожные времена начала 1930-х годов при закрытии Лавры, возможно, и раньше, в революционные годы или даже до революции.

Когда в 1945-м, в знаменательный год Русской победы над мировым злом и фашизмом, гробница Годуновых была вскрыта археологами под руководством антрополога М. М. Герасимова, то было выяснено, что ее потревожили жестоко, с особым кощунством, официально сообщалось о похищении черепов и перемешивании костей и содержимого гробницы. Уже тогда можно было бы сделать химический анализ останков на предмет выявления в них вредных ядовитых веществ. Словно некие силы, как отголосок Смутных времен, не позволили установить истинную причину гибели первого «не природного» царя Бориса – от содержимого ядов адептов или «Второго Израиля», или «Третьего Рима», или предателей, пошедших за поляками, иезуитами с самозванцем Лжедмитрием. Ведь то, что царь Борис ушел по своей воле или от апоплексического удара, спровоцированного теми же адептами, вряд ли устроит знатоков и исследователей исторических тайн и отечественных мистификаций. А можно и по-другому оценить кражу и уничтожение голов царя Бориса и его царского семейства: мысль, душу и смысл прогресса Руси украли жестокие и наглые «беспредельщики», мистификаторы-похитители.

Только как тут не вспомнить, в связи с раскопками 1945 года в Лавре, о предыдущих раскопках того же Герасимова гробницы Тамерлана в июне 1941 года, за несколько дней до начала Великой Отечественной войны. Судьбы государств и их вождей меняются, когда тревожатся останки царей и властителей. Может, после смерти отравленного Сталина в 1953 году Страна Советов уже была обречена сразу за раскопками «безголовых» Годуновых? После раскопок царских гробниц в Кремле тем же Герасимовым, с обнаружением ядовитых веществ в останках царей-князей, будет смещение нового властителя Хрущева в 1964-м, с изменением вектора развития государства. А потом произойдут новые раскопки в Кремле, с анализом напичканных ядом царских останков, на стыке веков и тысячелетий – и новые повороты в развитии государства, изменении государственного вектора Отечества…

Победила – подло, с упором на идею первого царского самозванства и опорой на врагов Руси поляков и иезуитов – династия Романовых с «предателем Филаретом», любимцем «природного» самозванца и поляков, в миру Федора Никитича, получившего сан митрополита и патриарха от двух Лжедмитриев, подсадившего на престол слабого, безвольного, малообразованного 15-летнего сына Михаила, не помышлявшего о восхождении на царский престол, об ответственности государя перед Отечеством. Хорошо, что хоть повезло царю Михаилу с супругой Евдокией Стрешневой, с родовыми корнями можайскими и мещовскими. И пойдет плодиться, расцветать и пахнуть через браки с иноземцами поначалу бессильная предательская династия «предателя Филарета» с саном митрополита и патриарха от врагов Отечества двух Лжедмитриев, чтобы протухнуть и с треском рухнуть через 300 лет.

Вряд ли кто найдет хоть какие-то исторические достоинства у затюканного батюшкой-соправителем Филаретом бездарного царя Михаила Федоровича Романова, тем более в сравнении с убитым подлецами-предателями талантливым и мужественным Федором Годуновым, подготовленным батюшкой, царем Борисом Годуновым, для великих дел на благо и процветание в веках России.

Да, за царем Борисом есть великий грех отделения от народа – «когда царь грешит, то его грех народ не отмолит» – во время глада и мора, когда надо было спасать весь народ, а не только свое семейство и горстку приближенных, и когда за три голодных года в Русском государстве вымерло от трети до половины народа в разных землях Руси, и «христианин ел христианина». Много лукавых деяний было у небезгрешного, излишне тщеславного Годунова, как в ранге простого боярина, конюшего, «правителя», так и государя при восшествии на царский трон, и на самом царском троне до своего смертного часа. Слишком часто лукавый и тщеславный Годунов оказывался рядом с преступлениями и преступниками, неподалеку от них, оставаясь формально с «чистыми руками», не обагренными человеческой кровью его политических соперников и недругов.

Но ведь много полезного сделал для Русского государства боярин, конюший-правитель, царь Борис Годунов. Ведь после Смутного времени и Романовы, и другие боярские партии, да и многие церковные иерархи, словно мстя Годунову за его грехи, больше мнимые, чем всамделишные, постарались многие беды страны в Смуту перевалить на плечи Годунова и его боярской партии, даже вытравить из политической жизни страны, из народной памяти само имя первого избранного царя.

Не исключено, что память о царе Борисе и его полезных деяниях до Смуты хотели физически вытравить по причине поголовного предательства элит, бесславия и бессовестности верхов, да и низов тоже, присягающих несколько раз то одним, то другим царям, – при обрушении привычного мира, лишении человеком нравственных опор жизни, с честью и достоинством. И отсюда тьма самозванцев на троне и рвущихся к царскому трону, когда измену присяге царедворцев в политический хаос, поглотивший многие деяния и государственные начинания Годунова, легко можно представить борьбой не на жизнь, а на смерть с «интриганом и преступником-отравителем» царем Борисом. А что, если Россия потеряла сотню лет своего развития и триумфа политической воли царя Бориса, не увидев на троне «просвещенного престолонаследника» Федора II (заслуживающего лучшей участи и могущего стать одним из самых великих русских царей) и продолжения «династии Годуновых» через талантливых детей, сына и дочь Ксению царя Бориса?

Не исключено, что Провидению нужны были и радости, и горести-страдания русского народа при взлете и падении первого избранного царя в русской истории, пусть и не прирожденного, а России необходимо помнить и уроки русской Смуты с самозванцами, изменами «присяге крестоцелования», несчастными государями – чтобы творить и утверждать при любых поветриях историческую справедливость процветания государства, добра, любви и «высшей правды».

Бог творит историю через простых людей и государей даже тогда, когда потомки их соперников за право быть впереди всех, со своими требованиями к укладу жизни и «своей правдой», делают все возможное, чтобы опорочить, замолчать или позабыть их, простолюдинов и государей, праведников и не праведников…

А в заключение – о личных мотивах и обстоятельствах отношения к Годунову, Цареву-Борисову городку (нынешнему Борисово рядом с Можайском, в восьми-девяти километрах от Николина града), Голяду-Можаю-Можайску, а также к голодной годуновской эпохе «двух лун» и «двух солнц» на основании старых детских воспоминаний и рассказов ближайших можайских родственников…

В известном стихотворении К. Д. Бальмонта «В глухие дни (Предание)», написанном в знаковом 1899 году и впервые опубликованном в 1900 году, то есть на стыке XIX и XX веков, одним из первых, если не первым в русской поэзии отражены трагические события «малого ледникового периода» и голода на стыке XVI и XVII вв., эпохи царствования Годунова с мистической визуальной спецификой летописных свидетельств «двух солнц» и «двух лун» и «народного озверения».

«В глухие дни Бориса Годунова, во мгле Российской пасмурной страны толпы людей скиталися без крова, и по ночам всходило две луны. Два солнца по утрам светило с неба, с свирепостью на дольный мир смотря. И вопль протяжный: „Хлеба! Хлеба! Хлеба!“ из тьмы лесов стремился до царя. На улицах иссохшие скелеты щипали жадно чахлую траву, как скот озверены и неодеты, и сны осуществлялись наяву. Гроба, отяжелевшие от гнили, живым давали смрадный адский хлеб, во рту у мертвых сено находили, и каждый дом был сумрачный вертеп. От бурь и вихрей башни низвергались. И небеса, таясь меж туч тройных, внезапно красным светом озарялись, являя битву воинств неземных. Невиданные птицы прилетали, орлы парили с криком над Москвой, на перекрестках молча старцы ждали, качая поседевшей головой. Среди людей блуждали смерть и злоба, узрев комету, дрогнула земля. И в эти дни Димитрий встал из гроба, в Отрепьева свой дух переселя».

Это стихотворение Бальмонта я впервые в жизни прочитал двенадцатилетним подростком в библиотеке дома-музея Маяковского (в бывшем Гендриковом переулке). Туда я без всяких проблем записался, после того как меня и моих школьных друзей отказались записывать в Историческую и Ленинскую библиотеки, поскольку для записи в них требовался паспорт. Мои школьные друзья посчитали, что без паспорта им и «у Маяковского» тоже ничего не светит, потому снисходительно разрешили мне читать поэзию Серебряного века в единственном числе с нотками страдальческого сожаления: «Вряд ли ты чего вычитаешь о проблеме „двух лун“ и „двух солнц“ у больших фантазеров и бузотеров из поэтической братии начала двадцатого века». А я действительно зажег своих перовских одноклассников с историческим и физико-математическим складом ума и авантюрно-исследовательской жилкой идеей разрешить проблематику «двух солнц» и «двух лун», которую вынес после посещений Борисова, купаний в Протве у валов крепости Царева-Борисова городка, рассказов об этом городке, Годунове и более древних событиях от моей бабушки Анастасии Николаевны.

Полуграмотная бабушка, читавшая по слогам и писавшая письма «через пень-колоду», обладала удивительной, цепкой, просто объемной памятью, позволявшей ей почти слово в слово передавать мне исторические сведения о событиях на берегах Протвы у стен крепости Царева-Борисова городка не только к началу его основания в 1599–1600 годах, но и в XII–XIII веках. Все то, что она еще девочкой услышала от своего деда, поэта и историка Петра Прокофьевича Филимонова, имевшего прозвище «Старый Дуб» у своих коллег из Суриковского литературно-музыкального и художественного кружка, где он был одним из руководителей, а также избранным «почетным казначеем», распоряжавшимся значительными финансами кружка.

Во время одного из посещений Борисова, где жили наши родственники и хорошие знакомые моей бабушки, во время купания в Протве она показала место у крутого берега реки и сказала: «Вот здесь был убит литовскими воинами первый великий князь Московский Михаил Хоробрит, и было это 15 января 1248 года. По древним устным преданиям, в этот день русским воинам Хоробрита и литовскому языческому войску, пришедшему в эти земли из Литвы, за 700 верст отсюда на места проживания их предков светили два солнца и две луны».

Она знала мое сильное увлечение историей Древней Руси, Можайска и подробно рассказала то, что сама когда-то услышала от своего деда Петра Прокофьевича. Тогда меня очень поразили, помимо зимних январских «двух солнц» и «двух лун», три малоизвестных факта, а именно, что 19-летний московский князь Михаил Ярославич Хоробрит был последним русским великим князем (незадолго до этого он согнал с великокняжеского Владимирского стола своего дядю Святослава, брата отца Ярослава) и погиб в бою. А еще что, по словам моего прапрадеда, погибший геройски в бою с литовским 30-тысячным войском на Протве на месте обетования древнего племени голядь, юный князь Михаил Ярославич Хоробрит был женат на неизвестной княжне и якобы оставил после себя сына Бориса (тезку Годунова). И, наконец, после закладки Годуновым крепости и самого Царева-Борисова городка произошли удивительные события, когда из-за «большого затемнения неба», согласно древним преданиям, были таинственные видения с «двумя лунами» и «двумя солнцами», ставшие преддверием глада и мора, великого разбоя на Руси начала XVI века, преддверием Смутного времени, с нашествием поляков и Литвы, появлением самозванца Лжедмитрия и восшествием его на царский престол в Московском Кремле.

В сохранившемся в бабушкином чулане архиве П. П. Филимонова из Полного Собрания Русских Летописей я вычитал: «Михаиле Ярославичъ московский убьенъ бысть от Литвы на Поротве», разумеется, без детализации места гибели князя и легендарных «двух солнц» и «двух лун» на январском небе 1248 года. Сохранилась рукопись, где рукою прапрадеда были сделаны пометки относительно того, что еще в 1585 году по приказу боярина Годунова началось строительство каменной Борисоглебской шатровой церкви. Эта церковь строилась на высоком мысу и была окружена валом и рвом. А уже в 1599-м, на следующий год после своего воцарения, Годунов приступил к возведению в селе своей укрепленной царевой резиденции (Царев-Борисов, по слухам, должен был стать будущей опорой и даже потенциально возможной столицей государства первого избранного русского царя.) При этом две самые мощные и высокие башни (южная и восточная) располагались вдоль берега запруженной каменной плотиной Протвы, рядом с местом гибели великого князя Михаила Хоробрита… Я искал хоть какой-то информации о «затемнении неба» с дублированием в нем небесных светил солнца и луны, но не находил… Осталось в памяти только вербальное предание, переданное мне бабушкой, то, что она услышала от своего деда…

Когда я своим юным перовским и можайским друзьям-стихотворцам зачитывал наизусть стихотворение Бальмонта «Предание» с просьбой вспомнить свой личный опыт или достоверный опыт знакомых-родственников визуализации на небе «двух лун» и «двух солнц» на небосклоне, то часто натыкался на откровенную иронию относительно качества стихотворчества классика Серебряного века, мол, нельзя писать «с свирепостью», «переселя», «озверены», «скиталися». Разумеется, тут же доставалось другому юному классику, Лермонтову, с его: «и звезда с звездою говорит». Это все строчки стихов с «косточкой» на языке… Ну и, конечно, «солнцу» поэзии, «нашему все» Пушкину, парадоксальному классику двоемыслия глагола и существительного в сакраментальной строчке «души прекрасные порывы»…

А у меня к Бальмонту, пошедшему по проторенному пути Карамзина и Пушкина, с его драмой «Борис Годунов», были не стилистические претензии, а сугубо исторические, фактологические, выставленные на обозрение в его заключительном четверостишьи «Предания»: «Среди людей блуждали смерть и злоба, узрев комету, дрогнула земля. И в эти дни Димитрий встал из гроба, в Отрепьева свой дух переселя». Можно было, конечно, заменить слово «переселя» на «переселив» и подобрать новую рифму по смыслу, но невозможно было согласиться с тем, что самозванец Лжедмитрий I – это Юшка Отрепьев. Реально Отрепьев был намного старше якобы «вставшего из гроба» зарезавшегося царевича Дмитрия и бородавчатого самозванца «названного Дмитрия». К тому же отправленный Годуновым в ссылку Федор Романов, подаривший полякам-иезуитам и канцлеру Сапеге идею самозванца, «царевича Дмитрия», вернувшись в Москву из ссылки и увидев, кто сидит на московском троне, понял подмену поляков и вовремя сориентировался: «Это не Отрепьев», но этот «царь, названный Дмитрий» за высказанную и умело осуществленную идею первого русского самозванства Федором Никитичем просто обязан пожаловать рядовому монаху Романову высочайший митрополичий сан.

До лета 1960 года события 1248 г., с нашествием 30-тысячного литовского войска на «свои» земли племени голядь в верховьях Протвы, битвой с московскими воинами Хоробрита, гибелью там 19-летнего великого князя, и события закладки Годуновым Царева-Борисова городка на Протве, начала Смуты сразу же после природного катаклизма «малого ледникового периода» с видениями на небе дублей светил, не были в моем сознании взаимосвязанными. Но именно в том году эти разрозненные события с легендарными преданиями о «двух солнцах» и «двух лунах» соединились у меня недостающей исторический сцепкой для решения обжигающей загадки русской истории: появления града Голяда, предшественника Можая-Можайска, хождения здесь апостола Андрея и, разумеется, связь с Голядом-Можаем Годунова: ведь Борис Федорович вряд ли стал подчищать и жестоко искажать русскую историю, как его противники Романовы, поскольку в незамутненной русской истории (с Голядом-Можаем, апостолом Андреем, мистической связью с сыном Хоробрита Борисом красивейшего места его резиденции Царева-Борисова) Годунов находил недостающую ему твердую историческую опору в «природном царстве» избранного царя.

Подростком-футболистом со своей футбольной командой на велосипедах я поехал на матч с одним пионерским лагерем в Борисово, рядом с Протвой. Мы несколько лет подряд играли с этим лагерем принципиальные матчи. За пионеров лагеря всегда играли трое вожатых, студентов МГУ с исторического и географического факультетов. Одного из них я хорошо знал по своей перовской школе, с этим старшеклассником-очкариком мы даже неоднократно участвовали во многих легкоатлетических городских и областных соревнованиях по прыжкам в высоту и длину. В том 1960 году прыгучий однокашник-очкарик, игравший за пионеров на позиции голкипера, познакомил меня поближе со своими друзьями, вожатыми-студентами и сразу предложил, что, независимо от исхода матча, после его завершения мы поедем на велосипедах на Протву – искупаемся и поговорим на интересующие меня историко-географические темы эпохи Годунова, с мистическим явлением дублирующих друг друга дневных и ночных светил.

Занятый разгадкой жгучей исторической тайны земли Можайской, града Голяда, как предшественника Можая-Можайска, я машинально вспомнил перед матчем, что когда-то уже спрашивал своего старшего школьного знакомого очкарика-легкоатлета (среди прочих перовских друзей и знакомых) о личном непосредственном опыте визуализации в небе в любое время года «двух солнц» и «двух лун».

Это было настоящее везение юного исследователя, я интуитивно чувствовал, что после матча и вечернего купания в Протве получу новую пищу для своих исторических поисков и историко-поэтических опытов. Такое же чувство азарта и исследовательского везения «юного следопыта» я ощутил ранее, за несколько лет до того футбольного матча в Борисове, когда обнаружил нечто потрясающе интересное в чулане родного можайского бабушкиного дома на Коммунистической улице. Это был исторический труд основателя и первого директора можайского краеведческого музея Николая Ивановича Власьева (1887–1938) «Можайск в его прошлом» в серой книженции с выцветшими страницами («Можайский уезд Московской области», московское издательство «Красный пахарь», 1925 г.), которую деятельный энергичный краевед подарил моей бабушке Анастасии Николаевне, заинтересовавшись судьбой ее деда, историка и поэта П. П. Филимонова, которому помещик-крепостник дал вольную задолго до отмены крепостного права, видя стремление абсолютно неграмотного юноши к получению образования и творческую жилку поэта, художника, историка. И получивший вольную мой прапрадед к двадцати с гаком годам обучился грамоте, продолжил образование, начал свою историческую, литературную, общественную стезю и так далее.

Краевед Власьев брал у бабушки все рукописи ее деда и фотографии Филимонова с его коллегами и друзьями из Суриковского кружка вместе со знаменитыми писателями и художниками конца XIX и начала XX века, интересовался его исследованиями по истории Можайска, его датировке, и древних «разбойничьих» и прочих кладов на земле Можайской… А в чулане нашего можайского дома в допотопном «доисторическом» сундуке, принадлежащем моему прапрадеду, мне досталось множество дореволюционных книг, включая польские, с историческими контурными и цветными картами, и куча потрепанных летописных страниц из томов «Ипатьевской летописи» без корешков, по всей вероятности, одного из первых изданий ПСРЛ под редакцией А. А. Шахматова. Потом я узнал, что польские книги были вывезены из Польши и принадлежали матери моего деда Василия Тимофеевича, моей православной прабабке Марии Васильевне (хорошо знавшей польский язык, с польскими и белорусскими родовыми корнями).

А еще в прапрадедовском сундучке была переписанная его рукой страничка из древнейшей северной летописи «Оповедь», хранившейся некогда в библиотеке Валаамского монастыря, где описано предание об апостольской миссии святого Андрея Первозванного с проповедью Евангелия, где он проходил некий город Голяд на пути из скифских южных областей в Новгород и Валаам: «Св. Андрей от Иерусалима прошед Голяд, Косог, Роден, Скеф, Скиф и Словен, смежных лугами, достиг Смоленска, и ополчений Скоф и Славянска Великого и Ладогу оставя, в ладью сев, в бурное вращающееся озеро на Валаам пошел, крестя повсюду, и поставлял по всем местам кресты каменные. Ученики же его, Сила, Фирс, Елисей, Лукослав, Иосиф, Косма, повсюду сделали ограды, и все посадники доезжали до Словен и Смоленска, и многие жрецы окрестились и капища Перуна и Велеса разрушили и уничтожили».

Из книги первого можайского краеведа Н. И. Власьева в крепкой памяти подростка-поэта к той знаковой встрече в Борисове на Протве, напротив валов крепости Царева городка, со студентами МГУ отложилось, что «строителями Можайска были голяди, тот неизвестный загадочный народ русской истории, который нашими историко-географами относился то к финскому, то к литовскому и который был, очевидно, не кем иным, как „гелонами“ Геродота». А из разрозненных листков Ипатьевской летописи, в унисон лаконичному туманному сообщению Власьева, в памяти отложилось, что «Победи Изяслав голядь». Самое удивительное, что на польских картах моей прабабки существовали и град Голяд, и заштрихованная территория племени голядь, с его столицей Голяд в верховьях реки Протвы недалеко от истока реки Москвы.

Но вместе с вычитанным в труде Власьева о деревянной святыне Николы Можайского Чудотворца: «Этим объясняется, пожалуй, гадательное происхождение на языческой Руси одного из гадательных фетишей русских – местной иконы Николая, вывезенной, видимо, голядями или сделанной ими самими», интуитивный природный факт существования Голяда-Можая в 1058 году призвал меня к написанию первого варианта «Баллады о голяди, Можае и Николе Можайском» на стыке 1950/1960-х годов. Эту историческую балладу я готовился в ударном порядке прочитать в самом конце моего выступления, после того, как выясню от студентов МГУ разъяснения по поводу «двух солнц» и «двух лун» в этой местности в 1248-м и 1600–1603 годах. Самое смешное и удивительное, что в написании первых пяти-шести строф подростковой баллады сыграл запретно-эротический оттенок словечка «фетиш» краеведа Власьева к деревянной иконе Николы Можайского.

И вот матч в Борисове завершен. Моя команда, представленная пионерам лагеря как «сборная Можайска», победила сборную лагеря, усиленную тремя вожатыми явно не пионерского возраста. Мой спортивный авторитет голеадора-капитана подкрепился моим первым сообщением «в тему» на берегу Протвы, рядом с местом гибели юного князя Михаила Хоробрита и валами крепости Царева-Борисова городка, заинтересованной велосипедной, футбольной аудитории в плавках. Я протянул ниточку к тайне «двух солнц» и «двух лун» 1248 и 1600 годов от появления града Голяда, предшественника Можая-Можайска, основанного на: 1) достоверных летописных данных о племени голядь под 1058 год «Победи Изяслав голядь»; 2) подавлении языческих мятежей киевским князем Изяславом I на земле Можайской; 3) предположении Н. И. Власьева о строителях деревянной крепости Можайска и резчиках его чудотворной иконы в статье «Можайск в его прошлом»; 4) прохождении апостола Андрея Первозванного града Голяда-Можая на земле Можайской (то есть того же Можайска, Борисова по стратегической дороге Киев – Новгород – Валаам).

Я обратился к вожатым, мол, очередь за вами, мне же было обещано моим хорошим знакомым по перовской школе, прыгучим вратарем-очкариком, что будет позитивное историческое и естественно-научное объяснение феномена «двух солнц» и «двух лун» в природе. Когда-то я всех школьных учителей и старшеклассников-спортсменов пытал вопросом: «Возможно ли такое? Сами видели в природе нечто подобное?»

А вожатые-студенты, втроем в один голос, буднично, без всякого пафоса ответили, что видели подобное явление «на севера`х» во время студенческой практики и на зимних каникулах на Кольском перешейке во время горнолыжных соревнований. Я потребовал разъяснения и разумной аргументации «на пальцах», как эти «северные явления» перенести сюда, на Протву, в Борисово – в Средние века, конкретно в 1248 год и начало 1600-х годов? А ребята «тянули кота за хвост», подначивали: «Мы еще не разобрались толком с твоим историческим эссе по голядской проблеме, Голяду-Можаю, хождению Андрея Первозванного по этой земле мимо, так сказать, Борисова и Можайска».

И пошло-поехало выяснение отношений в приближении к исторической истине: с одной стороны, студенты меня поддержали в изложении «любопытной исторической концепции», а с другой стороны, цепляли: «где достоверные доказательства того да этого?» Но все же подбадривали, замечая, что «с приходом к власти Романовых их династия и историки романовской школы переписали начисто всю историю дорюриковой Древней Руси, историю православной церкви, подчистили и просто уничтожили кучу летописных свидетельств… Ту же северную монастырскую летопись „Оповедь“ уничтожили»…

В отличие от многих крупных исследователей XIX–XX веков (немцы-академики, авторы норманнской теории, Байер, Миллер, Шлецер, советские историки Пашуто и другие), посчитавших, что князь киевский Изяслав I пошел побеждать голядь в западные земли Галиндии, рядом с Пруссией, ректор МГУ, историк С. М. Соловьев, в «Истории России с древнейших времен» прояснил вопросы: как и почему киевский князь Изяслав I предпринял поход на восставших язычников-голядей сразу после смерти своего отца Ярослава Мудрого и брата Вячеслава Смоленского. Студенты практически процитировали их бывшего ректора-историка: «Из соображений летописных известий можно полагать, что великий князь Изяслав все это время находился сам на севере в Смоленске и соседних местах. К первым же годам княжения Изяслава относится его победа над голядями; следовательно, народонаселение нынешнего Можайского и Гжатского уездов не было еще подчинено до того времени, и неудивительно: оно оставалось в стороне от главных путей, по которым распространялись русские владения».

Студенты поддержали меня и в том, что раннее летописное свидетельство о голяди «победил Изяслав Голядь» можно трактовать так, что в 1058 году Изяслав во время языческих мятежей не только устранил мятеж, но и взял столицу голяди, летописный град Голяд, ибо какая же это победа над племенем без взятия его столицы Голяда (мелькнувшего в северных преданиях I и IV вв.)? Но ведь Годунов, основывая свой Царев-Борисов городок между двумя столицами удельных княжеств, Можайском и Вереей, князей Андрея Дмитриевича и Ивана Андреевича Можайских и Михаила Андреевича Верейского, хотел внести свою лепту в русскую историю. Возможно, он знал нечто большее о хождении Андрея Первозванного мимо «Голяда-Можая» и земли «Борисового городка», им основанного. Все-таки первый патриарх Руси Иов, возведенный Годуновым на митрополичий и патриарший престол, сделал все от него зависящее относительно «особого» поклонения мощам Андрея Первозванного в Московском Кремле и памятного чествования в столице Руси апостола Андрея.

Студенты похвалили меня за поиски Голяда по летописной «Оповеди», но бурчали и кривили носы, мол, памятников «Оповеди» и «Вселетника» сегодня физически не существует, их легендарное описание хождения апостола Андрея мимо Голяда отчасти скомпрометировано тенденциозным переписыванием-фабрикацией хроник Средневековья «мистификатором-фальсификатором» А. И. Сулакадзевым. Однако, с другой стороны, подбадривали меня студенты МГУ, мол, не вызывает сомнения, что титулярный советник с клеймом «мистификатора-фальсификатора древнерусской истории» А. И. Сулакадзев использовал в своем творчестве и собственно достоверные монастырские предания («Хронограф» иеромонаха Мисаила), в том числе, и о реальном существовании града Голяд как предшественника Можая-Можайска. В «Опыте древней и новой летописи Валаамского монастыря» Сулакадзев впервые привел выписки из «древославянских проречений на пергамине IV века», как «св. Андрей от Иерусалима прошел Голяд», и про «Боянов Гимн» после победы руссов над готами с их вождем Германарихом: «Гимны Боян запел – и сотни воев, волохи пришли и та же голядь, корень от Руса их происходит. Так же как руки плечам нужны, князю нужны те мужи».

И тут же суровым голосом студенты-вожатые потребовали у меня на глазах моей футбольной команды достоверного доказательства Голяда из летописей Древней Руси. Я за словом «в карман не полез», ибо сам в мокрых плавках, а полез в велосипедную кобуру, откуда извлек переписанный мной листок из Никоновской Патриаршей летописи про град Голяд и про поход союзника князя Юрия Владимировича Долгорукого, князя Святослава Олеговича Черниговского в можайские земли времен 1147 года (в летописный год «основания Москвы» с пиром в Москве бравых союзников): «В лето 6655 велики Юрьи Суждальский собра воинство и шед взя град Новый торг, а по Мсте реце множе власти повоева, а князю Святославу Олговичу повеле Смоленские власти воевати: он же шед взя град Голяди и прочая власти повоева…».

Лаврентьевский и Воскресенский летописцы писали примерно одно и то же о «люди голядь» некоего града без его названия в событиях 6655 (1147) года; первый: «К Святославу посла Юрьи и повеле ему Смоленскик волости воевати, и шед Святослав взя люди голядь верх Поротвы…»; второй: «Святославу повелел князь Юрьи Смоленскую волость воевати. И шед Святославъ, взя Людиголядь верх Поротвы и ополонишася дружина его повелику».

«Откуда все это у тебя?» – изумились вожатые-студенты. Я с гордостью упомнил добром прадедовский сундучок с исторической подложкой. Студенты рекомендовали обратиться к книге «Истории Российской с древнейших времен» 1768 года В. Н. Татищева, первого русского историка, державшего в руках абсолютно все древнерусские летописи, в том числе и сгоревшие в Москве 1812 г. во время наполеоновского нашествия, там наверняка есть про Голяд и поход на него князя Святослава Олеговича Черниговского под 1147 год.

(Конечно, через какое-то время я найду необходимую мне ссылку о Голяде у Татищева, а именно: «Юрий Владимирович, злобясь, пошел войском на область Новгородскую. Тогда же Святославу Олеговичу велел идти разорять Смоленскую область, который пройдя вверх по Протве, взял город Голяд, в котором людей всех пленил и с тем послал Юрию известие. Потом, в самом начале 1990-х, изучая „Записки касательно русской истории“ императрицы Екатерины II, я наткнулся на аналогичные свидетельства о граде голяди Голяд под 1147 год: „Юрий предложил Святославу Олговичу, чтобы тот шел на Смоленскую область, который пошел в верх по Протве, взял Град Голяд и с тем послал князю Юрью обвестить, надеялся, что он новгородцев покорит и принудит в свою волю“».) Но сейчас было время моего исторического триумфа на глазах моей футбольной команды и вожатых-студентов, которым пора уже и честь знать, не таить данные о трагической годуновской эпохе «двух солнц и двух лун» начала 1600-х годов.

И слушала футбольная команда «сборной Можайска», фактически сборная трех улиц около Чугунного моста, вместе со своим дотошным капитаном, историком-исследователем с младых ногтей, об извержении 19 февраля 1600 года вулкана Уайнапутины в Перу, самого сильного за всю историю Южной Америки. Оно, как выяснилось потом, имело катастрофические последствия не только для этого материка, но и для Русского государства царя Бориса Годунова. Накопление в атмосфере пепла, серы, вырвавшегося из кратера Уайнапутины, стало причиной серьезных климатических изменений. Считается, что извержение даже вызвало малый ледниковый период в Московии и на многих территориях Европы и Азии. Поскольку концентрация вулканического пепла и инфернальной серы в атмосфере оказалась чрезвычайно высока, солнце не могло достаточно прогреть Землю. А вследствие этого зимы, да и весны и летние периоды 1601 и 1602 гг. были самыми холодными за шестьсот лет. Да и летом, надо заметить, тепло в Московию не пришло. Например, в июле-августе 1601 года в Москве выпал снег и замерзли реки. Это привело к великому голоду, который усугубил и без того трудную политическую и хозяйственную обстановку в Русском государстве…

Вожатые-студенты глубокомысленно покачали головой, мол, многие современные историки также считают, что голод и разбойные орды на дорогах стали главными причинами начала Смутного времени, а тут еще самозванец Лжедмитрий, «названный царевичем Дмитрием Ивановичем» и поддержанный поляками и Литвой, русскими клятвопреступниками Романовыми, Шуйскими и другими боярскими партиями. Поэтому теория того, что извержение Уайнапутины привело к великой Русской Смуте, имеет под собой вескую почву… «Хотя и опосредованную, нет доказательства четкой исторической достоверности, – пробурчал я себе под нос, чтобы малость „пощипать“ студентов историков и геологов из МГУ. – В Европе, да и в Азии почему-то Смутного времени не было. Смута свалилась на голову царя Годунова, была инспирирована боярскими партиями Романовых, Шуйских, Милославских, Голицыных…» «Отчасти ты прав, – ответили студенты. – В Европе и Азии Смуты, аналогичной той, что опрокинула Русь, не было… Только извержение Уайнапутины имело последствия и для значительной части Европы. В 1600–1602 годах из-за очень холодной погоды был потерян почти весь урожай винограда во Франции. Поэтому вино того периода было большой редкостью. Отразилось содержание пепла в атмосфере и на Азии. В Китае очень поздно зацвели персиковые деревья, а ледяные хребты (известное явление, которое получается за счет разности температур и давления, когда на дне водоема есть горячие источники) на озере Сува в Японии достигли невероятных размеров…»

«Только у нас в то время погибло, по мнению ряда историков, около двух миллионов человек… А от грандиозного извержения вулкана Уайнапутина на другом конце Земли – в перуанских Андах, 19 февраля 1600 года, после того как мощнейший взрыв разрушил его конусообразную вершину, погибло полторы тысячи человек, населявших индейские деревни в его окрестностях… Конечно, это катастрофические людские потери, но не идущие в сравнение с потерями тогдашней Москвы в 127 тысяч жителей от „вулканической зимы“, согласно свидетельству Палицына, и под два миллиона во всей Московии… Это поворотный пункт Русской истории, конец эпохи Рюриковичей и царства Годунова, Смута с самозванцами, народно-освободительная борьба против оккупантов-поляков, засевших и оголодавших в Кремле…»

Это речи студентов или мои мысли, родившиеся после изложения полученной редкой информации?…

Тогда, летом 1960 года, на берегу Протвы, в девяти километрах от моего родного Можая, где я появился на белый свет совершенно случайно (мама, выпускница МИИТа, должна была рожать меня по месту своей прописки в Быкове), в великий год Победы, меня вдруг осенило и, чего там говорить, просто пробило током потрясающей и взрывоопасной русской истории: исторические потрясения, революции и глобальные природные катаклизмы могут обойти места их первого проявления, но потом, таинственным образом преломившись в бытии, дойти до Руси-России и выбить ее из привычной природно-общественной колеи или пройти жутким катком по русскому Отечеству… Действительно, полторы тысячи погибших от инфернального вулкана в Перу и два миллиона смертей в Московии Годунова, а потом Смутное время со страшными человеческими и нравственными потерями… А потом снова возрождение, налаживание государственного существования России в конкурентном, вооруженном до зубов, агрессивном мире… И снова падение в историческую пропасть бытия, где так легко пропасть русскому человеку, и снова возрождение русского духа и неунывного русского человека для новых великих русских исторических побед…

Вожатый-очкарик, мой старый знакомый «коллега-попрыгунчик» по перовской школе, а ныне студент-умник МГУ с творческой исследовательской жилкой, глядя прямо мне в глаза из-за толстых линз, пытался соединить воедино причину похолодания из-за «инфернального» выброса вулканической серы и появления ложных «вторых солнц и лун» вследствие эффекта преломления солнечного света в частицах льда, падающего в холодной атмосфере. Почему возникает значительное похолодание? Причина похолодания – подъем в высокие слои атмосферы пепла, соединений серы. Серные массы делают земную атмосферу менее прозрачной для солнечного излучения, а также становятся зародышами конденсации многочисленных мелких капель воды, льда, собирающихся в «льдистые облака» и отражающих значительную часть солнечного света обратно в космическое пространство…

Благодаря преломлению солнечного света в частицах льда и замороженных «льдистых облаках и тучах» русские люди могли в январских небесах 1248 года наблюдать необычный природный феномен «небесного замутнения» (без всякого влияния вулканического пепла и серы), с оптическим явлением «второго, дублирующего основное светило» или «ложное солнце», которое представляет собой радужный столб света. В принципе, этот оптический феномен, без всякого влияния вулканического пепла, возникает из-за преломления солнечного света в частицах льда, падающих в атмосфере. На небе при этом наблюдается одно или несколько дополнительных изображений солнца, расположенных примерно на той же высоте над горизонтом, что и настоящее солнце в это время. А с вулканической «инфернальной» серой, вследствие того же эффекта преломления света в охлажденной льдистой массе облаков и туч, возникают «два солнца» и «две луны», как в трагические годы царствования Годунова в начале XVII века, в 1601–1603 голодных годах первого на Руси избранного «не природного царя».

Именно тогда на берегах Протвы, напротив валов крепости Царева-Борисова городка, резко продвинувшись в своих исторических изысканиях по проблеме «двух солнц» в год гибели князя Михаила Хоробрита в середине января 1248 года и в начале 1600-х с явным влиянием «инфернальной» вулканической серы, мне стало окончательно ясно, почему боярин Годунов многажды был в этом месте при закладке церкви святых страстотерпцев Бориса и Глеба в 1585 году и потом, но после своего восшествия на престол он никогда не приезжал сюда после видений «двух солнц» и «двух лун». Наверняка царь верил в свой государственный талант с опорой на природное понимание своего жертвенного предназначения для православного Отечества: недаром он возвел здесь на Протве в своей резиденции, на месте гибели юного великого князя Михаила, церковь первых русских святых, убиенных страстотерпцев Бориса и Глеба.

Наверняка он осознавал себя потомком царственного рода Рюриковича. Это уж потом Романовы начнут искажать и подчищать историю Древней Руси и православной церкви, а Годунов мог мистически осознавать себя и сыном Борисом убитого языческой Литвой великого князя Михаила Ярославича. А основав свою резиденцию, Царев-Борисов городок, близ стратегической дороги Руси Киев-Новгород, по которой прошел на Валаам апостол Андрей Первозванный, он ощущал себя призванным не только на светском, но и на церковном поприще. Потому и сумел стать не только первым избранным царем с верой в свое «природное предназначение», но и первым в истории Руси ввел патриаршество в столице, осуществил восшествие на патриарший престол мудрого совестливого иерарха Иова из опричных мест Грозного царя, который всегда был верен своему государю Борису Федоровичу.

Перед тем как читать на берегу Протвы моей футбольной аудитории историческую балладу о голяди и граде Голяде, соединив в своем сознании все концы и начала эпох гибели князя Михаила Хоробрита, царя Бориса Годунова, я поблагодарил вожатых-студентов за детальное разъяснение феномена «двух солнц» на основе эффекта преломления света – чисто оптического, как в 1248 году, так и с влиянием вулканической «инфернальной» серы в преддверии русской Смуты и страшного Смутного времени. А вожатыестуденты подарили мне на память строчки Цицерона и Раньо Неро из «Вечной книги» XVI века с присказкой, мол, наверняка об этом знал любознательный Годунов, либо в то время, когда был боярином и «правителем», строя церковь Бориса и Глеба, либо уже будучи царем, закладывая крепость Царева-Борисова городка. Итак, в одном трактате великий оратор рассказал потомкам о небесном явлении «двух солнц», которое древние люди вдруг узрели на небосклоне: «Такое мистическое зрелище шокировало тогдашних наблюдателей. Что это было, так и не выяснилось, этому явлению не нашлось объяснения, но только явление люди посчитали неким знамением – одновременно опасным и счастливым». Я знал, как применить строчки Цицерона и «Вечной книги» к Годунову, начиная чтение моей исторической баллады о голяди, Голяде, где были описаны и хождение по здешним местам апостола Андрея Первозванного, и гибель князя Михаила Хоробрита, и чудотворная святыня земли Можайской Св. Николы Меченосца и Чудотворца с природными языческими корнями…

«Языческим корням» «голядского происхождения» деревянной иконы Николы Можайского, а также глубинной тайне Никольского собора посвящена срединная часть баллады, суть проблемы сквозной исторической тайны собора в сжатой стихотворной форме выражена в строках стихов: «Зародышем и точкой роста всей композиции его ворота крепостные просто предстали. А поверх всего надвратный храм легко ворота с тем оберегом поглотил. И красно-бурой терракотой каменья стен его скрепил. Но старый храм надвратный в контур иных готических новин вписал творец…» То есть на месте деревянного храма и будущего псевдоготического каменного «масонского» Никольского собора были ворота языческого «священного места» голяди с оберегом-меченосцем.

Под 1058 и 1147 гг. мной в балладе выделен ключевой аспект зарождения Голяда-Можая и Царева-Борисова городка у перекрестья стратегических дорог Руси Юг-Север (Киев-Новгород) и Запад– Восток (Полоцк-Смоленск-Ростов-Ярославль). А далее в балладе также освещены вопросы загадочной неразрывной истории Голяда-Можая-Можайска и его легендарной святыни, деревянного образа Николы Можайского Чудотворца, трансформировавшейся из языческого оберега-меченосца племени голядь, обитавшего у перекрестья дорог. Близко к исторической правде следующее утверждение для обоснования «летописного появления» на Руси Можайска. Постепенно, начиная с «первой победы над голядью и Голядом» Изяслава Киевского в 1058 году, и после «второй победы над Голядом» Святослава Черниговского в 1147 году, название града Голяд стало заменяться речным названием Мож, Можай по названию одноименной малой речки Можайки.

Факты летописной датировки Голяда-Можая-Можайска и бытования его древнего деревянного образа Николы Можайского Меченосца и Чудотворца (неоднократно угоняемого в Литву во времена похода Витовта в XV веке и во время Смуты начала XVII века) позволяют заключить следующее. Воистину при голядях в Голяде существовал языческий деревянный защитник-меченосец града с мечом в правой руке и охраняемым градом в левой руке. Православие, победившее язычество, не захотело отказываться от доброй языческой традиции и древней «небесной легенды» о защитнике града Меченосце и обрядило его в святительские одежды Чудотворца Николая Мирликийского, оставив в его правой руке меч, а охраняемый град в левой руке заменив Державой-Храмом. «Чудным действом защищает, взявши Меч, Святой с небес и добром не попрекает, зло пресекши черных бездн. Знать, Николу-Меченосца полюбили неспроста на Руси: без крови вовсе он проводит до Христа».

Как тут не вспомнить об исторической тайне Никольского собора, выстроенного на месте священного места голядей с надвратным оберегом с мечом в руках, воплотившегося со временем в Николу Можайского Чудотворца в святительских одеждах Николая Мирликийского. А ведь Годунов, закладывая церковь святых Бориса и Глеба и свой Царев-Борисов городок на месте гибели князя Михаила Хоробрита от рук литовских язычников, потомков голяди, знал, что древние языческие обереги, сохраненные голядью в Можайской земле, трансформировавшиеся в христианскую святыню чудотворца Николая в святительских одеяниях, с мечом и градом в руках архиепископом Новгородским Макарием (бывшим игуменом Лужецкого Ферапонтова монастыря в Можайске), благословлены при приходе деревянных икон в церкви Пскова и Новгорода. Там деревянные иконы Николы Можайского, поначалу подвергавшиеся неприятию и поруганию, как языческие идолы и даже «латинские болваны», в XVI веке стали особо почитаемыми, любимыми в народе. А Годунов, судя по свидетельствам современников, был большим ревнителем православной веры, способствовал расцвету культа иконы Николы Можайского, памяти в Московском Кремле апостола Андрея…

Только во время великой русской Смуты и чудотворную икону Литва и поляки угонят к себе на запад, а крепость Царева-Борисова городка будут неоднократно осаждать иноземные войска… А потом неумолимое время и мстящая Годунову династия Романовых сделают все возможное и невозможное, чтобы разрушить Царев-Борисов городок, шатровую крепость, самую высокую колокольню в Русском государстве, да и постепенно вытравить память о деятельном государе Годунове, много сделавшем для процветания Московского царства, России…

Так вот Раньо Неро в «Вечной книге» XVI века написал, что когда на небе будет два солнца и две луны, то в этот момент на многострадальную землю приходит Антихрист. Однако в древнеиранском тексте «Авеста» говорится обратное: когда над землей воссияет свет двух солнц, то на многострадальную землю придет Великий Спаситель (Таумиан). Все это относится к первому боярину-правителю и избранному царю Борису Годунову: для некоторых он Антихрист и Государственный Преступник, так как часто этот лукавец стоял рядом с реальными преступлениями – но самолично, физически не совершал греховных преступлений, оставаясь в стороне лукавым и равнодушным наблюдателем. Для многих русских Борис Годунов мог бы остаться Великим Спасителем, сделав много на престоле и будучи Правителем страны с большой буквы и первым избранным «не природным» царем, но с природной, незамутненной исторической, мистической связью (через тот же Царев-Борисов городок на земле Можайской) со своим любимым Русским Отечеством.

Другой вопрос: какой русский государь смог бы спасти свое царство-государство в эпоху «двух солнц» и «двух лун» инфернально-серного вулканического бунта природных недр и, как следствие, великого голода и разбоя, самозванства и государственного потрясения, избежав великой русской Смуты и многолетнего Смутного времени с изменами подданных присяге царю и Отечеству? Как быть с историческими уроками падения общества в пропасть и выхода оттуда на белый свет с возрождением русского духа? Неужели все в Отечестве потом будет происходить без усвоения божеских уроков сбережения прекрасной и хрупкой народной жизни на переломе Истории?

Content

Александр Николаевич Бубенников
Годунов. Кровавый путь к трону

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29