Народное творчество

Волшебный конь: арабские сказки

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

* * *

Приключения калифа Гарун-аль-Рашида

Однажды калиф Гарун-аль-Рашид сидел в своём дворце, погружённый в глубокую печаль, хотя и сам бы не мог объяснить причину подобного настроения. В это время к нему явился великий визирь Джафар. Он почтительно остановился и, лишь убедившись, что калиф его не замечает, осмелился первым заговорить с ним.

– Повелитель, – сказал он, – да будет позволено мне спросить, что за причина этой странной грусти, которая обычно чужда твоей натуре?

– Я и сам не знаю, что так повлияло на меня, – отвечал калиф, словно очнувшись от сна. – Если ты не пришёл по какому-нибудь делу, то придумай что-нибудь, что могло бы развлечь меня.

– Государь, – отвечал Джафар, – я пришёл сюда напомнить тебе о том, что ты соизволил лично следить за порядком в столице и окрестностях. Быть может, это послужит лучшим средством, чтобы рассеять тучи, омрачающие чело моего повелителя.

– Отлично! – воскликнул калиф. – Я со-всем забыл об этом дне; ступай же переодеться, а я тоже приготовлюсь к дороге.

Они переоделись купцами и, никем не замеченные, вышли через тайную калитку дворцового сада. Везде царили спокойствие и порядок, и калиф, видя, как усердно исполняются его приказания, мало-помалу стал приходить в лучшее настроение. Так незаметно они дошли до реки Евфрата, прошли мост и в конце его набрели на слепого старика, который попросил у них милостыню. Калиф тотчас же достал золотую монету и протянул нищему, но, к его удивлению, тот схватил его руку и воскликнул с мольбой:

– Кто бы ты ни был, сострадательный господин, не откажи мне в милости, о которой прошу тебя: дай мне пощёчину, иначе я не могу взять твоей монеты. Поверь мне, я вполне заслужил такого наказания и даже ещё большего.

И с этими словами слепой нищий выпустил руку калифа, чтобы тот мог угостить его желаемой пощёчиной, но в то же время ухватился за полу его платья, чтобы не дать ему уйти.

– Вот странная просьба! – воскликнул поражённый калиф. – Не могу же я так поступить с человеком, которому хочу помочь!

Он хотел было уйти, но слепец ещё крепче ухватился за его платье и не выпускал его.

– О господин! – взмолился он ещё раз. – Если ты не исполнишь моей просьбы, то я должен буду отказаться от твоей милостыни, потому что я дал обет не принимать ничего от других, не получив предварительно пощёчины.

Тогда калиф, чтобы отвязаться от надоедливого нищего, дал ему лёгкую пощёчину и, осыпаемый его благословениями, пошёл дальше; но, сделав несколько шагов, заметил своему визирю:

– Интересно, что побудило этого чудака дать такой странный обет. Вернись к нему и вели ему завтра после обеда явиться во дворец.

Джафар поспешил исполнить приказание своего повелителя, после чего оба продолжали свой путь уже без особых приключений. Только возле дворца калиф заметил новое великолепное здание. От одного из прохожих они с визирем узнали, что имя владельца – Коджа-Гассан, по прозванию Альхаббал, что означает верёвочный мастер, так как он раньше занимался верёвочным ремеслом и жил в большой бедности. Лишь недавно неизвестно каким образом он разбогател и выстроил себе этот великолепный дом. Заинтересованный калиф приказал передать Кодже-Гассану, чтобы тот также явился на следующий день во дворец.

На другой день слепец и Коджа-Гассан явились во дворец в назначенное время, и по приказанию калифа слепец рассказал следующую историю:

– Повелитель, меня зовут Баба-Абдаллах, а родился я в Багдаде. После смерти родителей я получил маленькое состояние и благодаря своему труду и прилежанию вскоре значительно приумножил доставшееся мне наследство. Я стал обладателем восьмидесяти верблюдов, с которыми я нанимался к купцам для перевозки их товаров. Однако вечно мучился желанием разбогатеть ещё больше. Эта-то жадность меня и погубила.

Однажды, сдав в Бальсоре порученный мне купцами груз, я возвращался домой. День был жаркий, и, заметив недалеко от дороги прохладную рощицу, я решил дать небольшой отдых и себе, и своим верблюдам. Скоро ко мне присоединился старый дервиш, шедший пешком из Бальсоры. Мы познакомились и мало-помалу откровенно разговорились о своих делах. И дервиш рассказал мне, что здесь неподалёку находится место, где спрятано такое громадное сокровище, что если бы им нагрузить всех моих восемьдесят верблюдов, то и тогда трудно было бы заметить его уменьшение. Слова дервиша и поразили меня, и привели в неописуемый восторг. Я воскликнул с жаром: «Добрый дервиш, я ведь вижу, что тебя мало интересуют блага сего мира: зачем же тебе скрывать тайну этого сокровища? Ты один, и потому тебе оттуда много не унести. Покажи мне место, где они лежат, и я нагружу ими своих верблюдов, а в благодарность за оказанную услугу я подарю тебе одного из навьюченных верблюдов».

Конечно, моё предложение не отличалось щедростью, но моя жадность уже успела так разгореться, что мне жаль было расстаться даже с одним верблюдом. Однако дервиш, по-видимому, не был возмущён моей скупостью; он только кротко заметил мне: «Брат мой, ты сам должен понимать, как незначительно то, что ты предлагаешь мне, по сравнению с тем благодеянием, которое я могу оказать тебе. Выслушай же мои условия: я поведу тебя туда, где скрыто сокровище, и мы вместе нагрузим твоих верблюдов золотом и драгоценными камнями, но зато потом ты должен будешь уступить мне половину их с грузом. Ты сам видишь, что мои условия очень умеренны: ведь если ты мне уступаешь сорок верблюдов, то я взамен доставляю тебе столько богатств, что ты сможешь приобрести тысячу других».

Я понимал, что дервиш прав, и всё-таки мне было жаль отказаться от половины сокровища, на которое я уже смотрел как на свою собственность. Но спорить не приходилось: дервиш мог рассердиться и оставить меня ни с чем. Поэтому я скрепя сердце принял его условие, и мы отправились в путь.

Наконец мы пришли в долину, окружённую высокими горами.

«Вот мы и пришли, – сказал дервиш, – теперь заставь своих верблюдов лечь на землю, чтобы их легче было навьючить, а я пока займусь приготовлениями».

Я исполнил его приказание и стал смотреть, что будет дальше. Дервиш между тем набрал сухих веток, развёл огонь и, бросив в него благовонные травы, произнёс какие-то непонятные слова. В ту же минуту поднялся густой дым, а когда он рассеялся, я увидел в скале напротив высокую двустворчатую дверь, которой прежде не было видно.

Через эту дверь мы вошли в великолепную залу, отделанную с удивительной роскошью и вкусом. Но я не был расположен любоваться этой красотой: не медля ни минуты, я набросился на рассыпанное повсюду золото и драгоценные камни и стал наполнять ими приготовленные мешки. Дервиш последовал моему примеру, но собирал главным образом драгоценные камни, посоветовав и мне делать то же самое. Я бы охотно унёс все сокровища пещеры, но приходилось учитывать силы наших вьючных животных.

Наконец верблюды были нагружены; оставалось только закрыть пещеру и пуститься в обратный путь. Но, прежде чем выйти, мой товарищ вынул из золотой вазы какую-то маленькую коробочку из неизвестного мне дерева и спрятал её у себя на груди. Впрочем, заметив моё любопытство, он тут же сам показал мне, что в ней находится какая-то мазь.

При выходе из пещеры дервиш проделал ту же церемонию, что и вначале: снова разжёг потухший было костёр, покурил благовониями и произнёс свои заклинания, после чего дверь в скале исчезла. Затем мы поделили между собой верблюдов с их грузом и, выйдя на большую дорогу, разошлись в разные стороны – дервиш по направлению к Бальсоре, а я по дороге в Багдад. Но не успел я сделать и ста шагов, как мной снова овладела жадность.

«На что дервишу такое богатство? – рассуждал я. – Ведь он всегда может вернуться в пещеру и набрать себе столько золота, сколько сам захочет».

И, недолго думая, я остановил своих верблюдов и бросился догонять дервиша.

«Брат мой! – воскликнул я, остановив его. – Я совершенно упустил из виду одно обстоятельство. Сам посуди: ведь ты человек духовный и не привык заниматься делами и тем более управляться с таким большим количеством верблюдов. По-моему, тебе следовало бы уступить мне десять верблюдов: тебе достаточно будет возни и с остальными тридцатью».

«Пожалуй, ты прав, – сказал дервиш, – я в самом деле не подумал об этом. Ну что ж, если хочешь, можешь забрать с собой десять верблюдов – дарю тебе их от всего сердца».

Лёгкость, с которой дервиш расстался с такой значительной частью своего богатства, только ещё сильнее разожгла мою жадность, и я решился попытать счастья ещё раз. Поэтому, вместо того чтобы поблагодарить его за щедрый подарок, я обратился к нему со следующей лицемерной речью: «Прости, брат мой, но, по-моему, и тридцати верблюдов для тебя слишком много, тебе с ними ни за что не управиться; для меня же, если ты мне уступишь ещё десять верблюдов, это не составит никакого труда».

Слова мои, очевидно, показались дервишу вполне убедительными, так как он без всяких возражений уступил мне ещё десять верблюдов. Казалось бы, после этого я должен был быть вполне доволен, но – увы! – я был словно в горячке, при которой чем больше человек пьёт, тем сильнее разгорается жажда. И вот я снова принялся выпрашивать, пока наконец не заполучил от дервиша остальных двадцать верблюдов. Я бросился обнимать и целовать своего благодетеля и рассыпался в уверениях вечной благодарности, но тут мне вдруг вспомнилась коробочка с неизвестной мазью, которую дервиш взял в пещере. Мне пришло в голову, что она, быть может, ценнее всех наших сокровищ. Я, конечно, тотчас же воспылал желанием заполучить и её.

«Кстати, – заметил я с небрежным видом после того, как в последний раз обнял своего благодетеля, – что это за коробочка с мазью, которую ты вынул из вазы в пещере? По-моему, тебе бы следовало заодно подарить мне и её. Ведь тебе, как лицу духовному, даже неприлично держать при себе какие-то мази».

Дервиш и на этот раз не думал отказывать мне. Он вынул из-за пазухи коробочку и, подавая её мне, сказал: «Ты должен знать и свойства этой мази: если немного потереть ею вокруг левого глаза, то можно видеть все сокровища, скрытые в земле. Но боже сохрани потереть мазью правый глаз: в ту же минуту ты ослепнешь».

Мне, конечно, захотелось самому убедиться в чудесном свойстве мази, и я попросил дервиша потереть мне ею левый глаз. Тот согласился, и я действительно увидел множество подземелий, наполненных несметными сокровищами. Это ещё сильнее разожгло моё корыстолюбие, и внезапно мне в голову пришла мысль, что предостережение дервиша относительно правого глаза было лживо и что, напротив, это дало бы мне возможность завладеть всеми этими увиденными богатствами. Поэтому я стал просить дервиша натереть мне мазью и правый глаз.

«Несчастный! – воскликнул тот с негодованием. – Неужели корысть так овладела тобой, что ты даже готов на всю жизнь остаться слепым? Откажись от своего безумного желания и не сомневайся в словах человека, который уже дал тебе столько доказательств своего расположения».

Но я продолжал его упрашивать, и наконец он сказал с досадой: «Хорошо, пусть будет по-твоему; только помни, что ты будешь сам виноват в своём несчастье».

«Не беспокойся, я тебя упрекать не стану!» – воскликнул я насмешливо и поспешил подставить ему правый глаз. Дервиш исполнил моё желание. Но, увы, слова его оказались верными: когда я открыл глаза, меня окружал глубокий мрак. Легко представить себе моё отчаяние! Я плакал и кричал как полоумный, рвал на себе волосы и умолял дервиша сжалиться надо мною и вернуть мне зрение. Но тот сурово оттолкнул меня, промолвив: «Это только справедливое наказание за твою ненасытную жадность, и я ничем не могу помочь тебе. Моли бога: быть может, он сжалится над тобой и пошлёт тебе исцеление. Что же касается сокровищ, которые я тебе подарил, то ты оказался недостойным их, и я найду им другое, лучшее применение».

И с этими словами он, не обращая внимания на мои стоны и мольбы, удалился, погнав вперёд всех моих верблюдов, а я остался один, слепой и совершенно беспомощный.

Долго пролежал я среди пустыни, предаваясь своему горю, и, наверно, умер бы с голода, если бы на другой день меня не подобрал караван, возвращавшийся из Бальсоры, и не отвёз обратно в Багдад. С тех пор, лишённый всех средств к существованию, я принуждён просить подаяние у добрых людей, и, чтобы искупить свою вину, я прошу каждого, подающего мне милостыню, дать мне заодно и пощёчину. Такова моя история, о повелитель!

Когда слепой кончил свой рассказ, калиф сказал:

– Баба-Абдаллах, твой грех, конечно, велик, но так как ты осознал его и искренне в нём раскаиваешься, то отныне я освобождаю тебя от твоего обета. С сегодняшнего дня и до конца твоей жизни ты ежедневно будешь получать от меня четыре дирхама, которые тебе будут выплачиваться моим великим визирем.

Потом калиф обратился ко второму из приглашённых, Кодже-Гассану, и приказал ему рассказать, каким образом ему удалось так быстро разбогатеть.

И Коджа-Гассан начал рассказывать свою историю:

– Повелитель, прежде всего я должен сказать, что у меня есть два близких друга, которым я и обязан своим счастьем. Оба они жители этого города и могут подтвердить правдивость моего рассказа. Одного из них зовут Саади, а другого – Саад. Саади, который всегда был очень богат, считал, что человек только тогда может быть по-настоящему счастлив, когда владеет большим состоянием и ни от кого не зависит. Саад же, напротив, утверждал, что истинное счастье человека заключается лишь в добродетели, а в богатстве наиболее ценно лишь то, что оно даёт возможность помогать другим. Впрочем, это различие во мнениях ничуть не мешало обоим быть большими друзьями.

Однажды во время разговора они снова коснулись своей обычной темы.

«Я убеждён, – сказал Саади, – что если бы бедняку удалось достать или скопить такую сумму, которая могла бы вывести его из нищеты, и если бы он сумел мудро распорядиться деньгами, то ему нетрудно было бы разбогатеть в самое короткое время».

«А по-моему, – возразил Саад, – бедняк может разбогатеть не только благодаря деньгам. Часто случай помогает людям не меньше, чем богатство».

«Я вижу, друг мой, что мне тебя не переспорить, – сказал Саади. – Давай сделаем опыт: я выберу какого-нибудь бедного трудолюбивого ремесленника, еле перебивающегося изо дня в день, и подарю ему такую сумму денег, которая дала бы ему возможность сразу стать на ноги. Вот ты и посмотришь тогда, как быстро он приумножит своё состояние».

Несколько дней спустя оба друга, гуляя, случайно зашли в тот квартал, где я занимался своим обычным ремеслом – скручиванием верёвок. Это ремесло я унаследовал от отца, к которому оно перешло от деда, и так далее. В нашем роду в течение многих поколений все были верёвочниками и все жили в одинаковой бедности.

Заметив, с каким усердием я работал и в каком жалком виде было моё платье, Саад вдруг вспомнил недавнее предложение друга и, обратившись к нему, сказал: «А вот и подходящий для нашего опыта человек. Он достаточно трудолюбив и беден, чтобы заслужить наше участие».

«Ты прав, – отвечал Саади, – подойдём и расспросим его о его делах».

Тут друзья подошли ко мне, приветливо поздоровались, а Саади спросил, как меня зовут.

«Господин, – отвечал я, – меня зовут Гассаном, но из-за своего ремесла я получил прозвище Альхаббал».

«Гассан, – сказал мне Саади, – я удивляюсь тому, что, будучи таким трудолюбивым, ты не успел скопить себе небольшой суммы, чтобы накупить запас конопли и вести своё дело с большим размахом, с помощью наёмных рабочих. Тогда ты быстро смог бы разбогатеть».

«Ах, господин мой, – отвечал я со вздохом, – трудясь с раннего утра до позднего вечера, я еле зарабатываю настолько, чтобы прокормить свою семью. А семья у меня немаленькая: жена и пятеро детей. Слава богу и за то, что мы не голодаем да кое-как одеты и обуты».

«Вот что, Гассан, – сказал мне на это Саади, – если бы я тебе подарил двести золотых монет, сумел бы ты поправить свои дела и сделаться столь же состоятельным, как владельцы лучших мастерских в нашем городе?»

«Господин, – воскликнул я, – я надеюсь, что ты не так жесток, чтобы дразнить бедняка, и что ты говоришь серьёзно. В таком случае могу тебя уверить, что, будь у меня даже менее значительная сумма, я сумел бы повести своё дело так, что вскоре стал бы богаче всех багдадских верёвочников, вместе взятых».

«Ну, хорошо, – сказал на это великодушный Саади. – Вот тебе кошелёк с двумя сотнями золотых – постарайся с толком распорядиться ими. Через некоторое время мы наведаемся к тебе и будем, конечно, очень рады, если наши деньги пойдут тебе впрок».

Можете себе представить, в какой восторг привело меня это неожиданно привалившее счастье. От радости у меня даже дух захватило, и я еле смог пробормотать несколько слов благодарности. Но мой благодетель и слушать меня не стал и, ещё раз пожелав мне успеха, удалился со своим другом.

Первым делом я задумался, куда бы спрятать своё сокровище. В моей убогой лачужке не было такого места, где бы я мог спокойно хранить деньги. Поэтому я не придумал ничего лучше, как зашить деньги в чалме. Я оставил себе только десять золотых, на которые купил конопли для работы и ещё мяса на ужин.

Но когда я нёс мясо домой, вдруг – откуда ни возьмись – налетел коршун. Без сомнения, он вырвал бы мясо у меня из рук, если бы я так крепко не держал его. Увы! Лучше бы я отдал коршуну его добычу! Чем больше я сопротивлялся, тем сильнее тот тянул мясо к себе, вцепившись в него когтями. И, пока я отбивался от хищника, чалма сползла у меня с головы и упала на землю.

В ту же минуту коршун выпустил из когтей мясо, бросился на чалму и взмыл с ней в воздух. Я испустил отчаянный крик; соседи вторили мне, думая испугать коршуна и заставить его выпустить добычу. Но коршун не испугался и через несколько минут исчез под облаками, а с ним вместе исчезло и моё богатство.

Вне себя от огорчения, я вернулся домой. Все мои радужные надежды рассеялись как дым; вдобавок пришлось ещё потратиться на покупку новой чалмы. Но, смирившись со своей участью, я снова принялся работать, не покладая рук. Единственное, что меня огорчало, это мысль о том разочаровании, которое испытает мой благодетель, узнав, как мало помог мне его подарок. Я даже боялся, что он не поверит моему рассказу и подумает, что я просто растратил деньги.

Так прошло около полугода. Однажды, когда друзья снова гуляли неподалёку от того квартала, где я жил, Саад вдруг вспомнил обо мне и заметил Саади: «Знаешь, не мешало бы нам пойти посмотреть, что сталось с тем верёвочником, которому ты подарил двести золотых».

«Отлично, – отвечал Саади, – я и сам на днях вспомнил о нём и решил его проведать. Наверное, мы даже не узнаем его теперь».

Они повернули в мой переулок и увидели меня ещё издали.

«Эге, – сказал Саад, первым заметивший меня, – да вот и наш Гассан Альхаббал. Что-то я не вижу в нём перемены! Он одет так же плохо, как и в тот раз, только чалма на нём как будто поновее».

Саади тоже узнал меня и, по-видимому, был так поражён, что даже сразу не смог заговорить. Вместо него ко мне обратился Саад.

«Ну, Гассан, – сказал он, – как поживаешь, как идут твои дела? Надеюсь, подарок моего друга принёс тебе счастье?»

«Ах, добрые господа мои, – отвечал я со смущением, – боюсь, что вы даже не поверите, какое страшное несчастье разбило все мои надежды. Однако клянусь вам богом, что я скажу вам чистую правду».

И я рассказал им, что приключилось с чалмой и коршуном.

Как я и ожидал, Саади не поверил этой истории.

«Гассан, – сказал он, – ты, кажется, вздумал нас дурачить! Никогда не поверю, чтобы коршун мог прельститься чалмой. Признайся лучше, что ты просто прокутил деньги, а потом тебе пришлось вернуться к прежней бедности. Эх, все вы таковы: вы сами виноваты в своей бедности и не заслуживаете никакого сочувствия».

«Спросите у всех жителей нашего квартала, – отвечал я, – они все знают про моё несчастное приключение, так как сами видели, что произошло. Я и сам никогда не слыхал, чтобы коршуны похищали чалмы, но тем не менее это так и было».

Тут и Саад вспомнил несколько случаев, когда коршуны похищали вещи. Наконец Саади поверил в мою невиновность и, вынув из кармана кошелёк, отсчитал мне ещё двести золотых. При этом он заметил мне: «Гассан, я ещё раз дарю тебе эту сумму, но смотри, спрячь её на этот раз в надёжном месте. Если же ты опять будешь неосторожен, то после этого на меня уже не рассчитывай».

Я опять рассыпался в благодарностях, но он не стал меня слушать и продолжил со своим другом прерванную прогулку.

Я тотчас же отправился к себе. Ни жены, ни детей дома не оказалось. Я снова отложил десять золотых на первые расходы, а остальные деньги тщательно завязал в платок. Потом я стал оглядываться, куда бы спрятать своё богатство. После долгих размышлений я выбрал для этой цели большой старый глиняный горшок с отрубями. Он стоял в уголке совершенно забытый, и я был уверен, что никто из домашних и не заглянет в него. Тут вернулась жена, и я, ничего не сказав ей о случившемся, отправился купить конопли для работы.

На беду, во время моего отсутствия по улице проходил тряпичник и выкрикивал, нет ли у кого на продажу старого платья, битой посуды и тому подобных ненужных вещей. Жена решила вынести ему несколько ненужных вещей и продала среди всего прочего горшок с отрубями.

Через некоторое время я вернулся с рынка, сопровождаемый пятью носильщиками, которые тащили мешки купленной мной конопли. Я велел отнести её в чулан, рассчитался с носильщиками и прилёг немного отдохнуть, но через несколько минут меня что-то толкнуло посмотреть на своё сокровище. Я заглянул в угол – о ужас! – горшок исчез.

«Где горшок, старый горшок с отрубями?» – воскликнул я, вне себя от страха, обращаясь к жене.

«Я его продала; на что он тебе понадобился?» – отвечала она спокойно.

«Несчастная! – воскликнул я, ломая руки. – Ты погубила нас. Ведь в проданном горшке были спрятаны сто девяносто золотых, которые сегодня подарил мне Саади».

Тут и жена, в свою очередь, стала рвать на себе волосы и громко рыдать, не переставая в то же время осыпать меня упрёками за мою скрытность, ставшую причиной несчастья. Но я быстро овладел собой и сказал жене: «Полно, слезами горю не поможешь. Самое лучшее, что мы можем теперь сделать, это примириться с нашей потерей. Хорошо, что я успел купить большой запас конопли; это хоть немного поправит наши дела».

Мало-помалу мы с женой успокоились, и я продолжал работать с таким же лёгким сердцем, как и в былые дни.

Единственное, что меня по временам тревожило, – это мысль о том, что я скажу своему благодетелю, когда он явится ко мне.

И вот однажды Саад и Саади вновь появились на нашей улице.

Я увидел обоих друзей ещё издалека. В первую минуту моё замешательство было так велико, что я готов был броситься бежать куда глаза глядят. Но я поборол себя и, когда друзья поздоровались и спросили о моём житье-бытье, честно рассказал им всю историю с горшком.

Саади и на этот раз не поверил мне и, обращаясь к своему другу, сказал: «Только не думай, что я считаю себя побеждённым. Если мой опыт не удался, то только потому, что я выбрал недостойного человека. Если бы мои деньги попали в руки человека трудолюбивого и бережливого, то они непременно принесли бы плоды. Впрочем, ты и сам можешь провести с Гассаном опыт; посмотрим, принесёт ли ему твой дар больше пользы, чем мой!»

Тут Саад нагнулся и, подняв валявшийся у его ног кусок олова, молвил: «Возьми этот кусок олова, Гассан! Быть может, он принесёт тебе больше счастья, чем деньги».

Саади расхохотался, и я сам еле удержался от смеха, но, не желая обидеть Саада, взял его подарок и спрятал у себя на груди. После этого друзья удалились, и я снова принялся за работу.

Той ночью один из моих соседей, рыбак, чинил свои сети, чтобы ещё до восхода солнца отправиться на ловлю, и заметил, что у одной из сетей не хватает оловянных подвесков. Так как запасных у него не было, а лавки все уже были заперты, то он попросил жену обойти соседей и поискать олово у них.

Жена скоро вернулась и сказала мужу, что олова нигде не нашла.

«Да у всех ли соседей ты была?» – спросил рыбак.

«У всех, – ответила жена, – кроме верёвочника Гассана. Но к нему и ходить нечего – у него никогда ничего не достанешь».

«Напрасно, – сказал рыбак, – ступай сейчас же к Гассану; не ленись, быть может, как раз сегодня он нас и выручит».

Жена с недовольным видом отправилась ко мне и постучала в дверь. Я уже спал, но при этом стуке проснулся и спросил, не отворяя, что ей нужно.

«Гассан! – крикнула женщина через дверь. – Нет ли у тебя кусочка олова? Моему мужу понадобилось для сетей, и я нигде не могла его достать».

Тут я вспомнил о подарке Саада и, довольный, что он пригодится соседу, передал его жене рыбака. Она так обрадовалась, что обещала взамен принести нам завтра всю рыбу, которая попадётся при первом закидывании сетей; и рыбак, которому она рассказала про своё обещание, одобрил её поступок.

Я же и думать позабыл об этом. Но на другой день вечером, когда я ещё был занят работой, ко мне подошёл рыбак с большой жирной рыбой.

«Сосед, – сказал он, – жена обещала тебе ночью в благодарность за оказанную услугу весь наш первый улов. К сожалению, вот всё, что попалось в первую заброшенную сеть. Прими и кушай на здоровье!»

«Сосед, – отвечал я, – посланный тебе кусок олова – безделица, которая не стоит такой благодарности. Соседи должны помогать друг другу, и ты на моём месте сделал бы то же самое. Поэтому я отказался бы от твоего подарка, но, зная, что он сделан от чистого сердца, не хочу тебя обидеть. Прими же за него мою искреннюю благодарность».

И я отнёс рыбу жене, чтобы она приготовила её к ужину.

Жена тотчас же принялась за стряпню. Разрезав рыбу, она нашла в ней что-то твёрдое: оказалось, что это был небольшой камешек, похожий на стёклышко. На самом деле это было не стекло, а бриллиант; но так как моя жена никогда в жизни не видела драгоценных камней, то даже не заподозрила, насколько ценна её находка. Она отдала стекло детям, и они принялись играть им, любуясь его блеском и мерцанием.

На другое утро к нам зашла одна из соседок. Жена рассказала ей, какую занятную игрушку для детей она нашла в подаренной рыбе, и показала стекло. Соседка, муж которой был ювелиром, хорошо разбиралась в драгоценных камнях и с первого же взгляда поняла, что это настоящий бриллиант. Однако она скрыла своё удивление и сказала с равнодушным видом: «Да, это очень хорошенький кусочек стекла. У меня дома есть камешек, похожий на этот, и я иногда надеваю его как украшение. Если хочешь продать его, я, пожалуй, куплю, чтобы иметь пару».

И она тотчас же отправилась к мужу, которому и рассказала о своём открытии. Ювелир по её описанию догадался, что это камень редкой красоты и ему цены нет, и велел ей немедленно вернуться к моей жене и, чего бы это ни стоило, купить у неё бриллиант.

Соседка снова отправилась ко мне и предложила моей жене двадцать золотых, но та, хоть и находила эту цену более чем достаточной за простое стёклышко, не хотела заключать сделку без меня. Тем временем я как раз вернулся домой обедать. Узнав от жены, что за вчерашнюю находку ей предлагают двадцать золотых монет, я невольно задумался: «Начинает сбываться предсказание Саада, что его кусок олова принесёт мне счастье».

Соседка же приняла мою задумчивость за несогласие и поспешно прибавила: «Впрочем, я готова дать вам и пятьдесят золотых – уж очень мне нравится ваше стёклышко».

Поспешность, с которой покупательница так быстро увеличила цену, показалась мне подозрительной, и я на всякий случай ответил неопределённо:

«Ну, нет, соседушка, на такой цене мы с вами не сойдёмся».

«Хорошо, так и быть, получайте сто золотых, и делу конец, хотя муж, наверно, будет бранить меня за такую расточительность».

Тут я окончательно убедился, что мы приняли за стекло бриллиант, и сказал наудачу: «Нет, соседушка, мне очень хорошо известна цена этого драгоценного камня. Но так как мне хотелось бы угодить таким добрым соседям, как вы, то я готов уступить вам его всего за сто тысяч золотых. Но ни дирхама меньше».

Та начала торговаться и мало-помалу дошла до пятидесяти тысяч золотых; однако я оставался непоколебим. Тогда она сказала, что переговорит с мужем, и просила подождать до вечера.

Вечером явился сам ювелир и, внимательно рассмотрев бриллиант, предложил мне за него сразу семьдесят тысяч. Но я стоял на своём, и, боясь, чтобы я не продал бриллиант кому-нибудь другому, сосед согласился на требуемую цену. На следующий же день я получил от него эту сумму и, таким образом, совершенно неожиданно сделался обладателем громадного состояния.

Первым моим побуждением было побежать к моим благодетелям и выразить им всю мою благодарность. Но, к сожалению, я не имел понятия о том, где они жили. Оставалось только ждать, когда они сами вспомнят обо мне. Затем я начал думать о том, как лучше распорядиться своими деньгами.

На другой же день я отправился к нескольким верёвочным мастерам и сделал каждому из них заказ, обещая платить наличными сразу же по получении готовых верёвок. Обещание своё я выполнил, и скоро все багдадские верёвочные мастера стали работать на меня, предпочитая иметь дело со мной, а не с мелкими заказчиками.

Я нанял лавки в разных частях города и поставил туда надёжных приказчиков, которые продавали товар оптом и в розницу. Эти люди получали от меня хорошее вознаграждение, так что служили они мне весьма усердно, и доходы мои возрастали с каждым днём. Через некоторое время я узнал, что продаётся большой, но сильно обветшалый дом. Я купил его за бесценок, приказал сломать и на его месте выстроил то здание, благодаря которому имел счастье обратить на себя внимание повелителя.

Прошло много времени, прежде чем мои благодетели вспомнили обо мне и решили меня проведать. Каково же было их изумление, когда, не застав меня на моём обычном месте и расспросив соседей, они узнали, что бедный верёвочник Гассан превратился теперь в богатого купца Коджу-Гассана Альхаббала и недавно выстроил себе новый великолепный дом в другой части города. Чрезвычайно заинтересованные этим известием, оба друга тотчас же отправились ко мне. По дороге Саади, не допускавший и мысли, что источником моего благополучия оказался кусок олова, подаренный мне Саадом, сказал своему другу: «Я очень рад, что дал Гассану возможность разбогатеть. Досадно только, что он дважды обманул меня, чтобы выманить четыреста золотых вместо двухсот. Ведь не поверю же я, что он разбогател благодаря твоему кусочку олова».

«А почему бы и нет? – возразил Саад. – Я думаю, что именно кусок олова принёс ему счастье, и не поверю, что он мог тебя обмануть».

Так они пришли к моему дому и велели привратнику доложить о себе. Я тотчас же выбежал к ним навстречу и хотел было поцеловать край их платья. Но они не позволили этого и сами заключили меня в объятия. Мы уселись на софе, и Саади обратился ко мне: «Коджа-Гассан, не могу тебе выразить своей радости, что вижу тебя в таком благополучии. Одно только мне горько: зачем ты сочинил все эти сказки о коршуне и горшке с отрубями? Быть может, тебе стыдно было, что к тому времени, когда мы навестили тебя, ты ещё не успел поправить свои дела?»

Тут Саад, слушавший своего друга с видимым неудовольствием, прервал его, обратившись ко мне: «Прежде чем ты ответишь, любезный Коджа-Гассан, я должен тебе сказать, что не разделяю странного предубеждения моего друга. Я ни на минуту не усомнился в правдивости твоего рассказа о случившихся с тобой несчастьях. Впрочем, расскажи нам сам, как было дело».

Тут я рассказал им всю историю с самого начала. Но Саади и теперь отнёсся к ней недоверчиво.

«Как хотите, – сказал он, – но история с рыбой и найденным в ней бриллиантом кажется мне столь же маловероятной, как и рассказ о похищенной коршуном чалме и проданном горшке. Но так как самое главное, то есть то, что ты разбогател, не подлежит сомнению, то я от всего сердца радуюсь за тебя».

Мне оставалось только искренне поблагодарить их, после чего я пригласил обоих друзей посетить завтра недавно купленный мной загородный домик. Они с удовольствием приняли моё приглашение.

На другой день мы чуть свет отправились за город. Так как мой новый дом находится на берегу Тигра, то я нанял удобную лодку с шестью опытными гребцами, которые быстро доставили нас на место. За домом расстилалась прелестная роща, где в тени пальм была выстроена беседка. Туда я и повёл своих гостей завтракать. После завтрака два моих старших сына стали бегать по лесу, отыскивая птичьи гнёзда. Скоро они увидели гнездо в ветвях высокого дерева и взобрались наверх, чтобы его рассмотреть. Тут они, к своему удивлению, обнаружили, что гнездо устроено в чалме. Они тотчас же прибежали ко мне и показали свою находку. Каково же было моё изумление, когда я увидел, что это та самая чалма, которую у меня похитил коршун! Вне себя от радости, что я могу наконец доказать свою правоту, я обратился к моим гостям с вопросом: «Друзья мои, узнаёте ли вы ту самую чалму, в которой увидели меня в первый раз?»

«Ну, это довольно трудно узнать, – ответил Саади. – Самое лучшее доказательство будет, если мы найдём в чалме запрятанные в ней деньги».

Уже по тяжести чалмы я почувствовал, что деньги в ней сохранились. Не говоря ни слова, я развернул ткань, обмотанную вокруг чалмы, и, вытащив оттуда кошелёк, подал его Саади, который тотчас же узнал его. Пересчитали деньги – оказалось ровно сто девяносто золотых.

Мы замечательно провели день и вечером, когда жара спала, вернулись в город. Я угостил друзей ужином и, когда они собрались домой, приказал оседлать для них пару лошадей. Прежде чем исполнить моё приказание, невольник решил подложить лошадям корму. Он купил в ближайшей лавке горшок отрубей и высыпал их в ясли. К его удивлению, вместе с отрубями из горшка выпал спрятанный на дне узелок. Невольник тотчас же принёс его ко мне, не развязывая, и я сразу же узнал тот самый платок, в который были завёрнуты сто девяносто золотых монет, оставшихся от двухсот, подаренных мне Саади во второй раз.

Вне себя от радости, я сказал Саади: «Небу угодно было, чтобы вы простились со мной не раньше, чем я убедил вас в истине своих слов. Вот видите этот платок: в нём вы найдёте сто девяносто золотых монет, спрятанных мной в горшке под отрубями».

Тут Саади сдался и сказал своему другу: «Теперь я вижу, что ты прав, Саад. Очевидно, деньги – не единственное средство, которое способно помочь бедняку».

«Мой добрый господин, – обратился я к Саади, – я мог бы, конечно, предложить тебе взять назад подаренные тобой деньги. Но так как я знаю, что ты дал их мне без всякого расчёта на возвращение и что ты в них совершенно не нуждаешься, то я хотел бы раздать их завтра бедным от твоего имени».

Саади согласился с этим предложением, и мы расстались наилучшими друзьями. С тех пор мы трое часто встречаемся, и наша дружба всё растёт и крепнет.

Гарун-аль-Рашид слушал рассказ Коджи-Гассана с напряжённым вниманием. Когда тот умолк, калиф сказал:

– Давно уже, Гассан, я не слышал ничего, что доставило бы мне столько удовольствия, как твой рассказ. Знай же, что бриллиант, который помог тебе разбогатеть, находится теперь в моей казне; а чтобы в сердце Саади не оставалось ни малейшего недоверия, разрешаю тебе привести его завтра ко мне вместе с Саадом, и я прикажу показать им этот камень.

И калиф милостивым наклоном головы дал Кодже-Гассану знак удалиться, обещая ему впредь свою благосклонность.

Волшебный конь

В Персии в старину правил шах, страстно любивший всякие новинки и остроумные изобретения. При его дворе постоянно собиралась толпа умельцев, добивавшихся чести показать ему своё творение, и редкий из них возвращался домой без подарков щедрого царя.

Однажды, во время одного придворного праздника, шаху доложили, что какой-то индийский мудрец просит разрешения показать своё удивительное изобретение. В зал вошёл чужестранец, двигая вперёд искусственную лошадь, осёдланную и украшенную богатой сбруей и так мастерски сделанную, что её можно было принять за живую. Индиец распростёрся перед троном и сказал:

– Государь, я осмелился просить твоего милостивого внимания лишь потому, что считаю свою лошадь одним из величайших чудес света.

– Но я не вижу в ней ничего необыкновенного, – сказал шах с насмешливой улыбкой. – Лошадь действительно сделана очень искусно и на первый взгляд кажется настоящей. Но такое чудо мог бы сработать всякий хороший мастер.

– Государь! – возразил индийский мудрец. – Моя лошадь замечательна не внешним видом, а внутренним устройством. Встроенный механизм позволяет перенестись по воздуху в любое место на земле в самое короткое время – по моему желанию. Если вашему величеству угодно, я могу показать это.

Заинтересованный шах согласился и, выйдя на террасу, указал на гору, находившуюся в трёх милях от столицы.

– Видишь эту гору? – сказал он. – Отправляйся туда на своей лошади и принеси мне лист пальмы, которая растёт у подножия горы.

Индиец тотчас же вскочил на коня, покрутил руками у его шеи, и мгновенно конь взвился в воздух, как молния, да так высоко, что через минуту все потеряли его из виду. Поражённые зрители ахнули. Не прошло и пяти минут, как всадник снова показался в воздухе, держа в руках пальмовый лист. Под рукоплескание собравшейся толпы он легко опустился на террасу. Сойдя с коня и преклонив колени, гость положил свежесорванный лист к ногам шаха.

– Невероятно! – восхитился тот. – Ничего подобного я действительно никогда не видел. Надеюсь, ты не откажешься продать мне эту диковинку?

– Изволь, государь! – ответил индийский мудрец. – Я готов уступить своего чудесного коня, но не за плату, а в обмен на другую драгоценность…

– Проси чего хочешь! – воскликнул шах, которому не терпелось заполучить новинку. – Если ты честолюбив, то я готов сделать тебя правителем города и даже целой провинции.

Все поразились царской щедрости, но сам индиец спокойно отнёсся к этому предложению.

– Прости, государь, – сказал он в ответ, – но я расстанусь со своей лошадью, только если ты выдашь за меня свою дочь, красавицу принцессу.

При этом неожиданном требовании все придворные громко засмеялись. Один только принц Фируси, наследник престола, покраснел от негодования и, видя нерешительность шаха, горячо воскликнул:

– О государь, неужели ты колеблешься? Неужели ты способен отдать свою дочь какому-то незнакомцу без роду без племени? Ведь это позор для нашего рода.

– Сын мой, – заговорил шах, – ты отчасти прав, и требование этого чужеземца мне самому кажется чрезмерным. Но не забудь, что другой такой редкости нет во всём свете, и, если я не договорюсь с владельцем, он может продать её другому царю, не такому щепетильному. Впрочем, прежде чем решить с ним, я бы хотел, чтобы ты сам осмотрел эту лошадь и высказал своё мнение о ней.

Услышав это, индиец, ища расположения принца, вызвался познакомить его с устройством чудесного коня и показал ему, какую кнопку нажать, чтобы он поднялся в воздух. Принц ловко вскочил в седло и, не слушая дальнейших объяснений, нажал, пробуя, указанную кнопку. Не успел он опомниться, как конь, точно стрела, пущенная из лука сильной рукой, взвился в воздух и в одну минуту исчез вместе с всадником с глаз шаха и придворных.

В первую минуту шах даже не заволновался, полагая, что принц скоро вернётся, но его разочаровал в этом хозяин коня.

– О государь, – обратился он, – прости меня, если я невольно стану причиной несчастья с принцем. Я хотел объяснить ему, что нужно сделать, чтобы заставить коня спуститься вниз. Но ведь ты сам видел, как он был нетерпелив и не дослушал мои объяснения. Но я надеюсь, что он найдёт кнопку, которую необходимо нажать для снижения.

Это известие сильно огорчило отца.

– А если конь, вместо того чтобы спуститься на землю, упадёт на скалу или рухнет в море? – испуганно спросил он.

– Об этом нечего беспокоиться, – успокоил индиец. – Конь никогда не падает, а плавно опускается со всадником в желаемом месте. Только бы принцу заметить нужную кнопку.

Но эти слова не утешили шаха.

– Ты отвечаешь головой за жизнь принца! – пригрозил он. – Если в течение трёх месяцев он не вернётся целым и невредимым, ты будешь казнён.

Шах приказал взять несчастного изобретателя под стражу и удалился во внутренние покои дворца, потрясённый неожиданным несчастьем.

Между тем принц Фируси летел по воздуху на такой высоте, что самые высокие горы казались ему маленькими песчинками. Сначала это его забавляло, поскольку он не понимал опасности своего положения и думал, что стоит нажать ту же кнопку, чтобы начать приземление. Но когда ему захотелось вернуться, оказалось, что всё не так просто. Как ни нажимал, как ни вертел он кнопку, лошадь продолжала лететь так же быстро и высоко. Тут только принц понял, какую совершил ошибку, не дослушав объяснения индийца до конца. Однако он не потерял присутствия духа и стал внимательно рассматривать голову и шею коня. Вскоре он заметил возле правого уха его другую, но меньшую кнопку и нажал её. Конь сразу стал плавно снижаться.

Уже стемнело, когда Фируси приблизился к земле, поэтому он не мог выбрать место для спуска и положился на волю божию. Наконец конь остановился. Принц осмотрелся и в окружающей темноте различил, что находится на верхней террасе прекрасного дворца, вниз с которой вела широкая мраморная лестница.

Другой на месте Фируси подумал бы, прежде чем спуститься по ней в столь поздний час непрошеным гостем. Но принц, как мы уже видели, был не из робких. К тому же его мучил голод. Поэтому он решил постучать в первую же дверь и попросить гостеприимства.

Осторожно стал он спускаться по ступенькам. На одном из поворотов он заметил слабый свет, пробивавшийся сквозь неплотно закрытую дверь. Принц приоткрыл её и увидел спавших на полу чёрных невольников с саблями наголо. Он решил, что находится в передней, ведущей в комнаты незнакомой хозяйки. Тихо проскользнув мимо спящих и приподняв тяжёлый шёлковый занавес, он увидел перед собой зал, убранный с царской роскошью. Посредине, на возвышенном пышном ложе, крепко спала девушка дивной красоты, а вокруг, пониже, расположились её служанки.

Принц сразу же догадался, что находится в комнате принцессы. Он подошёл поближе и остановился как вкопанный. Никогда за всю свою жизнь не видел он такой красавицы. Сама судьба привела его сюда, и его сердце отныне принадлежит прекрасной незнакомке, решил он.

Долго стоял юноша, любуясь спящей. Наконец, собравшись с духом, он опустился на колени и слегка дотронулся до руки красавицы.

В ту же минуту принцесса открыла глаза. Её испуг и смятение при виде незнакомца были так велики, что она не могла произнести ни слова. Принц воспользовался её молчанием и поспешил успокоить её.

– Милостивая госпожа, – сказал он, почтительно склоняя голову, – прости мне ту смелость, с которой я отважился проникнуть в твои покои в столь поздний час. Поверь, что всему виной необыкновенное стечение обстоятельств. Ещё сегодня утром я, сын персидского шаха, находился далеко отсюда, при дворе своего отца, а теперь невероятное приключение заставляет меня умолять тебя о гостеприимстве и великодушной помощи. И если ты так же добра, как прекрасна, в чём я не сомневаюсь, то моя просьба, конечно, не останется напрасной.

Принцесса, к которой попал принц Фируси, была единственной дочерью бенгальского султана[1], а дворец этот – её загородным домом вблизи столицы. Слова незнакомца, а ещё более его благородная осанка успокоили её, и она ответила:

– Успокойся, принц. Ты попал в гостеприимную и добрую страну. Будь уверен, что не только я, но и любой из подданных моего отца счёл бы своим долгом помочь чужестранцу.

Не дав принцу времени поблагодарить её, она разбудила своих служанок и приказала им проводить его в самую лучшую комнату дворца и накормить ужином.

– Завтра утром, – прибавила она, – когда ты отдохнёшь с дороги, я надеюсь услышать твою историю. Мне очень любопытно, каким чудом ты мог в один день совершить такое далёкое путешествие и как тебе удалось попасть сюда незамеченным.

На другой день принцесса сама отправилась в комнату принца, так как не хотела, чтобы его заметил начальник стражи, свободно входивший в её комнаты. В эту ночь она долго не могла заснуть, взволнованная неожиданным знакомством. Когда же она выслушала рассказ об удивительном приключении принца, об опасности, которой он подвергался, и его находчивости, юноша заинтересовал её ещё больше.

За завтраком они познакомились ближе, и принц, сердце которого и без того уже было пленено прекрасной принцессой, не мог более скрывать своих чувств и предложил ей выйти за него замуж.

Принцесса благосклонно выслушала его предложение, но не хотела давать своего согласия прежде, чем он представится её отцу, султану. Но принц посчитал этот шаг слишком рискованным.

– Нет, принцесса, – отвечал он, – я слишком дорожу согласием султана, чтобы рискнуть сделать предложение при таких обстоятельствах. Кто знает, поверит ли он моему рассказу и, видя меня одного, без свиты, не примет ли за обманщика и искателя приключений. К тому же мой отец, наверно, тревожится обо мне, и я должен спешить успокоить его. Но будь уверена, я не замедлю вернуться с подобающей свитой и подарками, и тогда, конечно, султан не откажется выдать свою дочь за персидского принца.

Принцесса не могла не согласиться с его доводами. Но она уже так успела привязаться к принцу, что ей трудно было отпустить его сразу, и она упросила его остаться ещё на три дня.

Эти дни пролетели незаметно. Фируси и принцесса постоянно были вместе, и их любовь так укрепилась, что они не могли более расстаться и решили вместе отправиться на волшебном коне в государство персов.

– Что же касается твоего отца, – сказал Фируси, чтобы окончательно рассеять колебания принцессы, – если он действительно любит тебя, то простит нас, когда явится посольство от моего отца и попросит его согласия на наш брак.

На другое утро, на рассвете, когда во дворце все ещё спали глубоким сном, принц и принцесса тихонько пробрались на террасу, где всё ещё стоял волшебный конь. Принц сначала усадил принцессу, потом сел сам и нажал уже известную нам кнопку. В ту же минуту конь стремительно поднялся в воздух и, управляемый уверенной рукой принца, полетел прямо по направлению к персидскому царству.

Не прошло и трёх часов, как вдали показались верхушки башен и крыши столичных домов. Принц, однако, не спешил домой. Недалеко от столицы находился превосходный загородный дом, подаренный ему шахом. Здесь-то он и решил оставить принцессу на время, пока не покажется отцу и не предупредит его, что вернулся с невестой.

– Не бойся, моя возлюбленная, – сказал он девушке, – я недолго заставлю тебя ждать и вернусь с целой свитой, чтобы ввести тебя в столицу с почестями, подобающими твоему высокому сану.

Вслед за тем, приказав слугам заботиться о принцессе и выполнять её приказания, Фируси велел оседлать обычного коня и поскакал во дворец отца. На всём пути его радостно приветствовал народ. Когда весть о возвращении принца достигла шаха, занимавшегося государственными делами в это время, он сам поспешил навстречу сыну и со слезами на глазах обнял его.

После первых восторгов свидания шах стал расспрашивать Фируси, каким образом тот вышел из трудного положения и сумел вернуться домой. Принц рассказал о гостеприимстве, оказанном ему дочерью бенгальского султана, о своей любви к ней и о том, что они не могут перенести разлуку. Поэтому решились вместе упасть в ноги шаху и просить согласия на свой брак.

С этими словами принц хотел было броситься на колени перед отцом, но тот удержал его и, ещё раз обняв, сказал:

– Полно, сын мой. Я не имею ничего против твоего брака с принцессой и готов сам отправиться за ней и сегодня же отпраздновать вашу свадьбу.

Вслед за этим шах отдал приказ, чтобы всё было готово для предстоящего торжества, и распорядился освободить индийского мудреца, томившегося в заключении. Он велел также вернуть чудесного коня, который чуть не стал причиной несчастья с принцем. Шах больше не хотел покупать его.

Весь город ликовал по поводу свадьбы принца. Жители поспешили украсить свои дома, одеться в праздничные костюмы и предвкушали удовольствие от праздника. Один только индиец не принимал участия во всеобщей радости. Как ни рад он был своему освобождению, мысль об испытанной неудаче не давала ему покоя. Он был зол на принца Фируси, помешавшего его планам и отговорившего шаха выдать за него дочь.

«Погоди, голубчик, – думал он, прислушиваясь к разговорам о возвращении принца и о готовящейся свадьбе, – уж отплачу я тебе за все свои обиды».

Он знал, что его конь остался в загородном дворце и там же находится бенгальская принцесса. В голове его созрел коварный план.

Не теряя времени, он отправился за город и велел доложить о себе принцессе как о после принца Фируси, присланном, чтобы отвезти её к жениху. Принцесса в первую минуту удивилась, что принц не приехал за ней сам, как обещал. Но индиец в доказательство сказал, что повезёт её на волшебном коне, с механизмом которого принц сам познакомил его. Тогда она перестала колебаться и решила последовать за лжепослом. Индиец усадил её на коня, сам сел позади, и в следующую минуту они уже летели по воздуху.

В это же время персидский шах в сопровождении свиты выходил из дворца, направляясь за принцессой. Принц Фируси спешил вперёд, чтобы предупредить её. Каково же было их изумление и скорбь, когда они увидели похитителя, пронесшегося над ними с дерзкой насмешкой. Шах разгневался и обещал щедро наградить того, кто поймает злодея. Но кто мог поспорить в скорости с волшебным конём? Принц был безутешен. Он называл себя самого виновником несчастья и упрекал себя за то, что оставил принцессу одну.

Между тем и принцесса была на грани отчаяния. Она сразу же поняла свою ошибку и со слезами умоляла индийца отпустить её. Но тот и слышать об этом не хотел и утешал её тем, что отвезёт к себе на родину и женится на ней. От таких утешений бедная принцесса страдала ещё больше.

Так летели они несколько часов. Приближался вечер, и оба проголодались. В это время внизу показался большой лес, стоящий поблизости от столицы Кашмирского царства. Индиец решил приземлиться тут и пообедать теми запасами, которые он прихватил с собой. В лесу протекал прохладный ручеёк, из которого можно было напиться.

Как ни горько было на душе у принцессы, но голод был сильнее её. Она поневоле должна была принять угощение индийца. Но девушка твёрдо решила не отвечать на его ухаживания и, рискуя даже жизнью, освободиться от него.

Случай для этого скоро представился. В то время как они отдыхали у ручейка, мимо проезжал отряд всадников. Это был сам кашмирский султан со свитой, возвращавшийся с охоты. При виде людей принцесса начала кричать и звать на помощь. Прежде чем индиец заставил её замолчать, сам султан подскакал к ним и спросил, кто они и в чём дело.

– Это моя жена, и мы с ней немного повздорили. Но это наше дело, и посторонним нечего вмешиваться, – грубо ответил индиец, не подозревавший, что говорит с султаном.

Но принцесса не дала ему закончить.

– О господин мой, – взмолилась она, – кто бы ты ни был, само небо послало тебя на помощь несчастной. Не верь этому человеку. Он вовсе не муж мне, а злой волшебник. Я – бенгальская принцесса, которую он похитил у жениха и не отпускает на волю.

Принцессе не стоило большого труда убедить султана в правдивости своих слов. Он был так возмущён преступлением индийца, что велел заковать его в цепи. Принцессу он увёз с собой, отвёл ей лучшие покои во дворце и окружил слугами.

Однако радость принцессы, ожидавшей, что султан скоро даст ей возможность вернуться к жениху, оказалась преждевременной. На другой же день он явился к ней и, в полной уверенности, что принцесса будет счастлива от его предложения, объявил ей, что завтра же намерен отпраздновать их свадьбу. Бедняжка была так поражена этим несчастным известием, что лишилась чувств и упала на пол.

Поднялся переполох. Султан и слуги стали приводить её в чувство. Через несколько минут принцесса открыла глаза. Но они недолго радовались. Из уст прекрасной принцессы полились такие речи, что султан в смятении отступил назад: несчастная, несомненно, сошла с ума.

На самом деле безумие принцессы было притворным. Очнувшись от обморока, она быстро сообразила, что если не выиграет времени, то должна будет навеки отказаться от своего жениха. Она тут же решила притвориться сумасшедшей. Это помогло – свадьбу пришлось отложить, но надолго ли?

Влюблённый султан был в отчаянии. Все придворные доктора были немедленно созваны к больной, но не смогли вылечить её. Принцесса продолжала говорить бессмысленные вещи, пела, плясала, хохотала, как настоящая безумная, а если кто-нибудь из врачей хотел подойти, чтобы пощупать пульс, она с яростью бросалась на него и готова была выцарапать ему глаза.

За придворными врачами были созваны все врачи столицы, потом врачи со всего государства, но состояние принцессы нисколько не улучшалось.

А что же делал в это время принц Фируси? Когда первые горестные чувства улеглись, он стал рассуждать спокойно и решил сделать всё возможное, чтобы выручить принцессу. Он догадывался, что похититель увезёт её в свою страну – значит, там и следует искать. В ту же ночь тайком, чтоб никто не мог помешать ему, он, переодевшись дервишем, вышел из дворца и отправился на поиски.

Долго странствовал он по белу свету, переходя из города в город, из провинции в провинцию, и везде расспрашивал о принцессе. Случайно в одной гостинице он услышал разговор двух проезжих. Говорили о невесте кашмирского султана, принцессе бенгальской, которая перед самой свадьбой внезапно сошла с ума и которую никто не может излечить. Разговор этот заинтересовал принца: он знал, что у бенгальского султана была всего одна дочь. Не раздумывая, он направился прямо в столицу Кашмира.

Там он узнал про больную принцессу такие подробности, которые окончательно рассеяли его сомнения. Он переоделся врачом, приклеил себе длинную бороду и велел доложить о себе султану.

– Государь, – сказал он, низко поклонившись, – тебе может показаться слишком смелым, что я берусь излечить принцессу после того, как усилия лучших врачей в государстве оказались тщетными. Но я приехал из далёкой страны и знаю средства, которые другим неизвестны. Надеюсь, что с их помощью мне удастся вернуть рассудок принцессе.

– Я озолочу тебя, чужеземец! – обрадовался султан. – Только вылечи мою невесту. Но знай, что она никого не подпускает к себе и вид чужого человека ухудшает её состояние. Поэтому я могу показать тебе больную только через окно.

И он повёл его к маленькому окошечку в стене комнаты принцессы. Мнимый врач заглянул туда. Его возлюбленная сидела на софе и со слезами на глазах напевала песенку о разлуке с женихом. Он понял, что болезнь её притворная, и решил, что надо делать.

– Государь, – сказал он, – чтобы вылечить принцессу, я должен видеть её ближе и говорить с ней с глазу на глаз. Я уверен, что мои лекарства подействуют и она отнесётся ко мне не так враждебно, как к другим врачам.

Султан, ничего не заподозрив, охотно допустил его к принцессе. Фируси вошёл. Принцесса, не узнав его переодетым, бросилась на него, как фурия, осыпая ругательствами. Но юноша спокойно приблизился к ней и тихонько шепнул:

– Не бойся, моя возлюбленная, это я, принц Фируси. Я пришёл освободить тебя.

Услышав знакомый голос и вглядевшись в лицо вошедшего, принцесса замерла. От радости она не могла произнести ни слова. Принц поспешил рассказать, каким образом он здесь оказался. Затем попросил описать ему всё, что случилось с ней, чтобы он мог освободить её.

Рассказ принцессы был недолог. Сообщив о своём спасении от индийца, она поведала ему о неожиданном и бесцеремонном сватовстве султана, который, не спросив даже её согласия, объявил ей о готовящейся свадьбе, и последовавшем за этим обмороке.

– Это-то и спасло меня, – прибавила она. – Султан думает, что от внезапной радости у меня помутился рассудок, и оставляет меня в покое. Но долго ли ещё мне удастся обманывать всех?

– Не беспокойся, это уж моё дело, – ответил Фируси, – я скоро избавлю тебя от этого притворства. Но скажи мне, куда девался волшебный конь?

– Не знаю, – пожала плечами принцесса, – наверное, султан велел куда-нибудь спрятать его, не зная о его волшебных свойствах.

– Постарайся исполнить в точности всё, что я скажу, и мы будем спасены.

Тут он объяснил ей свой план и посоветовал в следующий раз, когда явится султан, принять его более спокойно и приветливо, но при этом говорить как можно меньше.

Затем, вернувшись к султану, он сказал:

– Государь, теперь я могу уверенно поручиться за выздоровление принцессы. Не угодно ли тебе самому убедиться – она уже гораздо спокойнее.

Султан немедленно отправился к принцессе. С радостью он убедился, что та хоть и остается ещё нелюдимой, но всё же не страдает более прежними припадками. Он щедро наградил искусного врача и просил его поскорее закончить лечение.

– Охотно, мой повелитель, – отвечал лекарь. – Но позвольте узнать, при каких обстоятельствах заболела принцесса. Для врача эти подробности чрезвычайно важны.

Принц умышленно сказал это, чтобы вызвать султана на разговор о чудесном коне. И действительно, тот подробно рассказал ему о встрече в лесу и обо всём, что за этим последовало.

– А где же конь? – спросил принц.

– Я велел спрятать эту редкость в моей сокровищнице.

– О, это очень кстати! – отозвался лжеврач. – Теперь нетрудно будет излечить принцессу. Очевидно, на неё перешли чары от этой заколдованной лошади, и прежде всего надо избавиться от них. Я знаю такие травы, которые могут рассеять всякое волшебство. Если тебе, государь, интересно присутствовать при удивительном и редком зрелище, приходи завтра со всем двором на большую площадь. Пусть туда же явится принцесса и приведут коня. Даю голову на отсечение, завтра же принцесса будет здорова и телом и душой.

Конечно, султан с радостью согласился на это предложение. На другое утро чудесный конь стоял на главной площади. Скоро всему городу стало известно, что готовится какое-то необыкновенное зрелище. И стар и млад устремились на площадь. Дворцовая стража удерживала напор толпы вокруг коня.

Наконец показался султан, окружённый вельможами, а вслед за ним – принцесса бенгальская с многочисленными служанками. По распоряжению принца она приблизилась к коню, и слуги помогли ей сесть на него. Затем мнимый врач велел разложить вокруг коня несколько жаровен, на которые он поместил пахучие травы. Опустив глаза и скрестив руки на груди, он встал рядом и забормотал какие-то заклинания. Все присутствующие замерли. Из жаровен стал подниматься клубами густой душистый дым, окутавший и принцессу и коня словно вуалью. В ту же минуту принц молниеносно вскочил на коня. Не успел ещё дым рассеяться, как конь с обоими всадниками уже взлетел. При этом принц громко крикнул:

– Султан кашмирский, если ты ещё раз захочешь жениться на принцессе, прибегнувшей к твоему покровительству, не забудь сначала получить её согласие.

Всё-таки принц Фируси нашёл и освободил свою невесту. В тот же день он вернулся с ней в столицу Персии, прямо во дворец отца. Шах, не откладывая дела, отпраздновал их свадьбу. Торжество удалось на славу, хотя времени на приготовления было мало: весь народ веселился и пировал наравне с придворными.

После празднеств шах первым делом отправил послов к бенгальскому султану сообщить о состоявшейся свадьбе и просить прощения. Султан был польщён таким браком дочери и послал ей своё благословение и богатые подарки. А принц Фируси и прекрасная принцесса прожили после этого в мире и согласии много лет, окружённые любовью всех своих подданных.

Две жизни султана Махмуда

Когда-то правил в Египте мудрый султан Махмуд. Судьба дала ему всё, в чём люди видят счастье: здоровье, молодость, могущество и славу; он жил в лучшем городе своей прекрасной страны и мог наслаждаться всей красотой земли и неба. Но иногда на него нападала странная, непонятная тоска, когда весь мир утрачивал для него свои краски. Он затворялся в своём дворце и проводил в одиночестве долгие мучительные часы; жизнь казалась ему бессмысленной, и он завидовал судьбе земледельца, весь день гнущего спину на пашне, участи кочевника, затерянного в жаркой пустыне.

Однажды в такую минуту, когда султан не мог ни есть, ни пить, ни заниматься делами и желал только умереть, в комнату, где он лежал в тоске, вошёл великий визирь и, преклонившись перед султаном, сказал:

– О повелитель, здесь, за дверями, ждёт позволения войти старый шейх, прибывший из далёкой страны Магриба. По-видимому, он и замечательный учёный, и многоопытный врач. Разреши впустить его; быть может, он сумеет рассеять твои мрачные мысли.

Султан кивнул головой, и визирь впустил к нему чужеземца.

Вошедший был скорее похож на тень человека, чем на живое существо. Казалось, будто ему несколько сот лет. Он походил на древнюю мумию, но на лице этой мумии под густо нависшими бровями ярко горели глаза.

Не воздавая обычных почестей царю, старец заговорил:

– Мир тебе, султан Махмуд! Я послан моими тремя братьями, отшельниками дальнего Востока, возвестить тебе милость всевышнего.

Он медленно подошёл к султану, взял его за руку, подвёл к одному из четырёх окон залы, обращённых на все стороны света, и сказал:

– Открой окно!

Султан повиновался как ребёнок.

– Смотри! – прибавил старик.

Махмуд взглянул в окно и увидел множество всадников, мчавшихся с обнажёнными мечами вниз от крепости горы Макаттам. Подскакав ко дворцу, они с дикими криками стали взбираться на стены. И понял султан, что войско изменило ему и хочет его гибели. Весь бледный, он воскликнул:

– Такова судьба! Час мой пробил!

Тогда шейх закрыл окно и сразу же распахнул его вновь. Всё войско исчезло. Одна крепость мирно возвышалась вдали.

Не давая Махмуду прийти в себя, старец подвёл его ко второму окну, выходившему на город, и сказал:

– Открой и смотри!

Султан поднял глаза и в ужасе отступил от окна. Минареты и купола всех четырёхсот мечетей города, крыши домов, возвышавшиеся тесными рядами одна над другой, уходя к далёкому горизонту, – всё это превратилось в громадный пылающий костёр, над которым взвивались кверху чёрные вихри дыма, застилавшие солнце. Резкий ветер нёс и кидал пламя и пепел до самого дворца; только зелёная полоса дворцовых садов отделяла здание от огненного моря.

Видя гибель своего чудного города, султан глубоко опечалился.

– Это судьба! – воскликнул он, безнадёжно опустив руки. – Завтра на месте прекраснейшей страны будет безымянная пустыня. Такова воля Аллаха! – И слёзы выступили на его глазах.

Шейх закрыл окно и тотчас же снова открыл его. Картина пожара исчезла. Каир покоился в своём нетронутом блеске, среди садов и пальм, и четыреста муэдзинов с высоты минаретов возвещали верующим час молитвы.

А старец подвёл Махмуда к третьему окну, обращённому на реку, и велел открыть и смотреть.

И султан увидел, что Нил вышел из берегов и волны, затопив город и поднимаясь всё выше, яростно бились уже у стен дворца. Набежал новый вал и, сломив последние преграды, ворвался в нижний этаж. И дворец пошатнулся и уже готов был рухнуть, когда шейх затворил окно и снова открыл его. И вот величественная река по-прежнему спокойно текла в своих берегах, покрытых зеленью и цветами.

Не успевший опомниться султан уже был подведён к последнему окну и, повинуясь приказанию, распахнул его.

Из этого окна открывался вид на огромную зелёную равнину, начинавшуюся от городских ворот и пропадавшую вдали. Богатая сочной травой и ручьями, это была одна из тех счастливых долин, которые воспеваются поэтами, где розы, нарциссы и жасмины чередуются с апельсиновыми рощами, где живут горлинки и поют соловьи.

А сейчас вместо лугов с цветами и рощ Махмуд увидел перед собой страшную пустыню, выжженную беспощадным солнцем, каменистую, поросшую чахлым камышом и колючками, приют гиен, шакалов и змей.

И это ужасное видение исчезло, подобно предыдущим, когда рука таинственного старца закрыла и вновь открыла окно. Равнина опять во всей красоте своей смотрела в небо бесчисленными очами цветов.

Султан Махмуд не понимал, спит он, или видит всё это наяву, или находится во власти какого-нибудь колдовства. И шейх опять взял его за руку и подвёл к бассейну с водой, устроенному в середине залы.

– Наклонись к воде и смотри, – сказал он ему. Как только султан нагнулся к воде, шейх неожиданным быстрым движением погрузил его голову в воду.

И Махмуд увидел себя у подножия горы на берегу моря. Он только что спасся с корабля, разбитого бурей, в царском платье и с короной на голове. Вблизи стояла кучка поселян-феллахов; они показывали на него друг другу, как на диво, и громко смеялись. Султан пришёл в страшную ярость и воскликнул:

– Проклятый колдун, ты – причина этого несчастья! Лишь бы мне удалось вернуться в моё царство, я расправлюсь с тобой за эту проделку! Что будет со мной в этой чужой стране? – И, подойдя к феллахам, он важно заявил: – Я – султан Махмуд! Убирайтесь прочь!

Но они глядели на него и заливались неудержимым смехом. Начальник феллахов снял с него корону, сорвал с плеч царское платье и бросил в море со словами:

– К чему железо и всё это? Здесь и без того слишком жарко. Вот тебе, несчастный, одежда, какую носим мы.

Он велел султану раздеться и кинул ему лоскут грубой синей ткани, старые жёлтые туфли из кожи гиппопотама и худую серую войлочную шляпу.

– Пойдём, бедняк, работать вместе с нами, – прибавил он, – если не хочешь умереть с голоду здесь, где все работают.

– Я не умею работать, – пролепетал Махмуд.

– Тогда ты будешь у нас носильщиком вместо осла, – сказал феллах.

Они уже кончили свой рабочий день и с удовольствием нагрузили ему на спину свои инструменты. И Махмуд, согнувшись под тяжестью заступов, кирок и грабель, еле двигаясь, побрёл за феллахами в деревню; там дети бежали за ним толпой и дразнили его. На ночь его заперли в пустой хлев, кинув ему кусок заплесневелого хлеба и луковицу. Утром он, к своему ужасу, увидел, что превратился в осла, в настоящего осла с хвостом, копытами и длинными ушами. Ему привязали на шею верёвку и повели в поле на пашню. Но он упорно отказывался тянуть соху; тогда его отдали деревенскому мельнику. Тот живо справился с ним, завязав ему глаза и заставив работать на мельнице. Целых пять лет султан в обличье осла под градом палочных ударов и страшных ругательств вращал жёрнов, только чтобы съесть свою корзинку бобов и выпить ведро воды.

И вот мельница вдруг исчезла, и Махмуд опять увидел себя в человеческом образе, идущим по базару какого-то города, не зная, где приютиться. Он уже устал ходить и поглядывал, где бы отдохнуть, когда его позвал в свою лавку один старый купец, угадав в нём чужестранца. Усадив его, он сказал:

– Ты молод, пришелец, и не пропадёшь в нашем городе; у нас очень ценятся здоровые молодые люди. Скажи, собираешься ли ты остаться здесь?

– Клянусь Аллахом, – отвечал султан, – даже очень собираюсь, если только найду себе для пищи что-нибудь получше бобов, которыми меня кормили целых пять лет.

– Что ты говоришь о бобах, несчастный, – возразил купец, – к твоим услугам будут самые вкусные и лакомые кушанья; только слушай, что я скажу, и следуй моим советам. Вон там, на углу, стоит городская баня; пойди туда и стань у двери. Каждую женщину, выходящую из бани, ты должен спросить, есть ли у неё муж. И первая, которая ответит, что она не замужем, станет твоей женой; таков обычай страны. Но берегись пропустить хоть одну выходящую женщину; не то ты будешь изгнан из нашего города.

Султан пошёл и стал возле бани. Вскоре отворилась дверь, и на пороге показалась прелестная девушка. Подойдя к ней, он спросил:

– Госпожа моя, ты замужем или нет?

– Замужем с прошлого года, – ответила она и пошла своей дорогой.

Вслед за ней вышла безобразная старуха. При виде её у Махмуда ёкнуло сердце, и он подумал: «Лучше умереть с голоду или опять превратиться в осла, чем жениться на этой старухе. Но делать нечего: купец не велел пропускать ни одной; придётся подойти и к ней». И он спросил скрепя сердце:

– Замужем ты или нет?

Старуха ответила, брызгая слюной:

– Да, я замужем, душа моя.

Он воскликнул:

– Очень рад, тётушка! – И подумал: «Слава Аллаху! Да будет он милостив к несчастному чужеземцу, который подоспел раньше меня».

Старуха прошла мимо, а в дверях показалась другая развалина – ещё старше и отвратительнее первой. Султан робко подошёл к ней со своим вопросом.

– Я девица, – ответила она поспешно.

В отчаянии Махмуд попятился назад, но ужасная старуха подходила к нему всё ближе и ближе.

И тут бедный султан сделал отчаянное усилие и вынул голову из бассейна.

Он находился посреди тронной залы своего дворца; около него по одну руку стоял великий визирь, а по другую – чужеземный старик шейх. А перед ним невольница держала на золотом подносе чашку шербета, которую он просил за минуту до прихода шейха.

Ге-ля! ге-ля! Значит, он по-прежнему султан! А всё печальное приключение длилось лишь столько мгновений, сколько нужно, чтобы опустить голову в бассейн и вынуть её! Вот так чудо! Он стал оглядывать и ощупывать себя, протирал глаза и никак не мог опомниться. Ге-ля! Да, нет сомнения, он – султан, сам султан Махмуд, а не тот несчастный, спасшийся с разбитого корабля, носильщик, осёл с мельницы и муж страшной старухи! Господи, как был он счастлив!

Только Махмуд хотел спросить у шейха, что означает всё происшедшее, как послышался глухой голос старца:

– Султан Махмуд, я пришёл к тебе, посланный моими тремя братьями, отшельниками крайнего Востока, чтобы возвестить тебе милость всевышнего!

И магрибский шейх исчез так внезапно, что никто не заметил, вышел он в двери или улетел в окно.

А султан Махмуд понял, что все несчастья, которые он пережил в видении, могли и в самом деле произойти в его жизни. И с тех пор, изгнав тоску из своего сердца, он жил счастливо сам и заботился о счастье других.

Сноски

1

Султан – в некоторых мусульманских странах титул царя, а также лицо, носящее этот титул.

Content

Народное творчество
Волшебный конь: арабские сказки

Приключения калифа Гарун-аль-Рашида

Волшебный конь

Две жизни султана Махмуда

Сноски