Джеймс Болдуин

Комната Джованни. Если Бийл-стрит могла бы заговорить

Комната Джованни

Люсьену

Я человек, я страдал, я там был.

Уолт Уитмен

Часть первая

Глава первая

Я стою у окна большого дома на юге Франции и смотрю, как приближается ночь, которая приведет к самому страшному утру в моей жизни. В руке стакан, рядом бутылка. Я вижу на темной поверхности стекла свое отражение – длинное, похожее на вытянутую стрелу, светлые волосы слабо мерцают. Лицо обычное – такие лица видишь каждый день. Мои предки завоевали континент, пробиваясь сквозь несущие смерть равнины к океану, обращенному не к Европе, а к миру более древнему.

К утру я, скорее всего, напьюсь, но от этого легче не станет. В любом случае я сяду на парижский поезд. Тот же поезд, те же жаждущие комфорта и даже уважения к себе люди, устроившиеся на жестких деревянных сиденьях вагона третьего класса, и сам я буду тот же. За окном промелькнут знакомые сельские виды, позади останутся оливы, море и великолепие грозового южного неба. Мы едем на север – в туманный, дождливый Париж. Кто-нибудь предложит разделить с ним сэндвич, другой – вино, третий попросит спички. В коридоре будут толпиться люди, выглядывать из окон, просовывать голову в купе. На каждой станции призывники в мешковатой армейской форме и цветных шапочках будут открывать к нам дверь и спрашивать: «Есть место?» Мы отрицательно замотаем головами: «Нет», а когда те пойдут дальше, переглянемся с лукавой улыбкой. Два или три новобранца останутся в коридоре возле нашего купе, они будут курить вонючие армейские сигареты, орать и отпускать всякие непристойности. Напротив сядет девушка, ее очень удивит, что я с ней не заигрываю, но с появлением новобранцев она обо мне забудет. Все будет как обычно, только я буду молчаливее.

Сегодня вечером все вокруг тоже тихо. В стекле за моим отражением я вижу окрестности. Дом расположен в стороне от небольшого летнего курорта, но местечко еще пусто – сезон не открылся. Дом стоит на холме, отсюда видны городские огни и слышен шум моря. Несколько месяцев назад мы с моей подругой Геллой арендовали его из Парижа по одним только фотографиям. Геллы уже неделю здесь нет. Сейчас она плывет в открытом море обратно в Америку.

Я так и вижу ее – элегантную, возбужденную, в залитом светом салоне океанского лайнера, она слишком нервно и быстро пьет, смеется и разглядывает мужчин. Именно такой я впервые увидел ее в баре Сен-Жермен-де-Пре, она пила и разглядывала мужчин, чем мне и понравилась. Тогда я подумал, что неплохо бы закрутить с ней романчик. На этой легкомысленной ноте у нас и завязались отношения, и даже сейчас, несмотря на все случившееся, я не уверен, что хотел большего. И она, похоже, тоже. Пока не поехала в Испанию без меня и там, оказавшись в одиночестве, не задумалась: а что, если жизнь, состоящая из выпивки и разглядывания мужчин, не совсем то, что ей надо. Но поезд, как говорится, ушел. Я уже был с Джованни. А ведь перед Испанией я сделал ей предложение, она засмеялась, и я засмеялся тоже, но ее реакция возбудила меня, и я продолжал настаивать. Тогда она сказала, что ей нужно уехать и как следует подумать.

И в тот последний вечер, когда она была здесь и упаковывала вещи, в тот вечер, когда мы виделись в последний раз, я сказал, что какое-то время любил ее, и сам заставил себя в это поверить. Хотя не знаю, любил ли я ее. Конечно, я помнил ночи, полные чистоты и доверия, каких никогда больше не будет. Именно это придавало особую прелесть нашим ночам, они словно находились вне времени – не связанные ни с прошлым, ни с настоящим, ни с будущим. И к моей жизни как бы не имели особого отношения. Все это разворачивалось под чужим небом, без чужих глаз и неприятных последствий. Но именно эти обстоятельства играли против нас – полная свобода тяготит. Думаю, я предложил ей руку и сердце, чтобы встать наконец на якорь. А она по той же причине решила в Испании, что хочет за меня замуж. Однако люди, к несчастью, не могут сами выбирать, где им бросить якорь. Они не могут выбирать ни любовников, ни друзей, как не могут выбирать родителей. Всех дает и забирает сама Жизнь, и очень трудно в нужное время сказать ей «да».

Говоря Гелле, что любил ее, я думал о том времени, когда любовная интрижка мало что для меня значила. Но потом со мной случилось нечто ужасное, непоправимое. После той ночи и наступившего затем утра я понял: неважно, сколько постелей я сменю вплоть до самой последней, у меня никогда больше не будет прежних легкомысленных, пикантных интрижек, которые, если вдуматься, просто замаскированная мастурбация. Люди – сложные существа, к ним нельзя относиться пренебрежительно. Да и я слишком сложен, поэтому мне нельзя доверять. Иначе я не оказался бы этой ночью в доме один. Гелла не плыла бы в открытом море. И Джованни не ждала бы на рассвете гильотина.

Среди всей лжи, в которой я жил и с которой мирился, я раскаиваюсь в одной – несмотря на то, что она сослужила мне добрую службу. Я солгал Джованни, будто никогда прежде не спал с мужчиной, но он мне так и не поверил. На самом деле такое один раз было. Тогда я решил, что это не повторится. И теперь мне видится фантастическая картина, как я бегу упорно и быстро, даже пересекаю океан, и все для того, чтобы вновь оказаться перед тем же бульдогом на заднем дворе, только за это время двор стал меньше, а бульдог вырос.

Я много лет не вспоминал этого юнца по имени Джоуи, но сегодня ночью он стоит предо мною, как живой. Это произошло несколько лет назад. Я был еще подростком, Джоуи – примерно моего же возраста. Хороший мальчик – подвижный, смуглый и смешливый. Какое-то время он был моим лучшим другом. Позже сама мысль о том, что такой человек мог им быть, стала свидетельством моей некой глубинной порочности. И я постарался его забыть. Но сегодня он снова отчетливо предстал у меня перед глазами.

Стояло лето; школьных занятий не было. Родители Джоуи куда-то уехали на уик-энд, и я проводил время в его доме близ Кони-Айленда в Бруклине. В те дни мы тоже жили в Бруклине, только в районе получше. Помнится, мы подолгу нежились на пляже, плавали, разглядывали проходивших мимо полуголых девчонок, свистели им вслед и смеялись. Не сомневаюсь: если бы кто-то из них отозвался, мы провалились бы под землю от ужаса и стыда. Но девушки, несомненно, это понимали – хотя бы по нашей манере заигрывать – и не обращали на нас никакого внимания. Когда солнце стало клониться к закату, мы, натянув штаны поверх мокрых плавок, пошли по дощатому настилу к дому.

Думаю, все началось в ду́ше. Когда мы валяли дурака в этом маленьком, наполненном паром помещении, хлеща друг друга мокрыми полотенцами, я испытал новое для меня чувство, каким-то непонятным, таинственным образом связанное с Джоуи. Помню, я неохотно одевался, объясняя свою медлительность жарой. Кое-как напялив на себя одежду, мы залезли в холодильник и стали что-то есть, запивая еду изрядным количеством пива. Потом, надо думать, отправились в кино. Иначе чем объяснить то, что мы оказались на улице? Помню, мы шли по темному, душному Бруклину, и тротуары и стены источали жар такой силы, что он мог сбить человека с ног. На ступеньках домов, казалось, расселось все взрослое население – вульгарно одетые и неопрятные родители с многочисленными детьми, которые играли рядом на тротуаре, плескались в сточной канаве или лазили по пожарным лестницам. Мы проходили мимо; я обнимал друга за плечи, гордый тем, что был на полголовы выше. Джоуи отпускал грязные шуточки, и мы весело смеялись. Странно, что только сегодня ночью, впервые за долгое время я вспомнил, как хорошо было тогда и как сильно мне нравился Джоуи.

Когда мы возвращались домой, на улицах было тихо, мы тоже притихли. И в квартире вели себя спокойно – сон буквально валил нас с ног, мы быстро разделись и легли в комнате Джоуи. Помню, я мгновенно заснул, но вскоре меня разбудил свет. Джоуи яростно тряс подушку.

– Что с тобой?

– Кажется, меня укусил клоп.

– Ну ты и неженка. У вас что, клопы водятся?

– По-моему, один меня укусил.

– А тебя раньше кусали клопы?

– Нет.

– Ладно. Давай спать, тебе приснилось.

Джоуи смотрел на меня с открытым ртом, глаза его расширились. Он словно только что понял, что подле него лежит настоящий знаток по части клопов. Я рассмеялся и ухватил его за голову, как тысячу раз делал до этого в игре или когда он изводил меня. Но в этот раз, когда я к нему прикоснулся, что-то будто щелкнуло в нас обоих, отчего обычное прикосновение стало чем-то неизведанным и новым. Джоуи не оттолкнул меня, как обычно, а покорно положил голову мне на грудь. И тут я почувствовал, как мое сердце заколотилось со страшной силой, Джоуи весь задрожал, а свет в комнате стал необычно ярким и резал глаза. Я хотел отодвинуться и пошутить, но Джоуи лепетал что-то бессвязное, и я наклонился, чтобы расслышать слова. В этот момент он поднял голову, и мы как бы невзначай поцеловались. Первый раз в жизни я ощутил тело другого человека, его особенный запах. Наши руки сплелись в объятие. Казалось, в моих руках трепещет редкая, измученная, почти умирающая птица, которую мне чудом удалось поймать. Я был страшно испуган – думаю, он тоже, и мы оба закрыли глаза. То, что я так ясно, с пронзительной болью вспоминаю сегодня ту ночь, говорит о том, что я ни на мгновение ее не забывал. Я и сейчас ощущаю слабый отблеск охватившего меня тогда мучительного желания, неутолимую жажду, дрожь во всем теле и нежность – такую острую, что, казалось, вот-вот разорвется сердце. Но эта невероятная, невыносимая боль рождала радость, и этой ночью мы подарили ее друг другу. Мне казалось, и жизни не хватит, чтоб до конца насладиться любовью Джоуи.

Но жизнь коротка, и она закончилась с наступлением утра. Когда я проснулся, Джоуи еще спал, он свернулся клубочком, как ребенок, и лежал на боку лицом ко мне. Он и выглядел, как ребенок, – рот приоткрыт, щеки разрумянились, несколько черных кудряшек разметалось по подушке, другие прикрывали влажный круглый лоб, длинные ресницы поблескивали на солнце. Мы оба лежали голыми – простыня запуталась в наших ногах. Никогда не видел я ничего прекраснее смуглого, слегка тронутого испариной тела Джоуи. Я хотел было дотронуться до него, разбудить, но что-то остановило меня. Мне вдруг стало страшно. Он лежал такой невинный, такой доверчивый и открытый, такой маленький в сравнении со мной, что собственное тело показалось мне большим и грубым, а нарастающее желание – чудовищным. Но не только это испугало меня. Я вдруг осознал, что Джоуи – тоже мальчик, увидел его сильные бедра, плечи и слегка сжатые кулаки. Меня испугала таящаяся в этом теле мощь, притягательность и тайна. Оно словно влекло в темную пещеру, где меня будут долго мучить, пока я не сойду с ума и не утрачу полностью мужественность. И все-таки мне хотелось познать тайну этого тела, испытать его силу и то наслаждение, какое оно обещало. Я покрылся холодным потом. Мне стало стыдно. Даже беспорядочно смятое белье свидетельствовало о пороке. Что подумает мать Джоуи, когда увидит простыни? Потом я вспомнил своего отца, у которого не было никого, кроме меня, мать умерла, когда я был совсем маленький. Теперь черная дыра разверзлась уже в моем мозгу, в ней закружились разные слухи, домыслы, какие-то полузабытые рассказы, где-то подслушанные, не до конца понятые, полные бранных, грязных слов. Неужели это мое будущее? Какой кошмар! Мне хотелось плакать от стыда и ужаса, от непонимания, как такое могло случиться со мной, как такое желание могло зародиться во мне? И тогда я принял решение. Я вылез из кровати, принял душ, оделся, и, когда Джоуи проснулся, завтрак уже был готов.

Я ничего не сказал ему о своем решении – боялся, что это пошатнет мою волю. Завтракать я не стал, только выпил кофе и под каким-то предлогом ушел домой. Джоуи я этими уловками не обманул: все было шито белыми нитками, но он не знал, как удержать меня, хотя ему и надо было всего-то протестовать и настаивать. Больше я не заходил к нему, а ведь прежде мы виделись каждый день. Он тоже не появлялся. Приди он ко мне, я был бы счастлив, но после моего внезапного ухода, похожего на прощание, между нами образовался разлом, который никто из нас не мог преодолеть. Когда в конце лета я случайно встретил его на улице, то соврал о некой девушке, с какой якобы встречаюсь, а с началом занятий связался с дурной компанией из парней старше меня и отвратительно вел себя по отношению к Джоуи. И чем грустнее он был, тем грубее становился я. Потом его семья куда-то переехала, он ушел из школы, и я никогда его больше не видел.

Возможно, тем летом я впервые осознал, насколько одинок, тогда же и началось мое бегство от одиночества, которое в результате и привело меня к этому темному окну.

И все же, когда начинаешь отыскивать тот решающий, определяющий всю твою жизнь момент, который все изменил, то непременно, испытывая огромные мучения, запутываешься в лабиринте из ложных сигналов и захлопывающихся перед твоим носом дверей. Мое бегство наверняка началось тем летом, однако остается неясным, в чем скрывается зародыш той дилеммы, которая привела меня тем летом к бегству. Разгадка где-то рядом – в отражении на стекле, я всматриваюсь в него, а за окном сгущается тьма. Она заперта в одной комнате со мной, так всегда было, и так всегда будет, и так же непостижима для меня, как и неясные холмы за окном.

Как я уже говорил, мы жили в Бруклине, а до этого – в Сан-Франциско, где я родился и где похоронена моя мать. Потом на какое-то время осели в Сиэтле, затем переехали в Нью-Йорк. Для меня Нью-Йорк – это Манхэттен. Из Бруклина мы позднее перебрались обратно в Нью-Йорк, а ко времени моего приезда во Францию отец с новой женой обосновался в Коннектикуте. Тогда я уже давно жил самостоятельно, снимая жилье в восточной части города.

Детские и отроческие годы я провел с отцом и его незамужней сестрой. Мать упокоилась на кладбище, когда мне было пять лет. Я почти не помню ее лица, но она часто являлась мне в кошмарных сновидениях – провалившиеся, изъеденные червями глаза, волосы – железная проволока, ломкая, как сухие ветки; она силилась прижать меня к своему телу, настолько сгнившему, что оно на глазах рассыпалось. Я отбивался и кричал, пока тлен не расступался, открывая ужасную брешь, готовую проглотить меня целиком. На мой крик в комнату вбегал испуганный отец или тетка, они спрашивали, что напугало меня, но я никогда не рассказывал этот сон, боясь оскорбить признанием мать. Я говорил, что мне приснилось кладбище. Они решили, что на мою психику сильно подействовала смерть матери, и, наверное, подумали, что я тоскую по ней. Может, так и было, но в таком случае тоска до сих пор не покидает меня.

Отец и тетка плохо ладили между собой, и я безотчетно чувствовал, что их взаимная неприязнь как-то связана с моей покойной матерью. Помнится, когда я был маленький, фотография матери стояла на каминной полке в просторной гостиной нашего дома в Сан-Франциско и словно царила надо всей комнатой. Казалось, фотография показывала, что витающий дух матери – настоящий хозяин в доме. В этой комнате, где мне всегда было не по себе, в дальнем углу таились тени, а отец любил сидеть в кресле, залитый льющимся из торшера золотистым светом. Он читал газету, скрывавшую его от меня, а я, отчаянно пытавшийся привлечь его внимание, иногда так докучал ему, что все заканчивалось тем, что меня выволакивали из комнаты в слезах. А еще я помню, как он сидел, наклонившись вперед, подперев голову руками, и задумчиво смотрел в большое окно, затянутое ночной мглой. Мысль, о чем он думает, не давала мне покоя. Насколько я помню, он всегда носил серые безрукавки, слегка ослабленные галстуки; непослушные волосы соломенного цвета падали на квадратное румяное лицо. Отец был одним из тех смешливых людей, которых трудно вывести из себя, и потому редкие вспышки его гнева были особенно страшны; казалось, они вырываются из какой-то потаенной расщелины, подобно пламени, и могут спалить все вокруг до основания.

Сестра Эллен, чуть старше и смуглее отца, чья фигура понемногу теряла былую стройность, злоупотребляла нарядами и косметикой и любила драгоценные побрякушки, которые звенели и поблескивали на свету, когда она сидела на диване с книжкой в руках. Читала она много – не пропускала ни одной новинки – и часто ходила в кино. В остальное время она вязала. Так и вижу ее если не с книгой, то с огромной сумкой, из которой угрожающе торчат вязальные спицы, а иногда и с тем, и с другим. Не знаю, что именно она вязала, хотя, возможно, и связала что-то для отца или для меня. Я этого не помню, как не помню, какие она читала книги. Не исключено, что все эти годы она читала одну и ту же книгу или вязала один и тот же шарф, или свитер, или еще бог знает что. Иногда они с отцом играли в карты, что, правда, случалось редко, иногда беседовали, дружески подшучивая друг над другом, а вот это уже было опасно. Такое подтрунивание обычно перерастало в ссору. Бывали у нас и вечеринки, и мне иногда разрешали посмотреть, как гости пьют коктейли. В роли хозяина отец был исключительно хорош – по-юношески веселый, он обходил гостей с бокалом в руке, подливал вина, заливисто смеялся, по-братски общаясь с мужчинами и флиртуя с женщинами. Нет, скорее не флиртуя, а красуясь перед ними, как петух. Эллен всегда следила за ним, словно боялась, что он совершит нечто ужасное, следила и за женщинами. Сама тоже кокетничала с мужчинами, но делала это как-то неженственно и нервно. Одета она была в стиле, который называют «вырви глаз» – платье кричащего цвета, как правило, слишком облегающее или просто не по возрасту, кроваво-красные губы. Бокал, который она держала в руках, казалось, мог в любой момент упасть и разлететься на тысячу мельчайших осколков. Ее голос непрерывно резал слух – словно бритвой водили по стеклу. В такие минуты я ее очень боялся.

Но что бы ни творилось в этой комнате, мама на все взирала сверху. Из рамки за происходящим следила бледная белокурая женщина, хрупкая, темноглазая, с тонкими бровями и нервным, красивым ртом. Но что-то еле уловимое в разрезе глаз и открытом взгляде, в слегка насмешливой, понимающей улыбке заставляло предположить, что за внешней хрупкостью таится сила – столь же твердая и неукротимая, как отцовский гнев, и такая же опасная. Отец редко говорил о маме, а когда это случалось, лицо его таинственным образом преображалось, становясь непроницаемым. Он говорил о ней только как о моей матери, но, думаю, одновременно говорил и о своей тоже. Эллен часто рассказывала о маме, о том, какой замечательной женщиной она была, и тем самым заставляла меня испытывать неловкость: я чувствовал, что недостоин такой матери.

Спустя годы, став взрослым, я пытался разузнать у отца больше о маме. К этому времени Эллен уже умерла, и отец собирался жениться во второй раз. Теперь он говорил о матери в тех же выражениях, что и Эллен раньше. Возможно, на самом деле он говорил об Эллен.

Однажды, когда мне было лет тринадцать, отец и тетка крепко повздорили. Ссорились они часто, а эта перебранка мне запомнилась, возможно, потому, что возникла она из-за меня.

Я спал наверху в своей комнате. Было довольно поздно. Неожиданно меня разбудили шаги отца под моим окном. Звук шагов был необычный, походка неровная. Помнится, тогда я испытал недовольство и глубокую грусть. Мне приходилось много раз видеть отца пьяным, но никогда прежде я не переживал ничего подобного: в состоянии подпития отец мог быть обворожительным. Однако в этот раз я интуитивно почувствовал, что случилось нечто предосудительное, к чему можно относиться с презрением.

Я слышал, как он вошел. Затем раздался голос Эллен.

– Ты что, еще не легла? – спросил отец. Пытаясь избежать сцены, он старался быть любезным, но его выдавал голос – напряженный, без нотки теплоты.

– Должен хоть кто-то напомнить, что у тебя есть сын, – холодно произнесла Эллен.

– А что плохого я сделал сыну? – Чувствовалось, что отец хочет еще что-то добавить, может, даже грубое, но он сдержался и только сказал с пьяным, безнадежным смирением: – О чем ты, Эллен?

– Неужели ты и правда думаешь, – начала она, и я подумал, что тетка наверняка стоит, прямая и невозмутимая, посреди комнаты со сложенными на груди руками, – что можешь служить примером? – Отец промолчал, и тетка продолжила: – А ведь он взрослеет, знаешь ли. – И презрительно добавила: – Чего не скажешь о тебе.

– Иди спать, Эллен, – устало проговорил отец.

Раз уж они говорят обо мне, подумал я, стоит спуститься и сказать Эллен, что мы с отцом сами разберемся в наших делах без посторонней помощи. Возможно, – как это ни странно – я чувствовал, что своими словами она наносит обиду и мне. Ведь я никогда и слова плохого не сказал об отце.

Я слышал, как отец тяжелыми, нетвердыми шагами направился к лестнице.

– Не думай, будто мне неизвестно, где ты был, – сказала Эллен.

– Просто выпил с друзьями, – спокойно произнес отец, – а сейчас хотел бы немного поспать. У тебя есть возражения?

– Ты был с этой девкой Беатрисой, – не унималась тетка. – Ты всегда у нее торчишь, туда и денежки уплывают вместе с твоим достоинством и самоуважением.

Эллен все-таки вывела отца из себя. Он так разозлился, что даже стал запинаться.

– Если ты думаешь… думаешь, что я-я буду стоять… стоять здесь и обсуждать с тобой мою личную жизнь… жизнь, если думаешь, что я буду обсуждать… обсуждать ее с тобой, значит, ты… ты выжила из ума.

– Да плевала я на тебя, – возразила Эллен. – Живи, как хочешь. Я волнуюсь вовсе не из-за этого. Просто ты единственный, к кому прислушивается Дэвид. Я для него не авторитет. Матери у него нет. Он слушает меня, только чтоб тебе угодить. И ты думаешь, что подаешь хороший пример Дэвиду, являясь домой в таком состоянии. И не обманывай себя, – прибавила она голосом, кипящим от ярости, – не думай, будто он не знает, откуда ты приходишь, и не догадывается о твоих связях с женщинами!

Тут она ошибалась. Я ни о чем не догадывался, а может, просто об этом не думал. Но с того вечера все мои мысли были заняты этими женщинами. Я вглядывался в каждое женское лицо, задаваясь вопросом: а может, у отца и с ней что-то «было», как выражалась Эллен.

– Думаю, у Дэвида нет таких грязных мыслей, как у тебя, – сказал отец.

Тишина, которая воцарилась, когда отец поднимался по лестнице, напугала меня. Такого страха я раньше не испытывал. О чем каждый из них думает, хотелось мне знать. Как они выглядят? И какими я увижу их за завтраком?

– И послушай меня, – произнес отец на полпути голосом, вызвавшим у меня новый прилив страха. – Я хочу только одного – чтобы Дэвид вырос мужчиной. И когда я говорю это, Эллен, я не имею в виду проповедника в воскресной школе.

– Мужчина – это не только самец, – отрезала Эллен. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – немного помолчав, ответил отец.

И я услышал, как он нетвердой походкой прошел мимо моей двери.

С этой ночи я с непостижимым и беспощадным максимализмом молодости стал презирать отца и ненавидеть тетку. Трудно объяснить – почему. Я этого не знаю. Но пророчествам Эллен суждено было сбыться. Она говорила, что придет время, когда никто и ничто не сможет со мной совладать. И такое время действительно пришло.

Все началось после истории с Джоуи. Случившееся настолько потрясло меня, что я ощетинился, стал грубым и замкнулся в себе. Я не мог обсуждать ту ночь ни с кем, гнал мысли даже от себя, и хотя я никогда не думал о том случае, он тем не менее оставался где-то в подсознании – тихий и жуткий, как разложившийся труп. Он видоизменялся, но в любом состоянии отравлял мое сознание. Скоро и я стал приходить домой, еле держась на ногах, и меня встречала все та же Эллен, с которой мы теперь постоянно ссорились.

Отец, казалось, не придавал большого значения изменениям во мне, считая это естественным для переходного возраста. Однако за шутливой бравадой скрывались растерянность и страх. Возможно, отец думал, что с возрастом я стану ближе к нему, но теперь, когда он предпринимал попытки узнать, кто я и чем живу, я все больше от него отдалялся. Мне не хотелось раскрываться перед ним. И перед остальными тоже. Я прошел и через то, через что неизбежно проходят все молодые люди, – я стал осуждать отца. И сама жестокость осуждения, разбивавшая мне сердце, говорила (хотя тогда я не мог этого понять) о том, как сильно я любил его раньше, и о том, что теперь эта любовь умирала вместе с моей невинностью.

Бедный отец был сбит с толку и напуган. Он не мог поверить, что между нами выросла стена, и не только потому, что не представлял, как можно исправить положение, но и потому, что тогда ему пришлось бы признать, что на каком-то этапе он упустил меня, недоглядел, не выполнил какую-то важную задачу. Но так как ни он, ни я не представляли, на каком этапе была допущена роковая ошибка, и теперь по молчаливому согласию выступали единым фронтом против Эллен, нам ничего не оставалось, как демонстрировать подчеркнутую сердечность по отношению друг к другу. Мы не вели себя, как отец и сын, – отец любил называть нас друзьями. Может, он и правда в это верил, но я – никогда. Мне нужен был не еще один дружок – мне нужен был отец. Меня изнуряли и пугали так называемые мужские разговоры. Отцу нельзя раскрываться в таких делах перед сыном. Мне не хотелось узнавать – по крайней мере, от него, – что он такой же слабый и ранимый, как я. От этого знания не крепли ни мои сыновьи, ни дружеские чувства – казалось, я подглядываю за ним в замочную скважину, и это пугало меня. Отец считал, что мы похожи. А я даже думать об этом не хотел, как не хотел такой же, как у него, судьбы, и боялся, что со временем мозг мой станет таким же вялым, инертным, медленно угасающим. Отец стремился сократить между нами разрыв, хотел, чтобы мы были на равных. Мне же, напротив, хотелось сохранить эту спасительную дистанцию между отцом и сыном – только тогда я смог бы его любить.

Однажды вечером, возвращаясь в компании дружков с загородной вечеринки, я, будучи пьяным, разбил вдребезги машину. Вина была целиком моя. Я был так сильно пьян, что ходил-то с трудом, как уж тут было садиться за руль? Приятели этого не знали, так как я из тех людей, которые кажутся трезвыми, даже когда еле на ногах стоят. На прямом и ровном отрезке шоссе что-то вдруг переклинило у меня в мозгу, и машина потеряла управление. Неожиданно из кромешной тьмы на меня вынырнул белый телеграфный столб. Я услышал крики, тяжелый, мощный удар, после которого меня ослепил алый, яркий, как солнце, свет и я погрузился в абсолютную темноту.

Понемногу приходить в себя я стал по дороге в больницу. Смутно помню какие-то двигающиеся фигуры и голоса – все в отдалении, они словно не имели никакого отношения ко мне. Полностью очнувшись, я подумал, что нахожусь на северном полюсе – белый потолок, белые стены и обледенелое, словно нависшее надо мной окно. Должно быть, я попытался подняться, потому что, помнится, в голове у меня страшно зашумело, что-то тяжелое навалилось на грудь, и надо мной появилось огромное лицо. Эта тяжесть, это лицо толкали меня вниз. «Мама!» – закричал я и снова провалился в темноту.

Когда я окончательно пришел в себя, рядом с кроватью стоял отец. Перед глазами все плыло, я еще никого не видел, но каким-то шестым чувством знал о его присутствии и осторожно повернул голову. Увидев, что я открыл глаза, отец тихо приблизился к кровати, показав жестом, чтобы я не двигался. Он выглядел очень старым, и мне захотелось плакать. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга.

– Как ты себя чувствуешь? – наконец прошептал он.

Попытавшись ответить, я почувствовал боль, и это испугало меня. Увидев испуг в моих глазах, отец поспешил успокоить меня, слова его звучали тихо, но была в них странная, пронизанная страданием сила:

– Не волнуйся, Дэвид. У тебя все будет хорошо. Все будет хорошо.

Я по-прежнему не мог произнести ни слова – просто смотрел на отца.

– Вам, ребята, еще повезло, – сказал он, выдавливая из себя улыбку. – Тебе досталось больше других.

– Я был пьяный, – произнес наконец я. Мне захотелось все ему рассказать, но говорить было невероятно больно.

– Разве ты не знал, – заговорил отец с видом крайнего недоумения – ведь в таких вещах он понимал толк, – что пьяному нельзя садиться за руль? Конечно, знал, – строго произнес он и поджал губы. – Ведь вы все могли погибнуть. – Голос отца дрогнул.

– Прости, – неожиданно вырвалось у меня. – Прости. – Я не знал, как ему объяснить, за что именно я прошу прощения.

– Да что уж. Только в другой раз будь осторожнее. – Все это время отец мял в руках носовой платок, потом расправил его и вытер мне лоб. – Ты все, что у меня есть, – проговорил он с жалкой улыбкой. – Будь осторожнее.

– Папа, – сказал я и заплакал. Плакать было еще больнее, чем говорить, но я уже не мог остановиться.

И тут лицо отца изменилось. Оно стало одновременно очень старым и невероятно, по-юношески молодым. Меня вдруг как громом поразило: мой отец страдал из-за меня, и сейчас тоже страдает.

– Не плачь, – сказал он. – Не плачь. – И все тер мой лоб этим нелепым носовым платком, словно тот обладал некой целительной силой. – Теперь нет повода плакать. Все будет хорошо. – А у самого слезы стояли в глазах. – У нас с тобой ведь все хорошо? Я не виноват, правда? – Рука с платком опустилась ниже, он уже водил платком по лицу, и мне было трудно дышать.

– Мы напились. Чертовски напились. – Хоть какое-то объяснение.

– Твоя тетя Эллен обвиняет во всем меня. Говорит, что я неправильно тебя воспитал. – Слава богу, отец убрал наконец этот проклятый платок и медленно расправил плечи. – Ты ведь не сердишься на меня? Скажи как есть.

Слезы высыхали на моем лице, дышать стало легче.

– Не сержусь, – ответил я. – Честное слово, не сержусь.

– Я старался, – продолжал отец. – Правда старался. – Я взглянул на него, и он наконец улыбнулся. – Ты пока здесь полежи – когда разрешат, сразу заберем тебя домой. Там, пока будешь приходить в себя, обо всем поговорим – чем тебе заняться, когда встанешь на ноги. Идет?

– Идет, – ответил я, в глубине души понимая, что только сейчас мы говорим откровенно. Не было такого в прошлом, не будет и впредь. Дома он пытался завести со мной разговор о будущем, но я для себя уже все решил. В колледж я не пойду и оставаться жить с ним и Эллен не буду. Обставил я все так хитро, что отец поверил, будто только благодаря его советам и правильному воспитанию я нашел работу и стал жить самостоятельно. Как только я ушел из дома, наши отношения мгновенно наладились. У отца не было повода думать, что я вычеркнул его из своей жизни, потому что я каждый раз говорил то, что он хотел слышать. У нас были замечательные отношения: он верил, что я живу как надо, а я и сам отчаянно хотел в это верить.

Ведь я принадлежу – или принадлежал – к тому типу людей, которые гордятся своей силой воли, способностью принимать и воплощать в жизнь решения. Однако это похвальное качество, как и многие остальные, весьма сомнительное. Люди, убежденные в том, что обладают сильной волей и способны сами управлять судьбой, по сути, сами себя обманывают. Их решения и не решения вовсе (настоящее решение принимаешь с робостью, понимая, что его исполнение зависит от множества обстоятельств), а сложная система отговорок, увиливания, иллюзий, позволяющая видеть себя и мир не реальными, а придуманными. Именно таким было решение, принятое мною в постели Джоуи. Тогда я решил, что в моей жизни не будет ничего, чего бы я боялся или стыдился. И мне это в основном удавалось – я не копался в себе и не уделял особого внимания окружающему миру, живя в постоянном движении и суете. Конечно, и постоянное движение не может уберечь от неожиданных, загадочных падений – вроде воздушных ям у самолетов. А их у меня хватало – пьяных, омерзительных, а одно, самое страшное, я пережил в армии. У нас был один педик, которого судили военным трибуналом. Приговор привел меня в ужас, сходный с тем, что я иногда испытывал, заглядывая в себя. Теперь видел его в глазах этого несчастного.

В конце концов меня охватила апатия, причины которой я не понимал. Просто я устал от суеты, реки разливанной алкоголя, устал от тупых, задиристых, веселых, но абсолютно пустых приятелей и безрассудных, отчаявшихся женщин, устал от бессмысленной, безрадостной работы, которая кормила меня в прямом, грубом смысле – и не больше. Может, как говорят у нас в Америке, я хотел отыскать себя. Интересное выражение, не часто встречающееся, насколько мне известно, в других языках. Понимать его надо не буквально, оно, скорее говорит, что не все в твоей жизни сложилось так, как надо. Думаю, если бы мне намекнули, что в поисках «себя» я найду того «себя», от кого так долго старался убежать, я предпочел бы остаться дома. Однако, мне кажется, в глубине сердца я понимал это и тогда, когда садился на пароход, идущий во Францию.

Глава вторая

Я познакомился с Джованни на втором году жизни в Париже, когда сидел без гроша. Утром того дня меня выставили из гостиницы. Я не так уж много задолжал – что-то около шести тысяч франков, но в парижских гостиницах хорошо знают запах бедности и делают то, что делает каждый, почуяв плохой запах, – стараются поскорей от него избавиться.

Принадлежавшие мне деньги отец держал на своем счете и неохотно с ними расставался: он хотел, чтобы я вернулся домой. В родные пенаты, как говорится, но каждый раз, когда я это слышал, мне представлялся мутный илистый слой на дне заросшего пруда. В Париже тогда у меня было не много знакомых, а Гелла уехала в Испанию. Большинство известных мне парижан принадлежали к так называемой le milieu[1], они были бы рады заполучить меня, но я упорно доказывал им и себе, что я не их поля ягода. При этом проводил много времени среди них, демонстрируя терпимость. Конечно, я написал друзьям в Штаты о своих денежных затруднениях, но Атлантический океан глубок и широк, и деньгам не так просто его пере- плыть.

Короче говоря, я сидел в кафе на бульваре над чашкой уже остывшего кофе и листал записную книжку, раздумывая, кому бы позвонить. В результате набрал номер старого знакомого, пожилого американского бизнесмена, бельгийца по происхождению, по имени Жак. Он всегда при встрече просил звонить. У Жака была большая, удобная квартира, много выпивки и денег. Как я и думал, он очень удивился моему звонку, и потому, потеряв от неожиданности бдительность, пригласил меня на ужин. Возможно, положив трубку, он с проклятиями ухватился за бумажник, но было уже поздно. Жак не плохой человек. Пусть он дурак и трус, но почти каждый из нас или дурак, или трус, а в большинстве – и то и другое. Мне он даже чем-то нравился. Жак был глуповат и очень одинок. Теперь я понимаю, что презирал его, оттого что презирал самого себя. Он мог быть невероятно щедрым, но мог быть и отвратительно скупым. Ему хотелось казаться «своим парнем», однако он никому не доверял. Чтобы как-то это компенсировать, он сорил деньгами, и этим пользовались все, кому не лень. Прилив щедрости кончался тем, что он плотно застегивал бумажник, запирался в квартире и предавался жалости к себе – единственное, что хорошо ему удавалось. Думаю, именно он и его огромные апартаменты, обещания, данные с благими намерениями, виски, марихуана, оргии помогли убить Джованни. Так, возможно, и было. Впрочем, мои руки не меньше запачканы кровью.

Кстати, я встретил Жака сразу после вынесенного Джованни приговора. Он сидел, укутавшись в теплое пальто, на веранде кафе и пил vin chaud[2]. Никого больше на веранде не было. Когда я проходил мимо, он подозвал меня.

Жак плохо выглядел – лицо воспаленное, глаза за стеклами очков выглядели как глаза умирающего, мучительно жаждущего спасения.

– Ты слышал о Джованни? – прошептал он, когда я подошел.

Я кивнул. Зимнее солнце ярко светило, и я почувствовал себя таким же холодным и далеким, как солнце.

– Это ужасно, ужасно, – простонал Жак. – Просто ужасно.

– Да, – согласился я. Больше сказать мне было нечего.

– Я все думаю, почему он это сделал? – продолжал Жак. – Почему не обратился за помощью к друзьям? – Он посмотрел на меня. Мы оба знали, что последний раз, когда Джованни попросил у него денег, Жак ему отказал. Я промолчал. – Говорят, он начал курить опиум, – сказал Жак. – На это нужны деньги. Ты слышал об этом?

Да, я слышал. Это была версия журналистов, и у меня были основания в нее верить: я помнил, в каком отчаянии был Джованни, как тот ужас, что с ним творился, затягивал его в какую-то бездонную пропасть. «Я хочу убежать, – говорил он мне. – Je veux m’evader[3] с этим грязным миром, с этим грязным телом. И грязной любви тоже не хочу».

Жак ждал от меня ответа. Я смотрел на улицу и думал о Джованни: как понять, что его никогда больше не будет.

– Надеюсь, моей вины тут нет, – произнес наконец Жак. – Да, я не дал ему денег. Но знай я, что произойдет, – отдал бы все, что у меня есть.

Но мы оба понимали, что это ложь.

– А вы с ним… Вы были счастливы? – спросил Жак.

– Нет, – ответил я и поднялся. – Лучше бы ему не уезжать из своей деревушки в Италии, выращивать оливы, завести кучу ребятишек и поколачивать жену. Он любил петь, – вдруг вспомнил я, – так и прожил бы жизнь, распевая песни, и умер бы в собственной постели.

И тут Жак сказал то, что меня удивило. Если покопаться, в людях полно сюрпризов – даже для них самих.

– Никому не дано остаться в садах Эдема, – сказал он. – Интересно, почему?

Я ничего не ответил, попрощался и ушел. Гелла давно вернулась из Испании, мы договорились снять этот дом, и я как раз шел к ней на встречу.

С тех пор слова Жака не шли у меня из головы. Вопрос банальный, но вся трудность в том, что и сама жизнь – весьма банальная штука. Ведь каждый идет по одной и той же темной дороге, и когда вдали вдруг начинает брезжить свет, дорога внезапно уходит в сторону, становясь коварной и мрачной. Да, это правда – никому не суждено задержаться в райских садах. Рай Жака – это, конечно, не рай Джованни. В раю Жака обязательно присутствуют молодые футболисты, а в раю Джованни – нежные девственницы, но разница небольшая. Не знаю – может, у каждого и есть свой рай, но у врат рая его сначала ждет встреча с пламенным мечом[4]. По сути, жизнь предлагает жесткую альтернативу – помнить о рае или позабыть о нем. Другими словами – она или дает мужество помнить, или дает мужество другого рода – забыть. Тот же, кто обладает и тем и другим, – герой. Люди, помнящие о рае, сходят с ума от боли, которую им причиняет утрата невинности; люди, забывшие о нем, сходят с ума по другой причине – из-за отторжения страдания и ненависти к чистоте. Так что, по большому счету, человечество состоит из двух типов сумасшедших – кто помнит и кто забыл. Героев мало.

Жак не пригласил меня ужинать домой – у него уволился повар. С поварами у него всегда не ладилось, они быстро сбегали. Он выискивал этих парней в провинции и брал к себе поварами, но, освоившись в столице, они приходили к выводу, что здесь можно найти занятие получше стряпни. В конце концов они возвращались домой, если только не оказывались на улице, или в тюрьме, или в Индокитае.

Я встретился с ним в уютном ресторанчике на улице Гренель, и не успели мы покончить с аперитивом, как он уже пообещал одолжить мне десять тысяч франков. Жак был в отличном настроении, я – по понятным причинам – тоже, а это означало, что под конец мы завалимся в его любимый бар – шумный, битком набитый, плохо освещенный подвальчик с сомнительной – ну, может, не столько с сомнительной, сколько с вызывающей – репутацией. Время от времени в него наведывалась полиция – разумеется, с попустительства Гийома, patron[5], успевавшего предупредить любимых клиентов, у которых не было соответствующих документов, чтобы те некоторое время держались подальше.

Помню, в тот вечер народу в баре было больше, чем обычно, стоял ужасный гам. Собрались все завсегдатаи, и пришло много случайных посетителей, некоторые из них смотрели по сторонам с интересом, а другие так просто таращили глаза от изумления. Присутствовали также три или четыре шикарные парижские дамы, они сидели за столом с жиголо или любовниками, а может, просто с кузенами. Дамы были приятно оживлены, а кавалеры, напротив, чувствовали себя не в своей тарелке. Пили в основном дамы. Как и в другие дни, здесь были солидные мужчины с брюшком и в очках, в их алчных глазах подчас мелькало отчаяние, были и стройные, худые юноши в плотно обтягивающих джинсах. О них трудно было сказать, чего они здесь ищут – денег, крови или любви? Юнцы без устали кружили по бару, выпрашивая выпивку или сигарету, в их глазах можно было одновременно прочесть ранимость и жесткость. Не обошлось здесь и без les folles[6] – всегда по-клоунски одетых; они трещали, как сороки, рассказывая во всех подробностях последние любовные приключения – судя по всему, их похождения всегда были веселыми. Иногда кто-нибудь из них врывался поздно вечером в бар с сенсационным сообщением, что он – впрочем, они всегда называли друг друга «она» – только что из постели кинозвезды или боксера. Остальные тут же обступали счастливца, и тогда казалось, что стая павлинов раскричалась, оказавшись на скотном дворе. Я с трудом верил, что находятся такие любители, которые захотят лечь с ними в постель. Ведь если мужчине нужна женщина, он предпочтет настоящую женщину, ну а если мужчине нужен мужчина, он найдет себе кого-нибудь получше. Может, поэтому они и верещали так громко. Среди завсегдатаев был один юноша, который, как говорили, весь день работал на почте, а вечером приходил в бар, густо нарумяненный, в серьгах, с высоко начесанными белокурыми волосами. Иногда он надевал юбку и туфли на каблуках. Обычно юноша держался особняком, иногда к нему подходил Гийом, чтобы поддразнить. Говорили, что он очень милый, но мне от вида этой гротескной фигуры становилось не по себе. Ведь выворачивает же людей, когда они видят, как обезьяны поедают собственные экскременты. Думаю, такой реакции могло бы не быть, если б обезьяны не казались пародией на людей.

Этот бар находился практически в моем квартале, и я много раз завтракал в ближайшем кафе – ночные пташки слетались сюда, когда закрывались бары. Иногда я ходил туда с Геллой, иногда один. И в самом баре я тоже бывал пару раз, в один из которых, по рассказам очевидцев, будучи вусмерть пьяным, развеселил гостей, заигрывая с каким-то солдатом. К счастью, я плохо помню события той ночи – все как в тумане, и потому убедил себя, что такого со мной быть не могло даже в состоянии сильного подпития. Но меня здесь знали в лицо и, думаю, спорили, какой я на самом деле ориентации. Словно они были верховными членами какого-то ордена с суровыми законами и, внимательно присматриваясь ко мне, старались распознать по особым, известным только им приметам, есть ли у меня настоящее призвание, могу ли я стать одним из посвященных.

Не сомневаюсь, что Жак сразу заметил нового бармена – нас словно магнитом потянуло к стойке, там будто разгорался жаркий очаг. Смуглый, горделивый юноша стоял, облокотившись о кассу, рассеянно потирая подбородок и окидывая посетителей взглядом победителя. Казалось, он находится на высокой скале, а мы внизу, в море.

Жака он покорил мгновенно. Я почувствовал, что приятель готовится к атаке, и решил быть снисходительным.

– Вижу, тебе не терпится познакомиться с барменом, – сказал я. – Только скажи – и я тут же исчезну.

В моей снисходительности была изрядная доля самоуверенности, на которой я сыграл, когда позвонил Жаку, чтобы занять у него денег. Жак мог только надеяться заполучить юношу раньше других, при условии, что тот продается. Но раз он так высокомерно держался на явном аукционе, то мог рассчитывать на покупателей богаче и привлекательнее Жака. И я понимал – Жак это знает. Я понимал и еще кое-что: к его широко демонстрируемой привязанности ко мне примешивалось желание от меня избавиться, чтобы потом презирать, как презирал он ту армию мальчишек, что побывали без любви в его постели. Я противостоял этой игре, прикидываясь, будто мы с ним друзья, и ему оставалось только, преодолевая чувство унижения, подыгрывать. Я притворялся, будто не вижу затаенной похоти в его горящих злых глазках, однако умело ею пользовался, и хотя грубая мужская прямота вроде бы говорила о невозможной близости, она же обрекала его на вечную надежду. Кроме того, я знал, что в таких барах являюсь Жаку защитой. Пока я рядом, все считают, и он сам готов этому верить, что пришел сюда с другом. Вроде бы не отчаяние привело его сюда, не зависимость от случая – возможно, жестокого, – и от партнеров, которые из-за материальной или духовной нищеты готовы связаться с ним.

– Нет, останься, пожалуйста, – попросил Жак. – Я буду говорить с тобой и иногда на него посматривать. Так и удовольствие получу, и деньги сэкономлю.

– Интересно, где Гийом его откопал? – сказал я.

Ведь юноша был именно таким, о каком Гийом мог только мечтать, и как-то не верилось, что ему удалось его подцепить.

– Что будете пить? – спросил бармен. По его тону было понятно, что он – хоть и не говорил на английском – догадывался, что говорили о нем и, видимо, уже закончили.

– Une fine à l’aeu[7], – сказал я. – Un cognac sec[8], – одновременно со мной произнес Жак. Из-за торопливости, с какой был сделан заказ, я покраснел от стыда. На лице Джованни промелькнула легкая улыбка – он все понял.

Жак, по-своему истолковав его улыбку, воспользовался случаем.

– Ты здесь новичок? – спросил он по-английски.

Джованни почти наверняка понял вопрос, но счел нужным изобразить недоумение, переводя непонимающий взгляд с меня на Жака. Тот повторил вопрос по-французски.

Джованни пожал плечами.

– Да уж с месяц будет, – ответил он.

Зная, что последует дальше, я опустил глаза и глотнул из стакана.

– Тебе здесь наверняка все кажется странным? – предположил Жак, с ослиным упорством поддерживая легкомысленный тон.

– Странным? Почему? – удивился Джованни.

Жак захихикал, и мне вдруг стало стыдно, что я пришел с ним.

– Ну все эти мужчины, – продолжал Жак со знакомым мне придыханием, вкрадчивым, по-женски высоким голосом – жарким и обволакивающим, словно мертвый июньский зной, повисший над болотом. – Их так много, а женщин почти нет. Разве это не странно?

– А, вот вы о чем, – сказал Джованни, поворачиваясь к другому клиенту. – Женщины, наверно, ждут своих мужчин дома.

– Не сомневаюсь, что и тебя ждут дома, – упорно развивал свою тему Жак, но Джованни уже отошел.

– Что ж, дело продвигается, – сказал Жак, обращаясь то ли ко мне, то ли к месту, где только что стоял Джованни. – Теперь рад, что остался? Только не думай – ты по-прежнему на первом месте.

– Думаю, ты неправильно себя повел, – отозвался я. – Он от тебя без ума, но не хочет показаться слишком доступным. Предложи ему чего-нибудь выпить. Узнай, где он любит покупать одежду. Скажи, что у тебя есть очаровательный «Альфа Ромео», который ты мечтаешь подарить подходящему бармену.

– Очень смешно, – обиделся Жак.

– Кто не рискует, тот не пьет шампанское, это уж точно, – сказал я.

– К тому же я уверен, что он спит с девчонками. Все они такие, сам знаешь.

– Да, я слышал о ребятах, которым это нравится. Вот негодники!

Мы немного помолчали.

– А почему бы тебе не пригласить его выпить с нами? – предложил Жак.

Я со значением посмотрел на него.

– Почему не мне? Тебе, наверно, трудно поверить, но я как раз из тех негодников, которые без ума от девчонок. Будь у него такая же красивая сестра, я пригласил бы ее посидеть с нами. На мужчин я деньги не трачу.

У Жака явно рвалось с языка, что сам я не возражаю, когда на меня тратят деньги. В нем шла внутренняя борьба, сопровождавшаяся жалкой улыбкой, но я знал, что он не решится сказать такое. И правда, Жак быстро взял себя в руки и бодро произнес:

– У меня и в мыслях не было заставить тебя поступиться даже на миг твоим мужским достоинством, которым ты так гордишься. Я предложил это сделать тебе, потому что мне он точно откажет.

– Но только подумай, – сказал я с улыбкой, – какая возникнет путаница! Он решит, что это я жажду его тела. Что тогда делать?

– Если возникнет путаница, – с достоинством произнес Жак, – я с радостью проясню ситуацию.

Какое-то время мы оценивающе смотрели друг на друга. Потом я расхохотался.

– Подожди, пока парень вернется. Надеюсь, он попросит заказать большую бутылку самого дорогого шампанского.

Я отвернулся от Жака и облокотился на стойку. Настроение вдруг резко улучшилось. Жак стоял молча рядом, такой старый и слабый, что я почувствовал прилив острой жалости к нему. Джованни был в зале, обслуживая гостей за столиками, а потом, мрачно улыбаясь, вернулся с полным подносом.

– Может, сначала стоит допить? – предложил я Жаку.

Мы опустошили наши стаканы. Я поставил свой на стойку.

– Бармен! – позвал я.

– Повторить?

– Да. – Он отвернулся было, но я его остановил.

– Бармен, если не возражаете, мы хотели бы вас угостить, – быстро проговорил я.

– Eh, bien, – послышался голос сзади, – c’est fort ça! Ты не только наконец – слава богу! – совратил великого американского футболиста, но подкатываешься и к моему бармену. Vraiment, Jacques![9] И это в твоем возрасте!

За нами стоял Гийом, широко улыбаясь, как кинозвезда, и обмахивался большим белым платком, с которым, похоже, никогда не расставался. Жак, в восторге от того, что о нем говорят как об опасном соблазнителе, обернулся, и они с Гийомом упали друг другу в объятия, как две старые актрисы, играющие сестер.

– Eh bien, ma chérie, comment vas-tu?[10] Вечность тебя не видел.

– Ужасно был занят, – ответил Жак.

– В этом у меня нет сомнений. И тебе не стыдно, vieille folle?[11]

– Et toi?[12] Уж точно не терял времени зря.

И Жак бросил восхищенный взгляд на Джованни, словно тот был породистым призовым скакуном или старинной фарфоровой вазой. Гийом проследил за его взглядом и понизил голос:

– Ah, ça, mon cher, c’est strictement du business, comprends-tu?[13]

Они отошли в сторону, и я вдруг остро ощутил обрушившееся на меня молчание. Я поднял глаза на Джованни и увидел, что тот наблюдает за мной.

– Кажется, вы предложили мне выпить, – сказал он.

– Так и есть. Предложение в силе.

– На работе я не пью, но от кока-колы не откажусь. – Он взял мой стакан. – А вам – то же самое?

– Да, – ответил я. Разговаривать с Джованни было радостно, и это открытие сделало меня робким. Жака рядом не было, и я испугался. Потом осознал, что платить придется мне – по крайней мере, на этот раз: не дергать же Жака за рукав и выпрашивать деньги, словно он мой опекун. Я кашлянул и положил на стойку банкноту в десять тысяч франков.

– А вы богач, – сказал Джованни, ставя передо мной выпивку.

– Вовсе нет. Просто нет мелких.

Джованни усмехнулся. Было непонятно, почему он усмехается – не верит мне или, напротив, верит. Взяв молча счет, он пробил чек и, аккуратно отсчитав сдачу, положил деньги на стойку. Потом налил себе колы и встал на прежнее место у кассы. У меня перехватило дыхание.

– À la votre, – сказал Джованни.

– À la votre[14]. – Мы выпили.

– Вы американец? – спросил он.

– Да. Из Нью-Йорка.

– А… Мне рассказывали, что Нью-Йорк очень красивый город. Он лучше Парижа?

– Нет, что вы! – сказал я. – Красивее Парижа нет города на свете.

– Похоже, вас сердит само предположение, что такое возможно, – улыбнулся Джованни. – Простите, я вовсе не хотел вас обидеть. – И прибавил уже серьезно, как бы успокаивая меня: – Наверное, вы очень любите Париж?

– Я и Нью-Йорк люблю. – Мои слова прозвучали так, будто я оправдываюсь, и мне стало неловко. – Нью-Йорк тоже очень красив – но по-своему.

Джованни нахмурился.

– Это как?

– Трудно объяснить тому, кто там не был, – сказал я. – Дома там высоченные, все ультрасовременное, море огней. Потрясающее зрелище. – Я помолчал. – Описать невозможно. Двадцатый век, запечатленный в архитектуре.

– Так, по-вашему, Париж не из нашего столетия? – спросил Джованни с улыбкой.

От его улыбки я почувствовал себя глупым.

– Париж старый, ему много сотен лет. В Париже чувствуешь себя вне времени. В Нью-Йорке не так… – Джованни продолжал улыбаться, и я замолчал.

– А как там себя чувствуешь?

– Будто на тебя обрушилось будущее, – ответил я. – Там бьет бешеная энергия, все находится в постоянном движении. Нельзя не задуматься – по крайней мере, мне, – что случится через много лет?

– Через много лет? Когда мы умрем, а Нью-Йорк состарится?

– Да, – сказал я. – Когда люди устанут, а мир для американцев перестанет быть новым.

– Не понимаю, почему американцам мир кажется таким новым? – задумчиво произнес Джованни. – В конце концов, все вы эмигранты и Европу покинули не так уж давно.

– Между нами океан, – сказал я. – Жизнь по обе стороны шла разная. То, что происходило с нами, никогда не случалось здесь. Мы не могли не стать другими людьми. Понимаете меня?

– Если б просто другими людьми! – засмеялся он. – Нет, вы существа другой породы. Случаем, не инопланетяне? Это бы все объяснило.

– Допускаю, – произнес я слишком пылко (не люблю, когда надо мной смеются), – что иногда такое впечатление может сложиться. Но мы не инопланетяне. Мы живем на земле, как и вы, мой друг.

Джованни снова усмехнулся.

– Не стану оспаривать этот печальный факт, – сказал он.

Последовала пауза. Джованни отошел, чтобы обслужить клиентов в другом конце бара. Гийом и Жак все еще разговаривали. Гийом, видимо, сел на своего конька – рассказывал один из бесконечных анекдотов, которые у него всегда сводились к риску в бизнесе или любви. Жак натянуто улыбался. Я знал, что ему до смерти хочется подойти к нам.

Джованни вернулся и стал вытирать стойку мокрой тряпкой.

– Вы, американцы, – удивительный народ. У вас странное чувство времени, а может, вообще этого чувства нет. Тут я не судья. Chez vous[15] время что-то вроде непрерывного торжественного парада, когда в город вступает армия со знаменами. А потом и это, возможно, вам не понадобится, n’est-ce pas?[16] – и он насмешливо улыбнулся, но я промолчал. – Выглядит все так, словно, будь у вас достаточно времени, вы при вашей сумасшедшей энергии и прочих достоинствах разрешили бы все задачи, все расставили по местам. А когда я говорю «все», – прибавил он мрачно, – я имею в виду действительно серьезные и страшные вещи – такие как боль, смерть, любовь, но в них вы, американцы, не верите.

– Почему вы так думаете? А во что верите вы?

– Я не верю в этот бред про время. Время для нас – то же самое, что вода для рыбы. Все мы живем в этой воде, никто из нее не выберется, а если кто попробует, то погибнет, как рыба. А знаете, что творится в воде, то бишь во времени? Крупная рыба заглатывает мелкую рыбешку. Вот так. Ест себе мелочь всякую и в ус не дует, а океану на это наплевать.

– Пожалуйста, не думайте так, – сказал я. – Время – вода горячая, мы не рыбы, и у нас есть право выбора: можно не давать есть себя и других не есть, то есть не есть… – тут я заторопился и покраснел при виде его удовлетворенно-иронической улыбки, – не есть мелкую рыбешку.

– Право выбора! – воскликнул Джованни, отворачиваясь от меня и словно ища поддержки у невидимого союзника, который мог слышать наш разговор. – Право выбора! Как же! – Он снова повернулся ко мне. – Да, вы действительно американец. J’adore votre enthousiasme![17]

– А я восхищен вашим, – вежливо произнес я, – хотя он и мрачнее моего.

– Впрочем, не знаю, что можно делать с мелкой рыбешкой, если ее не есть, – спокойно сказал Джованни. – На что еще она годится?

– В моей стране, – начал я, чувствуя легкое волнение, – мелкая рыбешка сбивается в стайки и покусывает огромного кита.

– Но от этого они не становятся китом, – возразил Джованни. – В результате такого «покусывания» даже на дне океана не останется величия.

– Так вот что вам в нас не нравится? Отсутствие величия?

Он улыбнулся, как улыбаются, когда видят несостоятельность оппонента и хотят прекратить спор.

– Peut-être[18].

– Нет, вы просто невероятный народ, – сказал я. – Разве не вы уничтожаете величие? Прямо здесь в своем городе, замостив его брусчаткой? А разговоры о мелкой рыбешке…

Джованни улыбался. Я замолчал.

– Продолжайте, – попросил он, продолжая улыбаться. – Я вас слушаю.

Я осушил стакан.

– Вы, европейцы, вываливаете на нас кучу дерьма, – угрюмо произнес я, – а когда от нас начинает вонять, называете нас дикарями.

Моя реакция его восхитила.

– Чудесно! – сказал Джованни. – Вы всегда так говорите?

– Нет, – ответил я, опустив глаза. – Практически никогда.

– Тогда я польщен, – сказал он немного кокетливо и одновременно серьезно, но в этой неожиданной, сбивающей с толку серьезности угадывалась легкая насмешка.

– А вы давно здесь живете? – спросил я, выдержав паузу. – Париж вам нравится?

Джованни слегка замешкался, а потом улыбнулся робкой, почти мальчишеской улыбкой.

– Зимой здесь холодно, – ответил он. – Я с трудом переношу зиму. А что до парижан – они не очень дружелюбны, правда? – И продолжал, не дожидаясь моего ответа: – Они не похожи на людей, которых я знал раньше. Итальянцы общительные, мы танцуем, поем, любим друг друга, а здесь люди… – Он обвел бар взглядом, остановил его на мне и допил кока-колу… – здесь люди холодные. Я их не понимаю.

– А вот французы считают, что итальянцы слишком легкомысленные, слишком непостоянные, не имеют чувства меры…

– Меры! – воскликнул Джованни. – Ох уж эти французы с их чувством меры! Мерят все граммами, сантиметрами, копят год за годом все подряд, сваливают в одну кучу, держат накопления в чулках или под кроватью – и какой из всего этого толк? Страна у них на глазах разваливается. Чувство меры! Да они все измерят досконально, прежде чем чем-то займутся – не хочу уточнять, чем именно. Можно теперь я угощу вас, – неожиданно предложил он, – пока не вернулся тот пожилой мужчина? Кто он вам? Дядя?

Я не понял, употребил ли он слово «дядя» с подтекстом или действительно думал, что Жак мой родственник. Меня охватило неудержимое желание рассказать ему все как есть, но я не знал, с чего начать, и рассмеялся.

– Нет, он мне не дядя, – ответил я. – Просто знакомый.

Джованни не сводил с меня глаз – никто прежде не смотрел на меня так просто и открыто.

– Надеюсь, он не очень вам дорог, – произнес Джованни с улыбкой. – Потому что, кажется, он несколько глуповат. Нет, человек он, наверно, неплохой, но умом не блещет.

– Может, и так, – согласился я и тут же почувствовал себя предателем. – Он и правда хороший, – поторопился прибавить я. – Отличный мужик. – Что ж ты опять врешь, промелькнуло у меня в голове. Никакой он не отличный. – Но не могу сказать, что он особенно мне дорог. – Я снова почувствовал странное жжение в груди и услышал свой необычно зазвучавший голос.

Джованни бережно наполнил мой стакан.

– Vive l’Amérique![19] – сказал он.

– Спасибо, – поблагодарил я и поднял стакан. – Vive le vieux continent![20]

Мы немного помолчали.

– Вы часто здесь бываете? – неожиданно спросил Джованни.

– Нет, не очень.

– Но теперь будете приходить чаще? – лукаво допытывался он со светлой, слегка насмешливой улыбкой на лице.

– Почему? – заикаясь, произнес я.

– Разве не ясно? У вас здесь появился друг, – воскликнул Джованни.

Я понимал, что выгляжу идиотом, и вопрос мой прозвучал тоже по-идиотски: «Так скоро?»

– Нет, почему же, – серьезно ответил он и посмотрел на часы. – Если хотите, можно еще часок подождать. Станем друзьями тогда. Или когда закроется бар. Можно и тогда стать. Или подождем до завтра, только тогда вам придется сюда прийти, а у вас могут быть дела. – Джованни отложил часы в сторону и облокотился на стойку. – Объясните мне, что все-таки значит время? – продолжил он. – Почему сделать что-то позже лучше, чем раньше? Только и говорят: нужно подождать, нужно подождать. Чего они все ждут?

– Ну как сказать… – Я понимал, что вступаю с Джованни на опасную территорию. – Думаю, люди хотят убедиться в своих чувствах.

– Хотят убедиться? – Джованни повернулся, как и в прошлый раз, за поддержкой к невидимому союзнику и снова рассмеялся. Меня стал раздражать этот призрак за его спиной, а смех Джованни донельзя странно прозвучал в этом душном зале. – А вы философ! И что, когда вы чего-нибудь ждете, время вам помогает?

На этот вопрос я не знал, что ответить. Из темной глубины переполненного зала кто-то выкрикнул «бармен», и Джованни пошел на голос, усмехаясь: «Дождитесь меня. Тогда скажете, стали вы увереннее или нет».

Взяв круглый металлический поднос, он исчез среди столиков. Я следил за ним взглядом, но следил не один я. Мне стало страшно. Я видел, что за нами наблюдают – за обоими. Посетители поняли, что оказались свидетелями завязки отношений, и теперь не успокоятся, пока не узнают, как пойдут дела дальше. Мы поменялись ролями: они были зеваками, а я чувствовал себя, как в клетке зоопарка.

Я довольно долго простоял у стойки один. Жак наконец отделался от Гийома, но его тут же перехватили (вот бедняга!) два стройных юнца. Появившийся на минуту Джованни подмигнул мне.

– Теперь уверены?

– Да, ваша победа. А вы философ.

– Нет, вам надо еще время. Вы не так хорошо меня знаете, чтобы такое говорить.

Поставив стаканы на поднос, он снова исчез.

Кто-то, кого я никогда раньше не видел, вышел ко мне из темноты. Первое впечатление потрясало – этот кто-то выглядел, как мумия или зомби, восставший из мертвых. И походка у него была, как у лунатика или как у человека, которого сняли замедленным кадром. Держа в руках стакан, он шел на цыпочках, небрежно и вульгарно покачивая бедрами. Движения его казались бесшумными: эту иллюзию создавал шум в баре, похожий на рокот ночного моря, когда слышишь его издалека. На тусклом фоне человек искрился и переливался – тонкие черные волосы были густо смазаны бриолином и, начесанные на лоб, ниспадали на лицо прядями; веки сплошь замазаны тушью, рот алел помадой. Покрытое белилами лицо было мертвецки бледным, от него пахло пудрой и духами с ароматом гардении. Кокетливо расстегнутая до пупа рубашка открывала лишенную волос грудь и серебряный крест; а сама рубашка была украшена тонкими разноцветными кружками – красными, зелеными, оранжевыми, желтыми и синими, на свету они ярко загорались: казалось, мумия в любой момент может вспыхнуть и сгинуть в пламени. Талию обозначал красный кушак, только джинсы «в облипку» были неожиданно обычного, темного цвета.

Я не мог отвести от него глаз, хотя не был уверен, что он направляется ко мне. Подбоченясь, он остановился передо мной, смерил меня взглядом и усмехнулся. От него несло чесноком, зубы были гнилые, а руки, к моему удивлению, выглядели большими и сильными.

– Eh bien, – сказал он, – il te plaît?[21]

– Comment?[22] – переспросил я.

У меня не было уверенности, что я расслышал его правильно, но ярко раскрашенные глаза, будто разглядевшие нечто забавное внутри моего черепа, не оставляли никаких сомнений.

– Тебе бармен – нравится?

Я не нашелся, что ответить. Драться с ним невозможно, даже рассердиться толком нельзя. Все было нереальным, включая его самого. Впрочем, что бы я ни сказал, издевательская насмешка в его глазах никуда бы не делась. Я произнес как можно суше:

– Тебе-то какое дело?

– Никакого, дорогуша. Je m’en fou[23].

– Ну и катись тогда!

Он не двигался с места, а только стоял и ухмылялся.

– Il est dangereux, tu sais[24]. А для такого мальчика, как ты, опасен вдвойне.

Я посмотрел на него, и чуть было не спросил, что он имеет в виду.

– Да пошел ты к черту! – сказал я и отвернулся.

– А вот и не угадал, – сказал он, и я снова взглянул на него. Он смеялся во весь рот, обнажив редкие гнилые зубы. – Это не я пойду к черту, – и он сжал в своем кулачище крест. – А вот тебе, дружок, боюсь, не избежать адского пламени. – Он снова расхохотался. – Страшного пламени, – и он коснулся головы. – Здесь. – И, передернувшись, словно от боли: – Везде. – И показал на сердце. – Здесь тоже. – В его взгляде были злоба, насмешка и еще что-то, чего я не мог понять, он смотрел на меня, будто я находился очень далеко. – Бедный мой дружок, такой молодой, такой сильный и красивый, не угостишь ли выпивкой?

– Va te faire foutre![25]

Он скорчил мину обиженного ребенка, или огорченного старика, или стареющей актрисы, которая славилась в молодости прелестной, по-детски нежной красотой. Темные глаза его злобно сузились, а углы глаз поползли вниз, как у трагической маски.

– T’aura du chagrin[26], – сказал он. – От несчастья тебе не уйти. Еще попомнишь мои слова. – Он горделиво выпрямился, словно принцесса, и, сияя нарядом, скрылся в глубине зала.

За спиной я услышал голос Жака:

– Все в баре только и говорят, как хорошо вы смотритесь с барменом. – Он пронзил меня мстительной улыбкой. – Надеюсь, никакой путаницы?

Я посмотрел на него сверху вниз. Мне хотелось врезать этому веселому, мерзкому и пошлому типу с такой силой, чтобы он никогда больше не смог улыбаться так, как улыбался мне сейчас. И еще хотелось поскорее выйти из бара на свежий воздух, может, даже разыскать Геллу, мою девочку, над которой вдруг нависла страшная опасность.

– Путаницы не было, – отрезал я. – Смотри сам не запутайся.

– Думаю, могу сказать, что никогда я не был так уверен в себе, как сейчас. – Теперь Жак не улыбался, он просто смотрел на меня холодно и злобно. – Даже рискуя навсегда утратить твою исключительно преданную дружбу, я скажу тебе вот что. Путаница – роскошь, которую могут позволить себе только очень юные люди, а ты к ним уже не относишься.

– Не понимаю, о чем ты, – сказал я. – Давай лучше выпьем.

Я понимал, что мне надо напиться. Джованни снова появился за стойкой и подмигнул мне. Жак не спускал с меня глаз. Я демонстративно повернулся к Джованни. Жак сделал то же самое.

– Повторить, – сказал он.

– Конечно, – отозвался Джованни. – Сам бог велел. – Он поставил перед нами стаканы. Жак заплатил. Вид у меня был, наверно, тот еще, потому что Джованни шутливо поинтересовался: – Эй! Вы, часом, не набрались?

Я снисходительно улыбнулся.

– Ты что, американцев не знаешь? Я еще и не начинал.

– Дэвид совсем не пьян, – влез в разговор Жак. – Просто с грустью вспомнил, что ему нужны новые подтяжки.

Мне хотелось убить Жака. И в то же время я с трудом удержался от смеха. Я скорчил гримасу, как бы объясняя Джованни, что у старика особая манера шутить, но тот опять исчез. Настало то время вечера, когда посетители уходят и приходят большими группами. Позже все они встретятся в одном баре, все, кому не повезло и кто остался один в такой поздний час.

Я не мог смотреть Жаку в глаза – и он это знал. Стоял рядом, чему-то улыбался и что-то напевал. Мне нечего было ему сказать. О Гелле я не осмеливался упоминать. И даже себя не мог убедить, будто сожалею, что она в Испании. Я был счастлив. Бесконечно, бесповоротно, безумно счастлив. И понимал, что ничего не могу сделать, чтобы справиться с неукротимым возбуждением, налетевшим на меня подобно шторму. Могу только пить в слабой надежде, что шторм утихнет сам собой, не нанеся мне большого ущерба. И все-таки я был счастлив и жалел лишь о том, что Жак этому свидетель. Мне было стыдно. Я ненавидел его за то, что сегодня он увидел то, чего ждал и на что втайне надеялся все эти долгие месяцы. Мы вели довольно рискованную игру, и Жак выиграл. Выиграл, несмотря на то, что я оставил его в дураках.

И все же, стоя у стойки, я еще надеялся найти в себе силы повернуться, выйти из бара, пойти, к примеру, на Монпарнас и подцепить там девчонку. Первую встречную. Но я не мог этого сделать. Я пытался себя обмануть, придумывал разные отговорки, но правда заключалась в том, что я просто не мог сдвинуться с места. Частично потому, что не видел в этом смысла. Неважно, заговорю я снова с Джованни или нет, мне открылись мои рвущиеся наружу потаенные желания – такие же яркие, как кружки на одежде подходившего ко мне гея.

Так я познакомился с Джованни. Думаю, наши жизни слились в первый же момент встречи. Они и сейчас неразделимы, несмотря на предстоящую séparation de corps[27], на то, что тело Джованни скоро отправят гнить в неосвященной земле где-то под Парижем. До самой смерти меня будут преследовать воспоминания, восстающие, словно из-под земли, как ведьмы Макбета, и тогда лицо его предстанет передо мной, принимая самые разные выражения, уши мои запылают от тембра его голоса и особенностей речи, а запах его тела одурманит меня. Когда-нибудь в будущем – да пошлет мне его Господь! – в нежном блеске занимающегося утра, когда я проснусь с мерзким привкусом во рту, красными, воспаленными глазами, спутанными и влажными от бурной бессонной ночи волосами и увижу за чашкой кофе в сигаретном дыму лицо моего вчерашнего партнера – ничего не значащего для меня юноши, который сейчас встанет и навсегда уйдет из моей жизни, растворившись, как дым, – именно в такое утро я вновь увижу Джованни таким, каким он был в тот вечер в баре, прекрасным и победоносным, будто весь свет этого тусклого зала собрался нимбом у его головы.

Глава третья

В пять часов утра Гийом запер за нами дверь бара. На пустынных улицах царил полумрак. На ближайшем углу мясник уже открыл свою лавку, и было видно, как он внутри, перепачканный кровью, рубит мясо. Мимо прогромыхал почти пустой большой зеленый парижский автобус, его яркий электрический флажок бешено мигал на повороте. Гарсон выплеснул воду на тротуар рядом со своим заведением и метлой смыл ее в сточную канаву. Перед нами извивалась длинная улица, в конце которой виднелись деревья бульвара, куча сваленных соломенных стульев перед кафе и величественный каменный шпиль Сен-Жермен-де-Пре, который мы с Геллой считали самым красивым в Париже. За площадью улица, виляя по Монпарнасу, вела к реке. Она была названа в честь одного авантюриста, посеявшего в Европе семена культуры[28], плоды которой мы пожинаем до сих пор. Я часто ходил по этой улице, иногда в обществе Геллы – к реке, а чаще один – к девчонкам с Монпарнаса. Последний раз я был там совсем недавно, хотя этим утром мне казалось, что это случилось в другой жизни.

Завтракать мы поехали в район Центрального рынка. Набились вчетвером в одно такси, и неизбежная близость вызвала у Жака и Гийома поток похотливых шуточек, отвратительных не только потому, что в них не было и толики юмора, а еще и потому, что в них открыто выражалось презрение к нам и к самим себе. Похоть извергалась из их ртов фонтаном черной воды. Было ясно, что им мучительно хочется затащить в постель меня и Джованни, и от этого я прямо заходился от злости. Но сидящий у окна Джованни слегка обнимал меня за плечи, словно говоря, что скоро мы избавимся от этих стариков и исходящая от них грязная похоть не сможет загрязнить нас.

– Смотри, – сказал Джованни, когда мы пересекали по мосту реку. – При пробуждении Париж, эта старая шлюха, такая трогательная.

Я выглянул в окно. Лицо Джованни с четко очерченным профилем было серым от утреннего света и усталости. На вспученной желтоватой реке – никакого движения, только у берегов покачивались на привязи баржи. В стороне на острове раскинулся центр Парижа с тяжелым, громадным собором; дальше мелькали смутно различимые от дымки и скорости автомобиля крыши домов с множеством низких и широких разноцветных дымовых труб, красиво проступавших на фоне перламутрового неба. Туман окутывал реку, смягчал линии многочисленных деревьев и камней, скрадывал уродство путаных улочек, переулков и тупиков и, словно проклятье, липнул к спящим под мостом бродягам, одного из них, грязного и одинокого, мы мельком видели из окна – он понуро брел вдоль реки.

– Одни крысы прячутся в норах, а другие вылезают наружу, так и сменяют друг друга, – сказал Джованни и устало улыбнулся. К моему удивлению, он взял мою руку и не отпускал. – Вы когда-нибудь спали под мостом? – спросил он. – Хотя, может, в вашей стране под мостами лежат мягкие матрасы с теплыми одеялами?

Я не знал, что делать с рукой, и в конце концов решил оставить все как есть.

– Под мостом я пока не спал, – ответил я. – Но, возможно, скоро буду. Меня хотят выставить из гостиницы.

Я произнес это с легкой улыбкой – хотелось показать, что и у меня жизнь не сахар, и тем самым как бы уравнять наше положение. Но из-за того, что в этот момент Джованни держал мою руку, эти слова прозвучали как-то беспомощно, слабо и слегка кокетливо. Я не пытался исправить положение – это могло бы только навредить, но руку, которую держал Джованни, освободил, сделав вид, что собираюсь достать сигарету.

Жак дал мне огня.

– Где ты живешь? – спросил он Джованни.

– Да там. Очень далеко, – ответил Джованни. – Это уже и Парижем не назовешь.

– Он живет на дрянной улочке недалеко от площади Нации, – сказал Гийом, – по соседству с дрянными буржуазными рожами и их поросячьим потом- ством.

– Ты, по-видимому, не общался с детьми в нужном возрасте, – сказал Жак. – Этот период – увы! – очень короткий, и тогда они напоминают кого угодно – только не поросят. Ты живешь в гостинице? – спросил он Джованни.

– Нет, – ответил Джованни, и впервые в его голосе я уловил некоторую неловкость. – Я живу в комнате одной девушки.

– Вместе с девушкой?

– Нет, – улыбнулся Джованни. – Где сейчас девушка, я не знаю. Взгляни вы на мою комнату, сразу поняли бы, что там и намека на женщину нет.

– С радостью заглянул бы к тебе, – оживился Жак.

– Устроим на днях для вас вечеринку, – сказал Джованни.

Этот слишком вежливый и слишком прямой ответ пресекал дальнейшее приставание, и я сдержался, чтобы самому не задать вопрос. Гийом бросил беглый взгляд на Джованни, который, насвистывая, смотрел в окно. Последние шесть часов я только и делал, что принимал разные решения, и теперь остановился на одном – оказавшись в кафе наедине с Джованни, я сразу открою карты. Я собирался сказать ему, что он ошибся насчет меня, но мы можем остаться друзьями. Хотя кто знал, может, это я ошибся, неправильно истолковав его поведение, а прояснить это раньше не позволили обстоятельства и чувство стыда. Я попал в западню и понимал, что при всех вариантах момент истины близок и мне его не избежать – разве что выпрыгнуть на ходу из такси, что было бы самым жутким признанием.

Когда мы оказались вблизи замусоренных бульваров и непроезжих боковых улочек, ведущих к Центральному рынку, шофер поинтересовался, какая конечная цель нашей поездки. Вдоль тротуаров перед металлическими контейнерами яркими горками были навалены лук-порей, обычный лук, капуста, апельсины, яблоки, картофель, цветная капуста. В длинных контейнерах хранились большие запасы фруктов, овощей, в некоторых держали рыбу, в других – сыр или только что освежеванные мясные туши. Трудно было вообразить, что все это можно когда-нибудь съесть. Однако через несколько часов это изобилие исчезнет, и со всех концов Франции в Париж опять начнут съезжаться на радость барышникам грузовики, чтобы накормить прожорливую орду галдящих людей. И впереди, и позади, и с обеих сторон нашей машины стоял непрерывный гвалт, то ранящий, то восхищающий наши уши, и шофер с Джованни кричали что-то в ответ. Большинство парижан, похоже, предпочитало одеваться в голубое во все дни недели, кроме воскресенья, когда все носят черную, праздничную одежду. Сейчас эта голубая толпа своими тележками, тачками, фургонами, раздувшимися корзинами, удерживаемыми под немыслимыми углами на спинах, ужасно мешала нашему проезду. Одна женщина с красным лицом, тащившая громадную корзину с фруктами, виртуозно обругала cochonnerie[29] Джованни, шофера и весь мир; шофер с Джованни немедленно завопили ей вслед, но она уже отстала и, скорее всего, тут же забыла обо всем. Мы медленно продвигались вперед – до сих пор никто не сказал шоферу, где остановиться. Тем временем Джованни и шофер, которых территория Центрального рынка, похоже, сблизила, чуть не сделав братьями, обменивались весьма нелестными замечаниями по поводу нечистоплотности, языка, внешнего вида и привычек парижан. (Жак и Гийом делились впечатлениями о каждом проходящем парне, но их оценки звучали не столь добродушно.) Тротуары были скользкими от объедков, сгнивших листьев, цветов, фруктов и овощей, пришедших либо естественным путем в такое состояние, либо раздавленных людьми. Стены и углы облепили, словно пчелиными сотами, писсуары; коптящие самодельные жаровни; тут же рядом располагались кафе, рестораны, прокуренные бистро – некоторые из них настолько маленькие, что в них помещались только оцинкованная стойка и в углу полки с бутылками. И повсюду мужчины – молодые, старые, средних лет, сильные, несмотря на пестроту одежды и потрепанный вид, и женщины – мастерицы по части терпения и ловкости, умения считать и взвешивать и еще орать, чем они с лихвой компенсировали недостаток силы, хотя и здесь ненамного отстали от мужчин. Здесь все было для меня чужим, зато Джованни чувствовал себя на этой территории как рыба в воде.

– Знаю я тут одно местечко, – сказал он шоферу, – très bon marché[30], – и рассказал, как туда подъехать. Оказалось, что шофер сам часто там бывал.

– И где оно? – нетерпеливо спросил Жак. – Я думал, мы едем в… – И он назвал другое место.

– Вы шутите? – презрительно заметил Джованни. – Это заведение очень плохое и очень дорогое. Подходит только для туристов. А мы не туристы, – прибавил он и повернулся ко мне: – Приехав впервые в Париж, я сначала работал на рынке, довольно долго работал. Nom de Dieu, quel boulot![31] Нет уж, больше туда ни ногой. – Он смотрел на улицы за окном с грустью, которая не становилась менее искренней из-за легкой театральности и самоиронии.

Из угла послышался голос Гийома:

– Расскажи, кто вызволил тебя оттуда.

– Конечно, – сказал Джованни. – Вот мой спаситель, мой хозяин. – Немного помолчав, он поинтересовался: – А вы не раскаиваетесь, что взяли меня? Вреда от меня нет? Вы довольны моей работой?

– Mais oui[32], – сказал Гийом.

– Bien sûr[33], – вздохнул Джованни и опять стал, посвистывая, смотреть в окно. Такси остановилось на углу. Место было на удивление чистым.

– Ici[34], – сказал шофер.

– Ici, – подтвердил Джованни.

Я полез за бумажником, но Джованни перехватил мою руку и сердитым движением бровей дал мне понять, что эти грязные старики должны хотя бы расплачиваться. Открыв дверцу, он ступил на тротуар. Гийом даже не пытался достать бумажник, и за такси заплатил Жак.

– Ну и ну! – произнес Гийом, глядя на дверь кафе. – Похоже, тут можно подцепить заразу. Ты что, хочешь нас отравить?

– Никто не заставляет вас есть на улице, – сказал Джованни. – И вообще, у вас больше шансов отравиться в тех шикарных заведениях, куда вы обычно ходите, где снаружи все чисто, mais, mon Dieu, les fesse! – и он ухмыльнулся. – Fais-moi confiance[35]. И с чего бы мне вас травить? Тогда я лишусь работы, а я только сейчас понял, что хочу жить.

Гийом и улыбающийся Джованни обменялись взглядом, который я не смог бы понять при всем желании, а Жак, подталкивая нас перед собой, словно маленьких детей, заметил с ухмылкой: «Давайте не будем стоять здесь и мерзнуть. Не надо спорить – не сможем поесть, выпьем. Спиртное убивает микробов».

Гийом неожиданно просветлел лицом – была у него удивительная черта внезапно преображаться. Словно при нем всегда был наполненный шприц, который в тягостные моменты автоматически впрыскивал ему витамины.

– Il y a les jeunes dedans[36], – сказал он, и мы вошли внутрь.

В кафе за оцинкованной стойкой действительно сидели молодые парни и потягивали красное и белое вино. Впрочем, там были и немолодые люди. Рябой юноша и потасканная девица играли у окна в пинбол. В глубине зала нескольких посетителей за столиками обслуживал на редкость опрятный официант. В полумраке, на фоне грязных стен и посыпанного опилками пола его куртка сверкала белизной. За столиками просматривалась кухня, где тяжело, словно перегруженный грузовик, переваливался тучный и мрачный повар в высоком белом колпаке и с потухшей сигарой в зубах.

За стойкой восседала одна из тех неподражаемых и решительных дам, которые встречаются только в Париже – зато в большом количестве. В любом другом месте они были бы неуместны, как русалки на вершине горы. Но в Париже их можно видеть почти за каждой стойкой, они расположились там, как наседки на гнездах, и внимательно следят за кассой, словно та снабжает их яйцами. Ничто не укроется от их глаз, ничто не может удивить – разве только во сне. Но снов они уже давно не видят. Эти дамы не бывают ни злыми, ни добрыми, но у них есть своя особенность: они знают все о каждом, кто оказывается на их территории. Некоторые из них седые, другие – нет, одни толстые, другие худые, одни уже бабушки, другие засиделись в девках, однако у всех безучастный, но цепкий, все отмечающий взгляд. Трудно поверить, что когда-то они просили материнскую грудь или любовались солнышком; кажется, в этот мир они пришли только ради денег – взгляд у них беспомощно шарит по сторонам и успокаивается, только остановившись на кассе.

Наша дама была темноволосой с проседью и, судя по лицу, уроженка Англии. Она знала Джованни, как и почти все остальные у стойки, он ей нравился, и она по-своему бурно приветствовала его. Прижав Джованни к огромной груди, она заговорила низким голосом.

– Ah, mon pote! – воскликнула она. – Tu es revenue! Наконец объявился! Salaud! Теперь, когда ты разбогател и обзавелся богатыми друзьями, ты совсем забыл о нас! Canaille![37]

И она лучезарно улыбнулась нам, «богатым» друзьям, ее улыбка была дружелюбна и как бы рассеянна, однако сомнений не было: мысленно она воссоздала наши жизни с момента рождения до сегодняшнего дня. Ей стало точно известно, кто богат и насколько богат, и меня она к богатым не отнесла. Возможно, поэтому в брошенном ею на меня взгляде сквозило недоумение, которое вскоре сменилось уверенностью, что со временем она во всем разберется.

– Сама знаешь, как это бывает, – сказал Джованни, высвобождаясь из ее объятий и отбрасывая назад волосы. – Начинаешь работать, становишься серьезным, и на развлечения времени не остается.

– Tiens, – насмешливо произнесла дама. – Sans blague?[38]

– Поверь мне, – сказал Джованни, – хоть я и молодой, но очень устаю, – тут она расхохоталась, – рано ложусь спать, – новый взрыв хохота, – и учти – один, – прибавил Джованни, словно это все объясняло. Сочувственно причмокнув, дама снова засмеялась.

– А сейчас ты пришел позавтракать или выпить стаканчик перед сном? – спросила она. – Не очень-то серьезный у тебя вид. Думаю, тебе стоит выпить.

– Разумеется, – сказал кто-то из молодых людей, – после такой тяжелой работы ему надо выпить бутылку белого вина и съесть несколько дюжин устриц.

Тут уж расхохотались все. Посетители тайком рассматривали нас, и я чувствовал себя актером из бродячего цирка. Джованни, похоже, все гордились.

Джованни отозвался на голос.

– Отличная мысль, дружище. Я как раз об этом подумал. – И сказал, повернувшись к нам: – Но вы еще не познакомились с моими друзьями. – Он посмотрел сначала на меня, потом перевел взгляд на женщину. – Вот это месье Гийом, мой патрон, – сказал он с еле заметной угодливой интонацией, – он скажет вам, насколько я серьезный.

– Но я не знаю, насколько серьезный он сам, – кокетливо отозвалась женщина и рассмеялась.

Гийом, с трудом оторвав взгляд от молодых людей у бара, с улыбкой протянул руку:

– Вы правы, мадам. Джованни гораздо серьезнее меня. Я опасаюсь, что настанет день, когда он будет заправлять баром.

Да, как же, будет он, после дождика в четверг, подумала женщина, но внешне изобразила восхищение и с воодушевлением пожала ему руку.

– А это месье Жак, – сказал Джованни, – один из наших лучших клиентов.

– Enchanté, Madame[39]. – Жак одарил женщину обворожительной улыбкой, на которую та ответила слабым подобием.

– А это monsieur l’américain[40], – сказал Джованни, – иначе говоря, месье Дэвид. Мадам Клотильда.

Он немного отступил назад. В глазах его вспыхнул огонек, а лицо осветила радостная и горделивая улыбка.

– Je suis ravie, monsieur[41], – ответила мадам Клотильда, смерила меня взглядом и с улыбкой пожала руку.

Я тоже улыбался, сам не зная почему, сердце мое так и прыгало в груди. Джованни небрежно обнял меня за плечи.

– А чем у вас кормят? – спросил он. – Мы проголодались.

– Но сначала нужно выпить, – воскликнул Жак.

– Можно выпить и за столиком, разве нет? – сказал Джованни.

– Нет, – не согласился Гийом. Сейчас для него оставить место за стойкой было равносильно изгнанию из рая. – Давайте выпьем здесь – с мадам.

У молодых людей – своего рода труппы, в которой каждый знал свою роль, предложение Гийома вызвало интерес; в баре словно ветерком повеяло, и свет загорелся ярче. Мадам Клотильда, по обыкновению, сначала кокетливо отказывалась, но быстро согласилась, поняв, что пить мы будем что-то приличное и дорогое – действительно заказали шампанское. Она пригубила вино, произнесла несколько уклончивых фраз и исчезла еще до того, как Гийом завел знакомство с одним из молодых людей. Те, не теряя времени, незаметно прихорашивались, и каждый мысленно подсчитывал, сколько денег нужно ему и его copain[42], чтобы продержаться еще несколько дней, придирчиво оценивали внешний вид Гийома и прикидывали, сколько монет из него можно выкачать и как долго можно его терпеть. Один вопрос оставался открытым, как лучше вести себя с ним – vache[43] или chic[44], но в конце концов решили, что предпочтительнее vache. Оставался еще Жак, который мог быть бонусом или утешительным призом. Что до меня, здесь все было ясно – ни номеров, ни мягкой постели, ни вкусной еды не предвиделось, как и нежной дружбы – ведь на меня положил глаз Джованни. Свою симпатию ко мне и Джованни они могли выразить только одним способом – избавить нас от этих двух стариков. Такая задача делала их роли веселее, игру убедительнее, а эгоистические интересы скрашивались альтруистическим рвением.

Я заказал кофе и большую порцию коньяку. Джованни сидел дальше от меня и пил бренди между пожилым мужчиной, собравшим в себя, казалось, всю грязь этого мира, и рыжим юношей, который в будущем обещал стать на него похожим, хотя в его пустых глазах трудно было угадать хоть какое-нибудь будущее. Он был красив грубой красотой – жеребца или десантника и тайком поглядывал на Гийома, зная, что и Гийом, и Жак, в свою очередь, разглядывают его. Гийом успевал в то же время непринужденно болтать с мадам Клотильдой. Оба пришли к выводу, что для бизнеса сейчас время плохое, при нуворишах снизились критерии и вообще Франции нужен де Голль. К счастью, они и прежде неоднократно вели на разных площадках подобные дискуссии, и потому разговор сейчас шел по накатанному пути, не требуя от них никаких умственных усилий. Жак мог предложить одному из парней выпить, но ему вдруг захотелось сыграть роль моего доброго дядюшки.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он. – Сегодня для тебя важный день.

– Прекрасно себя чувствую, – ответил я. – А ты?

– Чувствую, как свидетель свершившегося чуда, – сказал он.

– Вот как? – отозвался я. – Расскажи подробнее.

– Я не шучу, – заметил Жак. – Я говорю о тебе. Чудо – то, что случилось с тобой. Видел бы ты себя вчера вечером! Да ты и сейчас не такой, как обычно.

Я молча глядел на него.

– Тебе сколько лет? Двадцать шесть? Двадцать семь? Я почти вдвое старше, и вот что тебе скажу. Хорошо, что это происходит с тобой сейчас, а не в сорок лет или около того, когда надежд уже меньше. Тогда подобная ситуация тебя бы просто сломала.

– А что со мной происходит? – спросил я. Мне хотелось, чтобы вопрос прозвучал иронически, но ничего не получилось.

Жак не ответил, только вздохнул и бросил беглый взгляд на рыжего парня. Потом снова обратился ко мне:

– Ты Гелле напишешь?

– Я регулярно ей пишу, – ответил я. – И на днях опять отправлю письмо.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Вот как. А мне казалось, ты спросил, пишу ли я Гелле.

– Хорошо. Тогда поставим вопрос иначе. Напишешь ты Гелле о сегодняшней ночи? И об утре тоже?

– Не понимаю, о чем тут писать. И вообще, какое тебе до этого дело?

Жак бросил на меня взгляд, полный отчаяния, какого я в нем до этого момента не подозревал. Мне стало не по себе.

– Мне – никакого. А вот тебе до этого дело есть. И Гелле – тоже. И этому бедному мальчику, который вон там стоит и даже не подозревает, что глядеть на тебя с такой любовью – все равно что совать голову в пасть льва. Ты и с ним будешь обходиться так же, как со мной?

– С тобой? А ты тут при чем? Как я с тобой обходился?

– Со мной ты вел себя непорядочно, – ответил Жак. – Можно сказать, бесчестно.

На этот раз голос мой прозвучал с иронией:

– Значит, ты хочешь сказать, что я вел бы себя порядочно, вел бы себя честно, если б…

– Нет, но не стоило так меня презирать.

– Прости. Но раз ты сам заговорил об этом, твоя жизнь действительно достойна презрения.

– То же можно сказать и о твоей, – сказал Жак. – Есть столько вариантов быть презренным, что, если подумать, рехнуться можно. Но хуже всего, когда ты с презрением взираешь на боль другого человека. А ведь стоящий перед тобой человек был когда-то моложе тебя, и только потом, незаметно для самого себя, превратился в жалкую развалину.

Воцарилось молчание, нарушенное прозвучавшим издалека смехом Джованни.

– Скажи мне, – сказал я наконец, – неужели для тебя уже нет другой жизни? Неужели так и будешь ползать на коленях перед мальчишками ради пяти грязных минут в темноте?

– А ты вспомни тех мужчин, что стояли на коленях перед тобой, в то время как ты думал о чем-то другом, притворяясь, будто не понимаешь, что происходит в темноте промеж твоих ног, – с горечью произнес Жак.

Я смотрел на янтарный коньяк и на мокрые разводы на металлической стойке, где отражалось мое лицо. Из глубины металла оно безнадежно взирало на меня.

– Ты называешь мою жизнь, – продолжал Жак, – постыдной из-за случайных встреч? Да, мои партнеры жалкие и презренные. Но задайся вопросом – почему они такие?

– И почему же? – спросил я.

– Потому что не умеют любить и радоваться. Словно втыкаешь вилку в неисправную розетку – никакого контакта. Вроде все правильно, но нет ни контакта, ни света.

– Почему? – спросил я.

– Задай этот вопрос себе, и, возможно, тогда в будущем не будешь с болью вспоминать это утро, – ответил Жак.

Я бросил взгляд на Джованни; он положил одну руку на плечо потасканной девицы – в прошлом, видимо, очень красивой. Такой ей никогда уже больше не быть.

Жак проследил за моим взглядом.

– Джованни уже полюбил тебя, – сказал он, – но ты от этого ни счастлив, ни горд. Напротив, полон страха и стыда. Почему?

– Я не могу понять, – ответил я после небольшой паузы. – Что означает его дружба? Что он понимает под ней?

Жак рассмеялся.

– Ты еще не знаешь, что он понимает под дружбой, а уже боишься. Боишься, что эта дружба изменит тебя. Ты хоть дружил раньше?

Я молчал.

– Или скажем иначе – любил?

Я молчал так долго, что Жак стал подшучивать надо мной: «Выходи, выходи, где бы ты ни был»![45]

Напряжение спало, и я улыбнулся.

– Люби его, – произнес горячо Жак. – Люби его и не мешай ему любить тебя. Думаешь, в этом мире есть что-нибудь важнее любви? А сколько она будет длиться? Особенно если вы оба мужчины и можете идти, куда хотите? Всего пять минут, уверяю тебя, всего пять минут и – увы! – в темноте. И если ты считаешь их грязными, они такими и будут – будут грязными, потому что ты ничего не отдаешь, презирая себя и своего партнера. Но в твоих силах сделать эти минуты чистыми, вы оба можете подарить друг другу то, что сделает вас лучше – навсегда, если только между вами не будет стыда, если вы не будете осторожничать. – Жак замолчал, посмотрел на меня, а потом перевел взгляд на свой коньяк. – Ты давно уже прячешься от жизни, – сказал он уже другим тоном, – и кончишь тем, что грязное тело заманит тебя в ловушку, откуда ты уже никогда, никогда не выберешься – как и я. – Он допил коньяк и слегка постучал бокалом о стойку, чтобы привлечь внимание мадам Клотильды.

Мадам тут же подошла, лучезарно улыбаясь, и в этот момент Гийом наконец решился и улыбнулся рыжему парню. Мадам Клотильда налила коньяк Жаку и вопросительно взглянула на меня, поднеся бутылку к моему наполовину наполненному бокалу. Я замялся.

– Et pourquoi pas?[46] – спросила она с улыбкой.

Я допил коньяк, и мадам снова наполнила бокал. Затем мельком бросила взгляд на Гийома, кричавшего:

– Et le rouquin là![47] Что будешь пить?

Мадам Клотильда повернулась с видом актрисы, готовящейся произнести заключительные слова из трудной и измотавшей ее роли.

– On t’offre, Pierre[48], – произнесла она с величественным видом. – Что будешь пить? – И слегка приподняла бутылку с самым дорогим коньяком в баре.

– Je prendrai un petit cognac[49], – не сразу пробормотал Пьер и неожиданно густо покраснел, отчего стал похож в бледном свете восходящего солнца на только что падшего ангела.

Мадам Клотильда налила Пьеру коньяк и по мере того, как воцарившееся в баре напряжение понемногу, как затухающие огни рампы, убывало, она поставила бутылку на полку и вернулась к кассе – за кулисы, где принялась допивать шампанское, восстанавливая утраченные силы. Она вздыхала, маленькими глоточками потягивала вино, с довольным видом встречая занимающийся день. Пробормотав «je m’excuse un instant, Madame»[50], Гийом проскользнул за нашими спинами к рыжеволосому юнцу.

Я улыбнулся.

– Отец ничего подобного мне не говорил.

– Кто-то, твой отец или мой, – сказал Жак, – наверняка говорил, что немногие умирают от любви. Зато многие погибают, гибнут ежечасно – в самых невероятных местах! – от ее отсутствия. – И прибавил: – Вот идет твой малыш. Sois sage. Sois chic[51].

Жак слегка отодвинулся и заговорил с молодым человеком по соседству.

Джованни действительно подошел ко мне; в солнечном свете лицо его раскраснелось, волосы растрепались, а глаза горели, как утренние звезды.

– Нехорошо с моей стороны, что я надолго тебя оставил, – сказал он. – Надеюсь, ты не очень скучал.

– Ты-то наверняка не скучал, – заметил я. – И стал похож на пятилетнего мальчишку, проснувшегося рождественским утром.

Мои слова понравились ему, даже польстили, и Джованни презабавно поджал губы.

– Вот уж на кого не могу быть похож, – отозвался он. – Рождество приносило мне одни разочарования.

– Я говорю о раннем пробуждении, когда еще не знаешь, что тебя ждет под елкой. – По выражению в его глазах я понял, что Джованни уловил в сказанном double entendre[52], и мы оба рассмеялись.

– Хочешь есть? – спросил он.

– Не будь я таким уставшим и пьяным, наверное, хотел бы. А так не знаю. Ты хочешь?

– Думаю, нам стоит поесть, – ответил он неуверенно, и мы снова рассмеялись.

– Так что закажем? – спросил я.

– Рискну предложить белое вино и устрицы, – ответил Джованни. – После такой ночи ничего лучше не придумаешь.

– Тогда пойдем, пока есть силы добраться до столика. – Я бросил взгляд на Гийома и рыжеволосого мальчика. У них явно нашлась тема для разговора, хотя я не представлял, о чем они могут говорить. Жак тоже увлеченно беседовал с высоким, очень юным рябым мальчиком в черной водолазке, которая делала его еще бледнее и стройнее, чем он был на самом деле. Это он играл в пинбол, когда мы вошли. Звали его Ив.

– А они будут есть? – спросил я у Джованни.

– Возможно, позже, – ответил он, – но будут обязательно. Все они очень голодные. – Я понял, что его слова относились скорее к юношам, чем к нашим приятелям. Мы прошли к пустующим столикам. Официанта поблизости не было.

– Мадам Клотильда! – крикнул Джованни. – On mange ici, non?[53]

За его криком последовал крик Мадам, и рядом с нашим столиком тут же вырос официант. Его куртка при ближайшем рассмотрении выглядела не такой белоснежной, как издали. Наш переход к завтраку был официально оглашен, и Гийом с Жаком это слышали. Мальчики, с которыми они болтали, навострили уши.

– Быстро перекусим и уйдем, – сказал Джованни. – Мне ведь сегодня еще работать.

– С Гийомом ты здесь познакомился? – спросил я.

Джованни насупился и опустил глаза.

– Нет. Это долгая история. – Он ухмыльнулся. – Я познакомился с ним не здесь, – тут он, не выдержав, расхохотался, – а в кино. – Я тоже рассмеялся. – C’était un film du far west, avec Gary Cooper[54]. – Этот факт только подлил масла в огонь, и мы хохотали как сумасшедшие, пока официант не принес бутылку белого вина.

– Так вот, – начал Джованни, принимаясь за вино; от смеха у него даже слезы выступили на глазах. – Только прозвучал последний выстрел, и музыка триумфально загремела, празднуя торжество добра, я поднялся с кресла, натолкнулся на мужчину… ну, на Гийома, извинился и пошел себе в фойе. А он поплелся за мной, долго и нудно рассказывая, как оставил шарф на моем сиденье, потому что якобы сидел сзади и повесил пальто с шарфом на спинку моего кресла, а я уселся прямо на шарф. Я объяснил ему, что не являюсь работником кинотеатра, и пусть он сам ищет свой шарф, но по-настоящему на него не рассердился – слишком уж он был смешной. Он назвал всех киноработников ворами, которые, если уж увидят шарф, без всяких сомнений присвоят его, а шарф такой дорогой, к тому же подарок матери и… – словом, его игре позавидовала бы сама Гарбо. Пришлось вернуться с ним в зал, никакого шарфа там и в помине не было, и, когда я это ему сказал, вид у него был такой, словно он сейчас свалится замертво прямо в фойе. К этому времени все уже решили, что мы пришли вместе, и я не знал, что лучше – отделаться от него или от окруживших нас зевак. Но он был хорошо одет, в отличие от меня, и я подумал, что лучше поскорее выбраться на улицу. Мы пошли в кафе, сели на веранде, и после нытья о пропаже шарфа, утраченном подарке матери, и о том, что она скажет, когда об этом узнает, и прочей ерунде, он вдруг пригласил меня поужинать с ним. Я, естественно, отказался – к этому времени он изрядно мне надоел, но, чтобы как-то отделаться от него, я прямо там, на веранде, пообещал поужинать с ним на днях, хотя на самом деле приходить не собирался, – прибавил Джованни, застенчиво улыбнувшись. – Но к назначенному дню я уже долгое время не ел и был страшно голодный… – Он взглянул на меня, и я опять заметил на его лице уже мелькавшее в последние часы смятение: за удивительной красотой и показной бравадой угадывался страх и сильное желание понравиться. От этого сжималось сердце, мучительно хотелось протянуть руку и утешить его.

Принесли устриц, и мы принялись за еду. Джованни сидел на солнце, его черные волосы словно вбирали в себя золотистый блеск вина и матовые оттенки устриц.

– Что сказать, обед прошел ужасно, – продолжал Джованни между устрицами. – Он и дома не мог обойтись без театральных сцен. Но к этому времени я уже знал, что он француз и владелец бара. Я же не был французом, сидел без работы и даже не имел carte de travail[55]. Он может помочь, думал я, надо только найти способ уклониться от его приставаний. Должен сказать, это не совсем удалось, – тот же смущенный взгляд, – рук у него не меньше, чем у осьминога, и никакого чувства собственного достоинства, зато, – Джованни решительно проглотил устрицу и наполнил наши бокалы, – теперь у меня есть carte de travail и работа. И платят неплохо, – усмехнулся он. – Похоже, у меня талант к бизнесу. Поэтому Гийом последнее время не пристает ко мне. – Джованни посмотрел в сторону бара. – Да он и не мужчина вовсе, – прибавил он с грустью и смущением, что прозвучало по-детски и в то же время по-взрослому. – Даже не знаю, кто он, знаю только, что невыносимый. Зато теперь у меня будет carte de travail. Не знаю, как пойдет с работой, но, – он постучал по дереву, – за последние три недели у нас недоразумений не было.

– Думаешь, будут?

– Конечно, – сказал Джованни, бросив на меня беглый, удивленный взгляд, словно сомневался, понял ли я что-нибудь из его рассказа. – Скоро обязательно появятся. Не сразу – это не в его стиле. Но он обязательно найдет, к чему придраться.

Некоторое время мы молча курили и допивали вино. Стол был весь завален устричными раковинами. На меня вдруг навалилась усталость. Я видел за окном узкую улочку, странно изгибавшуюся углом, где находился бар. Сейчас на улице, залитой солнцем, было много народа – того народа, который я никак не мог понять. Меня вдруг пронзило острое желание оказаться дома – не в гостинице на одной из парижских улиц, где консьержка преградит мне дорогу, тыча в нос неоплаченный счет, а на родине, по другую сторону океана, где мне понятна жизнь и люди. Меня потянуло в те места и к тем людям, которых я безнадежно, подчас с горечью, любил больше всего на свете. Никогда прежде не испытывал я такого сентиментального чувства, и это испугало меня. Будто увидел себя со стороны – бродягу, искателя приключений, мотающегося по свету и не знающего, где бросить якорь. Я вглядывался в лицо Джованни, но и он не мог помочь мне. Он принадлежал этому странному городу, в котором я был чужаком. Я начинал понимать, что все происходящее со мной не так странно, как мне хотелось бы думать, и тем не менее это было невероятно, непостижимо. Действительно не было ничего странного или небывалого (хотя внутренний голос бубнил: стыдись! стыдись!) в том, что я неожиданно для себя слишком близко сошелся с юношей; странно было другое – случившееся казалось всего лишь крошечным узелком в ужасном клубке запутанных человеческих отношений, существующих всегда и повсюду.

– Viens[56], – сказал Джованни.

Мы поднялись, подошли к бару, и Джованни заплатил по счету. За это время там открыли еще одну бутылку шампанского, и Жак с Гийомом уже начинали пьянеть. Смотреть на них было противно, и я засомневался, что бедных терпеливых мальчиков когда-нибудь накормят. Джованни остановился поговорить с Гийомом и пообещал тому, что сам откроет бар. Жак был слишком увлечен беседой с бледным высоким мальчиком и не обратил на меня внимания. Пожелав оставшимся доброго утра, мы вышли на улицу.

– Мне надо домой, – сказал я Джованни. – Нужно оплатить счет за гостиницу.

Джованни удивленно посмотрел на меня.

– Mais tu es fou[57], – мягко произнес он. – Что хорошего возвращаться сейчас в гостиницу, встречаться с гадкой консьержкой, заснуть в номере одному, а потом проснуться, чувствуя такую тошноту и горечь во рту, что хочется руки на себя наложить. Давай пойдем ко мне, проснемся в нормальное время, выпьем где-нибудь по легкому аперитиву и пообедаем. Это намного лучше, сам увидишь, – прибавил он с улыбкой.

– Мне надо забрать вещи, – сказал я.

Джованни взял меня за руку.

– Хорошо, но это можно сделать позже. – Я не сдавался. Джованни остановился. – Пойдем. Думаю, на меня смотреть приятнее, чем на обои в номере – или на консьержку. Когда ты проснешься, я улыбнусь тебе, а они – нет.

– Ах ты негодник! – только и сказал я.

– Если кто и негодник, то это ты, – парировал он. – Собираешься бросить меня одного в этом пустынном месте, когда я слишком пьян, чтобы добраться домой без помощи.

Мы дружно расхохотались, вступив в какую-то дразнящую и захватывающую игру. Так мы дошли до Севастопольского бульвара.

– Не будем больше касаться больной темы – как ты собирался бросить Джованни посреди враждебного города да еще в такое опасное время.

Я видел, что он тоже нервничает. На горизонте замаячило такси, и Джованни поднял руку.

– Хочу показать тебе мою комнату, – сказал он. – Все равно когда-нибудь ты ее увидишь. – Такси остановилось рядом с нами, и Джованни, словно боясь, что я могу сбежать, пропустил меня вперед, потом сел сам и бросил шоферу: «Площадь Нации».

Улица, на которой он жил, – широкая, довольно приличная, но не красивая – была застроена новыми – массивными, многоквартирными – домами. Заканчивалась улица сквером. Комната Джованни была на первом этаже последнего дома. Мы прошли мимо лифта и оказались в небольшом темном коридоре, который вел к его комнате – очень маленькой. Я различал очертания беспорядочно разбросанных вещей и запах спирта, которым хозяин топил печь. Джованни запер за нами дверь, и какое-то время мы в полумраке смотрели друг на друга тяжело дыша, смотрели с испугом и облегчением. Я дрожал и думал: если прямо сейчас я не открою дверь и не убегу, то погибну. Но я знал, что не сделаю этого. Знал, что время упущено. А скоро стало поздно для всего, кроме стенаний. Джованни бросился в мои объятия, всем телом прижался, словно вручая себя мне, и медленно подталкивал меня к постели. Все во мне кричало: Нет! – но тело выдохнуло: Да!

Здесь, на юге Франции, снег – редкость, но последние полчаса снежинки, поначалу несмело кружившие в воздухе, отяжелели и стали падать на землю. Все вполне могло закончиться снежной бурей. Зима стояла холодная, но местные жители считают дурным тоном, если об этом заговаривает иностранец. Сами они, даже когда их лица пламенеют на ветру, дующем, похоже, со всех сторон и пробирающем до костей, лучатся от радости, словно дети на морском побережье. «Il fait beau bien?»[58] – говорят они, глядя на затянувшееся небо, на котором прославленное южное солнце не появлялось уже много дней.

Я отхожу от окна большой комнаты и бесцельно слоняюсь по дому. В кухне рассматриваю себя в зеркале и решаю, что, пока вода не остыла, надо побриться, и тут слышу стук в дверь. От смутной, сумасшедшей надежды на секунду замирает сердце, но я тут же понимаю: наверное, присматривающая за домом женщина желает убедиться, что столовое серебро не украдено, посуда не побита и мебель не разрублена на дрова. Действительно, это она барабанит в дверь, и до меня доносится ее надтреснутый голос: «M’sieu! M’sieu! M’sieu, l’américain!»[59] С чего бы такое беспокойство, думаю я с раздражением.

Но когда я открываю дверь, женщина улыбается мне кокетливой и одновременно материнской улыбкой. Она не коренная француженка и уже довольно старая. Сюда она приехала из Италии много лет назад – «совсем еще молоденькой девушкой, сэр». Как только подрос ее последний ребенок, она, как и большинство местных женщин, оделась во все черное. Гелла решила, что все они вдовы. Но, оказалось, почти у всех еще живы мужья, хотя последних скорее можно было принять за сыновей. Иногда в солнечный день они играли в белот[60] на поляне у нашего дома и смотрели на Геллу глазами, в которых было нечто вроде горделивого отцовства, смешанного с мужским любопытством. Иногда я играл с ними в бильярд и пил красное вино. Но я всегда испытывал в общении с местными мужчинами напряжение – из-за их грубых манер, добродушия и дружелюбия. Они были как открытая книга – руки, лица и глаза рассказывали все об их жизни. Они обращались со мной, как с сыном, недавно достигшим совершеннолетия, и в то же время держали дистанцию, потому что я был не из их круга, и, возможно, подозревали (или мне так казалось) во мне нечто такое, чему не стоит подражать. Я читал это в их глазах, когда, встречая меня с Геллой, они, подчеркнуто вежливо, говорили: «Salut, Monsieur-dame»[61]. Они могли бы быть сыновьями этих женщин в черном, возвращающимися домой после бурной жизни на стороне в поисках лучшей доли. Здесь они могли отдохнуть под ворчание матерей, прильнуть к ссохшейся груди, когда-то их вскормившей, и дожидаться смерти.

Снежинки скользили по накинутой на голову женщины шали, оседали на ресницах и на выбившихся из-под шали черных, тронутых сединой волосах. Она была еще крепкая, хотя немного сутулилась и тяжело дышала.

– Bonsoir, monsieur. Vous n’êtes pas malade?[62]

– Нет, не болен, – отвечаю я. – Проходите.

Женщина входит, закрывает за собой дверь и откидывает шаль. Я все еще держу стакан с виски в руке, она видит это, но молчит.

– Eh bien, – говорит женщина. – Tant mieux[63]. Но мы не видели вас несколько дней. Вы не выходите из дома?

Она внимательно всматривается в мое лицо.

Я чувствую смущение и раздражение, однако проницательность и одновременно мягкость в ее глазах и голосе не позволяют поставить ее на место.

– Это из-за плохой погоды, – говорю я.

– Да, сейчас не август, – отзывается она, – но вас больным не назовешь. Вредно сидеть одному дома.

– Я уезжаю утром, – с отчаянием произношу я. – Можете проверить, все ли в порядке.

– Спасибо, – говорит женщина и вынимает из кармана опись вещей, на которой стоит моя подпись. – Это не займет много времени. Начнем с кухни.

Мы идем на кухню. По дороге я ставлю стакан с виски в спальне.

– Пейте, если хотите. Мне это не мешает, – говорит женщина, не оборачиваясь. Но я оставляю стакан на тумбочке.

Мы входим в кухню – подозрительно чистую и аккуратно прибранную.

– Где же вы едите? – напрямик спрашивает женщина. – В кафе вас уже несколько дней не видно. Вы ездили в город?

– Да, несколько раз, – запинаясь отвечаю я.

– Пешком? – спрашивает она. – Шофер автобуса тоже давно вас не видел. – Все это время женщина не смотрит на меня, а кружит по кухне, вычеркивая что-то из списка огрызком желтого карандаша.

Мне нечего ответить на ее последнее саркастическое замечание – я совсем забыл, что в маленькой деревушке жизнь каждого у всех на виду.

Она мельком заглядывает в ванную.

– Вечером здесь вымою, – обещаю я.

– Надеюсь, – говорит она. – Все здесь сверкало, когда вы въезжали. – Мы вернулись на кухню. Женщина не заметила отсутствие двух разбитых мною стаканов, а у меня не хватило мужества признаться. Просто оставлю на буфете деньги. Она включает свет в гостиной. Повсюду разбросаны мои грязные вещи.

– Я заберу их, – говорю я, пытаясь выдавить улыбку.

– Могли бы перейти дорогу, – с упреком произносит она. – Я с удовольствием накормила бы вас. Супом или еще чем-нибудь. Я все равно каждый день готовлю для мужа – где один, там и двое.

Я растроган, но не знаю, как выразить свои чувства. Не говорить же ей, что наш совместный обед окончательно добил бы меня.

Женщина рассматривает расписную думку.

– Вы едете к своей невесте? – спрашивает она.

Понимаю, что нужно солгать, но почему-то не могу. Прячу от нее глаза. Сейчас стакан с виски был бы кстати.

– Нет, – бормочу я. – Она уехала в Америку.

– Tiens![64] – удивляется женщина. – А вы что, остаетесь во Франции? – Она смотрит мне в глаза.

– На какое-то время, – отвечаю я и чувствую, что покрываюсь потом. Мне вдруг приходит в голову, что на эту женщину, итальянскую крестьянку, наверное, похожа мать Джованни. Я стараюсь не думать, как страшно завыла бы она, и боюсь даже представить выражение, какое было бы в ее глазах, узнай она, что сына убьют на рассвете и что в этом косвенно виноват я.

Но эта женщина – не мать Джованни.

– Нехорошо молодому человеку, вроде вас, – говорит она, – сидеть одному в большом доме без женщины. Неправильно это. – Лицо ее омрачает печаль, она хочет еще что-то сказать, но сдерживается. Она, конечно, собиралась поговорить о Гелле, которая ни ей, ни остальным женщинам в деревне не нравилась. Но она только выключает свет в гостиной, и мы переходим в большую спальню, хозяйскую, где спали мы с Геллой. Не ту, где я оставил стакан. Здесь тоже все чисто и опрятно. Осмотрев комнату, женщина говорит с улыбкой:

– Видно, что последнее время здесь не ночевали.

Я чувствую со стыдом, что краснею. Женщина смеется.

– Вы еще будете счастливы, – уверенно произносит она. – Найдете другую, хорошую женщину, женитесь, заведете детишек. Да, вот что вам надо, – говорит она, словно я возражаю. Не успеваю я открыть рот, как она спрашивает: – А где ваша мать?

– Она умерла.

– А-а… – Женщина сочувственно кивает головой. – Грустно. А отец? Его тоже нет в живых?

– Нет, он жив. Он в Америке.

– Pauvre bambino![65] – Она смотрит на меня с жалостью, отчего я чувствую себя совершенно беспомощным. Если она сейчас не уйдет, я или зареву во весь голос, или стану ругаться. – Но вы ведь не хотите мотаться по белому свету, как бродяга? Это очень огорчило бы вашу маму. Наверное, обзаведетесь когда-нибудь семьей?

– Да, конечно. Когда-нибудь.

Женщина кладет свою сильную руку на мое плечо.

– Пусть не ваша мама – она умерла, и это очень печально! – но ваш отец, он будет счастлив нянчить ваших детишек. – Она замолкает, взгляд ее черных глаз становится мягче, она смотрит сквозь меня. – У нас было трое сыновей. Двоих убило на войне. Тогда же мы потеряли все свои деньги. Разве не горько всю жизнь трудиться в поте лица, чтобы обеспечить спокойную старость, и вдруг разом утратить все? Мужа это сильно подкосило, с тех пор он так и не стал прежним.

Теперь я вижу в ее взгляде не только рассудительность, в нем много боли и печали. Она пожимает плечами.

– Но что тут поделаешь? Лучше об этом не думать. – И вдруг улыбается. – Наш третий сын живет на севере страны. Два года назад он навестил нас и привез с собой сыночка. Тому всего четыре годика. Такой красавчик! Его зовут Марио, как и моего мужа. Они гостили у нас дней десять, и мы словно помолодели. – И снова улыбается. – Особенно мой муж. – Женщина замолкает, но улыбка остается на ее лице. Потом она неожиданно спрашивает: – Вы Богу молитесь?

Я чувствую, что долго этого не выдержу.

– Иногда.

– Но в Бога верите?

Я улыбаюсь. Улыбка получается не снисходительная, хотя мне хотелось именно этого.

– Да.

Не знаю, как все выглядело со стороны, но моя улыбка женщину не убедила.

– Нужно молиться, – рассудительно говорит она. – Поверьте мне. Пусть даже понемногу и время от времени. Зажгите свечку. Если б не молитвы и заступничество святых угодников, на свете нельзя было бы жить. Так и мама сказала бы вам. – Женщина даже слегка выпрямляется. – Не сердитесь на меня.

– Я совсем не сержусь. Вы очень добры. Спасибо за ваши теплые слова.

Она довольно улыбается.

– Мужчинам – не только таким молодым, как вы, но и пожилым, всегда нужна женщина, которая говорила бы им правду. Les hommes, ils sont impossibles[66]. – Она улыбается – приходится улыбнуться и мне этой банальной шутке – и выключает свет. Мы идем по коридору к моей спальне и спасительному стакану. В комнате царит хаос, горит свет, повсюду разбросаны халат, книги, грязные носки, пара немытых стаканов, простыни сбиты комом.

– До отъезда все уберу, – обещаю я.

– Bien sûr. – Она вздыхает.

– Все же, месье, прислушайтесь к моему совету и женитесь. – После этих слов мы вдруг дружно хохочем, и я допиваю виски.

Инвентаризация почти закончена. Мы заходим в последнюю большую комнату, где у окна стоит бутылка. Женщина смотрит на бутылку и переводит глаза на меня.

– К утру вы крепко напьетесь, – говорит она.

– Нет, что вы! Бутылку я возьму с собой.

Конечно, она понимает, что это неправда, но только пожимает плечами. Накинув на голову шаль, она словно обретает официальный статус, однако держится робко. Я понимаю, что сейчас она уйдет, но не могу найти предлог ее задержать. Сейчас она перейдет дорогу, и после ее ухода я останусь один на один с черной и бесконечно долгой ночью. Нужно что-то сказать ей – ей ли? – но я, конечно, ничего не скажу. Мне хочется, чтобы меня простили. Я хочу, чтобы она простила меня. Но в чем заключается моя вина, как рассказать о ней? В каком-то смысле моя вина в том, что я мужчина, а она знает о них все. Ужасное ощущение, что она видит меня насквозь, – я стою перед ней, словно голый ребенок перед матерью.

Женщина протягивает руку, я неуклюже пожимаю ее.

– Bon voyage, monsieur[67]. Надеюсь, вам у нас понравилось, и, возможно, вы как-нибудь снова приедете погостить. – Она улыбается, глаза ее полны доброты, но улыбка стала более формальной. Одним словом – просто достойное окончание деловых отношений.

– Спасибо, – говорю я. – Кто знает, может, через год и приеду. – Женщина отпускает мою руку, и мы идем к двери.

– Да, еще, – говорит она уже в дверях, – не будите меня, пожалуйста, утром. Просто положите ключи в почтовый ящик. Теперь у меня нет причин рано вставать.

– Конечно, – улыбаюсь я и открываю перед ней дверь. – Спокойной ночи, мадам.

– Bonsoir, monsieur. Adieu![68] – И женщина ступает в темноту. Но свет из ее дома и моего – как мостик через дорогу. Где-то внизу мерцают огни городка, и до меня доносится шум моря.

Сделав несколько шагов, она оборачивается.

– Souvenez-vous[69], – говорит она. – Нужно хоть изредка молиться.

И я закрываю дверь.

Ее визит напомнил мне, что до утра нужно многое сделать. Я решаю не пить, пока не отчищу ванную. Сначала оттираю ванну, потом наполняю ведро и мою пол. Ванная – маленькая квадратная комната с одним матовым окошком. Она вызывает в моей памяти нашу парижскую каморку. Джованни вынашивал планы по ее переделке, однажды даже принялся за дело, и какое-то время мы жили среди разваленных повсюду кирпичей и штукатурки. Потом как-то ночью мы вынесли все из дома и оставили на улице.

Наверное, они придут за ним рано утром, может, даже до рассвета, и тогда Джованни в последний раз увидит серое и тусклое парижское небо, под которым мы часто, отчаявшиеся и пьяные, брели, спотыкаясь, домой.

Часть вторая

Глава первая

Жизнь в этой комнате словно проходила под водой. Течение времени никак не ощущалось, часы и дни не имели для нас никакого значения. Поначалу наша совместная жизнь была радостной и удивительной, и каждый день приносил новые открытия. К радости, правда, примешивалась боль, а к удивлению – страх, но это началось не сразу, а только со временем, когда стал иссякать первоначальный упоительный восторг. И вот тогда боль и страх всплыли из глубины на поверхность, и мы скользили и спотыкались на них, теряя душевное равновесие, достоинство и гордость. Лицо Джованни, которое, казалось, навсегда врезалось мне в память за эти утра, дни и ночи, стало вдруг обычным, на нем проступили изъяны, оно словно размылось. Свет в глазах потускнел, высокий прекрасный лоб уже не казался таким притягательным. Уголки чувственных губ опустились, словно от лежащей на сердце тяжести. Лицо Джованни стало чужим, а может, я просто чувствовал себя виноватым, и мне хотелось, чтобы его лицо было лицом чужого человека. Я не был готов к изменениям, которые сам же и вызвал.

Наш день начинался на рассвете, когда я отправлялся в бар Гийома, чтобы пропустить стаканчик перед закрытием. Иногда Гийом закрывал бар для посетителей, и тогда мы с Джованни и еще несколько приятелей оставались, чтобы позавтракать и послушать музыку. Иногда к нам присоединялся Жак – со времени моего знакомства с Джованни он стал чаще бывать там. Если мы завтракали с Гийомом, то расходились обычно в семь утра. Иногда, когда с нами был Жак, он предлагал отвезти нас домой на машине, которую вдруг неожиданно купил, но мы почти всегда отказывались, предпочитая возвращаться пешком вдоль Сены.

Париж ждал весны. Вот и сегодня, слоняясь по дому, я снова вижу реку, мощенные булыжником quais[70], мосты. Под мостами проплывают шлюпки, на них можно видеть женщин, развешивающих выстиранное белье. Иногда увидишь байдарку, и на ней молодого человека, усердно работающего веслом, вид у него беспомощный и глуповатый. У берега покачиваются яхты, стоят плавучие дома и баржи. Мы постоянно проходим мимо пожарной части, и пожарные уже узнают нас. Позже, когда Джованни прятался зимой на барже, именно пожарный, увидев, как он крадется вечером в свое убежище с буханкой хлеба, донес на него в полицию.

Деревья день ото дня зеленели, река вскрылась, над ней плыл коричневатый зимний дымок, появились рыбаки. Джованни был прав, говоря, что рыба для них не главное, им просто приятен процесс ловли. Книжные развалы на набережных обрели праздничный вид, продавцы ждали хорошей погоды и покупателей, которые будут неспешно рыться в потрепанных книжках, а также туристов с их вечным желанием увезти в Соединенные Штаты или в Данию множество цветных гравюр – гораздо больше, чем им нужно. Появились девушки на велосипедах в сопровождении молодых людей точно в такой же, как у девушек, экипировке. Иногда мы видели, как с приближением темноты молодежь оставляла велосипеды на набережной до завтрашнего дня. Тогда Джованни как раз потерял работу, и мы подолгу бродили вечерами. Это были грустные вечера. Джованни чувствовал, что я скоро расстанусь с ним, но не заговаривал об этом, боясь подтверждения своих опасений. Я тоже не осмеливался открыть ему правду. Из Испании возвращалась Гелла, отец согласился прислать мне деньги, и я не собирался делиться ими с Джованни, хотя тот много сделал для меня. У меня появилась возможность вырваться из его комнаты.

С каждым утром небо и солнце поднимались все выше, а Сену все больше окутывала нежная дымка надежды. Букинисты понемногу снимали зимние одежды, отчего их фигуры удивительным образом преображались. Можно было только предполагать, каким будет конечный результат этих разоблачений. В распахнутых окнах, выходящих на набережные и прилегающие улицы, можно было видеть маляров, которых hôteliers[71] пригласили красить стены. Женщины в сыроварнях, сняв синие куртки, закатывали рукава, открывая крепкие, мускулистые руки, а хлеб в булочных казался особенно теплым и мягким. Школьники младших классов сняли накидки, а их коленки уже не синели от холода. Горожане стали больше говорить, повсюду звучал их удивительно ритмичный и страстный язык, который иногда вызывает ассоциацию с застывающим при кипении яичным белком, а иногда со звучанием струнных инструментов, но всегда – с подспудной и впоследствии разрешающейся страстью.

У Гийома мы завтракали не часто – хозяин бара меня недолюбливал. Обычно, стараясь остаться незамеченным, я слонялся неподалеку, дожидаясь, пока Джованни не покончит с уборкой и не переоденется. Потом мы со всеми прощались и уходили. У постоянных клиентов выработалось к нам своеобразное отношение, включавшее неприятный покровительственный тон, зависть и скрытую неприязнь. Однако они не смели говорить с нами в привычной манере и злились, что вынуждены общаться с нами на наших условиях. Их бесило, что они не в силах сдвинуться с мертвой точки, а это в очередной раз напоминало о пустоте их жизни, проходящей в наркотической болтовне, мнимых победах и взаимном презрении.

Но где бы мы ни завтракали и какой дорогой ни возвращались, придя домой, мы чувствовали себя слишком усталыми, чтобы сразу лечь спать. Варили кофе, иногда пили его с коньяком, сидели на кровати, разговаривали и курили. Казалось, нам так много надо было рассказать друг другу – или это казалось только Джованни? А я даже в моменты откровенности, когда мне хотелось отдать всего себя Джованни, как это делал он, чего-то недоговаривал. Прожив с ним месяц, я впервые упомянул о Гелле, и то только потому, что узнал из писем о ее скором возвращении в Париж.

– А что она делает одна в Испании? – спросил Джованни.

– Гелла любит путешествовать, – ответил я.

– Так я и поверил! – сказал Джованни. – Путешествовать никто не любит, особенно женщины. Должна быть другая причина. – И он многозначительно сдвинул брови. – Может, у нее в Испании любовник, и она боится тебе сказать? Какой-нибудь тореро?

Вполне возможно, подумал я, а вслух сказал:

– А чего ей бояться?

Джованни рассмеялся.

– Не понимаю я вас, американцев, – сказал он.

– А чего тут понимать? Сам знаешь, мы не женаты.

– Но она твоя любовница, правда?

– Да.

– По сей день?

Я удивленно посмотрел на него.

– Конечно.

– Тогда я не понимаю, что ей делать в Испании, если ты в Париже. – И тут ему пришла в голову новая мысль. – А сколько ей лет?

– Она на два года моложе меня. – Я внимательно смотрел на него. – А какое это имеет значение?

– Она замужем? Я хочу сказать, у нее есть еще кто-нибудь?

Я рассмеялся. И он тоже рассмеялся.

– Конечно, нет.

– А я думал, – продолжил Джованни, – что она в возрасте и у нее есть где-то муж, от которого она время от времени сбегает, чтобы повидаться с тобой. Это было бы неплохо! Такие женщины могут быть очень интересны, и они обычно при деньгах. Она бы точно привезла тебе из Испании потрясающий подарок! А молоденькие девчонки, которые в одиночку мотаются по разным странам, – нет уж, увольте! Тебе стоит найти ей замену.

Этот разговор позабавил меня, и я снова рассмеялся.

– А у тебя есть любовница? – спросил я.

– Сейчас нет, – ответил Джованни. – Но, может быть, со временем снова появится. – Он нахмурился, но потом улыбнулся. – Похоже, я не очень увлекаюсь теперь женщинами – сам не знаю почему. Раньше было дело. Может, все опять начну. – Он пожал плечами. – Наверное, с женщинами больше хлопот, а сейчас мне это не к чему. Et puis[72]… – Джованни замолчал.

Я хотел было сказать, что, на мой взгляд, он выбрал странный способ избавиться от хлопот, но осторожно проговорил:

– Ты, похоже, не очень высокого мнения о женщинах.

– Ах, женщины! Слава богу, иметь свое мнение о них необязательно. Женщины – как вода. Такие же манящие, такие же опасные, такие же бездонные – и в то же время могут быть мелкими и грязными. – Джованни на мгновение замолк. – Может, я действительно не очень люблю женщин. Хотя это не помешало мне переспать со многими из них, а одну или двух я даже любил. Но обычно в таких связях участвовало только мое тело.

– От этого, наверное, чувствуешь себя очень одиноким, – сказал я неожиданно для самого себя.

Джованни тоже не ожидал таких слов. Он посмотрел на меня и, протянув руку, коснулся моей щеки.

– Да, – сказал он и прибавил: «Говоря так, я вовсе не хочу прослыть méchant[73]. Я очень уважаю женщин за их внутренний мир, который так не похож на наш».

– Женщинам вряд ли понравится твоя мысль, – заметил я.

– Если ты имеешь в виду этих недотеп, которые носятся со своими завиральными идеями, считая себя во всем равными мужчинам – quelle rigolade![74] – их надо как следует выпороть, чтоб они наконец поняли, кто правит миром.

Я рассмеялся.

– Твоим женщинам нравилось, когда их пороли?

– Не знаю, – улыбнулся Джованни. – Только из-за этого они меня не бросали. – Теперь мы оба расхохотались. – Во всяком случае, эти женщины не были похожи на твою глупышку, которая мотается по Испании и шлет открытки в Париж. Чего она этим добивается? Нужен ты ей или нет?

– Она как раз поехала в Испанию, чтобы это выяснить, – сказал я.

Джованни широко раскрыл глаза. Было видно, что он возмущен.

– Поехала в Испанию? А почему не в Китай? Что она там делает – трахается с испанцами и сравнивает с тобой – кто лучше?

Теперь пришел мой черед возмутиться.

– Ты не понимаешь, – раздраженно произнес я. – Она умная и сложная девушка, ей надо было уехать, чтобы подумать.

– О чем тут думать? Похоже, твоя девушка глуповата. Она что, не может решить, с кем ей спать? Хочет на двух стульях сидеть?

– Будь она сейчас в Париже, – резко проговорил я, – меня бы в этой комнате не было.

– Жить ты, скорее всего, здесь не смог бы, – согласился Джованни, – но видеться нам никто не запретит, разве не так?

– Ты так считаешь? А вдруг она узнает?

– Узнает? Ну и что?

– Брось валять дурака, – сказал я. – Сам знаешь.

Джованни внимательно посмотрел на меня.

– Мне сдается, твоя малышка просто ненормальная. Она что, следит за тобой? Или наймет детективов, которые станут спать под нашей кроватью? И вообще, какое ей дело?

– С тобой нельзя говорить серьезно, – сказал я.

– Еще как можно, – возразил Джованни. – И сейчас я говорю серьезно. А вот тебя понять не могу. – Он тяжело вздохнул, налил себе еще кофе и поднял с пола бутылку коньяка. – Chez toi[75] все всегда запутано и сложно, как в английских детективах. Твердишь: узнает, узнает – будто мы преступление какое совершаем. Нет никакого преступления.

И Джованни налил себе коньяку.

– Просто она очень расстроится, если узнает, вот и все. Сам знаешь, как грязно говорят о… таких отношениях. – Я замолчал. По выражению его лица было понятно, что мои слова не произвели на него впечатления. – Кроме того, в моей стране это считается преступлением. Не забывай, я вырос не здесь, а там, – прибавил я в свое оправдание.

– Если тебя пугают грязные слова, – сказал Джованни, – тогда непонятно, как тебе удалось дожить до твоих лет. Грязь ведь так и льется из людей. Они (большинство, по крайней мере) не пользуются грязными словами, только когда действительно рассказывают о чем-то грязном. – Он замолк, и мы переглянулись. Несмотря на всю его браваду, Джованни тоже выглядел испуганным. – Если твои соотечественники считают интимную жизнь преступлением, тем хуже для твоей страны. А что до девушки, ты разве пришит к ней? Когда она здесь, ты что, постоянно рядом? И не можешь пойти и выпить в одиночку? Или побродить по улицам, подумать? Говорят, американцы много размышляют. А когда ты думаешь или выпиваешь, можно тебе засмотреться на другую девушку, проходящую мимо? Или поднять глаза к небу и почувствовать, как бьется в твоих жилах кровь? Или все кончится, как только приедет Гелла? И тогда – ни выпить одному, ни посмотреть на других девушек, ни глаз поднять к небу? Так? Ответь мне.

– Я уже говорил тебе – мы не женаты. Видно, сегодня ты не способен меня понять.

– И все же ответь – когда Гелла здесь, ты встречаешься с другими людьми без нее?

– Конечно.

– И она заставляет тебя рассказывать, чем ты занимался, пока ее не было рядом?

Я вздохнул. Давно утратив контроль над беседой, я хотел только одного – поскорей ее закончить. И потому выпил коньяк разом, отчего обжег горло.

– Конечно, нет.

– Хорошо. Ты обаятельный, красивый и воспитанный молодой человек – не импотент, поэтому я вообще не понимаю, на что ей жаловаться и по какому поводу тебе волноваться. Устроить, mon cher, la vie pratique[76] очень просто – надо только постараться. – Джованни задумался. – Бывает, конечно, что жизнь идет кувырком, не спорю. Тогда нужно устроить все иначе. Но делать из этого английскую мелодраму – увольте. Тогда существование станет просто невыносимым. – Он налил себе коньяку и довольно улыбнулся, словно решил все мои проблемы. Улыбка была такой простодушной, что я не удержался и улыбнулся ему в ответ. Джованни нравилось думать, что он, в отличие от меня, поднаторел в жизни и теперь может учить меня уму-разуму. Для него это было важно: ведь в глубине души он подсознательно сознавал, что я – в глубине уже своей души – пытаюсь в меру сил ему сопротивляться.

Постепенно мы успокаивались, замолкали и наконец ложились спать. Днем просыпались часа в три-четыре, когда тусклые солнечные лучи ощупывали углы нашей странной захламленной комнаты. Вставали, умывались, брились, подталкивали друг друга, отпуская шуточки, и злились от неосознанного желания поскорее выбраться из этой комнаты. Затем торопливо выбегали на парижские улицы, где-нибудь по-быстрому перекусывали и расставались у входа в бар Гийома.

Оставшись один, я облегченно вздыхал, шел в кино, или просто бродил по городу, или возвращался домой и читал, или читал, сидя в парке или в кафе на веранде, болтал с посетителями или писал письма. Писал Гелле, умалчивая обо всем, или отцу, выпрашивая деньги. Но что бы я ни делал, во мне глубоко затаился другой «я», который холодел от ужаса, задумываясь о своей жизни.

Разбудив во мне желание, Джованни вызвал к жизни и прежние сомнения. Я осознал это однажды, когда провожал его на работу по бульвару Монпарнас. Мы купили килограмм вишен и ели ягоды по дороге. В тот день мы оба были жизнерадостны и по-детски беспечны и, должно быть, ужасно раздражали прохожих, видевших, как двое взрослых мужчин пытаются столкнуть друг друга с широкого тротуара и швыряются косточками, стараясь попасть в лицо. Я понимал, что такая ребячливость мне уже не по возрасту, но ощущение полного счастья только подливало масла в огонь – в тот момент я по-настоящему любил Джованни, который был особенно красив. Глядя на приятеля, я понимал, что во многом его красота зависит от меня и в моей власти делать это лицо лучше или хуже. И я был готов отдать все, чтоб только не утратить этой власти. Меня вдруг потянуло к нему с такой силой, какая бывает у реки, вырывающейся из ледяного плена. И в этот самый момент мимо нас прошел незнакомый молодой человек, показавшийся мне таким же прекрасным, как Джованни, и я испытал к нему те же чувства, что и к своему другу. Джованни перехватил мой взгляд, отчего захохотал еще громче. Я густо покраснел, а он продолжал смеяться, и тогда бульвар, солнечный свет, заливистый смех превратились в сцену из ночного кошмара. Я смотрел на деревья, на лучи света, пробивающиеся сквозь листву, и меня охватили боль и стыд, паника и ужас. В то же время я еле сдерживался, чтобы не посмотреть юноше вслед, и это увеличивало мое смятение. Зверь, разбуженный во мне Джованни, никогда теперь не успокоится, даже если я расстанусь со своим другом. Неужели тогда я, как и прочие из того же стана, буду оборачиваться вслед смазливым юношам и преследовать их по темным закоулкам?

Это страшное открытие пробудило во мне острую неприязнь к Джованни, которая была столь же сильна, сколь и моя любовь, и питалась из одного источника.

Глава вторая

Не уверен, что сумею описать эту комнату. Так случилось, что все комнаты, в которых я жил прежде, и те, в которых живу теперь, всегда будут напоминать мне о комнате Джованни. Я жил там недолго – познакомились мы перед самой весной, а съехал я оттуда летом, – однако осталось чувство, что я провел там целую жизнь. Как я уже говорил, жили мы словно на дне моря, поэтому немудрено, что под действием толщи воды я подвергся некоторым необратимым изменениям.

Начать с того, что комната была мала даже для двоих. Она выходила на маленький дворик. «Выходила» означает, что в ней были два окошка, на которые двор безжалостно, подобно джунглям, наступал, грозясь поглотить совсем. Мы, точнее, Джованни, постоянно держали окна закрытыми. Штор он никогда не покупал, не приобрели мы их и после моего появления. Чтобы укрыться от любопытных глаз, Джованни покрыл стекла толстым слоем побелки. Иногда мы слышали, как за окном играют дети, иногда видели какие-то странные тени. В такие моменты Джованни, что бы он ни делал – мастерил что-то или лежал в постели, мгновенно застывал, как охотничья собака, и оставался неподвижным, пока не становилось ясно, что неведомая опасность миновала.

Джованни всегда носился с грандиозными планами по переустройству этой комнаты и еще до моего приезда начал кое-какие работы. На одной стене он отодрал обои, оставив грязно-белые полосы. На противоположной стене, по его замыслу, обоев вообще не предполагалось – там в кайме из роз застыли в вечной прогулке дама в кринолине и кавалер в бриджах. Отдельные листы и обрывки обоев валялись на полу в пыли вперемежку с нашим грязным бельем, инструментами Джованни, малярными кистями и бутылками с маслом и скипидаром. Наши чемоданы лежали поверх этого, так что мы побаивались лишний раз к ним прикоснуться и иногда по несколько дней обходились без таких необходимых вещей, как чистые носки.

Никто не навещал нас – разве что Жак, и то не часто. Жили мы далеко от центра, и телефона у нас не было.

Помню день, когда я впервые проснулся здесь. Джованни крепко, как подкошенный, спал рядом. Слабые лучи солнца с трудом пробивались в комнату, и я не понимал, сколько сейчас времени. Тихонько, чтобы не разбудить Джованни, закурил сигарету, не представляя, как мы посмотрим друг другу в глаза. Потом огляделся. Джованни еще в такси предупредил меня, что у него дома страшный беспорядок. «Не сомневаюсь», – небрежно бросил я и, отвернувшись, стал смотреть в окно. Потом мы замолчали. Теперь, проснувшись, я подумал, что это молчание было болезненным и напряженным. Джованни нарушил его, проговорив с застенчивой и грустной улыбкой: «Нужно найти чем ее украсить».

И он растопырил свои крепкие пальцы, словно пытаясь схватить то, что помогло бы украсить комнату. Я посмотрел на него.

– Только взгляни, сколько мусора в этом городе, – сказал он, показывая на проносящуюся за окном улицу. – Сюда что, весь мусор свезли? И куда его потом? Не удивлюсь, если его сваливают в мою комнату.

– Скорее уж скидывают в Сену, – отозвался я.

Но, когда я проснулся и огляделся, я понял, сколько страха и бравады было в его словах. В комнате не было безликого парижского мусора – мусор здесь был отрыжкой от неприкаянной жизни самого Джованни.

Впереди, рядом и по всей комнате высились ящики и коробки с картоном и кожей – некоторые были перевязаны бечевой, на других висели замки, были и такие, которые распирало от содержимого. Из коробки на самом верху вывалились ноты для скрипки, а сама скрипка в деформированном и потрескавшемся футляре лежала на столе. Глядя на нее, трудно было понять, вчера ее сюда положили или сто лет назад. Стол был завален пожелтевшими газетами и пустыми бутылками, лежала там и одна сморщенная картофелина, в которой сгнили даже проклюнувшиеся ростки. На пол когда-то пролили красное вино, оно успело засохнуть, сделав воздух в комнате сладким и тяжелым. Однако пугал не беспорядок, а то, что непонятна была его причина, она явно лежала не на поверхности. Дело было не в привычке, особых обстоятельствах или свойствах характера, а в наказании, наложенном отчаявшимся хозяином на себя. Не знаю, как удалось мне об этом догадаться, но понял я это сразу – наверно, сработал инстинкт самосохранения. Я осматривал комнату с тем нервным и расчетливым напряжением умственных и душевных сил, которые возникают перед лицом смертельной и неотвратимой опасности. Молчание этих стен с изображением стародавних любовников в громадном розарии; окна, уставившиеся на меня, как два широко раскрытых, пугающих глаза; потолок, нависший над нами темной тучей, из которой, казалось, вот-вот заговорят злые духи, – весь этот ужас лишь слегка смягчала своим светом тусклая лампочка, свисавшая с потолка жалким, сморщенным фаллосом. И под этой затупившейся стрелой, этим жалким ростком света томилась в ужасе душа Джованни. Мне стало ясно, почему Джованни так стремился привести меня в свое последнее пристанище. Я должен был разрушить эту нору и ввести Джованни в новую, лучшую жизнь. Конечно, я мог жить сам по себе, но чтобы помочь Джованни, я должен был вначале стать частью его комнаты.

Поначалу мотивы, которые привели меня в эту комнату, были очень запутанны и далеки от его желаний и надежд, они больше говорили о моем собственном отчаянии. Убедив себя, что мне доставляет удовольствие в отсутствие Джованни вести хозяйство, я выбросил бумагу, бутылки, прочий хлам, просмотрел содержимое бесчисленных коробок и чемоданов и избавился от ненужного. Но роль домашней хозяйки не для меня – мужчина не годится для этого. Да и радости от такой работы я не получал, хотя Джованни много раз говорил, улыбаясь робкой, благодарной улыбкой, как ему повезло со мной и как я своей любовью и заботой спасаю его от полного мрака. Каждый день он призывал меня в свидетели, как сильно он изменился, говорил, что любовь способствовала его преображению и он бесконечно благодарен мне. Я же пребывал в полном замешательстве. Иногда я думал: это и есть твоя жизнь. Перестань сопротивляться. Хватит. Ведь я счастлив. Он любит меня, и я в безопасности. Но временами, когда Джованни не было рядом, я решал, что никогда больше не позволю прикоснуться к себе. Однако стоило ему обнять меня, как я думал: какая, собственно, разница, ведь в этом участвует только мое тело, и вообще все скоро закончится. После я лежал в темноте, прислушивался к его дыханию и мечтал о прикосновении рук – Джованни или других мужчин, которые могут уничтожить меня и воссоздать заново.

Иногда после завтрака в городе я оставлял Джованни за столиком в сигаретном дыму, а сам шел к Опере, где располагался офис «Америкен Экспресс», куда мне приходила почта. Джованни редко сопровождал меня, говоря, что чувствует себя не в своей тарелке, когда вокруг много американцев. Они все на одно лицо, утверждал он, – наверное, для него так и было. Мне так не казалось. Впрочем, думаю, у всех американцев действительно есть нечто общее, что и делает их американцами, хотя я не смог бы подобрать этому названия. Я знал, что эта специфическая черта есть и у меня, и знал также, что частично из-за нее тянулся ко мне Джованни. Желая показать, что недоволен мной, он называл меня vrai américain[77], и, наоборот, когда был доволен, говорил, что во мне нет ничего американского. И каждый раз он задевал во мне какую-то струну, какой в нем самом не было. А я злился – злился, когда он называл меня американцем (злился и на себя за то, что злюсь) – ведь тем самым он лишал меня индивидуальности. И злился, когда он не видел во мне американца, тогда выходило, что я вообще непонятно кто.

Однажды, направившись особенно жарким летним днем в «Америкен Экспресс», я был вынужден признать, что эту шумную, жизнерадостно галдящую ораву сразу принимаешь за сообщество. На родине я отчетливо видел у соотечественников различия в манерах, акценте, здесь же все они казались, если специально не вслушиваться, уроженцами Небраски. Дома я обращал внимание на одежду; здесь же видел только дорожные сумки, фотоаппараты, ремни, шляпы – все словно из одного магазина. Дома я видел изюминку в каждой женщине, здесь же самые шикарные дамы казались бесполой пародией на женщину, и даже пожилые матроны, казалось, никогда не испытали утехи плоти. Что до мужчин, их возраст невозможно было определить – все они пахли мылом, видя в нем защиту от опасности, связанной с естественным запахом тела. Один молодой человек, так и сверкающий чистотой, вечной невинностью, но с глазами шестидесятилетнего старика, заказывал со своей улыбающейся женой билеты в Рим. Впрочем, это могла быть и мать, запихивающая в него по утрам овсяную кашу, а Рим мог быть фильмом, на который она обещала его сводить. Но я подозревал, что увиденное только часть картины – и не самая важная. За этими лицами, одеждой, акцентом, грубостью скрывались сила и боль – неосознанные, нереализованные, сила изобретателей и боль отверженных.

Я занял очередь за двумя девушками, которые, как я понял, решили задержаться в Европе и надеялись найти работу через американское посольство в Германии. Одна из них влюбилась в швейцарца, что мне стало ясно из ее тихого и взволнованного разговора с подругой. Подруга призывала ее «занять твердую позицию» – по какому вопросу, я не уяснил, а девушка все кивала головой – скорее от растерянности, чем в знак согласия. У нее был озабоченный и нерешительный вид человека, которому есть что сказать, но непонятно, как это сделать. «Не будь дурочкой», – внушала ей подруга. «Я понимаю, я понимаю», – говорила девушка. Создавалось впечатление, что, хотя она не хочет быть дурочкой, но как-то позабыла значение этого слова и не может найти новое.

Меня дожидались два письма: одно – от отца, другое – от Геллы. Раньше Гелла присылала мне только открытки. Опасаясь, что ее письмо может оказаться серьезным, я не стал его читать, а распечатал отцовское. Я прочитал письмо, стоя в тени рядом с беспрерывно хлопавшей входной дверью.

Привет, старина, – писал отец, – ты что, домой совсем не собираешься? Не считай это письмо проявлением старческого эгоизма – я действительно скучаю по тебе. Очень уж долго тебя нет. Понятия не имею, чем ты там занимаешься, а из того, что ты пишешь, об этом не догадаться. Но, мне кажется, рано или поздно ты пожалеешь, что свои лучшие дни провел за океаном, бездельничая, а жизнь тем временем проходила мимо. Ты американец до мозга костей, хотя, может, со мной не согласишься. Надеюсь, ты простишь меня, если я скажу, что поздновато тебе учиться. Тебе ведь скоро тридцатник. Я тоже не молодею, а ты все, что у меня есть. Очень хочется повидаться.

Ты все время просишь прислать денег и, наверно, считаешь меня скрягой. Я не пытаюсь взять тебя измором, и знай, если ты в чем-то действительно будешь нуждаться, я первый приду тебе на помощь. Однако думаю, что окажу тебе медвежью услугу, если дам потратить те небольшие деньги, что у тебя остались. Хочешь вернуться к пустому корыту? Что ты там, черт возьми, делаешь? Расскажи мне, старику, а? Можешь не верить, но я тоже был когда-то молод.

Дальше отец рассказывал, как поживает мачеха, которая тоже хочет видеть меня, сообщал, что поделывают наши общие друзья. Чувствовалось, что мое долгое отсутствие начинает его пугать. Он не понимал, в чем дело. У него были, конечно, некоторые подозрения, которые с каждым днем становились все мрачнее и туманнее, но он не сумел бы облечь их в слова, даже если бы осмелился. Вопроса, который мучил его, отец в письме не задавал, не делал и связанного с ним предложения: Тут замешана женщина? Привези ее к нам. Неважно, кто она. Привези ее, и я помогу вам устроиться. Но он не рискнул задать свой вопрос, потому что не вынес бы отрицательного ответа. Такой ответ показал бы, как разошлись наши пути. Я сложил письмо, засунул его в задний карман и посмотрел на широкий, залитый солнцем парижский бульвар.

По бульвару шел матрос в белой форме, шагал он забавно, как большинство моряков, – вразвалочку, и вид у него был такой деловой, как будто ему предстояло сделать кучу дел за короткое время. Я уставился на него, почти не отдавая себе в этом отчета, и только понимал, что хотел бы оказаться на его месте. Казалось, – и это было необъяснимо, – что таким молодым я никогда не был, таким белокурым и красивым тоже, а мужественность его облика была абсолютно естественна. Увидев его, я почему-то подумал о доме – возможно, дом – не жилище, а непременное условие существования. Я знал, как он выпивает, как держится с друзьями, как тщетно борется с невзгодами и женщинами. Интересно, был когда-нибудь таким мой отец или я? Нет, это невозможно, ведь матрос уверенно шагал по бульвару, словно сноп света, возникший ниоткуда и никем и ничем не связанный. Когда мы поравнялись, он, словно увидев в моих глазах смятение и панику, презрительно бросил на меня бесстыдный, понимающий взгляд, каким, возможно, несколько часов назад смотрел на безвкусно разодетую нимфоманку или проститутку, пытавшуюся убедить его, что она порядочная женщина. И продлись этот контакт еще немного, не сомневаюсь, что красавец-матрос изрек бы что-нибудь вульгарное, вроде: «Привет, милашка! А я тебя знаю». Я торопливо, с каменным лицом прошел мимо, чувствуя, что заливаюсь краской, а сердце бешено колотится в груди. Матрос застиг меня врасплох, ведь я думал совсем не о нем, а о письме в кармане, думал о Гелле и Джованни. Я перешел на другую сторону, боясь оглянуться, и раздумывал, что во мне могло вызвать в нем такое презрение. Я был достаточно взрослым и знал, что дело не в моей походке, не в жестикуляции или голосе, которого, кстати, он не слышал. Тут было что-то другое, но что? Об этом я боялся даже думать. Это было все равно что смотреть на яркое солнце. Я торопливо шагал, не осмеливаясь поднять глаза на прохожих – будь то мужчины или женщины, потому что понял: в моем незащищенном взгляде матрос прочел зависть и желание. Я часто видел такое желание в глазах Жака, и оно вызывало у меня то же презрение, с каким посмотрел на меня матрос. Но будь я способен на любовь и прочти это матрос в моих глазах, ничего бы не изменилось: ведь нежные чувства к молодым людям, которые я обречен испытывать, вызывают еще больший ужас, чем похоть.

Я проделал больший путь, чем предполагал, боясь, что матрос может наблюдать за мной. У реки, на улице Пирамидес, сидя за столиком в кафе, я наконец раскрыл письмо Геллы.

Дорогой, – писала она, – Испания – моя любимая страна, mais ça n’empêche que Paris est toujours ma ville préférée[78]. Я скучаю по его бесшабашным жителям, которые вечно спешат на метро, выпрыгивают из автобусов, лавируют среди мотоциклов, устраивают пробки и восхищаются допотопными скульптурами в нелепых парках. Мне не хватает сомнительного пола дамочек с площади Конкорд. Испания совсем другая. Во всяком случае, этот фривольный дух в ней полностью отсутствует. Наверное, я навсегда осталась бы в Испании, если б раньше не побывала в Париже. Испания – прекрасная страна, солнечная, каменистая и почти безлюдная. Но со временем обилие оливкового масла, рыбы, кастаньет и тамбуринов надоедает. Мне – уж точно. Хочется домой – домой, в Париж. Странно, но прежде я ни одно место на земле не считала домом.

Ничего во мне не изменилось – надеюсь, тебя это обрадует. Меня обрадовало. Испанцы очень милые, но большинство из них ужасно бедные, а богачи невыносимы. Туристы – в основном англичане и американцы – просто отвратительны. Чаще всего они запойные пьяницы, которым (представь, дорогой!) родные платят деньги, только чтоб держать их на расстоянии. (Мне б такую семью!) Сейчас я на Мальорке, которая могла бы быть чудесным местечком, если покидать в море престарелых вдовушек и запретить им пить сухой мартини. Никогда не видела ничего подобного! Эти старые грымзы лакают его с остервенением и строят глазки всем, кто носит штаны, – особенно восемнадцатилетним юнцам. Ну же, Гелла, девочка, осмотрись, сказала я себе. Надо подумать о будущем. Все дело в том, что я люблю себя, дорогую, больше всех. И я разрешила двум молодым людям поухаживать за мной, а сама смотрела, что из этого выйдет. (Сейчас, приняв окончательное решение, чувствую себя отлично. Надеюсь, ты тоже, мой милый рыцарь в доспехах из универсального магазина.)

Английская семья, с которой я познакомилась в Барселоне, втянула меня в скучнейшую поездку в Севилью. Они фанаты Испании и собираются затащить меня на корриду – за все время, что нахожусь здесь, я так и не удосужилась на ней побывать. Англичане очень милые. Муж пописывает стишки и работает на Би-би-си, она заботливая и любящая супруга. Действительно милые люди. У них, правда, совершенно ненормальный сын, который вообразил, что влюблен в меня, но он слишком уж англичанин и еще очень, очень молод. Завтра я с ними уезжаю – дней на десять. А потом они – в Англию, а я – к тебе!

Я сложил письмо, вдруг осознав, что ждал его много дней и ночей. Подошел официант и спросил, что я буду пить. Я собирался заказать аперитив, но вдруг, поддавшись абсурдному желанию устроить праздник, заказал виски с содовой. Потягивая спиртное, которое никогда еще не казалось мне более американским, чем в настоящий момент, я смотрел на нелепый Париж, бурлящий под палящим солнцем, и его суета была сродни смятению, охватившему мое сердце. Я не мог понять, что мне делать.

Не могу сказать, что я был напуган. Или лучше сказать, что я не чувствовал страха в той мере, в какой раненые, по рассказам, в первый момент не чувствуют боли. Я почувствовал облегчение – решение приняли без меня. И Джованни и я, мы оба знали, что наша идиллия не может длиться вечно, говорил я себе. И я не лгал ему – он знал о Гелле. Знал, что рано или поздно она вернется в Париж. Теперь она возвращается, и нашей совместной жизни приходит конец. Она перейдет в область воспоминаний – такое бывает в жизни многих мужчин. Заплатив за выпивку, я поднялся и пошел по мосту в сторону Монпарнаса.

Я пребывал в приподнятом настроении – и все же, когда шел по бульвару Распай к Монпарнасу, не мог не вспомнить, как гулял здесь сначала с Геллой, а потом с Джованни. С каждым шагом лицо Геллы, стоявшее перед моими глазами, все больше расплывалось и обретало черты Джованни. Как он воспримет последние новости? Он не накинется на меня с кулаками – конечно, нет, но меня страшило то, что я могу увидеть в его глазах. Я боялся увидеть в них боль. И все же не это было главным. Настоящий страх затаился глубоко во мне, и именно он гнал меня к Монпарнасу. Мне была нужна девушка – любая девушка.

Но веранды открытых кафе непривычно пустовали. Я медленно шел, поглядывая на столики по обеим сторонам улицы. Знакомых девушек не было. Дойдя до «Клозери де Лила», остановился там и выпил в одиночестве. Перечитал письма. Решил было сразу направиться к Джованни и сказать, что ухожу от него, но вспомнил, что бар еще не открыт, и где Джованни сейчас – неизвестно. Я побрел назад по бульвару. Мне встретились две девушки, обычные французские шлюшки заурядной наружности. Нет уж, таких мне не надо. Я дошел до кафе «Селект» и сел за столик. Пил и смотрел на прохожих. Время шло, но никто из знакомых не появлялся.

Наконец я увидел девушку по имени Сью, которую толком не знал. В этой белокурой толстушке, хоть ее нельзя было назвать хорошенькой, присутствовало нечто, что есть в девушках, которых ежегодно премируют на конкурсе красоты «Золото Рейна». Кудрявые, коротко подстриженные волосы, маленькая грудь и впечатляющих размеров зад. Она всегда носила узкие голубые джинсы, как бы давая понять, насколько ей наплевать на то, как она выглядит и достаточно ли сексапильной находят ее мужчины. Кажется, она приехала из Филадельфии, и родители ее – очень богатые люди. Иногда, напившись, она поносила их последними словами, а в другое время, тоже под хмельком, вдруг нахваливала за внимание и бережливость. Увидев ее, я испытал одновременно и страх, и облегчение. И сразу стал мысленно ее раздевать.

– Присаживайся, – сказал я. – Выпей со мной.

– Рада тебя видеть, – воскликнула она, садясь за столик и ища глазами официанта. – Ты совсем пропал. Как поживаешь? – Она перестала высматривать официанта и, дружески улыбаясь, наклонилась ко мне.

– У меня все отлично, – ответил я. – А как ты?

– Ах, я! Что со мной может случиться? – Она поджала уголки хищного и одновременно уязвимого рта, давая понять, что в ее шутке есть доля правды. – Я ведь непробиваемая, как каменная стена. – Мы рассмеялись. Она вглядывалась в меня. – Говорят, ты теперь живешь далеко от центра, рядом с зоопарком.

– Да, нашел там комнатушку задешево.

– Живешь там один?

Я не знал, знает она о Джованни или нет. Мой лоб покрылся испариной.

– Вроде того, – ответил я.

– Вроде того? И что это, черт возьми, значит? Завел обезьяну, что ли?

Я усмехнулся.

– Нет. Но француз, у которого я снимаю квартиру, живет у любовницы, они часто ссорятся, и когда она его прогоняет, он приходит перекантоваться ко мне.

– А-а! – протянула она. – Chagrin d’amour![79]

– Он не в обиде. Ему нравится его жизнь. Он всем доволен. – Я взглянул на Сью. – А ты?

– Не забывай, я непробиваемая стена.

Подошел официант.

– Думаю, это зависит от того, чем пробивать, – дерзко предположил я.

– Так что будем пить? – спросила она.

– А что ты хочешь?

Мы оба заулыбались. Официант стоял рядом, всем свои видом демонстрируя оборотную сторону joie de vivre[80].

– Пожалуй, выпью-ка я, – она задумчиво похлопала ресницами узких голубых глаз, – un ricard[81]. И как можно больше льда.

– Deux ricard, – сказал я официанту, – avec beaucoup de la glace[82].

– Oui, monsieur[83].

Я не сомневался, что он презирает нас. И тут меня осенило: как же часто за вечер Джованни произносит эту фразу: «Да, месье!» Эту промелькнувшую мысль мгновенно сменило новое знание о Джованни: должно быть, когда мы лежим ночью в постели, он не может отрешиться от своей другой жизни и боли, повсюду его сопровождавшей.

– Продолжай, – сказал я.

– Продолжать? – Сью удивленно распахнула глаза. – А о чем мы говорили? – Она хотела быть кокетливой и в то же время рассудительной. Я чувствовал, что поступаю жестоко.

Но я уже не мог остановиться.

– Мы что-то говорили о каменных стенах и о том, чем их можно пробить.

– Вот уж не думала, что ты интересуешься каменными стенами, – притворно улыбаясь, произнесла Сью.

– Ты еще многого обо мне не знаешь. – Официант принес аперитивы. – Но открытия всегда увлекательны, правда?

Сью недовольно смотрела в бокал. Потом отпила немного спиртного.

– Скажу тебе откровенно, – она посмотела на меня все тем же удивленным взглядом, – я так не думаю.

– Ты слишком молода, чтобы это понять, – сказал я. – Поверь, нас всюду ждут открытия.

Сью немного помолчала и опять отпила из бокала.

– Те открытия, которые можно выдержать, я уже сделала, – сказала она наконец. Но я заметил, как дрогнули ее бедра в узких джинсах.

– Нельзя же всю жизнь оставаться каменной стеной?

– А почему бы нет? – отозвалась она. – Да и как ею не остаться?

– Дорогуша, – сказал я, – у меня есть предложение.

Сью снова подняла бокал и сделала глоток, глядя на бульвар.

– Какое предложение?

– Пригласи меня выпить. Chez toi[84].

– Не думаю, что у меня найдется дома выпивка, – сказала она и повернулась ко мне.

– Прихватим что-нибудь по пути.

Сью посмотрела на меня долгим взглядом, я постарался его выдержать.

– Не думаю, что это хорошая идея, – проговорила она наконец.

– Но почему?

Сью беспомощно поерзала на плетеном стуле.

– Даже не знаю. Не понимаю, чего ты хочешь.

Я рассмеялся.

– Пригласи меня к себе, там и увидишь, – сказал я.

– Нет, ты просто невыносим, – сказала она, и впервые в глазах ее была искренность, а голос звучал не фальшиво.

– Скорее уж ты, – парировал я, глядя на нее с улыбкой и пытаясь изобразить одновременно беспечность и настойчивость. – Не понимаю, что такого я сказал? Я раскрыл все свои карты, а ты свои не раскрываешь. Ты что, считаешь мужчину невыносимым только потому, что нравишься ему?

– Только болтать не надо, – сказала она, допивая аперитив. – Это тебя на солнышке развезло.

– Солнце тут ни при чем, – возразил я. Девушка молчала. – От тебя требуется только решить, где мы будем дальше пить – здесь или у тебя, – прибавил я с отчаяньем в голосе.

Сью щелкнула пальцами, но как-то невесело.

– Ладно, пойдем, – сказала она. – Уверена, что потом пожалею. Но купить выпивку тебе придется. В доме и правда ничего нет. Кроме того, – она выдержала паузу, – я хоть что-то получу от этой сделки.

И тут я почувствовал, как мне не хочется к ней идти. Не глядя на Сью, я нарочито громко позвал официанта. Тот подошел все с тем же угрюмым видом, я расплатился, мы поднялись и пошли в направлении улицы Севр, где Сью снимала небольшую квартирку.

Квартира была темная и захламленная.

– Здесь нет ничего моего, – сказала Сью. – Все принадлежит хозяйке, пожилой француженке. Она сейчас в Монте-Карло лечит нервы. – Сама Сью тоже нервничала, и я решил, что эта нервозность сыграет мне на руку. Купленный коньяк я поставил на столик с мраморной столешницей и обнял Сью. Непонятно почему я вдруг остро осознал, что сейчас больше семи, скоро солнце скроется за Сеной, наступит вечер, а Джованни уже за стойкой.

Сью была очень крупная, и мои руки словно тонули в студенистой массе, которая, однако, не растекалась. Напротив, девушка вся напряглась, сжалась, ее мучило недоверие, поселенное в ней множеством мужчин, подобных мне, и оно не могло так просто исчезнуть. То, чем мы собирались сейчас заняться, тоже нельзя было назвать хорошим делом.

Сью, словно почувствовав то же самое, отстранилась от меня.

– Давай сначала немного выпьем, – предложила она. – Если, конечно, ты не торопишься. Обещаю не задерживать тебя дольше необходимого.

Сью улыбнулась, и я улыбнулся в ответ. В этот момент мы понимали друг друга без слов – как два вора перед делом.

– Почему немного? Будем пить, сколько захотим, – сказал я.

– Но не слишком много, – сказала она, жеманно улыбаясь с заговорщицким видом забытой кинозвезды, снова оказавшейся перед беспощадными камерами после долгих лет вынужденного одиночества.

Сью взяла коньяк и вышла на кухню.

– Устраивайся поудобнее, – крикнула она оттуда. – Сними ботинки. Носки тоже можешь снять. Посмотри мои книги. Непонятно, что бы я делала, не будь на свете книг.

Я снял ботинки и лег на диван, стараясь ни о чем не думать. Но мне не давала покоя мысль, что наши отношения с Джованни вряд ли более безнравственны, чем то, чем сейчас займемся мы.

Сью вернулась с двумя большими бокалами коньяка, подошла близко к дивану, мы чокнулись и пригубили спиртное. Она не спускала с меня глаз, и тогда я дотронулся до ее груди. Губы ее раскрылись, она неуклюжим движением отставила бокал и легла рядом. Ее движения были полны отчаяния, и я знал: сейчас она отдается не мне, а тому любовнику, которого никогда не дождется.

А я о чем только не думал, занимаясь любовью в этой темной комнате. Задавался вопросом, предохраняется ли она, а при мысли о нашем общем ребенке, о ловушке, в какую могу угодить сейчас, когда надеюсь вырваться на свободу, я чуть не расхохотался. Раздумывал, не швырнула ли она свои голубые джинсы на недокуренную сигарету и нет ли у кого-нибудь еще ключей от ее квартиры? Не слышно ли нас сквозь хлипкие стены и насколько сильно мы будем ненавидеть друг друга после того, как все кончится? К нашему сексу я относился как к работе, которую надо выполнить хорошо. В глубине души я понимал, что поступаю ужасно по отношению к Сью, и скрыть от нее этот факт стало делом чести. Я старался, насколько возможно, передать через это противоестественное соитие, что ни она, ни ее тело не вызывают у меня презрения и что она не станет мне противна, как только мы примем вертикальное положение. Но я также понимал, что страхи мои преувеличены и безосновательны, и мне с каждой минутой становилось все яснее – то, чего я боялся, не имеет никакого отношения к моему телу. Сью – не Гелла, она не сократила мой страх перед встречей с Геллой, а, напротив, усилила, сделала его более реальным. В то же время я видел, что опыт со Сью прошел даже слишком успешно, и старался не презирать ее за то, что она не чувствует моего настоящего к ней отношения. Она кричала, била меня кулаками по спине, а я по судорожным движениям ее бедер и ног силился понять, когда наконец освобожусь. Ее всхлипывания становились все чаще и пронзительнее, я подумал: скоро конец, и с ужасом ощутил, как холодный пот проступил на моей пояснице. Господи, пусть это скорее кончится, взмолился я, и тут наступил конец. Я ненавидел себя и ее, на меня обрушилась темнота этой тесной комнаты, и я хотел только одного – поскорей выбраться отсюда.

Сью долго лежала неподвижно. Я знал, что на дворе уже вечер, и он властно звал меня. Наконец я приподнялся и взял сигарету.

– Может, допьем коньяк? – предложила Сью.

Она села и включила лампу, стоящую у дивана. Я боялся этого момента. Но Сью не заметила ужаса в моих глазах – похоже, сейчас она видела во мне рыцаря в блестящих доспехах на белом коне, совершившего долгий путь, чтобы вызволить ее из темницы. Сью подняла бокал.

– À la votre[85], – сказал я.

– À la votre? – она захихикала. – À la tienne, chéri![86] – Потянувшись, она поцеловала меня в губы, но тут, что-то почувствовав, откинулась назад и внимательно посмотрела мне в глаза. Однако напряжения в ней еще не было, и она непринужденно спросила:

– Как думаешь, мы можем это как-нибудь повторить?

– А почему бы нет? – ответил я, пытаясь выдавить из себя смех. – То, что для этого требуется, всегда при нас.

Она помолчала, потом снова спросила:

– А поужинать вместе сможем – сегодня?

– Прости, – сказал я. – Мне правда очень жаль, Сью, но у меня сегодня встреча.

– А-а… Тогда, может, завтра?

– Послушай, Сью… Я терпеть не могу заранее договариваться. Лучше устрою тебе сюрприз.

Сью допила свой коньяк.

– Сомневаюсь в этом, – сказала она, поднялась и отошла от меня. – Пойду что-нибудь надену и провожу тебя.

Сью вышла из комнаты, и я услышал, как льется вода. Я все еще сидел голый, в одних носках, на диване и пил коньяк. Мне вдруг стало страшно выходить на улицу – в темноту, которая так манила меня всего несколько минут назад.

Сью вернулась в платье и туфлях на каблуках. Волосы она взбила и, надо признать, выглядела гораздо лучше – теперь она стала похожа на юную девушку. Я поднялся с дивана и стал натягивать одежду.

– Хорошо выглядишь, – заметил я.

Ей явно хотелось много чего сказать, но она сдержалась. Следы внутренней борьбы отражались на ее лице, и мне стало стыдно.

– Заскучаешь – заскакивай, – только выговорила Сью. – Буду рада. – Такой странной улыбки, с какой она это сказала, я никогда раньше не видел. В ней были боль, ярость и униженность, а поверх этой гремучей смеси – неумелая маска, изображающая беспечную веселость. Если судьба распорядится так, что я окажусь в руках Сью, она убьет меня с такой же улыбкой.

– Держи в окне свечу[87], – сказал я. Сью открыла дверь, и мы вышли на улицу.

Глава третья

Я распрощался с ней на ближайшем углу, пролепетав, как школьник, извинения, и проводил взглядом ее плотную фигуру. Сью пошла по бульвару в сторону кафе.

Я не знал, что делать и куда идти. Ноги сами понесли меня к Сене, откуда я медленно побрел домой.

Тогда впервые в жизни смерть предстала предо мной как реальный факт. Я подумал о тех людях, которые так же, как я, смотрели на реку, а потом нашли утешение на ее дне. Я думал об их судьбах, о том, как они совершили непосредственный акт самоубийства. В юности меня, как и многих других, посещала мысль о том, чтобы покончить с собой, но тогда она была замешана на мести, на желании показать миру, как жестоко он обошелся со мной и заставил страдать. А в этот тихий вечер по дороге домой ничего не напоминало душевную бурю того уже не существующего мальчика. Мысль об умерших пришла мне на ум, потому что их жизнь уже закончилась, а как прожить свою, я не знал.

Париж – город, который я очень люблю, затих. На улицах было пустынно, хотя вечер был далеко не поздний. Но откуда-то снизу, с набережной, из-под мостов, из полумрака каменных стен до меня доносился единый судорожный вздох – любящих и отверженных, они спали, обнимались, занимались любовью, выпивали или просто смотрели в надвигающуюся темноту. А в домах, мимо которых я проходил, обычные французы убирали со стола после ужина, укладывали спать маленьких Жан-Пьера и Мари и, нахмурив брови, решали вечные проблемы – где достать денег, в каком магазине дешевле товар, что происходит с церковью и ненадежным государством. Толстые стены и зашторенные окна обеспечивали им безопасность, защищая от темноты и протяжного стона долгой ночи. А через десять лет их дети Жан-Пьер и Мари могут оказаться здесь у реки, задумавшись, подобно мне, как случилось, что они оказались за чертой безопасности. Какой же долгий путь, думал я, пришлось мне проделать, чтобы оказаться на краю пропасти!

А ведь было время, вспоминал я, направляясь по длинной улице от реки к дому, когда мне хотелось иметь детей. Я и сейчас хотел быть, как все, – в безопасности, ощущая себя полноценным мужчиной, смотреть, как жена укладывает в постель наших детей. Хотел каждый вечер ложиться на одну и ту же кровать рядом с одним и тем же человеком и просыпаться утром, зная, где нахожусь. Хотел, чтобы женщина была мне надежной опорой, как сама земля, постоянно вливающая новые силы. Однажды это уже было. Почти было. Это может повториться. Может стать реальностью. Нужно только постараться, сделать усилие, и тогда я опять стану самим собой.

Когда я шел по коридору, то заметил пробивавшийся из-под двери нашей комнаты свет. Не успел я еще вставить ключ в замочную скважину, как дверь открылась. На пороге стоял Джованни, волосы его растрепались и почти закрыли глаза. В руке он держал стакан с коньяком и смеялся. Меня поразила эта его веселость. Но потом я понял, что это не веселость, а самая настоящая истерика.

Я хотел было спросить, что он делает дома, но Джованни втащил меня в комнату, крепко обнимая свободной рукой за шею. Он дрожал всем телом.

– Где ты был?

Я смотрел на него, делая несмелые попытки освободиться.

– Где я тебя только не искал!

– Ты что, не был на работе? – спросил я.

– Можно сказать и так, – ответил Джованни. – Выпей со мной. Вот купил бутылку коньяка, чтобы отпраздновать свое освобождение. – И он налил мне коньяк. Я не двигался. Джованни подошел ближе и сунул мне в руку стакан.

– Джованни… Что случилось?

Джованни ничего не ответил, только резко сел на край кровати и опустил голову. Я видел, что он кипит от гнева.

– Ils sont sale, les gens, tu sais?[88] – Джованни поднял на меня полные слез глаза. – Грязные – все до одного, подлые, мелкие, грязные людишки. – Он потянулся ко мне и усадил на пол рядом с собой. – Все, кроме тебя. Tous, sauf toi. – Джованни взял мое лицо в свои руки, никогда прежде его нежность не вызывала во мне такого ужаса, как на этот раз. – Ne me laisse pas tomber, je t’en prie[89], – сказал он и поцеловал меня как-то особенно нежно и крепко в губы.

Его прикосновения всегда рождали во мне желание, но сейчас от его горячего, пахнувшего спиртным дыхания меня чуть не стошнило. Я осторожно отодвинулся и выпил коньяк.

– Джованни, – сказал я, – скажи, наконец, что с тобой. Что случилось?

– Гийом уволил меня, – ответил Джованни. – Il m’a mis à la porte[90]. – Он расхохотался, вскочил с кровати и начал ходить взад-вперед по комнате. –   Сказал, чтоб я и близко не подходил к его бару. Назвал меня мошенником и вором, а еще грязным подзаборником, который бегал за ним, – представляешь, оказывается, это я бегал за ним – с одной лишь целью – его обворовать. Après l’amour. Merde![91] – И он нервно расхохотался.

Я онемел и почувствовал, что стены смыкаются и вот-вот раздавят меня.

Джованни стоял спиной ко мне перед замазанным побелкой окном.

– И все эти обвинения он бросил мне в лицо прямо в баре перед посетителями. Специально дождался, чтобы пришло больше клиентов. Мне хотелось его убить. Всех их там хотелось убить.

Джованни отошел от окна и налил себе еще коньяку. Выпил его залпом, а потом со всей силой запустил стаканом в стену. Тот звякнул и разлетелся на тысячу мелких осколков, посыпавшихся на кровать и пол. Какое-то мгновение я не мог сдвинуться с места, ноги отяжелели, но потом бросился к нему и схватил за плечи. Джованни разрыдался. Я прижал его к себе. Но, чувствуя, как страдание проникает в меня вместе с его соленым потом и сердце готово разорваться от боли за него, я вдруг с неожиданным презрением подумал, что зря считал Джованни сильным человеком.

Джованни оторвался от меня и сел у ободранной стены. Я сел напротив.

– Я пришел в обычное время, – рассказывал он. – У меня было хорошее настроение. Гийома еще не было, я прибрал, как обычно, бар, немного выпил и поел. Потом он пришел, и было видно, что у него отвратительное настроение – может, его отшил какой-нибудь юнец. Забавно, – улыбнулся Джованни, – но всегда заметно, когда Гийом в дурном расположении духа, – он сразу становится таким респектабельным. Попав в унизительную ситуацию, когда уже не скрыть, насколько он мерзок и одинок, он вдруг вспоминает, что принадлежит к одной из самых родовитых и старинных фамилий Франции и что его имя умрет вместе с ним. Тогда ему нужно срочно что-то делать, чтобы заглушить эти мысли. Устроить скандал, или переспать с каким-нибудь красавчиком, или напиться и подраться, или пересмотреть свои гадкие порнографические фотки. – Джованни замолчал, встал и принялся снова ходить по комнате. – Не знаю, что стряслось с ним сегодня, но он сразу принял деловой вид и искал, к чему бы придраться. Не найдя ничего, отправился наверх. Потом через какое-то время позвал меня. Терпеть не могу подниматься на второй этаж в его pied-à-terre[92], это всегда кончается сценой. Но ничего не поделаешь, я пошел наверх и увидел его там в халате, от него за версту несло духами. Не знаю почему, но, как только я увидел его в таком виде, прямо озверел. Он бросил на меня кокетливый взгляд, а сам в этот момент был чудовищно уродлив – тело, как скисшее молоко! – и вдруг спросил, как ты поживаешь. Я немного удивился – никогда раньше он не интересовался тобой, и ответил, что все у тебя хорошо. По-прежнему ли мы живем вместе? Может, надо было соврать, но с какой стати мне врать этому гнусному старому педерасту, и я сказал: само собой, – стараясь держать себя в руках. Тогда он стал задавать такие ужасные вопросы, что меня затошнило от его вида и речей. Решив, что нужно поскорей покончить со всем этим, я сказал, что такие вопросы не задают даже врачи или священники и что ему должно быть стыдно. Может, Гийом как раз и ждал от меня такой реакции, потому что сразу рассвирепел и напомнил, что подобрал меня на улице, et il a fait ceci et il fait cela[93], потому что находил меня восхитительным, parce qu’il m’adorait[94] и так далее, и что я неблагодарный и бесстыжий тип. Должно быть, я держался неправильно. Несколько месяцев назад я заставил бы его визжать, целовать мне ноги – je te jure![95] – но мне не хотелось этого, просто не хотелось пачкаться. Я старался говорить серьезно. Сказал, что никогда его не обманывал, не скрывал, что не буду его любовником, и, несмотря на это… он взял меня на работу. Сказал, что всегда работал старательно, был честен, и не моя вина, если… если я не испытываю к нему ответных чувств. Тогда он напомнил, что однажды… один раз это все-таки было… я тоже не хотел соглашаться, но тогда меня прямо подкашивало от голода, и я еле удерживался от рвоты. Я старался сохранять спокойствие и пытался все уладить миром. Поэтому я сказал: Mais à ce moment là je n’avais pas un copain[96]. Но теперь я не один. Je suis avec un gars maintenant[97]. Я надеялся, что Гийом поймет: он всегда сентиментально относился к длительным романам и мечтал о верности. Но в этот раз все было иначе. Он только рассмеялся и стал говорить о тебе всякие гадкие вещи, что ты американец и приехал во Францию поразвлечься, у тебя, мол, на родине такое не принято, и ты скоро меня бросишь. Вот тогда я действительно разозлился и сказал, что получаю жалованье не за то, чтобы слушать гнусную клевету, и тут внизу послышался шум – кто-то вошел в бар, поэтому я молча повернулся и вышел, не сказав больше ни слова.

Джованни остановился прямо передо мной.

– Можно еще коньяку? – спросил он с улыбкой. – Я больше не буду бить стаканы.

Я протянул ему мой стакан. Джованни осушил его и вернул мне. Тут он заметил выражение моего лица.

– Не бойся, – сказал он. – Все у нас будет хорошо. Вот я не боюсь. – Но глаза его затуманились, и он перевел взгляд на окно.

– Я надеялся, что тем история и закончится, – продолжил Джованни. – Я работал и старался не думать о Гийоме и о том, что он думает и делает у себя наверху. Пришло время аперитивов – сам знаешь – и я был по уши занят. Вдруг я услышал, как хлопнула наверху дверь, и в ту же минуту понял, что случилось что-то ужасное. Гийом спустился в бар. Теперь он был одет, как положено французскому бизнесмену, и направился прямиком ко мне. Все повернули к нему головы, но он ни с кем и словом не перемолвился, а его бледное лицо так и перекосило от злости. Посетители ждали, что последует дальше. Должен признаться, я был уверен, что он ударит меня, а еще боялся, что он с катушек слетел и, возможно, держит в кармане пистолет. Думаю, вид у меня был испуганный, и это только усугубляло положение. Гийом зашел за стойку и стал говорить, что я tapette[98] и вор и чтоб я немедленно убирался вон, или он вызовет полицию, и меня упрячут за решетку. От удивления я не мог вымолвить ни слова, а он говорил все громче – посетители стали прислушиваться, и тут мне показалось, что я падаю, падаю с огромной высоты. Я даже разозлиться не мог, только чувствовал, как к глазам подступают слезы. У меня перехватило дыхание. Я не мог поверить, что со мной так говорят, и только повторял: что я такого сделал? Что сделал? В ответ он заорал во все горло – словно бомба разорвалась: Mais tu le sais, salop![99] Отлично все знаешь! Никто не понимал, что он имеет в виду. Казалось, мы вновь оказались в фойе кинотеатра, где познакомились, – помнишь, я рассказывал? И все решили, что прав Гийом, а я натворил что-то ужасное. А он тем временем подошел к кассе, вытащил оттуда деньги (зная, что в это время их там немного) и швырнул мне в лицо со словами: «На, бери и подавись! Лучше сам отдам, пока ты не украл их ночью! И пошел прочь!» Видел бы ты эти лица в баре! На них застыло трагически-понимающее выражение – теперь-то они знают всю подноготную, хотя и раньше обо всем догадывались. И теперь испытывали радость, что не имели со мной дела. Les encules![100] Грязные сукины дети! Les gonzesses![101]

Джованни опять разрыдался, на этот раз от ярости.

– Я не выдержал и врезал ему как следует, тут меня схватили, и дальше я не помню, как очутился на улице, сжимая в руке мятые купюры. Все вокруг пялились на меня. Я не знал, что мне делать. Убегать было противно, но я понимал: еще немного, и явится полиция, и тогда Гийом добьется моего ареста. Однако я поклялся, что еще встречусь с ним, и тогда…

Джованни замолк, сел и уставился в стену. Потом повернулся, долго смотрел на меня и потом медленно произнес:

– Не будь тебя, мне пришел бы конец.

Я встал на ноги.

– Не говори глупости, – сказал я. – Все не так трагично. – Я немного помолчал. – Гийом – мерзкий тип. Все они там такие. Но с тобой случались вещи и похуже, разве не так?

– Наверно, все плохое, что происходит с тобой, делает тебя слабее, – сказал Джованни, словно не расслышав, что я сказал, – сил остается все меньше, и выдержать такое трудно. – Он поднял глаза на меня. – Ты прав. Самое худшее случилось давно, и с тех пор жизнь моя превратилась в ад. Ты ведь не бросишь меня, правда?

Я рассмеялся.

– Конечно, нет. – И принялся стряхивать осколки стекла с одеяла на пол.

– Даже не знаю, что тогда было бы со мной. – Впервые я почувствовал в его голосе угрожающие нотки – или мне показалось? – Я так долго жил один – не думаю, что снова смог бы это выдержать.

– Но теперь ты не один, – сказал я. И быстро прибавил, понимая, что сейчас не вынесу его объятий: «Давай пройдемся? Покинем ненадолго эту комнату».

Улыбнувшись, я грубовато похлопал Джованни по плечу, как делают футболисты. Потом мы крепко обнялись, но я тут же оттолкнул его.

– Пошли. Куплю тебе выпить.

– Хорошо. И домой доставишь? – спросил он.

– Непременно доставлю.

– Je t’aime, tu sais?

– Je le sais, mon vieux[102].

Джованни подошел к раковине, умылся и причесался. Я не спускал с него глаз. Он улыбнулся моему отражению в зеркале, и в этот момент его лицо было счастливым и прекрасным. И очень молодым… Никогда в жизни я не чувствовал себя таким беспомощным и старым, как в этот момент.

– У нас все будет хорошо! – воскликнул Джованни. – N’est-ce pas?[103]

– Разумеется, – отозвался я.

Он повернулся ко мне, лицо его снова стало серьезным.

– Еще одна вещь… не представляю, когда найду новую работу. А у нас почти нет денег. У тебя что-нибудь есть? Ты получил сегодня деньги из Нью-Йорка?

– Нет, не получил, – спокойно ответил я, – но в кармане кое-что найдется. – Я извлек всю наличность и положил на стол. – Около четырех тысяч франков.

– А у меня… – Джованни стал рыться в карманах, и от волнения вывалил на пол все деньги – бумажные и мелочь. Пожал плечами и одарил меня своей милой, беспомощной и трогательной улыбкой. – Je m’excuse[104]. Я немного не в себе. – Опустившись на четвереньки, он подобрал деньги и положил на стол рядом с моими. Три тысячи франков в купюрах мы отложили на потом. Остаток составил около девяти тысяч франков.

– Негусто, – мрачно заметил Джованни. – Но завтра голодными не останемся.

Мне совсем не хотелось, чтобы он волновался. Его красивому лицу не шло озабоченное выражение.

– Завтра опять напишу отцу, – обещал я. – Привру малость чего-нибудь такого, чему он поверит, и заставлю раскошелиться. – Меня словно магнитом тянуло к Джованни, и, положив руки на его плечи, я заставил себя заглянуть другу в глаза. В моей улыбке соединились Иуда и Спаситель. – Ничего не бойся и ни о чем не тревожься, – сказал я.

Оказавшись в опасной близости от Джованни, я почувствовал острое желание оградить его от надвигающегося ужаса, и тогда принятое мной решение – в очередной раз! – выскользнуло из рук. И отец, и Гелла разом перестали существовать. Единственной реальностью осталось мучительное ощущение того, что я неудержимо лечу в пропасть и другой реальности для меня нет.

Этой ночью время неумолимо движется вперед, с каждой секундой сердце все сильнее колотится в груди, и я знаю: что бы я ни делал, боль накроет меня в этом доме – такая же острая и неумолимая, как тот огромный нож, который поджидает сейчас Джованни. А мои палачи здесь, они слоняются со мной по дому, стирают, упаковывают вещи, пьют из моей бутылки. Они повсюду следуют за мной. Стены, окна, зеркала, вода, сама ночь за окном – и в них тоже они. Я могу кричать, как может кричать Джованни, лежащий сейчас в камере. Но никто нас не услышит. Могу попытаться оправдаться. И Джованни тоже может. Могу просить прощения, если только смогу назвать свое преступление и если где-то существует что-то или кто-то, в чьей власти даровать прощение.

Но нет. Помочь мне невозможно, ибо я не способен почувствовать свою вину. С утратой невинности пропадает и чувство вины.

Мне все равно, как это будет выглядеть, но должен признаться: я любил его. Не думаю, что такое может когда-нибудь повториться. Это могло бы послужить утешением, если б я не знал, что Джованни принесет утешение (если он сможет тогда что-то чувствовать) только падение ножа гильотины.

Я продолжаю ходить по дому – взад и вперед, вверх и вниз и думаю о тюрьме. Помнится, давно, еще до встречи с Джованни, я познакомился в доме Жака с человеком, прославившимся тем, что полжизни он провел в тюрьме. Об этом он написал книгу, которая не понравилась тюремному начальству, зато получила литературную премию. Однако жизнь этого человека была кончена. Он часто повторял, что жизнь в тюрьме подобна небытию, поэтому смертный приговор – единственный акт милосердия, какой только можно ждать от суда. Я тогда еще подумал, что он так и не вышел из тюрьмы. Только тюрьма была для него реальностью – ни о чем другом он не мог говорить. Все его действия – даже когда он прикуривал – совершались как бы тайком, а взгляд словно всегда упирался в стену. Цвет его лица вызывал в памяти темноту и сырость, и, казалось, если его разрезать, внутри он будет подобен грибу. С какой-то сладострастной ностальгией он описывал нам в деталях зарешеченные окна, двери на засовах, глазки, охранников в дальних концах коридоров, стоящих под лампочками. В трехэтажной тюрьме все было грязно-серого цвета – холодное и темное, кроме тех освещенных пятачков, где стоят дежурные. Здесь все помнит о том, как по железным дверям камер охранники молотили кулаками, и этот глухой, подобный барабанной дроби стук мог начаться в любой момент, и в каждый момент можно сойти с ума. Охранники, переговариваясь, ходят по коридорам, и этот глухой стук разносится повсюду. На них черная одежда, в руках винтовки, они всегда охвачены страхом и боятся проявить доброту. А на первом этаже – в просторном, холодном центре тюрьмы – вечно царит суета: «особо приближенные» заключенные возят на тележках отходы и заискивают перед охранниками, получая за это дозволение на сигареты, алкоголь и секс. Но вот на тюрьму опускается ночь, и отовсюду слышится невнятный шепот: каким-то образом стало известно, что с рассветом на тюремном дворе свершится казнь. Рано утром, когда в коридорах «особо приближенные» еще не катят огромные баки с тюремной баландой, трое мужчин в черном бесшумно пройдут по коридору, и один из них отопрет камеру. Там они схватят несчастного и потащат по коридору – сначала к священнику, а затем к двери, которая откроется для него одного, и он, возможно, мельком увидит, как занимается день, до того, как его швырнут на плаху и нож упадет на его шею.

Хотел бы я знать размеры камеры Джованни – больше она нашей клетушки или нет? Знаю, что холоднее. И еще – один он в камере или их двое, трое? Что он там делает – играет в карты или курит, пишет письмо – хотя кому писать? – или слоняется по камере? Знает ли, что это утро станет последним в его жизни? (Заключенному обычно этого не говорят, адвокат осведомлен, но сообщает это только родным или друзьям, а заключенному – ни слова.) Может, ему все равно. Но как бы то ни было – знает он, волнуется или нет, но от страха никуда не деться. И даже если в камере есть еще люди, он все равно одинок. Я представляю, как он стоит спиной ко мне у окна камеры. Оттуда ему видно разве что противоположное крыло тюрьмы, но, если встать на цыпочки, можно увидеть за высоким забором небольшой отрезок улицы. Я не знаю, состригли ему волосы или нет, – надеюсь, что состригли. Не знаю, побрит ли он. Множество вопросов интимного порядка не дают мне покоя. Меня волнует, например, смог ли он помыться, накормили его сегодня или нет, не потеет ли он. Занимался ли любовью в тюрьме? От этой мысли меня бросает в дрожь, встряхивает, как высохший в пустыне труп, и я понимаю, что от души желаю Джованни провести эту ночь в чьих-нибудь объятиях. Я хочу, чтоб и со мной кто-нибудь был. Но с кем бы я ни занимался в эту ночь любовью, все равно это был бы Джованни.

Когда Джованни потерял работу, мы долгое время находились в подвешенном состоянии, словно обреченные на гибель альпинисты, которых удерживает над пропастью одна веревка, да и та трещит. Я так ничего и не написал отцу, откладывая это со дня на день. Такой поступок был слишком ответственным. Я знал, какую ложь преподнести отцу, чтобы он на нее клюнул, только не был уверен, ложь ли это на самом деле. Мы целыми днями торчали в комнате, и Джованни стал опять работать над ее усовершенствованием. Ему в голову пришла странная мысль утопить в стене книжные полки, для этого он принялся долбить стену и, дойдя до кирпичей, стал их отбивать. Работа была тяжелая и бессмысленная, но у меня не хватало решимости его остановить. Ведь Джованни делал это для меня, доказывая свою любовь. Он хотел, чтобы я остался с ним в этой комнате. Может, он стремился раздвинуть давящие на нас стены и в то же время их сохранить.

Теперь я вижу всю красоту тех дней, хотя тогда они были пыткой. Казалось, Джованни тянет меня за собой на дно. Работу найти он не мог, да особенно и не искал – еще не зажили душевные раны, а чужие глаза разъедали их, словно соль. Он не мог подолгу находиться вдалеке от меня. Я единственный на этой зеленой, холодной, забытой богом земле любил его. Знал, как он говорит и как молчит, знал тепло его объятий и не держал за пазухой нож. На мне лежал груз его спасения, и этот груз был мне не по плечу.

А деньги тем временем таяли на глазах, они просто утекали. Джованни, стараясь скрыть звучащий в голосе страх, каждое утро задавал мне один и тот же вопрос: «Ты сегодня пойдешь на почту?»

– Естественно, – отвечал я.

– Думаешь, сегодня придут деньги?

– Не знаю.

– Что они там делают в Нью-Йорке с твоими деньгами?

И все же в агентство я не пошел, а отправился к Жаку и снова занял десять тысяч франков. Ему я сказал, что сейчас у нас с Джованни трудные времена, но скоро они закончатся.

– Очень любезно с его стороны, – сказал Джованни.

– Иногда он может быть действительно милым. – Мы сидели в открытом кафе неподалеку от «Одеона». Я смотрел на Джованни, и вдруг мне пришла в голову мысль, как было бы хорошо передать Жаку заботу о нем.

– О чем ты думаешь? – спросил Джованни.

В первый момент мне стало страшно, а потом стыдно.

– Да вот думаю, хорошо бы уехать из Парижа куда-нибудь подальше, – сказал я.

– А куда бы ты хотел?

– Даже не знаю. Куда угодно. Меня тошнит от этого города, – сказал я с неожиданной для нас обоих яростью. – Я устал от этой груды старых камней и самодовольных парижан. Все, за что здесь берешься, рассыпается у тебя в руках.

– Да, это так, – согласился серьезно Джованни. Он напряженно следил за мной. Я заставил себя улыбнуться ему.

– А ты разве не хочешь ненадолго уехать отсюда? – спросил я.

Джованни шутливо поднял руки вверх, ладонями ко мне, словно сдавался.

– С тобой хоть на край света. Я не так страстно отношусь к Парижу, как ты. Он мне никогда особенно не нравился.

– А что, если поехать в деревню, – предложил я, особенно не задумываясь о том, что говорю. – Или в Испанию.

– Вижу, ты соскучился по своей девушке, – проговорил Джованни насмешливо.

Я испытывал чувство вины и раздражения, меня переполняли любовь и боль. Хотелось избить его и одновременно заключить в объятия.

– Особенных причин ехать в Испанию нет, – угрюмо проговорил я. – Просто хотелось побывать там, вот и все. Париж – очень дорогой город.

– Что ж, – весело отозвался Джованни, – поедем в Испанию. Может, она напомнит мне Италию.

– А хочешь, махнем в Италию? Побываешь дома.

Джованни улыбнулся.

– Не думаю, что у меня где-то есть дом. – И прибавил: – Нет, в Италию не хочу – возможно, по тем же причинам, по которым ты не едешь в Штаты.

– Но я поеду в Штаты, – поторопился поправить его я.

Джованни удивленно посмотрел на меня.

– Я хочу сказать, что когда-нибудь обязательно вернусь туда.

– Когда-нибудь, – протянул он. – Много чего плохого может случиться когда-нибудь.

– Почему плохого?

– Ну ты можешь вернуться и узнать, что прежнего дома больше нет. Это и будет беда. А пока ты здесь, можешь думать, что когда-нибудь вернешься домой.

Джованни взял меня за большой палец.

– N’est-ce pa?[105]

– Безупречная логика, – отозвался я. – Значит, у меня есть дом только до тех пор, пока я не надумаю в него вернуться.

– Но это правда, – засмеялся Джованни. – У тебя есть дом, пока ты в нем живешь, а если покинешь, пути назад уже нет.

– Кажется, эту песню я уже слышал.

– Естественно, – согласился Джованни. – И услышишь еще не раз. Кто-нибудь всегда ее напевает.

Мы поднялись и вышли на улицу.

– А что будет, если я заткну уши? – поинтересовался насмешливо я.

Джованни долго молчал.

– Иногда ты напоминаешь мне, – заговорил он наконец, – человека, готового сесть в тюрьму из страха быть сбитым машиной.

– Скорее это относится к тебе, – резко произнес я.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду твою комнату, эту ужасную комнату. Почему ты похоронил себя в ней?

– Похоронил? Прости, мой американский друг, но Париж – не Нью-Йорк, и дворцов для таких, как я, тут нет. Или ты считаешь, что мне нужно жить в Вер- сале?

– Но должны же быть… должны быть, – сказал я, – другие комнаты.

– Ça ne manque pas, les chambres[106]. В мире полно комнат – больших, маленьких, круглых, квадратных, на разных этажах, каких только нет! И в какой из них прикажешь жить Джованни? Ты знаешь, сколько я искал эту комнату? И с каких пор, – он оборвал речь и ткнул в меня указательным пальцем, – ты возненавидел эту комнату? Когда это началось? Вчера или раньше? Dis-moi[107].

– Я не возненавидел ее, совсем нет, – глядя на него, пробормотал я. – И я не хотел обидеть тебя.

Джованни безвольно опустил руки. Глаза его расширились, и он рассмеялся.

– Обидеть меня? Я что, чужой для тебя человек, с которым надо говорить с истинно американской любезностью?

– Я просто хотел сказать, что мы могли бы переехать.

– Да хоть завтра. Переберемся в гостиницу. Ты этого хочешь? Le Crillon peut-être?[108]

Я молча вздохнул, и мы пошли дальше.

– Я знаю, – вдруг взорвался он. – Знаю, чего ты хочешь! Ты собрался уехать из Парижа, уехать из этой комнаты… Какой ты жестокий! Comme tu es méchant![109]

– Ты меня не так понял, – сказал я. – Не так понял.

– J’espère bien[110], – мрачно усмехнулся Джованни.

Позже, уже дома, когда мы укладывали в мешок извлеченные им из стены кирпичи, он спросил меня:

– Эта твоя девушка… ты получал от нее в последнее время весточки?

– В последнее время не получал, – ответил я, не глядя на него. – Думаю, на днях она приедет.

Джованни выпрямился и, стоя посреди комнаты, прямо под лампочкой, смотрел на меня. Я тоже встал и заставил себя улыбнуться, хотя чувствовал при этом необъяснимый страх.

– Viens m’embrasser[111], – сказал Джованни.

Я остро сознавал, что у него в руках кирпич, и у меня тоже. На какое-то мгновение мне показалось, что, если я не подойду к нему, мы забьем этими кирпичами друг друга до смерти.

Но я не мог сдвинуться с места. Мы смотрели друг на друга, нас разделяло небольшое пространство, но оно просто искрилось опасностью – вот-вот рванет.

– Иди ко мне, – позвал он.

Я бросил кирпич и подошел к нему. И тут же услышал, как упал его кирпич. В такие минуты я чувствовал, как мы медленно, но верно убиваем друг друга.

Глава четвертая

Наконец от Геллы пришло долгожданное известие, в котором она сообщала день и час своего прибытия в Париж. Джованни я ничего не сказал, просто вышел из дома один и поехал встречать ее на вокзал.

Я надеялся, что при встрече с ней меня осенит прозрение и наконец станет ясно, кто я и где мое место. Но ничего такого не произошло. Я увидел Геллу раньше, чем она меня. Гелла была в чем-то зеленом, слегка подстриженные волосы, загорелое лицо и та же ослепительная улыбка. Я любил ее не меньше прежнего, хотя и сейчас не понимал – много это или мало.

Увидев меня, она замерла на платформе, расставив по-мальчишески ноги и скрестив руки на груди. Лицо ее озарила улыбка. Какое-то время мы просто смотрели друг на друга.

– Et bien, t’embrasse pas ta femme?[112] – сказала она.

Я обнял ее, и тут что-то произошло. Я понял, что ужасно рад ее видеть. Мои объятия были для Геллы домом, где ее ждали. Как и раньше, она ловко устроилась на моей груди, и, обнимая ее, я вдруг понял, что со времени ее отъезда мои руки были пусты.

Я крепко прижимал ее к себе, стоя под высоким темным навесом, рядом с пыхтящим паровозом и снующими людьми. Она пахла соленым ветром, морем, простором, и я чувствовал, что в ее удивительно живом теле я смогу обрести прибежище.

Потом Гелла высвободилась из моих рук. Глаза ее увлажнились.

– Дай мне посмотреть на тебя, – сказала она и, стоя на расстоянии вытянутой руки, внимательно осмотрела меня. – Прекрасно выглядишь. Боже, как я рада тебя снова видеть!

Нежно поцеловав ее в носик, я почувствовал, что прошел первую проверку. Взял ее сумки, и мы направились к выходу.

– Ну, как съездила? Понравилась тебе Севилья? А коррида? Удалось познакомиться с тореро? Расскажи мне все.

Гелла рассмеялась.

– Все? Не много ли хочешь? Путешествие было ужасным – ненавижу поезда. Лучше б воздухом, но я однажды летела на испанском самолете и с тех пор зареклась. Всю дорогу он тарахтел, как старенький «Форд», – может, когда-то он и был «Фордом», а я только молилась и пила бренди в полной уверенности, что никогда не ступлю больше на землю.

Мы прошли через турникет и вышли на улицу. Гелла с удовольствием смотрела по сторонам, ей нравилось все – кафе, независимые люди, оглушительный рев автомобилей, полицейские в голубых фуражках с белыми блестящими дубинками в руках.

– Куда бы я ни ездила, возвращение в Париж – всегда праздник, – сказала Гелла. Мы сели в такси, и шофер сделал лихой круг, чтобы въехать в основной поток. – Мне кажется, даже если возвращаешься сюда в глубоком горе, Париж со временем дарует тебе утешение.

– Будем надеяться, – сказал я, – что никогда не подвергнем Париж такому испытанию.

Улыбка Геллы была одновременно сияющей и печальной: «Будем надеяться». Неожиданно она взяла мое лицо в свои руки и поцеловала. Глаза ее вопрошающе смотрели на меня, и я знал, что ей не терпится получить ответ на важный вопрос. Однако я еще не был готов. Я просто крепко обнял ее и, закрыв глаза, поцеловал. Все вроде было по-старому и в то же время иначе, чем прежде.

Я приказал себе не думать о Джованни и хотя бы в этот вечер не беспокоиться о нем – сегодня ничто не должно разлучать нас с Геллой. Однако я прекрасно понимал, что это невозможно – Джованни уже стоял между нами. Я старался не думать о том, что сейчас он находится в той проклятой комнате и задается вопросом, куда я запропастился.

Потом мы сидели в комнате Геллы на улице Турнон, потягивая «Фундадор».

– Чересчур приторно, – сказал я. – Вот, значит, что пьют в Испании.

– Никогда не видела, чтобы испанцы его пили. Они пьют вино, а я пила джин с водой – мне казалось, в Испании это полезно для здоровья. – И Гелла опять рассмеялась.

Я продолжал целовать и обнимать Геллу, пытаясь заново ее обрести, как если бы она была знакомой темной комнатой, в которой я, спотыкаясь, ищу выключатель.

Поцелуями я также старался оттянуть момент близости, не зная, как все произойдет. Она, наверное, думала, что эта неопределенная сдержанность связана с ней, и обвиняла во всем себя. Она помнила, что в последнее время я писал ей все реже и реже. В Испании это стало тревожить ее только перед отъездом, когда она наконец решила остаться со мной и стала опасаться, как бы я за это время не принял прямо противоположное решение. Может, она слишком долго водила меня за нос?

Гелла по своей природе была прямая и нетерпеливая – неопределенность ее мучила, и все же она сдерживала себя и, дожидаясь какого-то важного слова или знака от меня, держала себя в узде.

Мне же хотелось, чтобы она ослабила поводья. Я решил, что буду держать язык за зубами, пока не овладею ею. Я надеялся, что с помощью Геллы уничтожу зависимость от Джованни, сотру память о его объятиях – словом, выбью клин клином. Однако сознание того, что я вытворяю, делало меня нерешительным. И в конце концов она с улыбкой спросила меня:

– Меня не было слишком долго, да?

– Не знаю, – ответил я. – Прошло много времени.

– Мне было там очень одиноко, – неожиданно сказала Гелла. Она слегка отвернулась от меня и, лежа на боку, смотрела в окно. – Я чувствовала себя такой никчемной – прыгаю, прыгаю, как теннисный мячик, не зная, где остановиться. И я подумала, что, возможно, проворонила свой шанс. – Гелла посмотрела на меня. – Ты ведь понимаешь, о чем я. Там, откуда я родом, об этом снимают фильмы. Сначала ничего не берешь в голову, ну проворонила, и ладно, но потом понимаешь, что ничего нельзя переиграть.

Я следил за ее лицом. Такой спокойной я Геллу еще не видел.

– Испания тебе, значит, совсем не понравилась? – раздраженно спросил я.

Гелла нервно провела рукой по волосам.

– Конечно, понравилась. С чего ты взял? Очень красивая страна. Просто было непонятно, что я там делаю. Скучно бесцельно скитаться по разным местам.

Я закурил сигарету и улыбнулся.

– Ты ведь поехала в Испанию, чтобы отдохнуть от меня, помнишь?

Гелла тоже улыбнулась и погладила меня по щеке.

– Я плохо обошлась с тобой, да?

– Ты была честна со мной. – Я встал и отошел в сторону. – Так ты пришла к какому-то решению?

– Я все написала в письме, неужели ты не помнишь?

На какое-то мгновение все словно замерло. Не слышен был даже негромкий уличный шум. Я стоял спиной к Гелле, но меня обжигал ее взгляд. Она застыла в ожидании, я это чувствовал, и все вокруг, казалось, тоже ждало моего ответа.

– Я не совсем тебя понял. – Может, удастся выкрутиться, ничего ей не рассказывая, подумал я. – Письмо было довольно небрежным – что-то вроде экспромта, и я так и не понял, рада ты или жалеешь, что связалась со мной.

– У нас всегда был в общении легкомысленный тон. Я старалась его придерживаться, боялась давить на тебя, разве не ясно?

Меня так и подмывало сказать, что она связалась со мной от отчаяния, а вовсе не потому, что нуждалась во мне, просто в нужное время я подвернулся ей под руку. Однако я промолчал. Она никогда не призналась бы в этом даже самой себе.

– Допускаю, – осторожно проговорила Гелла, – что чувства твои могли измениться. Прошу тебя, скажи все как есть. – Она немного помолчала и продолжила: – Оказалось, что я не та эмансипированная девушка, какой хотела казаться. Мне нужен муж, который приходил бы домой каждый вечер. Хочу спать с ним и не бояться, что могу залететь. Черт, я даже хочу залететь, хочу нарожать много детей. На самом деле это все, на что я гожусь. – Опять молчание. – А ты этого хочешь?

– Да, – ответил я, – всегда хотел.

Я повернулся очень быстро, словно чьи-то сильные руки, взяв меня за плечи, повернули к ней. Комната наполнялась темнотой. Гелла лежала на кровати и не сводила с меня глаз, рот ее был слегка приоткрыт, а глаза сияли. Между нами будто шел ток. Я подошел и положил голову ей на грудь. Хотелось тихо лежать так, словно в надежном укрытии. Но тут я всем нутром почувствовал, как тело ее затрепетало и словно раскрыло врата надежно укрепленной цитадели, дожидаясь, когда внутрь войдет овеянный славой победитель.

Дорогой отец, – писал я, – не хочу больше от тебя скрывать, что встретил девушку, на которой хочу жениться. Не писал тебе об этом раньше, потому что не был уверен, выйдет ли она за меня. Наконец эта глупышка согласилась рискнуть, и мы намерены скрепить наш союз узами брака в Париже, а потом неспешно отправиться на родину. Не тревожься, она не француженка (ведь ты их не любишь, считая, что у них нет наших добродетелей – признаю, так оно и есть). Но Гелла – ее фамилия Линкольн – родом из Миннеаполиса, ее родители и сейчас там живут, отец юрисконсульт, мать домашняя хозяйка. Гелла хочет провести медовый месяц здесь, а я, разумеется, с ней не спорю. Вот так. Пожалуйста, пришли своему сыну кое-что из его заработанных тяжелым трудом денег. Tout de suite. Это по-французски «как можно быстрее».

Гелла (на фотографии она хуже, чем в жизни) приехала в Париж года два назад учиться живописи. Когда поняла, что таланта у нее нет, чуть не утопилась в Сене, но тут мы познакомились, а там дальше – больше, и завязался роман. Не сомневаюсь, отец, что ты ее полюбишь, а она – тебя. Что до меня, то она сделала меня очень счастливым.

С Джованни Гелла познакомилась случайно – тогда она уже провела в Париже три дня. Все это время я с Джованни не виделся и даже не упоминал его имени.

Весь этот день мы бродили по городу, и Гелла постоянно рассуждала на тему, которая ее прежде не волновала, – о судьбе женщин. Она заявила, что быть женщиной очень трудно.

– Не понимаю, что за особые трудности. По крайней мере, если рядом есть мужчина.

– В том-то и дело, – сказала она. – Разве не унизительна необходимость искать мужа?

– Пожалуйста, не надо! – отмахнулся я. – Женщины, которых я знаю, не испытывали никакого унижения от замужества.

– Уверена, ты никогда не рассматривал их жизнь под этим углом, – настаивала Гелла.

– Конечно, нет. Надеюсь, и они не рассматривали. А тебе что за дело? Ты на что жалуешься?

– Я не жалуюсь, – сказала она, мурлыча себе под нос какую-то игривую мелодию. – На что мне жаловаться? Но, согласись… тяжело зависеть от какого-то грубого и небритого чужого мужика, пока ты не стала самой собой.

– Я что, похож на грубого чужого мужика? – воспротивился я. – Да, возможно, мне стоит побриться, но это твоя вина. От тебя невозможно оторваться. – И я с улыбкой ее поцеловал.

– Ну сейчас ты не чужой, – сказала Гелла. – Но раньше был, и я убеждена, что когда-нибудь опять будешь чужим – и не раз.

– Если до этого дойдет, – возразил я, – тогда и ты будешь для меня чужой.

Гелла взглянула на меня, лукаво улыбаясь.

– Я? Понимаешь, когда я говорю о том, каково быть женщиной, я имею в виду, что мы можем пожениться и прожить вместе лет этак пятьдесят, и все это время я могу быть чужой, а ты этого и не заметишь.

– А если я буду чужим, ты, выходит, заметишь?

– Для женщины мужчина всегда остается чужим, – сказала она. – Это особенно ужасно – быть во власти чужого человека.

– Но мужчины тоже зависят от женщин. Об этом ты не подумала?

– А! – отмахнулась она. – Слышали такое – мужчины зависят от женщин! Просто мужчинам нравится так думать, это оправдывает их женоненавистничество. Однако если все же какой-то мужчина находится во власти определенной женщины – что ж, он перестает быть мужчиной. А женщина попадает в ловушку, откуда нет выхода.

– Значит, ты хочешь сказать, что я не могу зависеть от тебя? А ты от меня можешь? – Я от души рассмеялся. – Хотел бы я увидеть мужчину, от которого ты будешь в зависимости.

– Что ж, веселись, – насмешливо отозвалась Гелла. – Но в том, что я говорю, есть рациональное зерно. Именно в Испании я поняла, что никогда не была свободной и не буду свободной, пока не привяжусь, вернее, не доверюсь кому-нибудь.

– Кому-нибудь? А может, чему-нибудь?

Гелла помолчала.

– Не знаю, – заговорила она наконец. – Я начинаю думать, что женщины привязываются к чему-то, когда у них нет выбора. Ради мужчины они все бросят. Женщины никогда не признаются в этом, и не все из них с этим смиряются. Но последних такое упорство морально убивает, хотя, возможно, я хочу сказать, – прибавила она после минутного замешательства, – что оно может убить меня.

– Гелла, чего ты хочешь? Что с тобой? Откуда такие перемены?

– Дело не в том, что со мной и чего я хочу, – рассмеялась она. – Просто ты завоевал меня, и теперь я твоя послушная и любящая рабыня.

От неожиданности я похолодел и насмешливо покачал головой.

– Не пойму, о чем ты говоришь.

– Чего тут непонятного, – продолжала Гелла. – Я говорю о своей жизни. Теперь у меня есть ты, и я должна заботиться о тебе, кормить, мучить, обманывать. И любить. У меня есть ты, и теперь я могу смириться со своим положением. Отныне я имею право жаловаться на свою женскую судьбу. Но страшно мне уже не будет – теперь я не одна. – Увидев выражение моего лица, Гелла засмеялась. – Не волнуйся, у меня будет много занятий. Я, как и раньше, буду развиваться, читать книги, спорить, размышлять – постараюсь изо всех сил не перенимать бездумно твои мысли. Словом, ты будешь доволен и в результате придешь к мысли, что у меня обычный женский ум, и ничего больше. И с божьей помощью ты будешь любить меня все больше и больше, и мы заживем счастливо. – Она снова рассмеялась. – Не забивай себе голову этими мыслями, дорогой. Предоставь это мне.

Ее веселость была заразительной, и я снова покачал головой, смеясь вместе с ней.

– Ты прелесть, – сказал я. – Хотя я не понимаю ни слова.

Гелла продолжала смеяться.

– Вот и хорошо. У каждого свой подход.

У книжного магазина она остановилась.

– Зайдем на минутку? – спросила Гелла. – Надо купить одну книгу. Ничего особенного, – прибавила она, когда мы вошли в магазин.

Я следил с любопытством, как она разговаривала с хозяйкой. Потом неспешно подошел к полке в глубине магазина, где спиной ко мне стоял мужчина и листал журнал. Когда я встал рядом, он закрыл журнал, положил его на полку и повернулся ко мне. Мы сразу узнали друг друга. Это был Жак.

– Вот те на! – воскликнул он. – Кого я вижу! А мы уж думали, что ты уехал в Америку.

– В Америку? – рассмеялся я. – Нет, все еще торчу в Париже. Просто были дела. – И прибавил, подозревая неладное: – А кто это «мы»?

– Я и твой малыш, – ответил Жак, улыбаясь со значением. – Ты ведь оставил его дома одного – без еды, без денег, даже без сигарет. Ему с трудом удалось уломать консьержку дать позвонить в долг, и он набрал мой номер. По голосу казалось, что он вот-вот засунет голову в газовую плиту. Если б она у него только была, – захохотал Жак.

Мы смотрели друг на друга. Жак нарочно тянул с рассказом. А я не знал, что ему сказать.

– Ну я бросил в автомобиль кое-какую еду и помчался его выручать, – наконец заговорил Жак. – Малыш был готов искать тебя с багром в Сене. Ты совсем не знаешь американцев, сказал я ему. Вот кто никогда не пойдет топиться. Он просто уединился, чтобы хорошенько подумать. Как видишь, я был прав. Ты так долго думал, что теперь пора вспомнить придуманное до тебя другими. Правда, одну книгу ты можешь не читать – это сочинения Маркиза де Сада.

– Где сейчас Джованни? – спросил я.

– Я наконец вспомнил название гостиницы, где живет Гелла, – сказал Жак. – Джованни сказал, что ты вроде как ждал ее приезда, и я посоветовал ему наведаться туда. Он для этого и отлучился. Вернется с минуты на минуту.

Подошла Гелла с книгой в руке.

– Вы ведь знакомы, – смущенно пробормотал я. – Гелла, ты помнишь Жака?

Гелла его помнила, как помнила и то, что он ей никогда не нравился. Вежливо улыбнувшись, она протянула ему руку.

– Как вы поживаете?

– Je suis ravi, mademoiselle[113], – сказал Жак. Ему было известно, что Гелла его недолюбливает, и это его забавляло. Чтобы подкрепить ее неприязнь и заодно показать, как он сейчас меня ненавидит, Жак демонстративно низко склонился над протянутой рукой, и его фигура в этот момент была вызывающе, до омерзения женоподобной. Я видел в нем надвигавшуюся на меня издалека неотвратимую опасность. Жак повернулся ко мне с игривым видом.

– Теперь, когда вы здесь, – промямлил он, – Дэвид предпочитает от нас прятаться.

– Вот как? – сказала Гелла и, придвинувшись ближе, взяла мою руку. – Это никуда не годится. Если б я знала, что мы прячемся, постаралась бы это исправить. – Она усмехнулась. – Но он никогда ничего не рассказывает.

– Не сомневаюсь, – глядя на нее, произнес Жак, – что у вас есть более интересные темы для разговоров. Понятно, почему он скрывается от старых друзей.

Мне не терпелось уйти до прихода Джованни.

– Мы еще не ужинали, – сказал я с вымученной улыбкой. – Может, увидимся позже? – Этой улыбкой я молил Жака о снисхождении.

Но тут зазвенел колокольчик у дверей, и Жак объявил: «А вот и Джованни!» Я спиной почувствовал, как Джованни неподвижно стоит сзади, не спуская с меня глаз; одновременно Гелла судорожно сжала мою руку и вся напряглась, утратив обычную выдержку.

Когда Джованни заговорил, в его голосе слышались ярость, с трудом сдерживаемые слезы и облегчение.

– Куда ты пропал? – воскликнул он. – Я думал, тебя нет в живых! Тебя могла сбить машина, а тело могли бросить в реку! Что ты делал все это время?

Странно, но я нашел в себе силы улыбнуться. Мое спокойствие удивило меня.

– Джованни, – сказал я, – позволь познакомить тебя с моей невестой. Мадемуазель Гелла – месье Джованни.

Джованни, конечно, видел ее во время своей сбивчивой речи и теперь с удивительным спокойствием вежливо пожал Гелле руку. Он пожирал ее своими черными глазищами, словно никогда прежде не видел женщину.

– Enchanté, mademoiselle[114], – сказал Джованни. Голос его прозвучал холодно и безжизненно. Он бросил на меня беглый взгляд, а потом снова уставился на Геллу. На какое-то время мы вчетвером застыли, изображая немую сцену.

– Ну раз все мы встретились, думаю, не грех будет выпить, – предложил Жак. – Пропустим по одной? – И, не дав Гелле возможности вежливо отказаться, взял ее руку. – Ведь не каждый день встречаются старые друзья. – Он подталкивал нас к выходу – Джованни и я оказались впереди. Когда Джованни открыл дверь, колокольчик вновь пронзительно зазвенел. Вечерний воздух обдал нас теплом. Мы двинулись от реки к бульвару.

– Когда я решаю съехать с квартиры, – сказал Джованни, – то сообщаю об этом консьержке, чтобы она знала, куда пересылать мою почту.

Я вспыхнул от стыда. От меня не укрылось, что Джованни был чисто выбрит, в белоснежной рубашке и галстуке, который наверняка принадлежал Жаку.

– Не пойму, на что тебе жаловаться, – сказал я. – Ты ведь знал, куда идти.

Джованни посмотрел на меня таким взглядом, что злость моя мигом испарилась и я чуть не разрыдался.

– А ты злой, – сказал он. – Tu n’est pas chic du tout[115]. – После этих слов Джованни замолчал, и дальше мы шли в полном молчании. Сзади до нас доносилось неразборчивое щебетание Жака. На углу мы остановились, дожидаясь, когда к нам присоединятся Гелла и Жак.

– Дорогой, – сказала подошедшая Гелла, – если хочешь, останься и выпей с друзьями. Я, к сожалению, не могу. Правда, не могу. Что-то неважно себя чувствую. – Она повернулась к Джованни. – Пожалуйста, извините меня, но я только что вернулась из Испании и пока толком не отдохнула. В другой раз – с удовольствием, но сегодня мне нужно выспаться. – Гелла улыбнулась и протянула ему руку, но тот как бы ее не заметил.

– Провожу Геллу в гостиницу и вернусь, – пообещал я. – Только скажите, где вас искать.

Джованни вдруг расхохотался.

– Далеко мы не уйдем. Найти нас будет не трудно.

– Очень жаль, что вы неважно себя чувствуете, – сказал Жак Гелле. – Тогда в другой раз? – Он склонился к ее протянутой руке и поцеловал. Потом выпрямился и обратился ко мне. – Заходите ко мне вдвоем как-нибудь вечером – отужинаем вместе. – И, состроив гримасу: – Зачем прятать от нас свою невесту?

– Да еще такую очаровательную, – сказал Джованни. – Мы тоже постараемся, – улыбнулся он Гелле, – не ударить в грязь лицом.

– Хорошо, – сказал я и взял Геллу под руку. – Увидимся позже.

– Если ты придешь, когда меня здесь уже не будет, – сказал Джованни мстительно и в то же время на грани слез, – ты знаешь, где меня искать. Я буду дома. Помнишь, где это? Рядом с зоопарком.

– Помню, – ответил я, пятясь назад, как будто выбирался из клетки с хищником. – Увидимся. À tout à l’heure[116].

– À la prochaine[117], – сказал Джованни.

Когда мы отходили, я чувствовал, что нам смотрят вслед. Гелла долго молчала – наверное, как и я, боялась начать разговор. Потом сказала:

– Не выношу этого типа. От него у меня мурашки по спине ползут. – И еще добавила: – Вот уж не ожидала, что ты так тесно общался с ним, пока меня не было.

– Не так уж и тесно. – Я не знал, что делать с руками, и, чтобы чем-то отвлечь себя, остановился и закурил сигарету. Я чувствовал на себе ее взгляд. Она ни о чем не подозревала – просто тревожилась.

– А кто такой Джованни? – спросила Гелла, когда мы двинулись дальше. И вдруг хохотнула: – А ведь я только сейчас поняла, что даже не поинтересовалась, где ты жил все это время. У Джованни?

– Мы снимали с ним одну комнатенку на окраине Парижа, – ответил я.

– Не очень хорошо с твоей стороны пропасть надолго, даже не предупредив его, – упрекнула меня Гелла.

– Господи, но Джованни всего лишь мой сосед по комнате. Откуда мне знать, что он станет искать меня в Сене из-за того, что я отсутствовал пару ночей.

– Но Жак сказал, что ты оставил его без денег, без сигарет, без всего и даже не сказал о моем приезде.

– Я много чего не говорил Джованни. Прежде он никогда не устраивал мне сцен – может, на сей раз был пьян? Я поговорю с ним позже.

– Ты вернешься к ним?

– Если не сейчас, то загляну к нему потом. Я в любом случае должен это сделать. Надо же мне побриться, – усмехнулся я.

Гелла вздохнула.

– Не хотелось бы, чтобы друзья обижались на тебя. Пошел бы и выпил с ними, раз обещал.

– Может, пойду. А может, и нет. Я ведь на них не женат.

– То, что ты собираешься жениться на мне, вовсе не означает, что тебе нужно рвать с друзьями. Как и не означает, что они мне должны нравиться, – прибавила она.

– Я прекрасно все понимаю, Гелла.

Мы свернули с бульвара и пошли к гостинице.

– Он, похоже, очень впечатлительный, – сказала Гелла. Я смотрел на темный холм, где располагался сенат[118], в него упиралась наша улица, слегка идущая в гору.

– Ты о ком?

– О Джованни. Он, видно, очень к тебе привязан.

– Что поделаешь – итальянец, – сказал я. – Театральность у них в крови.

– Даже для итальянца он слишком пылкий, – засмеялась Гелла. – Как давно вы стали жить вместе?

– Месяца два уже. – Я выбросил сигарету. – В твое отсутствие я поиздержался – до сих пор жду денег, кстати, – и перебрался к нему, так было дешевле. Джованни тогда работал и почти все время жил у любовницы.

– Вот как? – сказала Гелла. – У него есть любовница?

– Была, – ответил я. – И работа была. А теперь – ни того, ни другого.

– Бедняжка! – посочувствовала она. – Неудивительно, что у него такой потерянный вид.

– С ним все будет в порядке, – поторопился успокоить я Геллу. Мы остановились у дверей гостиницы. Гелла нажала кнопку ночного звонка.

– Он близкий друг Жака? – спросила она.

– Возможно, не настолько близкий, чтобы осчастливить Жака, – ответил я.

Гелла рассмеялась.

– Меня всегда словно холодом обдает, когда я нахожусь в обществе мужчины, который, как Жак, активно не любит женщин.

– Тогда нам надо держаться подальше от него, – сказал я. – Мы ведь не хотим, чтобы наша девочка замерзла. – И я поцеловал ее в кончик носа. В этот момент из гостиницы донесся грохот, и дверь, страшно содрогаясь, распахнулась. Гелла лукаво заглянула в темноту.

– Всякий раз сомневаюсь, хватит ли у меня духу войти, – сказала она и посмотрела на меня. – Может, поднимешься ко мне выпить, а уж потом пойдешь к друзьям?

– Идет, – согласился я.

Мы на цыпочках вошли в гостиницу, осторожно закрыв за собой дверь. Мои пальцы не сразу нащупали minuterie[119], но наконец нас окутал тусклый желтый свет. Грубый голос рявкнул что-то неразборчивое, а Гелла в ответ выкрикнула свою фамилию, стараясь произносить ее на французский лад. Когда мы поднимались по лестнице, свет погас, и мы с Геллой захихикали, как дети. Мы никак не могли нащупать выключатели на лестничных площадках, и это почему-то каждый раз вызывало у нас новый приступ смеха. Так, держась друг за друга и не переставая смеяться, мы добрели до номера Геллы на верхнем этаже.

– Расскажи мне о Джованни, – попросила Гелла через какое-то время, когда мы лежали в кровати, глядя, как ночь затягивает чернотой накрахмаленные белые портьеры. – Меня он интересует.

– Довольно бестактно сейчас заговаривать о другом мужчине, – сказал я. – И что ты, черт возьми, хочешь о нем знать?

– Ну кто он, чем интересуется? Откуда у него такое лицо?

– А что с его лицом?

– Ничего. Просто он очень красивый, ты не заметил? Но в его красоте есть что-то старомодное, что ли.

– Давай-ка засыпай! – сказал я. – Ты уже заговариваешься.

– Где ты с ним познакомился?

– В баре, там, помнится, было много народу, выпивали.

– Жак тоже был?

– Не помню. Кажется, был. Да, он тоже познакомился с Джованни в тот вечер.

– А как случилось, что ты стал жить с ним?

– Я уже рассказывал. Сидел тогда на мели, а у него была комната.

– Но это не могло быть единственной причиной.

– Конечно. Он мне понравился, – сказал я.

– А теперь разонравился?

– Я очень привязан к Джованни. Сегодня он был не в лучшей форме, хотя обычно бывает очень мил. – Я засмеялся. Под прикрытием ночи, осмелевший после близости с Геллой и успокоенный тоном моего голоса, я с облегчением прибавил: – По-своему я люблю его. Действительно люблю.

– Тогда ты странным образом показываешь свою любовь, и он это чувствует.

– Пойми, эти люди иначе себя ведут – не так, как мы. Более импульсивно. Тут ничего не поделаешь. Я так вести себя не могу.

– Да, – задумчиво проговорила Гелла. – Я это заметила.

– Что именно?

– Здешние парни как будто не показывают привязанности друг к другу. Поначалу это шокирует, а потом понимаешь, что на самом деле это застенчивая нежность.

– Так оно и есть, – согласился я.

– Короче говоря, нам следует пригласить Джованни на днях пообедать с нами, – предложила Гелла. – Что ни говори, он тебя спас.

– Хорошая мысль. Не знаю, чем он сейчас занимается, но, уверен, выкроит для нас вечерок, – сказал я.

– Он много времени проводит с Жаком?

– Не думаю. Скорее всего, вчера они встретились случайно. – Я помолчал, а потом заговорил, осторожно подбирая слова: – Мне кажется, таким парням, как Джованни, приходится нелегко. Париж – земля далеко не благословенная, шансов преуспеть тут немного. Джованни беден, я хочу сказать, он из бедной семьи, и рассчитывать на многое ему не приходится. Конкуренция здесь огромная. А если и найдешь место, много не заработаешь и будущее себе не обеспечишь. Поэтому многие из них болтаются без дела и становятся жиголо, гангстерами и еще бог знает кем.

– Холодно здесь, в Старом Свете, – сказала Гелла.

– В Новом – тоже не жарче, – возразил я. – А здесь уж осень близко.

– Зато нас согревает любовь, – засмеялась она.

– Мы не первые люди, которые, лежа в постели, так думают. – И некоторое время мы молча лежали, обняв друг друга. – Гелла! – произнес я наконец.

– Что?

– Давай, когда получим деньги, уедем отсюда.

– Уедем из Парижа? А куда?

– Все равно куда. Просто уедем. Меня воротит от Парижа. Хочется ненадолго сменить обстановку. Поедем на юг. Погреемся там на солнышке.

– Значит, мы поженимся на юге?

– Гелла, – сказал я, – поверь мне. Я ничего не могу решать, ничего не могу делать, пока мы не уберемся из этого города. Я даже соображаю здесь плохо. И жениться здесь не хочу – не могу даже думать об этом, пока мы здесь. Давай скорей уедем.

– Я не знала, что у тебя это так серьезно, – удивилась Гелла.

– Я жил в комнате Джованни несколько месяцев. Больше я этого не выдержу. Мне надо отсюда уехать. Ну пожалуйста.

– Я только не понимаю, как его комната связана с бегством из Парижа. – Гелла издала нервный смешок и слегка отодвинулась.

Я вздохнул.

– Гелла, поверь, у меня нет сил пускаться в долгие объяснения. Но если я останусь в Париже, то буду постоянно сталкиваться с Джованни, и тогда… – я замолчал.

– Почему это тебя так волнует?

– Ну я ничем не могу ему помочь, а он видит во мне богатого американца. Это трудно вынести, Гелла. – Я замолчал, сел на кровати и смотрел в темноту за окном. Гелла внимательно наблюдала за мной. – Как я говорил, он славный малый, но слишком надоедливый, и еще вбил себе в голову, что я чуть ли не сам Господь Бог. А его комната – такая вонючая и грязная. К тому же скоро зима, начнутся холода… – Я повернулся к Гелле и обнял ее. – Послушай, давай уедем. Потом я много чего тебе расскажу, но только… только когда нас здесь не будет.

Последовало долгое молчание.

– Ты хочешь уехать прямо сейчас? – поинтересовалась Гелла.

– Да. Как только придут деньги. Снимем где-нибудь дом.

– Ты уверен, что не хочешь вернуться в Штаты? – спросила она.

Я даже застонал.

– Да. Пока не хочу. Я говорю не о том.

Гелла поцеловала меня.

– Мне все равно, куда ехать, – сказала она. – Главное, что мы вместе. – И легко оттолкнула меня. – Уже почти утро. Стоит немного поспать.

В комнате Джованни я оказался поздно вечером на следующий день. Мы гуляли с Геллой у реки, а позже я напился, побывав в нескольких бистро. Со мной в комнату ворвался свет, и перепуганный Джованни сел в кровати с криком: «Qui est là? Qui est là?»[120]

Слегка покачиваясь на пороге, я сказал: «Это я, Джованни. Успокойся».

Джованни посмотрел на меня, повернулся на бок и зарыдал.

Господи, подумал я, только этого не хватало, и осторожно прикрыл дверь. Вынув сигареты из кармана куртки, я повесил ее на спинку стула. Зажав пачку в руке, подошел к кровати и склонился над Джованни.

– Кончай плакать, малыш! – сказал я. – Не плачь, пожалуйста!

Джованни повернулся и посмотрел на меня. В красных, воспаленных глазах стояли слезы, а на губах дрожала странная улыбка – жестокая, стыдливая и одновременно радостная. Он потянулся ко мне, и я отвел с его глаз упавшие непослушные волосы.

– От тебя несет вином, – сказал он, помолчав.

– Я не пил вина. Тебя это испугало? И потому ты заплакал?

– Нет.

– Тогда в чем дело?

– Почему ты бросил меня?

Я не знал, что ответить. Джованни снова повернулся к стене. Я надеялся, что при встрече не испытаю боли, но сейчас почувствовал, как сжалось и заныло сердце, словно в него ткнули пальцем.

– Ты всегда оставался чужим, – сказал Джованни. – Тебя здесь будто и не было. Не думаю, что ты сознательно лгал мне, нет, ты просто не говорил правду – почему? Иногда ты проводил в этой комнате целые дни, читал, или смотрел в окно, или что-то стряпал. Я следил за тобой – ты никогда ничего не говорил и смотрел мимо меня невидящим взглядом. И так каждый день, пока я трудился, чтобы заработать нам на жизнь.

Я молча смотрел поверх головы Джованни на квадратные окна, сквозь которые еле пробивался слабый лунный свет.

– Что ты делал все это время? Почему ничего не говорил мне? Ты плохой человек, ты ведь это знаешь! Иногда, когда ты мне улыбался, я тебя ненавидел. Хотелось избить тебя, до крови избить. Ты улыбался мне так же, как и другим, ты говорил мне то же, что и всем остальным, – и все это было ложью. Скажи, что ты всегда скрываешь? Думаешь, я не чувствовал, что, когда мы занимались любовью, тебя не было рядом? С кем ты был? Ни с кем? Или с кем угодно, но только не со мной. Я для тебя пустое место. Да, ты мог довести меня до нервного экстаза, но радости мне не дарил.

Я пошевелился, ища сигареты. Пачка оказалась у меня в руке. Я закурил и подумал: надо что-то сказать. Сказать – и покинуть эту комнату навсегда.

– Ты знаешь, я не могу быть один. Я говорил тебе это. Что произошло, скажи? Разве мы не могли жить вместе?

И Джованни снова разрыдался. Горючие слезы скатывались из уголков его глаз на грязную подушку.

– Раз ты не любишь меня, я умру. Раньше я хотел умереть и не раз тебе это рассказывал. Как жестоко с твоей стороны заново пробудить во мне желание жить только для того, чтобы я больше мучился перед концом!

Я много чего хотел сказать ему. Но язык мне не повиновался. Испытывал ли я тогда какие-нибудь чувства к Джованни? Нет, не испытывал. Но меня охватил ужас, жалость и нарастающее желание.

Он взял у меня изо рта сигарету, затянулся и сел в постели. Волосы снова упали ему на глаза.

– Я никогда не встречал таких, как ты. И сам изменился после твоего появления. Слушай. В Италии у меня была женщина, она была очень добра ко мне. Она любила меня, именно меня, заботилась обо мне, всегда ждала меня, пока я вернусь с виноградников, и между нами никогда не было ссор. Никогда. Тогда я был молод и еще не знал того, что узнал позже, и тех ужасных вещей, которым научил меня ты. Я думал, все женщины похожи на ту, что любила меня. А все мужчины похожи на меня, и я похож на всех остальных. Тогда я не был несчастлив и не был одинок – ведь она была со мной, и я не хотел умирать. Я хотел всегда жить в нашей деревне и работать на виноградниках, пить самодельное вино и спать со своей женой. Я рассказывал тебе про нашу деревню? Она очень древняя, стоит на холме и окружена стеной. Вечерами, если смотреть оттуда, кажется, что мир находится где-то внизу – грязный, далекий мир. У меня даже не возникало желания его увидеть. Однажды мы с женой любили друг друга у этой стены.

Мне хотелось всегда жить в нашей деревне, объедаться спагетти, пить вина вдоволь, иметь кучу детей и понемногу толстеть. Останься я там, никогда бы тебе не понравился. Могу представить, как через много лет ты приезжаешь в нашу деревню на уродливой, большой американской машине, которую к тому времени приобретешь, окидываешь равнодушным взглядом меня и всех нас, пьешь наше вино, улыбаясь той пустой, пренебрежительной улыбкой, которая не сходит с лица американцев. И наконец уезжаешь под рев мотора и шум шин, чтобы потом рассказывать другим американцам, в какой живописной деревушке ты побывал. На самом деле ты ничего не узнал бы о нашей однообразной, трудной и прекрасной жизни, как ничего не знаешь о моей жизни здесь. Но там я был счастливее и не обратил бы внимания на твои снисходительные улыбочки. У меня была бы моя жизнь.

А здесь я провел много ночей, дожидаясь, когда ты придешь. Я понимал, что моя деревня очень далеко. Но как тяжело находиться в этом холодном городе среди людей, которых я ненавижу, в городе, где всегда промозгло и сыро и никогда не бывает сухо и солнечно! Тут не с кем поговорить и не с кем дружить, а человек, которого я полюбил, не мужчина и не женщина, и непонятно, кто он на самом деле. Разве ты знаешь, что такое – не спать ночью, кого-то дожидаясь? Конечно, нет. Ты вообще ничего не знаешь. Настоящее горе тебе неведомо, оттого ты так улыбаешься и танцуешь, думая, что та комедия, которую ты ломаешь с круглолицей стриженой девушкой, и есть любовь.

Джованни швырнул сигарету на пол, где она медленно догорала. Он снова разрыдался. Я обвел взглядом комнату и подумал: нет, я этого не вынесу.

– В один погожий день я, необдуманно поддавшись порыву, покинул родную деревню. Этот день мне никогда не забыть. Это день моей смерти. Хотел бы я и вправду умереть в тот день. Помнится, солнце нещадно палило и жгло мой затылок – ведь я шел в гору, наклонив голову. Я ничего не забыл – ни рыжую пыль, ни мелкую гальку, летящую из-под ног, ни низкорослые деревья вдоль дороги, ни плоские домики, покрашенные в разные цвета.

Помню, я плакал, но не так, как сейчас, – гораздо страшнее. С тех пор, как ты со мной, я разучился плакать, как прежде. Тогда впервые в жизни мне захотелось умереть. Я только что похоронил моего ребенка на кладбище, где лежит мой отец и его предки, а рыдающую жену оставил в доме моей матери. Да, у меня был ребенок, но он родился мертвым. Когда я увидел его, он был серый и скрюченный и не издавал ни звука. Мы шлепали его по попке, брызгали святой водой, молились, но он по-прежнему молчал – он был мертв. Это был мальчик, он мог бы вырасти в прекрасного, сильного мужчину, может, даже в такого, о каком мечтаете и какого повсюду ищете ты с Жаком, Гийом и вся ваша паскудная шайка педиков. Но он умер, мой сын, плод нашей любви – моей и жены, его не стало. Когда я понял, что он мертв, то сорвал со стены распятие, плюнул на него и швырнул на пол. Жена и мать заголосили, а я вышел из дома. Уже на следующий день мы его похоронили, и я сразу же покинул деревню и пришел в этот город, где Господь наказал меня за мои грехи и за то, что плюнул на распятие. Здесь я и умру. И никогда больше не увижу свою деревню.

Я встал. У меня кружилась голова. Во рту был солоноватый привкус. Комната плыла перед глазами, как в тот первый раз, когда я тысячу лет назад пришел сюда. Я слышал позади себя стон Джованни: «Chéri. Mon très cher[121]. Не оставляй меня. Прошу, не оставляй». Я повернулся и обнял Джованни, глядя поверх его головы на стену, где мужчина и женщина гуляли среди розовых кустов. Он рыдал навзрыд. Казалось, сердце его вот-вот разорвется. Но я чувствовал, что непорядок скорее с моим сердцем. Во мне что-то надорвалось, и я стал холодным, спокойным и отстраненным.

Однако надо было что-то говорить.

– Джованни, – позвал я его. – Джованни.

Он замолчал, весь превратившись в слух. Я невольно почувствовал – и не в первый раз, что отчаяние рождает изобретательность.

– Джованни, – начал я, – ты всегда знал, что когда-нибудь наши отношения закончатся. Тебе было известно, что моя невеста вернется в Париж.

– Ты бросаешь меня не из-за нее, – возразил он, – а по совсем другой причине. Ты так много врешь, что начинаешь верить в свое вранье. А я… сердцем чувствую, что ты уходишь от меня не из-за женщины. Если б ты действительно любил эту малышку, то не был бы так жесток со мной.

– Она не малышка, – сказал я. – Она женщина, и я ее люблю, что бы ты себе ни воображал…

– Да никого ты не любишь! – воскликнул Джованни. – Никогда не любил и впредь не сможешь! Ты любишь только себя, свою чистоту, свое отражение в зеркале. Ты, словно девственница, отгораживаешься от всех, будто у тебя между ног драгоценности – золото, серебро, рубины, может, даже бриллианты! Ты никогда ни с кем этим не поделишься, даже прикоснуться не дашь – ни мужчине, ни женщине. Ты хочешь остаться чистеньким. Ты помнишь, что пришел сюда, благоухая хорошим мылом, таким и уйти хочешь. Ты не можешь перенести, чтоб от тебя дурно пахло – хотя бы пять минут.

Джованни схватил меня за воротничок резким и в то же время нежным движением, удерживая твердо и одновременно ласково. Он брызгал слюной, в глазах у него стояли слезы, на лице четче обозначились скулы, мышцы вздулись на плечах и шее.

– Ты хочешь бросить Джованни, потому что к тебе липнет мой дурной запах. Ты презираешь меня, потому что я не боюсь запаха любви. Ты хочешь уничтожить меня во имя твоих лживых ничтожных нравственных представлений. Но именно ты – безнравственный человек. Самый безнравственный из всех, кого я встречал в моей жизни. Только взгляни, что ты сделал со мной! И все потому, что я люблю тебя. Разве так поступают, когда любят?

– Джованни, прекрати! Ради бога, прекрати! Чего ты от меня хочешь? Я не могу приказывать моим чувствам.

– Что ты знаешь о чувствах? Ты разве можешь чувствовать? Что ты чувствуешь?

– Сейчас я ничего не чувствую, – ответил я. – Просто хочу поскорей покинуть эту комнату. Уйти от тебя, чтобы прекратить эту ужасную сцену.

– Хочешь уйти от меня! – Джованни смотрел на меня и смеялся, а глаза были полны страданья. – Наконец ты честен со мной. А ты знаешь, почему ты хочешь уйти?

У меня все сжалось внутри.

– Я не могу жить с тобой, – ответил я.

– А с Геллой, значит, можешь. С этой круглолицей малышкой, верящей, что детей находят в капусте… или в холодильнике. Прости, я плохо знаком с американской мифологией. Оказывается, с ней ты можешь жить.

– Да, – произнес я усталым голосом. – С ней могу. – Я встал. Меня била дрожь. – Какая жизнь может быть у нас здесь? В этой грязной клетушке. Да и вообще, как могут вести совместную жизнь двое мужчин? А твои разговоры о любви – не желание ли казаться сильнее? Ты хочешь быть главой дома, трудиться до седьмого пота, приносить деньги, а еще хочешь, чтобы я сидел здесь, мыл посуду, готовил еду, убирал и отмывал эту жалкую комнатенку, целовал тебя, когда ты появляешься на пороге, и спал с тобой по ночам, как положено твоей девочке, твоей крошке. Вот чего ты хочешь. И именно это имеешь в виду, когда утверждаешь, что любишь меня. Ты говоришь, что я хочу тебя убить. А ты задумывался, что сам делал со мной?

– Я не хочу делать из тебя мою девочку. Если б я хотел девочку, нашел бы ее сразу.

– Так почему этой девочки нет? Может, боишься? И выбрал меня, потому что духу не хватает бегать за женщинами, которых ты на самом деле хочешь?

Джованни побледнел.

– Ты мне все время говоришь о том, что я хочу, а я тебе – о том, кого хочу.

– Но я мужчина! – заорал я. – Мужчина! Что могло у нас с тобой быть?

– Ты сам прекрасно знаешь, – спокойно отозвался Джованни, – что могло у нас быть. Именно поэтому ты и бросаешь меня. – Он встал, подошел к окну и открыл его. – Bon[122], — сказал он и ударил кулаком по подоконнику. – Если б я только мог удержать тебя. Все бы сделал для этого – избил, надел наручники, заставил голодать, только чтобы ты остался. – Джованни снова повернулся ко мне, ветер растрепал его волосы. – Возможно, настанет день, когда ты пожалеешь, что я этого не сделал. – И он погрозил мне пальцем. Этот театральный жест был невыносимо нелепым.

– Холодно. Закрой окно, – попросил я.

Джованни улыбнулся.

– Ты ведь все равно уходишь. Bien sûr[123].

Он закрыл окно. Мы стояли посреди комнаты, глядя друг на друга.

– Не будем больше ссориться, – сказал он. – Нет смысла. Ты все равно не останешься. На французском языке то, что сейчас между нами происходит, называется une séparation de corps[124] – не развод, а расставание. Ладно, хватит. Мы расстаемся. Но я знаю, ты принадлежишь мне. Я верю, должен верить, что ты еще вернешься.

– Джованни, я никогда не вернусь. И ты это знаешь, – сказал я.

Джованни махнул рукой.

– Решено – больше спорить не будем. Американцы не чувствуют свою судьбу. Встреться они с ней лоб в лоб – и то не почувствуют. – Он вытащил из-под раковины бутылку. – Жак оставил тут коньяк. Как говорится, давай пропустим по одной – на дорогу.

Я смотрел, как он аккуратно разливает спиртное, хотя его трясло – от гнева или боли, или от того и другого.

Джованни протянул мне стакан.

– À la tienne[125], – сказал он.

– À la tienne.

Мы выпили. Я не удержался и спросил:

– Джованни, что ты будешь теперь делать?

– Ну у меня есть друзья. Что-нибудь придумаю. Сегодня вечером, например, я ужинаю с Жаком. Не сомневаюсь, что и завтра вечером тоже. Он очень добр ко мне. А тебя считает чудовищем.

– Джованни, – беспомощно пробормотал я, – будь осторожен. Пожалуйста, будь осторожен.

Джованни иронически улыбнулся.

– Благодарю за совет. Очень пригодился бы в ночь нашего знакомства.

Это был последний раз, когда мы откровенно поговорили. Я пробыл у него до утра, а потом побросал вещи в чемодан и пошел к Гелле в гостиницу.

Никогда не забуду, как Джованни смотрел на меня в последний раз. Утренний свет заполнял комнату, напоминая о многих предыдущих утрах и о том роковом утре, когда я пришел сюда впервые. Джованни, совершенно голый, сидел на кровати, держа в руках стакан коньяка. Его тело казалось особенно белым, а посеревшее лицо было мокро от слез. Я стоял на пороге с чемоданом. Держась за дверную ручку, я смотрел на Джованни. Мне хотелось попросить у него прощения. Но это могло вылиться в исповедь, а любая уступка сейчас навсегда задержала бы меня в этой комнате. А ведь, по сути, именно этого я и хотел. Меня била дрожь – предвестник землетрясения, и на какое-то мгновение мне показалось, что я тону в его глазах. Его знакомое до мелочей тело слабо мерцало в утреннем свете, заряжая током пространство между нами. И тут в моем мозгу словно бесшумно приоткрылась дверца, открыв испугавшую меня тайну: спасаясь бегством от Джованни, я тем самым признавал навечно власть над собой его тела. Отныне на мне стояло клеймо – тело Джованни навсегда вошло в мой мозг и в мои сны. Все это время он не спускал с меня глаз. Казалось, он видит меня насквозь. Джованни не улыбался, он не был суровым, злым или печальным, а просто неподвижным. Думаю, он ждал, когда я преодолею разделявшее нас пространство и снова обниму его. Он ждал этого, как ждут чуда на смертном одре, в которое верят, но оно не приходит. Нужно было как можно быстрее уходить – лицо выдавало меня, внутренняя борьба ослабляла волю. Но ноги не повиновались, мешали броситься к нему – ветер судьбы гнал меня прочь.

– Au revoir, Giovanni.

– Au revoir, mon cher[126].

Повернувшись, я открыл дверь. Казалось, усталое дыхание Джованни ветром безумия взъерошило мои волосы и коснулось лба. Ожидая, что за моей спиной вот-вот раздастся его голос, я прошел небольшой коридорчик, миновал вестибюль и loge[127], где мирно дремала консьержка, и оказался наконец на улицах утреннего Парижа. И с каждым шагом возвращение к Джованни становилось для меня все более невозможным. Сознание оставалось пустым, или, точнее, превратилось в огромную кровоточащую рану под наркозом. В голове стучала только одна мысль: настанет день, когда ты горько пожалеешь об этом. Тогда ты будешь рыдать в голос!

На углу улицы, освещенном нежным утренним солнцем, я полез в бумажник за автобусными билетами. Там я обнаружил взятые у Геллы триста франков, carte d’identité[128], мой адрес в Соединенных Штатах и какие-то бумаги – смятые клочки, карточки, фотографии. На клочках были записаны адреса, телефоны, договоренности о встречах, на которые я ходил, а может, и не ходил; имена знакомых, с которыми я поддерживал отношения или давно их забыл; планы, скорее всего, неосуществленные – конечно, неосуществленные, иначе я не стоял бы здесь на углу не в самом лучшем настроении.

В бумажнике я нашел четыре автобусных билета и направился к arrêt[129]. Там стоял полицейский, его тяжелый синий капюшон свисал сзади, в руках он держал белую дубинку. Завидев меня, полицейский улыбнулся и крикнул: «Ça va?[130]»

– Oui, merci[131]. А у вас?

– Toujours[132]. Отличный денек.

– Да. – Голос мой дрогнул. – Осень не за горами.

– C’est ça[133]. – И полицейский перевел взгляд на бульвар. Я пригладил рукой волосы, испытывая неловкость за непроходящую дрожь. Мимо прошла женщина, возвращавшаяся с рынка, ее сетчатая сумка была набита провизией, сверху опасно торчала литровая бутылка красного вина. Женщина была немолода, но с лицом смелым и ясным, телом сильным и крепким и руками под стать всему остальному. Полицейский что-то крикнул ей, а она добродушно отпустила в ответ какую-то непристойную шуточку. Я смотрел, как она идет по улице домой – скорее всего, к мужу в синем запачканном рабочем комбинезоне и к детям. Женщина миновала освещенный солнцем угол и перешла на другую сторону улицы. Подошел автобус, в него сели только мы с полицейским. Тот встал у входа, далеко от меня. Полицейский был тоже немолод, но его переполняла жизненная энергия – им нельзя было не любоваться. Я смотрел из окна автобуса на проносящиеся улицы. Когда-то давно в другом городе я тоже смотрел из окна автобуса на улицу и придумывал для каждого заинтересовавшего меня человека его жизнь, в которой я тоже принимал участие. Но сейчас я высматривал какой-нибудь знак или намек на возможное спасение. Однако сегодня, пожалуй, шансов на это не было – все напоминало кошмарный сон.

Все следующие дни летели один за другим. Ночи стали холодными. Туристов, которые тысячами бродили по городу, как ветром сдуло. В парках с тихим шелестом падали и хрустели под ногами листья. Пронизанный радужным светом парижский камень медленно, но верно тускнел, превращаясь в обычный грубый строительный материал. Рыбаки все реже появлялись на реке, а вскоре и совсем перестали приходить. Стройные тела юношей и девушек теперь скрылись под теплым нижним бельем, свитерами, толстыми шарфами, плащами с капюшонами. Старики выглядели еще старше, старухи – неповоротливее. Краски реки словно поблекли, зарядили дожди, и вода в Сене поднялась. Солнце явно проигрывало ежегодную битву и теперь редко появлялось над городом.

– А вот на юге тепло, – сказал я.

Мне пришли деньги. Целыми днями мы с Геллой наводили справки о дачах в Эзе, Кань-сюр-Мере, Вансе, Монте-Карло, Антибе и Грасе. В своем квартале мы почти не появлялись. Сидели в номере, много занимались любовью, иногда ходили в кино или неспешно, можно сказать, даже меланхолично обедали в забавных ресторанчиках на правом берегу. Трудно сказать, откуда бралась эта меланхолия, но она иногда окутывала нас, подобно тени от огромной хищной птицы. Не думаю, чтобы Гелла чувствовала себя несчастной, потому что никогда раньше я не уделял ей столько внимания, сколько сейчас. Хотя, возможно, такое внимание могло показаться ей подозрительным и слишком навязчивым, чтобы длиться долго.

Иногда в округе я наталкивался на Джованни. Эти встречи не доставляли мне радости, и не только потому, что он почти всегда был с Жаком, – я видел, что выглядит он плохо, хотя одеваться стал не в пример лучше. В его глазах появилось нечто подобострастное и порочное, он хихикал над шуточками Жака, а его манеры сменились манерностью, все больше напоминавшей поведение педерастов. Я не хотел знать правду о его отношениях с Жаком, но однажды разглядел ее в злорадном и торжествующем взгляде Жака. Тогда мы столкнулись вечером на бульваре, мимо спешили люди, а Джованни держался легкомысленно и кокетливо, и был при этом пьян в хлам – он словно заставлял меня выпить до дна чашу его унижения. И я ненавидел его за это.

В следующий раз мы встретились утром. Он покупал газету и, бросив на меня пренебрежительный взгляд, отвернулся. Я смотрел ему вслед. Вернувшись в гостиницу, я с вымученным смешком рассказал об этой встрече Гелле.

Потом Джованни стал все чаще попадаться мне на глаза без Жака, он болтался в нашем квартале с уличными парнями, которых раньше называл lamentable[134]. Одет он был теперь гораздо хуже и выглядел как один из них. Похоже, его ближайшим другом был Ив – высокий, рябой парень, который в то памятное утро на Центральном рынке играл в баре в пинбол, а потом разговаривал с Жаком. Как-то раз я, шатаясь по кварталу, пьяный до чертиков, встретил Ива и пригласил его выпить. Я не расспрашивал его о Джованни, но тот по собственной инициативе рассказал мне, что Жак и Джованни расстались. Зато, похоже, Джованни снова светит работа в баре Гийома.

Но не прошло и недели после нашей встречи с Ивом, как Гийом был убит в своей спальне над баром, задушенный кушаком от халата.

Глава пятая

Разразился грандиозный скандал. Если вы были в то время в Париже, то, конечно, все знаете и видели в газетах фотографию Джованни сразу после его поимки. Все газеты отметились редакционными статьями, лились рекой речи, а схожие бары были в срочном порядке закрыты. (Но ненадолго.) В квартале разгуливали полицейские в штатском, они проверяли документы у прохожих, а бары очистили от tapettes[135]. Джованни нигде не было. Помимо прочих улик, его исчезновение тоже указывало на него как на убийцу. Подобные скандалы, пока не утихнет эхо, всегда угрожают нравственным устоям государства. Поэтому нужно как можно скорее выявить причину преступления и, конечно же, найти потенциального преступника. В связи с этим преступлением задержали много мужчин, не подозреваемых в убийстве, но известных тем, что французы с ироничной деликатностью называют les goût particuliers[136]. Эти «вкусы» не считаются во Франции преступлением, но большая часть населения относится к ним с явным неодобрением, как и к их носителям. Когда обнаружили тело Гийома, испугались не только уличные «мальчики» – гораздо больше испугались те мужчины, что рыскают по улицам и покупают этих мальчиков, ведь в случае огласки рухнули бы их карьеры, общественное положение, планы. Отцы семейств, сыновья из хороших домов и просто искатели приключений делали все, чтобы дело поскорее закрыли, все вернулось на круги своя, а они избежали бы публичного позора. Пока скандал не утих, они не знали, как себя вести – то ли лить слезы, утверждая, что они жертвы, то ли оставаться теми, кем, по существу, они и были: обычными гражданами, осуждавшими насилие, выступавшими на стороне правосудия и сохранения здоровья нации.

То, что Джованни иностранец, было удачей. Словно по молчаливому согласию, с каждым днем его пребывания в бегах пресса все охотнее порочила Джованни, а Гийома, напротив, превозносила. Вспомнили, что с уходом Гийома прекращает существовать одна из самых древних французских фамилий. Воскресные приложения погрузились в изучение истории рода, а престарелая мать Гийома – аристократка, не дожившая до суда над его убийцей, превозносила достоинства и чистоту сына, сокрушаясь царящим во Франции беззаконием, допускающим, что это зверское преступление до сих пор остается безнаказанным. Такие заявления население, конечно, встречало с одобрением. То, что мне казалось невероятным, вдруг стали выдавать за правду – теперь имя Гийома постоянно сопрягали с французской историей, французской честью и славой – он стал чуть ли не символом французской мужественности.

– Послушай, – сказал я Гелле. – Он был всего лишь старым, отвратительным педиком. И никем другим.

– Но откуда читателям это знать? Чего ты ждешь? Думаю, свои пристрастия он широко не рекламировал. О них знали лишь в очень узком кругу.

– Ну кое-кто все же знал. В том числе и среди журналистов.

– Но какой смысл в том, чтобы полоскать грязное белье покойного?

– А в том, чтоб писать правду, тоже нет смысла?

– Они пишут правду. Гийом – действительно представитель знатного рода, и его убили. Я понимаю, что ты имеешь в виду. Есть и другая правда, которую не торопятся сообщать. На то они и журналисты.

Я вздохнул.

– Бедный, бедный Джованни.

– Ты думаешь, это он убил?

– Не знаю. Все указывает на то, что он. Той ночью он был в баре. Посетители видели, как Джованни поднимался наверх, и никто не помнит, чтобы он оттуда спускался.

– Он в тот вечер работал в баре?

– Похоже, нет. Просто выпивал. Кажется, они с Гийомом снова подружились.

– Странные приятели завелись у тебя за время моего отсутствия.

– Не случись убийства, они не казались бы тебе такими уж странными. Впрочем, ни одного из них я не считал своим другом, кроме Джованни.

– Ты жил у него. Неужели не знаешь, мог ли он убить человека?

– Как можно это знать? Вот ты живешь со мной. Способен я на убийство?

– Ты? Конечно, нет.

– Как можно знать наверняка? Ничего ты не знаешь. Вдруг я не тот, каким кажусь.

– Я знаю, потому что, – она наклонилась и поцеловала меня, – люблю тебя.

– Я тоже любил Джованни…

– Но не так, как я, – сказала Гелла.

– Я мог убить кого-нибудь в прошлом. Откуда тебе знать?

– Чего ты так разволновался?

– А ты бы не волновалась, если б твоего друга обвиняли в убийстве, а он где-то прятался? Ты еще спрашиваешь! Что мне, по-твоему, делать? Распевать рождественские песенки?

– Не ори на меня! Просто я не знала, как много он для тебя значит.

– Он хороший человек, – сказал я, помолчав. – Тяжело знать, что на него свалилась такая беда.

Гелла подошла и нежно положила руку мне на плечо.

– Мы скоро уедем отсюда, Дэвид. И ты перестанешь себя изводить. Люди попадают в беду. Ничего не поделаешь. Не веди себя так, будто это твоя вина. Ты ни в чем не виноват.

– Знаю, что не моя! – Но звук моего голоса и взгляд Геллы заставили меня замолчать. Я с ужасом чувствовал, что вот-вот расплачусь.

Джованни не могли найти около недели. Когда над Парижем сгущались сумерки, я смотрел из окна номера и думал о Джованни, который, может быть, прячется, испуганный и замерзший, под одним из мостов и не знает, что делать дальше. Возможно, кто-то из друзей укрыл его, думал я. Иначе как его до сих пор не нашли в таком небольшом, полном полицейских городе. Иногда меня охватывал страх: а вдруг он заявится ко мне и станет умолять о помощи? Или решит убить меня? Нет, он сочтет унизительным обращаться ко мне с просьбой. А убивать меня? К чему? Зачем марать руки! Я смотрел на Геллу взглядом, молящим о помощи. Каждую ночь я словно прятал в ее теле свою вину и ужас. Во мне горела потребность в действии, и единственным возможным действием был любовный акт.

В конце концов одним ранним утром Джованни схватили на барже, стоящей у берега. Газетчики тем временем уже отправили его в Аргентину, и для всех было большим шоком узнать, что за такой большой срок он не ушел дальше Сены. Но отсутствие воровской смекалки не внушило к нему симпатии у горожан. В их глазах Джованни был не просто преступником, но еще и неумелым преступником, тупицей. Мотивом убийства считалось ограбление. Джованни действительно выгреб деньги из карманов Гийома, однако не очистил кассу и, похоже, даже не подозревал, что в другом бумажнике, который Гийом держал в шкафу, лежало сто тысяч франков. Когда Джованни поймали, деньги Гийома все еще были у него, он даже не смог их потратить. Он не ел два или три дня, очень ослабел и плохо выглядел. Его фотография была выставлена в каждом газетном киоске. С фотографии смотрело очень молодое, порочное, испуганное лицо, как будто Джованни не мог понять, как он дошел до такой жизни, откуда путь один – на гильотину. Глядя на него, я понимал, как ему хочется повернуть время вспять и как все в нем содрогается при мысли о таком конце. И, как обычно, казалось, что он взывает ко мне о помощи. В газетах рассказывалось, как Джованни каялся, просил о милосердии, обращался к Богу и, рыдая, уверял, что не собирался убивать. Там же смаковалось в мельчайших подробностях, как он это сделал, и ни слова – почему. Истинная причина была слишком страшная, неприемлемая для газет, и слишком запутанная, чтобы Джованни открыл ее.

Возможно, я единственный в Париже знал, что Джованни не хотел убивать Гийома, и понял, читая между строк, почему он это сделал. Мне вспомнился тот вечер, когда он пришел домой раньше и рассказал, как Гийом вышвырнул его на улицу. Его голос звенел у меня в ушах, он горячо рассказывал, то и дело сбиваясь, о случившемся, а в глазах у него стояли слезы. У Джованни было обостренное самолюбие, ему нравилось ощущать себя débrouillard[137], готовым противостоять каждому, я так и видел, как он развязно входит в бар Гийома. Должно быть, Джованни думал, что, спутавшись с Жаком, он покончил с периодом ученичества, а заодно и с любовью, и теперь может делать с Гийомом, что ему вздумается. Джованни и раньше мог с ним делать, что хотел, но тогда он не был бы Джованни. Жак, конечно, не преминул сообщить Гийому, что Джованни расстался с le jeune Américain[138]. Гийом мог даже посетить пару вечеринок у Жака, прибыв туда со своими приближенными, зная, как и все постоянные посетители бара, что Джованни бросил любовник, что он свободен и может пуститься во все тяжкие, как обычно и бывает. Представляю, какой праздник был в баре, когда на его пороге появился развязный и самоуверенный Джованни.

Я так и слышу разговор в баре.

– Alors, tu es revenu?[139] – Это говорит Гийом, бросая на Джованни ироничный, полный вожделения взгляд.

Джованни понимает, что Гийом не хочет вспоминать прошлое и свой неуправляемый приступ гнева, что он настроен дружественно. В то же время Джованни отвратительны лицо, голос, манеры, запах Гийома, он старается не сосредоточиваться на этом и отвечает улыбкой, от которой его тошнит. Но Гийом, конечно, ничего не замечает и предлагает Джованни выпить.

– Я слышал, тебе нужен бармен? – говорит Джованни.

– Так ты ищешь работу? А я думал, твой американский дружок подарил тебе нефтяную скважину в Техасе.

– Нет. Мой американский дружок, – и Джованни делает соответствующий жест, – испарился. – Все смеются.

– Американцы все такие. Ненадежный народ, – говорит Гийом.

– C’est vrai[140], – соглашается Джованни. Он допивает вино, смущенно глядит в сторону и машинально что-то насвистывает. А Гийом уже не может отвести от него глаз и совладать со своими руками.

– Приходи позже, к закрытию, потолкуем, – говорит он напоследок.

Джованни кивает и уходит. Думаю, встретив дружков с улицы, он смеется и выпивает с ними для храбрости. Он хочет, чтобы кто-нибудь отсоветовал ему возвращаться к Гийому и позволять себя лапать. Но приятели наперебой говорят, как богат этот глупый старый педик, как легко его облапошить – надо только повести умную игру.

На бульваре нет никого, кто мог бы с ним поговорить, спасти его. Джованни чувствует, что гибнет.

Но вот пора к Гийому. Джованни идет один, то и дело останавливается – может, сбежать? Но куда? Он всматривается в длинную, темную, извилистую улицу, будто ищет кого-то. Но улица пуста, и он идет в бар. Гийом сразу замечает его и украдкой манит к себе наверх. Джованни поднимается по лестнице. Он не чувствует под собой ног. В комнате Гийома он сразу оказывается среди цветастых шелковых тряпок, сильного запаха парфюма. Центральное место посреди этой пестроты занимает ложе хозяина.

В комнату входит Гийом, и Джованни пытается выдавить из себя улыбку. Они выпивают. Гийом дрожит от нетерпения, дряблое тело прошибает пот, а Джованни с каждым его прикосновением все больше съеживается и отодвигается. Гийом выходит, переодевается в свой шикарный, расписной халат и требует, чтобы Джованни разделся…

И вот тут Джованни окончательно понимает: это испытание ему не выдержать – даже стиснув зубы. Он заговаривает о работе. Пытается завязать разумный разговор о делах, но уже слишком поздно. Гийом как бы обволакивает его и тянет за собой – как море жертву. И тут Джованни, измученный, на грани безумия, чувствует, как море смыкается над ним, и Гийом добивается своего. Уверен, не случись этого, Джованни не убил бы хозяина бара.

Добившись своего, удовлетворенный Гийом, оставив лежать на кровати задыхающегося от отвращения Джованни, принимает деловой вид и, расхаживая по комнате, приводит разные доводы, почему Джованни не может у него работать. Но за надуманными предлогами лежит истинная причина, и оба смутно о ней догадываются: Джованни, как погасшая кинозвезда, утратил свою притягательную силу. Теперь все о нем известно, тайна раскрыта. Джованни это понимает, и гнев, копившийся все эти месяцы, нарастает при воспоминании о руках и губах Гийома. Какое-то время Джованни молча смотрит на него, а потом срывается на крик. Тот орет в ответ. С каждым новым словом у Джованни все сильнее кружится голова, а глаза застилает черная пелена. Гийом на седьмом небе от счастья и с победоносным видом ходит по комнате – никогда ему не доставалось так много без всякой платы. Он старается по максимуму использовать случившееся и наслаждается, видя, как лицо Джованни краснеет, голос дрожит, а на шее вздуваются жилы. Решив, что ситуация кардинальным образом изменилась в его пользу, Гийом говорит что-то оскорбительное – одна фраза, другая, сыплет насмешками, и вдруг в какую-то долю секунды замирает от ужаса, понимая, что зашел слишком далеко и ничего уже нельзя поправить.

Конечно, Джованни не собирался его убивать. Просто схватил и ударил, но от этого удара, от одного только прикосновения с сердца Джованни словно свалился камень, и теперь пришел его черед торжествовать победу. Вещи в комнате летели куда попало, трещали и рвались ткани, в воздухе стоял удушливый запах духов. Гийом рвался из комнаты, но Джованни не пускал его – теперь хозяин бара оказался в западне. И, наверное, в тот самый момент, когда Гийом в надежде на спасение схватился за ручку двери, Джованни прыжком настиг его, ухватил за пояс халата, мгновенно набросил пояс на шею Гийома и затянул. А потом просто держал пояс в руках, рыдал и ругался. Тем временем тело Гийома тяжелело, а затягивать пояс было все легче. Наконец Гийом рухнул. Рухнул и Джованни – он остался в той же комнате, среди тех же улиц, в том же мире, но теперь над ним нависла черная тень смерти.

К тому времени, когда мы нашли этот огромный дом, было ясно, что у меня нет никакого права приезжать сюда. Я даже видеть дом не хотел. Но пути назад не было. Да и ничего другого мне тоже не хотелось. Казалось, было бы правильнее остаться в Париже, чтобы следить за процессом и, возможно, навестить Джованни в тюрьме. Но я знал, что во всем этом нет смысла. Жак, находящийся в постоянном контакте со мной и с адвокатом, один раз получил свидание с Джованни. Он сказал мне то, о чем я и так догадывался: помочь Джованни не может никто.

Может, Джованни хотел умереть. Он признал себя виновным и мотивом преступления назвал ограбление. Газетчики повсюду растрезвонили, как Гийом уволил Джованни и вышвырнул из своего бара. Из публикаций складывалось впечатление, что Гийом был эксцентричным человеком с добрым сердцем, который совершил ошибку, решив облагодетельствовать жестокого и неблагодарного проходимца, каким оказался Джованни. Со временем журналисты переключились на другие темы, а Джованни сидел в тюрьме и ждал суда.

А мы с Геллой приехали в этот дом. Наверное, я считал (сначала точно считал), что если ничем не могу помочь Джованни, то, может, смогу что-то сделать для Геллы. Должно быть, я также надеялся, что и Гелла поможет мне. Но что она могла сделать, если дни мои здесь тянулись, будто я сам сидел в тюрьме? Я ни на минуту не забывал о Джованни, и жизнь моя превратилась в ожидание вестей, нерегулярно поступавших от Жака. Осень стала для меня ожиданием суда над Джованни. Потом суд состоялся, Джованни признали виновным и приговорили к смертной казни. Всю зиму я считал дни, и жизнь превратилась в кошмар.

Много написано о том, как любовь превращается в ненависть, сердце каменеет и на смену любви приходит душевный холод. Удивительный процесс! На самом деле он гораздо страшнее всего, что я о нем когда-либо читал. Представить себе такое невозможно.

Сейчас уже трудно вспомнить, когда я впервые понял, что Гелла мне неинтересна – ее тело больше не волновало меня, а постоянное присутствие раздражало. Это случилось как-то сразу, хотя подспудно назревало давно. Помнится, меня прямо передернуло от отвращения, когда она, подавая ужин, слегка коснулась грудью моего плеча. Висящее в ванной нижнее белье Геллы, которое, как мне раньше казалось, источало невероятно нежный аромат, теперь, когда она его часто стирала, стало казаться вульгарным и несвежим. Да и само тело, требующее, чтобы его прикрывали такими тряпками, выглядело нелепо. Иногда, глядя на движения ее обнаженного тела, я ловил себя на желании видеть перед собой другое тело, более мужественное – сильнее и грубее этого. Ее груди наводили на меня ужас, а когда я входил в нее, то чувствовал, что живым мне оттуда не выбраться. Все, что раньше приводило меня в восторг, теперь вызывало отвращение.

Кажется, такого ужаса я не испытывал никогда в жизни. Когда мои пальцы, ласкающие Геллу, невольно ослабевали, я чувствовал, что болтаюсь над пропастью и цепляюсь за женщину, надеясь на спасение. Стоило пальцам слегка разжаться, как я начинал слышать жуткий рев ветра внизу, и все во мне сопротивлялось долгому страшному падению.

Я подумал было, что такое состояние, возможно, связано с тем, что мы много времени проводим вдвоем, и тогда было решено чаще выезжать. Мы съездили в Ниццу и Монте-Карло, в Канны и Антиб. Но у нас было туговато с финансами, а зимой на юге Франции хорошо только богачам. Мы с Геллой часто ходили в кино или подолгу сидели в пустых дешевых барах. Много гуляли, почти не разговаривая. Похоже, нам нечего было сказать друг другу. Слишком много пили, особенно я. Гелла, которая так и светилась, когда вернулась из Испании загорелой, уверенной в себе, очень изменилась – стала бледной, осторожной, нерешительной. Теперь она уже не спрашивала, что со мной: видимо, поняла, что и сам я этого не знаю, а если знаю, то не скажу. Она только молча наблюдала за мной. Я ловил на себе ее взгляды, это делало меня подозрительным, и я почти возненавидел ее. Тем более что, глядя на печальное лицо Геллы, нельзя было не испытывать угрызений совести.

Теперь мы целиком зависели от автобусного расписания и потому частенько встречали зимнее утро в зале ожидания, тесно прижавшись друг к другу, или мерзли на углу пустынной улицы какого-нибудь заштатного городка. Домой приезжали на рассвете, падая от усталости, и сразу валились в кровать.

Как ни странно, но в утренние часы я мог заниматься любовью. Возможно, это было связано с моим нервным состоянием, или ночные похождения каким-то загадочным образом возбуждали меня. Но все уже было не то. Ушла радость открытия, былая сила, ощущение счастья и покоя.

Меня изводили кошмары. Я просыпался от собственных криков, но иногда меня будила Гелла, разбуженная громкими стонами.

– Было б лучше, – сказала она однажды, – если бы ты рассказал, что тебя мучает. Расскажи, и я помогу тебе.

Я смущенно вздохнул и горестно покачал головой. Мы сидели в большой комнате – там, где стою я сейчас. Гелла уютно устроилась в кресле под лампой, на ее коленях лежала раскрытая книга.

– Ты очень милая, – сказал я. И прибавил: – Все в порядке. Пройдет. Это все нервы.

– Я знаю, это из-за Джованни.

Я внимательно на нее посмотрел.

– Ты думаешь, что совершил ужасный поступок, оставив его в той комнате, не так ли? – осторожно проговорила Гелла. – И, наверное, винишь себя за то, что произошло? Но, дорогой, ты ничем не мог помочь ему. Перестань терзать себя.

– Он был такой красивый, – сказал я. Слова вырвались сами собой, и меня стала бить дрожь. Я подошел к столу – там стояла бутылка виски, как и сейчас стоит, – и налил себе.

Я не мог не говорить, хотя больше всего боялся выдать себя. Впрочем, возможно, подсознательно мне хотелось проговориться.

– Не могу отделаться от мысли, что это я толкнул его к гибели. Он хотел, чтобы я продолжал жить с ним в этой комнате, умолял остаться. Я тебе не рассказывал, но в ту ночь, когда я ходил к нему за своими вещами, у нас была крупная ссора. – Я замолчал и сделал глоток спиртного. – Он плакал.

– Джованни тебя любил, – сказала Гелла. – Почему ты мне об этом не говорил? Или сам не знал?

Я отвернулся, почувствовав, что заливаюсь краской.

– Твоей вины здесь нет, – продолжила она. – Разве тебе не ясно? Ты не мог помешать ему любить тебя. Как не мог помешать… убить этого ужасного человека.

– Ты ничего не знаешь, – пробормотал я. – Ничего ты не знаешь об этом.

– Но я вижу, как ты страдаешь…

– Тебе этого не понять.

– Дэвид, не кричи на меня. Пожалуйста, не кричи. Разреши помочь тебе.

– Гелла, девочка моя, я понимаю, ты хочешь помочь. Но прошу, оставь меня. Я сам справлюсь.

– Это мы уже слышали, – усталым голосом произнесла она и, посмотрев на меня долгим взглядом, сказала: – Дэвид, тебе не кажется, что нам пора возвращаться на родину?

– На родину? Но зачем?

– А зачем торчать здесь? Сколько еще ты собираешься жить в этом доме и изводить себя? И обо мне надо подумать. – Гелла поднялась и подошла ко мне. – Пожалуйста, поедем. Я хочу домой. Хочу выйти замуж. Рожать детей. Иметь собственный дом. Я хочу жить с тобой, Дэвид. Зачем тратить здесь время?

Я непроизвольно отстранился от нее. Она стояла позади не двигаясь.

– В чем дело, Дэвид? Чего ты хочешь?

– Не знаю. Правда не знаю.

– Ты чего-то недоговариваешь. Почему не откроешься мне? Скажи все как есть, Дэвид.

Я повернулся и посмотрел ей в глаза.

– Гелла, потерпи немного. Еще чуть-чуть…

– Я готова терпеть, – выкрикнула она, – но где все время ты? Ты где-то витаешь, ты недоступен для меня. Если б ты только позволил мне быть рядом…

Она залилась слезами. Я обнял ее, но ничего при этом не чувствовал.

Я целовал Геллу, ощущая на губах соль, и шептал непонятно что. Тело ее напряглось и потянулось ко мне, а мое, напротив, противилось этой встрече и уклонялось, и тут я в очередной раз почувствовал, что лечу в пропасть. Я сделал шаг назад. Оставшись одна, она покачнулась и дернулась, как кукла на ниточках.

– Дэвид, пожалуйста, позволь мне быть женщиной. Делай со мной что хочешь, мне все равно. Неважно, чем мне придется пожертвовать. Я отпущу длинные волосы. Брошу курить. Перестану читать книги. – Гелла попыталась улыбнуться, и от этой жалкой улыбки у меня сжалось сердце. – Просто позволь мне быть женщиной, возьми меня. Это все, чего я хочу. Больше мне ничего не надо. – Гелла придвинулась ближе, но я словно окаменел. Доверчиво подняв на меня глаза, она прижалась ко мне с каким-то отчаянием. – Не дай мне снова погрузиться в хаос, Дэвид. Позволь остаться с тобой. – Гелла поцеловала меня, не опуская глаз. Мои губы оставались холодными, я ничего не чувствовал. Она поцеловала меня снова, и я закрыл глаза, ощутив, как тяжелые цепи тащат меня на костер. Казалось, мое тело, несмотря на исходящий от женщины жар, ее настойчивость и чувственные пальцы, никогда не отзовется на ее мольбу. А когда тело пробудилось, меня в нем уже не было. С огромной высоты, где воздух был холоднее льда, я взирал на мое тело в объятиях чужого человека.

В этот вечер или в следующий, уже не помню, я выбрался из спальни, когда Гелла уснула, и уехал один в Ниццу.

Я не пропустил ни одного бара в этом сияющем огнями городе и под утро, вконец одуревший от спиртного и похоти, поднялся с одним матросом по лестнице третьесортной гостиницы. На следующий день ближе к вечеру выяснилось, что у матроса еще не истекла увольнительная и что у него есть друзья. Мы отправились к ним. Там мы с матросом провели ночь и еще два дня вместе. В последний вечер, когда заканчивалась его увольнительная, мы выпивали в каком-то переполненном баре. Я еле держался на ногах, денег почти не осталось. Неожиданно в зеркале напротив я увидел лицо Геллы. Мелькнула мысль, что я схожу с ума. Обернувшись, я увидел перед собой Геллу – измученную, жалкую, какую-то съежившуюся.

Никто из нас долго не мог вымолвить ни слова. Матрос внимательно нас разглядывал.

– Она что, не туда забрела? – спросил он наконец.

Гелла посмотрела на него с улыбкой.

– Я уже давно бреду не той дорогой, – ответила она.

Теперь матрос перевел взгляд на меня.

– Ну вот, – сказал я Гелле. – Теперь ты все знаешь.

– Мне кажется, я давно это знаю, – отозвалась Гелла, повернулась и пошла прочь. Я бросился за ней. Матрос удержал меня.

– Так ты… она что, твоя…?

Я кивнул. Матрос широко раскрыл рот от удивления. Вид у него был комический. Он пропустил меня. У самых дверей я услышал, как он хохочет.

Мы долго молча шли по холодным улицам. Казалось, город опустел. Не верилось, что когда-нибудь настанет утро.

– Что ж, – сказала Гелла. – Я еду домой. Лучше бы мне никогда оттуда не уезжать.

– Если я задержусь здесь, – сказала Гелла тем же утром, укладывая чемодан, – я забуду, что такое быть женщиной.

От нее веяло холодом, и она была потрясающе красива.

– Не думаю, что женщина может это забыть.

– Некоторые из нас забыли, что быть женщиной не означает непременно терпеть унижения и боль. Но я, несмотря на жизнь с тобой, этого не забыла, – прибавила она. – И забывать не собираюсь. Потому и бегу из этого дома – на такси, на поездах, на пароходах – как можно скорее и дальше. – Она металась по комнате, которая раньше была нашей спальней, от открытого чемодана – к кровати, потом к комоду, шкафу. Я стоял на пороге и смотрел на нее. И ощущал себя маленьким мальчиком, написавшим в штанишки от страха перед учителем. Все, что я хотел сказать, застряло в глотке, и я не мог вымолвить ни слова.

– Поверь мне, – выговорил я наконец, – если я кого-то обманывал, то не тебя.

Обращенное ко мне лицо переполняла ярость.

– Но говорил ты со мной. И это меня ты попросил поехать с тобой в этот ужасный дом, который находится неведомо где. И выйти за тебя замуж ты тоже мне предложил.

– Дело в том, что лгал я только себе.

– Ах, вот как! – насмешливо произнесла Гелла. – Это, конечно, меняет дело.

– Я хочу сказать, – заорал я, – что не причинял тебе боли сознательно.

– Не ори на меня! – сказала Гелла. – Скоро я уеду, и тогда ори сколько хочешь. Пусть эти горы и крестьяне услышат, как ты виноват и как тебе нравится быть виноватым.

И она возобновила хождение по комнате, теперь не такое лихорадочное, как прежде. Мокрые волосы падали на лоб, лицо тоже было влажным. Мне хотелось обнять ее и утешить – но как тут утешишь? Это было бы пыткой для нас обоих.

Гелла не смотрела на меня, но тщательно изучала вещи перед тем, как положить их в чемодан, словно сомневалась, действительно ли они ей принадлежат.

– А ведь я знала, – вдруг сказала она. – Да, знала. Поэтому мне так стыдно. Я видела ложь в каждом твоем взгляде. Видела каждый раз, когда мы ложились в постель. Почему ты не сказал мне правду тогда? Как жестоко, что мне пришлось самой во всем убедиться! Свалил и эту ношу на мои плечи! Ты даже лишил меня права услышать признание от тебя. Женщины всегда ждут, что мужчины заговорят первыми. Или ты этого не знаешь?

Я ничего не ответил.

– Тогда не пришлось бы прозябать в этом доме. И не ломать сейчас голову, как, черт возьми, выдержать долгое путешествие домой. Я могла бы уже быть дома и танцевать с каким-нибудь мужчиной, который мечтал бы переспать со мной. А с чего бы мне возражать – почему нет? – Глядя на мятый комок из нейлоновых чулок, зажатых в руке, Гелла смущенно улыбнулась и стала осторожно запихивать их в чемодан.

– А ты не допускаешь, что я мог сам ничего не понимать? Я знал только одно – надо во что бы то ни стало вырваться из комнаты Джованни.

– Прекрасно. Ты вырвался, – сказала она. – Теперь вырываюсь я. И только бедный Джованни завяз по уши.

Это был удар ниже пояса – Гелла хотела больнее ранить меня. А вот язвительная улыбка ей не удалась.

– Мне никогда не понять, – продолжала она, подняв на меня глаза, словно я мог помочь ей найти ответ, – как этот мелкий воришка мог так исковеркать твою жизнь? Впрочем, и мою тоже. Американцам нельзя ездить в Европу, – она попыталась рассмеяться, но вместо этого заплакала, – иначе они никогда не будут счастливы. А кому нужен несчастный американец? Счастье – это все, что у нас есть. – Гелла разрыдалась и бросилась ко мне на грудь. Так я последний раз ее обнял.

– Не думай так, – бормотал я, – не думай. У нас есть много чего. И всегда было. Только… только иногда это трудно вынести.

– Господи, как я хотела тебя. Теперь каждый мужчина будет напоминать о тебе. – Она вновь попыталась рассмеяться. – Бедный мужчина! Бедные мужчины! Бедная я!

– Гелла, прошу, в тот день, когда ты будешь вновь счастлива, прости меня!

Гелла отпрянула от меня.

– Что теперь могу я знать о счастье и прощении? Ничего. Мужчины должны вести за собой женщин, а если таких мужчин нет, тогда что нам делать? Что? – Она подошла к шкафу и достала пальто, потом порылась в сумочке, извлекла косметичку, заглянула в крошечное зеркальце, утерла глаза и подкрасила губы. – Маленькие девочки не похожи на маленьких мальчиков – так ведь пишут в детских книжках? Маленьким девочкам нужны маленькие мальчики. А вот маленьким мальчикам… – Гелла защелкнула косметичку. – Никогда, до конца жизни я не пойму, что им нужно. А теперь знаю, что они мне этого не объяснят. Просто не сумеют. – Гелла провела рукой по волосам, откинула прядь со лба, и теперь, в тяжелом черном пальто, с накрашенными губами, выглядела холодной, очень красивой и невероятно беззащитной – на нее было страшно смотреть.

– Налей мне чего-нибудь выпить, – попросила она. – Помянем старые времена, пока не пришло такси. Нет, не надо провожать меня на вокзал. Буду пить всю дорогу до Парижа и дальше тоже, пока не переплыву этот чертов океан.

Мы выпили в молчании, прислушиваясь, не раздастся ли за окном шуршание шин. Наконец такси подъехало, свет фар прорезал утреннюю мглу, раздался гудок автомобиля. Гелла поставила стакан, запахнула пальто и направилась к выходу. Я нес за ней багаж. Помогая шоферу укладывать чемоданы, я все время искал слова, которые могли бы утешить Геллу в эти последние минуты. Но так и не нашел их. Она тоже молчала и, стоя под темным зимним небом, смотрела куда-то вдаль, мимо меня. Когда вещи были уложены, я повернулся к ней.

– Ты действительно не хочешь, чтобы я проводил тебя на вокзал?

Она посмотрела на меня и протянула руку.

– Прощай, Дэвид.

Я пожал холодную руку, сухую, как ее губы.

– Прощай, Гелла.

Она села в такси. Я провожал ее взглядом. Вот автомобиль миновал подъездную аллею и выкатил на дорогу. Я последний раз помахал ей вслед, но Гелла не ответила.

Горизонт за окном постепенно светлеет – из серого становится пурпурно-синим.

Я упаковал чемоданы и прибрался в доме. Ключи от дома лежат передо мной на столе. Осталось только переодеться. Вскоре горизонт станет еще светлее, и тогда из-за поворота вынырнет автобус. Он довезет меня до городского вокзала, где я сяду на парижский поезд. Однако пока я не двигаюсь с места.

На столе рядом с ключами лежит еще кое-что. Это письмо от Жака, в котором он сообщает о дне казни Джованни.

Я наливаю себе немного виски, мое отражение в стекле понемногу расплывается. Исчезать на собственных глазах – это смешно, и я смеюсь.

Должно быть, сейчас ворота перед Джованни открываются, чтобы затем с лязгом захлопнуться. И все это в последний раз. Возможно, этот путь уже им пройден. Или еще впереди? А может, он пока сидит в камере и так же, как и я, ждет рассвета. В конце коридора слышится шепот, трое крепких конвоиров в черном снимают ботинки, один держит связку ключей, а тюрьма молчит и ждет, охваченная страхом. Три пролета вниз, на последнем все замирают, только кто-то закуривает сигарету. Его казнят одного? А может, в этой стране казнят не поодиночке, а группами? И что Джованни скажет на исповеди священнику?

Переоденься, говорит мне внутренний голос, уже поздно, торопись.

Я иду в спальню, где на кровати лежит моя одежда и еще не закрытый, но собранный чемодан. Я раздеваюсь. В этой комнате зеркало, большое зеркало. Оно не дает мне покоя.

Лицо Джованни плывет у меня перед глазами, словно свет фонаря в темноте ночи. А его глаза… они горят, как глаза тигра, ожидающего со вздыбленной шерстью появления смертельного врага. Я не могу понять, что сейчас вижу в его глазах. Ужас? Значит, я никогда его не испытывал. Страдание? Выходит, и оно мне незнакомо. Шаги все ближе, вот поворчивается в замке ключ, конвоиры входят. Он издает короткий крик. Они издали смотрят на него, потом хватают и тащат к двери. Коридор простирается перед ним, словно кладбище его прошлого, стены тюрьмы начинают вращаться. Может, он стонет, может, не издает ни звука. Начинается его последний путь. Возможно, крикнув раз, он и дальше не перестает кричать, может, как раз сейчас голос его надрывно звучит посреди тюремного камня и железа. Я вижу, как подкашиваются у него ноги, дрожат бедра и ягодицы, сердце молотом стучит в груди. Он весь в поту, а может, у него все внутри ссохлось? Волокут его или он идет сам? Конвоиры вцепились в него мертвой хваткой – от них не уйдешь.

Пройти весь коридор, потом вниз по железной лестнице – в самый центр тюрьмы, и оттуда к священнику. Джованни преклоняет колени. Горит свеча, на него смотрит сама Богородица.

О, Дева Мария, Матерь Божия…

У меня липкие руки, а тело безвольное, белое, сухое. Краешком глаза я вижу его в зеркале.

О, Дева Мария, Матерь Божия…

Джованни целует распятие и крепко держится за него. Священник мягким движением отбирает распятие. Джованни поднимают на ноги. Путь продолжается. Его ведут к другой двери. Он стонет. Ему хочется сплюнуть, но во рту все пересохло. Он даже не просит разрешения помочиться – скоро все разрешится само собой. За этой дверью, которая все ближе и ближе, его ждет, он знает, острый нож. Эта дверь – ворота, ведущие из этого грязного мира, из этого грязного тела. Как долго он их искал!

Да, поздно…

Отражение в зеркале притягивает меня. Я смотрю на свое тело, обреченное на смерть. Худое, жилистое, холодное – воплощение тайны. Я понятия не имею, что им движет, к чему оно стремится. Это тело заключено во времени, как в зеркале, но оно рвется к истине.

Когда я был младенцем, то по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал, а как стал мужем, то оставил младенческое[141].

Я хочу, чтобы это пророчество сбылось. Хочу разбить это зеркало и стать свободным. Смотрю на мой член, навлекший на меня много несчастий, и думаю, как его очистить, как уберечь от гибели. Путь к могиле уже начат, путь к разложению уже наполовину пройден. И все же ключ к моему спасению кроется в плоти, хотя не может спасти ее самое.

Но вот перед ним дверь. Его окружает мрак, а душа безмолвствует. Дверь открывается, и он остается один, мир отшатывается от него. Крошечный клочок неба что-то кричит ему, но он уже ничего не слышит. Земля уходит у него из-под ног, его бросают лицом вниз в темноту, и тут начинается его новый путь.

Наконец я отхожу от зеркала, чтобы прикрыть свою наготу, которую должен свято чтить, хотя никогда она не была более порочной. Мне нужно всю жизнь отчищать ее солью земли[142], солью своей жизни. Я должен, я должен верить, что только один Господь милосердный, приведший меня в этот мир, может привести к свету.

И вот наконец утром я выхожу из дома и запираю дверь. Перехожу дорогу и кладу ключи в почтовый ящик хозяйки. На дороге уже стоят люди, мужчины и женщины в ожидании первого автобуса. Горизонт за ними начинает пламенеть, и люди выглядят яркими и живыми на фоне пробуждающегося неба. Утро вдруг вселяет в меня почти невероятную надежду. Я беру голубой конверт, присланный Жаком, и, медленно разорвав его на мелкие клочки, смотрю, как они пляшут на ветру, пока тот не уносит их прочь. Однако, когда я поворачиваюсь и иду к людям, ветер возвращает несколько клочков обратно.

Если Бийл-стрит могла бы заговорить

Посвящается Еран

Мария, Мария,

А как ты назовешь

Этого славного малыша?

Часть первая

Тревожусь за душу свою

Я смотрю на себя в зеркало. Я знаю, что при крещении мне дали имя Клементина и прямой смысл называть меня Клем или, если уж на то пошло, Клементина, ведь дали же мне такое имя. Так нет же! Я для всех Тиш! И в этом, наверно, тоже есть какой-то смысл. Я устала и начинаю думать, что какой-то смысл есть и во всем, что с нами случается. Потому что если бы не было в этом смысла, то как такое могло случиться? Но эта мысль страшная. Ее рождает только беда, – беда, в которой смысла нет.

Сегодня я пошла на свидание с Фонни. Его тоже переиначили: при крещении ему дали имя Алонсо. А уж от Алонсо прямой смысл называть человека Лонни. Так вот нет, он у нас с детства Фонни. А по-настоящему он Алонсо Хант. Я знаю его всю свою жизнь и, надеюсь, всегда буду знать. А зову его Алонсо, только когда надо сказать ему про что-нибудь очень уж паскудное.

Сегодня я говорю:

– Алонсо!..

И он взглянул на меня – быстро, как всегда глядит, когда я называю его полным именем.

Он сейчас в тюрьме. Потому-то все так и было: я сидела на скамейке по одну сторону деревянного стола, а он сидел на скамейке по другую. И мы смотрели друг на друга сквозь разделявшую нас стеклянную перегородку. Сквозь это стекло ничего не слышно, и у нас обоих по маленькому телефону. По нему и надо говорить. Не знаю, почему так, но, когда люди говорят по телефону, они смотрят вниз, почему-то всегда вниз. И приходится напоминать себе: смотри на человека, с которым ты разговариваешь.

Теперь-то я об этом всегда помню, потому что он сидит в тюрьме, и я люблю его глаза, и каждый раз при свидании мне становится страшно: а вдруг я вижу Фонни в последний раз. Так что я сразу же беру телефонную трубку и просто держу ее в руке, а сама смотрю на него.

Так вот, когда я сказала: «Алонсо!..» – он опустил глаза, потом поднял их на меня, улыбнулся и с телефонной трубкой в руке стал ждать, что я скажу дальше.

Как мне хочется, чтобы никому никогда не приходилось смотреть сквозь стекло на того, кого любишь.

И сказала я совсем не так, как хотела сказать. Я хотела сказать это небрежно, так, между прочим, чтобы он не слишком разволновался, чтобы он понял, что в сердце у меня нет никакой обиды на него и я ни в чем его не виню.

Понимаете, я ведь знаю Фонни. Он очень гордый, и душа у него беспокойная, и когда я думаю об этом, то понимаю – ему-то этого не понять, – почему его посадили в тюрьму. Он и так уже беспокоится, и я не хочу, чтобы ко всему прибавилось еще и беспокойство за меня. Правду сказать, мне не хотелось говорить о том, о чем говорить приходилось. Но я знала, что сказать надо. Он должен знать.

И еще я подумала, что когда на душе у него станет потише, когда он будет лежать ночью совсем один, когда он будет сам с собой, до глубочайшей глубины самого себя, то, может, подумает об этом и ему станет радостно. И вдруг это поможет ему.

Я сказала:

– Алонсо, у нас будет ребенок.

Я смотрела на него. Знаю – с улыбкой. Лицо у Фонни стало такое, точно оно погружалось в воду. Дотронуться до него я не могла. А мне так этого хотелось. Я опять улыбнулась, мои руки с телефонной трубкой взмокли, и на секунду я совсем перестала его видеть и замотала головой, лицо у меня стало мокрое, и я сказала:

– Я рада. Я рада. Ты не думай. Я рада.

Но сейчас он был наедине с собой, далеко от меня. Я ждала, когда он вернется. Я видела, как по лицу у него пронеслось: мой ребенок? Я знала, что Фонни так подумает. Он не во мне сомневался, нет! Но у мужчин всегда такая мысль. И на эти несколько секунд, когда он оставался совсем один, далеко-далеко от меня, не тюрьма, даже не я сама, а ребенок был единственным, что оставалось в мире настоящего.

Мне бы сразу надо сказать: мы не женаты. Он относится к женитьбе серьезнее меня, хотя я его понимаю. Мы собирались пожениться, но тут он как раз попал в тюрьму.

Фонни двадцать два года. Мне девятнадцать.

Он задал мне обычный нелепый вопрос:

– Ты не ошиблась?

– Может, и ошиблась. Просто хочу сбить тебя с толку.

И тут он улыбнулся. Он улыбнулся потому, что сразу поверил мне.

– Как же нам быть? – спросил он совсем как маленький мальчишка.

– Ну что тебе сказать? Топить его мы не станем. Придется, наверно, растить.

Фонни откинул голову назад и рассмеялся, он смеялся до тех пор, пока у него слезы не потекли. И тогда я поняла, что первые минуты – то, чего я так боялась, – сошли благополучно.

– Ты сказала Фрэнку? – спросил он меня.

Фрэнк – это его отец.

Я ответила:

– Нет еще.

– А своим сказала?

– Тоже нет. Но ты о них не думай. Я хотела тебе первому.

– Ну что ж, – сказал он. – Это, наверно, правильно. Ребенок…

Он посмотрел на меня, потом опустил глаза.

– Нет, правда, как же ты дальше будешь?

– Как была, так и буду. Работать хочу почти до самого последнего месяца. А потом, ты не думай, обо мне позаботятся мама и сестра. И вообще до той поры мы тебя отсюда вытащим.

– Ты в это веришь? – со своей легкой улыбочкой.

– Еще бы не верить. Я, не переставая, в это верю.

Я знала, что́ у Фонни в мыслях, но я не позволяю себе думать об этом – во всяком случае не сейчас, когда смотрю на него. Мне надо верить.

Позади Фонни показался конвоир: пора было уходить. Фонни улыбнулся и, как всегда, поднял кулак, я тоже подняла, и он встал. Меня каждый раз удивляет, когда я вижу его здесь, какой он высокий. Правда, он похудел и, может, от этого кажется еще более долговязым.

Он повернулся и вышел в дверь, дверь за ним захлопнулась.

У меня закружилась голова. Я весь день почти ничего не ела, а сейчас время было уже позднее.

Я вышла из помещения в эти длинные, широкие, ненавистные мне коридоры, которые больше пустыни Сахары. Сахара никогда не пустует; эти коридоры никогда не пустуют. Если идешь по Сахаре и вдруг обессиленная падаешь, то вскоре над тобой начинают кружить стервятники, чуют твою смерть, вдыхают ее запах. Они кружат все ниже и ниже – они ждут. Они все знают. Знают точно, когда плоть твоя изнемогла, когда дух твой уже не в силах обороняться. Бедный люд всю жизнь бредет по Сахаре. Адвокаты же, поручители и вся эта кодла кружат над бедняками, точь-в-точь как стервятники. Правда, они сами нисколько не богаче бедняков, поэтому и получаются из них стервятники, потребители отбросов, те гады, что обшаривают мусорные ящики, и, конечно же, в их числе и наша черная шпана, которая кое в чем еще и того хуже. Мне на их месте было бы стыдно. Но теперь, когда о многом пришлось подумать, пожалуй, и не было бы. Не знаю, чего бы я не сделала, чтобы вытащить Фонни из тюрьмы. У нас люди ничего такого не стыдятся. Стыдятся только те работящие черные женщины, которые из жалости называют меня дочкой, да горделивые пуэрториканки, так как некому им объяснить, почему их возлюбленные попали в тюрьму: ведь по-испански здесь никто не говорит. Но им-то стыдиться нечего. Пусть стыдятся те, кто все эти тюрьмы придумал.

И мне не стыдно за Фонни. Если уж на то пошло, так я горжусь им. Он настоящий мужчина. Посмотрите хотя бы, как он принял всю эту дерьмовую историю. Меня, если по-честному, иногда страх берет, потому что некому очистить черных от дерьма, которое вечно на нас лепят. Только и остается, что не позволять себе заглядывать дальше завтрашнего дня. А если станешь заглядывать слишком далеко вперед, если даже попытаешься заглянуть, у тебя руки опустятся.

Домой я езжу когда в метро, когда автобусом. Сегодня села в автобус, потому что так ехать немного дольше, а мне о сто́льком надо подумать.

Когда у человека случается беда, это как-то странно на него действует. Не знаю, смогу ли я все объяснить. Проходит день, другой… как будто слышишь, что тебе говорят, и как будто сама с людьми разговариваешь, и как будто выполняешь свою работу или, по крайней мере, она сама собой почему-то выполняется, но ты никого не замечаешь, ничего не слышишь и, если тебя спросят, что ты делала весь день, тебе придется минутку подумать, прежде чем ответить. И в то же время и даже в тот же самый день – вот это очень трудно объяснить – ты видишь людей будто в первый раз. Они отсвечивают, точно бритва. Может, до того, как с тобой стряслась беда, ты просто смотрела на них по-другому? Может, теперь ты больше о них думаешь, но тоже совсем по-другому – вот они и кажутся тебе такими странными. Или боишься и цепенеешь перед ними, потому что не знаешь, можно ли положиться на них когда-нибудь, в чем-нибудь.

И если даже им захочется помочь мне, то чем, как? Нет человека в этом автобусе, кому я могу сказать: «Послушайте! С Фонни стряслась беда, он в тюрьме. (Представляете себе, что они подумают, услышав от меня самой, что я люблю человека, который сидит в тюрьме?) Ведь я знаю, что никакого преступления Фонни не совершал и он у меня замечательный, так, пожалуйста, прошу вас, помогите мне выручить его». Представляете себе, что скажут эти люди, которые сидят в автобусе? А что бы вы сказали? Не могу же я признаться, что жду ребенка, и что мне страшно, и что я не хочу, чтобы с отцом моего ребенка случилось что-то нехорошее! Неужели вы допустите, чтобы он умер в тюрьме? Умоляю вас, умоляю! Но такое сказать нельзя. А значит, по-настоящему ничего нельзя сказать. Если у тебя беда, ты одна-одинешенька. Садишься и смотришь в окно и думаешь: неужели придется всю жизнь ездить туда-сюда в этом автобусе? А если так, то что ждет твоего ребенка? Что ждет Фонни?

И если ты когда-нибудь любила этот город, то теперь ты его больше не любишь. Если я выберусь из своей беды, если мы оба выберемся, то, клянусь, ноги моей больше не будет в центре Нью-Йорка.

Может, раньше, давным-давно, я и любила ходить здесь, когда папа привозил в центр меня и сестру, и мы глазели на прохожих и на небоскребы, и папа показывал нам разные достопримечательности, и мы заходили в Бэттери-парк и угощались мороженым и сосисками. Замечательное это было время, и нам было так хорошо тогда, но тут все дело в нашем отце, а сам город тут совершенно ни при чем. Дело было в отце, потому что мы знали: отец нас любит. А вот город – теперь я это знаю наверняка, – город нас не любил. Мы для него были вроде как зебры. Зебры же, как известно, кому нравятся, а кому нет. А что нравится зебрам, об этом никто не спрашивает.

Я, правда, мало где еще была, только в Филадельфии и в Олбани, но, хотите верьте, хотите нет, Нью-Йорк самый уродливый и самый грязный город во всем свете. И дома в нем, наверно, самые уродливые, и люди самые противные. А уж полисмены здесь такие – хуже не бывает. И если есть какой-нибудь город еще гаже, значит, он совсем близко от преисподней и туда доносится смрад со сковородок, на которых поджаривают людей. А если уж по правде, так вот именно так воняет в Нью-Йорке летом.

Я познакомилась с Фонни на улицах этого города. Я была еще маленькая, он не такой маленький. Мне было лет шесть – где-то около шести, – ему около девяти. Они жили через улицу от нас – он со своими родичами: мать, две старшие сестры, отец, и у отца была портновская мастерская. Теперь, вспоминая все это, я удивляюсь, для кого он, собственно, держал свою портновскую мастерскую. Мы таких богачей не видели, кто бы заказывал у него одежду, – может, только в кои-то веки раз кто-нибудь и отыскался. Среди нашей публики его дело никто не мог бы поддержать. Правда, говорят, цветные живут теперь не в такой нищете, как тогда, когда мама с папой старались наладить свою жизнь, и не так теперь бедствуют, как в свое время на Юге. Но все равно мы были бедные и с той поры так и не разбогатели.

Я этого Фонни вовсе и не замечала до тех пор, пока мы с ним не подрались как-то после уроков. Драка началась совсем не по нашей вине. У меня была подруга, ее звали Женева – бесстыжая девчонка, голенастая, крикливая, с туго заплетенными косичками по всей голове, с мосластыми пепельно-серыми коленками, с большими ступнями. Она вечно во все совалась. Ну и ясно, была лучшей моей подругой, потому что я сама соваться никуда не смела. Я была худющая, робкая, ходила за ней по пятам и участвовала во всех ее художествах. Больше со мной никто не водился и, честно говоря, с ней тоже. Так вот она мне говорила, что терпеть не может Фонни. Будто как взглянет на него, так с души воротит. И будто он урод: кожа цвета склизких картофельных очисток, глаза как у китаезы, волосы ну просто войлок, и губастый какой! Да еще вдобавок кривоногий, потому что на щиколотках у него торчат мослы, а задницей так прямо восьмерки пишет. Наверно, мать у него горилла. Я с ней соглашалась, куда мне было деваться? Но, по-моему, он был вовсе не такое уж страшилище. Мне даже нравилось, какие у него глаза, и, честно говоря, я думала, что если такие глаза у всех китайцев, то, пожалуй, в Китай и стоит съездить. Горилл я никогда не видела, и задница у него была, по-моему, самая обычная, а если уж по правде, так не такая здоровенная, как у Женевы. И только гораздо позже я убедилась, что да, действительно, он немножко кривоногий. Но Женева вечно лезла к Фонни. А Фонни, по-моему, ее даже не замечал. Он только и знал, что крутиться со своими дружками, хуже которых во всем нашем квартале не было. Вечно они бегали по улице подранные, все в крови, все в шишках, а незадолго до нашей драки Фонни выбили зуб.

Фонни дружил с Дэниелом – рослым черным парнем, а Дэниел пристраивался к Женеве, вроде как Женева пристраивалась к Фонни. Не помню, с чего это все началось, но кончилось тем, что Дэниел повалил Женеву на землю и они пошли кататься кубарем, а я стала отдирать Дэниела от Женевы, а Фонни отдирал меня. Я обернулась и съездила его тем, что под руку попалось, что выхватила из мусорного ящика. И была-то это всего-навсего палка, но с гвоздем. Гвоздь пришелся ему по лицу, расцарапал щеку, и пошла кровь. Я так испугалась, просто глазам своим не поверила. Фонни тронул себя за щеку и посмотрел сначала на меня, потом на свою руку, я же ничего умнее не придумала, как бросить палку и наутек. Фонни кинулся за мной, а Женева, как назло, увидела кровь и давай кричать, что я его убила, я его убила! Фонни мигом меня догнал, стиснул что есть мочи и цыркнул мне в лицо сквозь дырку между зубами. Он попал мне прямо в губы, и больше всего меня, наверно, то́ унизило, что он не замахнулся и не ударил. А может, я почувствовала, чего он еще не сделал, и закричала, а потом заплакала. Смешно! Может, вся моя жизнь перевернулась в ту минуту, когда Фонни плюнул мне прямо в губы. Женева и Дэниел, которые и завели всю эту петрушку, но обошлись без единой царапины, оба начали на меня кричать. Женева кричала, что я его, конечно, убила, да, я его убила! Люди столбняком заражаются от ржавого гвоздя и умирают! А Дэниел сказал: да, да! Он тоже это знает, у него там в их местах был дядя и тоже от этого умер. Фонни слушал их, слушал, кровь у него все капает, а я все реву и реву. Наконец он, наверно, понял, что речь идет о нем и что кончено его дело, конченый он человек, и тоже начал плакать, и тогда Дэниел и Женева подхватили его с двух сторон и увели, бросив меня одну.

Пару дней Фонни не попадался мне на глаза. Я была уверена, что у него столбняк и он умирает, а Женева сказала, что, как только он умрет, чего жди в любую минуту, так за мной придет полисмен и меня посадят на электрический стул. Все эти дни я следила за портновской мастерской, но там все шло, как всегда. Мистер Хант, смешливый, золотисто-смуглый, утюжил брюки и рассказывал анекдоты тем, кто был у него в мастерской – а там вечно кто-нибудь торчал, время от времени на улице показывалась миссис Хант. Она была из Освященных и улыбалась редко, но, судя по ним обоим, сын у них и не думал умирать.

Так вот, Фонни уже несколько дней не попадался мне на глаза, и однажды я дождалась, когда портновская мастерская опустеет и мистер Хант останется там один, и вошла туда. Мистер Хант немножко знал меня, как мы все знаем друг друга у себя в квартале.

– А, Тиш! – сказал он. – Ну, как ты? Как там у вас дома?

Я сказала:

– Хорошо, мистер Хант.

Мне хотелось спросить: «А как у вас дома?» Я так всегда говорила и сейчас хотела спросить, но не посмела.

– А как у тебя дела в школе? – спросил мистер Хант, помолчав минуту, и мне показалось, будто он как-то чудно на меня посмотрел.

– Нормально, – сказала я, и сердце у меня так забилось, точно вот-вот выпрыгнет из груди.

Мистер Хант опустил верх гладильного пресса, которым пользуются в портновских мастерских – две гладильные доски одна над другой, – и минутку смотрел на меня, а потом засмеялся и сказал:

– Я так рассчитываю, что этот мой лобастый сынок скоро вернется.

Я это услышала и поняла… что-то я поняла, но что именно, сама не знаю. Я пошла к выходу, будто бы сейчас уйду, но у дверей остановилась и спросила:

– Про кого это вы, мистер Хант?

Мистер Хант все еще улыбался. Он поднял верхнюю доску, переложил другой стороной брюки или что там у него было и сказал:

– Про Фонни. Мамаша отправила его ненадолго к своим родичам за город. Вечно, говорит, он впутывается тут во всякие истории. – И опять опустил верхнюю доску. – А в какую историю он там может впутаться, об этом она не думает. – Потом снова взглянул на меня и улыбнулся. Когда я уже хорошо знала Фонни и с мистером Хантом познакомилась поближе, то поняла, что улыбка у Фонни отцовская.

– Да я передам ему, что ты приходила, – сказал он.

Я сказала:

– Привет от меня всем вашим, мистер Хант, – и побежала через улицу.

На крыльце у нас сидела Женева, она сказала, что вид у меня совершенно ошалелый и что я чуть не попала под машину.

Я встала перед ней и говорю:

– Ты врушка, Женева Брейтуэйт. Никакого столбняка у Фонни нет, и он не помрет. А меня не заберут в тюрьму. Можешь пойти и спросить его отца. – И тогда Женева так чудно́ на меня поглядела, что я взбежала вверх по ступенькам крыльца, потом до нашего этажа и вылезла на пожарную лестницу, то есть забралась поглубже на окно, которое туда выходит, чтобы Женеве меня не было видно.

Фонни вернулся домой дней через пять-шесть и пришел к нашему дому. Царапины у него ни единой не осталось. Он принес два пончика, сел на наши ступеньки и сказал:

– Извини, что я в тебя плюнул. – И дал мне один пончик.

Я сказала:

– Ты тоже извини меня, что я тебя ударила. – И больше мы ничего не сказали. Он съел свой пончик, я – свой.

Люди не верят, что так бывает у мальчиков и девочек нашего возраста, люди мало чему верят, а я начинаю понимать, в чем у нас было дело. В общем, мы подружились. Но может быть, хотя это то же самое, люди и в это не желают верить, может быть, я стала его младшей сестренкой, а он – моим старшим братом. Он своих сестер не любил, а у меня братьев не было. Вот мы и сделались друг для друга тем, чего каждому из нас не хватало.

Женева взъелась на меня и перестала со мной водиться, хотя если разобраться как следует, то, может, я, сама того не понимая, перестала водиться с ней, потому что у меня – правда, я про это тогда не думала – был Фонни. Дэниел взъелся на Фонни, обозвал его «слякотью» за то, что он «лижется» с девчонками, и перестал с ним водиться – надолго перестал. Один раз они даже подрались, и Фонни лишился второго зуба. Если бы кто понаблюдал тогда за Фонни, то, наверно, решил бы, что, когда он вырастет, будет совсем беззубым. Помню, я как-то ему сказала, что сейчас сбегаю за мамиными ножницами и зарежу этого Дэниела, но Фонни сказал, что не девчачье это дело и нечего мне в него соваться.

По воскресеньям Фонни должен был ходить в церковь – хочешь не хочешь, а ходи. Правда, он ухитрялся надувать свою мамашу чаще, чем она это замечала или старалась замечать. Миссис Хант – потом я и с его матерью познакомилась поближе, но о ней мы еще поговорим – была, как я сказала, Освященная, и если она не могла спасти душу мужа, то уж детище свое спасала так, что только держись. Потому что он был не их сын, как она считала, а вроде только ее собственный.

Мне кажется, потому Фонни и рос таким отпетым. И потому, как мне опять же кажется, стоило приглядеться к нему поближе, и он оборачивался таким славным, таким по-настоящему славным, по-настоящему милым человеком и в нем было что-то очень грустное, когда приглядишься. Мистер Хант, то есть Фрэнк, не претендовал на сына, но любил его – и сейчас любит. Старшие сестры Фонни не то чтобы были Освященные, но могли сойти за них, и обе удались в маменьку. Вот Фрэнк с Фонни и держались друг за друга. Выходило так, что Фонни всю неделю был при Фрэнке, а Фрэнк всю неделю был при Фонни. Оба они знали: так уж им положено, и поэтому на воскресенье Фрэнк уступал Фонни матери. То, что Фонни вытворял на улице, Фрэнк в точности вытворял у себя в мастерской и в доме. Фрэнк тоже был отпетый. Вот почему он цеплялся за свою портновскую мастерскую, покуда мог. Вот почему, когда Фонни приходил домой весь в крови, Фрэнк обхаживал его. Вот почему оба они, и отец и сын, любили меня. Ничего загадочного в этом нет, хотя в человеке всегда все загадочно. Потом, гораздо позднее, мне как-то пришло в голову: а любятся ли когда-нибудь отец и мать Фонни? Я спросила его, и Фонни сказал:

– Да. Но не как мы с тобой. Я сколько раз их слышал. Она придет из церкви вся взмокшая, хоть выжимай, потом от нее разит. Притворяется, будто так уж устала, шагу ступить не может, и, не раздевшись, валится поперек кровати. Разве только туфли кое-как снимет. И шляпу. А сумочку всегда куда-нибудь положит. Я и сейчас слышу этот звук, как что-то тяжелое позвякивает серебром и тяжело падает на место. Потом говорит: «Сегодня вечером Господь благословил мою душу. Когда же ты, золотце, вручишь Господу жизнь свою?» И тогда они точь-в-точь как кот с кошкой, что развлекаются в проулках. Мать их за ногу! Кошка давай орать и мяукать, пока дело не пойдет на лад, пока не заполучит она этого кота, пока по всему проулку этого кота не прогонит, будет гонять и гонять, пока он не ухватит ее за шкирку. Отца-то уж ко сну клонит, но она не отстает, и прекратить эту петрушку можно только одним способом – ухватить ее за шкирку. И тут-то он ей и попался. И вот лежит он рядом с ней в чем мать родила и говорит: «Самый раз, чтобы Господь мне твою жизнь вручил». А она ему: «Фрэнк! Фрэнк! Послушай меня, обратись к Спасителю нашему!» А он: «Хватит брехать, я сам к тебе обращусь. Я и есть Спаситель». Тогда она давай плакать, давай стонать: «Господи, помоги мне помочь этому человеку. Ты дал его мне. Я сама ничего не могу с ним поделать. Помоги мне, Господи!» А он: «Господь тебе, лапочка, тогда поможет, когда ты в младенца превратишься, в голыша эдакого. Ну давай иди к Господу». И тут она начнет вопить и взывать к Иисусу, а он все с нее стаскивает, и я слышу, как ее одежда шелестит, шуршит, трещит по швам и падает на пол. Утром иду в школу, прохожу через их комнату и то и дело спотыкаюсь об это тряпье. Так мой папаша догола ее разденет, взгромоздится на нее, а она все свое, в голос: «Помоги мне, Иисусе! Господи, помоги мне!» Отец говорит: «Вот он, твой Господь, вот тут. Где ты хочешь, чтобы он тебя благословил? Где ты хочешь, чтобы длани Господни дотронулись до тебя? Вот тут, тут? Или тут? Подлая ты сука черная! Сука ты. Сука. Сука». И раз! – шлепок, громко так, с размаху. А она все свое: «Господи, помоги мне снести ношу мою». А он: «Ничего, детка, еще как снесешь. Ты обрела друга в Господе, и я скажу тебе, когда он придет. Про первое пришествие скажу. А когда будет второе, это никому не известно. Пока что». И тут кровать начнет ходить ходуном, а она все стонет, стонет, стонет. А утром глядишь – будто ничего и не было. Она как всегда, а он выйдет на улицу – и к себе в мастерскую.

И Фонни продолжил:

– Не будь меня, кот, наверно, давно бы ее бросил. Я своего папашу за это и люблю, что он со мной не хотел расставаться.

И я всегда буду помнить, какое у Фонни было лицо, когда он говорил о своем отце.

Потом Фонни поворачивался ко мне, обнимал меня, смеялся и говорил:

– Знаешь, а ты очень похожа на мою мамашу. Ну, давай затянем вместе: «Грешник, грешник, любишь ли ты своего Господа?» И если ты у меня не застонешь, значит, нет тебе спасения.

Не очень-то, наверно, часто бывает, чтобы двое могли смеяться и в то же время обнимать друг друга. Обнимать, потому что они смеются, смеяться, потому что они обнимают друг друга. Любовь и смех родятся в одном и том же месте, но туда редко кто заглядывает.

Как-то раз, в субботу, Фонни спросил меня, не пойду ли я с ним завтра утром в церковь, и я сказала: «Да», хотя мы баптисты и в Освященную церковь нам ходить не полагается. Но тогда все уже знали, что мы с Фонни дружим, это было ясно каждому. В школе и по всему кварталу нас называли Ромео и Джульетта, хотя никто эту пьесу, конечно, не читал. Фонни явился за мной жалкий-прежалкий: волосы прилизанные, блестят и на пробор, так свирепо расчесанный, точно его томагавком или бритвой приложили, и в своем синем костюме, а меня нарядила сестра, и мы пошли. Как подумаешь, это было вроде наше первое свидание. Его мать ждала нас внизу.

Был как раз канун Пасхи, так что погода стояла не холодная, но и не жаркая.

Мы были еще совсем дети, и мне в голову не могло прийти отнимать Фонни у его матери, да и вообще я ни о чем таком не думала. И хотя миссис Хант по-настоящему не любила Фонни, а только считала, что ей полагается любить сына, поскольку кому, как не ей, пришлось выродить его на свет божий, она уже и тогда относилась ко мне неважно. Доказательств этого у меня было сколько угодно, хотя бы то, что я к Фонни почти никогда не заходила, а он вечно торчал у нас. И не заходила я к ним вовсе не потому, что Фонни и Фрэнк не хотели видеть меня в своем доме. Не хотели меня видеть его мать и обе его сестрицы. С одной стороны, как я поняла позднее, они считали, что я недостойна Фонни, а на самом деле я, видите ли, была их самих недостойна. С другой же стороны, они считали, что ничего лучшего Фонни и не заслуживает. Ну что ж, я темнокожая, и волосы у меня как волосы, и нет во мне ничего особенного, и сам Фонни даже не считает нужным притворяться, будто я красивая, и говорит, что красивые ужасные зануды.

Я знаю: когда Фонни так говорит, значит, думает о своей матери. Вот почему если он хочет подразнить меня, то уверяет, что я напоминаю ему мать. И ни капельки я на нее не похожа, и он знает это, знает и то, что я знаю, как он ее любил, как он хотел ее любить, хотел, чтобы ему было позволено ее любить, и что я пойму его правильно.

Миссис Хант и ее дочери светлые. До сих пор еще видно, что у себя на родине, в Атланте, она слыла красавицей. Она всегда держалась, да и до сих пор держится недотрогой, а женщины смолоду красивые обычно уносят эти замашки с собой в могилу. Сестры Фонни были не такие красивые, да им и не пришлось провести юность в Атланте, но кожа у них была светлая, а волосы длинные. Фонни светлее меня, но гораздо темнее их, волосы у него курчавые, и весь вазелин, которым мать их смазывала, не мог распрямить эти курчавинки.

Фонни на самом деле весь в отца. Так вот, миссис Хант улыбнулась мне кроткой, нежной улыбкой, когда Фонни вывел меня в то утро из нашего дома.

– Я очень рада, Тиш, что сегодня утром ты идешь в обитель Божию, – сказала она. – А ты сегодня хорошенькая!

Это было сказано таким тоном, что мне стало ясно, как я выгляжу в другие дни и как я вообще выгляжу.

Я сказала:

– Здравствуйте, миссис Хант. – И мы пошли по улице.

Улица была воскресная, утренняя. На наших улицах всегда знаешь, какой сейчас день и даже какой час. Там, где я родилась и где родится мой ребенок, идешь по тротуару, смотришь и будто видишь, что делается вот в этом и вон в том доме. Например, скажем, в субботу, в три часа дня, время совсем плохое. У ребят занятий в школе нет. У мужчин короткий день. Казалось бы, очень хорошо – вся семья в сборе. Так нет! Ребята мозолят глаза мужчинам. Мужчины мозолят глаза ребятам. И женщин, которым надо успеть со стряпней и уборкой и волосы распрямить и которым видно то, чего мужчины не желают замечать, все это просто бесит. Достаточно посмотреть на улицу или послушать, как они вопят, созывая свою ребятню. Достаточно посмотреть, как они вылетают из дому – стремглав, вихрем, как раздают шлепки ребятам и волокут их домой, достаточно посмотреть, как ревет ребенок и как мужчины, не обращая ни малейшего внимания на все это, кучками собираются на углах, сидят в парикмахерских, передают друг другу бутылку, заходят в ближайший бар, заигрывают с девицей за стойкой, затевают драку, а попозже только тем и занимаются, что приводят в порядок свои выходные костюмы. Субботний день – точно туча, нависшая над головой, точно ожидание, что вот-вот разразится гроза.

Но к воскресному утру грозовые тучи пронеслись, разрушив все, что можно. И каковы бы ни были эти разрушения, теперь все расчищено. Женщины каким-то образом все собрали, кое-как навели порядок в доме. И вот все теперь обмытые, чистые, причесанные, напомаженные. Потом пойдут обедать – есть ветчину или требуху, или курицу, зажаренную на сковороде или в духовке, с картошкой, с рисом и зеленью, или кукурузные лепешки, или оладьи. После обеда придут домой, возликуют духом и такие станут благостные! Некоторые мужья по воскресеньям моют машины – чисто моют, чище, чем свою крайнюю плоть. Вот таким воскресным утром, когда мы шли по улице, с одной стороны рядом со мной, с видом жертвы, плелся Фонни, а с другой, точно королева, вступающая в свое королевство, вышагивала миссис Хант, будто мы проходим по ярмарке. Но теперь мне думается, что на мысль о ярмарке меня навел Фонни, который за всю дорогу не проронил ни слова.

Как бьют бубны в церкви, было слышно уже за квартал.

– Вот бы твоего отца привести как-нибудь в воскресенье в дом Божий, – сказала миссис Хант. Потом посмотрела на меня. – Тиш, а в какую церковь вы ходите?

Я ведь уже говорила, мы баптисты. Но в церковь мы особенно не ходим – может, только на Рождество или на Пасху, в такие вот дни. Мама недолюбливает этих сестриц во Христе, они недолюбливают ее, сестра моя все больше как мама, а папа говорит, что нечего бегать за Господом Богом, и вообще, по-моему, не очень-то он его почитает.

Я сказала:

– Мы ходим в баптистскую Абиссинию, – и уставилась на трещины в тротуаре.

– Абиссиния красивая церковь, – сказала миссис Хант, как будто это самое лучшее, что можно сказать о нашей церкви.

Было одиннадцать часов утра. Служба только что началась. Правда, занятия в воскресной школе начинались в девять, и Фонни полагалось уже давно быть в церкви, но в то воскресенье он получил благодаря мне разрешение не присутствовать на уроке. Вообще-то миссис Хант была с ленцой, и не очень ей хотелось вставать рано утром, чтобы проводить Фонни в воскресную школу. Ведь в воскресной школе некому было ею восхищаться, некому обмирать, любуясь ее ухоженным, нарядно одетым телом, ее белой как снег душой. Фрэнк – тот и вовсе не собирался подниматься спозаранку и отводить Фонни в школу, а сестры не желали пачкать руки о своего курчавого братца. Что ж делать? Приходилось вставать миссис Хант и с глубокими вздохами, с восхвалениями Господа снаряжать Фонни. Но если она не вела его за руку, он, конечно, редко туда добирался. И сколько раз эта женщина возносилась духом в церкви, не подозревая, где сейчас находится ее единственный сын. «С чем Элис неохота самой возиться, – позднее говорил мне Фрэнк, – она передает в руки Господа Бога».

Церковь была в помещении почтовой конторы. Не знаю, зачем это помещение надо было продавать и, уж если на то пошло, зачем кому-то понадобилось покупать его – длинное, темное, с низкими потолками, оно все равно было больше похоже на почту. Некоторые перегородки снесли, поставили скамьи, повесили библейские тексты и расписание служб, но потолок там был из этой ужасной рифленой жести, кое-где его покрыли коричневой краской, а в других местах так и оставили некрашеным. Когда входишь в эту церковь, кафедра кажется где-то далеко-далеко. Честно говоря, здешние прихожане, по-моему, гордились, главным образом, размерами своей церкви и тем, что они сумели такую заполучить. Я-то, конечно, привыкла (более или менее) к нашей Абиссинии. Она светлее, и там есть галерейка. Я обычно сидела на этой галерейке у мамы на коленях. Как только мне вспоминается псалом «Безоблачный день», я будто снова сижу там на коленях у мамы. Как только у меня в ушах зазвучит «Благословенный покой», так я сразу вспоминаю церковь Фонни и его мать. Я не к тому, что от этого псалма будто веяло покоем и будто в церкви был покой. Просто в нашей его не пели. У меня он накрепко связан с церковью Фонни, потому что, когда его запели в то воскресное утро, мать Фонни воспарила духом.

Когда люди воспаряют и подчиняются власти Господней, тут есть на что посмотреть, даже если смотришь на это не в первый раз. Но у нас в церкви редко кто воспарял духом: мы были не столько Освященные, сколько благопристойные, цивилизованные. В их церкви мне по сию пору видится что-то страшное. Но это, наверно, потому, что ее так ненавидел Фонни.

Их церковь была очень широкая, между рядами в ней шли три прохода. Вы, может, думаете, что так легче найти средний проход, чем если б там был только один, по самой середке? Как раз наоборот, гораздо труднее. Тут надо чутьем брать. Мы вошли в эту церковь, и миссис Хант повела нас прямо по левому проходу, так что все, кто сидел правее, поворачивались и смотрели на нас. И, откровенно говоря, было на что поглядеть. Я – черная, длинноногая, в синем платье, волосы приглажены и подвязаны синей ленточкой. Фонни, который держал меня за руку, – несчастный, в белой рубашке, в синем костюме и синем галстуке; волосы так жутко и отчаянно блестят – и не столько от вазелина, сколько от пота, проступившего на голове. А за нами миссис Хант…, не знаю, как это ей удалось, но, только мы ступили за церковный порог, она мигом преисполнилась суровой любви к нам, двум малолетним язычникам, и повела нас впереди себя к престолу. Она была в чем-то розовом или бежевом, я сейчас уже не помню, но ее наряд выделялся на общем мрачном фоне. И на голове у нее была ужасная шляпа, какие тогда носили женщины, с вуалькой до бровей или до носа, а выглядят они в этих вуальках всегда так, будто на лице у них сыпь. Кроме того, она была на высоких каблуках и выстреливала ими по полу, как из пистолета, а голову держала очень высоко, очень благородно. И только она вошла в церковь, так сразу обрела спасение души и освятилась, и я до сего дня помню, как меня вдруг всю затрясло при взгляде на нее – где-то глубоко, в самом нутре. Точно и надеяться нельзя было хоть слово, хоть единственное слово, хоть словечко сказать ей, не предав себя в руки Бога живого, а он, Бог, посоветуется с ней, прежде чем отвечать мне.

Престол… Она вывела нас к передним скамьям и посадила перед ним. Нас посадила, а сама склонилась, стала перед престолом на колени, нагнула голову, и прикрыла глаза рукой, сначала заправив вуаль вверх, чтобы не возиться с ней. Я покосилась на Фонни, но он даже не взглянул на меня. Миссис Хант поднялась с колен, повернулась лицом к молящимся, а потом скромно опустилась на свое место.

Какой-то молодой человек, рыжеволосый, свидетельствовал перед Господом, рассказывал о Господе, о том, как Господь вытравил все пятна у него из души и усмирил его похотливую плоть. Потом, когда я стала постарше, он часто попадался мне на улицах. Его звали Джордж. Сидит, бывало, на ступеньках какого-нибудь крыльца или на краешке тротуара, клюет носом, а умер он оттого, что вкатил в себя слишком большую дозу. Прихожане начали восхвалять его изо всех сил; на кафедре одна рослая сестра в длинном белом балахоне вскочила с места и легонько вскрикнула. Тогда все стали кричать: «Помоги ему, Иисусе! Помоги ему!» А как только он сел, другая сестра, ее звали Роза – она вскоре совсем сгинула из церкви, родила ребенка, и я помню свою последнюю встречу с ней, мне тогда было лет четырнадцать, идет она по улице, на тротуарах снег, лицо у нее все в кровоподтеках, руки распухшие, на голове какая-то тряпица, чулки спущенные, идет и что-то напевает, – так вот эта Роза встала и начала петь: «Легко ли на душе твоей, когда идешь ты из пустыни, о длань Господню опираясь». Тут Фонни взглянул на меня и сразу же отвел глаза. Миссис Хант пела и хлопала в ладоши. И огонь среди прихожан начал разгораться.

Потом я стала наблюдать за другой сестрой, слева от Фонни, потемнее и не такой красивой, как миссис Хант, но тоже нарядной. Она все поднимала руки кверху и кричала:

– Свят! Свят! Свят! Благословенно имя твое, Иисусе! Благословенно имя твое, Иисусе!

И миссис Хант тоже начала вскрикивать, как бы отвечая ей. Они вроде старались перекричать друг дружку. Та была вся в синем, темно-темно-синем, и синяя, в тон, шляпка, сидевшая на макушке, как ермолка, а на шляпке белая роза, и при каждом движении этой женщины роза вздрагивала, каждый раз, как женщина склоняла голову, и белая роза клонилась. Белая роза казалась каким-то жутким светильником, наверное, потому, что женщина была совсем темная и в темном платье. Мы с Фонни сидели тихо между ними обеими, а голоса прихожан, не щадя нас, звучали вокруг все громче, громче и громче. Мы с Фонни не касались друг друга и не смотрели друг на друга, но как бы держались друг за друга, точно дети в лодке на сильной волне. Позади нас паренек по имени Тэдди – потом я его тоже встречала – высокий, шоколадно-коричневый и плотный, только не там, где следует, – бедра, руки, ноги, зад – все плотное, а сам точно гриб, перевернутый шляпкой вниз, – громко запел:

– Покой, покой, святой покой.

– В бурном море жду спасенья, – запела миссис Хант.

– Слышу голос твой! – запела темная сестра слева от Фонни.

– Ты несешь мне избавленье, – пела миссис Хант.

– От напасти злой, – пела темная сестра.

Тэдди тряхнул бубном, подав знак пианисту – этого я больше никогда не видела – высокому, темному, злодейского вида брату, руки у которого были как будто для того созданы, чтобы душить людей. И этими руками он стал терзать клавиатуру, точно старался выбить мозги у кого-то, кто хорошо ему запомнился. У прихожан, конечно, были свои воспоминания, и они начали причитать, кто во что горазд. Церковь начало качать. И меня с Фонни тоже закачало, хотя никто об этом не догадывался, да и качало нас совсем по-другому. Теперь мы знали, что ни меня, ни Фонни никто не любит – или нет! – мы узнали, кто нас с ним любит. Но этих любящих здесь не было.

Смешно! За что только не цепляешься, чтобы выдержать ужас, когда ужас окружает тебя со всех сторон. До самой своей смерти я буду помнить белую розу у той черной женщины в этой страшной церкви. Роза вдруг выпрямилась, и тогда я, сама того не сознавая, со страху схватила Фонни за руку, а справа и слева от нас вдруг начали приплясывать с выкриками обе женщины. Это была Господня пляска. Женщина с розой плясала, вытянув вперед шею, и роза молнией металась вокруг ее головы, вокруг наших голов, а женщина в вуальке плясала, запрокинув голову. Вуаль была у нее теперь высоко надо лбом, обрамляя его, и, точно брызгами черной воды, нас кропила, а ее спрыскивала. Люди вокруг пятились, уступая им место, и, приплясывая, они перешли в средний проход. Обе не расставались со своими сумочками. Обе были на высоких каблуках.

Мы с Фонни больше никогда не ходили в церковь. И никогда не говорили о своем первом свидании. Но когда я в первый раз пошла к нему в тюрьму и поднялась по этой лестнице в эти переходы, у меня было такое чувство, будто я вхожу в церковь.

Теперь, когда я сказала Фонни, что у нас будет ребенок, мне надо сказать это маме и сестре – ее зовут Эрнестина, она на четыре года старше меня, – папе и Фрэнку. Я сошла с автобуса и не знала, куда же идти дальше: несколько кварталов на запад, к дому Фрэнка, или к нашему – один квартал на восток. Но мне было так не по себе, что я решила: лучше пойду домой. По правде говоря, мне хотелось сказать сначала Фрэнку, а потом уж маме. Но это было слишком далеко, пожалуй, туда я не дойду.

Моя мама – странная женщина, так все говорят. Ей было двадцать четыре года, когда я родилась, значит, теперь за сорок. Должна вам сказать, я очень ее люблю. По-моему, она очень красивая. Может, с виду-то она не такая уж красавица, хотя пес его знает, как понимать слово «красота» в этом царстве слепых. Теперь мама начала немножко полнеть. В волосах у нее пробивается седина, но только у самой шеи, в том месте, которое у ее поколения называлось «чуланчиком», и на самой макушке, так что седину заметно, только когда она наклоняет голову или поворачивается к тебе спиной, а это, видит Бог, не часто с ней случается. Если она стоит лицом к тебе, то волосы черные на черном. Зовут ее Шерон. Было время, когда она хотела стать певицей. Родилась она в Бирмингеме. К девятнадцати годам вырвалась из этого адского уголка, уехала с бродячим джаз-оркестром, вернее, с ударником. Но ничего хорошего из этого не вышло, потому что, как она сама рассказывала: «Не знаю, любила я его или не любила. Была я тогда молодая и сейчас вижу, что даже моложе, чем мне полагалось быть по годам. Понимаешь, как бы это сказать… Во всяком случае, разве я была тогда женщиной, разве могла помочь мужчине, дать мужчине то, что ему нужно?»

Разбежались – он в одну сторону, она в другую. И куда бы, вы думали, ее занесло? В Олбани, там поступила в бар официанткой. Ей исполнилось двадцать лет, и она поняла, что, хотя голос у нее есть, певицы из нее не получится. Поняла, что, для того чтобы ступить на путь певицы, одного голоса мало. И как ей быть дальше, неизвестно. Словом, погибает. А таких погибающих кругом полно. Ведь Олбани не райские кущи для черных.

Правда, по-моему, Америка для кого хочешь не рай, а если так, то дни Господа Бога сочтены. Люди говорят, будто они этому Богу служат, а как и чем служат, сами не знают. Чувство юмора у него, прямо скажу, препоганое. Будь он мужчиной, наподдать бы ему под зад коленкой, чтобы сбить с него спесь. Но это если бы ты сама была мужчиной.

В Олбани моя мать встретилась с Джозефом, моим отцом, встретилась с ним на автобусной станции. Она только что уволилась с работы, и он тоже только что уволился с работы. Джозеф на пять лет старше ее, он служил носильщиком на автобусной станции. Приехал в Олбани из Бостона, а специальность у него была тогда – матрос с торгового судна. Но в Олбани он застрял, главным образом, из-за одной немолодой женщины, которая тогда с ним жила и которая не отпускала его в плаванье. И вот когда моя мать, Шерон, вошла на автобусную станцию с маленьким картонным чемоданчиком, испуганно глядя по сторонам большущими глазами, у него с той женщиной дело шло на разрыв. Работа на автобусных станциях Джозефу не нравилась. А в те годы шла война в Корее, и он знал, что, если не уйдет в плаванье в ближайшее время, быть ему в армии, а для него хуже этого ничего не было. И как иногда случается в жизни, у них у обоих все дошло до точки, в одно и то же время дошло. Вот тут и появилась Шерон.

Джозеф говорит, и я ему верю, что как увидел он эту женщину, когда она отошла от кассы и села на скамейку – сидит одна и озирается по сторонам, – так сразу решил, что больше он ее из виду не выпустит. Она прикидывалась этакой лихой, занозистой дамочкой, а на самом-то деле сидела и со страху помирала. Он говорит, меня смех разобрал на нее глядя, но такие у нее были испуганные глаза, что не до смеху, только бы не расплакаться.

Времени он не стал терять и подошел к ней.

– Я извиняюсь, мисс, вы случайно не в город едете?

– В какой город? В Нью-Йорк?

– Да, мисс. В Нью-Йорк.

– Да, – сказала она, глядя на него во все глаза.

– Я тоже туда, – сказал он, тут же решив ехать и зная, что денег на билет у него хватит. – Только я плоховато Нью-Йорк знаю. А вы?

– Тоже не очень, – сказала она и совсем уж всполошилась, потому что ей было непонятно, что это за чудик такой и что ему от нее нужно. В Нью-Йорке она бывала несколько раз со своим ударником.

– У меня в Нью-Йорке дядя живет, – сказал он. – Дал мне свой адрес, может, вы знаете, где это? – Нью-Йорка он почти не знал, выходил в плаванье большей частью из Сан-Франциско и дал маме адрес – первое, что пришло в голову, и она совсем уж потерялась. Адрес был где-то недалеко от Уолл-стрит.

– Да, знаю, – сказала мама. – Но, по-моему, цветные там не живут. – Она не посмела сказать этому психу, что в тех местах вообще никто не живет, что жилья там нет и никогда не было, одни кафетерии, склады и разные конторы. – Там только белые, – сказала она и стала озираться, куда бы ей убежать.

– Точно, – сказал он. – Мой дядя белый. – И сел рядом с ней.

Ему надо было в кассу за билетом, но он боялся от нее отойти, боялся, что она удерет от него. А тут подали автобус, и она встала. Он тоже встал, поднял ее чемоданчик, сказал: «Разрешите», взял ее под локоть и прошел с ней к билетной кассе, и, пока он покупал себе билет, Шерон стояла рядом с ним. Что ей оставалось делать? Разве только крикнуть: «Помогите!», а помешать ему сесть в автобус она все равно не могла. Она надеялась, что как-нибудь отделается от него до того, как они приедут в Нью-Йорк.

Словом, в последний раз видел мой папа эту автобусную станцию, в самый последний раз тащил чьи-то чемоданы.

Отделаться от него до Нью-Йорка ей, конечно, не удалось, и он что-то не очень спешил разыскать там своего белого дядюшку. Когда приехали, он помог ей снять комнату в меблирашках, сам же устроился в доме для приезжих Ассоциации молодых христиан. А на другой день пришел за ней с утра и повел ее завтракать. Через неделю он на ней женился и ушел в плаванье, а моя мать, малость ошарашенная всем этим, осталась налаживать свою жизнь.

Она, я думаю, отнесется к моему признанию о ребенке как надо, сестра Эрнестина тоже. Папа, пожалуй, начнет бушевать, но это потому, что он не знает о своей дочери того, что знают мама и Эрнестина. Вот так. Он беспокоиться-то будет по-своему, и это беспокойство проявится в нем сильнее, чем у них.

Когда я наконец взобралась на нашу верхотуру, дома никого не было. Мы живем здесь уже пятый год, жилье у нас неплохое, хотя это и новостройка. Мы с Фонни думали приспособить себе какую-нибудь мансарду в Гринвич-Виллидж и уже много таких осмотрели. Что-нибудь лучшее для нас и придумать было бы трудно, потому что комната в новостройке нам не по карману, и Фонни их ненавидит, и там Фонни не нашлось бы места, где заниматься скульптурой. Другие дома в Гарлеме еще хуже новостроек. В таком жилье не начнешь новую жизнь, слишком много с ним связано, в таком не захочешь растить своего ребенка. Но как подумаешь обо всем этом, так сразу вспомнишь, сколько детей родилось там, где крысы величиной с кошку, где тараканы не меньше мышей, щели шириной с палец взрослого человека, и ничего – выжили. О тех, кто не выжил, и вспоминать не хочется, а сказать правду, так всегда становится грустно, когда думаешь об одолевавших такую жизнь или о тех, кто еще одолевает ее.

Я не пробыла дома и пяти минут, как вернулась мама. Она вошла с хозяйственной сумкой в руке, в хозяйственной, как я ее называю, шляпе – потрепанном бежевом берете.

– Ну, как дела, малыш? – Она улыбнулась, но бросила на меня испытующий взгляд. – Как там Фонни?

– Да все так же. Молодцом. Шлет всем привет.

– Хорошо. Адвоката видела?

– Сегодня нет. Мне к нему в понедельник, после работы.

– А был он у Фонни?

– Нет.

Она вздохнула, сняла берет и положила его на телевизор. Я взяла сумку, и мы пошли на кухню. Мама стала разбирать покупки.

Я наполовину прислонилась, наполовину присела на раковину и посмотрела на маму. Потом мне вдруг стало страшно, и в животе у меня будто что-то дрогнуло. Потом я подумала, что беременна уже третий месяц, что сказать надо. Пока еще ничего не заметно, но придет день, и мама опять бросит на меня испытующий взгляд.

И потом вдруг, когда я вот так не то стояла, прислонившись, не то сидела на раковине, а мама была у холодильника, критически осматривала курицу и потом убрала ее, напевая что-то себе под нос – как напеваешь, когда в мыслях у тебя что-то тревожное, что-то тягостное, что вот-вот грянет, вот-вот ударит по тебе, – у меня вдруг появилось такое чувство, будто она уже все знает, давно узнала и только ждет, когда я скажу ей.

Я сказала:

– Мама…

– Да, малыш? – все еще напевая себе под нос.

Но я молчу. И тогда она захлопнула дверцу холодильника, повернулась и посмотрела на меня.

Я заплакала. Такой у нее был взгляд.

Минутку она так и простояла у холодильника. Потом подошла ко мне и положила руку мне на лоб, другой тронула меня за плечо. Она сказала:

– Пойдем ко мне. А то скоро отец и Эрнестина придут.

Мы пошли к ней в комнату. Мама затворила дверь и мы сели на кровать. Она не дотронулась до меня, не двигаясь, сидела на кровати. Ей, верно, надо было взять себя в руки, потому что я-то очень уж расклеилась.

Она сказала:

– Тиш. Ну что это ты! Нашла о чем плакать! – Она придвинулась ближе ко мне. – Фонни сказала?

– Только сегодня. Я решила, что ему надо первому.

– Правильно. А он, наверно, ухмыльнулся от уха до уха? Да?

Я посмотрела на нее искоса и засмеялась.

– Да. Конечно.

– Ты… постой, дай сообразить… наверно, месяца три?

– Почти.

– Чего же ты плачешь?

Тут она дотронулась до меня, обняла и стала покачивать, а я все плачу.

Мама дала мне носовой платок, и я высморкалась. Она подошла к окну и тоже высморкалась.

– Теперь слушай, – сказала мама. – Хватит с тебя забот, нечего дурака валять и убиваться: вот, мол, какая я непутевая. Не такой я тебя вырастила. Будь ты непутевая девка, не сидела бы ты сейчас у меня на кровати, а работала бы под началом у тюремного надзирателя.

Мама вернулась ко мне и села рядом. Она, видно, ломала голову, подыскивала нужные слова, чтобы выразить свои мысли.

– Тиш, – сказала она. – Когда нас привезли сюда, белый человек не посылал священников читать над нами разные речи, если приходило нам время рожать младенцев. И вы с Фонни все равно были бы сейчас вместе – венчанные или невенчанные, если бы не тот же белый человек. Так вот слушай, как тебе дальше быть. Береги ребенка, что бы там ни случилось. Вот она твоя забота и только твоя. За тебя этого никто не сделает. А мы – все мы будем рядом с тобой. И не беспокойся, мы вызволим Фонни из тюрьмы. Это будет нелегко, знаю, все знаю, но ты не беспокойся. А ребятенок… да для Фонни лучше ничего и быть не может. Ему этот ребятенок нужен. Он с ним все одолеет…

Она поддела одним пальцем меня за подбородок – есть у нее такая манера – и с улыбкой посмотрела мне в глаза.

– Втолковала я тебе, Тиш, как надо поступать?

– Да, мама. Да.

– Ну, так вот – скоро придут папа и Эрнестина, мы сядем все за стол, и я сама оглашу нашу семейную новость. Так будет проще. Как ты считаешь?

– Да. Да.

Она встала с кровати.

– Ты это сними с себя, ложись и полежи. А потом я за тобой приду.

Она отворила дверь.

– Хорошо, мама… Мама!

– Да, Тиш?

– Спасибо тебе, мама.

Она рассмеялась.

– Не знаю, дочка, за что ты меня благодаришь, но пожалуйста, пожалуйста, хоть и не стоит того.

Она притворила за собой дверь, и я услышала, как она ходит по кухне. Я сняла туфли и пальто и вытянулась на кровати. Был тот час, когда начинает темнеть, когда с улицы начинают доноситься вечерние звуки.

Зазвонил звонок. Я услышала, как мама крикнула: «Сейчас открою!» и снова вошла ко мне. Она несла стаканчик с водой, куда была добавлена самая малость виски.

– Ну-ка. Сядь. Выпей. Это тебе поможет.

Потом притворила за собой дверь спальни, и я услышала постукивание ее каблуков в коридоре, ведущем к входной двери. Это пришел папа, он был в хорошем настроении, и до меня донесся его смех.

– Тиш дома?

– Она немножко соснула. Пришла усталая.

– Видала Фонни?

– Да. Фонни видала. И нагляделась, какая она там внутри, эта тюряга. Вот я ее и уложила.

– А как там с адвокатом?

– Он в понедельник с ним повидается.

Папа хмыкнул, я услышала, как открылась и захлопнулась дверца холодильника и он налил себе пива.

– А Эрнестина?

– Скоро придет. Она задержалась на работе.

– Как ты думаешь, во сколько нам станет этот паршивый адвокатишка?

– Ты, Джо, сам прекрасно знаешь, какой толк меня об этом спрашивать.

– Уж наверно, огребет немало.

– Ну и Бог с ним!

Мама уже налила себе джина с апельсиновым соком и сидела за столом напротив него. Она покачивала ногой, думая, как ей быть.

– Ну что там у тебя сегодня?

– Ничего, порядок.

Папа работает в порту. В плаванье он больше не ходит. «Порядок» означает у него, что за весь день ему, видно, не пришлось лаяться на работе больше, чем с одним-двумя, и не пришлось угрожать кому-нибудь смертоубийством.

Фонни подарил маме одну из своих первых работ. Это было года два назад. Статуэтка всегда чем-то напоминала мне папу. Мама поставила ее на маленький столик в гостиной. Она не очень высокая, вырезана из черного дерева. Обнаженный мужчина одной рукой касается лба, другой слегка прикрывает пах. Ноги длинные, очень длинные, очень широко расставлены, одна точно впечаталась в землю и ей не двинуться, и вся фигура выражает муку. Очень странно, что такую вещь сделал, в сущности, юнец. Странно, пока не задумаешься. Фонни ходил в ремесленную школу, где ребят учат делать разное дерьмо, разные никому не нужные вещи, например ломберные столики, и скамеечки для ног, и шифоньерки, которые никто никогда не купит, ведь кому нужна мебель ручной работы? Не богачам же. Богатые говорят, что наши ребята тупые, ни к чему не способные, и поэтому учат их ремеслу. А наши ребята совсем не тупицы. Но те, кто ведает такими школами, делают все, чтобы из учеников ни один не выделился, и на самом-то деле готовят из них рабов. Фонни не желал с этим мириться и бросил школу, прихватив с собой почти весь материал из мастерской. На это у него ушла чуть ли не вся неделя: один день таскал инструмент, другой – дерево. С деревом было потруднее, потому что ни в карман, ни под пиджак его не сунешь. Наконец они с приятелем забрались затемно в помещение школы, чуть ли не все, что нашли в мастерской, сперли и вывезли на машине брата этого приятеля. Часть добычи спрятали в подвале у одного знакомого швейцара, инструмент Фонни притащил ко мне, и деревяшки его до сих пор лежат у меня под кроватью.

Фонни нашел себя, нашел то, что ему хотелось делать, и это уберегло его от смерти, которая только и ждет, чтобы унести с собой детей нашего поколения. Хотя у смерти было много разных обличий, хотя люди умирали молодыми от разных причин, сама смерть была проще простого, и то, что вело к ней, тоже было проще простого – вроде чумы. Ребятам говорили, что они ни хрена не стоят, и все вокруг подтверждало это. Они боролись, боролись, но падали замертво, как мухи, и клубились на мусорных кучах своих жизней, тоже как мухи. И может, я потому так и цеплялась за Фонни, может, потому Фонни спас меня, что он чуть ли не единственный из всех мальчишек, кого я знала, не баловался со шприцем, не накачивался дешевым вином и не нападал на прохожих на улицах, не грабил магазинов и никогда не ходил распрямлять волосы – так они у него курчавые и росли. Он начал работать поваром в закусочной, чтобы и кормиться там, подыскал подвальное помещение, где занимался резьбой по дереву, и бывал у нас чаще, чем у себя дома.

У них в семье то и дело разыгрывались скандалы. Миссис Хант не выносила Фонни или не мирилась с его замашками, а обе сестры Фонни во всем подражали матери – особенно последнее время, потому что им приходилось ужасно трудно. Их всячески готовили к замужеству, но достойных себе мужей они не находили. Это были самые обыкновенные гарлемские девушки, хотя им и удалось поступить в Городской колледж. Но в Городском колледже жизнь ничем их не радовала, решительно ничем: те из черных братьев, кто был со степенями, в таких не нуждались; те, кто хотел жениться на черных, женились на черных, те, кто на белых, женились на белых. Так они и остались ни с чем и всю вину за это взвалили на Фонни. Фонни спасу не было от материнских молитв, больше похожих на проклятья, и сестринских истерик, больше похожих на оргазм. А Фрэнк – куда ему было тягаться с этими тремя ведьмами. Но когда он выходил из себя, можете себе представить, какой крик стоял у них в доме! И Фрэнк начал попивать. Я его не осуждаю. Иногда он забредал к нам, будто Фонни ищет. Ему приходилось похуже Фонни, портновскую мастерскую он потерял и работал теперь на швейной фабрике. И уже зависел от Фонни, как Фонни когда-то зависел от него. Так что вы сами видите, некуда им было приткнуться. Фрэнк ходил по барам, но Фонни баров не любил.

Та вспыльчивость, которая когда-то спасла Фонни, теперь навлекла на него беду и усадила за решетку. Потому что он нашел свое дело – дело всей своей жизни, нашел себя, – и это можно было понять с первого взгляда. Он никому не желал подчиняться. А это преступление в нашей хреновой свободной стране. Будь добр, подчинись. А не хочешь, значит, ты плохой негр. Вот это полисмены и учуяли в нем, когда он перебрался в Гринвич-Виллидж.

Пришла Эрнестина – высокая, худющая. Мне слышно, как она поддразнивает папу.

Эрнестина работает в благотворительном центре с детьми из неимущих семей – дети лет четырнадцати-пятнадцати, белые и черные, мальчики и девочки. Работа очень тяжелая, но она находит в ней смысл, а если бы не находила, наверно, и не вытянула бы. Странно, как людям это удается. Девчонкой Эрнестина была самая что ни на есть пустельга. То и дело бегала завиваться, платья всегда чистенькие, и вечно вертелась перед зеркалом, будто глазам своим не верила, до чего же она хороша. Я терпеть ее не могла. Эрнестина была старше меня на четыре года и считала ниже своего достоинства знаться со мной. Мы дрались как кошка с собакой или, вернее, как две сучки.

Мама старалась не принимать этого слишком близко к сердцу, она думала, что Сестрица – я звала ее Сестрицей, чтобы не называть по имени, а может, чтобы подтвердить свои права на нее, – создана для эстрады и эстрадой кончит. Такая мысль не наполняла ее сердце радостью, но ей, моей матери, Шерон, не следовало забывать, что было время, когда она сама собиралась стать певицей.

И вдруг все изменилось в один миг, будто встали однажды утром – и все стало по-другому. Во-первых, Эрнестина выросла – вытянулась и похудела. Она стала носить брюки, завязывать сзади волосы и читать книгу за книгой, будто книги, того и гляди, выйдут из моды. Когда бы я ни пришла из школы, она всегда лежала где-нибудь с книгой, свернувшись калачиком или просто на полу. Газеты она перестала читать. В кино больше не ходила. «Хватит с меня жевать эту брехню, которой нас белые пичкают, – говорила Эрнестина. – И так уж завалили мне все мозги дерьмом». Но в сухаря она не превратилась, как была приятной, так и осталась. И не было у нее привычки рассуждать вслух, во всяком случае подолгу, о прочитанном. И ко мне стала относиться гораздо лучше. И лицо у нее начало меняться. Черты стали более резкими, более отчужденными, но оно очень похорошело. Узкие, продолговатые глаза потемнели от того, что им теперь открылось.

Она передумала поступать в колледж и какое-то время проработала в больнице. Там ей встретилась одна девочка, и эта девчушка умирала, потому что в свои двенадцать лет она была отпетая наркоманка. И не черная. А из Пуэрто-Рико. И тогда Эрнестина пошла работать с детьми.

– Иезавель где?

Она дала мне такое прозвище после того, как меня взяли в косметический отдел универмага, где я теперь работаю. В универмаге сочли, что поставить на такую работу цветную будет очень смело и даже вызывающе с их стороны. Я с утра до вечера торчу за прилавком, будь он проклят, за день наулыбаюсь так, что коренные зубы начинает ломить, и без конца даю усталым пожилым дамам нюхать тыльную сторону моей руки. Эрнестина уверяет, что, когда я прихожу домой, от меня несет, как от луизианской шлюхи.

– Дома. Прилегла у меня.

– Она здорова?

– Просто устала. Ходила к Фонни.

– Как там Фонни – держится?

– Держится.

– О господи! Чего-нибудь выпить, что ли! Сегодня мне готовить?

– Нет. Я сама сейчас кастрюльками займусь.

– Виделась она с мистером Хэйуордом?

Арнольд Хэйуорд – адвокат. Эрнестина нашла его через свое учреждение, которому частенько приходится иметь дело с юристами.

– Нет. В понедельник после работы к нему поедет.

– Ты поедешь с ней?

– Надо, наверно.

– Да. По-моему, тоже. Папа, перестань ты сосать пиво. Тебя и так уже разнесло… До вашего прихода я еще с ним поговорю, позвоню ему с работы. Тебе, может, джина подлить? А, старик?

– Поставь его вот сюда, доченька, и пусть стоит, а я как встану…

– Ну-ну, вставай!

– …И как врежу тебе! Ты бы лучше Арету послушала, как она поет «Уважение»! А знаешь, что Тиш говорит? Будто этот адвокат еще денег потребует.

– Папа, мы ему вперед заплатили, поэтому и платьишка себе теперь не можем купить. И впереди еще судебные издержки. Но, пока он не добьется суда над Фонни, ему больше ничего не причитается.

– Говорит, дело сложное.

– Ишь ты! А не сложное, зачем тогда адвокаты?

– Затем, чтобы деньги получать, – сказала мама.

– Ну, ладно. С Хантами какой-нибудь разговор был?

– Ты что, не знаешь? Они ничего и слышать не хотят. Миссис Хант и обе ее красотки считают себя опозоренными. А у Фрэнка, бедняги, ни гроша за душой.

– Ладно. Только не надо распространяться об этом при Тиш. Как-нибудь сами справимся.

– А ну их ко всем псам! Но ничего, справимся. Фонни, он вроде член нашей семьи.

– Он и есть член семьи, – сказала мама.

Я зажгла свет в маминой комнате – пусть знают, что я встала, – и посмотрела на себя в зеркало. Потом слегка пригладила волосы и вышла на кухню.

– Н-да, – сказала Эрнестина, – не очень-то тебя дневной сон украсил, но все-таки молодец – держишься.

Мама сказала, что если мы хотим поужинать, то надо сейчас же убрать свои задницы из кухни, и мы вышли в гостиную.

Я села на скамеечку, прислонилась к папиному колену. Было семь часов, и улица шумела вовсю. После такого длинного дня все мысли улеглись, и я почувствовала, что мой ребенок настоящий, реальный. Не то чтобы мне раньше не верилось в его существование, но теперь мы будто остались с ним наедине. Сестрица не зажгла верхнего света. Она завела пластинку Рэя Чарльза и села на диван.

Я слушала музыку и уличный шум, а папина рука легко касалась моих волос. И все это сливалось воедино – уличный шум и голос Рэя, и звуки рояля, и отцовская рука, и силуэт сестры, и свет и звуки из кухни. Мы – точно картинка, попавшая в ловушку времени: люди сидят в комнате уже сотню лет и дожидаются ужина, слушают блюзы. И все это – наше терпение, прикосновение папиной руки, возня матери на кухне, то, как на нас падал свет, как за всем этим звучала музыка, движение Эрнестининой головы, когда она закуривала сигарету, движение ее руки, бросившей спичку в пепельницу, приглушенных голосов с улицы, эта ярость и не отступная, но торжествующая печаль; из всего этого медленно, медленно формировался мой ребенок. Я подумала: может, у него будут глаза как у Фонни? А не так давно кто-то представлял его с глазами Джозефа – моего отца, чья ладонь сейчас касалась моих волос. И меня вдруг поразило то, что я знала, но над чем до сих пор как-то не задумывалась: этот ребенок – и Фонни, и мой, мы сотворили его вместе – мы оба. Я не очень-то хорошо знала себя и Фонни. Какие мы? А потом мои мысли постепенно перешли к Фонни, и я улыбнулась. Отец потер мне лоб рукой. Я вспомнила прикосновение Фонни, вспомнила Фонни в моих объятиях, его дыхание, его ласку, его запах, тяжесть его тела и то страшное, но чудесное проникновение, как его дыхание прерывается в горле, словно перехваченное золотой ниткой, и он будто проникает не в меня, а в какое-то невидимое глазами царство. Вот так он работал по дереву. Вот так он работал с камнем. Если бы я никогда не видела его за работой, то, может, так и не узнала бы, что он любит меня.

Какое это чудо – осознавать, что тебя кто-то любит.

– Тиш…

Эрнестина с сигаретой в руке.

– Что?

– Во сколько у тебя встреча с адвокатом в понедельник?

– После шести. После Фонни. Буду у него около семи часов. Он сказал, что все равно задержится в конторе.

– Если опять заговорит о деньгах, скажешь ему, чтобы позвонил мне. Слышишь?

– Какой смысл? Раз ему мало, значит, мало.

– Ты делай, как тебе сестра велит, – сказал папа.

– С тобой, – сказала Эрнестина, – он не так будет разговаривать, как со мной. Усекла?

– Да, – сказала я, наконец. – Усекла. – Но что-то в ее голосе – не могу объяснить почему – до смерти меня испугало. И я снова, как весь этот день, была один на один со своей бедой. Никто не сможет мне помочь, даже Сестрица. То, что она твердо решила помочь, – это я знала. Но я вдруг почувствовала, что ей тоже страшно, хотя тон у нее был спокойный, уверенный. Я поняла, что, работая с подростками, она много узнала про такие дела. Мне хотелось спросить ее, как они своего добиваются. Мне хотелось спросить, добиваются ли вообще.

Когда никого, кроме нас самих, нет в доме, мы едим на кухне – пожалуй, самой главной комнате у нас в доме, комнате, где случается все, что случается, где все берет свое начало, все формируется и подходит к концу. И вот, когда мы поужинали в тот вечер, мама подошла к буфету и вернулась к нам с бутылкой – с бутылкой очень-очень старого французского коньяка, которая хранилась у нее уже много лет. Эти бутылки она держала еще с тех пор, как была певицей и жила со своим ударником. Бутылка была последняя. Она поставила ее на стол перед Джозефом, и она сказала:

– Откупорь.

Потом принесла четыре рюмки и выждала, когда Джозеф откупорит бутылку. Джозеф и Эрнестина смотрели на маму, похоже не догадываясь, что она задумала. Но я знала – что, и сердце у меня екнуло.

Папа откупорил бутылку. Мама сказала:

– Джо, ты хозяин в доме. Разлей по рюмкам.

Странно бывает иной раз: когда вот-вот что-то должно случиться, ты уже чуешь, как все это будет. Да нет! Ты знаешь наверняка. У тебя просто не было времени это осознать, а сейчас и вовсе не успеешь. Папа так изменился в лице, что я описать не могу. Черты лица у него стали четкие, будто высеченные из камня, каждая линия, каждая складка вдруг сделалась чеканной, а глаза черными-черными. Он ждал – неподготовленный, беспомощный, – ждал того, что сейчас облечется в слова, станет действительностью, родится на свет божий.

Сестрица сидела, глядя на маму глазами очень спокойными и прищуренными, и чуть улыбалась.

На меня никто не смотрел. Меня будто не было. Я присутствовала, но речь будто шла не обо мне. Будто не я, а Фонни был здесь, и мой ребенок, пробуждаясь от долгого, долгого сна, начинал ворочаться, слышать и быть – быть где-то у меня под сердцем.

Папа разлил коньяк, и мама дала всем по рюмке. Она взглянула сначала на Джозефа, потом на Эрнестину, потом на меня – мне она улыбнулась.

– Это наша присяга, – сказала она. – Нет, я не сошла с ума. Мы пьем за нового пришельца. У Тиш и Фонни родится ребенок. – Она тронула Джозефа. – Пей, – сказала она.

Папа пригубил рюмку, глядя на меня. Никто как будто не смел заговорить первым, до него. Я глядела на папу. Я не знала, что он скажет. Джозеф поставил рюмку на стол. Потом снова взял ее. Он пытался сказать что-то, хотел сказать, но не мог. И посмотрел на меня, точно силясь узнать что-то, силясь прочесть это на моем лице. Странная улыбка бродила у его лица – где-то близко, но не на само́м лице, казалось, он путешествует во времени – туда и обратно. Он сказал:

– Ничего себе новость.

Потом опять отхлебнул из рюмки и сказал:

– А ты не хочешь выпить за своего малыша, Тиш?

Я сделала маленький глоток и поперхнулась, и Эрнестина похлопала меня по спине. Потом обняла меня. На щеках у нее были слезы. Она улыбнулась мне, но ничего не сказала.

– И давно это? – спросил папа.

– Около трех месяцев, – сказала мама.

– Да. И по моим расчетам так, – сказала Эрнестина, удивив меня.

– Три месяца! – сказал папа, точно пять месяцев или два месяца изменили бы дело, и все стало бы понятнее.

– С марта, – сказала я. Фонни арестовали в марте.

– Пока вы бегали вдвоем и искали себе жилье, чтобы можно было пожениться, – сказал папа. Его глаза были полны вопросов, такие вопросы он мог бы задать своему сыну – по крайней мере, черный, мне кажется, мог бы, но расспрашивать дочь было нельзя. Меня вдруг взяла злость, что я не сын, но это тут же прошло. Отцы и сыновья – это одно. Отцы и дочери – совсем другое.

Не надо слишком глубоко вникать в тайну. Она совсем непроста и совсем небезопасна. Мы не так уж много знаем о себе. По-моему, лучше знать, что ты не знаешь, и тогда будешь расти вместе с этой тайной по мере того, как эта тайна растет в тебе. Но в наше время все всё знают, вот почему столько людей, особенно белых, чувствуют себя такими потерянными.

И я подумала: а как Фрэнк отнесется к тому, что его сын Фонни скоро станет отцом? Потом поняла, что первая мысль, которая появится у всех: но ведь Фонни в тюрьме! Так подумает Фрэнк, это будет его первая мысль: «Если что-нибудь случится, мой сын никогда не увидит своего ребенка». И Джозеф сейчас подумал: «Если что-нибудь случится, у ребенка моей дочки не будет отца». Да. Вот такая мысль, никем не высказанная, захолаживала воздух у нас на кухне. И я чувствовала, что мне надо что-то сказать. Но я слишком устала. Я прислонилась головой к плечу Эрнестины. Сказать мне было нечего.

– А ты правда хочешь этого ребенка? – спросил меня отец.

– Да, да! – ответила я. – И Фонни тоже хочет. Это же наш ребенок, – сказала я. – Понимаете? Наш. И Фонни не виноват, что его посадили в тюрьму. Он ведь не убежал и вообще ничего плохого не сделал. Мы… – Это было единственное, что я могла ответить на не заданные им вопросы. – Мы всегда дружили, с самого детства, и вы это знаете. И мы уже были бы женаты, да вот… вот…

– Отец все знает, – сказала мама. – Он за тебя беспокоится.

– Ты только не думай, будто я думаю, что ты непорядочная или еще там какие-нибудь глупости, – сказал папа. – А спросил я потому, что ты еще такая молодая, вот и все, и…

– Трудновато, но ничего, справимся, – сказала Эрнестина.

Эрнестина знает папу лучше, чем я. Наверно, ей с малых лет казалось, что наш папа любит меня больше, чем ее. Это неправда, и теперь она давно все уразумела – ведь разных людей и любят по-разному, но, когда мы были маленькие, ей, наверно, так казалось. У меня такой вид, будто я ни на что не способна, у нее такой, что ей все нипочем. Если у тебя вид беспомощный, люди к тебе относятся по-одному, если напористый – по-другому, но ведь тебе неизвестно, какой тебя видят люди, и это очень больно. Может, поэтому моя Сестрица вечно торчала перед зеркалом, когда мы еще были девчонками. Она говорила: «Ну и наплевать! Я есть я». Конечно, это делало ее еще более напористой, что ей было совсем ни к чему. Только уж такие мы уродились и потому иногда делаем из себя черт-те что. Но для Эрнестины это все дело прошлое. Ей известно, что она собой представляет или, по крайней мере, чего она собой ни в коей мере не представляет, поскольку мою Сестрицу больше не страшат те силы, с которыми ей приходится иметь дело, и она уже научилась, как их использовать и укрощать. Сестрице теперь действительно все нипочем, и она может перебить папу на полуслове, чего я вот никак не могу. Она чуть отодвинулась от меня и сунула мне в руку рюмку.

– Выше голову, сестра, – сказала она и чокнулась со мной. – За спасение детей, – сказала она негромко и выпила все до дна.

Мама сказала:

– За новорожденного.

И папа сказал:

– Надеюсь, будет мальчик. Фрэнк, дурной, совсем ошалеет от радости. – Потом взглянул на меня. – Ты не против, если я сам ему скажу? – спросил он. – А, Тиш?

Я сказала:

– Нет, пожалуйста.

– Ну что ж, – сказал он, улыбнувшись во весь рот. – Тогда я махну к нему сейчас.

– Может, лучше сначала позвонить? – сказала мама. – Ты же знаешь, он дома не любит сидеть.

– А я бы с удовольствием этим девицам доложила, – сказала Эрнестина.

Мама рассмеялась и сказала:

– Джо, да позвони ты им, пусть все сюда приезжают. Да что, в самом деле! Сегодня суббота, время не позднее, и у нас еще много коньяку в бутылке. По-моему, так будет лучше.

– Ты как, Тиш? – спросил папа.

– Что ж, придется, – сказала я.

Тогда папа встал, с минуту смотрел на меня, а потом пошел в гостиную к телефону. Он мог бы позвонить по настенному аппарату на кухне, но у него на губах была та зловещая улыбка, с какой он проворачивает свои дела, а нас предупреждает: вы не суйтесь.

Мы слышали, как он набрал номер. Это был единственный звук в доме. Потом послышались гудки в трубке. Папа откашлялся.

Мы услышали:

– Миссис Хант?.. Добрый вечер, миссис Хант. Это Джо Риверс. Будьте любезны, можно мне Фрэнка, если он дома?.. Спасибо, миссис Хант.

Мама хмыкнула и подмигнула Эрнестине.

– А-а!.. Ну, как ты там? Да, это я, Джо. Ничего, в порядке… да я все больше дома сижу… Подожди, слушай… А, да! Тиш видела его сегодня. Да он ничего. Слушай, ты… есть тут один разговор, потому я и звоню. Да нет, нельзя обо всем по телефону. Слушай! Это всех нас касается… Да. Слушай… Да перестань ты лопотать. Садитесь все в машину и приезжайте к нам. Сейчас. Да. Вот-вот. Сейчас… Что? Слушай, ну что ты за человек! Я же говорю, это всех нас касается… Наши тоже не расфуфыренные. Может хоть в халате приехать. Плевал я на это. Да помолчи ты, мать твою так… Я и то стараюсь повежливее. Ладно, ладно! Не кипятись. Погрузи ее на заднее сиденье и давай сюда. Слушай, ты… Дело серьезное. Стой! Захвати ящик с пивом на шесть банок. Приедешь, я деньги верну… Да… Слушай! Вешай трубку и вези свою задницу… всю вашу семейную задницу сюда, к нам. Чтоб через минуту были здесь. Пока.

Он вернулся на кухню, ухмыляясь.

– Миссис Хант наряжается, – сказал он и сел за стол. Потом посмотрел на меня. Улыбнулся чудесной улыбкой. – Поди ко мне, Тиш, – сказал он, – и сядь к отцу на колени.

Я почувствовала себя настоящей принцессой. Кроме шуток, честное слово! Он обнял меня, посадил к себе на колени, поцеловал в лоб и провел ладонью по волосам, сначала взъерошив их, а потом мягко пригладив.

– Ты хорошая девочка, Клементина, – сказал он. – Я тобой горжусь. Не забывай этого.

– Пусть только посмеет забыть! – сказала Эрнестина. – Я ее тогда выпорю.

– Это беременную-то! – воскликнула мама и отпила из рюмки, и тут нас всех прорвало. Отцовская грудь содрогнулась от хохота, я чувствовала лопатками, как она ходит ходуном, и в этом хохоте была яростная радость, невыразимое чувство облегчения вопреки всему, что висело у нас над головой. Да, я его дочь. Я нашла человека, которого люблю и который любит меня, и он вздохнул свободнее, он самоутвердился.

Ведь ребенок у меня в животе, по сути дела, и его ребенок, потому что, не будь Джозефа, не было бы и Тиш. Наш смех на кухне стал нашим бессильным ответом на чудо. Этот ребенок был нашим ребенком. Он на пути к нам, большая рука моего отца, лежавшая у меня на животе, поддерживала и согревала его. Вопреки всему, что повисло у нас над головой, ему было обещано благополучие. Его послала любовь, льющаяся из нас, – послала к нам. Куда это может завести, никто не знал, но сейчас мой отец Джо был готов ко всему. В смысле более драматическом, более глубинном этот ребенок, более чем обе дочери, был плодом его чресл. Никаким ножом не отсечь его от жизни до появления на свет этого ребенка. И я точно почувствовала, что это чувствует и он, ребенок, который лежит неподвижно. Я тотчас почувствовала, что он встрепенулся, ответив на прикосновение руки моего отца, и ударил меня под ребра. Что-то запело, замурлыкало во мне, вдруг к горлу подступила тошнота, какая бывает по утрам, и я уронила голову отцу на плечо. Он сидел, обняв меня. В комнате было очень тихо. Тошнота прошла.

Шерон смотрела на нас, улыбаясь, покачивая ногой, думая, как быть дальше. Она снова подмигнула Эрнестине.

– Ну-с, – сказала Эрнестина, вставая, – что же, нам тоже принарядиться в честь миссис Хант?

И тут нас опять прорвало.

– Эй вы! Надо с ними полюбезнее, – сказал Джозеф.

– Будем полюбезнее, – сказала Эрнестина. – Еще как будем. Ты воспитал нас правильно. Только вот платьев нам не покупал.

И обратилась к маме:

– Миссис Хант и обе эти девицы, они при гардеробе. Куда нам с такими тягаться, – сказала она голосом, полным отчаяния, и села за стол.

– Я портновской мастерской не держал, – сказал Джозеф и, заглянув мне в глаза, улыбнулся.

Странно, как все получилось, когда мы с Фонни сошлись в первый раз. Странно потому, что мы оба знали: так будет. Нет, я не совсем правильно говорю. Мы не знали, что так будет. И вдруг – вот оно. И тогда мы поняли, что это всегда было в нас и только поджидало своей минуты. Этой минуты мы не заметили. Но она, минута, еще издавна все про меня и про Фонни замечала – сидела себе с независимым видом, поджидая нас, играла в карты, грохотала громами, ломала хребты в драках и все поджидала, поджидала, а мы тащились после школы домой навстречу друг другу.

Послушайте! Я поливала водой голову Фонни и терла ему спину, когда он мылся в ванне, но это было давным-давно. И клянусь, не помню, видела я когда-нибудь то, что выдавало его половую принадлежность, или нет, но, наверно, видела. Мы с ним никогда не играли в доктора, но с другими мальчишками я в эту довольно-таки мерзкую игру играла, а Фонни, конечно, играл с другими девчонками и мальчишками. Не помню, чтобы мы когда-нибудь проявляли любопытство относительно телес друг друга – это тоже уловка той осторожной минуты, к которой мы приближались. Фонни слишком любил меня, мы были слишком нужны друг другу. Каждый был частицей друг друга, плотью от плоти и принимали друг друга целиком, безраздельно, что даже мысли о плоти никогда не приходили нам в голову. У него были ноги, и у меня были ноги, это не все, что мы знали о себе, но только ими мы и пользовались. Ноги возносили нас вверх по лестнице, спускали вниз и всегда вели навстречу друг другу.

Вот почему между нами ни разу не возникало чувство стыда. Я долгое время была плоскогрудая. У меня только сейчас стала появляться грудь – это из-за ребенка, а бедер и до сих пор нет. Я нравилась Фонни настолько, что он не понимал, что любит меня. А мне так нравился он, что другие мальчики для меня не существовали. Я их не замечала. Я не догадывалась, что́ все это значит. Но осторожная минута, которая выслеживала нас в пути и все ждала, ждала, она знала все.

Как-то вечером – ему было тогда двадцать один, а мне восемнадцать – Фонни проводил меня домой, обнял и поцеловал на прощание и вдруг отшатнулся. Я сказала «спокойной ночи» и побежала вверх по лестнице. Но в ту ночь заснуть мне так и не удалось: что-то случилось. Он перестал приходить к нам, и я не видела его недели две-три. Это было, когда он вырезал и подарил маме ту деревянную фигурку.

День, когда он подарил ее, был субботний. После того как он подарил ее маме, мы вышли из дому и пошли гулять. Я была счастлива, увидев его после такого большого перерыва, что чуть не плакала. Все теперь стало другое. Я шла по улицам, которых раньше никогда не видела. Лица людей, окружавших меня, я тоже раньше не видела. Мы шли в молчании, и оно звучало нам музыкой. Может, первый раз в жизни я была счастлива, я знала, что я счастлива, и Фонни держал меня за руку. Как в то давнее воскресное утро, когда его мать вела нас в церковь.

Волосы у Фонни были теперь не на пробор, а шапкой курчавились на голове. И синего костюма на нем не было, и вообще он был не в костюме, а в старенькой, черной с красным куртке и стареньких серых вельветовых брюках. Башмаки у него были грубые, заскорузлые, и от него пахло усталостью.

Он был прекраснее всех, кого я знала за всю свою жизнь.

Походка у него была неторопливая, длинноногая, кривоногая. Мы спускались вниз по лестнице к поезду метро, и он не выпускал моей руки. Подошедший поезд был набит битком, и он обнял меня за плечи, оберегая от толкотни. Я вдруг подняла голову и взглянула ему в лицо. Этого никому не описать, а я даже пробовать не стану. Лицо у него было огромнее мира, глаза глубже солнца, необъятнее пустыни, в этом лице было все, что случалось на земле с начала времен. Он улыбнулся – легкой улыбкой. Я увидела его зубы и снова, как в тот раз, когда он плюнул мне в рот, увидела дырку, где не хватало того, выбитого, зуба. Вагон покачивало, он обнял меня покрепче, и вздох, какого я раньше у Фонни не слышала, будто зашелся у него в груди.

Поразительно это первое открытие, когда ты вдруг ощущаешь, что у другого человека есть тело, – это открытие чужого тела и делает его чужим. Значит, и у тебя тоже есть тело. С ним тебе жить до конца дней твоих, и оно укажет, каким путем пойдет твоя жизнь.

Меня вдруг ошеломило сознание, что я девственница. Да, девственница! Я удивилась – как же так? Удивилась – почему? Наверно, потому, что я всегда, не задумываясь, знала, что всю свою жизнь проживу с Фонни. Мне даже в голову не приходило, что моя жизнь может сложиться по-другому. Значит, я была не только девственница, я была еще совсем ребенок.

Мы вышли из метро на Шеридан-сквер в Гринвич-Виллидж. Мы пошли по Четвертой Западной улице. В субботу везде полно народу, улица точно ходила враскачку от этих толп. Встречные были по большей части молодежь, ее сразу видно. Но мне они не казались молодыми. Они пугали меня, и тогда я не могла бы объяснить, в чем тут дело. Я думала: это потому, что они образованные, не то что я. И так оно и было на самом деле. Но теперь я начинаю понимать, что не такие уж они умные. Они все были на один покрой: походка, голоса, смех, неряшливая одежда, выставляющая напоказ бедность, настолько чуждую им на самом деле, – как эта их «бедность» бесконечно далека и от меня. Многие черные и белые шли вместе; кто из них кому подражал, не знаю. Они были такие свободные, они ни во что не верили и не понимали, что эта иллюзия – единственная их правда, а их поведение задано им со стороны.

Фонни посмотрел на меня. Был седьмой час.

– Ты как, ничего?

– Ничего. А ты?

– Хочешь поесть где-нибудь здесь или хочешь подождать, пока мы к себе вернемся, или хочешь пойти в кино, или, может, выпить немножко винца, или чего-нибудь покрепче, или пива, или чашку кофе? Или хочешь еще немного погулять, пока не надумаешь? – Он улыбнулся милой, теплой улыбкой и легонько потянул меня за руку, которую раскачивал на ходу.

Мне было хорошо, но в то же время я чувствовала себя неловко. Раньше я никогда не испытывала при нем такого чувства.

– Давай сначала сходим в парк. – Мне почему-то хотелось подольше побыть на воле.

– Ладно. – Он все еще улыбался странной улыбкой, точно с ним вот только что случилось что-то замечательное и пока никто во всем мире этого не знает, кроме него. Но скоро он кому-то все расскажет, этот кто-то буду я.

Мы пересекли людную Шестую авеню. Сколько народу, и все разные, все в погоне за субботним вечером. На нас никто не смотрел, потому что мы шли вдвоем и оба мы были черные. Потом, когда мне случалось проходить по этим улицам одной, все было по-другому, и люди вели себя по-другому, и я уже была далеко не ребенком.

– Пойдем вот так, – сказал он, и мы пошли по Шестой авеню к Бликер-стрит. Потом вышли на Бликер, и Фонни заглянул в большую витрину «Сан-Ремо». Из знакомых ему в «Сан-Ремо» никого не было, все там казались усталыми, мрачными, будто им не хотелось ни бриться, ни переодеваться к этому ужасному для них вечеру. Люди под усталым светом люстр были ветераны неописуемых сражений. Мы все шли и шли. Народу на улицах стало еще больше: подростки, черные и белые, и полисмены. Фонни шел, чуть выше подняв голову, его рука чуть крепче сжимала мою руку. У переполненного кафе толпились на тротуаре мальчишки и девчонки. Автомат крутил «Вот она, жизнь» Ареты. Странно! Люди высыпали на улицы, все гуляли, разговаривали, как всегда и везде, но не чувствовалось тут дружелюбия. Тут было что-то жестокое, пугающее. Бывает, смотришь и видишь: как будто настоящее, а оказывается – призрак, и вдруг заходишься от страха истошным криком. Все будто как в Гарлеме – пожилые люди сидят у себя на крылечках, ребята гоняют по улице, машины медленно двигаются сквозь этот водоворот, полицейская машина стоит на углу, в ней два полисмена, другие не спеша прохаживаются по тротуару. Все как в Гарлеме, но чего-то не хватает, а может, наоборот, добавлено что-то лишнее. Здесь было страшно. Нам приходилось пробираться сквозь толпу с осторожностью, потому что эти люди были слепые. Нас толкали, и Фонни обнял меня за плечи. Мы миновали таверну «Минетта», пересекли Минетта-лейн, миновали газетный киоск на следующем углу и по диагонали пошли в парк, притулившийся в тени новых давящих корпусов Нью-Йоркского университета и новых жилых махин к востоку и к северу. Мы прошли мимо мужчин, из поколения в поколение играющих в шахматы под светом фонарей, и мимо хозяев, прогуливающих своих собак, и мимо светловолосых молодцов в туго обтягивающих брюках, которые быстро взглядывали на Фонни и отрешенно смотрели на меня. Мы сели лицом к арке на каменный парапет недействующего фонтана. Вокруг нас были людские толпы, но я по-прежнему чувствовала эту ужасающую нехватку дружелюбия.

– Мне иногда приходилось ночевать здесь в парке. Не скажу, чтобы это было приятно. – Фонни закурил сигарету. – Тебе дать?

– Сейчас нет. – Раньше мне хотелось побыть на воле. Но теперь меня тянуло куда-нибудь под крышу, подальше от этих людей, прочь из этого парка. – А почему ты здесь ночевал?

– Задерживался допоздна. Не хотел будить своих. А голодный был, ни крошки во рту с утра!

– Мог бы к нам прийти.

– Вас тоже не хотел будить. – Он сунул пачку сигарет обратно в карман. – А теперь у меня тут неподалеку своя берлога. Я тебе ее покажу. Посмотришь какая. – Он взглянул на меня. – Ты озябла, устала. Хочешь чего-нибудь поесть?

– Хочу. А деньги у тебя есть?

– Да. Подработал кое-какую мелочишку. Пошли, детка.

В тот вечер мы нагулялись вволю, потому что Фонни повел меня на запад по Гринвич-Виллидж мимо женской предварительной тюрьмы к маленькому испанскому ресторанчику, где он знал всех официантов, а они все знали его. И эти люди были совсем другие, чем те, что на улицах, их улыбки были совсем другие, и я почувствовала себя гораздо лучше. Была суббота, но час еще ранний, и нас отвели к маленькому столику в глубине зала – не потому, что старались спрятать от любопытных взглядов, а потому, что нам были рады здесь и хотели, чтобы мы посидели у них подольше.

Я не часто бывала в ресторанах, но Фонни бывал, кроме того, он немного знал испанский, и я почувствовала, что официанты поддразнивают его из-за меня. А потом, когда мне представили того, который должен был обслуживать наш столик, – некоего Педросито, судя по уменьшительному имени самого молоденького здесь, – я вспомнила, что на нашей улице нас с Фонни прозвали Ромео и Джульетта и вечно подтрунивали над нами. Но не так, как здесь.

Я иногда отпрашиваюсь с работы, если можно повидаться с Фонни днем, а потом еще раз в шесть часов, и тогда прихожу из Центра в Гринвич-Виллидж, сажусь в глубине зала, и меня кормят здесь, не тратя лишних слов, заботливо следя, чтобы я поела – хоть немножко. Сколько раз Луисито, который недавно приехал из Испании и с трудом объяснялся по-английски, убирал тарелку с нетронутым, остывшим омлетом его собственного приготовления и приносил другой, горячий, говоря: – Сеньорита? Por favor[143]. Ему и вашему muchacho[144] надо, чтобы вы были сильная. Он не простит, если мы позволим вам голодать. Мы его друзья. Он нам доверяет. Вы тоже должны доверять. – Он наливал мне немножко красного вина. – Вино – это хорошо. Медлен-но! – Я отпивала глоток. Он улыбался, но не отходил от меня, пока я не принималась за еду. Потом: – Будет мальчик, – говорил он, улыбаясь, и уходил. Они помогли мне одолеть не один страшный день. Это самые хорошие люди из всех, кого я знала в Нью-Йорке. Они берегли меня. Когда ездить мне стало труднее, когда я отяжелела – Джозеф, Фрэнк и Шерон – все работали, а Эрнестина, как всегда, воевала, – эти люди делали вид, будто у них какие-то дела поблизости от тюрьмы, и с самым обычным и естественным видом, а для них это и было естественно, подвозили меня к своему ресторанчику, а к шести часам доставляли опять к тюрьме. Я не забуду этого: они все понимали.

Но в тот субботний вечер мы еще не знали наперед, что случится. Фонни ничего не знал, и нам было хорошо, всем нам было хорошо. Я выпила одну рюмочку «Маргариты», хотя мы понимали, что это воспрещается нашим поганым, сучьим законом, а Фонни выпил виски, так как в двадцать один год пить уже разрешено. У него большие руки. Он взял мои и спрятал в них свои – большие. «Я хочу кое-что показать тебе немного погодя», – сказал он. Не знаю, чьи руки дрожали – мои или его, кто прятал их, кто сжимал. «Ладно», – ответила я. Фонни заказал паэлью, и, когда ее подали, мы разомкнули руки, и он по всем правилам хорошего тона положил мне мою порцию. «Следующий раз твоя очередь», – сказал он, мы рассмеялись и стали есть. И пили вино. И на столике у нас горели свечи. И, входя в ресторан, люди как-то странно посматривали на нас. «Ничего, здешние хозяева народ знакомый», – сказал Фонни, и мы снова рассмеялись и почувствовали, что нам ничего не грозит.

Я никогда не видела Фонни вне того мира, в котором мы с ним жили. Я видела его, когда он бывал со своим отцом, матерью, с сестрами, видела его у нас дома. Но сейчас, вспоминая об этом, я не уверена, видела ли я его когда-нибудь по-настоящему рядом с собой. С той самой минуты, когда мы уходили из ресторана, и все официанты смеялись и говорили с ним по-испански и по-английски, и лицо у Фонни стало такое открытое, каким я его никогда не видела, хохотали и он, и они тоже, все вместе, всем нутром, – с той самой минуты я поняла, что никогда, собственно, не видела его в том мире, в котором он жил. Может, только теперь я и увидела его рядом с собой, потому что он стоял, отвернувшись от меня, и хохотал, не выпуская моей руки. Он был посторонний мне, но спаян со мной. Я никогда не видела его в обществе других мужчин. Я никогда не видела, сколько любви и уважения могут чувствовать друг к другу мужчины.

С тех пор у меня было время подумать об этом. По-моему, когда женщина в первый раз видит то, о чем я говорю – правда, я сама еще не стала женщиной, – она видит это прежде всего потому, что любит этого человека, иначе ей ничего не понять. Такое откровение может быть потрясающим. И в наше психованное время, в нашей психованной стране многие женщины, даже большинство женщин, видят, чем грозит им это тепло и эта сила чувств. Им кажется, будто их напрочь исключили из игры. Но дело-то в том, что они слышат, если можно так выразиться, некий язык, который им не расшифровать и, следовательно, не освоить, и сколько бы женщины ни протестовали против этого, на самом-то деле им страшно не оттого, что мужчины исключили их из игры, а наоборот – включили в нее навечно. Только мужчина способен увидеть в женщине ту девушку, которой она когда-то была. Эту тайну можно открыть лишь единственному и лишь по его настоянию. А у мужчин если и есть тайны, то лишь от женщин, и они взрослеют не так, как взрослеет женщина. Мужчине гораздо труднее стать взрослым, и времени на это уходит больше, и без помощи женщин ему этого не сделать. Вот тайна, которая может ужаснуть и поставить в тупик женщину, вот ключ к ее глубочайшему горю. Следить за мужчиной и руководить им должна она, но роль ведущего принадлежит ему, и на первый взгляд он всегда уделяет гораздо больше внимания товарищам, чем ей. Но эта шумная, показная открытость по отношению друг к другу помогает им справляться с молчанием и затаенностью женщин, с тем молчанием и затаенностью, в которых заложена правда о мужчинах и высвобождение ее. Мне кажется, что обида – обида, скрывающая безмерный ужас, коренится в том, что женщина по рукам и по ногам связана обликом, который, по ее мнению, придает ей в своем воображении мужчина, – обликом, в котором она предстает перед ним ежечасно, ежедневно: именно так женщина становится женщиной. Но мужчина существует в своем собственном представлении и не хочет полагаться на милость женского представления о нем. Во всяком случае, в наше психованное время, в нашей психованной стране все это выглядит нелепо, когда вспомнишь, что женское воображение принято считать более богатым, чем мужское. Это вообразили мужчины, а в действительности все обстоит как раз наоборот. Именно потому, что женщина всегда замкнута в круге мужской жизни, у нее нет ни времени, ни нужды давать волю воображению. И тут уж действительно ум за разум заходит, если принимаешь всерьез ту мысль, что мужчина, которому не страшно довериться собственному воображению (а он только ему и доверяет), лишается мужественности. Этот факт красноречивый, многое говорящий о нашей стране, так как, если ты стремишься только к тому, чтобы делать деньги, воображение тебе нужно меньше всего. И женщины, кстати, тут ни при чем, да и мужчины тоже.

– Доброй ночи, сеньорита! – крикнул мне здешний патриарх, и мы с Фонни снова пошли по улицам.

– Пойдем, посмотришь мою берлогу, – сказал Фонни. – Это недалеко.

Был одиннадцатый час.

– Ладно, – сказала я.

Тогда я не знала Гринвич-Виллидж – теперь знаю. Тогда все мне казалось любопытным. Улицы, по которым мы шли, были и темнее и спокойнее, чем Шестая авеню.

Где-то близко протекала река, и на улице, кроме нас, никого не было. Я бы побоялась ходить здесь одна.

Мне пришло в голову, что надо позвонить домой, и я хотела сказать об этом Фонни, но не сказала.

Его берлога была в подвальном помещении на Бэнк-стрит. Мы остановились у низкой черной ограды с острыми шпилями по кромке. Мы спустились на четыре ступеньки, повернули налево; там была дверь. Правее два окна. Фонни вставил ключ в замок, дверь отворилась внутрь. Над головой у нас горел слабый желтоватый свет. Фонни подтолкнул меня вперед, затворил дверь за нами, и мы прошли несколько шагов по темному узкому коридору. Он отворил вторую дверь и включил свет.

Комната была маленькая, с низким потолком, те самые окна смотрели на калитку. Был и камин. Рядом с комнатой крохотная кухонька и ванная. Самой ванны не было, только душ. В комнате стояли две-три скамеечки, деревянная табуретка, большой деревянный стол и маленький столик. На маленьком – несколько пустых банок из-под пива, на большом – инструменты. В комнате пахло деревом, всюду валялись чурки. В дальнем углу на полу лежал тюфяк, покрытый мексиканской шалью. На стене были пришпилены карандашные наброски Фонни и фотография Фрэнка.

Нам предстояло долго прожить в этой комнате – целую жизнь.

Когда раздался звонок, открыть дверь пошла Эрнестина, и первой в комнате появилась миссис Хант. На ней было что-то весьма элегантное, если не присматриваться. Платье коричневое, поблескивающее, похоже атласное; у колен, кажется, какая-то белая кружевная оборка, и на локтях тоже, и вроде бы еще вокруг талии, а на голове шляпа, точь-в-точь ведерко для угля, перевернутое вверх дном; эта шляпа огрубляла ее и без того грубый лоб.

Туфли у нее были на высоких каблуках; она начинала полнеть. С полнотой боролась, но безуспешно. И чего-то она боялась, и сила Святого Духа не спасала ее от этих страхов. Вошла она, неуверенно улыбаясь, не зная, чему или кому предназначить свою улыбку, и чувствуя себя, так сказать, где-то посередке между бдительным оком Святого Духа и несколько неясными воспоминаниями об уроках, преподнесенных зеркалом. И то, как она вошла и как протянула руку, и что-то в ее улыбке, которая молила о снисхождении, хотя сама она была не способна даровать его, поразило меня. Такой я ее раньше не видела. И Фонни когда-то был у нее во чреве. Она носила его.

Следом за миссис Хант вошли сестры – эти были совсем из другого теста. Эрнестина, встретившая их у двери, – такая радушная, такая «своя в доску» («Вас только и увидишь, когда созывается совещание в верхах. Куда это годится? Ну, входите же, входите!») – пропустила миссис Хант мимо себя прямо в орбиту Шерон, а Шерон, сама любезность, переправила ее, хоть и не сразу, к Джозефу, который сидел, обняв меня за талию. Поза отца и что-то в его улыбке испугали миссис Хант. Но мне уже стало ясно, что она всегда такая – испуганная.

Хотя сестры были сестрами Фонни, я никогда не думала о них как о его сестрах. Впрочем, нет, это неверно. Не будь они сестрами Фонни, я бы на них и внимания не обратила. Но именно потому, что они были сестрами Фонни и, как мне известно, не любили его, я их ненавидела. Они же ко мне ненависти не испытывали. И вообще ни к кому не относились с ненавистью, в чем была их беда. Входя в нашу гостиную, они улыбались только им видимым толпам страждущих обожателей, и старшая, Адриенна, которой было двадцать семь лет, и Шейла, которой было двадцать четыре года, приложили все усилия к тому, чтобы поздороваться со мной, замухрышкой, чрезвычайно мило, как их учили миссионеры. А видели они, собственно, только большую черную руку моего отца, обнимавшую их за талию, – папа-то, конечно, обнимал меня, а им почему-то показалось, будто он их обнимает. Обе сестры еще не решили, чем возмущаться – ее ли цветом, или положением, или формой, но уж хватка-то его руки, безусловно, казалась им возмутительной. Адриенна была одета не по возрасту моложаво, Шейла – не по возрасту старомодно. За ними вошел Фрэнк, и мой отец чуть ослабил свое объятие. Перестукивая каблуками, переговариваясь, мы вошли в гостиную.

Вид у мистера Ханта был усталый, на лице все та же милая улыбка. Он сел на диван рядом с Адриенной и сказал:

– Значит, ты видела сегодня моего лобастого сынка?

– Да. Он чувствует себя хорошо. Шлет всем привет.

– Не очень его там прижимают? Я потому об этом спрашиваю, что тебе он может сказать такое, чего мне не скажет.

– У влюбленных вечные тайны, – сказала Адриенна, положила ногу на ногу и улыбнулась.

Я не собиралась схватываться с Адриенной, во всяком случае с места в карьер. Мистер Хант тоже не обратил внимания на ее слова, он смотрел на меня.

Я сказала:

– Ему там тошно, это сразу заметно. А как же иначе? Но он сильный. Он много читает, он занимается. – Я посмотрела на Адриенну. – Ничего, о нем не беспокойтесь. Но его надо вызволить оттуда.

Фрэнк хотел сказать что-то, но Шейла опередила отца:

– Читал бы и занимался бы вовремя, тогда не попал бы туда.

Я только открыла рот, но Джозеф быстро заговорил:

– Ты пиво привез? А то у меня есть джин, а еще виски и коньяк. – Он усмехнулся. – Больше ни на что не рассчитывай. – Потом повернулся к миссис Хант. – Надеюсь, дамы не станут возражать?

Миссис Хант улыбнулась.

– Возражать? Фрэнка наши возражения мало трогают. Он как хочет, так и поступает. А о других подумать – ему это и в голову не придет.

– Миссис Хант, – сказала Шерон. – Чем вас угостить, милочка? Могу предложить вам чай или кофе. У нас есть и мороженое… и кока-кола.

– …И лимонад, – сказала Эрнестина. – Хотите, угощу вас мороженым с содовой? Пойдем, Шейла, поможешь мне. Сиди, мама. Без тебя справимся.

Она утащила Шейлу на кухню.

Мама подсела к миссис Хант.

– Господи, господи! – сказала она. – Как время-то летит! Ведь с тех пор, как нагрянула эта беда, мы и не виделись.

– Ах, не говорите! Я, того и гляди, слягу. Бегаю по Бронксу из конца в конец, все ищу, к чьему надежному юридическому совету прислушаться. Обращалась к людям, с которыми работала… один из них член городского совета, он буквально всех знает и может нажать кое-где… к нему, знаете ли, все обязаны прислушиваться. Но это съедает все мое время, а доктор говорит, что я должна беречь себя, что нельзя давать сердцу такую непосильную нагрузку. Он говорит: «Миссис Хант, помните, что, как ни нужна вашему сыну свобода, без матери ему тоже не обойтись». Но, знаете, мне это всё ни к чему. О себе я не беспокоюсь. Господь помогает мне не пасть духом. Я молюсь, молюсь и молюсь, чтобы Господь отверз глаза его. Денно и нощно только об этом. Но вдруг осеняет меня мысль: а может, Господь именно таким путем заставит моего сына задуматься о своих грехах и вручить душу свою Иисусу.

– Может, вы и правы, – сказала Шерон. – Неисповедимы пути Господни.

– Да, да! – сказала миссис Хант. – Он, возможно, и вас подвергнет испытанию. Господь не оставляет детей своих.

– А как вам показался адвокат, – спросила Шерон, – мистер Хэйуорд, которого подыскала Эрнестина?

– Я с ним еще не виделась. Времени нет к нему съездить. Но Фрэнк его видел.

– А как вы считаете, Фрэнк? – спросила Шерон.

Фрэнк пожал плечами.

– Он белый, выучился на юриста, есть у него эти степени. Не мне вам говорить, что этим хреновым степеням грош цена.

– Фрэнк, ты разговариваешь с женщиной, – сказала миссис Хант.

– Вижу. Надо же вносить приятное разнообразие в жизнь… Так я говорю, что все это ни хрена не стоит и мы еще, может, расстанемся с ним. С другой стороны, для белого он вроде ничего. Сейчас не очень задается, потому что брюхо пустое, а набьет его, тогда посмотрим, как он себя поведет. Слушай, друг, – сказал он Джозефу, – как ты думаешь, нужно мне, чтобы жизнь моего сына оказалась в руках этих холощеных кобелей? Ей-богу, лучше живьем сгореть. Это мой единственный сын. Слышишь? Мой единственный сын. Но мы все в руках белых, хотя я знаю и черных молодчиков, с которыми держи ухо востро.

– Но я тебе сто раз говорила, сто раз! – воскликнула миссис Хант. – Такая нетерпимость опасна! Ты исполнен ненависти! Если ненавидеть людей, они ненавистью тебе и воздадут. Как услышу от тебя такие слова, так у меня сердце разрывается и я дрожу за сына, который сидит в темнице, откуда только любовь к Господу и может его вывести… Фрэнк, если ты любишь Фонни, забудь про ненависть, забудь! Она падет на голову твоего сына и убьет его!

– Фрэнк ведь не призывает всех ненавидеть, миссис Хант, – сказала Шерон. – Он только говорит правду о нашей жизни в нашей стране, и понятно, почему это его так огорчает.

– Я полагаюсь на Господа, – сказала миссис Хант. – Я знаю, что он печется обо мне.

– А я не знаю, чего Господь Бог ждет от человека, когда у его сына случилась беда. Твой бог распял своего сына и, наверно, был рад, что отделался от него, но я не такой. Думаешь, я пойду на улицу и брошусь целоваться с первым попавшимся мне белым полисменом? Так вот нет! Но в тот день, когда мой сын выйдет на свободу из этой поганой преисподней, я, мать вашу за ногу, буду исполнен любви. Я опять возьму моего сына обеими руками за голову и, так вашу мать, с любовью посмотрю ему в глаза. Да, в тот день сердце мое переполнит любовь. – Он встал с дивана и подошел к своей жене. – А если так не будет, тогда запомни: проломлю я кому-нибудь голову. И если услышу от тебя еще хоть слово про этого Иисуса, с которым ты уже столько лет путаешься, тогда тебе первой голову проломлю. Путаешься с этим еврейским ублюдком, вместо того чтобы о сыне думать.

Миссис Хант схватилась руками за голову, а Фрэнк медленно прошел через всю комнату и сел на прежнее место. Адриенна не сводила с него глаз и начала было говорить, но осеклась. Я сидела на скамеечке рядом с отцом. Адриенна наконец сказала:

– Мистер Риверс, вы, собственно, с какой целью созвали это совещание? Не затем же, чтобы мы слушали, как наш отец оскорбляет нашу мать?

– А что тут такого? – сказала я. – Вечер субботний. Со скуки чего только не придумаешь! Может, мы затем вас и пригласили, чтобы поразвлечься!

– Что ты злюка, это я знаю, – сказала Адриенна. – Но вот такой дурой я тебя не считала.

– Я и двух разочков тебя не видела с тех пор, как твой брат попал в тюрьму, – сказала я. – А в тюрьме и вовсе тебя не видела. Фонни мне говорил, что ты только раз и приходила и торопилась поскорее убежать. А уж на работе, наверно, ни слова об этом не сказала. Ведь не сказала? Ни слова этим бывшим воякам за программу борьбы с бедностью, этим подлецам, чистоплюям, подхалимам, с которыми ты водишься. Ведь не сказала? А тут, видите ли, она сидит на диване и воображает себя красивее Элизабет Тейлор и сокрушается, что заждался ее где-то какой-то чурбан, а ей торчи здесь и слушай, что говорят о ее брате.

Миссис Хант уставилась на меня ужасными глазами. Холодная, горькая улыбка играла на губах Фрэнка; он сидел, глядя себе под ноги. Адриенна смотрела на меня откуда-то издалека, проставляя очередную, еще более чудовищную отметину против имени своего брата, и, наконец, сделала то, что, видно, ей давно хотелось сделать, – закурила. Потом стала бережно, изящно выпускать дым изо рта, явно решив, что больше никогда, ни по какому поводу не позволит заманить себя в общество людей, которые неизмеримо ниже ее по своему уровню.

Из кухни вышли Эрнестина и Шейла: Шейла – испуганная, Эрнестина – мрачно торжествующая. Эрнестина подала миссис Хант мороженое, поставила Адриенне кока-колу, Джозефу – пиво, Фрэнку – джин с фруктовой водой, Шейле – кока-колу, Шерон – джин с фруктовой водой, мне – коньяку, а себе – виски со льдом.

– Ну, поехали, – весело сказала она и села, остальные тоже сели.

Наступила тишина – тишина очень странная, и все уставились на меня. Я чувствовала на себе взгляд миссис Хант, еще более злобный, более испуганный, чем раньше. Она наклонилась всем телом вперед, крепко сжав в руке ложечку, опущенную в мороженое. Шейла сидела потрясенная. Адриенна скривила губы в презрительной усмешке и, тоже подавшись вперед, хотела сказать что-то, но рука Фрэнка, враждебная, угрожающая, поднялась вверх и остановила ее. Она откинулась назад. Фрэнк подался вперед.

Моя весть в конце концов предназначалась ему. И, глядя на него, я сказала:

– Это совещание в верхах созвала я. По моей просьбе папа пригласил вас всех к нам, чтобы я могла сказать вам то, что сказала сегодня Фонни. Фонни скоро будет отцом. Мы ждем ребенка.

Глаза Фрэнка оставили меня и впились в лицо моего отца. И они оба ушли от нас, а мы сидели в полном молчании, кто на стульях, кто на диване, – ушли оба, и странным казался их проход по комнате. Лицо у Фрэнка было библейски грозное. Он словно не оставлял вокруг себя камня на камне, его взгляд силился проникнуть за горизонты, которые до сих пор и не мерещились ему. Когда он вернулся, все так же в сопровождении моего отца, выражение лица у него было умиротворенное.

– Мы с тобой сейчас пойдем и напьемся, – сказал он Джозефу. Потом улыбнулся широкой улыбкой – ну просто копия Фонни – и сказал: – Я рад, Тиш. Я очень, очень рад.

– А кто, – спросила миссис Хант, – кто будет растить этого ребенка?

– Его отец и его мать, – сказала я.

Миссис Хант уставилась на меня.

– Да уж во всяком случае, – сказал Фрэнк, – не дух святой.

Миссис Хант обратила взгляд свой к Фрэнку, потом поднялась и пошла на меня; она шла очень медленно и, казалось, сдерживала дыхание.

– Ты, верно, именуешь свою похотливость любовью? – сказала миссис Хант. – Но, по-моему, это называется по-другому. Я так и знала, что ты принесешь гибель моему сыну. Знала! В тебе сидит нечистая сила! Господь поведал мне это несколько лет назад. По воле Святого Духа твой ребенок зачахнет у тебя во чреве. Но сыну моему простится. Его спасут мои молитвы.

Она была нелепа и величественна; она вещала. Но Фрэнк захохотал, подошел к ней и ударом от себя, наотмашь, сбил ее с ног. И вот она лежит на полу, шляпа у нее съехала на затылок, платье задралось выше колен, а над ней стоит Фрэнк. Она не издала ни звука, он – тоже.

– У нее же сердце! – пролепетала Шерон, и Фрэнк снова хохотнул. Он сказал:

– А вы пощупайте, оно, наверно, все еще колотится. Только разве это сердце! – Он повернулся к моему отцу. – Джо, пусть ею женщины займутся, а мы с тобой пойдем. – И тогда мой отец заколебался: – Пойдем, Джо, пойдем. Ну, прошу тебя!

– Иди с ним, – сказала Шерон. – Ступай.

Шейла стала на колени возле матери. Адриенна ткнула сигарету в пепельницу и поднялась со стула. Эрнестина вышла из ванной комнаты со спиртом и опустилась рядом с Шейлой. Она смочила спиртом ватку и стала тереть миссис Хант виски и лоб, осторожно сняв с нее шляпу и сунув ее Шейле.

– Ступай, Джо, – сказала Шерон. – Мы без тебя обойдемся.

Мужчины ушли, дверь за ними захлопнулась, и теперь в комнате остались шестеро женщин, которым надо было, хоть и недолго, как-то общаться друг с другом. Миссис Хант медленно поднялась с пола, подошла к креслу и села в него. Но прежде чем она успела слово вымолвить, заговорила я:

– Вы сказали мне страшную вещь. Страшнее этого я никогда в жизни ничего не слыхала.

– Как отец мог! – сказала Адриенна. – У нее на самом деле слабое сердце.

– У нее с головой слабо, – сказала Шерон. И обернувшись к миссис Хант: – Святой Дух размягчил тебе мозги, деточка. Ты что, забыла, кого проклинаешь? Ведь это внук твоего мужа. Но он и мой внук. Я знаю, есть такие мужчины и такие женщины, которые вырезали бы у тебя из груди твое слабое сердечко и с радостью поплатились бы за это адскими муками. Что тебе дать – чаю или еще чего? Тебя надо бы коньяком отпаивать, да где тебе, святоше!

– Вы не имеете права издеваться над верой моей матери, – сказала Шейла.

– Брось ханжить! – сказала Эрнестина. – Ведь тебе так стыдно, что у вас мать из трясунов, что ты не знаешь, куда деваться. Но ты над ней не издеваешься. Ты говоришь: «Это все потому, что у нее душа», чтобы люди не побоялись заразиться от нее, а про тебя подумали: «Ах, какая у нее светлая голова, какая она умница, эта девушка!» Да мне смотреть на тебя тошно!

– Это мне на тебя тошно смотреть! – сказала Адриенна. – Может, моя мать не так выразилась, но ведь она очень огорчена. А душа у нее в самом деле есть. А вы, вонючие ниггеры, вы-то чем можете похвастаться? Моя мать только и спросила… – Она подняла руку, чтобы Эрнестина не перебила ее. – Моя мать спросила: «А кто воспитает этого ребенка?» И в самом деле – кто? Тиш – необразованная, бесприданница, а Фонни никчемный, всегда был никчемным. Ты сама это знаешь. Ну? Так кто же возьмет на себя заботу об этом ребенке?

– Я возьму, – сказала я. – А ты, желтая сука холощеная, ты у меня поговори еще, дождешься, что я и о тебе позабочусь.

Она, дура, уперла руки в боки, но Эрнестина стала между нами и сказала нежным голоском:

– Адриенна! Деточка! Послушай меня, милашка. А, золотце? А, киска? – Она легонько коснулась ладонью щеки Адриенны. Адриенна вздрогнула, но не двинулась с места. Эрнестина не отняла руки и легонько поиграла пальцами по ее щеке. – Ах ты киска! Я как увидела тебя в первый раз, красавица, так и прельстилась твоим кадыком. Он мне по ночам снится. Знаешь, как бывает, когда прельстишься чем-нибудь? Хоть ты, наверно, никем и ничем по-настоящему не прельщалась. Ведь правда? Не видала, как он у тебя ходит, твой кадык? Ведь правда? А я видела. И сейчас вижу. До чего же это восхитительно! Не могу решить, радость моя, что мне хочется больше – вырвать его у тебя из глотки когтями или зубами… о-о-о!.. или выковырять, точно косточку из персика! До чего же он хорош! Усекла, киска, с кем имеешь дело? Так вот, только тронь мою сестру, я мигом соображу, как мне действовать. Ну?.. – Она отошла от Адриенны. – Тронь. Ну-ка, тронь, милочка! Сними оковы с моего сердца, освободи меня.

– Чувствовала я, что не надо было приходить, – сказала Шейла. – Чувствовала!

Эрнестина перевела взгляд на Шейлу и смотрела на нее в упор, пока та не подняла глаз. Тогда Эрнестина засмеялась и сказала:

– Боже мой, господи! До чего же у меня грязное воображение! Вот не думала, Шейла, что ты способна на такие мысли!

И тут неподдельная ненависть будто выдула весь воздух из комнаты. Произошло нечто непостижимое, не имевшее никакого отношения к тому, что происходило между нами. Мне вдруг стало жаль обеих сестер, но Эрнестина их не пожалела. Она стояла все на том же месте, одной рукой подперевшись, другую свободно опустив вдоль тела, бегали из стороны в сторону только ее глаза. Она была в серых брюках и в старой кофточке, ненакрашенная, волосы растрепанные. Она улыбалась. У Шейлы был такой вид, точно она ни дух перевести, ни стоять на месте не может, точно ее тянет кинуться к матери, которая так и осталась сидеть в кресле. Адриенна – широкобедрая, в белой кофточке, в коротком облегающем жакете и на низких каблуках. Волосы у нее были расчесаны на прямой пробор и на затылке стянуты белой ленточкой. Она уже не подпирала бока руками. Кожа у нее, густо-желтого оттенка, потемнела, пошла пятнами. Лоб был точно смазан маслом. Глаза тоже потемнели, и сухая кожа отторгла косметику. Теперь стало ясно, что Адриенна не так уж хороша собой, что ее лицо и тело огрубеют и расплывутся с годами.

– Пойдем, – сказала она Шейле. – Пойдем отсюда, от этих сквернословов, – и сказано это было даже с достоинством.

Они обе подошли к матери, которая, как мне вдруг стало ясно, свидетельствовала и охраняла их чистоту.

И миссис Хант встала – странно спокойная.

– Я уверена, – сказала она, – что вы довольны тем, как воспитали своих дочерей, миссис Риверс.

Шерон тоже казалась спокойной, но было в ее спокойствии что-то вроде удивления и растерянности. Она посмотрела на миссис Хант и ничего не ответила ей. А миссис Хант добавила:

– Ручаюсь вам, мои девочки не подкинут мне ублюдка на прокорм.

– Но этот ребенок, который родится, – сказала Шерон, помолчав, – он же ваш внук. Я вас не понимаю. Он же ваш внук. Не все ли равно, каким он придет к нам? Ведь ребенок здесь ни при чем, и мы тоже ни при чем.

– Этот ребенок… – сказала миссис Хант и посмотрела на меня, потом пошла к выходу, провожаемая взглядом Шерон. – Этот ребенок…

Я дала ей дойти до двери. Моя мать как во сне двинулась за ней отпереть замки. Но я опередила ее. Я приперла дверь спиной. Адриенна и Шейла стояли позади своей матери.

Шерон и Эрнестина не двинулись с места.

– Этот ребенок, – сказала я, – у меня в животе. А теперь поднимите колено и выбейте его оттуда – коленом или вот этими туфлями на высоких каблуках. Вам этот ребенок не нужен? Ну, так убейте его сейчас. Убейте, если посмеете. – Я посмотрела ей в глаза. – Он будет не первый, кого вы пытались убить. – Я тронула ее шляпу, похожую на перевернутое ведерко для угля, и посмотрела на Адриенну и Шейлу. – Вот с этими двумя, с вашими первыми, у вас получилось. – Тут я отворила дверь, но с места не двинулась. – Ну что ж! Попробуйте еще раз, с Фонни. Если посмеете.

– Может, вы разрешите, – сказала Адриенна ледяным, как ей, видно, самой чудилось, тоном, – нам уйти?

– Тиш, – сказала Шерон, но и она не двинулась с места.

Эрнестина метнулась к выходу, оттолкнула меня от двери к Шерон.

– Прошу, – сказала она, подошла к лифту и нажала кнопку. Ярость немного скатила с нее. Когда лифт подъехал и дверцы раздвинулись, она, пропуская их в кабину, но придерживая дверцу плечом, сказала им:

– Не волнуйтесь. Мы ребенку про вас никогда не скажем. Ведь ему не втолкуешь, какие бывают бесстыжие люди. – И совсем другим тоном, таким, какого я никогда у нее не слышала, сказала миссис Хант: – Да будет благословен следующий плод чрева твоего. Надеюсь, он окажется раком матки. Вот так! – Потом обратилась к сестрам: – Если вы когда-нибудь подойдете близко к нашему дому, я вас убью! Этот ребенок не ваш, как вы только что сами изволили выразиться. Если я услышу когда-нибудь, что вы осмелились пересечь детскую площадку и посмотрели на этого ребенка, то вам ни до какого рака не дожить! Да-с! Я не такая, как моя сестра. Помните это. Моя сестра, она хорошая. Мой отец и моя мать тоже хорошие. А я – нет. Хотите знать, почему Адриенну до сих пор никто не употребил? Сказать вам? И про Шейлу тоже скажу. Расскажу, чем она занимается со своими молодчиками в машинах и в киношках. Ну как, хотите послушать? – Шейла заплакала, а миссис Хант протянула руку, чтобы отстранить Эрнестину и нажать кнопку лифта. Эрнестина еще сильнее приперла дверцу плечом и заговорила уже совсем другим тоном: – Ты прокляла ребенка во чреве моей сестры. Так не попадайся мне на глаза, дохлятина, полубелая невеста Христова. – Она плюнула миссис Хант в лицо и отпустила дверцу. И крикнула вниз, в шахту: – Это ты свою плоть и кровь прокляла, гнилая, грязная сука холощеная! Вот так и передай Святому Духу от моего имени, а если его это не устроит, скажи ему, что он педик, что я такого и близко к себе не подпущу.

Она вернулась к нам вся в слезах, подошла к столу, налила себе коньяку в рюмку и закурила сигарету. Ее била дрожь.

За все это время Шерон не вымолвила ни слова. Эрнестина передала меня ей. Но Шерон даже не подошла ко мне. Она сделала нечто несравненно большее, а именно влила все свои силы в то, чтобы помочь мне совладать с собой и прийти в себя.

– Ну что ж, – сказала Шерон. – Мужчины когда еще вернутся, а Тиш надо отдохнуть. Так что давайте пойдем спать.

Но я знала, что они отсылают меня, чтобы посидеть вдвоем, наедине, без мужчин, без меня, без кого бы то ни было и смело взглянуть в глаза тому факту, что семья Фонни плюет на него и палец о палец не ударит, чтобы помочь ему. Теперь мы стали его семьей, единственной его семьей, и теперь все зависело от нас.

Я поплелась к себе в комнату, присела на кровать. Я так устала, что плакать не могла. Так устала, что ничего не чувствовала. Моя сестрица Эрнестина все взяла на себя, решительно все, потому что ей хотелось, чтобы ребенок благополучно одолел свой путь к нам и чтобы он был здоровенький, а значит, мне надо спать.

И вот я разделась и свернулась калачиком под одеялом. Легла лицом к Фонни, как всегда ложилась, когда мы с ним были вместе. Я приникла к нему, и он меня обнял. И он был так близок мне сейчас, что я и тут не могла заплакать. Мои слезы причинили бы ему слишком сильную боль. Он держал меня в объятиях, и я шептала его имя, глядя, как свет с улицы играет на потолке. Смутно до меня доносились голоса из кухни – мама и Сестрица прикидывались, будто они затеяли там игру в кункен[145].

В ту ночь на Бэнк-стрит Фонни снял мексиканскую шаль с тюфяка, который лежал у него на полу, и набросил ее мне на голову и на плечи, улыбнулся и отступил назад.

– Скажите, пожалуйста! – воскликнул он. – Есть все-таки роза в испанском Гарлеме! – Он снова улыбнулся. – На той неделе будет у тебя роза, воткнешь ее в волосы.

Потом перестал улыбаться, и в комнату и в мои уши влилась щемящая тишина. Будто ничего не осталось во всем мире – только мы с ним. Мне не было страшно. Это было глубже страха. Я не могла отвести глаз от Фонни. Я не могла пошевелиться. Это было глубже страха, но радостью еще не стало. Это было изумление.

Он сказал, не двигаясь с места:

– Мы с тобой уже взрослые. Да?

Я кивнула.

– И ты всегда была… моей? Или нет?

Я опять кивнула.

– И ты знаешь, – сказал он, все еще не двигаясь и приковывая меня взглядом, – что я всегда был твой. Правда?

– Я никогда об этом так не думала.

– А теперь подумай, Тиш.

– Я люблю тебя и больше ничего не знаю, – сказала я и заплакала. Шаль была очень тяжелая, мне стало жарко под ней, хотелось ее скинуть, но скинуть я не смогла.

Потом он изменился в лице, подошел ко мне, снял с меня шаль и бросил ее в угол. Он обнял меня и стал сцеловывать мои слезы, потом стал целовать все мое лицо, и тогда мы оба поняли то, чего до сих пор не понимали.

– Я тоже тебя люблю, – сказал он. – Но вот стараюсь и не плачу по этому поводу. – Он засмеялся и меня рассмешил, потом снова стал целовать, но крепче, и уже не смеялся. – Я хочу, чтобы ты стала моей женой, – сказал он. У меня, наверно, был удивленный вид, потому что он сказал: – Да, это правда. Я твой, и ты моя. Вот так, детка. Но сначала послушай, что я тебе скажу.

Он взял меня за руку и подвел к своему рабочему столу.

– Вот тут моя жизнь, – сказал он. – Вся как есть. – Он взял со стола деревянную плашку величиной с два кулака. В ней угадывались очертания носа и впадины глаз – остальное было просто дышащий кусок дерева. – Со временем из этого, может, что-нибудь и получится, – сказал Фонни и бережно положил плашку на место. – Но, по-моему, я ее уже запорол. – Потом взял другой кусок дерева, величиной с мужское бедро. В нем был спрятан женский торс.

– Я о ней ничего пока не знаю, какая она, – сказал он и так же бережно опустил деревяшку на место. Хотя его рука лежала у меня на плече и я чувствовала его близость, он был где-то далеко-далеко. Он улыбнулся мне своей легкой улыбкой. – Так вот слушай. Я не из тех, кто станет мучить тебя, гоняясь за всякими бабенками и прочим дерьмом. Травку я иногда покуриваю, но шприцем ни разу не баловался, и вообще я правильный. Но…

Он замолчал, и взгляд у него стал очень спокойный, очень суровый, такую суровость я раньше за ним вроде и не замечала. И в сердцевине этой суровости жила его любовь, она неслась, как стремительный поток, или пылала, как огонь, не подчиняясь разуму, не слушая никаких доводов, не смиряясь ни перед чем, что может преподнести жизнь. Я принадлежала ему, он принадлежал мне, – и я вдруг поняла, что, восстав против этого предопределения, я буду существом самым несчастным, а может, и умру.

– Но… – продолжал он и отступил от меня. Его большие руки старались вылепить что-то из воздуха. – Я живу рядом с камнем и работой и подыскиваю себе какую-нибудь мансарду, где можно будет работать по-настоящему. Так вот о чем я толкую, Тиш. Я не много могу предложить. Денег у меня нет, работаю я, где придется, ради куска хлеба, потому что не гонюсь за их дерьмовым благополучием, а это значит, что тебе тоже придется работать, а когда ты будешь приходить домой, я, вернее всего, только хмыкну и буду возиться со своими стамесками и прочей дрянью, и тебе, может, взбредет в голову, будто я и не замечаю, здесь ты или нет. Но ты не смей так думать! Слышишь? Ты все время со мной, все время! Без тебя я, может, ничего бы не сделал, детка, и стоит только мне выпустить стамеску из рук, как я снова буду с тобой. Всегда с тобой. Ты нужна мне. Я тебя люблю. – Он улыбнулся. – Ну как, Тиш, согласна ты на такое?

– Конечно, согласна, – сказала я. Мне хотелось сказать больше, но у меня перехватило горло.

Он взял меня за руку и подвел к тюфяку, который лежал у него на полу. Он сел рядом со мной и притянул меня к себе, так что мое лицо очутилось как раз под его лицом, а голова легла ему на колени. Я почувствовала: ему страшно. Он стал целовать мое лицо и шею и обнажил мою грудь, и его язык и зубы коснулись ее, его руки трогали все мое тело. Я понимала и в то же время не понимала, что он делает. Его руки держали меня, он позвал: «Тиш, Тиш!» – и его голос был неотличим от грома, стоявшего у меня в ушах. Руки держали меня. Все во мне менялось. Я могла только льнуть к нему. Не сразу, совсем не сразу я поняла, что тоже целую его, что все во мне надламывается, все меняется, все кружится и стремится к нему. Если б не его руки, я бы упала куда-то вниз, навзничь – туда, где смерть. Жизнь владела мною. Моя жизнь заявляла на меня свои права. Я словно впервые слышала, чувствовала, как он дышит, но его дыхание рождалось как бы во мне. Он снял с меня все, он покрыл мое тело поцелуями, потом набросил на меня шаль и вышел.

Шаль кусалась, мне стало и холодно, и жарко. Я знала, что он ушел в ванную комнату. Слышала, как он дернул цепочку. Вернулся он совсем голый. Забрался под шаль рядом со мной и прильнул ко мне всем своим длинным телом.

Он взял мое лицо в свои ладони, подержал его и поцеловал меня.

– Ты только не бойся, – прошептал он. – Не бойся. Ты только помни, что я твой. Помни, я ни за что в жизни не причиню тебе боли. Ты привыкнешь ко мне. У нас столько еще времени впереди.

Был третий час ночи; он прочел мои мысли.

– Твои папа с мамой знают, что ты со мной, – сказал он. – И знают, что ничего плохого с тобой не случится. Не бойся, – снова сказал он. – Держись за меня.

Мучаясь, я держалась за него обеими руками, больше мне не за что было держаться, я держалась за его курчавые волосы. Я не могла бы сказать, чьи это стоны – его или мои. У меня чуть не вырвался крик, и я заплакала. Настало что-то новое, никогда не изведанное. Его язык, его зубы были у меня на груди. Мне хотелось сбросить с себя эту тяжесть, но я прижимала его к себе все сильнее. Я вскрикнула и заплакала сильнее, уткнувшись ему в плечо. Но он заглушил мой крик, прижавшись губами к моим губам. Его дыхание было у меня в ноздрях. И вот какой-то голос запел во мне, и его тело стало священным для меня – его ягодицы, тяжесть его груди. Сама не знаю, чего мне больше хотелось – смеяться или плакать. Я повторяла его имя. Я прижимала его к себе все ближе и ближе. Он целовал и целовал меня. Мы едва дышали, и, если бы дыхание не вернулось к нам, мы оба умерли бы.

А потом мы долго лежали не двигаясь, прижавшись друг к другу.

– Мне хорошо здесь с тобой.

– Мне тоже. – Потом: – А тебе хорошо, Тиш, когда мы… – спросил будто маленький мальчишка, – когда мы близко… тебе хорошо?

Я улыбнулась.

– Брось, Фонни! Ты просто хочешь, чтобы я сказала это вслух.

– Правильно. Ну?..

– Что ну?

– Почему же ты не скажешь? – И он поцеловал меня.

Я сказала:

– По мне будто грузовик проехал. Но прекраснее этого у меня ничего не было.

– У меня тоже, – сказал он. И сказал с удивлением, будто о ком-то другом: – Меня, пожалуй, никто еще так не любил, как ты.

– А у тебя было много женщин?

– Да нет, не много. И вообще ни одной, о ком бы тебе следовало беспокоиться.

– Я знаю какую-нибудь?

Он засмеялся.

– Ты что хочешь? Чтобы я повел тебя по улице и показывал на каждую пальцем? Сама понимаешь, это было бы нехорошо, а теперь, когда я узнал тебя чуть поближе, пожалуй, и небезопасно. – Он прижался ко мне и тронул ладонью мою грудь. – Ты настоящая тигрица. Даже если бы у меня было время бегать за разными пташками, то сил бы на это не хватило. Придется мне витамины принимать.

– Замолчи, пожалуйста! Слушать тебя противно.

– Почему противно? Я только о своем здоровье пекусь. Тебя разве не интересует мое здоровье? А они, кстати, в шоколадной оболочке… Я про витамины.

– Ты с ума сошел!

– Правильно, – весело признался он. – Из-за тебя я и схожу с ума.

Тело Фонни было для меня чем-то загадочным – тело возлюбленного всегда для тебя загадочно, как бы хорошо ты его ни знала. Оно точно изменчивая обертка, за которой прячется самая большая загадка твоей жизни. Я смотрела на его широкую грудь, на плоский живот, на пупок. Я коснулась его стройного тела и поцеловала его в грудь. Взяв одной рукой мою руку, другую положив мне на плечо, он привлек меня к себе. Потом сказал:

– Надо идти. Я провожу тебя. Надо добраться домой до рассвета.

Была половина пятого.

– Да, надо, – сказала я, мы встали и пошли под душ.

Я вымыла его, он – меня, мы смеялись как дети, и он сказал, что, если я не перестану трогать его, тогда нам никогда не попасть в Гарлем, и мой папа рассвирепеет, и вообще ему надо о многом поговорить с моим папой не откладывая, сегодня же.

Фонни привез меня домой в семь часов утра. В почти пустом вагоне метро мы стояли обнявшись. Было воскресное утро. Мы шли по нашим улицам, держась за руки. Те, кто обычно спешит в церковь, не успели еще встать, а тем, кто еще не ложился, не было никакого дела до нас – ни до нас и ни до кого на свете.

Мы подошли к нашему крыльцу. Я думала, что Фонни не поднимется со мной, и повернулась поцеловать его на прощанье, но он взял меня за руку и сказал:

– Пойдем.

И мы поднялись вверх по лестнице. Фонни постучал в дверь.

Открыла нам Эрнестина в старом зеленом халате, с завязанными на затылке волосами. Вид ее не обещал ничего доброго. Она перевела взгляд с меня на Фонни, потом опять на меня. И улыбнулась наперекор самой себе.

– Вовремя пришли, как раз к кофейку, – сказала она и шагнула от двери, пропуская нас.

– Мы… – начала я, но Фонни сказал:

– Здравствуйте, мисс Риверс. – Что-то в его голосе заставило Эрнестину пристально посмотреть на него, и она окончательно проснулась. – Вы простите, что мы так опоздали. Можно мне поговорить с мистером Риверсом? Это очень важно.

Он все еще держал меня за руку.

– Чтобы увидеться с ним, – сказала Эрнестина, – не мешало бы сначала войти в дом.

– Мы… – опять начала я, еще сама не зная, как объяснить свое отсутствие.

– Хотим пожениться, – сказал Фонни.

– Тогда вам в самый раз выпить кофе, – сказала Эрнестина и затворила за нами дверь.

На кухню вошла Шерон, она выглядела куда собраннее, чем Эрнестина, то есть была в брюках, в свитере, волосы заплетены в косу и закручены на макушке.

– Где вы оба пропадали, – начала она, – до самого утра? Это что за новости! Тоже мне! Мы уж хотели в полицию звонить.

Но я видела, что ей полегчало, так как Фонни сидел у нас на кухне рядом со мной. Значит, происходит нечто очень важное, и она понимала это. Все было бы совсем по-другому, и ей пришлось бы гораздо труднее, если бы я вошла в дом одна.

– Вы меня извините, миссис Риверс, – сказал Фонни. – Это я виноват. Мы с Тиш не виделись несколько недель, надо было о многом поговорить. Мне надо было поговорить, и… – он повел рукой, – я ее задержал.

– Разговорами? – спросила Шерон.

Фонни чуть передернуло, но глаз он не опустил.

– Мы хотим пожениться, – сказал он. – Вот почему я и задержал ее допоздна. – Они смотрели друг на друга. – Я люблю Тиш, – сказал он. – Вот почему я так долго не приходил. Я… – Он бросил на меня мимолетный взгляд. – Я даже ходил к другим женщинам… чего я только ни вытворял, чтобы выкинуть это из головы. – Он снова взглянул на меня. И опустил глаза. – Но потом понял, что самого себя обманываю. Я никого не любил, кроме нее. И вдруг испугался: а что, если она уедет или появится кто-нибудь другой, кто уведет ее, и вот я вернулся. – Улыбка у него получилась вымученная. – Примчался что есть духу. И больше я никуда не хочу уходить. – Потом: – Вы же знаете, она всегда была моей девушкой. И я… я не такой уж плохой. Это вы тоже знаете. И вы… роднее вашей семьи у меня никого не было.

– Тогда, – проворчала Шерон, – я не понимаю, почему ты вдруг начал величать меня миссис Риверс. – Она обернулась ко мне. – Да-а! Я надеюсь, сударыня, вы не забыли, что вам всего восемнадцать лет?

– Такой довод, – сказала Эрнестина, – с автобусным билетом в придачу только до угла тебя и доведет, и никак не дальше. – Она разлила кофе по чашкам. – Вообще-то первой полагается выходить замуж старшей сестре. Хотя в нашем доме хорошего тона никогда не придерживались.

– Ты-то как к этому относишься? – спросила ее Шерон.

– Я? Да я рада-радешенька отделаться от этой вертихвостки. Я всегда на нее фыркала и, честное слово, не могу понять, что вы все в ней находите. – Она села за стол и широко улыбнулась. – Фонни, клади себе сахару. Тебе он очень понадобится, если ты свяжешься с моей прелестной, с моей прелестнейшей сестричкой.

Шерон подошла к двери и крикнула:

– Джо! Поди сюда! Молния шарахнула в дом бедняков! Правду говорю! Иди скорей!

Фонни взял меня за руку.

На кухню вышел Джозеф – в шлепанцах, в старых вельветовых штанах и в тенниске. Я начала понимать, что у нас никто не спал всю ночь. Первой Джозеф увидел меня. Больше он никого не видел. И поскольку он кипел от ярости и в то же время чувствовал облегчение, тон у него был весьма сдержанный:

– Недурно бы послушать, сударыня, как вы объясните свое возвращение домой в такой ранний час. Хочешь уйти из дома, так уходи. Слышала? А пока живешь в моем доме, изволь уважать его. Слышала?

Но тут он увидел Фонни. Фонни отпустил мою руку и встал.

Он сказал:

– Мистер Риверс, не браните ее. Это все моя вина, сэр. Это я задержал Тиш. Мне надо было поговорить с ней. Не браните ее, мистер Риверс. Не браните. Я просил ее выйти за меня замуж. Вот почему мы так задержались. Мы хотим пожениться. Затем я и пришел сюда. Вы ее отец. Вы ее любите. И я знаю, что вы знаете – должны знать, что я люблю ее. Я всю жизнь ее любил. Вы и это знаете. А если б не любил, то не стоял бы сейчас в вашем доме. Ведь правда? Простился бы с ней у крыльца и удрал бы восвояси. Вам, наверно, хочется меня поколотить. Но я люблю ее. Вот и все, что я могу сказать вам.

Джозеф не сводил с него глаз.

– Тебе сколько лет?

– Двадцать один, сэр.

– Решил, самая пора жениться?

– Не знаю, сэр. Но знать, что любишь, по-моему, самая пора.

– Ты так думаешь?

Фонни выпрямился.

– Не думаю, а знаю, сэр.

– Как же ты ее прокормишь?

– А вы как кормили?

Нам, женщинам, уже нельзя было принимать участие в разговоре, и мы знали это. Эрнестина налила Джозефу кофе и подвинула ему чашку.

– Ты где-нибудь работаешь?

– Днем я гружу машины мебелью, а по ночам занимаюсь скульптурой. Я скульптор. Мы знаем, что нам придется нелегко. Но я художник. И буду настоящим, может, даже большим художником.

И они снова замолчали, не сводя глаз друг с друга. Джозеф не глядя взял чашку и, не чувствуя вкуса кофе, отхлебнул из нее.

– Теперь давай поставим точки над «i». Ты просил мою дочку выйти за тебя замуж, и она ответила тебе…

– Да, – сказал Фонни.

– А сюда ты зачем пришел – сообщить мне об этом или попросить моего разрешения?

– За тем и за другим, сэр.

– Но у тебя нет никакого…

– Будущего, – сказал Фонни.

И они оба снова смерили друг друга взглядом.

Джозеф поставил чашку на стол. Фонни до своей не дотронулся.

– А как бы ты поступил на моем месте? – спросил Джозеф.

Я почувствовала, что Фонни задрожал. Он не мог иначе; его рука чуть коснулась моего плеча и тут же оторвалась от него.

– Я бы спросил свою дочь. Если она скажет вам, что не любит меня, я уйду и больше никогда не буду вас беспокоить.

Джозеф впился взглядом в Фонни – взгляд был долгий, и недоверие покорно уступало в нем место нежности и воспоминаниям о себе в молодости. У него был такой вид, точно он хотел сбить Фонни с ног, заключить его в свои объятия.

Потом Джозеф посмотрел на меня.

– Ты любишь его? Хочешь выйти за него замуж?

– Да. – Я не подозревала, что мой голос может прозвучать так непривычно. – Да. Да. – Потом я сказала: – Ты знаешь, я твоя дочь, вся в тебя, и я мамина дочь, вся в маму. Так что ты должен понимать: если я говорю нет, значит, нет, а если я говорю да, значит, да. Фонни пришел сюда, чтобы попросить твоего разрешения, и я люблю его за это. И очень хочу, чтобы ты такое разрешение дал, потому что я люблю и тебя. Но я не собираюсь стать твоей женой. Я буду женой Фонни.

Джозеф сел к столу.

– Когда?

– Когда монета будет, – сказал Фонни.

Джозеф сказал:

– Нам с тобой, сынок, лучше уйти в соседнюю комнату.

И они ушли. Мы сидели молча. Нам нечего было сказать друг другу. Одна только мама заговорила спустя минуту:

– Ты правда любишь его, Тиш? Правда?

– Мама, – сказала я, – почему ты меня об этом спрашиваешь?

– Она втайне надеялась, что ты выйдешь за губернатора Рокфеллера, вот почему, – сказала Эрнестина.

Мама устремила на нее долгий строгий взгляд, потом рассмеялась. Сама того не подозревая, без всякой задней мысли Эрнестина была близка к истине – не в буквальном смысле этого слова, но тем не менее близка, ибо с мечтой о благополучии трудно расстаться. Я сказала:

– Да нет, знаешь, этот трухлявый гриб слишком стар для меня.

Шерон снова засмеялась.

– А он себя совсем другим считает. Но какой бы ты ему показалась, этого я и знать не хочу. Так. Словом, с этим вопросом все. Ты выходишь за Фонни. Что ж, ладно. Как вспомню… – Она помолчала и будто стала уже не моей матерью, Шерон, а кем-то другим, но эта другая была именно моя мать, Шерон. – Как вспомню об этом, так у меня хорошо становится на душе. – Она откинулась на спинку стула, сложив руки на груди, глядя куда-то вдаль и думая, как ей быть дальше. – Да. Он настоящий мужчина.

– Он еще не мужчина, – сказала Сестрица. – Но станет мужчиной. Вот ты и сидишь тут и стараешься изо всех сил сдержать слезы. А почему? Потому, что твоя младшая дочь скоро станет женщиной.

– А, перестань! – сказала Шерон. – Хоть бы ты сама поскорее выскочила замуж, тогда я сама буду копаться в твоей душе.

– Да ты скучать по мне будешь, – нашлась Эрнестина. – Только вряд ли я когда-нибудь выйду замуж. Есть, мама, люди, которые выходят замуж, а есть, которые не выходят. – Она встала и прошлась по кухне, описав круг, и снова села за стол. Из соседней комнаты до нас доносились голоса Фонни и Джозефа, но о чем они там говорили, нам не было слышно, да мы и не старались прислушиваться. Мужчины есть мужчины, и, бывает, их следует оставить в покое. Ведь надо же соображать, что если двое мужчин заперлись в комнате, где им, может, не так уж и приятно сидеть, так это потому, что они несут ответственность за женщин, которые вот тут, за дверью.

– Да, я тебя понимаю, – сказала Шерон ровным голосом, не двигаясь с места.

– Все горе в том, – сказала Эрнестина, – что иной раз вдруг так захочется принадлежать кому-то.

– Но ведь это очень страшно, когда кому-то принадлежишь, – воскликнула я неожиданно для самой себя.

И пока у меня не вырвались такие слова, я, может быть, не сознавала, насколько это верно.

– Что так, что этак, один черт, – сказала Эрнестина и улыбнулась.

Джозеф и Фонни вышли из соседней комнаты.

– Вы оба посходили с ума, – сказал Джозеф. – Но что с вами поделаешь! – Он поглядывал на Фонни и улыбался – улыбался ласково, не в силах сдержать улыбки. Потом посмотрел на меня: – Хотя Фонни прав: того и гляди, появился бы кто-нибудь другой и увел тебя. Только я не думал, что все случится так скоро. Но Фонни верно говорит – вы всегда, с самого детства дружили. А теперь выросли… – Он взял Фонни и меня за руку и приподнял со стула. Он вложил мою руку в руку Фонни. – Берегите друг друга, – сказал он. – Вы еще убедитесь, что это не пустые слова.

На глазах у Фонни выступили слезы. Он поцеловал моего отца и, выпустив мою руку, шагнул к двери.

– Я пойду домой, – сказал он. – Расскажу все папе. – Лицо у него изменилось, он взглянул на меня и послал мне поцелуй сквозь разделявшее нас пространство. – Папа обрадуется. – Он отворил дверь и сказал Джозефу: – Мы будем здесь к шести часам. Ладно?

– Ладно, – сказал Джозеф, и улыбка осветила его лицо.

Фонни вышел на площадку. Дня через два, через три, во вторник или в среду, мы с ним отправились на поиски подходящей мансарды.

И нам пришлось здорово побегать.

В понедельник мистер Хэйуорд, как и обещал, был у себя в конторе. Я приехала туда в начале восьмого, со мной была мама.

Мистеру Хэйуорду, по-моему, лет тридцать семь. У него карие глаза, мягкий взгляд, редеющие каштановые волосы. Он длинный-предлинный и широкий в плечах. Человек он приятный, во всяком случае на вид, но мне с ним как-то не по себе. Не знаю, может, не он в этом виноват. Последнее время мне с любым не по себе, а уж с адвокатом и подавно.

Когда мы вошли, он встал, усадил маму в большое кресло, а меня в то, что поменьше, сам снова сел за свой письменный стол.

– Ну, как вы себя чувствуете, миссис Риверс? А вы, Тиш? Виделись с Фонни?

– Да. В шесть часов.

– Ну, как он?

Такой вопрос всегда казался мне нелепым. Как может себя чувствовать человек, который всеми силами стремится вырваться из тюрьмы? Но пришлось заставить себя взглянуть на вещи по-иному – понять, что такой вопрос тоже важен. Во-первых, с этим вопросом я живу; во-вторых, то, как Фонни себя чувствует, важно знать мистеру Хэйуорду и может облегчить ему ведение дела. Но мне было неприятно рассказывать мистеру Хэйуорду о Фонни. По-моему, он уже многое должен был сам о нем узнать. Но, может, я опять несправедлива к нему.

– Ну, скажем, так, мистер Хэйуорд: Фонни тошно там, но он держится и не падает духом.

– Когда мы его оттуда вызволим? – спросила мама.

Мистер Хэйуорд перевел взгляд с мамы на меня и улыбнулся, улыбка вышла болезненная, будто его только что в пах ударили. Он сказал:

– Вы же знаете, какое это сложное дело.

– Поэтому моя сестра и наняла именно вас, – сказала я.

– И вам начинает казаться, что она зря на меня положилась? – Он все еще улыбался и закурил сигару.

– Нет, – ответила я. – Я ничего такого не говорю.

Я бы не осмелилась такое сказать, во всяком случае пока, так как меня пугала мысль, что придется искать другого адвоката, который, может, будет еще хуже этого.

– Нам было хорошо с Фонни, – сказала мама. – Его очень не хватает в доме.

– Я вас понимаю, – сказал он, – и делаю все от меня зависящее, чтобы вернуть его вам как можно скорее. Но в чем самая большая трудность, вы сами знаете: ведь миссис Роджерс отказалась пересмотреть свои показания. А теперь она исчезла.

– Исчезла? – вскрикнула я. – Как так исчезла?

– Тиш, – сказал он, – мы живем в огромном городе, в огромной стране и, если уж на то пошло, так в огромном мире. И случается, люди исчезают. Не думаю, чтобы она уехала куда-нибудь далеко. У них средств не хватит на долгое путешествие. Но родные могли отправить ее в Пуэрто-Рико. Во всяком случае, чтобы произвести розыск, придется послать туда специального человека, а на это…

– На это нужны деньги, – сказала мама.

– Увы! – сказал мистер Хэйуорд. Он бросил на меня из-за своей сигары странный, настороженный и почему-то грустный взгляд.

Я было вскочила с места, но тут же опять села.

– Грязная тварь! – сказала я. – Вот грязная тварь!

– А деньги большие? – спросила мама.

– Я сделаю все, чтобы уменьшить расходы, – сказал мистер Хэйуорд с застенчивой, мальчишеской улыбкой. – Но специальный человек, он, к сожалению, специальный, и прекрасно это знает. Если нам повезет, мы обнаружим миссис Роджерс через несколько дней, через неделю. Если же нет… – Он пожал плечами. – Давайте лучше предположим, что нам повезет. – И снова улыбнулся.

– Пуэрто-Рико, – с трудом выговорила мама.

– Мы не уверены, что она именно туда и вернулась, – сказал мистер Хэйуорд. – Но это вполне возможно. Во всяком случае, несколько дней назад они с мужем выехали из квартиры на Орчард-стрит, а своего нового адреса не оставили. Связаться с другими родственниками – с тетками, с дядьями – не удалось, да они, как вы знаете, не очень-то шли нам навстречу до сих пор.

– Но разве это не бросает тень на ее показания? – спросила я. – Вдруг ни с того ни с сего исчезнуть! Она же главная свидетельница по делу.

– Да. Но она невежественная пуэрториканка, она сама не своя, у нее шок после изнасилования. Так что эту женщину можно понять. Вы догадываетесь, о чем я? – Он пристально посмотрел на меня, и голос у него изменился. – Миссис Роджерс не единственный свидетель. Вы забываете о показаниях полисмена Белла. Именно его опознание насильника считается достоверным. Белл клянется, что видел Фонни, когда тот убегал с места преступления. И я всегда считал – помните, мы с вами говорили об этом, – что именно с его слов миссис Роджерс и дает показания.

– Если Белл застал Фонни на месте преступления, зачем ему понадобилось тянуть время, а потом явиться к нам и взять Фонни из дому?

– Тиш, – сказала мама. – Тиш. – Потом: – Значит… дайте мне разобраться… Значит, полисмен Белл и учил ее, что говорить? Так?

– Да, – сказал мистер Хэйуорд.

Я обвела взглядом его контору. Мы были в центре города, около Бродвея, недалеко от церкви Святой Троицы. Стены конторы были обшиты темным деревом, полированным. Письменный стол – широкий, с двумя телефонами, то на одном, то на другом все время зажигался огонек. Хэйуорд не обращал на это внимания, он смотрел на меня. На стенах висели спортивные трофеи и дипломы и большая фотография Хэйуорда-старшего. На столе в рамках две фотографии: на одной – его улыбающаяся жена, на другой – двое маленьких сыновей. Все в этой конторе было мне чужое.

И все-таки я сидела здесь.

– Вы говорите, – сказала я, – что докопаться до правды в этом деле невозможно?

– Нет. Ничего такого я не говорил. – Он снова раскурил свою сигару. – На чьей стороне правда, не имеет ни малейшего значения. Важно одно – кто выиграет.

Вся контора наполнилась сигарным дымом.

– Я не хочу сказать, – размеренно, четко проговорил он, – что сомневаюсь в истинном положении вещей. Если б я не верил в то, что Фонни ни в чем не повинен, то не взялся бы за ваше дело. Этого полисмена я знаю – он расист и лжец, так я и сказал ему прямо в лицо, и можете повторить это от моего имени, когда и где вам угодно. И окружного прокурора, который ведет это дело, я тоже знаю – он еще хуже. Вот так. Вы с Фонни утверждаете, что находились в помещении на Бэнк-стрит вместе со старым приятелем Фонни Дэниелом Карти. Ваши показания, как вы сами понимаете, в счет не пойдут, а Дэниел Карти только что задержан окружной прокуратурой и лишен права на свидание. Мне не разрешили повидаться с ним. – Он встал и подошел к окну. – Это нарушение законности… Но у Дэниела, как вы знаете, уже был привод. Его явно хотят заставить, чтобы он изменил свои показания. И вот почему… утверждать этого я не могу, но готов пари держать, вот почему миссис Роджерс исчезла. – Он вернулся к столу и сел в кресло. – Такие-то, видите ли, дела. – Он взглянул на меня. – Я сделаю все, что от меня зависит, но предупреждаю: будет трудно.

– Когда вам нужны деньги? – спросила мама.

– К розыску я уже приступил, – сказал он. – А деньги будут нужны, как только вы их достанете. Буду осаждать канцелярию окружного прокурора, чтобы мне разрешили свидание с Дэниелом Карти, хотя они, конечно, нагородят уйму всяких рогаток на моем пути.

– Значит, – сказала мама, – нам надо выиграть время.

– Да, – сказал он.

Время – это слово гулко отдалось у меня в ушах, как колокольный звон. Для Фонни время тянется в тюрьме. Придет время, и через полгода у нас будет ребенок. Было такое время, когда мы с Фонни встретились, было время, когда мы влюбились, и вот теперь, вне времени, мы любим друг друга, но всецело зависим от того, что оно принесет нам.

Время идет. Фонни ходит из угла в угол по камере, волосы у него отросли, стали еще курчавее. Время идет, он трогает подбородок – эх, побриться бы. Время идет, он скребет под мышками – эх, если бы под душ. Время идет, он озирается по сторонам, зная, что его обманули, что время действует ему наперекор. Было время, когда он боялся жить. Теперь все по-другому – он боится смерти, подстерегающей его где-то во времени. Каждое утро он просыпается, видя Тиш закрытыми глазами, и каждую ночь засыпает, мучаясь ощущением ее близости. Теперь он живет в вонище, в криках, в тесноте и в ужасе людского скопища, и его бросили в эту преисподнюю в мгновение ока.

От времени не откупишься. Единственная монета, какую оно принимает, – это человеческая жизнь. Сидя на ручке кожаного кресла мистера Хэйуорда, я посмотрела в огромное окно вниз на Бродвей и заплакала.

– Тиш, – беспомощно проговорил Хэйуорд.

Мама подошла ко мне и обняла меня за плечи.

– Нам так нельзя, – сказала она. – Нам нельзя так.

Но я не могла остановиться. Мне казалось, что мы никогда не разыщем миссис Роджерс, что Белл ни за что не откажется от своих показаний, что Дэниела будут бить до тех пор, пока он не откажется от своих. И Фонни сгниет в тюрьме, Фонни умрет там, а я – я не могу жить без него.

– Тиш, – сказала мама. – Ты теперь женщина. Так будь настоящей женщиной. Положение у нас тяжелое. Но ты подумай как следует – ведь ничего нового тут нет! Вот как раз такой случай, когда сдаваться нельзя. Фонни надо вызволить из тюрьмы, как бы нам ни пришлось выкручиваться. Ты поняла, дочка? Нас всякая пакость давно мытарит. Так вот, стоит только подумать об этом хорошенько, так сразу заболеешь. А тебе нельзя сейчас болеть, ты сама это знаешь. Уж лучше пусть твоего Фонни государство убьет, чем тебе его убивать. Так что держись, дочка, держись. Мы вызволим Фонни.

Она отошла от меня. Я вытерла слезы, и мама повернулась к Хэйуорду.

– У вас есть адрес этой пуэрториканской девочки?

– Да. – Он написал его на листке бумаги и дал маме. – Мы пошлем туда кого-нибудь на этой неделе.

Мама сложила листок и сунула его к себе в сумочку.

– Как вы считаете, когда вам удастся повидать Дэниела?

– Хочу быть там завтра, – сказал он. – Но для этого придется горы свернуть.

– Ну что ж, – сказала мама. – Добивайтесь, чего бы это ни стоило.

Она вернулась ко мне.

– Мы соберемся дома, мистер Хэйуорд, и все вместе обдумаем, как нам быть. А Эрнестину я попрошу позвонить вам завтра утром. Ладно?

– Прекрасно! Передайте ей привет от меня. – Он положил сигару в пепельницу, подошел ко мне и одной рукой неловко обнял меня за плечи. – Дорогая моя Тиш, – сказал он. – Держитесь, прошу вас! Держитесь! Даю вам слово, мы дело выиграем и Фонни выйдет на свободу. Да, нам будет нелегко. Но не настолько все это непреодолимо, как вам кажется сегодня.

– Вот это вы ей и втолкуйте, – сказала мама.

– Когда я бываю на свидании с Фонни, первое, что он спрашивает, это о вас. И я всегда говорю: «Тиш держится молодцом». Но он смотрит на меня в упор, проверяет, не лгу ли я. А лгать я не мастак. Завтра мы увидимся. Что мне сказать ему?

Я ответила:

– Скажите, что я держусь.

– А может, вы улыбнетесь? В придачу к вашей весточке? Я все ему передам. Он будет рад.

Я улыбнулась, и он улыбнулся, и что-то подлинно человеческое впервые возникло между нами. Он снял руку с моего плеча и подошел к маме.

– Скажите Эрнестине, чтобы позвонила мне часов в десять. Если может, даже раньше. А то до шести меня не поймает.

– Скажу, скажу. И большое вам спасибо, мистер Хэйуорд.

– Знаете что? Не откинуть ли нам этого «мистера»?

– Ну что ж… Ладно, Хэйуорд. А меня зовите Шерон.

– С удовольствием. И я надеюсь, что дело нас сблизит и мы станем друзьями.

– Конечно, станем, – сказала мама. – Еще раз спасибо. Всего вам.

– До свидания. Не забывайте, о чем я вам говорил, Тиш.

– Нет, не забуду. Скажите Фонни, что я держусь.

– Вот таких я люблю. Вернее… – И в нем еще явственней почувствовалось что-то мальчишеское. – Вернее, Фонни таких любит. – Он улыбнулся, отворил нам дверь и сказал: – Всего вам хорошего.

И мы сказали:

– Всего вам хорошего.

В субботу днем Фонни шел по Седьмой авеню и столкнулся с Дэниелом. Они не виделись со школьной скамьи.

Время не пошло Дэниелу на пользу. Он был все такой же большой, черный, громогласный. К двадцати трем годам – Фонни немного младше его – он уже успел растерять своих сверстников. После восторженной встречи следом за минутной растерянностью они облапили друг друга и стали хохотать и лупить один другого по голове и по спине, снова совсем мальчишки, и, хотя Фонни не любил ходить по барам, зашли в ближайший и заказали два пива.

– Вот красота! Ну, как она, жизнь? – Не знаю, кто из них задал этот вопрос, кто спросил первый, но я так и вижу их лица.

– Ты почему меня спрашиваешь?

– А потому, что ты вот он, тута.

– Где тута?

– Слушай, брось дурака валять! Ты что делаешь?

– Да вот ишачу на одного еврея, старик, – производство готового платья, – вожу тележку, разъезжаю вверх-вниз в лифтах.

– Твои как?

– Э-э, отец два года назад умер. Живу все там же, вместе с мамой. Мучается она, у нее варикозные вены. Так что… – И Дэниел опустил глаза на пивную кружку.

– А ты что собираешься делать? Я спрашиваю: ты не занят?

– Сейчас, сию минуту?

– Я говорю, может, собираешься куда-нибудь, может, договорился, а то пойдем со мной. Прямо отсюда и пойдем.

– Ничем я не занят.

Фонни допил пиво и расплатился с официантом.

– Пошли. Пиво и у нас в берлоге найдется. Да пойдем же! Ты помнишь девчонку Тиш?

– Тиш?

– Да, Тиш. Маленькая такая, костлявенькая Тиш. Моя девочка.

– Маленькая, костлявенькая?

– Ну да! Я до сих пор с ней. Думаем пожениться, старик. Пошли. Покажу тебе свою берлогу. А она сообразит нам чего-нибудь поесть. Ну, пошли, пошли. Я же говорю, что пиво у нас и дома найдется.

Конечно, не следовало ему тратить такие деньги, но он заталкивает Дэниела в такси, и они катят на Бэнк-стрит, хотя я их вовсе и не жду. Но Фонни такой радушный, такой веселый, так радуется! Сказать по правде, я узнаю Дэниела только по тому, как блестят глаза у Фонни. Да, время не пошло Дэниелу на пользу, и я вижу, до какой степени жизнь потрепала его. Я вовсе не такая уж наблюдательная, просто я влюблена в Фонни. Не любовь и не страх делают человека слепым, слепым его делает равнодушие. И я не могла оставаться равнодушной к Дэниелу, видя по лицу Фонни, как это хорошо, что в болотистой заводи своего прошлого ему удалось каким-то чудесным образом выудить близкого друга.

Но это значит, что мне надо сходить в магазин, и я выхожу, оставляя Фонни и Дэниела одних. У нас есть проигрыватель. Уходя, я слышу, что Фонни ставит «Сравни, но с чем?», и вижу, что Дэниел сидит на корточках и пьет пиво.

– Так ты что, правда решил жениться? – спрашивает Дэниел грустно и в то же время насмешливо.

– Ну да. Мы жилье себе подыскиваем – ищем мансарду, потому что за мансарду, знаешь, не так много дерут. И чтобы Тиш не пришлось тесниться, и чтобы мне было где работать. Эта комната и на одного мала, уж не говоря о двоих. У меня здесь весь мой материал – и здесь, и в подвале. – С этими словами, сидя на корточках напротив Дэниела, он сворачивает самокрутку ему и себе. – Сколько мансард стоят пустые по всему Ист-Сайду, а снимать их никому и в голову не придет, кроме таких вот чудаков, вроде меня. Случись пожар, ведь это ловушка, а в некоторых даже уборных нет. Казалось бы, найти мансарду легче легкого! – Он раскуривает самокрутку, затягивается и передает ее Дэниелу. – Но знаешь, старик, здорово не любят в нашей стране негров. Так не любят, что, скорее, прокаженному сдадут, чем негру. Честное слово! – Дэниел затягивается и передает самокрутку Фонни. «Усталые леди целуют собак», – орет проигрыватель. Фонни тоже затягивается, отпивает пива из банки и возвращает самокрутку Дэниелу. – Ходим, когда вдвоем с Тиш, когда она одна или я один. Но все то же самое. – Он встает. – Теперь одну Тиш я не пускаю, потому что, понимаешь, какое дело, на прошлой неделе уже совсем было сладилось, подыскала она мансарду, один тип обещал сдать. Но он меня еще не видал. Наверно, так рассудил: черная цыпочка из Гринвич-Виллидж, ходит одна, высматривает себе помещение. Дай-ка я с ней побалуюсь. Думал, что она аванс ему сделает. Вот это самое и было у него на уме. Тиш приходит гордая, довольная и рассказывает мне. – Он снова садится. – Ну, мы идем туда. А этот стервец как увидел меня, так говорит: произошло, мол, недоразумение, сдать нам он ничего не может, откуда-то, из Румынии, что ли, чуть не через полчаса понаедут его родичи, и он поселит их в этой мансарде. Сволочь! Я обозвал его сволочью, и он пригрозил мне, что натравит на меня полицию. – Фонни берет самокрутку у Дэниела. – Я уж подумываю, как бы мне подкопить монет и двинуть куда-нибудь из нашей дерьмовой страны.

– Как же это ты двинешь?

– Сам еще не знаю, – говорит Фонни. – Тиш плавать не умеет. – Он возвращает самокрутку Дэниелу, и они начинают гоготать и корчиться от хохота.

– Сначала тебе, может, одному уехать, – уже серьезно говорит Дэниел.

Самокрутка и пластинка подошли к концу.

– Нет, – говорит Фонни. – Я на это вряд ли решусь. – Дэниел пристально смотрит на него. – Мне страшно.

– Чего страшно? – спрашивает Дэниел, хотя и сам знает, как ответить на этот вопрос.

– Боюсь, и все тут, – говорит Фонни после долгого молчания.

– Боишься, как бы с твоей Тиш чего не случилось? – спрашивает Дэниел.

Снова долгое молчание. Фонни смотрит в окно. Дэниел смотрит Фонни в спину.

– Да, – говорит, наконец, Фонни. – Боюсь, как бы с нами обоими чего не случилось друг без друга. Ведь она прямо-таки несмышленыш, старик, всем доверяет. Идет, понимаешь, по улице, крутит своим аккуратненьким задиком и дивится, когда на нее всякая сволочь кидается. Того, что я вижу, ей не видно. – Снова наступает молчание. Дэниел внимательно смотрит на него, и Фонни говорит: – Может, я покажусь кое-кому шизиком, но, понимаешь, у меня только и есть в жизни, что мое дерево, мой камень и Тиш. Если я их лишусь, тогда мне конец. Я это твердо знаю. Понимаешь, старик? – Он поворачивается лицом к Дэниелу. – Что во мне есть, не я это туда вложил. И не мне это из себя вытаскивать.

Дэниел подходит к тюфяку, садится, прислоняется спиной к стене.

– По-моему, ты не шизик. По-моему, тебе повезло. У меня ничего такого нет. Можно мне еще пива?

– Конечно, – говорит Фонни, идет и открывает еще две банки. Одну дает Дэниелу, и Дэниел надолго припадает к ней, а потом говорит:

– Я только что из тюряги, друг. Два года отсидел.

Фонни молчит – поворачивается и молча смотрит на него.

Дэниел молчит, отпивает из банки.

– Мне было сказано – да и до сих пор так говорят, – будто я увел машину. А я, понимаешь, даже и водить эти машины не умею! Потребовал от своего адвоката – на самом-то деле он был их адвокат, понимаешь, от городского суда, – потребовал, чтобы он доказал им это, а зачем ему доказывать? И вообще я и в машине-то не сидел, когда меня взяли. Но при мне была травка. Сижу себе у нас на крылечке, а они подъехали и замели меня. Вот так, очень просто. Время было около двенадцати ночи, ткнули в камеру, а на следующее утро выставили вместе с другими на опознание, и какой-то подонок заявил, что машину увел я, а я и видеть ее не видал. И вот, понимаешь, раз я с травкой, значит, все равно подлежу. Потом мне говорят: признаешь свою вину – срок будет меньше. А не признаешь, тогда вкатим, как следует. Ну что тебе сказать?.. Я один… – Он снова прикладывается к банке. – Никого возле меня нет… Взял и сказал на суде: виновен. Два года! – Он наклоняется вперед, не сводя глаз с Фонни. – Мне тогда показалось, что это лучше, чем загреметь из-за марихуаны. – Он откидывается назад, смеется, отпивает из банки и смотрит вверх на Фонни. – Так вот нет! На пушку меня взяли, потому что я был дурак дураком и сам не свой от страха. А теперь жалею. – Он замолкает. Потом: – Два года!

– Мать твою! – говорит Фонни.

– Да, – говорит Дэниел. Говорит после самого оглушительного, самого долгого молчания, которое им когда-либо приходилось слышать.

Вскоре я возвращаюсь, и они оба немного под кайфом, но я ничего им не говорю, ухожу на кухню и стараюсь двигаться в ее крошечных пределах так, чтобы не шуметь. На минутку туда приходит Фонни, прижимается ко мне сзади, обнимает меня и целует в затылок. Потом идет назад к Дэниелу.

– Давно ты вышел?

– Третий месяц. – Он встает с тюфяка, подходит к окну. – Знаешь, старик, плохо мне там было. Совсем плохо. И сейчас плохо. Может, легче было бы, если б я натворил что-нибудь и на этом попался. Но ведь я ничего такого не сделал. Они, понимаешь, решили на мне отыграться, им все сходит с рук. Мне еще, понимаешь, повезло, всего два года. Ведь они все, что угодно, могут с тобой сделать. Все, что угодно. Суки они. Я только в тюряге понял, о чем Малькольм и его парни говорили. Белый – это сатана. Белый уж точно не человек. Я, брат, такое видел, что до самой смерти мне это будет сниться.

Фонни кладет руку Дэниелу на шею. Дэниел вздрагивает. Слезы текут у него по лицу.

– Я все понимаю, – мягко говорит Фонни. – Но ты не поддавайся. Из тюрьмы ты уже вышел, все позади, ты молодой.

– Я знаю, о чем ты думаешь. И ценю это. Но тебе не понять, старик!.. Самое тяжелое, старик, самое тяжелое – это то, что тебя доводят… начинаешь всего бояться. Всего боишься, старик. Всего!

Фонни не говорит ни слова, просто стоит рядом с Дэниелом, обняв его за шею.

Я кричу из кухни:

– Как вы там, бродяги, проголодались?

– Да! – кричит мне Фонни. – Подыхаем! Ты смотри там поживее!

Дэниел вытирает слезы, подходит к кухонному порогу и улыбается мне.

– Рад тебя видеть, Тиш. Ты, как я погляжу, не потолстела.

– Помолчал бы! Я тощая, потому что меня заела бедность.

– А что же ты не подыскала себе богатого мужа? Теперь уж что и говорить – не потолстеешь.

– Эх, Дэниел, тощему двигаться легче, застрял где-нибудь в узком месте, глядишь – и вывернулся. Понимаешь смысл?

– Ишь ты! Все рассчитала! У Фонни эту науку прошла?

– Кое-чему Фонни меня научил. Но я ведь очень сметливая, до всего своим умом дохожу. Ты разве этого не усек?

– Я столько всего усек, что некогда мне было тобой любоваться.

– В этом смысле ты не единственный. И кто тебя обвинит? Уж такая я замечательная, что самой не верится, то и дело себя щиплю.

Дэниел смеется.

– Вот бы поглядеть! А в каких местах щиплешь?

Фонни буркает:

– Она такая замечательная, что иной раз и подзатыльник может схлопотать.

– Значит, он тебя, случается, и поколачивает? Ай-ай!

– Только слезы утирай! Эх! Тоска меня берет!

И вдруг мы все трое запеваем:

Он ко мне вдруг подойдет,

И обнимет он меня.

Я уйду, его кляня.

Ах, ты зла, любовь, ты зла!

Я обратно приползла,

Не оставлю я тебя

Никогда!

И мы хохочем. Дэниел успокаивается, и взгляд его вдруг уходит куда-то вглубь, далеко-далеко от нас.

– Бедная Билли, – говорит он. – Ее тоже вконец измочалили.

– Слушай, старик, – говорит Фонни. – Надо сегодняшним днем жить. Если будешь забивать себе этим голову, тогда пиши пропало, шагу вперед не сделаешь.

– Ну, садитесь, – говорю я. – Давайте есть.

Я приготовила любимое блюдо Фонни – грудинку под соусом с рисом и зеленым горошком и кукурузные лепешки. Фонни включает проигрыватель – негромко: «Что такое происходит?» Мэрвина Гэя.

– Тиш, может, и не потолстеет, – говорит Дэниел, – зато уж ты-то наверняка. Вы, братцы, не возражаете, если я буду почаще к вам забегать, скажем, вот в это же самое время?

– Валяй! – весело говорит Фонни и подмигивает мне. – Красотой Тиш не отличается, но стряпает здорово.

– Какое счастье, что я могу приносить хоть какую-то пользу человечеству! – отвечаю я, и он снова мне подмигивает и принимается за ребрышко.

Фонни обкусывает ребрышко и поглядывает на меня, и в полном молчании, не сморгнув, мы с ним смеемся. Причин для смеха и у него, и у меня много. Мы с ним вдвоем – там, где до нас никто не доберется, никто нас не тронет, где мы вместе. Мы счастливы просто потому, что у нас нашлось, чем покормить Дэниела, который ест себе и ест, не подозревая, что мы смеемся, но догадываясь, что с нами произошло какое-то чудо, а значит, чудеса случаются и, следовательно, с ним тоже могут случиться. А как здорово, когда ты способен внушить человеку такую веру.

Дэниел сидит у нас до полуночи. Ему страшновато уходить, страшновато опять очутиться на улицах, и Фонни понимает это и идет проводить его до метро. Дэниел, который не может бросить мать, но мечтает о свободе, мечтает зажить своей жизнью и в то же время страшится свободы, страшится того, что эта жизнь уготовила ему, – Дэниел изо всех сил бьется в западне. А Фонни, который моложе, изо всех сил старается повзрослеть, чтобы помочь другу на его пути к освобождению. Дал Господь свободу Дэниелу, почему же он других оставил?

Песнь старая, но ответа на нее нет.

По дороге в метро в тот вечер и потом еще не раз Дэниел пытался хоть немного рассказать Фонни о том, что с ним было в тюрьме. Иногда он сидел у нас, и я тоже слушала его рассказы; иногда они оставались вдвоем с Фонни; иногда он плакал, рассказывая, и иногда Фонни его обнимал. Иногда я. Дэниел выдавливал из себя эти воспоминания, исторгал их, точно куски рваного, искореженного, леденящего металла, вырывал их вместе с мясом и кровью, как больной, жаждущий исцеления.

– Сначала не понимаешь, что с тобой делают. Да разве это поймешь! Подъехали, взяли меня прямо на нашем крыльце и обыскали. Когда я потом все это вспоминал, то никак не мог понять – почему? Я всегда сидел у себя на крыльце, и я, и другие парни, а эти часто проезжали мимо, и, хотя мне героина не требуется, они-то знали, что кое-кто из черной кодлы его употребляет. И я знал, что им это известно. Они видели, как эти парни почесываются и клюют носом. И наверно, сообразили, в чем тут дело. Я потом вспоминал, как все было, и понял: эти подонки разбираются, чем тут пахнет. Они едут в отделение и докладывают: все нормально, сэр. Мы выследили толкача, когда он объезжал свои точки, травка доставлена, а черномазые тут ни при чем. Но той ночью я сидел один и уже собирался домой, а тут вдруг они на машине. Начинают на меня орать, заталкивают в подъезд и обыскивают. Сам знаешь, как это делается.

Я – не знаю. А Фонни кивает, и лицо у него застывшее, глаза потемнели.

– А я только что обзавелся травкой, она у меня в заднем кармане. Вынули ее, уж больно они, понимаешь, любят ощупывать человеку задницу, один взял, передал другому, третий на меня нацепил наручники и затолкал в машину. Я понятия не имел, что до этого дойдет, может, немного был под кайфом, может, ничего сообразить не успел, но, понимаешь, старик, когда тот подонок нацепил на меня наручники, спустил вниз по ступенькам и затолкал в машину, а потом машина двинулась, я чуть было не закричал: «Мама!» И тут напал на меня страх, потому что она ходит-то еле-еле, начнет еще беспокоиться обо мне, а где меня искать, никто не знает. Ну, привезли в участок, зарегистрировали как наркомана, все у меня отобрали, а я их спрашиваю: можно мне позвонить? И соображаю, что звонить-то некому, разве только маме, а она-то кому позвонит ночью? Может, думаю, уже спит, может, решила, что я поздно приду, а утром проснется и увидит, что меня нет, но я к тому времени, может, чего и придумаю… Впихнули меня в маленькую камеру, где еще не то четверо, не то пятеро лбов клюют носом и воняют. Я сел, пробую собраться с мыслями. Что же теперь делать? Как быть? Звонить некому – прямо-таки некому, разве только еврею, у которого я работаю, он малый ничего, да только ведь ни черта не поймет! Нет! Надо найти кого-нибудь, кто позвонит моей маме, кого-нибудь поспокойнее, кто и ее успокоит, сделает что-нибудь. И никто в голову не приходит!

Утром посадили нас в фургон. Был там один белый гад – старик, его в Бауэри, что ли, замели, так вот он облевал себя сверху донизу, потом уставился на пол и поет. Только уж какое там пение, вонища-то от него будь здоров! И слава тебе боже, что я не под кайфом, потому что тут один черный брат начал стонать, обхватил себя руками и стонет, а пот с него льется, как вода со стиральной доски. Я только чуть постарше его, хочу помочь ему – да чем, как? И думаю: ведь эти копы, которые впихнули его в фургон, знают, что он болен. Я-то знаю, что знают. Ему здесь не место, ведь он совсем еще мальчонок. Но эти педики, они свое дело знают. У нас, в нашей стране, белые, наверно, только тогда и распаляются, когда слышат, как негры стонут.

Ну, привезли нас туда. А я все еще не могу придумать, кому позвонить. Хочу оправиться, хочу помереть, но знаю: ни того, ни другого нельзя. Знаю, что оправиться мне дадут, когда им это будет угодно, а пока что держись как можешь, и еще я понимаю: это глупость – желать смерти, потому что убить меня они могут в любую минуту, и я, может, даже сегодня умру. И оправиться не успею. А потом опять думаю о маме. Теперь-то уж она, наверно, забеспокоилась.

Иногда его обнимал Фонни. Иногда я. Иногда он стоял у окна, спиной к нам.

– Больше я про все это не могу рассказывать, там дальше такая пакость, что никогда никому не расскажу. Попался я на травке, а припаяли мне машину – машину, которую я и видеть не видел. В тот день им, наверно, понадобился такой, кто промышляет по машинам. Хоть бы узнать, чья она, эта машина. Надеюсь, не какого-нибудь черного пижона.

Иногда Дэниел ухмылялся во весь рот, иногда утирал слезы. Мы ели и пили все вместе. Дэниел старался одолеть что-то, одолеть что-то такое, чему нет названия, боролся с этим всеми силами, какие только даны человеку. Иногда я его обнимала, иногда Фонни. Кроме нас, у него никого не было.

Во вторник после того понедельника, когда я была у Хэйуорда, мы с Фонни виделись на шестичасовом свидании. Я не помню, чтобы когда-нибудь он так нервничал.

– Как же нам теперь быть с этой миссис Роджерс? Куда ее, к черту, унесло, паскуду?

– Я не знаю. Но мы ее разыщем.

– Как вы ее разыщете?

– Мы пошлем на розыски в Пуэрто-Рико. Она, наверно, туда уехала.

– А что, если в Аргентину, или Перу, или Китай?

– Фонни! Перестань! Как она может в такую даль!

– Ей заплатят – она куда угодно уедет.

– Кто заплатит?

– В канцелярии окружного прокурора, вот кто!

– Фонни…

– Не веришь? Думаешь, так не бывает?

– По-моему, не бывает.

– Откуда у вас возьмутся деньги на розыск?

– Мы работаем, все работаем.

– Да, как же! Мой папа работает на фабрике готового платья, ты в универсальном магазине, твой папа грузчиком в порту…

– Слушай, Фонни!

– Что слушай? А как нам быть с этим подонком, с этим адвокатишкой? Ему начхать на меня, ему на все начхать! Ты что, хочешь, чтобы я помер в тюрьме? Не знаешь, что здесь творится? Не знаешь, что со мной, со мной делают?

– Фонни, Фонни, Фонни.

– Прости меня, детка, ты тут ни при чем. Прости. Я люблю тебя, Тиш. Прости.

– Я люблю тебя, Фонни. Я люблю тебя.

– Как наш малыш?

– Подрастает. Через месяц будет еще заметнее.

Мы молча посмотрели друг на друга.

– Тиш! Выручи меня отсюда. Выручи. Прошу тебя.

– Обещаю. Обещаю. Обещаю.

– Не плачь. Не сердись. Я не на тебя кричал, Тиш.

– Я знаю.

– Ну, не плачь. Не надо плакать. Это вредно маленькому.

– Хорошо. Я больше не буду.

– Улыбнись, Тиш.

– Так – хорошо?

– Ты можешь еще лучше.

– А так?

– Да, да! Поцелуй меня.

Я поцеловала стекло, и он поцеловал стекло.

– Ты все еще любишь меня?

– Я всегда буду тебя любить, Фонни.

– Я люблю тебя. Я тоскую по тебе. Тоскую по всему, что у нас с тобой было, по всему, что мы делали вместе: гуляли, разговаривали и любили друг друга… Тиш, выручи меня отсюда!

– Выручу. Держись, Фонни.

– Буду держаться. Ну, до скорого.

– До скорого.

Он ушел следом за дежурным в тот невообразимый ад, а у меня дрожали колени и локти, и я встала и пошла к выходу, готовясь снова пересечь Сахару.

В эту ночь мне снились сны, всю ночь напролет. Сны страшные. Мне снилось, будто Фонни вел грузовик, огромный, высокий грузовик. Он ехал по шоссе очень быстро, слишком быстро, и разыскивал меня. Но он меня не видел. Я была позади грузовика и звала Фонни, но рев мотора заглушал мой голос. На шоссе было два поворота, и оба совершенно одинаковые. Шоссе проходило над морем, по гребню отвесной скалы. Один из поворотов шел к проезду у нашего дома, другой к обрыву – и оттуда прямо в море. Фонни мчался быстро, слишком быстро! Я окликнула его во весь голос и, когда он начал сворачивать, опять закричала и проснулась.

В комнате горел свет, и надо мной стояла Шерон. Не могу описать, какое у нее было лицо. Она пришла с холодным мокрым полотенцем, вытерла мне лоб и шею, наклонилась и поцеловала меня.

Потом выпрямилась и заглянула мне в глаза.

– Знаю, знаю, я не очень-то могу помочь тебе сейчас. Одному Богу известно, чего бы я не отдала, чтобы помочь тебе. Но я знаю, что такое страдание, может, от этого тебе полегчает? Знаю, что ему приходит конец. Только не хочу тебе врать, будто все кончается к лучшему. Иной раз и к худшему бывает. Иной раз так настрадаешься, что унесет тебя в такое место, где уже не будешь страдать. А это хуже всего.

Она взяла обе мои руки, сжала их.

– Запомни мои слова, Тиш. Единственный способ что-нибудь сделать – сказать себе: сделаю! Я знаю, многие люди, любимые нами люди, умирали в тюрьмах, но умерли там не все. Запомни это! И еще – помни, что ты теперь не одна, Тиш! У тебя ребенок под сердцем, и мы все надеемся на тебя, и Фонни надеется, что ты родишь его здорового и крепенького. За тебя это сделать никто не сможет. А ты сильная. Положись на свою силу.

Я сказала:

– Да. Да, мама. – Я знала, что сил у меня нет. Но как-нибудь, где-нибудь я найду их.

– Ну что, тебе лучше? Ты сможешь уснуть?

– Да.

– Не сочти меня глупенькой, но ты помни, Тиш, что тебя принесла в мир любовь. И если до сих пор ты доверялась любви, то и теперь не теряйся.

Она поцеловала меня, потушила свет и ушла.

Я лежала в постели без сна, и мне было страшно. Выручи меня отсюда!

Мне вспомнились женщины, о которых я хоть и знала, но боялась к ним присматриваться. Я боялась их потому, что они умели использовать свое тело, чтобы получить то, что им было нужно. Теперь мне становилось понятно: я судила о них вряд ли с точки зрения нравственности. (Да и что оно, собственно, значит, это слово?) Как незначительны их требования! Вот что думалось мне.

Я не могла себе представить, что можно торговать собой за такую низкую плату.

Ну, а если за более высокую? Если за Фонни?

И я заснула – ненадолго, а потом опять проснулась. Никогда в жизни не чувствовала я такой усталости. Все болело. Я посмотрела на часы и увидела, что скоро надо будет вставать и идти на работу, если не сказаться больной. Но болеть я не имела права.

Я оделась и вышла на кухню выпить чаю. Джозеф и Эрнестина уже ушли. Мы с мамой сидели почти в полном молчании. В голове у меня все время вертелась какая-то мысль. Говорить я была не в силах.

Я спустилась на улицу. Было начало девятого. Я шла по улице, утренние улицы никогда не пустуют. Я прошла мимо старого слепого негра на углу. Может быть, я вижу его здесь постоянно, но до сих пор мне как-то не думалось о нем. На другом углу стояли и переговаривались между собой четверо ребят, все наркоманы. Какие-то женщины торопились на работу. Я попробовала прочесть, что у них написано на лицах. Были и другие – они брели домой немного отдохнуть и сворачивали в переулки к своим меблирашкам. Все здесь было завалено грудами мусора, он валялся у каждого крыльца и на главной улице. Я подумала, что если уж торговать собой, то не в здешних местах. Здесь этим заработаешь не больше, чем мытьем полов, а муки будет больше. Но думала-то я о том, что до рождения ребенка этим заниматься нельзя, а если к тому времени Фонни не выйдет из тюрьмы, тогда я, может, и попробую. Надо подготовить себя к этому. Но в голове все время вертелась какая-то другая мысль, которую у меня не хватало духу осознать.

Надо подготовить себя, но как? Я спустилась по лестнице метро, прошла через турникет и вместе с другими пассажирами вышла на платформу. Когда поезд подошел, я протиснулась в вагон и прислонилась к металлическому поручню, чувствуя, как меня обдают людские запахи и людское дыхание. Холодный пот выступил у меня на лбу, потек из-под мышек, заструился по спине. Раньше мне такие мысли не приходили в голову, потому что я знала: надо работать чуть ли не до самой последней минуты, но теперь вдруг задумалась: ведь я отяжелею и чувствовать себя буду хуже, так как же тогда добираться до работы? Вдруг случится обморок, ведь эти люди, влезающие и вылезающие из вагона, просто затопчут меня и ребенка насмерть. Мы надеемся на тебя, Фонни надеется, что ты родишь его здорового и крепенького. Я еще сильнее ухватилась за белый поручень. По мне, по всему моему зябнущему телу, пробежала дрожь.

Я огляделась по сторонам. У нашего вагона было что-то общее с невольничьим судном. Я видела такие на картинках. Правда, на невольничьих судах не читали газет – в них тогда еще никто не нуждался, но что касается тесноты (а пожалуй, и конечной цели), то вагон и невольничье судно в принципе были одинаковы. Грузный мужчина, от которого несло острым соусом и зубной пастой, тяжело дышал мне прямо в лицо. Не его была вина, что ему приходилось дышать и что мое лицо было так близко. Он прижимался ко мне всем телом, но не потому, что хотел меня изнасиловать, он вообще и не думал обо мне. У него, скорее всего, была только одна смутная мысль: осилит ли он еще один день на работе. Меня же этот толстяк даже не заметил.

Когда вагон метро набит до отказа, конечно, если едут в нем не те, что хорошо знают друг друга и собрались, ну, скажем, на пикник, то пассажиры почти всегда молчат. Точно задерживают дыхание, дожидаясь, когда можно будет выйти. Каждый раз, как поезд подходит к станции и тебя оттесняют, пробираясь к выходу, вот как сейчас делает человек, от которого несет острым соусом и зубной пастой, в вагоне слышится тяжелый вздох, сразу заглушаемый теми, кто входит. Теперь в лицо мне дышала молоденькая блондинка с картонной коробкой в руках, она была, наверно, с перепоя. Вот моя остановка, и я вылезла из вагона, поднялась по лестнице и пересекла улицу. Я вошла в магазин через «Вход для служащих», отметилась, повесила пальто в шкафчик и пошла к своему прилавку. На этаж я попала с небольшим опозданием, но свой приход отметила вовремя.

Старший по этажу – белый паренек, молодой, довольно приятный, скорчил мне страшную гримасу, видя, как я спешу к своему месту.

Понюхать тыльную сторону моей руки подходят не только пожилые белые дамы. Изредка появится какой-нибудь черный, а уж когда, вернее, уж если он появляется, намерения у него часто бывают более великодушные и всегда более определенные. Может быть, на взгляд черного, я и есть та самая беззащитная черная сестренка, которую надо спасти от участи шлюхи. И должно быть, поэтому некоторые наши подходят совсем близко, чтобы заглянуть мне в глаза, чтобы услышать мой голос, спросить, как дела. И такие никогда не нюхают тыльную сторону моей руки; черный протягивает мне свою, и я брызгаю на нее духами, и он подносит тыльную сторону своей руки к носу. И не притворяется, будто пришел покупать духи. Правда, иногда покупает, но чаще всего нет. Иногда рука его, которую он отнял от носа, тайком сжимается в кулак, и с этой молитвой, с этим приветствием он уходит. А белые поднесут твою руку к носу и держат ее так. Весь тот день я смотрела на людей, и какая-то мысль вертелась и вертелась у меня в голове. В конце дня за мной зашла Эрнестина. Она сказала, что миссис Роджерс нашли в Пуэрто-Рико в городе Сантурсе и кому-то из нас придется съездить туда.

– С Хэйуордом?

– Нет. Хэйуорду нужно быть на месте и вести переговоры с Беллом и с окружным прокурором. Есть много причин, по которым, сама понимаешь, Хэйуорду нельзя поехать. Его обвинят в том, что он запугивал свидетелей.

– Да они же сами этим занимаются!

– Тиш… – Мы шли по Восьмой авеню к площади Колумба. – Чтобы доказать это, у нас уйдет столько времени, что твой ребенок успеет достигнуть совершеннолетия.

– Как мы поедем, в метро или на автобусе?

– Мы сядем и посидим где-нибудь, переждем час «пик». Нам с тобой все равно надо посоветоваться, прежде чем говорить маме с папой. Они еще ничего не знают. Я им еще не сказала.

И я чувствую, как Эрнестина любит меня, и вспоминаю, что, в конце концов, она только на четыре года старше.

Миссис Виктория Роджерс, урожденная Виктория Мария Сан-Фелипе-Санчес, заявляет, что пятого марта между одиннадцатью и двенадцатью вечера в вестибюле ее дома на нее напал с преступными намерениями мужчина, известный ей теперь как Алонсо Хант, и этот Хант надругался над ней гнуснейшим образом, подвергнув ее мерзким половым извращениям.

Я никогда не видела ее, знаю только, что рожденный в Америке ирландец Гэри Роджерс, инженер, шесть лет назад уехал в Пуэрто-Рико и познакомился там с Викторией, которой шел тогда восемнадцатый год. Он женился на ней и привез ее на материк. Карьера его не удалась, дела шли все хуже. Он, по-видимому, озлобился. Но, так или иначе, сделал ей троих детей и бросил семью. О человеке, с которым Виктория жила на Орчард-стрит и с которым, по-видимому, скрылась в Пуэрто-Рико, мне ничего не известно. Дети ее, вероятно, живут где-то на материке у родственников. Ее «дом» – на Орчард-стрит. Она живет там на четвертом этаже. Если нападение произошло в «вестибюле», значит, ее изнасиловали на первом этаже под лестницей. Могло произойти и на четвертом этаже, но вряд ли: там четыре квартиры на площадке. Орчард-стрит, если кто знает Нью-Йорк, очень далеко от Бэнк-стрит. Орчард-стрит в двух шагах от Ист-Ривер, а Бэнк-стрит практически на Гудзоне. Добежать с Орчард до Бэнк невозможно, особенно если за вами гонятся полисмены. И тем не менее Белл клянется, что он видел, как Фонни «убегал с места преступления». Это возможно только в том случае, если Белл сменился с дежурства, потому что он несет патрульную службу в Вест-, а не в Ист-Сайде. И обвиняемый должен доказать невероятность такого хода событий.

Мы с Эрнестиной сели в самой крайней кабинке бара – неподалеку от площади Колумба.

Способ Эрнестины обращения со мной и со всеми ее воспитанниками состоит в том, что она вдруг обрушит на тебя какую-нибудь тяжесть, а сама откинется назад и смотрит, как ты к такому удару отнесешься. Ей надо знать это, чтобы определить свою собственную позицию, и знать наверняка.

И может, оттого, что меня и днем, и накануне ночью мучили всякие ужасы и надо мной нависла необходимость торговать своим телом, я начала реально представлять себе насилие над миссис Роджерс.

Я спросила:

– А как ты считаешь, ее правда изнасиловали?

– Тиш. Я не знаю, что делается в твоей лихорадочной, скрытной душе, но такие вопросы задавать не стоит. Нам сказано, деточка, что ее изнасиловали. Вот так-то. – Она помолчала и отпила из рюмки. Голос у нее был спокойный, но по насупленному лбу было видно, как напряженно она думает о тяжести нашего положения. – По-моему, миссис Роджерс на самом деле изнасиловали, но кто именно, она понятия не имеет и вряд ли узнает этого человека, если он попадется ей на улице. Можешь считать это бредом, но мне так все представляется. Узнает она его, если только он еще раз ее изнасилует. Но тогда это уже будет не насилие, если ты понимаешь, о чем речь.

– Я все понимаю. Но почему она обвиняет Фонни?

– Потому что Фонни ей подсунули как насильника, а гораздо проще сказать «да», чем переживать заново весь этот кошмар. Так для нее дело кончено. Остается только суд. Но после суда будет уж совсем кончено. Для нее.

– А для нас – тоже?

– Нет. – Она пристально посмотрела на меня. Может, это чудно с моей стороны, но я искренно восхитилась ее мужеством. – Для нас это не кончено. – Она говорила сдержанно, не сводя с меня глаз. – С одной стороны, для нас это, возможно, никогда не кончится. Но сейчас мы не будем об этом говорить. Слушай! Нам надо очень серьезно все обдумать, но совсем с другой стороны. Вот почему мне захотелось зайти сюда и выпить с тобой по рюмке, прежде чем мы будем дома.

– Что ты хочешь этим сказать? – Я вдруг очень испугалась.

– Слушай! По-моему, нам не удастся уговорить ее, чтобы она изменила свои показания. Ты пойми! Она не лжет.

– Что ты хочешь этим сказать? Что ты несешь? Как так не лжет?

– Ты, может, сначала выслушаешь меня? Будь так добра! Она, конечно, лжет. Мы знаем, что она лжет. Но… она… не лжет. Ей кажется, что Фонни ее изнасиловал, – и все, и больше она не желает к этому возвращаться. Кончено дело. Для нее – кончено. Если ей отказываться от своих показаний, она сойдет с ума. Или станет другим человеком. А ты сама знаешь, как часто люди сходят с ума и часто ли они меняются.

– Так как же нам быть?

– Надо опровергнуть обвинение. Требовать, чтобы они доказали вину Фонни, бессмысленно, потому что для них обвинение, хотя судом и не подтвержденное, само по себе уже доказательство, и так его и расценят эти болваны, которые заседают на скамье присяжных. Вот они-то лгут, и мы знаем, что они лгут. Но им самим это неизвестно.

Я почему-то вспомнила, как кто-то когда-то – может быть, Фонни – сказал мне: «Дурак никогда не признается, что он дурак».

– Мы не сможем опровергнуть обвинение. Дэниел в тюрьме.

– Да, но Хэйуорд завтра с ним встретится.

– Это ничего не даст. Вот увидишь, Дэниел откажется от своих показаний.

– Может, и откажется. А может, и нет. Но я о другом думаю.

Вот так мы, две сестры, сидели в этом грязном баре и старались судить обо всем здраво.

– Предположим, случится самое худшее. Миссис Роджерс не изменит своих показаний. Предположим, Дэниел от своих откажется. Кто же тогда останется – полисмен Белл?

– Да. Ну и что?

– А у меня есть на него материальчик. Я могу доказать, что два года назад он убил двенадцатилетнего черного мальчика в Бруклине. Потому его и перевели в Манхэттен. Мать убитого я знаю. И знаю жену Белла, которая его ненавидит.

– Жене нельзя выступать с показаниями против мужа.

– А ей выступать не придется. Пусть только присутствует на процессе и ест его глазами.

– Не верю, что нам это поможет… Нет, не верю.

– Чувствую, что не веришь. И ты, наверно, права. Но если ждать самого худшего, а этого всегда приходится ждать, то нам надо внушить сомнение в точности показаний единственного свидетеля со стороны обвинения.

– Эрнестина, – сказала я. – Ты размечталась.

– Вовсе нет. Я веду азартную игру. Если мне удастся привести в зал суда этих женщин – одну белую и одну черную – и если Хэйуорд поведет дело с умом, тогда мы вдребезги разобьем обвинителей на перекрестном допросе. Не забывай, Тиш, ведь у них все заранее сфабриковано. Если б Фонни был белый, не стали бы и дела заводить.

Ну что же, я понимаю, куда она гнет. Я знаю, из чего она исходит. Это дальний прицел. Но в нашем положении только дальние прицелы и идут в счет. Ничего другого у нас в запасе нет. Вот такие-то дела. И если б мы считали такой ход возможным, ничто не помешало бы нам сидеть здесь и спокойно-преспокойно обсуждать, каким способом снести голову Беллу. И, добившись своего, мы пожали бы плечами и выпили бы еще по рюмке. Вот такие-то дела. Только разве кто-нибудь знает все наперед?

– Ну, ладно. А как с Пуэрто-Рико?

– Вот это я тоже хотела с тобой обсудить. До того как мы поговорим с папой и с мамой. Сама посуди: тебе ехать нельзя. Ты должна быть здесь. Хотя бы потому, что без тебя Фонни ударится в панику. Мне, как ни верти, тоже нельзя. Я должна подкладывать взрывчатку Хэйуорду под зад. Мужчинам там явно делать нечего. Папа поехать не сможет. Фрэнк и подавно. Остается мама.

– Мама?

– Да.

– Она не захочет туда поехать.

– Правильно. И самолетов мама не переносит. Но она хочет выручить из тюрьмы отца твоего ребенка. Ехать в Пуэрто-Рико ей, конечно, неохота. Но она поедет.

– А что она там сделать-то сможет?

– То сделает, чего не сделать никакому следователю. Уж она-то прошибет миссис Роджерс. А может, и не прошибет. Но если это дело выгорит, тогда мы победили. А если нет… Что ж, потеря невелика. По крайней мере, мы будем знать, что сделали все, что смогли.

Я смотрю на ее высокий лоб. Ладно.

– А как быть с Дэниелом?

– Я тебе уже говорила. Завтра Хэйуорд с ним увидится. А может, и сегодня. Вечером он нам позвонит.

Я откидываюсь на спинку стула.

– Дерьмо дело.

– Да. Мы в нем сидим по уши.

И обе замолкаем. Я только сейчас слышу, какой шум стоит в баре. И оглядываюсь назад. Да, заведение ужасное, и здешняя публика, наверно, считает Эрнестину и меня отдыхающими после работы шлюхами, или лесбийской парочкой, или и тем и другим одновременно. Ну и пусть. Мы сидим по уши в дерьме, как бы хуже не было. Да, будет и хуже и… Вдруг что-то неуловимое, как шепот среди шума и гама, как легкая, но вполне осязаемая паутина, ударяет меня под ребра, оглушив и ошеломив мое сердце… Да, будет и хуже. Но этот легкий стук, этот удар, этот сигнал оповещает меня: то, что может стать хуже, незаметно переменится к лучшему. Да, будет хуже. Но малыш, впервые шевельнувшийся за этой непостижимой пеленой вод, дает знать о себе и посягает на меня. Он говорит мне в эту секунду, что то, что может стать хуже, незаметно переменится к лучшему, а то, что может стать лучше, незаметно переменится к худшему. Но пока все зависит от меня. Без моей помощи малыш не придет к нам. И если не так давно я одна знала это, теперь это знает и ребенок, и мой ребенок говорит мне, что все, вероятно, пойдет хуже, но лишь только он покинет эти непостижимые воды, то, что стало хуже, может перемениться к лучшему. Пока же – теперь ждать уже недолго – он будет покоиться в водах и готовить себя к перевоплощению. И мне тоже надо готовиться к этому.

Я сказала:

– Хорошо. Я ничего не боюсь.

Эрнестина улыбнулась и сказала:

– Так давай будем действовать.

Как мы узнали потом, Джозеф и Фрэнк тоже сидели в баре, и вот что произошло между ними.

Джозеф имеет некоторое преимущество перед Фрэнком, хотя он только сейчас начинает сознавать или, вернее, догадывается, что оно существует. У Джозефа нет сыновей. Ему всегда хотелось иметь сына. Эрнестине это обошлось гораздо дороже, чем мне, потому что к тому времени, когда я появилась на свет, он с этим примирился. Будь у него сыновья, они, может, давно бы угодили за решетку или даже на тот свет. И, сидя в кабинке бара на Ленокс-авеню, оба они, и Джозеф и Фрэнк, знают: чудо, что дочери Джозефа не вышли на панель! Оба они знают гораздо больше, чем им хотелось бы знать, и, уж конечно, слишком много о том, какие беды постигли женщин в доме Фрэнка, беды, о которых не поговоришь друг с другом.

И Фрэнк опускает глаза, сжимая обеими руками свой стакан, у него ведь сын. И Джозеф потягивает пиво и не сводит с него глаз. Этот сын теперь и его сын, а значит, Фрэнк ему брат.

Оба они уже немолоды, обоим под пятьдесят, у обоих лютая беда.

Но по их виду этого не скажешь. Джозеф гораздо темнее Фрэнка – у него черные, глубоко посаженные, с чуть нависшими веками глаза, взгляд спокойно-строгий. Высокий лоб, на котором слева бьется жилка, лоб такой высокий, что при взгляде на него вспоминаются кафедральные соборы. Губы у Джозефа всегда чуть кривятся. Только те, кто хорошо знает его, только те, кто его любит, разбираются, что эта извилинка предвещает – смех, гнев или нежность. Разгадка таится в пульсирующей жилке на лбу. Извилина губ почти не меняется – меняется взгляд, и, когда Джозеф весел, когда он смеется, происходит чудо. Тогда он, уже седеющий, выглядит – вот честное слово! – лет на тринадцать. Я как-то подумала: «Хорошо, что мы с ним не встретились, когда он был молодой», а потом спохватилась: «Ты же его дочь» и, вся точно окаменев, подумала: «Ой-ой!»

Фрэнк худее и не такой темный. Моего отца вряд ли можно назвать красавцем, а Фрэнк вполне заслуживает такого звания. Я не собираюсь принижать красоту Фрэнка, сказав, что его лицо расплатилось и до сих пор все расплачивается страшной ценой. Всегда приходится платить за то, как ты выглядишь в чьих-то глазах. А потом и сам начинаешь глядеть на себя не своими, а чужими глазами, и то, что время пишет на человеческом лице, есть результат такого противоречия. Фрэнк едва пережил это. Лоб у него испещрен морщинами, как ладонь, – прочесть их невозможно. Седеющие волосы все еще густы и крутыми завитками резко уходят вверх с мыска на лбу. Губы не такие толстые, не так пляшут, как у Джозефа, а плотно сжаты, точно ему хочется, чтобы их вовсе не было. Скулы широкие, а большие темные глаза чуть раскосые, как у Фонни. У Фонни глаза отцовские.

Джозеф, конечно, не видит всего этого так, как видит его дочь. Но он молча смотрит на Фрэнка и наконец заставляет Фрэнка поднять глаза.

– Что же мы будем делать? – спрашивает Фрэнк.

– Первое, что от нас требуется, – твердо говорит Джозеф, – это не корить друг друга и не корить самих себя. Если это у нас не получится, тогда, старик, мы парня не выручим, потому что не тем будем заняты. И нечего нам заводиться, старик. Ты, надеюсь, понимаешь, к чему я веду?

– Слушай, старик, – говорит Фрэнк с обычной своей улыбкой. – Как же нам раздобыть денег?

– А у тебя они когда-нибудь водились? – спрашивает Джозеф.

Фрэнк поднимает на него глаза и ничего не говорит, только спрашивает взглядом.

Джозеф повторяет:

– У тебя когда-нибудь деньги водились?

Фрэнк наконец говорит:

– Нет.

– Чего же ты беспокоишься?

Фрэнк снова поднимает на него глаза.

– Ты как-то ухитрился своих вырастить. Ты их чем-то кормил? Если теперь будем ломать голову, где раздобыть денег, тогда пиши пропало – всех детей растеряем. Эти белые, чтоб им, гнидам, кол в задницу вставили, только того и хотят, чтобы ты трепыхался из-за этих денег. Вот она, их политика! Но если мы до сих пор прожили без денег, то и дальше проживем. Буду я себе голову ломать, как мне денег раздобыть! У кого они есть, права на них не имеют. Они нас обокрали. Они всех обманывают, у всех крадут. Так вот, я тоже могу красть. И грабить. Как ты думаешь, на что я вырастил своих дочерей? Пошевели мозгами.

Но Фрэнк – это не Джозеф. Он снова опускает глаза и глядит в свой стакан.

– Как же, по-твоему, дальше будет?

– Как сделаем, так и будет, – говорит Джозеф по-прежнему твердо.

– Это легко сказать, – говорит Фрэнк.

– Решимся, так сделаем, – говорит Джозеф.

Наступает долгое молчание, они не произносят ни слова. Проигрыватель и тот безмолвствует.

– Я, – говорит наконец Фрэнк, – я, пожалуй, никого в мире так не люблю, как Фонни. И знаешь, старик, почему совесть меня мучит? Потому что он был такой славный, такой храбрый мальчуган – никого не боялся, разве только свою маму. Он свою маму не понимал. – Фрэнк замолкает. – Я и сам не знаю, как мне надо было с ним обращаться. Я ведь не женщина. А есть такое, чему только женщина может научить ребенка. Я-то думал, она любит его. И про нас с ней одно время думал, что она меня любит. – Фрэнк цедит пиво из стакана и натужно улыбается. – Не знаю, был ли я ему когда-нибудь отцом – настоящим отцом, и вот сейчас он сидит за решеткой, ни в чем не виновный, и я даже понятия не имею, как мне его оттуда вызволить. Куда же такой отец годится!

– А, ладно! – говорит Джозеф. – Фонни считает, что годишься. Он тебя любит и уважает. Ты не забывай, что мне это лучше знать, чем тебе. Ты вот что скажи. Твой сынок стал отцом ребенка моей девочки. А ты что же? Будешь сидеть сиднем и причитать, что теперь уже ничего не поделаешь? У него вот-вот ребенок родится! Что же, старик, прикажешь вправлять тебе мозги? – Он говорит яростно, но спустя минуту улыбается. – Я понимаю. – Потом осторожно: – Мне все понятно. Но я знаю, где можно поживиться, и ты это знаешь, а у нас дети, и им надо помочь. – Джозеф приканчивает стакан. – Так вот, старик, допивай свое и пошли. Дел у нас с тобой невпроворот, а времени мало.

Фрэнк допивает пиво и расправляет плечи:

– Правильно говоришь, дружище, давай действовать.

Суд над Фонни все переносят со дня на день. Как ни странно, я начинаю верить, что Хэйуорд искренне заинтересован нашим делом. Вначале он, по-моему, не очень-то им занимался. Такое дело у него впервые. Это Эрнестина, действуя отчасти на основании опыта, главным образом полагаясь на свое чутье, заставила Хэйуорда взяться за него. И, взявшись, он сразу почувствовал, чем тут воняет, но ему уже не оставалось ничего другого, как ворошить это дерьмо. Так, например, сразу стало ясно, что его заинтересованность в судьбе доверителя или самый факт, что он искренне им интересуется, сразу же настроил против него судейских заправил. Он не ожидал этого и сначала растерялся, потом струхнул, потом рассвирепел. И быстро сообразил, что ему сулят либо кнут, либо пряник. От кнута отвертеться не удалось, но под конец он ясно дал понять, что и не подумает протянуть лапу за пряником. Его облили презрением и даже заклеймили как отступника. Это, увеличив опасность, грозившую Фонни, в то же время повысило ответственность Хэйуорда за судьбу доверителя. Его положение не облегчило и то, что я в нем сомневалась. Эрнестина стояла у него над душой, мама говорила с ним сдержанно, а для Джозефа он был всего лишь белый как белый, только с университетским образованием.

Сначала я, конечно, не верила ему, хотя меня нельзя назвать недоверчивой. И вообще, каждый из нас старался скрывать друг от друга свои страхи, и постепенно мы все больше и больше друг от друга зависели – выбора у нас не было. Постепенно я начинала понимать, что этот процесс для Хэйуорда дело чести, хотя и не сулит ему ни благодарности, ни общественного признания. Самое мерзкое, самое обычное дело – изнасилование черным невежественной пуэрториканки. Так чего же он икру мечет? И коллеги относились к нему презрительно и сторонились его. Это могло привести к другим осложнениям, и мы опасались, как бы Хэйуорд не начал жалеть себя или не ударился бы в донкихотство. Но Фонни был живым человеком, а чувство собственного достоинства не позволяло Хэйуорду ступить на такой путь.

Однако список дел, назначенных к слушанию, был заполнен – понадобится без малого тысячелетие, чтобы пропустить через суд всех, кто сидит в американских тюрьмах; впрочем, американцы народ оптимистичный, и они надеются, что времени на это у них хватит. Итак, список дел был заполнен, а благожелательные и хотя бы просто разумные судьи так же редки, как снежные бураны в тропиках. Нельзя было не считаться и с бесстыдной властью и оголтелой враждебностью канцелярии окружного прокурора. Таким образом, Хэйуорду приходилось как бы ходить по канату, всячески маневрируя, чтобы передать дело Фонни судье, которому можно довериться. А для этого адвокату надо обладать обаянием, терпением, деньгами и стальным хребтом.

Он добился свидания с Дэниелом, который совершенно пал духом. Ходатайствовать об его освобождении Хэйуорд не может, потому что Дэниел обвиняется в наркомании. До тех пор пока Хэйуорд не станет защитником Дэниела, им не разрешат видеться. Он предлагает это Дэниелу, но тот напуган и увиливает от ответа. Хэйуорд подозревает, что Дэниел под уколом, и сомневается, можно ли выставить его на процессе в качестве свидетеля.

Вот такие-то дела. Мама начинает расставлять мои платья, и я хожу на работу в брюках и в куртке. Но теперь ясно, что работать мне уже недолго. Надо пользоваться каждой минутой, чтобы видеться с Фонни. Джозеф работает сверхурочно и по две смены, так же как и Фрэнк. Эрнестина уже не может отдавать всю себя своим воспитанникам, потому что она поступила на неполный рабочий день секретаршей к одной очень богатой и эксцентричной молодой актрисе, друзей которой ей хочется припугнуть и использовать для нашего дела. Джозеф систематически и совершенно спокойно крадет у себя в порту, а Фрэнк – на фабрике готового платья, и оба продают краденое в Гарлеме или в Бруклине. Нам они об этом ничего не говорят, но мы и сами все знаем. Молчат они потому, что, если попадутся, нас нельзя будет притянуть за соучастие. Мы не можем пробиться сквозь их молчание и даже пытаться нам нельзя. Каждый из них (а число таких людей растет ежечасно) готов на все – и кого-нибудь одного обвести вокруг пальца, и целый город – и с радостью сядет за решетку, лишь бы вырвать свое потомство из пасти этого демократического ада.

Шерон пора готовиться к отъезду в Пуэрто-Рико, и Хэйуорд наставляет ее:

– Она не в самом Сантурсе, а немного подальше. Такие места прежде именовались пригородами, но теперь в них хуже, чем в наших трущобах. В Пуэрто-Рико, если не ошибаюсь, это называют фавелой. Я был в Пуэрто-Рико и не стану вам описывать эту фавелу. И уверен, что, вернувшись оттуда, вы тоже воздержитесь от каких-либо описаний.

Хэйуорд смотрит на нее отчужденно и пристально и протягивает ей что-то отпечатанное на машинке.

– Вот адрес. Но как только вы попадете туда, вам сразу же станет ясно, что понятие «адрес» не имеет к этому никакого отношения. Честнее было бы сказать: «Это где-то здесь».

Шерон в обвисшем бежевом берете принимает у него листок и читает напечатанное.

– Телефона там нет, – говорит Хэйуорд, – да телефон вам и не понадобится. Это все равно что сигнальные ракеты запускать. Но найти эту фавелу нетрудно. Идите куда нос приведет.

Они смотрят друг на друга.

– И вот еще что – это облегчит вам поиски, – говорит Хэйуорд, улыбаясь своей вымученной улыбкой. – Должен сказать, что мы не знаем точно, под какой фамилией она там живет. Ее девичья – Санчес, но это все равно что разыскивать какую-нибудь миссис Джонс или какого-нибудь мистера Смита. По мужу она Роджерс, но я уверен, что это у нее только в паспорте. Имя того, кто именуется ее гражданским супругом… – Он делает паузу, сверяется с другой бумажкой и переводит взгляд на Шерон, потом на меня: – Пьетро Томазино Альварес.

И подает Шерон этот листок, Шерон изучает его.

– И вот что еще возьмите с собой, – говорит Хэйуорд. – Надеюсь, это вам поможет. Вот как она выглядит. Снимок сделан на прошлой неделе.

И он протягивает Шерон фотографию чуть больше паспортной.

Я ее никогда не видела. Я встаю и заглядываю Шерон через плечо. Она блондинка – а разве пуэрториканцы бывают блондинами? Она улыбается прямо в аппарат деланой улыбкой, но в глазах у нее все-таки есть что-то живое. Глаза и брови темные, томные плечи обнажены.

– Из ночного клуба? – спрашивает Шерон.

– Да, – отвечает Хэйуорд. Она смотрит на него, он – на нее.

– Она там работает? – спрашивает Шерон.

– Нет, – говорит Хэйуорд. – Там работает Пьетро.

Я продолжаю разглядывать через материнское плечо моего смертельного врага.

Мама поворачивает фотографию лицом вниз и кладет ее к себе на колени.

– А сколько лет этому Пьетро?

– Года… двадцать два, – говорит Хэйуорд.

И точь-в-точь как поется в песне: «Восстал Господь! В раскатах бури! И потревожил душу нам!» В кабинете наступила тишина. Мама наклоняется, думая, как ей быть дальше.

– Двадцать два, – медленно говорит она.

– Да, – говорит Хэйуорд. – Как бы эта подробность не осложнила нам дела.

– Чего вы от меня ждете? – спрашивает Шерон.

– Помощи, – говорит Хэйуорд.

– Ну что ж, – говорит Шерон, помолчав, и открывает свою сумку. Потом открывает бумажник, аккуратно кладет туда обе записки, складывает и опускает бумажник в глубины сумки и защелкивает ее. – Тогда я завтра и выеду. Перед отъездом позвоню вам или попрошу кого-нибудь позвонить. Чтобы вы знали, где я.

Она встает, и Хэйуорд встает, и мы идем к двери.

– А у вас есть с собой фотография Фонни? – спрашивает Хэйуорд.

– У меня есть, – говорю я.

Открываю сумочку и достаю из нее свой бумажник. У меня, собственно, две фотографии – на одной мы с Фонни стоим, прислонившись к ограде перед домом на Бэнк-стрит. Рубашка на нем расстегнута до пупа, он обнимает меня одной рукой, и мы оба смеемся. На другой Фонни один стоит в комнате около проигрывателя, задумчивый, спокойный, и это любимая моя фотография.

Мама берет обе, передает Хэйуорду, и он разглядывает их. Потом она забирает фотографии назад.

– Это у тебя единственные? – спрашивает она.

– Да, – говорю я.

Она протягивает мне ту, где Фонни один. А ту, где мы с ним вдвоем, кладет в бумажник и снова опускает его на дно сумки.

– Эту надо при себе иметь, – говорит она. – В конце концов, она моя дочь и никто ее не изнасиловал. – Она пожимает руку Хэйуорду. – Берегись сглаза, сынок, авось старуха привезет домой добрые вести.

Она поворачивается к двери. Но Хэйуорд опять останавливает ее.

– То, что вы едете в Пуэрто-Рико, впервые за несколько недель вселяет в меня какую-то надежду. Но должен предупредить вас: канцелярия окружного прокурора все время сносится с семейством Хантов, то есть с матерью и с двумя его сестрами, а они, по-видимому, считают, что Фонни всегда был беспутный и исправить его нельзя.

Хэйуорд замолкает и пристально смотрит на нас обеих.

– Так вот, если три почтенные черные женщины дадут показания или засвидетельствуют в прокуратуре, что их сын и брат всегда был опасен как антиобщественный элемент, это будет для нас серьезным ударом.

Он снова делает паузу, поворачивается к окну.

– В сущности, поскольку Галилео Сантини человек не глупый, он добьется большего эффекта, если не потребует от них характеристики Фонни, чтобы не подвергать их перекрестному допросу. Ему просто надо внушить присяжным, что эти почтенные богобоязненные женщины не помнят себя от стыда и горя. А отца можно вообще отстранить как заведомого бездельника и пьяницу, подающего дурной пример сыну, – особенно если вспомнить, что он публично грозился проломить Сантини череп.

Он отворачивается от окна и внимательно смотрит на меня и на Шерон.

– Я, пожалуй, вызову вас и мистера Риверса, чтобы характеристику Фонни дали вы. Но видите, с чем нам приходится сталкиваться.

– Всегда лучше знать, чем не знать, – говорит Шерон.

Хэйуорд легонько похлопывает Шерон по плечу.

– Итак, возвращайтесь с добрыми вестями.

А я думаю про себя: этими сестричками и мамашей я сама займусь. Но вслух ничего не говорю, только прощаюсь с Хэйуордом:

– Спасибо, Хэйуорд. До свидания.

И Шерон говорит:

– Ладно. Поняла. До свидания.

Мы выходим в коридор и идем к лифту.

Я хорошо помню ту ночь, когда был зачат наш ребенок, потому что этой ночью закончился тот день, когда мы наконец-то подыскали себе мансарду. И на сей раз хозяин по фамилии Леви на самом деле согласился сдать ее нам, а не валял дурака. Это был веселый малый из Бронкса, кудрявый, кожа оливкового цвета, лет так тридцати трех, с большими, добрыми, будто под током, черными глазами. И он нас понял. Он понимал людей, которые любят друг друга. Мансарда была недалеко от Кэнел-стрит – вместительная и в довольно приличном состоянии. Два широких окна выходили на улицу, два задних – на огороженную крышу. Было место для Фонни, где он может работать, и если распахнуть все окна, то летом в жару не умрешь от духоты. Нам очень понравилась крыша, потому что на ней можно будет обедать и выпивать с гостями, а если захочется, так просто сидеть там вечерами обнявшись.

– Используйте ее вовсю! – сказал Леви. – Вытащите туда одеяла и устраивайтесь там спать. И делайте ребятишек. Так и меня тут сделали. – Он улыбнулся Фонни.

Больше всего нам запомнилось в этом Леви то, что ни я, ни Фонни не чувствовали при нем никакого стеснения. Мы рассмеялись.

– У вас должны быть чудесные детишки, – сказал он. – И уж поверьте мне, ребята, миру такие во́ как нужны!

Он спросил с нас только за месяц вперед, и через неделю я принесла ему деньги. А потом, когда с Фонни стряслась беда, Леви совершил удивительный и, с моей точки зрения, прекрасный поступок. Он позвонил мне и сказал, что я могу в любое время получить деньги обратно. И что никому, кроме нас, он свою мансарду сдавать не будет. Сказал:

– Никому не сдам. Вот сволочи! Пусть она нежилая стоит, пока твой муж не выйдет из тюрьмы. Ты только не думай, милая, будто я рисуюсь своей любовью к неграм. – И, оставив мне номер своего телефона, просил звонить ему, если вдруг понадобится его помощь. – Хочу, чтобы у вас детишки были. Я на этот счет чокнутый.

Леви показал и объяснил нам довольно мудреную систему замков и ключей к ним. Мансарда была над третьим или четвертым этажом. Лестница туда вела крутая. Мансарда запиралась на двойные замки; он дал нам целую связку ключей. Кроме того, последний лестничный пролет упирался в дверь, отделявшую нас от остального здания.

– Слушай! – сказал Фонни. – А как нам быть, если пожар?

– Ой! – сказал Леви. – Вот забыл!

И он снова отпер обе двери, и мы вошли в мансарду. Он вывел нас на крышу и подвел к самому краю, к перилам. В дальнем конце, справа, перила прерывала узкая площадка. От площадки вниз вели железные ступеньки, и по этим ступенькам можно было спуститься во двор. А что делать во дворе, со всех сторон окруженном стенами, было неизвестно – настоящая ловушка! Но все-таки не придется прыгать вниз из горящего здания. Очутившись там, можно было хотя бы надеяться, что тебя не похоронит заживо под объятыми огнем, обвалившимися стенами.

– Ну, ладно, – сказал Фонни, бережно поддерживая меня под локоть и помогая мне подняться назад, на крышу. – Теперь мне все ясно. – Мы снова прошли через сложную процедуру замыкания дверей и спустились на улицу.

– Насчет соседей не беспокойтесь, – сказал Леви, – потому что после пяти-шести вечера здесь никого не бывает. Между вами и улицей только небольшие разоряющиеся мастерские и больше ничего.

Мы вышли на улицу, и он показал нам, как запирать и отпирать входную дверь.

– Понятно? – спросил он Фонни.

– Понятно, – сказал Фонни.

– Ну, пошли. Угощу вас молочным коктейлем.

На углу мы выпили по коктейлю, и Леви попрощался с нами за руку и ушел, сказав, что ему надо поскорее домой к жене и ребятам – у него двое мальчишек, одному два, другому три с половиной года. Но на прощание он предостерег нас:

– Знаете что? Насчет соседей можете не беспокоиться. Но полисменов берегитесь. Это звери.

Страшно и непонятно, почему так устроено в жизни, что о предостережении вспоминаешь только задним числом – когда уже поздно!

Леви ушел, и мы с Фонни пошли, взявшись за руки, по широким, светлым, людным улицам к нашей берлоге в Гринвич-Виллидж. Мы болтали и болтали, смеялись и смеялись.

Пересекли Хьюстон и вышли на Шестую авеню – авеню Двух Америк! – увешанную дурацкими флагами, которых мы не замечали. Я решила зайти в овощной магазин на Бликер-стрит купить помидоров. Мы пересекли авеню Двух Америк и пошли по Бликер к западу. Фонни шел, обняв меня за талию. Потом мы остановились у лотка с овощами. Я стала выбирать, что купить.

Фонни терпеть не может ходить по магазинам. Он сказал:

– Подожди меня минутку. Я пойду куплю сигарет.

И ушел за угол.

Я стала отбирать помидоры и, помню, напевала что-то себе под пос. Оглядываюсь, где тут весы и где продавец или продавщица, которые взвесят мою покупку и подсчитают, сколько это стоит.

Фонни правильно говорит, что мне не хватает сообразительности. Когда я почувствовала руку у себя на заду, то решила: это Фонни. Потом поняла, что Фонни никогда в жизни не тронул бы меня тут, на людях.

Я повернулась всем телом, держа в обеих руках шесть помидоров, и оказалась лицом к лицу с плюгавым, мерзким итальянским шпаненком.

– Помидорчик любит помидорчики, а такие вот я тоже не прочь попробовать, – сказал он, облизывая губы, и улыбнулся.

Две мысли пронеслись у меня в голове в одно и то же время – нет, три! Улица многолюдная. Фонни в любую минуту может вернуться. Швырнуть бы помидоры в лицо этому щенку! Но пока на нас еще не обратили внимания, и я не хотела, чтобы Фонни ввязывался в драку. По улице не спеша вышагивал белый полисмен.

Мне сразу представилось, что вот я, черная, а улица вся белая, и я повернулась и вошла в лавку, все еще держа помидоры в обеих руках. Увидела весы, положила помидоры на них и оглянулась, кто взвесит, кому заплатить, чтобы выйти из лавки до возвращения Фонни. Полисмен был теперь на другой стороне улицы, а итальянец вошел в лавку следом за мной.

– Эй, помидорчик! Помидорчики, они что надо!

Теперь на нас уже глазели. Я не знала, как мне быть, единственное, что я могла сделать, – это выйти из лавки до того, как Фонни появится из-за угла. Я шагнула к выходу, но мальчишка загородил мне дорогу. Я оглянулась по сторонам в надежде, что кто-нибудь вступится за меня, но люди смотрели на нас – и никто даже с места не двинулся. В отчаянии я решила позвать полисмена. Но стоило только мне сделать шаг, как мальчишка схватил меня за руку. Это был, наверное, уже глухой наркоман, но, когда он схватил меня за руку, я дала ему пощечину и плюнула в лицо, и в эту минуту в лавку вошел Фонни.

Фонни вцепился мальчишке в волосы, сбил его с ног, поднял, ударил ногой в пах, выволок на тротуар и снова сбил с ног. Я закричала и ухватилась за Фонни изо всех сил, потому что полисмен, который стоял на дальнем углу от нас, уже бежал через улицу, а белый мальчишка весь в крови и в собственной блевотине валялся у тротуара. Я была уверена, что полисмен хочет убить Фонни, но он не убьет Фонни, если я загорожу его своим телом и всей своей силой, всей своей любовью, своими молитвами, зная, что уж меня-то Фонни не собьет с ног. И я прижалась затылком к его груди, сжала его руки своими руками и взглянула полисмену в лицо. Я сказала:

– Вон тот… пристал ко мне. Тут, в магазине. Вот только что. Это все видели.

Никто не проговорил ни слова.

Полисмен оглядел всех, кто стоял рядом. Потом посмотрел на меня. Потом на Фонни. Лица Фонни мне не было видно. Но я видела лицо полисмена, и я знала, что мне и шевельнуться нельзя и что если я смогу, то не дам шевельнуться и Фонни.

– А ты где пропадал, – с расстановкой проговорил полисмен, – пока все это, – его глаза обежали меня, как глаза того мальчишки, – пока все это происходило между вон тем мальцом и… – его глаза снова скользнули по мне, – и твоей девицей?

– Он был тут, за углом, – сказала я. – Покупал сигареты. – Я не хотела, чтобы Фонни заговорил. Я надеялась, что потом он простит мне это.

– Так и было, мальчик?

Я сказала:

– Он не мальчик, начальник.

Теперь полисмен посмотрел на меня, впервые по-настоящему посмотрел, и впервые по-настоящему посмотрел на Фонни.

Тем временем мальчишку подняли с земли.

– Ты где живешь? Здесь близко? – спросил у Фонни полисмен.

Я все еще прижималась затылком к груди Фонни, но руки свои он у меня высвободил.

– Да, – сказал Фонни. – На Бэнк-стрит. – И дал полисмену адрес.

Я знала, пройдет секунда, и Фонни оттолкнет меня.

– Мы тебя задержим, – сказал полисмен, – за нападение и за нанесение побоев.

Не знаю, что было бы дальше, если б не заговорила хозяйка лавки, итальянка.

– Нет, нет! – сказала она. – Я их обоих знаю. Они часто у меня покупают. Эта молодая женщина говорит правду. Я видела, они вместе пришли, и видела, как она выбирала помидоры, а ее молодой человек сказал, что он скоро вернется, и ушел. Я была занята, не могла сразу к ней подойти. Вон ее помидоры лежат на весах. А этот сопливый подонок действительно к ней приставал. И получил по заслугам. А вы сами что бы сделали, если б кто пристал к вашей жене? Да и есть ли у вас жена-то? – В толпе засмеялись, и полисмен покраснел. – Я все видела и пойду в свидетели. И под присягой расскажу, как было дело.

Они с полисменом ели друг друга глазами.

– Интересно вы ведете свои дела, – сказал он и облизнул нижнюю губу.

– Не вам меня учить, как мне вести дела, – сказала женщина. – Я на этой улице давно живу, еще до того, как вы тут появились. Живу и буду жить и тогда, когда ваш след простынет. Заберите этого, – сказала она, показывая на мальчишку, который сидел на обочине тротуара в окружении своих дружков. – Заберите этого сопляка в Бельвю или на Райкерс-Айленд, а то швырните его в реку, ему не место среди людей. А меня не запугаете, и баста!

Я только сейчас замечаю, что глаза у Белла голубые, а волосы, виднеющиеся из-под фуражки, рыжие.

Он снова смотрит на меня, потом переводит взгляд на Фонни.

И снова облизывает губы.

Итальянка уходит в лавку, снимает мои помидоры с весов и кладет их в пакет.

– Ну что ж, – говорит Белл, не сводя глаз с Фонни. – Мы еще с тобой встретимся.

– Может, встретимся, – говорит Фонни, – а может, и нет.

– Не встретитесь, – говорит итальянка, выходя на улицу. – Если только я или они вас первые увидят. – Она поворачивает меня лицом к себе и сует мне в руки пакет с помидорами. Стоит она между мной и Беллом. Глядит мне в глаза. – Твой муж молодец. Веди его домой. Подальше от этих шелудивых свиней. – Я смотрю на нее. Она касается рукой моего лица и говорит: – Я уж давно живу в Америке. Только не дай бог умереть здесь.

Она уходит в лавку. Фонни берет у меня помидоры и пристраивает пакет в сгибе локтя. Другую руку он продевает под мою, мы переплетаем пальцы и медленно идем к нашей берлоге.

– Тиш, – говорит Фонни, и говорит так спокойно, с пугающим меня спокойствием.

Я догадываюсь, что он хочет сказать.

– Да?

– Не надо защищать меня. Больше никогда этого не делай.

Я знаю, что не так мне надо ему отвечать.

– Но ты же меня защитил.

– Это, – говорит он все с тем же ужасающим спокойствием, – это совсем другое дело, Тиш.

И вдруг хватает пакет с помидорами и со всего размаху швыряет его об стену. Слава богу, стена глухая, слава богу, что уже начинает темнеть. Слава богу, помидоры шмякаются о стену, а не ударяются об нее со звоном.

Я знаю, о чем он. Я знаю, что он прав. Я знаю, что мне надо промолчать. Слава богу, что он не отпускает моей руки. Я иду потупившись и не вижу, что у меня под ногами. Хоть бы ему не было слышно, как я плачу.

Но ему слышно.

Он останавливается, поворачивает меня к себе и целует. Отстраняется, вглядывается мне в лицо и снова целует.

– Ты не думай, Тиш, я знаю, что ты любишь меня. Мы с тобой поладим, а? Ведь поладим?

Тогда я успокаиваюсь. Лицо у Фонни в слезах – это его слезы или мои? Не знаю. Я целую их, эти наши слезы. Хочу что-то сказать. Он прижимает палец к моим губам. И чуть улыбается.

– Молчи. Не надо ничего говорить. Сейчас я поведу тебя обедать. В тот наш испанский ресторанчик – помнишь? Только сегодня придется в кредит.

Он улыбается, я улыбаюсь, и мы идем дальше.

– У нас ни гроша, – обращается Фонни к Педросито, как только мы входим в ресторан. – Но мы здорово проголодались. А через несколько дней деньги у меня будут.

– Через несколько дней! – свирепо восклицает Педросито. – Все они так говорят! И мало того. – В изумлении хлопая себя по лбу: – Вам, наверно, хочется сидя пообедать?

– Да, конечно, – ухмыляясь, говорит Фонни. – Если ты посадишь нас куда-нибудь, это будет прекрасно.

– Неужто за стол? – И он таращится на Фонни, будто не веря своим глазам.

– Да… гм!.. Я не прочь бы и за стол.

– А-а! Но… Добрый вечер, сеньорита! – тут же говорит Педросито и улыбается мне. – Ладно! Но только ради сеньориты, так и знай, – сообщает он Фонни. – Ты же ее впроголодь держишь. – Он ведет нас в зал и усаживает за столик. – А теперь, – свирепо хмурясь, – подавай вам две порции «Маргариты»?

– Опять угадал! – говорит Фонни. И оба они смеются, и Педросито убегает.

Фонни берет мои руки в свои.

– Привет! – говорит он.

Я говорю:

– Привет!

– Ты не обижайся на меня за мои слова. Ты молодец, ты храбрая девчонка, и кто знает, не будь тебя, мои мозги, может, были бы уже разбрызганы по подвалу нашего полицейского участка.

Он умолкает и закуривает сигарету. Я не спускаю с него глаз.

– Я тебя ни в чем не обвиняю. Иначе ты, наверно, не могла поступить. Но пойми и меня!

Он снова берет мои руки в свои.

– Мы живем среди свиней и убийц. Мне каждый раз бывает страшно, когда ты уходишь куда-нибудь. И может, я сам во всем виноват, потому что нельзя было оставлять тебя одну около этого ларька. Но нам так повезло с мансардой… Я был так счастлив… ничего такого не ждал…

– Фонни, я сотни раз покупала овощи в этой лавке, и никогда ничего подобного не было. Мне ведь надо заботиться о тебе… о нас обоих. Нельзя же, чтобы ты всюду за мной ходил. И при чем здесь ты! Какой-то паскудный мальчишка…

– Паскудный белый американец, – говорит Фонни.

– И все равно ты тут ни при чем.

Он улыбается мне.

– Нас держат на прицеле, детка. Тяжело об этом говорить, но я хочу, чтобы ты не забывала: меня могут разлучить с тобой. Пришьют какое-нибудь дело или тебя вынудят броситься мне на защиту – и разлучат нас. Ты понимаешь, о чем я?

– Да, – говорю я, помолчав. – Понимаю. Это все правда.

Возвращается Педросито с нашим заказом.

– У нас сегодня в меню новое фирменное блюдо, – объявляет он. – Самое что ни на есть испанское. Мы его на тех пробуем, кто считает Франко великим человеком. – Он в раздумье смотрит на Фонни. – Вы, пожалуй, не совсем подходите под эту категорию, так что вам без мышьяка приготовим. Без мышьяка оно не такое острое, но все равно вкусно, вам понравится. Вы верите, что я вас не отравлю? Да и глупо мне вас травить до того, как вы уплатите по вашему грандиозному счету. Мы же тогда по миру пойдем. – Он поворачивается ко мне. – Вы на меня полагаетесь, сеньорита? Заверяю вас, приготовлено будет с любовью.

– Ты смотри, Пит, не забывайся, – говорит Фонни.

– Ну и поганые же у тебя мысли! Не заслужил ты такой красавицы. – И он снова убегает.

– Полисмен этот, – говорит Фонни. – Этот полисмен!

– Что полисмен? – И вдруг, сама не зная почему, я точно каменею – от страха.

– Он меня заметет, – говорит Фонни.

– Почему? Ты же ничего плохого не сделал. Ведь та итальянка сказала и обещала повторить под присягой, как все было.

– Вот потому он и постарается меня замести, – говорит Фонни. – Белый мужчина не любит, когда белая женщина говорит ему: вот ты, так тебя и так, свистишь тут, а черный правду режет, и убирайся отсюда знаешь куда. – Он усмехается. – Она, собственно, в этом смысле и выразилась. И при всем честном народе. Собачиться с ней ему не положено. Но он этого не забудет.

– Да ведь мы скоро переедем в другой район, в нашу мансарду, – говорю я.

– Верно, – говорит он и снова улыбается. Прибегает Педросито с фирменным блюдом по нашему заказу.

Когда двое любят друг друга, когда они любят по-настоящему, то все, что происходит между ними, становится как бы священным. Порой их будто относит друг от друга далеко-далеко. И я не знаю муки более горькой, не знаю пустоты более гулкой, чем когда тебя с любимым разлучили. Но сегодня, лишь только нашим обетам стала грозить неведомая опасность, лишь только мы оба, каждый по-своему, столкнулись с этим, близость между нами стала еще глубже. «Берегите друг друга, – сказал Джозеф. – И это не пустые слова».

После обеда, после кофе Педросито подал нам коньяку и ушел, оставив нас в почти опустевшем ресторане. Мы сидели с Фонни, потягивая коньяк, перебрасываясь словами, держась за руки, – вслушивались друг в друга. Потом допили коньяк. Фонни сказал:

– Пойдем?

– Да, – сказала я. Потому что мне хотелось быть наедине с ним, хотелось быть в его объятиях.

Он подписал счет – последний подписанный им счет в этом ресторане. Мне так и не дали заплатить по нему – сказали, что он куда-то затерялся.

Мы попрощались с хозяином и, обнявшись, пошли домой.

Напротив нашего дома, на другой стороне улицы стояла патрульная машина, и, когда Фонни открыл калитку и отпер нашу дверь, машина отъехала. Фонни улыбнулся и ничего не сказал. Я тоже ничего не сказала.

Ребенок был зачат в ту ночь. Я знаю это. Я знаю это по тому, как Фонни трогал меня, обнимал меня и как я обнимала его и плакала, и стонала, чувствуя, как его жизнь, жизнь, жизнь сливается с моей.

Потом мы лежали тихо, неподвижно. Мы не могли шевельнуться, у нас не было сил. Лежали так близко друг к другу, точно у нас было одно, единое тело. Фонни ласкал меня, произносил мое имя, а потом уснул. Я лежала такая гордая! Я перешла на тот берег. Теперь мы стали едины.

Шерон прилетает в Пуэрто-Рико вечерним самолетом. Она точно подсчитала, сколько у нее денег, и, следовательно, точно знает, как быстро ей надо обернуться, потому что времени мало, время беспощадно, оно работает против нее.

Она сходит с самолета вместе с сотней других пассажиров и пересекает взлетное поле под сине-черным небом. Звезды здесь нависают низко, воздух ласково касается ее кожи. И это напоминает ей Бирмингем, в котором она так давно не была.

Она взяла с собой только маленький чемоданчик, так что ей не надо стоять в очереди за своим багажом. Хэйуорд забронировал ей номер в небольшой гостинице в Сан-Хуане, записав адрес на клочке бумаги.

И предупредил, что достать такси, вероятно, будет не так легко.

Но он, конечно, не мог подготовить Шерон к той поразительной неразберихе, которая царит в аэропорту Сан-Хуана. И вот Шерон стоит, пытаясь понять, что тут происходит.

На моей матери зеленое летнее платье и широкополая зеленая матерчатая панама, сумка висит через плечо, в руке чемоданчик; она разглядывает открывшуюся перед ней картину.

Первое ее впечатление – что все тут между собой родственники. И это впечатление создается не внешним обликом людей, не общим языком, а тем, как они разговаривают между собой. Тут много цветных разных оттенков, но в Сан-Хуане, во всяком случае в аэропорту, никому до этого дела нет. Кто ни откроет рот, все не говорят, а кричат криком – иначе тебя не услышат, а им всем обязательно нужно, чтобы их слышали. Невозможно понять, кто тут улетает, кто прилетел. Люди целыми семьями неделю за неделей живут в аэропорту со всем своим барахлом, сваленным тут же в кучу, хотя, по наблюдениям Шерон, горы этого барахла не так уж и велики. А ребятишкам аэропорт кажется еще одним, особенно интересным, местом для игр.

Задачи, стоящие перед Шерон, вполне конкретны и серьезны. Так как нельзя допустить, чтобы ее усилия пропали даром, она должна придать своей персоне значительность, а ключ к этому – соучастники. Люди видят то, что им хочется видеть, или на худой конец то, что вы им внушите. Разбираться, кто вы, что вы или зачем вы, им ни к чему.

Одна только Шерон знает, что она моя мать, одна только она знает, что ей нужно в Сан-Хуане, где ее никто не встретил. И до того, как начнутся всякие домыслы по этому поводу, ей надо дать понять, что она человек со стороны, из Северной Америки и, к сожалению, не говорит по-испански.

Шерон подходит к справочному бюро, останавливается там и с несколько настоятельной улыбкой спрашивает одну из девиц за барьером:

– Вы говорите по-английски?

Желая показать, что она и в самом деле знает английский, девица поднимает на нее глаза, готовая помочь всем, чем только сможет.

Шерон протягивает ей адрес гостиницы. Девица читает его, потом смотрит на Шерон. Ее взгляд убеждает Шерон, что Хэйуорд отнесся к ней очень внимательно и позаботился о том, чтобы забронировать ей номер в гостинице приличной и с почтенной репутацией.

– Простите, что беспокою вас, – говорит Шерон, – но я не говорю по-испански, а вылететь сюда мне пришлось неожиданно, и меня здесь никто не встретил. – Она делает паузу, ничего больше не объясняя. – Машину я водить не умею. Нельзя ли здесь взять какую-нибудь напрокат и чтобы с шофером, а если нет, тогда, может, вы скажете, как мне найти такси? – Шерон беспомощно поводит рукой в ту сторону, где кишит народ. – Сами видите!

Она улыбается, и девица тоже улыбается. Девица снова читает бумажку и, сощурившись, оглядывает зал аэропорта.

– Одну минутку, сеньора, – говорит она.

Снимает телефонную трубку с рычага, распахивает дверцу барьера, затворяет ее за собой и исчезает.

Появляется она очень быстро с юнцом лет восемнадцати.

– Вот шофер такси, – говорит девица. – Он вас отвезет, куда вам нужно. – Она читает адрес вслух и возвращает бумажку Шерон. И улыбается. – Надеюсь, вы останетесь всем довольны, сеньора. Если вам что-нибудь понадобится… вы разрешите? – И протягивает Шерон свою визитную карточку. – Если что-нибудь понадобится, прошу вас, не постесняйтесь обратиться ко мне.

– Спасибо, – говорит Шерон. – Большое вам спасибо. Вы просто замечательная.

– Какие пустяки! Хайме, – начальственным тоном говорит она, – возьми чемодан этой леди.

Хайме так и делает, и Шерон прощается с ней и уходит следом за Хайме.

Шерон думает: «Один в мою пользу», и ей становится страшно.

Но решение надо принимать быстро. По дороге в город она думает, что надо поладить с Хайме, раз уж он ей попался, и положиться на него во всем или сделать вид, будто полагаешься. Хайме знает город и хорошо ведет машину. Правда, он ужасающе молод. Но это может даже оказаться плюсом. Был бы постарше, поопытнее, пожалуй, начал бы артачиться, спорить. Она решает, что прежде всего ей надо произвести разведку в ночном клубе, повидать Пьетро, а может, даже и Викторию, не вступая с ними в разговоры. Но одинокой женщине, что черной, что белой, войти в ночной клуб без провожатого не так-то просто. Кроме того, кто его знает, этот ночной клуб, может, там и публичный дом. Единственное, что ей остается, – это разыгрывать из себя наивную американскую туристку. Но она черная, а это Пуэрто-Рико.

Только она одна знает, что она моя мать и скоро станет бабушкой; только она одна знает, что ей уже за сорок; только она одна знает, что ее сюда привело.

Такси подъезжает к гостинице, и она дает Хайме на чай. Потом, когда он вносит ее чемодан в вестибюль, она спохватывается и смотрит на часы.

– Ах, боже мой! Ты не подождешь меня минутку, пока я не зарегистрируюсь? Вот не думала, что так поздно! Мне надо встретиться с одним человеком. Я ненадолго. Коридорный отнесет мой чемодан в номер. Ну как, подождешь?

Цвет лица у Хайме сероватый, глаза блестящие, а улыбка хмурая. Эта странная североамериканская леди очень заинтересовала его – заинтересовала потому, что, хотя он знает по собственному, увы, печальному опыту, что у нее, наверно, какие-нибудь неприятности, а уж тайна-то наверняка есть, все-таки ничего дурного она с ним не сделает. Эта леди почему-то нуждается в нем, вернее, в его такси, но почему – это ее дело. Он не знает, что ему это известно, такая мысль еще не проникла в его мозг, но он знает, что это мать. Мать есть и у него. Мать он всегда узнает. И опять же, сам не зная, что знает: сегодня вечером он ей понадобится. Его учтивость так же подлинна, как и ее беда. И он с достоинством говорит, что, конечно, отвезет сеньору, куда она пожелает, и будет ждать ее там, сколько ей угодно.

Шерон немножко обманывает Хайме. Она регистрируется у портье, поднимается наверх в лифте вместе с коридорным и дает ему на чай. Она не может решить, идти ли ей в шляпе или без шляпы. Вопрос этот весьма прост и в то же время весьма серьезен. Такие ей никогда не приходилось решать. Дело в том, что она выглядит моложе своих лет. Она снимает шляпу. Снова надевает. Как она в шляпе – моложе или старше? Сколько ей лет (сколько бы ни было), на столько она и выглядит, но это до́ма, потому что там все знают ее возраст. И выглядит она так потому, что она там в своей обычной роли. Но сейчас, в чужом городе, впервые за двадцать лет ей надо войти в ночной клуб одной. Она надевает шляпу. Снимает. Чувствует, что нервы у нее, того и гляди, сдадут, и швыряет шляпу на ночной столик, растирает себе лицо холодной водой, как некогда растирала и мне, надевает белую кофточку с высоким воротником, черную юбку и черные на высоких каблуках туфли, свирепо зачесывает волосы назад, закручивает их узлом на затылке и накидывает на голову и на плечи черную шаль. Все это делается для того, чтобы выглядеть пожилой дамой. А получилось, она совсем юная. Шерон чертыхается. Но такси-то ждет. Она хватает свою сумочку, бежит к лифту, быстро проходит через вестибюль и садится в такси. Судя по блестящим глазам Хайме, она теперь настоящая туристка – янки или по-здешнему – гринго.

Ночной клуб находится на бывших задворках, чтобы не сказать на болоте, где сейчас построен приютивший его огромный отель. Отель поистине безобразен, от этого здания разит такой кричащей безвкусицей, такой непроходимой тупостью и вопиющей наглостью, что при взгляде на него даже вульгарность кажется верхом навсегда утраченного изящества. Теперь Шерон по-настоящему напугана, руки у нее дрожат. Она закуривает сигарету.

– Мне надо найти тут одного человека, – говорит она Хайме. – Я не задержусь.

В эту минуту ей и в голову не приходит, что всей полиции Пуэрто-Рико не согнать сейчас Хайме с места. Шерон стала его собственностью. Он знает: с этой леди стряслась большая беда. И беда не какая-нибудь там заурядная, потому что она настоящая леди.

– Пожалуйста, сеньора, – с улыбкой говорит Хайме, вылезает из кабины и отворяет ей дверцу.

– Спасибо, – говорит Шерон и быстро идет к широко открытым ослепительно-ярким дверям отеля. Швейцара не видно. Но внутри-то обязательно будет швейцар.

Теперь все надо решать на ходу. И ее, мою мать, которая мечтала когда-то стать певицей, поддерживает сейчас только сокровенное знание того, зачем она сюда приехала.

И вот она входит в вестибюль отеля, идет мимо портье, мимо доски с ключами, мимо ящичков с почтой, мимо кассы и мимо скучающих рассыльных (они почти все белые и очень уж бледные) – и никто не обращает на нее ни малейшего внимания. Она ступает с таким видом, будто знает, куда ей надо. Ночной клуб налево, лестница ведет вниз. Налево она и поворачивает и спускается по ступенькам.

Пока ее никто не остановил.

– Сеньорита!

Она никогда не видела фотографии Пьетро. Человек, который стоит перед ней, смуглый, держится любезно. Здесь полумрак (да и обстановка очень уж непривычная), так что ей трудно определить его возраст. Тон у этого человека вполне дружелюбный. Шерон улыбается.

– Добрый вечер. Надеюсь, я не ошиблась? Это… – И она, запинаясь, выговаривает название ночного клуба.

– Si, senorita[146].

– Так вот… я… я должна встретиться здесь с одним знакомым, но билет на самолет, которым надо было вылететь, достать не удалось, так что пришлось взять на более ранний. И я прилетела сюда немного раньше назначенного времени. Вы не посадите меня за столик где-нибудь в уголке?

– Пожалуйста. С удовольствием. – Он ведет ее по залу, полному посетителей. – Как фамилия вашего друга?

Больше ничего не придумаешь, надо идти ва-банк.

– Это, собственно, деловая встреча. Я жду здесь сеньора Альвареса. Я миссис Риверс. Из Нью-Йорка.

– Благодарю вас. – Он сажает ее за столик, спиной к стене. – Не желаете ли пока чего-нибудь выпить?

– Да. Спасибо. Порцию «Штопора».

Человек – кто он тут, неизвестно – кланяется ей и уходит.

«Два в мою пользу!» – думает Шерон и совершенно успокаивается.

Это ночной клуб, и музыка здесь модерновая. Шерон вспоминает дни, проведенные с ее ударником. Вспоминает те дни, когда она была певицей. Воспоминания эти, как она потом очень живо описала мне, не вызывают у нее сожалений. Они с ударником разошлись в разные стороны – вот и все. Но она помнит, как они оба и весь их ансамбль вечно старались сыграть что-нибудь на свой лад, и она знала, откуда они это черпали. Я, например, помню «Безоблачный день», помню, как услышала его в первый раз, сидя на коленях у матери, а она помнит «Господь ведет меня, и мы идем – Господь и я». Для нее эта песнь – весь Бирмингем: отец ее, и мать, и кухня, и шахты. Эта песнь, может, не так уж ей и нравилась, но она осталась у нее в памяти. Эта песнь – часть ее самой. И вот теперь до Шерон постепенно начинает доходить, что это та самая песнь, только другие слова – если там вообще есть слова, – которую то ли подпевает, то ли подвывает молодежь на эстраде. Они понятия не имеют, что поют, и Шерон сомневается, знают ли они хотя бы самих себя. Шерон впервые за много лет очутилась одна. Но даже сейчас она одна только физически, как, например, во время хождений за покупками для дома. В магазинах ей надо слушать, смотреть, говорить то да, то нет, надо что-то выбирать. У нее семья, семью надо кормить. Не травить же своих, она их любит. А сейчас приходится слушать звуки, до сих пор ей неведомые. Приносить такое домой и ставить на стол нельзя, потому что этим добром своих не накормишь. «Она ведет меня, и мы идем», – вопит недокормленный джазист, подхлестывая себя до электронного оргазма. Но Шерон слышит в этом именно отчаяние, а отчаяние – можно ли, нельзя ли принести его домой и поставить на обеденный стол – всегда надо уважать. Отчаяние способно сделать из человека чудовище, но способно и одарить благородством души. А эти ребята на эстраде, как они бьют на эффект! Шерон хлопает им, потому что она за них молится. Ей подают «Штопор», и она улыбается тому, кто подал, не видя его лица. Она отпивает из бокала. Настораживается: ребята сейчас начнут следующий номер, а перед ней еще одно лицо, на которое она смотрит, не видя его.

Ребята запевают во весь голос: «Нет с тобой мне наслажденья».

– Вы миссис Риверс? Вы ждете меня?

– Да… вероятно. Присядьте, пожалуйста.

Он садится напротив нее. Теперь она видит, какой он.

И снова – думая обо мне, о Фонни, о ребенке, проклиная себя за беспомощность, зная, что ее окружили, загнали в ловушку, спиной к стене, а он сидит спиной к дверям – она все-таки должна идти ва-банк.

– Мне сказали, что мистер Пьетро Альварес работает здесь. Вы и есть Пьетро Альварес?

Она видит, какой он. И в то же время ей не удается разглядеть его.

– Ну, допустим. А зачем он вам понадобился?

Шерон хочет закурить, но она боится, что у нее будет дрожать рука. Обеими руками она берет бокал со «Штопором» и медленно отпивает из него, благодаря Бога, что на ней шаль, которую можно поправить и так и сяк, чтобы закрыть лицо. Если он ей виден, значит, и она ему видна. Минуту она молчит. Потом опускает бокал и берет сигарету.

– Можно мне закурить?

Он подносит ей зажигалку. Она снимает шаль с головы.

– Мне, собственно, надо повидать не мистера Альвареса, а миссис Викторию Роджерс. Я будущая теща человека, которого она обвинила в изнасиловании. Он сидит теперь в тюрьме в Нью-Йорке.

Она пристально смотрит на него. Он пристально смотрит на нее. Теперь ей видно, какой он.

– Разрешите мне сказать вам, сударыня: хорош у вас зятек!

– Разрешите и мне сказать вам: у меня дочка хороша!

Усики, которые он отрастил, чтобы выглядеть старше, чуть дергаются. Он проводит обеими руками по своим густым черным волосам.

– Слушайте! Девочка хватила горя. Полной мерой хватила. Оставьте ее в покое.

– Человек может погибнуть за то, в чем он не виновен. Что ж, и его так оставить?

– Откуда у вас такая уверенность, что это был не он?

– Посмотрите на меня.

Ребята на эстраде закончили свою программу и уходят, и сейчас же начинает играть радиола – Рэй Чарльз «Тебя любить не перестану».

– Зачем это мне смотреть на вас?

К ним подходит официант.

– Что прикажете подать, сеньор? – Шерон гасит сигарету и тут же закуривает другую.

– Запишите на меня. Мне – обычное. А даме повторите.

Официант уходит.

– Посмотрите на меня.

– Ну, смотрю.

– Как, по-вашему, люблю я свою дочь?

– Откровенно говоря, трудно поверить, что у вас взрослая дочь.

– Я скоро стану бабушкой.

– Его ребенок?..

– Да.

Он молод, очень молод и в то же время очень стар. Но не так, как она ожидала. Она думала, что его состарила развращенность. А он постарел от горя. Она смотрит в лицо страданию.

– Неужели вы думаете, что я отдала бы дочь за насильника?

– Вы могли не знать этого.

И он смотрит. Но толку от этого мало.

– Слушайте! Меня там не было. Но Виктория клянется, что это он. И прошла она через такое, дорогая моя, через такую грязь, что хватит с нее, довольно! Извините меня, сударыня, но мне совершенно безразлично, что станет с вашей дочерью. – Пауза. – Она ждет ребенка?

– Да.

– Чего же вы от меня хотите? Оставьте нас в покое. Нам больше ничего не нужно – только чтобы нас оставили в покое.

Шерон молчит.

– Слушайте! Я не американец. У вас там полно всяких адвокатов и прочих, почему же вы меня донимаете? Зачем мне все это дерьмо?.. Простите… Да что я такое? Я индеец, итальяшка, испанчик, ниггер – любая кличка подойдет. У меня здесь небольшое дело, и у меня Виктория. Я, сударыня, не хочу, чтобы она еще раз прошла через все это дерьмо… простите, сударыня… Нет, я ничем не могу вам помочь.

Он порывается встать: ему не хочется плакать при ней. Шерон удерживает его за руку. Он садится, прикрыв лицо ладонью.

Шерон вынимает свой бумажник.

– Пьетро, можно мне вас так называть, ведь я гожусь вам в матери. Мой зять ваш ровесник.

Он подпирает голову и смотрит на Шерон.

Она протягивает ему фотографию – ту, где я и Фонни.

– Вот, посмотрите.

Он не хочет смотреть, но все-таки смотрит.

– Вы могли бы изнасиловать женщину?

Он переводит на нее взгляд.

– Отвечайте мне. Могли бы?

Темные глаза на застывшем лице смотрят в глаза моей матери и словно дают электрическую вспышку, словно зажигается огонь во тьме далеких гор. Он слышал ее вопрос.

– Могли бы? Тогда возьмите эту фотографию домой, покажите ее Виктории и попросите, пусть она подумает обо всем этом, пусть разглядит ее как следует. Обнимите свою Викторию, и покрепче. Я сама женщина. Я знаю, что ее изнасиловали, я знаю… знаю, что знают женщины. Но я знаю, что Алонсо не насиловал ее. Я говорю это вам, потому что вы знаете то, что знает каждый мужчина. Обнимите ее покрепче. – С минуту она пристально смотрит на него; он смотрит на нее. – И, пожалуйста, позвоните мне завтра. – Она говорит ему название гостиницы и дает номер телефона. Он все записывает. – Так вы позвоните?

Он устремляет на нее недружелюбный, холодный взгляд. Смотрит на номер телефона. Смотрит на фотографию.

И отшвыривает от себя и то и другое.

– Нет, – говорит он, встает и уходит.

Шерон остается сидеть за столиком. Она слушает музыку. Смотрит на танцующих. Она заставляет себя допить вторую, непрошеную порцию «Штопора». Ей не верится, что то, что происходит, происходит на самом деле. Но это так. Она закуривает. Теперь она осознает не только цвет своей кожи, но и то, что причина ее весьма двусмысленного появления здесь, на глазах у стольких свидетелей, теперь совершенно ясна: двадцатидвухлетний юнец, ради которого она проделала такой длинный путь, только что бросил ее. Ей хочется плакать. Плакать и смеяться. Она подзывает официанта.

– Si?

– Сколько я должна?

Вид у официанта озадаченный.

– Ничего, сеньора. Все за счет сеньора Альвареса.

Она не видит в его глазах ни жалости, ни презрения. Такой удар ей трудно перенести, и на глазах у нее выступают слезы. Чтобы скрыть их, она поникает головой и оправляет на себе шаль. Официант уходит. Шерон оставляет на столе пять долларов. Она идет к выходу. Любезный смуглый человек распахивает перед ней дверь.

– Благодарю вас, сеньора. Спокойной ночи. Ваше такси ждет вас. Пожалуйста, заходите к нам.

Она проходит через вестибюль. Хайме стоит привалившись к машине. При виде ее он светлеет лицом и открывает ей дверцу.

– Когда мне подавать завтра? – спрашивает он.

– К девяти – не слишком рано?

– Да нет! – Он смеется. – Я в шестом часу встаю.

Машина трогает с места.

– Прекрасно! – говорит Шерон, покачивая ногой и думая, как ей быть дальше.

А ребенок начинает толкать меня и будить по ночам. Теперь, когда мама в Пуэрто-Рико, за мной ухаживают Эрнестина и Джозеф. Бросать работу я не решаюсь, потому что нам нужны деньги. А это значит, что мне часто приходится пропускать свидания с Фонни в шесть часов.

У меня такое чувство, что если я уйду с работы, то буду ходить на шестичасовые свидания всю жизнь. Я объясняю это Фонни, и он говорит, что понимает меня, и это так и есть. Но в шесть часов вечера такое понимание не помогает ему. Понимай не понимай, а ждать все равно будешь – ждать, когда выкрикнут твою фамилию, выведут из камеры, поведут вниз по лестнице. Если к тебе ходят на свидание, пускай даже кто-нибудь один, но постоянно, – значит, на воле ты кому-то небезразличен. А это помогает тебе перетерпеть ночь и прожить следующий день. Понимай или не понимай, уговаривай себя или не уговаривай, все равно, если никто к тебе не придет, для тебя это беда. А беда оборачивается здесь опасностью.

Однажды утром, в воскресенье, Джозеф объясняет мне все это без обиняков. В то утро я чувствовала себя совсем плохо, и возиться со мной пришлось Джозефу, потому что Эрнестина была занята какой-то срочной работой у своей актрисы. Я не понимаю, что это существо вытворяет там у меня внутри, но у него, кажется, выросли ножки. Иногда он затихает на несколько дней, может, спит, а вернее, замышляет что-то – замышляет, как ему выбраться отсюда. Потом поворачивается, взбалтывает воды, взбивает их, испытывая невыразимую скуку от пребывания в этой стихии и стараясь очутиться на свободе. Между нами – между ним и мною – начинается довольно резкий обмен репликами. Он – тук, и я роняю яйцо на пол, тук – и кофейник на столе оказывается вдруг вверх дном, тук – и от духов на тыльной стороне руки у меня появляется солоноватый привкус во рту, а свободная рука наливается такой тяжестью, опираясь о прилавок из толстого стекла, что едва не раскалывает его надвое. Вот дьявольщина! Но спокойно! Я терплю, как могу, а он снова тукает, довольный таким неистовым откликом с моей стороны. Прошу тебя, лежи спокойно. И тогда, вымотавшись окончательно или же, как я подозреваю, просто пойдя на хитрость, он успокаивается, покрыв мой лоб потом, заставив меня отдать назад съеденный завтрак и сбегать – совершенно зря – в уборную четыре или пять раз. Но он хитер! Он наладился жить! Ведь ни разу не шевельнется, когда я иду в метро или перехожу запруженную машинами улицу. Он становится все тяжелее и тяжелее, его притязания на меня час от часу все безоговорочнее. Он, видимо, решил закрепить их раз и навсегда и заявляет, что не столько он принадлежит мне, сколько я – ему. Правда, бывают и другие, более нежные толчки, обычно по ночам, которые означают: почему бы ему и не принадлежать мне, почему бы нам со временем не полюбить друг друга? И тут же круто меняет тактику, точно Мухаммед Али, и я опять как выжатый лимон.

Тело свое я теперь совершенно не узнаю, оно становится просто бесформенным. Я стараюсь не смотреть на себя – настолько я изменилась. Бывает и так, что вечером снимешь что-нибудь, а наутро еле-еле напяливаешь на себя. Туфли на высоких каблуках я уже не могу носить, у меня нарушается в них чувство равновесия, как при слепоте на один глаз искажается зрительное восприятие. Ни груди, ни зада у меня никогда не было, а теперь я постепенно обзавожусь и тем и другим. В весе, как мне кажется, я прибавляю фунтов по триста в час. Страшно подумать, какая я буду к тому времени, когда то, что у меня внутри, наконец-то выкарабкается наружу. О господи! И все же это нечто, это существо и я, мы начинаем знакомиться друг с другом, и иной раз нам бывает так ладно вдвоем! Ему есть что сказать мне, и я учусь слушать его – не то не буду знать, как говорить с ним, когда он придет. И Фонни не простит мне этого. Ведь, в конце концов, я хотела иметь ребенка больше, чем он. И где-то в глубине, по ту сторону и за пределами нашей беды, я счастлива. Я теперь почти не курю, это он так распорядился. У меня появляется страсть к какао и пончикам, а коньяк – единственный из крепких напитков, который сохранил для меня хоть какой-то вкус. Поэтому Эрнестина время от времени преспокойно приносит бутылку-другую от своей актрисы. «Она, деточка, и не заметит пропажи. Там пьют – будь здоров!»

Этим воскресным утром Джозеф подает мне третью чашку какао взамен тех двух порций, которыми меня только что вырвало, и со строгим лицом садится за стол напротив меня.

– Ты хочешь родить ребенка или не хочешь?

Его взгляд и его голос пугают меня до полусмерти.

– Да, – говорю я. – Хочу.

– И ты любишь Фонни?

– Да. Люблю.

– Тогда, ничего не поделаешь, придется тебе бросить работу.

Я смотрю на него.

– Я знаю, ты беспокоишься из-за денег. Но позволь уж мне об этом беспокоиться. У меня опыта больше. И вообще, подумаешь, какие она миллионы получает! От твоей работы только и пользы, что ты выматываешь себя до конца, а Фонни по твоей милости с ума сходит. Будешь продолжать в том же духе, погибнет ребенок. Погибнет ребенок, и Фонни жить больше не захочет, и ты сама погибнешь, а за тобой и я, и вообще все погибнет. – Он встает из-за стола и, подойдя к окну, стоит спиной ко мне. Потом снова поворачивается. – Я это серьезно, Тиш.

Я говорю:

– Да, я знаю.

Джозеф улыбается.

– Слушай, девочка. В этом мире нам надо заботиться друг о друге. Правильно? Так вот! Есть такое, что я могу сделать, а ты не можешь. Вот и все. Есть такое, что я могу сделать, а ты нет, и есть такое, что ты можешь, а я не могу, ну, скажем, родить за тебя. А я родил бы, если бы мог. На что только я ради тебя не пойду! Ты ведь знаешь это? – И он смотрит на меня, все еще улыбаясь.

– Да. Знаю.

– И есть такое, что ты можешь сделать для Фонни, чего я не могу. Правильно?

– Да.

Джозеф ходит взад и вперед по кухне.

– Молодежь, она – боже упаси! – не желает этого слушать. Вот и я тоже терпеть не мог слушать старших в молодости. А ты ведь и вправду молодая. Девочка моя, я никого из вас не хочу терять, пусть меня всем бразильским кофе с ног до головы засыплют. Но ведь ты молодая! И Фонни еще вчера был мальчишкой. А с ним такая беда, какой и молодому не под силу вынести. И кроме тебя, Тиш, у Фонни никого нет. Никого у Фонни нет, кроме тебя. Я мужчина, и я знаю, что говорю. Ты меня понимаешь?

– Да.

Он снова садится за стол.

– Тебе, Тиш, надо видеться с ним каждый день. Каждый день. Ты заботься о Фонни. А об остальном мы позаботимся. Ну как, идет?

– Идет.

Он целует мои слезы.

– Рожай ребенка здорового, крепенького. А мы вызволим Фонни из тюрьмы. Я тебе это обещаю. А ты обещаешь?

Я улыбаюсь и говорю:

– Обещаю.

На следующее утро мне так плохо, что я все равно не могу идти на работу, и Эрнестина звонит в универмаг сообщить об этом. Она говорит, что в ближайшие дни она или я сама зайдем за тем, что мне там причитается.

Вот так все и получилось. А если начистоту, так мне безделье – нож острый. Но, в конце концов, оно заставило меня понять, что я цеплялась за свою работу только потому, что хотела забыть о нашей беде. Теперь я одна – с Фонни, с моим ребенком и сама с собой.

Но Джозеф был прав: Фонни сияет. В те дни, когда мне не надо быть у Хэйуорда, я вижусь с Фонни по два раза на дню. К шести часам я всегда у него. И Фонни знает, что я приду. Странное дело! Я начинаю постигать одну очень странную вещь. Мое присутствие, которое не имеет никакого практического значения и которое с практической точки зрения можно счесть даже предательством, приносит неизмеримо большую пользу, чем любая практическая помощь с моей стороны. Каждый день, глядя на мое лицо, он снова верит, что я его люблю, и – видит бог! – это так и есть, и я люблю его с каждым часом все больше и больше, все глубже и глубже. И дело не только в моей любви. Другие тоже его любят, так любят, что раскрепостили меня и дали мне возможность бывать у него. Он не одинок; мы не одиноки. И если я ужасаюсь, что у меня уже нет того, что называется талией, то он приходит в восторг от этого:

– Ну и бочка! Целых две бочки! А там не двойня? А может, тройня? Ух ты, черт! Мы еще с тобой войдем в историю!

Откинул назад голову, прижал к уху телефонную трубку, глядит мне в глаза, весело смеется.

И я понимаю, что рост ребенка укрепляет его решение выйти на свободу. Вот так-то. И мне совершенно неважно, стану ли я похожа на две бочки или нет. Ребенок хочет на волю. Фонни хочет на волю. И придет время – мы этого добьемся.

Хайме точен, и к половине десятого Шерон приезжает в фавелу. Хайме знает здешние места и примерно дом, где живет эта женщина, но ее он как будто не знает – во всяком случае, не уверен, что знает. Он все еще раскидывает умом по этому поводу, а Шерон уже вышла из машины.

Стараясь подготовить Шерон, Хэйуорд говорил ей, что описать фавелу дело для него немыслимое, и он уверен, что и у нее это не получится после того, как она побывает там. И вот оно – это неописуемое зрелище. Голубое небо над головой и яркое солнце, вон там голубое море, здесь – горы отбросов. Не сразу догадаешься, что эти горы и есть фавела. На помойке ютятся дома – человеческое жилье; есть такие, которые стоят на сваях, точно стараясь возвыситься над навозными кучами. Есть крытые рифленым железом. Есть с застекленными окнами. И всюду – дети.

Хайме шагает рядом с Шерон, гордясь своей ролью защитника, тревожась за исход их предприятия. Вонь здесь кошмарная, но дети – вот они лазают вверх и вниз по мусору, катаются с него, как с горки, кричат так, что в ушах звон стоит, – смуглые, полуголые ребятишки с блестящими глазами заливаются смехом и то и дело полощутся в море – им до этой вони дела нет.

– Вот, кажется, здесь, – говорит Хайме, и Шерон проходит под аркой в запущенный двор.

Дом, перед которым она стоит, когда-то в прошлом, наверно, был весьма внушительным владением, но ничего внушительного в нем теперь не осталось. Краска слой за слоем осыпается со стен, и солнце, которое высвечивает здесь каждое пятно, каждую трещину, не удостаивает комнаты своим присутствием. Окна закрыты ставнями – там, где ставни еще держатся на петлях. Звуки здесь оглушают сильнее, чем на репетиции несыгранного оркестра. Основной темой служат вопли ребятни всех возрастов, их громоподобные всплески в сверхъестественных гармониях голосов взрослых. И всюду двери – всюду их низкие, темные проемы.

– Кажется, вот сюда, – тревожно говорит Хайме и показывает на одну из дверей. – По-моему, третий этаж. Вы говорите, она блондинка?

Шерон смотрит на него. Вид у Хайме предельно несчастный, он не хочет отпускать ее одну наверх.

Шерон с улыбкой касается ладонью его лица. Ей вдруг видится в нем что-то общее с Фонни, и она вспоминает, зачем приехала сюда.

– Подожди меня тут, – говорит Шерон. – И не беспокойся. Я ненадолго.

Она проходит в дверь и уверенно поднимается по лестнице, будто твердо знает, куда ей надо. На площадке третьего этажа четыре двери. Ни на одной нет фамилии жильцов. Одна дверь приоткрыта. Шерон стучится и приоткрывает ее чуть больше.

– Миссис Роджерс?

На середину комнаты выходит очень худенькая женщина с огромными темными глазами на темном лице – босая, в цветастом халате. Волосы у нее кудрявые и грязно-блондинистые, скулы выдаются, рот широкий, с тонкими губами. Выражение лица кроткое, нервное, приветливое. На шее поблескивает золотое распятие.

Она говорит:

– Сеньора?.. – и замирает на месте, испуганно глядя на Шерон своими огромными глазами.

– Сеньора?..

Потому что Шерон молчит, стоя в дверях и пристально глядя на нее.

Язык женщины облизывает пересохшие губы. Она снова говорит:

– Сеньора?

На вид она гораздо моложе своих лет. Просто девочка. Она делает несколько шагов, попадает под другое освещение, и Шерон узнает ее.

Шерон прислоняется к дверному косяку, вдруг испугавшись, как бы ей не упасть.

– Миссис Роджерс?

Глаза у женщины сразу сузились, уголки губ поджимаются.

– Нет, сеньора, вы ошиблись. Я – Санчес.

Они смотрят друг на друга. Шерон по-прежнему не отрывается от дверного косяка.

Женщина подается к двери – видимо, с тем, чтобы затворить ее. Но отталкивать Шерон ей не хочется. Не хочется касаться ее. Она делает шаг вперед, останавливается, не сводя глаз с Шерон, трогает распятие на шее.

Шерон не может уловить, что написано на лице у этой женщины. На нем такая же озабоченность, как и на лице Хайме. На нем и ужас, и скрытое под ужасом сочувствие.

Все еще не зная, можно ли ей хотя бы шевельнуться, Шерон все-таки чувствует: можно ли, нельзя ли, но лучше всего не менять своей позы у приоткрытой двери. Это дает ей какое-то преимущество.

– Прошу прощения, сеньора, но мне некогда. Я не знаю никакой миссис Роджерс. Может, вон в тех домах?.. – Она слабо улыбается и переводит взгляд на открытое окно. – Но у нас здесь столько народу! Вам долго придется искать.

Она хмуро смотрит на Шерон. Шерон выпрямляется, и вот они смотрят друг другу в глаза – теперь каждая прикована к другой взглядом.

– У меня есть ваша фотография, – говорит Шерон.

Женщина молчит и старается показать, что ей смешно это слышать.

Шерон достает фотографию из сумки и держит ее в поднятой руке. Женщина идет к двери. Когда она подходит уже близко, Шерон отталкивает ее и входит в комнату.

– Сеньора!.. Я же сказала вам, что мне некогда. – Она оглядывает Шерон с головы до ног. – Я не североамериканская леди.

– Я тоже не леди. Я миссис Риверс.

– А я миссис Санчес. Что вам от меня нужно? Я вас не знаю.

– Я знаю, что вы меня не знаете. Может, даже никогда обо мне не слышали.

Что-то меняется в лице женщины, она поджимает губы, нащупывает в кармане халата сигареты, вызывающе пускает дым Шерон в лицо. И все же: «Хотите закурить, сеньора?» – и протягивает ей пачку.

В глазах женщины мольба, Шерон дрожащей рукой берет сигарету, женщина дает ей прикурить. И кладет пачку обратно в карман.

– Я знаю, что вы меня не знаете. Но вам, должно быть, говорили обо мне.

Женщина бросает быстрый взгляд на фотографию в руке Шерон, смотрит на Шерон и молчит.

– Вчера вечером я виделась с Пьетро.

– Ах! Значит, это он дал вам мою фотографию?

Ей хотелось, чтобы эти слова прозвучали насмешливо, но не получилось. И все-таки ее вызывающий взгляд словно говорит; на свете столько всяких Пьетро!

– Нет. Мне дал ее адвокат Алонсо Ханта – того Ханта, которого вы обвиняете в изнасиловании.

– Не понимаю, о чем вы говорите!

– А по-моему, понимаете.

– Слушайте! Я против вас ничего не имею. Но, будьте добры, уйдите отсюда.

Она дрожит, того и гляди расплачется. Стискивает свои смуглые руки, прижимает их к груди, будто удерживаясь, чтобы не дотронуться до Шерон.

– Я хочу выручить человека из тюрьмы и за этим приехала сюда. Этот человек – будущий муж моей дочери. И он вас не насиловал.

Она вынимает из сумки фотографию, где я и Фонни.

– Вот посмотрите.

Женщина снова отворачивается от нее, садится на незастеленную кровать и смотрит в окно.

Шерон подходит к ней.

– Ну, поглядите! Прошу вас! Эта девушка – моя дочь. Рядом с ней Алонсо Хант. Это он вас насиловал?

Женщина не желает смотреть ни на фотографию, ни на Шерон.

– Это он изнасиловал вас?

– Одно только могу сказать вам, леди, вас никто никогда не насиловал.

Она бросает мгновенный взгляд сначала на фотографию, потом на Шерон.

– Да, похож. Только тот не смеялся.

Проходит минута, и Шерон говорит:

– Можно я сяду?

Женщина молчит и только вздыхает и складывает руки на коленях. Шерон садится на кровать рядом с ней.

В доме звучат тысячи две радиоприемников, и все они передают одно: Би Би Кинга. Шерон не может сказать точно, что именно он поет, но она узнает ритм песни. Громче, настойчивее, жалобнее эта песня еще никогда не звучала. Не звучала так решительно, с такой угрозой. Ее ритм рождает отклик в человеческих голосах, его подхватывает море, то море, что блещет и блещет за пределом мусорных куч фавелы.

Шерон сидит и слушает, слушает музыку, как никогда еще не слушала. Лицо женщины повернуто к окну. Шерон думает: что она там слышит, что она видит? Может, ей ничего и не видно и не слышно? Сидит, и в лице – упрямая, неподвижная беспомощность, худые руки безвольно брошены между колен, точно ей не раз уже случалось попадать в капканы.

Шерон смотрит на худую спину этой женщины, ее курчавые и темные у корней волосы начинают подсыхать. Ритм песни становится все напряженнее, слушать это почти невыносимо, ритм звучит в голове у Шерон, она чувствует, что вот-вот лишится рассудка.

Шерон того и гляди заплачет, сама не зная почему. Она встает с кровати и идет на звуки этой музыки. Смотрит на детей, переводит взгляд на море. Вон там подальше арка вроде той, что привела ее сюда. Она отворачивается от окна и смотрит на женщину. Та сидит, уставившись себе под ноги.

– Вы здесь и родились? – спрашивает ее Шерон.

– Слушайте, леди! Прежде чем вы еще чего-нибудь наговорите, позвольте мне сказать вам, что вы ничего от меня не добьетесь. Я здесь не одна, я не беспомощная, имейте в виду, у меня есть друзья!

И она бросает на Шерон яростный, неуверенный, затравленный взгляд. Но не двигается с места.

– Я вам не угрожаю. Только хочу выручить человека из тюрьмы.

Женщина поворачивается к Шерон спиной.

– Человека ни в чем не повинного, – добавляет Шерон.

– Леди, уверяю вас, вы не туда попали. Нам с вами не о чем говорить. И я ничем не могу вам помочь.

Шерон ищет другой подход к ней.

– Долго вы жили в Нью-Йорке?

Женщина швыряет окурок в окно.

– Слишком долго.

– И своих детей оставили там?

– Слушайте! Не трогайте моих детей!

В комнате становится жарко, Шерон снимает свой легкий жакет и снова садится на кровать.

– Я… – осторожно выговаривает она. – Я тоже мать.

Женщина смотрит на Шерон, стараясь отгородиться от нее презрительным взглядом. Но, хотя чувство зависти ей знакомо, презирать она не умеет.

– Почему же вы вернулись сюда? – спрашивает ее Шерон.

Такого вопроса женщина не ожидала. Да и Шерон не собиралась задавать его.

И пока они смотрят друг на друга, этот вопрос мерцает между ними, как переливы света на волнах.

– Вы мать, вы сами так сказали, – наконец говорит женщина, встает и снова подходит к окну.

На этот раз Шерон идет следом за ней, и они вместе смотрят на море. От этого хмурого ответа женщины мысли у Шерон намного проясняются. Она слышит в ее словах мольбу и заговаривает с ней уже по-другому:

– Дочка! В этом мире с нами случаются страшные вещи, и мы все способны творить страшное. – Она пристально смотрит в окно и следит за Викторией. – Я была женщиной до того, как ты ею стала. Помни это. Но… – И, повернувшись, она привлекает Викторию к себе, трогает ее тонкие пальцы, костлявые руки и заговаривает с ней, будто со мной: – За ложь приходится расплачиваться. – И пристально смотрит на женщину. Женщина смотрит на нее. – Ты, дочка, посадила в тюрьму человека, которого и в глаза не видела. Ему двадцать два года, он хочет жениться на моей дочери, и… – глаза Виктории снова встречаются с ее глазами, – он черный. – Она отпускает Викторию и поворачивается к окну. – Как мы.

– Но я его видела.

– Ты видела его в полиции, когда их выстроили на опознание. Вот когда ты его увидела. В первый и единственный раз.

– Откуда у вас такая уверенность?

– Я его еще мальчишкой знала.

– Хм! – хмыкает Виктория и порывается уйти. Слезы стоят в ее темных, полных горечи глазах. – Знали бы вы, сколько женщин вот так же мне говорили! Они не видели его, как я видела… когда он… набросился на меня. Таких они никогда не видят. Почтенные женщины, вроде вас… они этого никогда не видят. – Слезы катятся у нее по лицу. – Вы, может, знали славного маленького мальчика, и он, может, стал милым человеком – когда бывал с вами. Но вы не видели, каким был тот, который… сделал… сделал со мной такое!

– Но ты твердо уверена, – спрашивает Шерон, – что видела его?

– Да. Видела. Меня привели туда и велели показать который, и я показала. Вот и все.

– Но это было… это случилось в темноте. А Алонсо Ханта ты увидела при свете.

– В вестибюле горел свет. Сколько надо, столько я и видела.

Шерон снова хватает ее за руки и дотрагивается до распятия.

– Дочка! Дочка! Господом Богом тебя молю!

Виктория смотрит на руку, касающуюся ее распятия, и вскрикивает. Такого крика Шерон никогда в жизни не слышала. Виктория вырывается у Шерон из рук и бежит к двери, приоткрытой все это время. Она плачет и кричит:

– Уходите! Уходите отсюда!

Двери на площадке отворяются. В комнату заглядывают люди. Шерон слышит гудки такси: раз-два, раз-два, раз-два-три, раз-два-три. Виктория выкрикивает что-то по-испански. Пожилая женщина – одна из тех, что стоят в дверях, – входит в комнату и обнимает Викторию. Виктория с плачем припадает к ее груди, и женщина, не взглянув на Шерон, уводит Викторию прочь. Но остальные смотрят на Шерон, и единственное, что Шерон слышит, – это гудки, которые дает Хайме.

Они смотрят на нее, на то, как она одета. Ей нечего сказать этим людям. Она выходит на площадку. Легкий летний жакет придерживает локтем, в одной руке у нее сумка, в другой фотография, где я с Фонни. Она медленно проходит мимо этих людей и медленно, чувствуя на себе их взгляды, спускается по лестнице. На каждой площадке люди. Она выходит во двор, на улицу. Хайме распахивает перед ней дверцу такси. Она садится в машину, Хайме захлопывает дверцу и, не говоря ни слова, увозит ее.

Вечером она идет в клуб. Но швейцар говорит ей, что сеньора Альвареса сегодня вечером не будет, что столиков для женщин без спутников у них нет и что вообще клуб переполнен.

Человеческий мозг, подобно некоторым предметам, собирает на себя пыль. Ни эти предметы, ни человеческий мозг не имеют понятия, почему на них что-то оседает. Но раз уж осело, так ничего не попишешь. Вот так и со мной – после того, что произошло у овощной лавки, Белл стал попадаться мне на каждом шагу.

Тогда я еще не знала, как его фамилия. Узнала только в тот вечер, когда сама его спросила. А номер его бляхи запомнился мне еще до того.

Он, конечно, часто встречался мне на улицах, но полисмены все одинаковые. А потом обнаружилось, что у него рыжие волосы и голубые глаза. Ему было за тридцать. В походке он подражал Джону Уэйну – вышагивал с таким видом, будто шел наводить порядок во вселенной и свято верил в свое поганое назначение. Злой, глупый гад с недоразвитым умишком. Такой же толстопузый, толстозадый, как и его герои, с пустыми, как у Джорджа Вашингтона, глазами. Но я начала понемногу разбираться в пустоте этих глаз. И то, в чем я разбиралась, начинало пугать меня до смерти. Если посмотреть прямо в эту немигающую голубизну, в эту булавочную головку в самом центре глаза, там откроется бездонная злоба и холодная, ледяная порочность. Если тебе посчастливится, ты для этих глаз не существуешь. Если же эти глаза заметят тебя со своих высот, если ты существуешь в невероятно студеной зиме за этими глазами, ты – меченый, меченый, меченый, как человек в черном пальто, который ползет, бежит по снежному полю. Глаза негодуют на твое присутствие в этом пейзаже, портящее вид. Пройдет несколько минут, и черное пальто будет лежать неподвижно, становясь красным от крови, и снег будет красным, а глаза негодуют и на это, и им только раз моргнуть – как снег будет сыпать и сыпать и своей белизной покроет все. Я попадалась Беллу, иной раз когда шла с Фонни, а иногда и одна. Если я шла с Фонни, эти глаза смотрели прямо вперед, в холодеющее солнце. Если я шла одна, глаза вцеплялись в меня кошачьими коготками, проходились по мне, точно грабли. Такие смотрят прямо только в глаза своей поверженной жертвы. Других глаз они не замечают. То же самое бывало и с Фонни, когда он шел один. Глаза Белла обшаривали черное тело Фонни с откровенной жестокостью похоти и точно зажигали паяльную лампу, нацеливая ее прямо в пах ему. Когда их пути скрещивались и я была с Фонни, он смотрел на Белла в упор, Белл же смотрел прямо перед собой. Я еще тебя прищучу, мальчик, говорили глаза Белла. Нет, не будет этого, говорили глаза Фонни. Я соберу все свое барахло и драпану отсюда.

Мне было страшно, потому что я понимала: на улицах Гринвич-Виллидж мы совершенно одни. Никому до нас нет дела, а тех, кто нас любит, здесь нет.

Однажды Белл заговорил со мной. Я торопилась с работы к Фонни. Было уже поздно. Встреча с Беллом удивила меня, потому что я вышла из метро на углу Четырнадцатой улицы и Восьмой авеню, а он обычно дежурил в районе Бликер и Мак-Дугалл. Я отдувалась, пыхтела, таща сверток со всякой мелочью, которую украла у еврея для Фонни, и вдруг увидела, что Белл медленно идет мне навстречу. На минуту я испугалась, потому что в свертке были такие вещи, как клей, скобы, акварельные краски, бумага, кнопки, гвозди, авторучки – все краденое. Но откуда ему было знать это, а я его уже так ненавидела, что мне было плевать на все. Я шла ему навстречу, он шел навстречу мне. Уже темнело. Время – семь, половина восьмого. Улицы были полны народу: мужчины, спешащие домой с работы, подпирающие фонарные столбы пьянчуги, шарахающиеся от них женщины, пуэрто-риканская молодежь, наркоманы. И среди них – Белл.

– Может, тебе помочь?

Я чуть не уронила сверток. Да если уж признаться, так чуть не напустила в штаны. Я посмотрела ему в глаза.

– Нет, – сказала я. – Спасибо, не надо. – И шагнула, но он стоял у меня на дороге. Я снова посмотрела ему в глаза. Может, в самый первый раз посмотрела в глаза белому человеку. Я стояла на месте как вкопанная. Это было не то, что посмотреть в глаза любому. До сих пор я ни разу такого не испытывала, вот почему это ошеломило меня. Это был соблазн, сулящий насилие. Это было насилие, сулящее унижение и месть – месть с обеих сторон. Мне захотелось приникнуть к нему, войти в него, взорвать изнутри это лицо, изуродовать до неузнаваемости, уничтожить его – захотелось упасть вместе с ним в грязь. Тогда мы оба будем свободны, и мне показалось, что я уже слышу ликующее пение.

– Тебе ведь недалеко, – вполголоса сказал он. – Дай помогу.

Я все еще вижу, как мы стоим на этой куда-то спешащей, людной, сумеречной улице, и я со своим свертком и с сумочкой гляжу на него, он глядит на меня. Я вдруг почувствовала, что принадлежу ему, и отчаяние, такое безысходное, какого я никогда прежде не знала, обожгло меня. Я смотрела ему в глаза, смотрела на его влажные, мальчишеские, отчаявшиеся губы.

– Я человек неплохой, – проговорил он. – Скажи это своему дружку. И не бойся меня.

– Я не боюсь, – сказала я. – Спасибо. Я ему передам.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответила я и побежала дальше.

Фонни я не стала об этом рассказывать. Не смогла. Вычеркнула из памяти. Не знаю, заговаривал ли Белл когда-нибудь с Фонни. Не думаю, вряд ли.

В тот вечер, когда Фонни арестовали, у нас сидел Дэниел. Он был немного на взводе. Он плакал. Он опять рассказывал о том, что было в тюрьме. Он видел, как девять мужчин изнасиловали мальчишку. И его тоже насиловали. Не бывать, не бывать, не бывать ему прежним Дэниелом. Фонни держал его за плечи, держал до тех пор, пока Дэниел не свалился на пол. Я пошла заваривать кофе.

И тут в дверь к нам постучали.

Часть вторая

Сион

Фонни работает по дереву. Мягкий темный обрубок стоит у него на верстаке. Он решил сделать мой портрет в дереве. Стена покрыта его набросками. Меня рядом с ним нет.

Инструменты лежат у него на верстаке. Он в ужасе ходит вокруг этого обрубка. Ему не хочется до него дотрагиваться. А ведь надо. Но ему не хочется его осквернять. Он стоит и, чуть не плача, смотрит, смотрит на дерево. Ему надо, чтобы оно заговорило; он ждет, когда оно заговорит. Пока не заговорит, он и руки не сможет поднять. Я заключена где-то в молчании этого обрубка, так же как и он, Фонни.

Он берет стамеску, кладет ее обратно. Закуривает сигарету, садится на табуретку, смотрит на дерево, опять берет стамеску.

Он кладет ее обратно на верстак, идет на кухню налить себе пива, возвращается с пивом, снова садится на табуретку, пристально смотрит на дерево. Дерево пристально смотрит на него.

– Ах ты, сучья душа! – говорит Фонни.

Он снова берет стамеску и подходит к насторожившемуся обрубку. Легонько трогает его рукой, ласкает его. Прислушивается. Как бы поддразнивая, касается его стамеской. Стамеска начинает свою работу. Фонни работает.

И просыпается.

Он в одиночке на верхнем этаже тюрьмы. Это предварилка. Скоро его переведут вниз, в общую камеру, где будут еще люди. В углу одиночки унитаз. От него несет.

И от Фонни тоже несет.

Он зевает, закидывает руки за голову и с яростной силой поворачивается на койке. Он слушает. Который час, неизвестно, хотя это не имеет никакого значения. Часы похожи один на другой, дни похожи один на другой. Он смотрит на свои башмаки, они стоят на полу у койки – без шнурков. Он пытается придумать какое-нибудь объяснение, почему его держат здесь, придумать какой-нибудь повод, чтобы подвигаться. Или, наоборот, не двигаться? Он знает: для того чтобы не пойти ко дну здесь, в тюрьме, надо что-то делать, каждый день принуждать себя к этому. Но нет, не получается. Он не может ни уйти в себя, ни уйти от себя. Он во взвешенном состоянии, он неподвижен. Он замер в неподвижности, потому что ему страшно. Он встает, идет в угол и мочится. Унитаз неисправен, скоро все польется через край. Он не знает, что тут можно сделать. Ему страшно здесь одному. Но он боится и той минуты, когда его сведут вниз, в камеру, где другие люди, которых он видит во время еды и которые там же видят его. Он знает, какие они, видел таких раньше, и, если бы они встретились на воле, он знал бы, как с ними разговаривать. Тут он ничего не знает, он немой, он напрочь запуган. Тут каждый может надругаться над ним, тут и камень, и железо против него. На воле он не так уж молод. А тут убедился, что молод, очень молод, слишком молод. И что же – тут ему и стареть?

Он заглядывает в глазок в двери комнаты и видит часть коридора. Там покой и тишина. Наверно, еще рано. Он думает: может, сегодня как раз тот день, когда его должны повести в душевую? Но он не знает, какой сегодня день, не помнит, когда его водили под душ. Спрошу кого-нибудь и запомню. Надо запомнить, нельзя же так! Он пытается припомнить все, что читал когда-нибудь о жизни в тюрьмах. И ничего не вспоминает. В голове у него пустота, как в раковине, и звенит, как в раковине, бессмысленным звоном. Ни вопросов, ни ответов – ничего. И от него несет. Он снова зевает, почесывается, вздрагивает, громадным усилием воли сдерживает крик, вцепляется в решетку высокого окна и смотрит на клочок неба, который виден сквозь прутья. Прикосновение к металлу немного успокаивает, прохладный, шероховатый камень у щеки немного утешает его. Он думает о своем отце – о Фрэнке. Думает обо мне. Что мы делаем сейчас, в эту самую минуту? Что делает без него весь мир, принадлежащий ему, почему его бросили здесь, оставили одного, может, умирать? Небо сейчас цвета стали. Тяжелые слезы текут по лицу Фонни, щекочут, путаясь в щетине небритого подбородка. Он не в состоянии собраться с силами и защитить себя, потому что не понимает, почему его держат здесь.

Он снова ложится на койку. У него осталось пять сигарет. Он знает, что сигареты я ему сегодня вечером принесу. Он закуривает, уставившись на трубы, идущие по потолку. Его бьет дрожь. Он старается успокоить себя. Еще только один день. Перестань психовать. Утихомирься.

В шесть часов его выводят на свидание со мной.

Он спохватывается: надо взять телефонную трубку.

– А-а! – И улыбается во весь рот. – Как дела, детка? Расскажи что-нибудь.

– Нечего мне рассказать, сам знаешь. Ты-то как?..

Он целует стекло. Я целую стекло.

Но вид сегодня у него нехороший.

– Завтра утром придет Хэйуорд. Он, кажется, добился – срок для суда назначен.

– Когда?

– Скоро. Совсем скоро.

– Что значит скоро? Завтра? Через месяц? Через год?

– Фонни! Неужели я сказала бы так, если б не знала, что скоро! И Хэйуорд позволил тебе сказать.

– До того, как он родится?

– Да, конечно! До того, как он родится.

– А когда это будет?

– Скоро.

Он меняется в лице и смеется. И шутливо грозит мне кулаком.

– Как он? Я про ребенка.

– Жив-здоров и брыкается. Это уж поверь мне.

– Лупит тебя почем зря? – Он снова смеется. – Ах ты! Тиш! – И опять меняется в лице. Его озаряет новый свет. Какой он у меня красивый! –   Фрэнка видела?

– Да. Он все на сверхурочной. Завтра придет к тебе.

– Вместе с тобой?

– Нет. Он утром придет, с Хэйуордом.

– Как он?

– Хорошо, родной.

– А мои занудные сестрички?

– Они как всегда.

– Замуж еще не выскочили?

– Нет, Фонни. Пока еще не выскочили.

Я жду следующего вопроса.

– А моя мама?

– Я с ней, конечно, не виделась, но там, кажется, все в порядке.

– Слабенькое сердце еще не доконало ее? А твоя мама вернулась из Пуэрто-Рико?

– Нет еще. Но мы ее ждем с часу на час. – Он снова меняется в лице.

– Если эта дамочка все еще утверждает, что я ее изнасиловал, тогда мне здесь сидеть и сидеть.

Я закуриваю сигарету и сразу тушу ее. Ребенок шевелится, будто желая взглянуть на Фонни.

– Мама думает, что Хэйуорду удастся опротестовать ее показания. Она, кажется, истеричка. И вообще промышляет проституцией время от времени, а это, конечно, не в ее пользу. И потом, в то утро на опознании ты единственный был черный. Стояли там какие-то белые, один пуэрториканец, двое наших посветлее, но черный ты был один.

– Не знаю, посчитаются ли с этим.

– Как же не посчитаются? Дело могут вовсе прекратить. Она заявила, что ее изнасиловал черный, вот они и поставили одного черного среди белых подонков. Что ей оставалось? Показать на тебя, только и всего. Раз она искала черного, значит, другие тут ни при чем.

– А как там Белл?

– Я тебе говорила, что он убил черного мальчишку. Так вот Хэйуорд уж постарается, чтобы присяжные об этом узнали.

– Бред! Если присяжные узнают, они, пожалуй, присудят ему медаль. Он же вершит порядок на улицах.

– Фонни, зачем ты так говоришь, родной! Мы же с тобой с самого начала условились, с самого начала, как только это все началось, что не будем торопиться, не будем паниковать, не будем слишком далеко загадывать вперед. Я понимаю, что у тебя на уме, родной, но зачем же так думать!

– Ты соскучилась по мне?

– Господи! Да, да! Поэтому и нельзя паниковать. Я жду тебя, жду, и наш ребенок тебя ждет!

– Прости меня, Тиш. Я возьму себя в руки. Даю тебе слово. Только мне бывает очень трудно, когда я думаю, почему я сижу здесь? Понимаешь? И со мной что-то происходит, что-то непонятное. Иной раз такое до меня начинает доходить, чего никогда раньше не доходило. Нет у меня слов, чтобы описать это, и мне страшно. Я не такой выносливый, как думал. И я тут моложе, чем мне казалось. Но я справлюсь с собой. Даю слово, Тиш. Я буду лучше, когда выйду отсюда. Лучше, чем был. Даю тебе слово. Знаю, что так это и будет, Тиш. Может, было что-нибудь, чего я не понимал, пока не попал сюда. Может быть. Может быть. Может, в этом все и дело. Ах, Тиш! Ты любишь меня?

– Люблю, люблю! Это правда, такая же правда, что у тебя курчавая копна на голове. Не сомневайся в моей любви.

– Я страшный?

– Мне бы только руки к тебе приложить! Но все равно ты красивый.

– Мне бы тоже приложить к тебе руки.

Наступает молчание, и мы смотрим друг на друга. Мы смотрим друг на друга, и в эту минуту дверь за спиной у Фонни отворяется и входит конвоир. Это всегда самая страшная минута – Фонни надо встать и уйти, и мне надо встать и уйти. Но Фонни держится спокойно. Он встает и поднимает руку, сжав кулак. Он улыбается и минуту стоит, глядя мне прямо в глаза. Что-то передается от него ко мне – любовь и мужество. Да. Да. Мы справимся с нашей бедой. Как-нибудь справимся. Я стою, улыбаясь, и поднимаю руку, сжав кулак. Он поворачивается и уходит в ад. Я иду к своей Сахаре.

Просчеты, которые совершаются в нашем мире, и подсчитать нельзя. Прокуратура, государственное обвинение, законы штата, дело по обвинению Алонсо Ханта – судебная машина ухитрилась обезвредить, изолировать или запутать тех, кто мог бы дать показания в пользу Алонсо Ханта. Но в руках у них остался один пшик – так доложила нам моя заметно осунувшаяся мама в тот вечер, когда Эрнестина выпросила у своей актрисы машину и шофера и привезла Шерон из аэропорта имени Кеннеди домой.

– Я подождала еще два дня. Думаю, не может же все так кончиться. Ну не может! Но Хайме говорит: может, тем дело и кончится. А толки об этом пошли по всему острову. Всем все стало известно. О моих делах Хайме даже больше меня знал. Говорил, что за мной ведут слежку, следят за нами обоими, и как-то вечером, когда мы с ним куда-то поехали, доказал мне это. Я потом вам расскажу, как это было.

Лицо мамы. До нее тоже дошло нечто такое, чего она раньше не замечала.

– Я больше никуда не могла показываться. Последние два дня Хайме стал у меня за разведчика. Машину Хайме знали лучше, чем его самого. Понимаете, о чем я? Люди всегда воспринимают все слишком буквально. Увидят – идет машина Хайме, значит, это он сам. Внутрь-то никто не заглядывал.

Лицо Шерон и лицо Джозефа.

– Тогда он пересел в чью-то другую. Так его не замечали, когда начали опять замечать, это уже не имело никакого значения, потому что меня с ним не было. Он стал частью пейзажа, как море, как мусорные кучи, стал тем, что у них всю жизнь перед глазами. Зачем им его разглядывать? Я первый раз с этим столкнулась. Может, они не смели на него смотреть, как не смотрят на мусорную свалку. Как сами на себя не смотрят, как мы на себя не смотрим. Никогда я с таким не сталкивалась. Никогда. По-испански я не говорю, тамошние английского не понимают. Но и они, и мы торчим на одной и той же мусорной куче. И по одной и той же причине.

Она смотрит на меня.

– По той же самой причине я раньше никогда об этом не задумывалась. Того, кто открыл Америку, надо бы заковать в цепи и приволочь домой, пусть там бы и помер.

Она снова смотрит на меня.

– Ты давай роди нам ребенка. Слышишь? – И она улыбается. Улыбается. Сейчас Шерон очень близка мне. И очень от меня далека. – Мы не позволим, чтобы этого ребенка держали в цепях. Вот и все.

Она встает и ходит по кухне. Мы следим за ней: она здорово похудела. В руке у нее стакан джина с апельсиновым соком. Я знаю, что она еще не успела разобрать чемодан. И по тому, как она борется со слезами, вижу, что моя мама еще совсем молодая.

– Вот так-то. Он видел – Хайме видел, – как эту дамочку выносили из дома. Она кричала. У нее был выкидыш. Пьетро снес ее по лестнице на руках. Началось кровотечение.

Она отпивает из стакана. Стоит у окна – такая одинокая.

– Ее увезли куда-то в горы, в селение, которое называется Баррангитас. Не зная дороги, туда и не доберешься. Хайме говорит, что ее теперь ни за что не найти.

Вот вам и судебный процесс! Обвинение в один момент лишилось главной свидетельницы. У нас все еще тлеет слабая надежда на Дэниела, но повидаться с ним никому из нас нельзя, даже если бы мы знали, где его найти. Дэниела переправили в тюрьму на другой конец штата. Хэйуорд проверяет, так ли это. Он взялся за его дело.

Прокуратура будет просить отсрочки. Мы попросим, чтобы обвинение сняли, а дело прекратили, но надо быть готовым к тому, чтобы взять Фонни на поруки, если прокуратура даст согласие и если мы соберем нужную сумму.

– Ну, ладно, – говорит Джозеф, встает, подходит к окну, становится рядом с Шерон, но не касается ее. Оба думают о чем-то своем, сокровенном.

– Ты как, ничего? – спрашивает Джозеф, закуривает сигарету и дает ее Шерон.

– Да ничего.

– Тогда пойдем. Ты устала. И тебя долго не было.

– Спокойной ночи, – решительно говорит Эрнестина, и Шерон с Джозефом, обняв друг друга, идут по коридору к себе в спальню. Теперь в какой-то мере мы в доме старшие. А ребенок снова толкается. Время.

Но для Фрэнка последние события будут катастрофичны, они просто сразят его, и прийти к нему с этими вестями должен Джозеф. Часы работы у них теперь спутались и не сходятся, и поэтому Джозефу надо идти к Фрэнку домой.

Он и слова нам не сказал, но мы с Эрнестиной сами понимали, что с Хантами говорить обо всем этом нельзя.

Время – около двенадцати ночи.

Миссис Хант лежит в постели, Адриенна и Шейла только что пришли домой и, стоя на кухне в одних ночных рубашках, хихикают и потягивают «Овалтайн». Зад у Адриенны заметно раздался, но у Шейлы в этом смысле никаких перспектив. Шейле кто-то сказал, что она похожа на никудышную актриску Мерл Оберон, которую ей случилось увидеть в передаче «Для вас в поздний час», и вот она выщипала себе брови, чтобы совсем с той сравняться, но особых результатов не достигла. Оберонше, по крайней мере, платят за ее волнующее сходство с яичком.

Джозефу надо быть рано утром в порту, у него времени в обрез, и Фрэнку тоже надо с утра попасть в центр.

Фрэнк ставит перед Джозефом банку пива, себе наливает немного вина. Джозеф отпивает из банки. Фрэнк отпивает вина. Минуту – страшноватую для обоих – они пристально глядят друг на друга, прислушиваясь к смешкам девиц на кухне. Фрэнку хочется цыкнуть на них, но он не может отвести глаза от глаз Джозефа.

– Ну? – говорит Фрэнк.

– Крепись, старик. Я тебя сейчас оглоушу. Суд отложен, потому что у пуэрто-риканской дамочки выкидыш, и, кроме того, она вообще с катушек долой, совсем рехнулась. Словом, ее увезли куда-то в горы в Пуэрто-Рико, трогать ее нельзя, и встретиться с ней никому не позволят, в Нью-Йорк она приехать не может никоим образом, так что суд решено отложить, пока ее не доставят сюда. – Фрэнк хранит молчание. Джозеф говорит: – Ты меня понял?

Фрэнк отпивает вина из стакана и тихо отвечает:

– Да. Понял.

Из кухни до них доносятся приглушенные голоса девиц: это доводит обоих мужчин чуть ли не до исступления.

Фрэнк говорит:

– Значит, Фонни будут держать в тюрьме до тех пор, пока эта дамочка не очухается. – Он снова отпивает вина и смотрит на Джозефа. – Так, что ли?

Что-то в лице Фрэнка пугает Джозефа, но он еще не может понять, что именно.

– Д-да… Так решено. Но, может, нам удастся взять его на поруки.

Фрэнк хранит молчание. Девицы на кухне хихикают.

– Какой залог?

– Пока неизвестно. Еще не установили. – Он отпивает из банки и, сам не зная почему, пугается все больше и больше.

– Когда же скажут, какой залог?

– Завтра. Послезавтра. – Как ни трудно Джозефу, но приходится выговорить это: – Если…

– Что «если»?

– Если удовлетворят наше ходатайство. Ведь они не обязаны это делать. – И еще одно ему надо выговорить: – Я… я не думаю, что нам откажут, но лучше ждать самого худшего. Фонни могут предъявить еще более серьезное обвинение, потому что эта дамочка потеряла ребенка и, кажется, совсем рехнулась.

Молчание; смех на кухне. Джозеф почесывает под мышкой, не сводя глаз с Фрэнка. Ему становится все тревожнее и тревожнее.

– Так, – с ледяным спокойствием наконец говорит Фрэнк. – Значит, околпачили нас.

– Старик, ты что это? Правда, положение трудное, но не все еще потеряно.

– Нет, – говорит Фрэнк. – Все потеряно. Его сцапали. И не выпустят, пока не сделают, что надо. А сейчас у них еще не все готово. И ничего мы сделать не сможем.

И потому, что ему страшно, Джозеф кричит:

– Но мы должны что-то сделать! – Он слышит, как его голос ударяется о стену, о смех девиц на кухне.

– А что мы можем?

– Если разрешат взять на поруки, соберем деньги в складчину…

– Как?

– Старик! Я и сам не знаю как. Одно знаю – надо!

– А если не разрешат под залог?

– Тогда мы его выручим! Я готов пойти на что угодно – выручим!

– Я тоже готов. Да только что мы можем?

– И можем, и выручим! Вот в чем наша задача. Мы с тобой знаем, что ему там не место. Те, гниды, тоже это знают. – Он встает. Его колотит дрожь. На кухне замолчали. – Слушай! Я знаю, что ты хочешь сказать. Ты скажешь, что нас держат за горло. Да, правильно. Но ведь это наша плоть и кровь, старик! Наша плоть и кровь! Как мы это сделаем, не знаю. Знаю только – надо добиться своего. Ты за себя не боишься, и – вот тебе крест! – я тоже за себя не боюсь. Его надо вызволить оттуда. И мы его вызволим. Вот и все. И самое главное, старик, нельзя падать духом. Хватит этим гадам, мать их, измываться над нами. – Он стихает, отпивает пива из банки. – Довольно они наших детей поубивали.

Фрэнк смотрит на отворенную дверь в кухню, в проеме которой стоят его дочери.

– Что тут у вас, все в порядке? – спрашивает Адриенна.

Фрэнк швыряет свой стакан с вином на пол, стакан, звякнув, разбивается вдребезги.

– Чтобы духу вашего здесь не было, сучки желтомордые! Ясно? Чтобы духу вашего здесь не было! Другие на вашем месте промышляли бы на панели, лишь бы выручить брата из тюрьмы, а они задарма стелются под эту кодлу с книжечкой под мышечкой, которая только на то и способна, что принюхиваться к ним. Пошли спать! Чтобы духу вашего здесь не было!

Джозеф смотрит на Адриенну и Шейлу. Он вдруг видит нечто очень странное, нечто такое, что ему и в голову раньше не приходило: он видит, что Адриенна любит отца трудной любовью. Она знает, что ему больно. И успокоила бы его боль, если б могла, если б знала как. Она все бы отдала, лишь бы знать, лишь бы успокоить его. Она и не подозревает, что Фрэнк видит в ней ее мать.

Не проговорив ни слова, Адриенна опускает глаза и уходит, и Шейла идет следом за ней.

Наступает тишина – она огромна, она все ширится, ширится. Фрэнк закрывает лицо руками. И тогда Джозеф понимает, что Фрэнк любит своих дочерей.

Фрэнк сидит молча. Его слезы капают на стол, стекая с ладоней, закрывающих ему лицо. Джозеф не сводит с него глаз. Слезы бегут с ладоней Фрэнка на запястья и капают с невыносимым, легким, легчайшим стуком на стол. Джозеф не знает, что сказать Фрэнку, и все же говорит:

– Сейчас не время плакать, старик. – И допивает пиво. Смотрит на Фрэнка. – Ну как, успокоился?

Фрэнк наконец отвечает ему:

– Да. Успокоился.

Джозеф говорит:

– Ложись спать, старик. Нам завтра вставать ни свет ни заря. Вечером я тебе позвоню. Ты меня понял?

– Да, – говорит Фрэнк. – Понял.

Когда Фонни узнает, что судебный процесс отложен и почему он отложен, узнает, какое действие может оказать несчастье, случившееся с Викторией, на то, что случилось с ним самим, – говорю ему об этом я, – в нем происходит нечто очень странное, нечто просто удивительное. Он не то что теряет надежду, он перестает цепляться за нее.

– Ну что ж, ладно. – Вот все, что он говорит.

Я будто впервые вижу его широкие скулы, и это, наверно, так и есть, потому что он сильно похудел. Фонни смотрит на меня, смотрит мне в душу. Глаза у него огромные, глубокие, черные-пречерные. Мне становится и легко, и страшно. Он сдвинулся с мертвой точки, он отошел – недалеко, но все-таки отошел куда-то. Он там, где меня нет.

И он спрашивает, устремляя на меня тяжелый взгляд своих огромных глаз:

– Как ты?

– Ничего. Нормально.

– А ребенок?

– И ребенок хорошо.

Он широко улыбается. Меня это всегда пугает, потому что я не перестаю замечать у него дырку на месте выбитого зуба.

– Ну что ж, я тоже нормально. Не горюй. Скоро я вернусь. Вернусь домой, к тебе. Я хочу обнять тебя. И чтобы ты меня обнимала. Мне надо обнять нашего ребенка. И верь! Так обязательно будет!

Он снова улыбается, и все дрожит у меня внутри. Любовь, любовь моя!

– Не бойся. Я вернусь домой.

Снова улыбка, он встает и поднимает кулак, приветствуя меня. Он смотрит мне в глаза, смотрит пристально, и я впервые вижу, что у человека может быть такой взгляд. Он слегка дотрагивается до груди, наклоняется и целует стекло, и я целую стекло.

Теперь Фонни знает, почему его держат здесь, знает, почему он сидит за решеткой. Теперь он посмел оглядеться по сторонам. Его держат здесь не за какое-то преступление. Он всегда это знал и теперь знает, но к его знанию прибавилось что-то новое. За столом, в душевой, спускаясь и поднимаясь по лестнице, вечерами, до того, как их всех опять посадят под замок, он разглядывает тех, кто рядом с ним, прислушивается. А что они натворили? Да не так уж много. Кто много всего творит, те властны посадить в тюрьму вот этих людей и держать их за решеткой. А убийцы, насильники творят свои дела на воле. И воры, извращенцы, студенты колледжей с портфельчиками под мышкой – все, все, все заняты своим важным делом. Палачи заняты своим делом. Епископы, священники, проповедники – все заняты своим делом. Государственные мужи – ну, у этих дел сверх головы. А эти пленники – потаенная цена за потаенный и безжалостный террор: праведники должны держать неправедных на примете. Если ты творишь свои дела на воле, значит, у тебя и власть и необходимость повелевать неправедными. Но это, думает Фонни, палка о двух концах. Ты либо с ними, либо против них… Ладно! Я все понял. Собаки! Не удастся вам меня вздернуть!

Я приношу ему книги, и он читает. Мы ухитрились переправить ему бумагу, и он рисует. Теперь, зная, где он и что он, Фонни начинает понемногу разговаривать с другими заключенными, начинает, так сказать, чувствовать себя как дома. Он понимает, что тут с ним все может случиться. Но, поняв это, он уже не поворачивается спиной к здешней жизни. Ей надо посмотреть прямо в лицо, может, даже подразнить ее, пошутить с ней, быть посмелее.

Фонни перевели в одиночку за то, что он дал отпор насилию. Он лишился еще одного зуба, и ему чуть не выбили глаз. В нем растет ожесточение, он уже не тот, что был, слезы застывают у него в самом нутре. Но он совершил прыжок с вышки отчаяния. Он борется за жизнь. Он видит перед собой личико своего ребенка, у него назначено свидание с ним, и вот, сидя по горло в дерьме, в зловонии, исходя по́том, он клянется, что придет на эту встречу тогда же, когда придет и ребенок.

Хэйуорд добился разрешения о выдаче Фонни на поруки. Но сумма залога велика. И тут приходит лето.

В тот день, который я никогда не забуду, Педросито отвез меня из испанского ресторана домой, и я с трудом, с трудом, с трудом добралась до своей комнаты и села в кресло.

Ребенок вел себя беспокойно, и мне было страшно. Сроки мои почти наступили. Я чувствовала такую усталость, что впору умереть. Фонни сидел в одиночке, и я давно с ним не виделась. А сегодня свидание состоялось. Он был такой тощий, весь в синяках, что я чуть не закричала, увидев его. Да, где кричать, кто услышит? И такой же вопрос был в огромных, раскосых черных глазах Фонни – глазах, горящих сейчас, как у пророка. Но когда он улыбнулся, я будто увидела его – увидела, какой он, мой любимый.

– Придется нам наращивать мясо на твои косточки, – сказала я. – Господи! Смилуйся над нами!

– Громче говори. Он тебя не слышит. – Но сказал он это с улыбкой.

– Мы собрали почти все деньги на залог.

– Я так и думал.

Мы сидели и только смотрели друг на друга. Мы любились сквозь это стекло, сквозь камень, сквозь сталь.

– Слушай! Я скоро выйду отсюда. Я вернусь домой, потому что сейчас мне будет радостно вернуться. Ты меня поняла?

Я смотрела ему в глаза.

– Да, – сказала я.

– Теперь я ремесленник, – сказал он. – Как тот малый, который сколачивает… столы. Слово «художник» какое-то нехорошее. Оно всегда было мне не по душе. Пес его знает, какой в нем смысл. Я работаю из нутра, руками работаю. И теперь я знаю, что к чему. Кажется, по-настоящему понял. Даже если не осилю. Но нет, этому не бывать. Теперь не бывать.

Он очень далеко от меня. Он со мной, но где-то очень далеко. И так будет всегда.

– Куда ты меня ни поведешь, я всюду за тобой пойду, – сказала я.

Он рассмеялся.

– Ах ты, детка, детка моя! Я люблю тебя. Подожди, я сколочу нам стол, и много-много людей сядут за него и будут есть досыта долгие-долгие годы.

Сидя в кресле, я смотрела в окно на мерзость и убожество улиц. Что здесь случилось? Она проклята, эта страна.

И нет среди них ни одного праведного?

Нет ни одного.

Ребенок толкнул меня, но совсем не так, как раньше, и я поняла, что время мое наступает. Помню, посмотрела на часы. Без двадцати восемь. Я была одна дома, но знала, что скоро кто-нибудь отворит дверь и войдет. Ребенок опять толкнулся, у меня перехватило дыхание, я чуть не вскрикнула, и тут зазвонил телефон.

Я с трудом, с трудом прошла через всю комнату и взяла трубку.

– Слушаю?

– Тиш?.. Это Адриенна.

– Здравствуй, Адриенна.

– Тиш… ты не видела моего отца? Он не у вас?

Ее голос чуть не свалил меня с ног. Я никогда не слышала, чтобы в человеческом голосе слышался такой ужас.

– Нет. А почему ты спрашиваешь?

– Когда ты его видела?

– Да я… я его не видела. Я знаю, что он виделся с Джозефом. А сама я его не видела.

Адриенна заплакала. По телефону ее плач звучал страшно.

– Адриенна! Что случилось? Что случилось?

И я помню, все в эту минуту замерло на месте. Остановилось солнце, остановилась земля, небо насторожилось, глядя вниз, и я прижала руку к сердцу, чтобы оно опять начало биться.

– Адриенна! Адриенна!

– Тиш… третьего дня папу выгнали с работы, говорят, что за кражи, и пригрозили тюрьмой, а он совсем пал духом из-за Фонни и вообще, пришел домой пьяный, проклинал всех и вся, потом ушел, и с тех пор его никто не видел. Тиш… ты, может, знаешь, где мой отец сейчас?

– Адриенна, милая! Я не знаю. Богом клянусь, не знаю! Я его не видела.

– Тиш… ты меня не любишь, но…

– Адриенна, мы с тобой немножко повздорили, но это ничего. Это нормально. Это не значит, что я плохо к тебе отношусь. Мне и в голову не придет делать что-нибудь во вред тебе. Ты же сестра Фонни. Раз я его люблю, мне и тебя надо любить, Адриенна…

– Тиш… Увидишь его, позвони мне.

– Да. Да. Да, непременно!

– Прошу тебя, позвони! Мне страшно, – совсем другим голосом, тихо проговорила Адриенна и повесила трубку.

И я тоже повесила трубку, в дверях повернулся ключ, вошла мама.

– Тиш, что с тобой?

Я добралась до кресла и села.

– Звонила Адриенна. Она разыскивает Фрэнка. Говорит, что его выгнали с работы и что он совсем пал духом. Адриенна, бедняжка, сама не своя. Мама… – И мы впились друг другу в глаза. Лицо моей матери было неподвижно, как небо. – Папа виделся с ним?

– Я не знаю. Фрэнк к нам не заходил.

Она бросила сумку на телевизор, подошла и положила мне руку на лоб.

– Как ты себя чувствуешь?

– Устала очень. И странно как-то.

– Дать тебе немножко коньяку?

– Дай. Спасибо, мама. Это ты хорошо придумала. От коньяка, может, у меня желудок наладится.

Она ушла на кухню, вернулась с коньяком и дала мне рюмку.

– У тебя там что, непорядки?

– Немножко. Ничего, это пройдет.

Я потягивала коньяк и смотрела на небо. Мама стояла, глядя на меня, потом опять ушла. Я все смотрела на небо. Оно будто хотело сказать мне что-то. Я была одна, в каком-то незнакомом месте. Все притихло. Даже ребенок притих.

Шерон вернулась.

– Ты сегодня видела Фонни?

– Да.

– Как он?

– Он замечательный. Его били, но он не побит. Понимаешь? Он замечательный.

Но я была такая усталая, помню, и говорила-то через силу. Что-то вот-вот случится со мной. Я чувствовала это, сидя в кресле, глядя на небо и не двигаясь. Мне оставалось только одно – ждать. Пока не изменится путь мой.

– Кажется, Эрнестина раздобыла остальные деньги, – сказала Шерон и улыбнулась. – У своей актрисы.

Я еще слова не успела вымолвить, как раздался звонок, и Шерон пошла открывать. Что-то в ее голосе там, у двери, заставило меня вскочить с места, и рюмка с коньяком полетела на пол. Мне до сих пор помнится лицо Шерон, она стояла позади Джозефа, и мне помнится лицо моего отца.

– Фрэнка нашли, – сказал он, – далеко-далеко вверх по реке, в лесу. Он сидел в своей машине с запертыми дверцами, мотор был не выключен.

Я опустилась в кресло.

– А Фонни знает?

– Вряд ли. Пока еще не знает. Узнает только утром.

– Я поеду скажу ему.

– До утра ты туда не попадешь, дочка.

Джозеф сел рядом со мной.

Шерон резко спросила меня:

– Ты что, Тиш?

Я открыла рот сказать, сама не знаю что.

Когда я открыла рот, дыхание у меня перехватило.

Все куда-то исчезло, остались только глаза моей матери. Глубокое бездонное понимание протянулось от нее ко мне. Потом я уже ничего не видела – только Фонни. И я закричала, и сроки мои пришли.

Фонни работает по дереву, по камню, насвистывает, улыбается. И где-то далеко, но все ближе и ближе слышится плач, плач, плач, плач, плач, плач, плач, плач, плач ребенка, точно он задумал пробудить мертвых.

1

«Среда» – журналистское выражение из 1950-х гг., означает преступный мир. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Крепкое (или подогретое) вино (фр.).

3

Я хочу расстаться (фр.).

4

Согласно Библии, Господь поставил у «сада Едемского Херувима и пламенный меч». Бытие 3:24.

5

Хозяина (фр.).

6

Педерасты (фр.).

7

Фин-а-ле – коньяк или бренди с водой (фр.).

8

Сухой коньяк (фр.).

9

Вот как! Здорово! Правда, Жак! (фр.)

10

Как поживаешь, дорогой? (фр.)

11

Старый потаскун (педераст) (фр.).

12

А ты? (фр.)

13

Нет, дорогой, тут деловые отношения, понял? (фр.)

14

За ваше здоровье! – За ваше! (фр.)

15

У вас (фр.).

16

Не так ли? (фр.)

17

Обожаю ваш энтузиазм! (фр.)

18

Может быть (фр.).

19

Да здравствует Америка! (фр.)

20

Да здравствует Старый Свет! (фр.)

21

Ну что, нравится он тебе? (фр.)

22

Что? (фр.)

23

Начхал я на это (фр.).

24

Учти, он опасен (фр.).

25

Да пошел ты! (фр.)

26

Горя ты хлебнешь (фр.).

27

Физическая разлука (фр.).

28

Улица Бонапарта – соединительная нить между знаковыми местами Парижа: Люксембургским садом, Сен-Сюльпис и Сен-Жермен.

29

Последними словами (фр.).

30

Очень дешевое (фр.).

31

Ну и работенка, черт побери! (фр.)

32

Ну, конечно (фр.).

33

Разумеется (фр.).

34

Здесь (фр.).

35

Но что у них сзади!.. Можете мне поверить! (фр.)

36

А там и молодые есть (фр.).

37

А, дружок! … Вернулся-таки!.. Мерзавец!.. Негодяй! (фр.)

38

Вот как? Ты не шутишь? (фр.)

39

Очень приятно (фр.).

40

Господин американец (фр.).

41

Рада знакомству (фр.).

42

Приятель (фр.).

43

Грубо (фр.).

44

Нежно (фр.).

45

Из песни Дайон Уорвик (род. 1940) – американской поп-певицы, очень популярной в 1960-х гг.

46

За чем дело стало? (фр.)

47

Эй ты, рыженький! (фр.)

48

Тебя угощают, Пьер (фр.).

49

Немного коньяку (фр.).

50

Простите, мадам, я отлучусь на минутку (фр.)

51

Будь мудрым. Будь великодушным (фр.).

52

Двойной смысл (фр.).

53

Здесь кормят или нет? (фр.)

54

Шел вестерн с Гэри Купером (фр.).

55

Рабочая карточка иностранца (фр.).

56

Пошли (фр.).

57

Ты сошел с ума (фр.).

58

Не правда ли, красиво? (фр.)

59

Месье, месье американец! (фр.)

60

Карточная игра (фр.).

61

Добрый день, месье, мадам (фр.).

62

Добрый вечер, месье. Вы не больны? (фр.)

63

Хорошо… Тем лучше (фр.).

64

Ну и ну! (фр.)

65

Бедный мальчик! (фр.)

66

Мужчины – странные существа (фр.).

67

Счастливого пути, месье (фр.).

68

Спокойной ночи, месье. Прощайте! (фр.)

69

И помните (фр.).

70

Набережные (фр.).

71

Владельцы гостиниц (фр.).

72

А потом… (фр.)

73

Женоненавистником (фр.).

74

Какая чушь! (фр.)

75

У тебя (фр.).

76

Дорогой мой, жизнь целесообразно (фр.).

77

Настоящим американцем (фр.).

78

Но это не мешает Парижу оставаться моим любимым городом (фр.).

79

Любовные разборки! (фр.)

80

Радость жизни (фр.).

81

Рикар – сорт аперитива (фр.).

82

Два аперитива… и побольше льда (фр.).

83

Да, месье (фр.).

84

У тебя (фр.).

85

Ваше здоровье (фр.).

86

Ваше?.. Твое, дорогой! (фр.)

87

Из песни ирландского композитора и певца Фила Коултера.

88

Все они грязные, понимаешь?.. Все, кроме тебя (фр.).

89

Не бросай меня, прошу (фр.).

90

Выбросил на улицу (фр.).

91

После любовных утех! Вот дерьмо! (фр.)

92

Убежище (фр.).

93

Он сделал то, и сделал это (фр.).

94

Потому что обожал меня (фр.).

95

Ей-богу! (фр.)

96

Но тогда у меня не было друга (фр.).

97

А сейчас у меня есть парень (фр.).

98

Педераст (фр.).

99

Сам знаешь, подонок! (фр.)

100

Вот мразь! (фр.)

101

Шлюхи! (фр.)

102

Ты знаешь, что я люблю тебя? …Знаю, старик (фр.).

103

Правда? (фр.)

104

Прости (фр.).

105

Разве не так? (фр.)

106

Комнат хватает (фр.).

107

Скажи мне (фр.).

108

«Крийон» подойдет? (фр.)

109

Какой злой! (фр.)

110

Очень надеюсь (фр.).

111

Поцелуй меня (фр.).

112

Так ты поцелуешь свою женщину? (фр.)

113

Восхитительно, мадемуазель (фр.).

114

Очень приятно, мадемуазель (фр.).

115

Какой-то ты недоброжелательный (фр.).

116

Я мигом (фр.).

117

До скорого (фр.).

118

Верхняя палата французского парламента расположена в Люксембургском дворце.

119

Таймер, механизм, извещающий о приходе (фр.).

120

Кто здесь? Кто здесь? (фр.)

121

Дорогой, мой дорогой (фр.).

122

Ладно (фр.).

123

Разумеется (фр.).

124

Дословно: расставание тел (фр.).

125

Будь здоров (фр.).

126

Прощай, Джованни. – Прощай, дорогой (фр.).

127

Швейцарская (фр.).

128

Удостоверение личности (фр.).

129

Остановка (фр.).

130

Как дела? (фр.)

131

Хорошо. Спасибо (фр.).

132

Как всегда (фр.).

133

Верно (фр.).

134

Жалкие (фр.).

135

Педики (фр.).

136

Особенные вкусы (фр.).

137

Смекалистый (фр.).

138

Молодой американец (фр.).

139

Ну, вот ты и появился? (фр.)

140

Точно (фр.).

141

Из Первого послания к коринфянам святого апостола Павла; гл. 13.

142

Евангельское выражение, употребленное Иисусом в Нагорной проповеди.

143

Пожалуйста (исп.).

144

Крошке (исп.).

145

Кункен – карточная игра.

146

Да, сеньорита (исп.).

Content

Джеймс Болдуин
Комната Джованни. Если Бийл-стрит могла бы заговорить

Комната Джованни

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Если Бийл-стрит могла бы заговорить

Часть первая Тревожусь за душу свою

Часть вторая Сион

1