Батхен Вероника

Масло айвы — три дихрама, сок мирта, сок яблоневых цветов…

Вероника Батхан

Масло айвы — три дихрама, сок мирта, сок яблоневых цветов…

Повесть

Рынок Кафы знавал лучшие времена. Белопарусные дромоны причаливали в заливе, торопясь под защиту могучих крепостных стен. Византийцы сгружали на берег красное дерево и черных рабов, тяжкую сталь и невесомый шелк, желтый шафран и бесценную синюю краску из Индий. Угрюмые невольники поднимали на борт мешки с отборной пшеницей и бочки с солхатским вином, круги желтого воска и роскошные связки мехов, гнали пышногривых степных коней и заплаканных светловолосых девушек. Ах, как щедр тогда был рынок, ах какие заморские редкости продавались в пестрых лавках, легких шатрах, а то и тихо из-под полы, чтоб не ограбили, не отняли сокровище. Нынче же… а что нынче?

Подле церкви Иоанна Крестителя под сенью ветшающих башен даже в базарный день не набиралось и полусотни торговцев. И товар предлагали бесхитростный — свежую рыбу и свежие яблоки, муку и масло, битую птицу и живых, отчаянно квохчущих кур, скандальных поросят и клочкастых маленьких ишаков. Модницы копались в медных обручьях, серьгах и гривнах, перебирали свертки холста и мотки простеньких кружев, завистливо косились на дорогие шелка. Солевар дремал рядом с мешком грубой соли, гончар во всю мощь луженой глотки выхваливал небьющиеся горшки, кузнец угрюмо точил нож с волнистым узором вдоль лезвия — где только выучился? Пахло свежим навозом, дегтем, дымом, сеном, морем и рыбьими потрохами. И пряностями, с трех шагов заглушающими прочие ароматы.

Шатер Арифа Абу Саляма стоял поодаль от остальных лавочек — торговцы жаловались, мол покупатели шалеют и становятся скупы на траты. И вправду — спустя пять минут проведенных в окружении горшочков, мешочков, колбочек и шкатулочек, голова начинала кружиться даже у привычного к благовонным курениям константинопольского монаха. Что ж говорить о простых грешниках? А безмятежный Абу Салям сидел в шатре день-деньской, тер мускатный орешек, молол перец или благоуханные зерна кофе и чувствовал себя великолепно — он избегал лишних разговоров и шумных гостей. Расшитый халат торговца знавал лучшие времена, зеленый тюрбан вопиял о былой роскоши, мягкие туфли когда-то стоили больших денег. Но серьга, оттягивающая дряблую мочку уха, сияла золотом, с искоркой изумруда, и резной перстень с изречением из Корана вызывал уважение. А роскошная, холеная, крашеная хной борода, которой завидовали горожане, скрывала извилистый шрам от шеи до середины груди… но об этом молчок!

Полог шатра оставался закрытым даже в жаркие дни — чтобы шальной приморский ветер не поднял в воздух невесомую пыль куркумы, не нанес упаси Аллах пыли в драгоценный шафран или перец. Не жалея денег Абу Салям возжигал масляные светильники и — подумать только — ни разу не погорел. О приходе покупателя предупреждали колокольчики, развешанные у входа, и пока гость щурился и чихал, привыкая к ароматному полумраку, торговец уже знал, что предложить.

Шапочных дел мастер Биньямин Колпакчи, как и все караимы любил нежную, легкую трапезу — ему к душе лягут горная мята, крохотные лимоны в меду, реган, а в богатый день — хрупкий стручок ванили. Торговец шерстью Барджиль, как все хазары предпочитал простую, грубую пищу — огненный стручок перца, отборный чеснок с побережья, зеленая соль с травами. Лошадник Файзулла, сын кочевий, куда требовательнее — этому подавай серые зерна зиры, синие капельки барбариса, дорогой черный перец, желтую куркуму. Афифе-хатун держательница ласкового приюта для усталых путников любила изысканные приправы — лист малабарской корицы, корешки имбиря, похожие на человечков в любовных объятиях, звездочки бадьяна, прозрачно-желтые цветы шафрана, мускатный орех и маковое зерно.

Смуглая красавица Поликсена, хозяйка хлебопекарни, заказывала много, но просто — тмин, симсим, нигелла и снова зира. Сатеник… о, эта Сатеник! Воистину, нет такого зверя, который подобен жене злой, сварливой!

Семь лет назад, едва перебравшись в Кафу, Абу Салям приобрел рабыню, дабы не беспокоиться об столе, белье, платье и прочих нуждах холостяка. Покупать девицу — рисковать и честью, и благополучием и покоем. Брать старуху — платить дважды, она станет хныкать и охать, маяться лихорадкой и болями в спине, уничтожит множество дорогих лекарств и наконец, умрет, добавив расход на похороны. Абу Салям предпочел разумную середину — тощую, как щепка, армянку, ещё способную к материнству. Он ходил за рабыней, как за родной дочерью, покупал для неё халву и сливки, одел с ног до головы.

Вскоре торговцу пряностями пришлось изобретать витиеватые отговорки, чтобы не разжиреть подобно нечистому животному — готовила Сатеник изумительно. Каких цыплят в меду с золотистой хрустящей корочкой подавала она на стол, как искусно мешала белейший рис с кинзой и гранатовыми зернами, как тушила барашка в кислом молоке, начиняла его айвой и нутом, как творила белую пахлаву! Торговки прозвали Сатеник Сатаной — она бешено торговалась за каждый медный дирхам, огурец, горсть хамсы, и не дай бог положить ей в корзинку червивое яблоко, обсчитать хоть на монетку! Ад разверзался тогда на мирном базаре, реки смолы и серы, водопады проклятий обрушивались на голову нечестивца.

Дом торговца, уютный саманный домик на Митридатовой горе близ источника, сиял чистотой, абрикосы и вишни в саду богато плодоносили, ковры пушились весенними облаками, кальян призывно дымился, простыни пахли лавандой… Райские кущи, не правда ли?

Вот только верная Сатеник охраняла благополучие хозяина с ревностью цербера. Упаси Аллах прохладным вечером выйти во двор без плаща, в жаркий полдень потребовать ледяного шербета, задержаться позже обыкновенного на базаре, пригласить гостей в будни, купить без торга корзину дынь, заплатить за товар вперед… Пару раз, потеряв терпение, Абу Салям грозил палкой негодной рабыне — и поток брани сменялся потоком жалоб и слез. Оставалось молить Аллаха о терпении и заедать печаль вкусными кушаньями.

Нынче невольница намеревалась заглянуть в лавочку выбрать пряности для пилава, пополнить запасы гвоздики и имбиря для осеннего горячительного напитка. Ожидание затянулось. Надеясь усладить сердце, Абу Салям растер даник гречишного меда в красном вине, подбавил корицы, бадьяна, сушеных яблок, подержал над огнем и, следуя завету Учителя, выпил медленно, дабы разгорячение телесных жидкостей не вызвало губительную испарину. Звон колокольчиков побудил его быстро убрать чашу под стол — с недавних пор богословы единогласно сочли дар виноградной лозы харамом, запретным для мусульманина, и Сатеник, увы, соглашалась с ними.

По счастью, вошедший не походил на сварливую армянку. Горбоносый смешливый Янос, рыбак, из тех рыбаков, что охотно забросят сети и в чужой трюм, обыкновенно покупал чеснок, рейхан, зиру, а ближе к зиме тимьян и корень солодки — холода наполняли грудь грека мучительным хриплым кашлем. Он прихрамывает сильнее обычного, но смуглая физиономия лучится довольством.

— Хайре, друг! Чем порадовать тебя нынче?

— Салям алейкум, дядя Ариф! Сок алоэ хочу, кизил, мяту, дикую руту и масло айвы.

— Не сочти мой вопрос за дерзость, любезный Янос, но что за странное блюдо ты собрался готовить?

— Примочки на ногу, дядя Ариф! Лекарь сказал, что вскоре запрыгаю как молодой олень. А ведь я его чуть не убил.

— Не иначе, он нечестивец или напал с оружием или заломил непомерно высокую цену за излечение?

В черных глазах Яноса заискрилось веселье.

— Мы с братьями ходили на промысел вдоль побережья. Ловили кефаль да поглядывали по сторонам — мало ли что пошлет море. Видим — лодку парусную выбросило на камни. Мы туда. Глядь — парнишка шлепает по воде, пыхтит, вытаскивает на сушу сундук. Мы с братьями его и цоп…

— Убили?

— Да нет, связали. И айда поглядеть, чем богата лодочка.

— Хорошим ли оказался улов?

— Так себе. Пара золотых, горсть серебра, кой-какая утварь, халат парчовый да туфли не лучше, чем у тебя. Ну и парус конечно же. Лодке днище пробило так, что латать нет смысла. А в сундуке — одни трубки, склянки, ножики махонькие да сумка с травами.

— Хорошо, что сыскался прибыток…

— Погоди, дядя Ариф! Не все хорошее хорошо. Собрались мы на берег, прыгнул я за борт — и бах, поскользнулся, нога между камней застряла, хрустнула и так больно стало — глаза сами на лоб полезли. Чуть не утоп. Братья вытащили меня, конечно, лежу, ору, с ногой прощаюсь, а то и с жизнью — кому я калека нужен?

— Плохо, ой плохо…

— Погоди, дядя Ариф! Не все плохое плохо. Парнишка давешний глядит на меня, глядит, а потом и говорит — отпустите, мол, меня на четыре стороны, да имущество мне верните, а я вашего человека вылечу. Братья туда-сюда, а деваться некуда. Поцеловали крест, что отпустят, перерезали путы. Парнишка глянул на мою ногу, пощупал, повертел. Спросил, давно ли я хромаю — а с детства, как ишак лягнул. Пообещал, что больше не стану хромать — и как дернет! У меня звезды в глазах, ангелы поют. Очнулся, нога перевязана, боли как не бывало. Неделю лежать велел, месяц в море не выходить — и стану как новенький. Только повязку менять надо, да примочки вовремя делать.

— Вот хорошо как, вот счастье привалило! Позволь, я гляну на твою ногу.

Гордый Янос охотно задрал штанину. Перевязано было грамотно, честь по чести, лентой небеленого льна через щиколотку и пятку — вывих, хрящи сместились, опухоль уже спадает, она горячая, рыхлая, истечение соков свободное… ба! Застарелый ложный сустав. Похоже, грек и вправду начнет бегать быстрее.

— Повезло тебе, друг! Погоди, сейчас отвешу товар.

— Повезло-то повезло, только вернулись мы в Кафу с пятком кефалей, да ещё и пассажира задаром отвезли. И на промысел до холодов я теперь вряд ли выйду. Сколько с меня, дядя Ариф? Сколько?!!!

После короткого, но энергичного спора грек получил пряности и сунул в рот выторгованный кусок лакрицы.

— Будет теперь в Кафе свой лекарь. Годами он может и молод, но ремесло свое знает. Хайре!

— Ва алейкум ас-салям, друг!

…Что ж, доброе дело. Жители Кафы давно уже полагались лишь на целительную силу молитв и крепость здоровья. Детей принимала банщица, зубы дергал и кровь отворял цирюльник, бедняков и сирот лечил отшельник с Тепе-Оба, остальные больные умирали и выздоравливали самостоятельно. Лекарь, говорите? Посмотрим, что ты за птица!

В задумчивости Ариф Абу Салям подогрел вторую чашу вина, сдобрив его гвоздикой, бадьяном и соком яблоневых цветков. Когда Сатеник наконец соизволила заглянуть за специями, он принял невольницу с царственным безразличием, а в раскрытый для брани рот сунул кусочек лакомого рахат-лукума.

Перед закатом в шатре погасли светильники, опустился расшитый полог. Босоногий носильщик погрузил сундуки с товаром в тележку и повез к дому, торговец решил прогуляться пешком. Густой золотой свет очерчивал линию побережья, наполнял сиянием паруса запоздалой лодки, превращал в дорогое украшение даже простую кошку, что нежилась на камнях подле дома священника. Все города похожи, как сходны все мудрые книги — сквозь страницы проступают чужие слова, сквозь углы — иные стены. Башня становится минаретом, море пустыней, приют усталых путников «домом исцеления». Учитель ходит от постели к постели, выслушивает пульс, разглядывает колбы с мочой, принюхивается к дыханию, задает вопросы и терпеливо выслушивает ответы. Больные говорили, им становится лучше от одного звука голоса… Сны, оставьте — светя другим непременно сгоришь дотла. Я пустил корни в Кафе и не вернусь на пепелище златостенного Исфахана!

Новый лекарь не заставил себя долго ждать. И вправду, где ещё в городе он отыщет нужные снадобья? Совсем юноша, хотя и старается идти степенно, невысокий, похож на грека или абаза, умный лоб, породистый нос, волосы рыжие, тонкие, кожа белая, зубы крупные и здоровые — преобладание крови, склонен к холодным опухолям и простудам. Одет скромно — просторный кафтан, хазарские шаровары, зеленый тюрбан лекаря, пояс шелковый, но узкий и ветхий, перстня не носит — или ещё не заработал? И заказывает простое — корень солодки, миндальное масло, лепестки розы, ягоды можжевельника. Ни корней мандрагоры, ни сока мирта, ни рвотного камня или квасцов… Зато вежлив, этого не отнять.

— Удачи вам на новом месте, достопочтенный! Кафа нуждается в лекаре, правда жители в большинстве своём небогаты.

— Так и я не жаден, достопочтенный — был бы хлеб, а масло само собьется. Не подскажете ли, у кого в городе можно заказать вывеску?

— Полагаю, у богомаза Алипия подле Портовой башни — он отягощен семейством, вечно нуждается в деньгах и за скромную плату изобразит требуемое. Какое имя украсит вывеску, чью школу вы представляете, достопочтенный? Салерно? Багдад? Александрия?

Юноша слегка покраснел.

— Я родился в Тументаркане и учился у княжьего лекаря. Моё имя Инг… Игнасий, сын Хельги.

…Эпигамии не было между родителями, и брак сочли недействительным. Случается, да.

— Да благословит Аллах ваше предприятие, достопочтенный! Он милостиво склоняется к каждому, кто посвятил себя благородному делу исцеления. Салям алейкум!

— До свидания, достопочтенный!

Кафа городок маленький, каждый новый человек здесь как на ладони. За считанные недели лекарь Игнасий обратил на себя внимание, о нем начали говорить — и говорить хорошо. У рыбака Христо вступило в спину, да так, что бедняга не мог подняться — лекарь натер поясницу вонючей мазью, и за три дня поставил страдальца на ноги. У Алипия разнесло щеку из-за гнилого зуба — лекарь выдернул корешок лучше любых цирюльников. Невезучему Файзулле на ногу наступил баран — лекарь ловко удалил раздробленный мизинец, избежав воспаления.

Удивление настигло Абу Саляма, когда на базар явилась Бибишь-ханым. Похожая на разряженную квашню матрона год как не выходила из дома — водянка доедала её, потихоньку сдавливая изношенное сердце. Сыновья и невестки, внуки и внучки выполняли любой каприз старухи, дабы не лишиться наследства. И вот, госпожа Бибишь-ханым ковыляет по рынку на своих ногах, опираясь о посох, и губы у неё почти не синие и щеки уже не серые.

Торговец Абу Салям не замедлил поинтересоваться здоровьем уважаемой госпожи. И сумел выстоять под проливным дождем слов. Оказывается, новый лекарь сделал дырочку в животе госпожи Бибишь, чуть пониже пупка, не подумайте дурного, всё было накрыто простынями, все-все! — и медной трубкой выпустил аж два таза скверной жижи из вздутого чрева. Облегчение наступило невероятное!

Удержавшись от неуместного замечания, Абу Салям пожелал Бибишь-ханым полного выздоровления и вернулся в шатер подкрепить силы чашей вина с финиками. Облегчение временное, не пройдет и трех месяцев, как вода вернется. Но делать прокол, не испробовав всех положенных методов, не отпаивая больную ветрогонными средствами, не ограничивая в воде и слизистой пище, не окуривая благовониями? Рисковать загноением кишок и остановкой сердца? Безумец!

Задумчивость торговца столь явно читалась на его челе, что даже настырная Сатеник удержалась от сетований — усадила господина за стол, подала пилав и лепешки, порезала дыню и самолично налила чашу розового вина из Солдайи. На расспросы Абу Салям не отвечал и коротать вечер в саду не стал — он заперся в спальне, осторожно раскрутил обгорелый по краям свиток и долго водил пальцами по кудрявым строчкам арабской вязи, качал головой, поглаживал холеную бороду. Нет, не должно начинать лечение с операции, никак не должно.

Вот только победителей не судят, и жирная Бибишь прошла по базару своими ногами — значит, завтра же число пациентов у мальчишки утроится.

«Везение является добрым спутником опытного врача», — вспоминал торговец, сидя в шатре, механически растирая миндаль. Жаль, Фортуна капризна, как и все женщины, рано или поздно удача иссякнет. Но время шло, уже и осень вступила в свои права, и виноград продавали по грошу за корзинку, и орехи по дирхаму за ритль, а остатки фруктов на закате раздавали сиротам и нищим. Повеселевший Игнасий обновил кафтан и пояс, щеголял красными сапогами и каждую пятницу наведывался в шатер закупиться то горчицей и луковицами нарцисса, то бальзамическим уксусом, то морским луком и волчьим лыком. Заикнулся как-то про львиный жир, на что Абу Салям, потупив глаза, поинтересовался не угодно ли достопочтенному обзавестись заодно подлинным рогом единорога — и назвал цену. Нет, несчастья обходили лекаря стороной. Тем удивительней показалась печаль на осунувшемся лице юноши. Игнасий, против обыкновения, явился в среду и спросил, не знает ли достопочтенный торговец, где в Кафе продают сок маковых головок или иное сонное зелье. Нужно совсем немного, облегчить боль умирающему ребенку, внуку шапочника Колпакчи.

Рецепт банджа Абу Салям помнил, но смешать его дело хлопотное, дорогое и долгое. Да и стоит ли?

— Искренне жаль, достопочтенный, что не в силах помочь советом. Больного жаль, но возможно есть иные способы ослабить муки?

— У мальчика черные чирьи во рту. Лекарства от них нет.

Черное кула. Неизлечимо. В «дом исцелений» однажды принесли младенца с кула, три дня он умирал в страшных муках, источая зловоние, и никто, кроме Учителя, не мог заставить себя приблизиться к несчастному.

— Я сделаю бандж и избавлю несчастного от страданий. Давно малыш болен?

— Третий день.

— Язвы вышли наружу ещё вчера. Что вы медлили, достопочтенный?

— Чирьи поразили лишь внутреннюю полость рта. Они черные, рассыпаны по щекам и языку, лицо опухло и покраснело. Ребенок плачет от боли, мечется в жару и не может ничего есть. Бабушка Колпакчи кормит его одним каймаком и вареньем из шелковицы.

Мысленно отерев пот со лба, Ариф встал и нехорошо посмотрел на лекаря.

— И смрада нет? И лицевые кости не обнажились и зубы не выпадают наружу?

Лекарь покачал головой.

— Поди в дом Колпакчи и раздень ребенка. На теле ты увидишь многочисленные мелкие красные точки сыпи — признак болезни. Пои дитя теплым молоком молодой козы, купай в розовой воде, складки тела присыпай порошком мирта и фиалкового корня, язвы во рту промывай ромашкой и вели бабушке Колпакчи давать ему больше шелковичного варенья — сам Ибн Сина советовал шелковицу при белом кула. Через неделю мальчик будет здоров.

— Позвольте лишь два вопроса, достопочтенный. Почему чирьи во рту стали черными? И кто такой Ибн Сина?

Ариф громко сглотнул — ему как никогда хотелось горячего вина с пряностями.

— Черный цвет язв появился от шелковичного варенья, которое так любит дитя. Ягоды красят, больные места темнеют сильней, чем здоровые. А Ибн Сина — лучший врач на свете. В Исфахане его называли старшим сыном Отца Медицины, бессмертного Гиппократа. Надеюсь, это имя тебе знакомо?

— Да, достопочтенный. Торговец лошадьми в Корчеве, хазарин, выдававший себя за грека, звался Гиппократом — но при чем тут врачи?

— Мудрость — это воздержание от поспешности в проявлении, например, гнева по отношению к тому, кто совершает проступок, наказание за который непременно должно настигнуть его, писал Ибн Сина. Скоро пятница, Инг… Игнасий. После заката приходи ко мне в дом на Митридатову гору, отведаешь утку с айвой, сладкий сыр и долму по-армянски — лучшей не найдешь во всей Кафе!

Вечер удался на славу. Сатеник расстаралась — Ариф рассказал ей о бедном одиноком юноше, покинутом в чужом городе, и подкрепил слова парой сережек с лалами. Утка пахла так, что ангелы в раю сглатывали слюну, долма таяла во рту, лучшая дыня разложилась соцветием нежных ломтиков, а прозрачным кусочкам рахат-лукума, таящим в сердцевине сваренные в меду орешки, позавидовали бы и наложницы из гарема самого падишаха. Пока мужчины услаждали чрево, кроткая Сатеник наигрывала на сазе и напевала что-то приятным голосом. Подумать только!

От кальяна гость отказался, в вине проявил похвальную умеренность. И благоразумно сдерживал родник красноречия, ожидая, когда хозяин начнет задавать вопросы. Впрочем, Ариф не спешил и не спрашивал. Отослав Сатеник, он собственноручно сварил кофе, поставил перед Игнасием чашечку и уселся, удобно скрестив ноги:

— Ты не лекарь. Не знаешь канонов медицинской науки, не знаком с трудами учителей, не носишь перстень. В тебе нет страха и опасения, ты берешься за рискованные операции и неизлечимые недуги, не думая, чем заплатят за смерть больного. Расскажи правду — кто ты, Игнасий?

— Никто.

Юноша отвернулся к окну, обнял себя за плечи, будто замерз. Точь-в-точь, как некий беспризорник, везучий сын казненного визиря, целый год выносивший нечистоты в «доме исцеления», прежде чем пасть в ноги Учителю с мольбой о знаниях.

— Я Ингварь из Тументаркана. Моя мать, Забава, невольница, умерла вскоре после родов, я не знаю ни настоящего имени, ни страны, откуда она пришла. Отец, Хельги, был дружинником, побратимом князя Святослава, и получил красивую рабыню в подарок. Шептались, что мать пришла к отцу непраздной. И вправду, князь заботился обо мне и оставил среди отроков, когда отец женился. В ратном деле я не преуспел, поскольку с детства отличался слабым здоровьем. Болезни привели меня к дружбе со старым Йосифом, княжьим лекарем — он умел смешивать сладкие лекарства и напевал смешные песенки, чтобы утешить сиротку. Я ходил за стариком как ягненок за мамкой и учился всему, что мог. Как утешить боль, смягчить желудок, вызвать рвоту, пустить кровь, вывести камень из мочевого пузыря и выпустить воду из чрева, как собирать травы и смешивать их, варить и настаивать на меду. У нас не было книг, старик наставлял меня по памяти, а она слабела с каждым годом. Поэтому я смотрел по сторонам. Дергать зубы меня научил кузнец, вправлять вывихи и вылущивать размозженные пальцы — княжий дядька. Греческий подарила молодая жена князя — она скучала в тереме и забавлялась, балуя меня. Азам кириллицы наставил монах — он не раз заговаривал со мной о постриге, не иначе с ведома Святослава. Я отказался.

— Дитя превратилось в отрока, у птенца прорезались крылышки. Почему ты оставил Тументаркан?

— Изяслав, старший брат Святослава, умер, князь собрался в Киев. Я не хотел уезжать, да меня и не звали особо. Тументаркан достался князю Глебу, с ним прибыл ещё один княжич, Ростислав. Моё положение изменилось — пришлось прислуживать в доме, земно кланяться тем, с кем раньше сидел за одним столом. Однажды я подслушал, что княжич, угрожая страшными карами, приказал Йосифу изготовить яд и смешать его с лекарством от желудочных колик, часто мучивших нового князя. Лекарь наотрез отказался, тогда Ростислав пообещал, что все равно отравит брата и обвинит в отравлении колдуна-иноверца. Я никогда раньше не видел, чтобы старик плакал. А ведь он заменил мне отца. Я предложил Йосифу бежать в Корсунь или Солдайю, подальше от княжьей грызни. Старик согласился.

Той же ночью мы собрали самое ценное, поутру Йосиф вышел в город якобы на базар, я встретился с ним в порту. На купеческом судне мы перебрались через пролив. В Корчеве на сбережения Йосифа приобрели лодку, наняли матроса и поплыли дальше, в Корсунь. Старик мечтал, что я стану знаменитым врачом, поеду учиться в Византию или Испанию. Но губительный морской ветер разрушил все планы. Появились признаки лихорадки, Йосиф начал кашлять, задыхаться и бредить. Мы высадились в первой же бухте, и пока я ухаживал за больным, мерзавец матрос сбежал, украв почти все наши деньги.

— Мог бы и убить вас, зарезать спящими. Аллах ему судья, нечестивцу. И что же произошло дальше?

— Ночью Йосиф умер, легко, без мучений. Я сидел рядом и почувствовал, как дыхание прервалось и душа отлетела к ангелам. Похоронив старика и оплакав потерю, я стал думать — что делать дальше. Ни родных, ни друзей, ни средств к жизни — даже если получится продать лодку, надолго не хватит. Полный сомнений, я поднял парус и попытался в одиночку плыть вдоль побережья…

— И сел на камни?

— Да, и из всех несчастий, это пошло на пользу. Когда разбойники окружили меня, впору было прощаться с жизнью, но тут вороватый грек вывихнул ногу. И я понял — Господь посылает мне знамение. Я знаю лекарское дело немногим хуже, чем старый Йосиф, почему бы не назваться врачом? Вывих оказался легким, грек выздоровел, а я — единственный лекарь Кафы.

— Но почему Игнасий?

— Моё крестильное имя. К тому же, если вдруг княжья семья станет меня искать, они будут искать русича Ингваря, а не грека.

— Умно! — в задумчивости погладив бороду, Абу Салям поглядел на юношу — далеко пойдет. — Похвально.

— Позволите ли вы, достопочтенный, задать вопрос?

— Нет. Пока нет. «Умножающий знания, умножает скорби», как говаривал Соломон. И скорби твои, юноша, преумножатся как род Ибрагима. А спрашивать буду я.

Тяжко вздохнув, Абу Салям вытащил на середину комнаты большой сундук.

— Арабского ты, конечно, не знаешь, лекарь Игнасий? Что ж, буду переводить. Писать умеешь? Добро, в следующий раз раздобудешь пергамент. А пока что — запоминай!

Дрожащими пальцами Абу Салям развернул обгорелый по краям свиток и стал читать нараспев, как мулла на молитве:

— Я утверждаю: медицина — наука, познающая состояние тела человека, поскольку оно здорово или утратит здоровье, для того, чтобы сохранить здоровье и вернуть его, если оно утрачено…

Людям в Кафе нужен лишь повод, чтобы почесать языками. Вскоре начали поговаривать о странной дружбе, связавшей торговца пряностями и молодого лекаря — раз в неделю, а то и чаще Игнасий поднимался на Митридатову гору и засиживался в гостях до глубокой ночи.

Полагали, что старый Ариф Абу Салям решил усыновить юношу и передать ему немалое состояние. Шептались о ядах и приворотных зельях, средствах для повышения мужской силы и изгнания плода. Премудрый Мехмет, гадальщик из Хорезема, утверждал, что торговец почуял приближение смертного часа и надумал собрать секретную панацею Ибн Сины — все знают, что великий врач открыл секрет бессмертия, и ученики изготовили сорок снадобий, чтобы воскресить учителя. Тридцать девять дней умащали бездыханное тело, оно стало теплым и гибким… вот только сороковой ученик оказался негодным раззявой и разбил горшок с мазью!

Слушая пересуды, Абу Салям лишь хихикал и потирал руки — вернулся молодой аппетит к жизни. Он подшучивал, намекал, делал круглые глаза и значительные мины, без малого на четверть поднял доход от торговли. И даже к жалобам Сатеник относился без должного внимания. Когда армянка разбила горшок об пол и обозвала хозяина мужеложцем, прельстившимся родинкой на щеке луноликого отрока, Абу Салям лишь рассмеялся.

— Приобретая тебя у скверного торговца людьми, да сделает Аллах его жизнь короткой, а смерть долгой, я уже пребывал в том почтенном возрасте, когда перестаешь интересоваться женщинами — что же говорить о юнцах? Если б я сохранил способность к любви, то не возжелал бы никого иного, кроме тебя, Сатеник, свет очей моих и услада старости!

— Тогда зачем ты приблизил к дому мальчишку чужой крови?

— Он мой ученик.

Выражение лица Абу Саляма побудило армянку прекратить все расспросы. Всхлипнув, она утерла роскошный нос, подобный передней части византийской триремы, и отправилась к себе в кухню, греметь тазами. Беседы беседами, брань бранью, а варенье и подгореть может.

Абу Салям же до глубокой ночи просидел в садовой беседке, поверяя печали доброму кувшину вина. Он лукавил, беседуя с невольницей, — мужская сила не иссякла и влечение к прекраснейшим цветам в саду Аллаха все ещё согревало сердце. Однако, как говорил поэт:

Страстью раненный, слезы без устали лью

Исцелить мое бедное сердце молю,

Ибо вместо напитка любовного небо

Кровью сердца наполнило чашу мою.

Когда-то в Исфахане у него была семья. Мудрый и бесстрашный отец, визирь великого падишаха, добрая мать, старшие братья — молодые львы, не знающие предела силам, нежные красавицы сестры, любимый младший братишка. А ещё богатый дом, рабы и слуги, учителя и наставники, собственный жеребец из низкорослых степных коней, настоящая сабля и щит с чеканкой. А ещё однажды пришли гулямы и увели отца. Неизвестно — оклеветали его или визирь и вправду собирался свергнуть своего повелителя. Сиятельный Мелик-шах не стал разбираться. Изменника четвертовали на городской площади вместе с сыновьями, мама помешалась от горя и её забрали дальние родичи, сестры стали наложницами в гаремах вельмож. Он единственный сумел ускользнуть, переодевшись слугой. И скитался по улицам, воровал, клянчил монетки, пока судьба не привела его в «дом исцелений».

Жизнь началась заново — безродный сирота стал прислужником, учеником, лучшим учеником, лекарем, одним из приближенных Учителя. Особенно хорошо удавались операции на глазах — в юности рука никогда не дрожала. Пошли первые деньги — еще несколько лет и врач, с легкостью удаляющий катаракты, способный излечить гнойное воспаление глаза и приостановить слепоту, купил бы дом в хорошем квартале, обзавелся семьёй. И невеста была на примете — милая и застенчивая дочка торговца пряностями. Он любил заглянуть в полутемную, ароматную лавочку, поболтать с хозяином о свойствах бадьяна и сортах териака, поиграть в шеш-беш или шахматы, услышать переливчатый смех, а то увидать хрупкую фигурку в синей чадре, ласковые глаза цвета дикого меда. Он даже стихи сочинял о родинке, отнимающей сердце… Потом Учителя объявили богохульником и предателем, сорок дней продержали в Башне Смерти и уже собрались повесить за шею, но у падишаха, да благословит Аллах его страдания, начались колики. Повелитель сменил гнев на милость, на городской площади казнили пару клеветников, Учителю подарили прекрасного арабского жеребца с отвратительным нравом. А молодой лекарь перестал захаживать в лавочку и мечтать о женитьбе.

…Абу Салям допил остатки вина и швырнул кувшин оземь. Подумать только, у него мог бы быть взрослый сын. Такой же разумный и сдержанный, как Игнасий, такой же жадный до знаний, почтительный, добросердечный, верный. Готовый принять «Канон врачебной науки» и передать его своим сыновьям. Остается лишь радоваться, что не дав отпрысков плоть от плоти, Аллах послал дитя, дух от духа.

В Кафе пергамент не продавали даже за деньги. Раздосадованный Игнасий съездил верхом в Солдайю и вернулся ни с чем — чтобы вести записи ему бы пришлось год работать на свитки. Арабской бумаги, о которой некстати вспомнил Абу Салям, в Кафе тоже не водилось. Зато на Тепе-Оба росли замечательные березы — оставалось лишь снять кору и просушить её. Вскоре мудрые слова Ибн Сины отпечатались черными буквами на бересте.

Молодой лекарь оказался талантливым, памятливым и внимательным учеником. Безошибочно перечислял способы выведения камня и удаления почечуя, различия горячего и холодного куланджа, черной и желтой желтухи. Точным разрезом осуществлял кровопускание и аккуратно бинтовал ранки — Абу Салям приказал продемонстрировать на себе и убедился, что рука у юноши легкая. С пониманием и терпением составлял мази, вываривал в гусином жиру цветки календулы, сушил и перемалывал оболочки цыплячьих желудков, готовил пастилки из алтея, сока фиалки, меда и чабреца — лучшее средство от кашля для детей, не желающих принимать лекарства. По примеру Учителя Абу Салям бил горшок в джутовом мешке и заставлял юношу собирать посудину вслепую — чтобы руки обрели безупречную четкость движений. Лишь тонкая хирургия глаза не привлекла Игнасия — увы, не всякий канатоходец согласится пройти по веревке между двумя минаретами. И отчаянная смелость пугала — с бесстрашием юности ученик бросался лечить безнадежные случаи. Что ж, когда-нибудь он поймет, что не бог…

Умудренный Абу Салям ограничивался советами и Игнасий не стеснялся просить их.

Теплые минеральные ванны замечательно помогли при нервических припадках у юного сына купца. Сок наперстянки ослабил сердечные боли у священника из нагорного храма. Верблюжья моча и заячий кал исцелили запойного пьяницу — достаточно оказалось подмешивать сии субстанции в каждую чашу вина, подаваемую несчастному. От ампутации ноги, по самое бедро пораженной черным гниением, ученика удалось отговорить — изнуренный больной не пережил бы операции. И от идеи удалить женщине грудь с опухолью — лишь отчаянный Аль-Захрави решился на такую попытку, но потерпел неудачу. А вот просверлить череп, дабы выпустить джинна болезни и ослабить мучения, Игнасий смог, и его пациент выздоровел.

У гречанки Корины Деметриос болезнь началась с бледности и обмороков, поражавших молодую девицу. Поздняя дочь богатых родителей, она не знала ни в чем отказа, и как балованные дети отличалась слабым здоровьем. Игнасий предположил слабость сердца и пользовал девушку аконитом. Открылась неукротимая рвота, пришлось применить голодание, белую глину и воду с медом. Вскоре Корина перестала вставать с постели, потеряла интерес к лакомствам и нарядам. Озадаченный Абу Салям предположил застой крови, но от капустного семени, имбиря и крапивы тоже не стало легче. Попытка поставить девицу на ноги и вывести в сад привела к слезам и очередному обмороку. Ежели бы причиной была холодная опухоль в голове или общее расслабление, следовало бы ожидать долгого сна, летаргии и смертного окоченения. Но болезнь перешла в самую скверную фазу — девица не умирала, но и не выздоравливала. У Игнасия опустились руки, всякий визит на Митридатову гору превращался в разговор об Корине, о незаслуженном несчастье, постигшем пышноволосую красавицу с глазами цвета рассветного неба, с кожей, нежной как первый снег, с голоском, звенящим подобно хрустальному колокольчику… Абу Салям не выдержал и решил сам навестить больную.

— Скажи девице и её родным, что пригласил знаменитого врача из Исфахана, ученика самого Ибн Сины. Купи осла с седлом и дорогой сбруей и завтра после заката жди меня за городскими воротами.

Сказать по правде, Игнасий учителя не узнал. Поверх своей холеной бороды Абу Салям надел накладную, седую и гладкую. Лицо и руки окрасил соком грецкого ореха до густой смуглоты. Старый халат сменил новехоньким зеленым атласным, расшитым алхимическими знаками. Старую чалму — белым тюрбаном хаджи. Сразу видно — почтенный и мудрый старец, опытный врач. Молодой лекарь невольно поклонился, воздавая дань уважения. Довольный Ариф подмигнул ученику, взгромоздился на ишака и въехал в город.

На родителей больной девицы разодетый заморский целитель произвел неизгладимое впечатление. Папа Деметриос в пояс поклонился гостю, мама Деметриос порывалась то кормить и поить спасителя, то целовать ему руки, то сулить половину всего состояния — лишь бы кровиночка выздоровела.

В спальне Корины Абу Салям первым делом распахнул окна — от тяжкой, сырой духоты мог захиреть и здоровый. Затем приказал принести светильник, чашу воды с вином, блюдо горячего пилава, и оставить их с больной наедине. Беглый осмотр не явил ничего существенного — здоровая молодая девица, несколько худосочная, цвет лица указывает на несущественное преобладание желчи и слизи. Белки глаз чистые, язык чистый, кожа теплая, ногти розовые, пульс ровный… Что там говорится в трактате о чудотворных возможностях пульса? Осторожно сжав пальцами узенькое запястье девушки, Абу Салям попытался заглянуть внутрь тела, но не ощутил никакого препятствия току крови. Оставалось задать вопросы:

— Когда ты впервые почувствовала себя больной, дитя, и что этому предшествовало?

— В полдень, в канун Рождества, господин. Я ходила на базар в ювелирную лавку, выбирать для мамы подарок, а вернулась уже больной — сердце словно выскакивало из груди. …Да, пульс участился.

— Тебя расстроило, что маме не подошел подарок? Ювелир сказал тебе нечто скверное? Прохожий напугал или огорчил тебя?

Мотает головой. Пульс снова тук-тук.

— Ты кого-то встретила на базаре.

Так-так.

— Мужчину или женщину?

Так-так-так.

— Зрелого мужа с печатью лет на челе?

Нет, не так.

— Отважного воина с длинным копьем?

Не так.

— Красавчика-музыканта с волосами цвета воронова крыла?

Снова не так.

— Некого юношу.

Так.

— Добронравного, славного юношу, чей взор поразил тебя словно стрела.

Так-так-так!

— Ты отправила к нему старуху, как поступают дочери арабов?

Не так.

— Сама искала с ним встречи?

— Не так.

— Тоскуешь в разлуке?

Так-так.

— Хотела бы свидеться?

Так…

— Значит, видишься. И достаточно часто. Хотела бы выйти за него замуж?

Так-так-так-так-так!!!

— Дитя моё, будь разумна. Ты сейчас встанешь с постели, нарядишься в лучшее платье, поешь и попьешь, а я займусь устройством твоего счастья. Так?

Так-так-так! И слезинка из-под длинных ресниц.

Нарочито неторопливо двигаясь, Абу Салям вышел к родителям девушки. Сел на низкий диванчик, пожевал пару кусочков рахат-лукума, выпил кофе, посетовал на холодную зиму и скверные урожаи, падение нравов у молодежи и дурные знамения — слыханное ли дело, ослица в Корсуни родила человеческого младенца, точь-в-точь похожего на начальника городской стражи. Абу Салям видел, как ходят желваки на щеках папы Деметриоса, как дрожат губы мамы Деметриос, но не спешил. Пусть спросят.

Первой не выдержала мать:

— Мудрейший табиб, будет ли наша дочь жить?

Довольный Абу Салям неспешно кивнул.

— Насколько тяжела её болезнь? Какие лекарства купить, какие средства для исцеления предпринять?

— Величайший из врачей, Ибн Сина, да упокоит Аллах его душу, описал болезнь, подобную той, что поразила девицу, в одном из своих трактатов. Случай серьёзный, при небрежении пациент может утратить жизненные соки, впасть в черную меланхолию и даже умереть. Но при должном лечении болезнь проходит бесследно.

Папа Деметриос побледнел:

— Чем страдает Корина?

— Любовной лихорадкой. Так Ибн Сина именовал страдание, приключающееся с молодыми юношами и девушками от неразделенного чувства. Страсть сгущает кровь и иссушает жидкости тела. Влечение переполняет душу, тоска о возлюбленном изнуряет больного. И, как пишет Канон, «если ты не находишь другого лечения, кроме сближения между ними, дозволяемого верой и законом, — осуществи его».

— Не понимаю, — потряс курчавой головой папа Деметриос. — Чем больна моя дочь?

— Дитя просится на травку, как сказали бы торговки рыбой с базара. Ваша дочь созрела для замужества. И по воле случая, как оказалось, её взор пал на моего юного друга… тише, тише, никто никого не соблазнял — всего лишь случайная встреча на улице. А потом вы сами пригласили лекаря к дочери.

— Отдать Корину, мой цветочек, единственную радость, безродному нищеброду с горы? — взвилась мама Деметриос.

— Почему же нищеброду? Уважаемый Игнасий приобрел дом подле базарной площади… Сегодня днем приобрел, не стесняйся порадовать друзей таким счастьем. Он хорошо зарабатывает, а будет зарабатывать ещё больше, он учился у ученика Ибн Сины, знает наизусть «Канон врачебной науки», постиг труды Гиппократа, Галена и Аз-Захрави. Вы будете гордиться зятем! А вашу дочь замужество просто спасет. Хотите проверить?

Сидя на постели, девица Корина с аппетитом доедала пилав. Щеки её разрумянились, глаза блестели и весь вид выражал такое очевидное счастье, что папа Деметриос лишь сплюнул и махнул рукой.

— Засылай сватов, лекарь Игнасий, что с тебя взять. Или ты не согласен?

— По лицу видно, согласен, — ухмыльнулась мама Деметриос.

Красный по уши, счастливый Игнасий только кивнул.

Когда скрипучая деревянная дверь наконец-то захлопнулась и «заморский гость» с молодым женихом оказались на улице, пошел снег. Мокрый февральский снег, хлопья крупные и округлые, словно лепестки яблоневых цветов. Пройдет месяц — и город покроется пышными кружевами — розовыми, алыми, желтыми, белыми как покрывало невесты. Лучшего времени для свадьбы и не придумаешь…

— Зачем вы солгали про дом, достопочтенный Ариф? Доходы мои растут, но позволить себе собственное жилище я смогу ещё не скоро.

— Затем, что ещё с утра я пошел и купил этот дом у стариков Альенаки — они давно собиралась перебраться к дочери в Солдайю. Деньги если захочешь, вернешь, когда встанешь на ноги. Или пожертвуешь на больницу для бедняков. Я одинок, детей у меня нет, ты молод и заслуживаешь счастья. И не надо меня благодарить — на улице слишком холодно. Поскорее поедем домой. Ишака я оставлю себе, за труды. Пусть таскает тележку с пряностями.

— Вы позволите задать ещё вопрос?

— Нет. Я знаю, о чем ты хочешь спросить, но время ответов ещё не вызрело. В ночь перед твоей свадьбой, чтобы сгладить тревогу и тоску ожидания.

О помолвке Игнасия Ятроса и Корины Деметриос как подобает огласили в церкви.

Горожане посудачили, но без лишнего увлечения. Стаял снег, поля напитались влагой, раньше времени зацвел миндаль — а ну как заморозки убьют урожай? Прибыл сушей караван из Корчева, привез меха и холсты, хорошие ножи и хорошую медную посуду. Полную лодку кефали наловил рыбак Янос, но от жадности забросил сети ещё раз — и утопил всю добычу.

Полную церковь народу собрал странствующий монах, вещая о конце света — он призывал покаяться, отринуть блага земные и позаботиться о тех, кто сейчас на небесах. Он уже побывал в раю и вот-вот соберется в чистилище — если кто хочет передать покойникам пищи или питья, украшения или деньги — даже черти, братие, берут взятки! — с радостью передам. Отец Евлампий слушал-слушал проникновенную проповедь, а потом взял кадило и изгнал проходимца, как Христос бесов из стада.

Игнасий справил новый кафтан с серебряными пуговицами и обзавелся смирным мулом, чтобы разъезжать по визитам, а не ходить пешком. В Кафе его уже называли на «вы» и порой даже кланялись при встрече. К урокам молодой жених стал постыдно равнодушен, но Ариф его не корил — он не сомневался, что спустя месяц-два после свадьбы юноша вернется к занятиям. Жажду знаний не утолит супружеская любовь.

Ночь перед свадьбой учитель и ученик провели в доме на Митридате, за вином, печеньями и беседами. Абу Салям ждал вопроса и приготовился развлекать собеседника бесчисленными историями из жизни «дома исцелений» — в каждом деле, будь то даже ремесло палача или золотаря, отыщется над чем посмеяться. Но Игнасий спросил о другом.

— То, что вы лекарь, достопочтенный Ариф, я понял сразу. Простодушный Янос рассказал мне, что торговец пряностями осматривал его ногу и хвалил перевязку. То, что вы учились у самого Ибн Сины, я осознал, когда увидел свиток Канона — не всякая мать столь бережно держит своё дитя. Глубину и мощь ваших познаний оценил, когда вы поставили верный диагноз моей невесте. Судя по всему, достопочтенный Ариф, вы великолепный врач. Почему вы оставили медицину?

Вопрос ударил в цель столь же точно, как стрела лучника-бедуина на состязаниях перед дворцом. Почему? Потому что человек порой подобен скоту — смрадной гиене, трусливому ишаку, бешеному шакалу!

— Когда-то в юности, мой проницательный ученик, я тоже стремился спасти весь мир, исцелить все существующие и несуществующие болезни. Жажда знаний и славы переполняла меня, видения благодарных лиц и щедрых приношений. А потом я увидел, как нищий больной, принятый в «дом исцелений» из милости, грабит своих товарищей по несчастью и втыкает скальпель в живот служителю, когда тот пробудет задержать вора. Как капризная наложница из гарема великого казначея заявляет от скуки, будто лекарь касался её — и несчастного сбрасывают с башни. Как моровое поветрие охватывает город, квартал за кварталом, и ничего нельзя сделать, никакие средства не помогают, друзья-врачи гибнут один за другим, заражаясь от умирающих. А потом безумный дервиш заявляет, будто воду в колодцах отравили лекари, и всем табибам, кого успеют поймать, выпускают кишки прямо на улицах. Тебе приходилось видеть, как убивают лучшего друга? Хороший, счастливый мальчик.

Ариф прервался, налил чашу вина и жадно выпил, красные капли пролились на бороду и халат.

— Когда Ибн Сина ушел к праотцам, я уехал из Исфахана и решил посмотреть мир. С купцами добрался до Византии, оттуда переплыл Понт в свите константинопольского посла. В Тавриде я обосновался в Корчеве, очарованный степными просторами, целебным воздухом и изобилием редких трав, вольно растущих в пригородах. Жил в караван-сарае, потихоньку набирал клиентуру, перечитывал рукописи. Потом однажды пожилой росский князь спросил, смогу ли я вернуть ему угасающее зрение. У росича была катаракта, простая и легко устранимая. Для спокойствия князя я сперва прооперировал раба, и тот стал видеть ясно и четко. Затем пришлось взяться за росича. Князь был крупен и грузен, сонное зелье плохо подействовало, и произошло несчастье. Почувствовав сильную боль, он дернулся, лезвием повредило оболочки, глаз вытек. Когда князь понял, что окривел, и недуг вот-вот лишит его и второго глаза, то взбеленился от ярости. Он приказал привязать меня к хвосту лошади и пустить в степь. По счастью, узел оказался непрочным, удалось освободить руки, а потом подозвать перепуганного коня. Две недели мы скитались с ним по степи, пили скверную солоноватую воду, я питался травой и кореньями, но боялся выходить к людям. Потом однажды полил страшный дождь — не редкость в осенней Тавриде. В поисках укрытия мы забились в глинистую пещеру и провели ночь, прижавшись ради тепла друг к другу. А поутру, когда солнце подошло ко входу в наше убежище, я увидел потайной ход. Он вел в гробницу.

Там лежал иссохший скелет мужчины, судя по оружию, воина, напротив — женский скелет, украшенный браслетами и серьгами, а между ними — горшок с монетами. В тот день я навсегда зарекся испытывать судьбу, отдавать себя служению неблагодарным людям и зваться лекарем. Я подпоясался веревкой, загрузил за пазуху столько золота, сколько смог унести незаметно, и прикрыл рубаху халатом. Добравшись до Кафы, купил одежду, снял домик, потихоньку начал распродавать клад. Мысль о книгах тяготила меня, я нанял пронырливого и жадного до денег рыбака, он сплавал в Корчев и выкупил мои вещи с постоялого двора. Остальное ты знаешь. Теперь твое любопытство удовлетворено?

— Нет, — Игнасий с улыбкой покачал головой. — Расскажи, каким был Ибн Сина?

— Самым добрым на свете, — сказал Абу Салям. — Самым мудрым и терпеливым, понимающим и внимательным, честным и справедливым. Таких больше нет.

Свадьбу справили честь по чести — угощались, пригласив чуть не полгорода, танцевали, пели, состязались в удали и сноровке. Женщины ахали и охали, разглядывая приданое — вышитые простыни, чеканные тазы, серебряные ложки, золотой наперсток и зеркальце из электрона, хвалили щедрость семьи невесты и удачливость лекаря. Папа Деметриос, вспомнил молодость, показал, как настоящие мужчины крутят саблю, стоя на спине лошади, лихо спрыгнул и Игнасию пришлось вправлять вывих прямо посреди пира. Разодетая, гордая Сатеник, посаженная мать жениха, внесла на блюде свадебный пирог с башенками и звездами и любовалась, чванно поглядывая по сторонам, как исчезает лакомство. Чтобы вредная армянка смогла принять участие в празднестве, Ариф загодя достал из сундука вольную, заготовленную семь лет назад на случай внезапной смерти или иных несчастий. Вместо «спасибо» Сатеник заявила, что негоже незамужней свободной женщине жить одной в доме холостого мужчины. Отсмеявшись, Абу Салям пообещал нанять девчонку в помощь на кухне. О, эти дочери Хавы!

Утро после свадьбы выдалось туманным и зыбким, как бывает в апреле в Кафе. Зябкая мгла покрыла башни, спрятала очертания дальнего берега, рассыпала по каменным стенам и увядающим лепесткам жемчужную испарину. Сырой воздух вызывал ломоту в суставах, затяжной кашель, способствовал остужению тела, как писал Ибн Сина. Но Абу Салям все равно выбрался к морю — послушать, как шумят волны, поглядеть на беспечных птиц, попить воды из римской трубы у Портовой башни — вкуснее не отыскать в городе. Беспочвенная тоска томила, скучная боль царапала коготками грудь слева — сердце капризничало не в первый раз.

Надо принимать наперстянку и отвар из кураги, меньше пить, больше гулять по берегу. И благодарить Аллаха за все, что он щедро дарит — дом, богатство, покой, лавку с пряностями, верного ученика, злоязычную Сатеник — без неё жизнь показалась бы пресной. Милосердие Всевышнего неисчерпаемо! Впрочем, хватит мечтать, пора открывать лавочку.

Останавливаясь и тяжело дыша, Абу Салям поднялся по узкой тропе к Портовой башне, ещё раз глотнул сладковатой воды, от которой на душе становилось легче, и, сопровождаемый бесхозным лохматым псом, двинулся назад в город. Кто сказал, что собака нечистое животное — иные звери и умней и добрее людей!

В шатре царила привычная благовонная полутьма. Осторожно передвигаясь, торговец пряностями зажег светильники, расставил по местам шкатулки, флаконы фиалы, мешочки и ящички, достал мельничку и горсть горошин черного перца. Вряд ли кто-то заглянет в такую рань, но не сидеть же без дела. …Колокольчик!

Закутанный в стеганый, не по погоде, халат Мехмет-гадальщик выглядел скверно. Он едва плелся, цепляясь за посох, лицо раскраснелось, глаза отекли, горячее дыхание с трудом вырывалось из пересохшего рта.

— Салям-алейкум, Ариф-ага. Вот приболел, продуло где-то нас с внуком. Кости ломит — сил нет, то в жар, то в холод бросает. Мне бы корешок имбиря, гвоздику и лимонов в меду на десять дихрамов — заварю, как матушка моя делала, и весь недуг потом выйдет.

Не лучшее время для лихорадки, особенно когда болеет старик — силы истощены, сырой воздух разжижает кровь и замедляет сердце.

— Я бы советовал добавить к отвару чабреца, мяты и липового цвета, чтобы верней снизить жар и унять воспаление. Для ребенка возьмите пастилки с цветами фиалки — они успокоят и уймут жажду. Для вас — купите ритль старого вина и подогрейте с гвоздикой, бадьяном и тмином, укрепить сердце.

— Да продлит Аллах ваши дни, Ариф-ага!

Гадальщик протянул руки забрать покупку, и торговец увидел сыпь, покрывающую пальцы. Припухшую яркую сыпь, словно старик испачкался в красной глине.

— Скажите, достопочтенный Мехмет-ага, а давно ли болезнь перекинулась на руки?

В недоумении гадальщик посмотрел на свои ладони:

— Только что. Не иначе, руки обветрились и замерзли, пока я шел… Сколько я должен?

— Ничего, достопочтенный. Подарок в честь свадьбы моего названого сына.

Полог шатра закрылся, колокольчики бренькнули и затихли. Деньги прятались под прилавком в секретной шкатулке. Из пряностей — самое ценное — мирру, нард, шафран, перец, лист малабарской корицы, корешки мандрагоры. Остальное и бросить не жаль!

Нещадно подгоняя ослика, Абу Салям поспешил на Митридатову гору, к дому, окруженному садом, дому который давно уже привык считать своим.

Безмятежная Сатеник, повязав голову шитым платком, белила яблони, напевала тихонечко: «Пропал в тучах лунный свет, поля потемнели». Горький голос армянки сливался со щебетанием птиц. Увидев Арифа, она всплеснула руками:

— Что случилось, господин мой и повелитель, благоуханный бурдюк с вином? Хазары идут по степи, корабли византийцев с красными парусами собрались брать штурмом бедную Кафу, петух снес яйцо и у псицы родился псоглавец? На кого ты оставил лавку, средоточие мудрости?

Не меняясь в лице, Ариф пнул горшок с побелкой, краска разлилась по земле. Армянка отпрянула — никогда ещё Абу Салям не позволял себе таких грубостей.

— Собирайся, женщина. Бери самое ценное — украшения, теплые вещи, дорожную пищу, бурдюки для воды. Быстро!!!

В ящике с углями для жаровни — двойное дно. Там золото — оставшееся от клада и приумноженное годами упорного труда. В шкатулке с бумагами купчая на дом и завещание на имя верной Сатеник — если армянка переживет господина, то окажется обеспечена до скончания дней. В перстне — выемка для дозы сандрака, чтобы в случае необходимости быстро свести счеты с жизнью, избегнув ненужных мучений. В сундуке книги. Гиппократ «О сердце», «О пище», «О эпидемии», Гален «О назначении человеческого тела». Хунайн «Десять трактатов о глазе». Ар-Рази «Об оспе и кори» — ирония, шутка судьбы. И «Канон врачебной науки», обгорелый и ветхий свиток с неровной надписью «Лучшему ученику от благодарного учителя». Ибн Сина уже знал, что умрет и даже знал от чего, он рассказывал ученикам об опухоли, заполняющей внутренности и о том, как меняется состояние, день за днем. Ради будущего науки по имени медицина.

Верность — это неукоснительное и твёрдое исполнение человеком принятых на себя обязательств и даваемых обещаний.

Сострадание — это проявление человеком сочувствия к тому, кого постигает несчастье или одолевает скорбь.

Остановись, Ариф! Ты слишком стар для этого дерьма!

Когда Сатеник, устав ждать, постучалась в спальню, её ждал полный разгром.

Разбросанные по полу вещи, дым кальяна, сладкий запах вина — драгоценного муската тридцатилетней выдержки. Всклокоченный бледный Абу Салям, скрестив ноги сидел на постели, окруженный рукописями, и делал пометки на восковой дощечке. Увидев женщину, он поднялся и впервые за семь лет обнял её.

— Милая, милая Сатеник! Вот бумаги на дом. Вот деньги. Ты наймешь провожатых в Солхате или поедешь вместе с Игнасием до Корсуни. Здесь нельзя оставаться ни дня. В город пришла вариола, черная оспа, вскоре болезнь поразит всех, кто не успеет спастись.

— А куда отправишься ты?

— Останусь и буду помогать тем, кому ещё можно помочь. Еще давно, в Исфахане мне сделали вариоляцию…

— Что, прости, сделали?

— Перенесли в ранку порошок из оспенных струпьев. Я не подвержен заразе. Если жители Кафы не объявят меня колдуном или отравителем, мне ничего не грозит. Будь готова, я поеду к Игнасию.

Заспанный и счастливый ученик удивился раннему визиту наставника, но принял его с радостью. Молодая жена вынесла шербет и печенья, поцеловала гостю руки, как это принято у греков, и удалилась на женскую половину, мимолетно задев мужа рукавом платья — похоже брак удался.

— Я никогда ни о чем тебя не просил, ты знаешь, — начал Абу Салям. — Помогал тебе не считая, делился знаниями, передавал опыт. Устроил твой брак, наконец. А теперь не прошу даже — умоляю.

На лице ученика проступил острый испуг.

— Что я должен сделать?

— Уехать из города. Взять молодую жену и её родителей, взять все деньги, взять мою Сатеник — одна она пропадет. Вывезти книги — Гиппократа, Галена, Ибн Сину. Спастись самому и спасти их — в город явилась оспа. Грядет эпидемия, карантин, может быть бунт. Я, ты знаешь, не боюсь смерти. Но других списков медицинских трактатов в Тавриде нет.

— Поедем вместе, достопочтенный Ариф! Вы не заслуживаете смерти.

— Я лекарь. И моё место здесь. Ты сбережешь книги?

— Да, учитель.

Они обнялись.

— Я тревожусь за вас… — признался Игнасий.

Лицо юноши выражало сложные чувства, и Ариф решил не рисковать:

— Дружище, меня наставлял в премудрости сам Ибн Сина. В его трактате описан секрет бессмертия. Выучишь арабский — однажды прочтешь сам. А если Аллах будет милостив, мы увидимся ещё до конца лета — и учти, я непременно проверю, насколько твердо ты знаешь «Канон». Первая строка списка верных лекарств?

— Масло айвы — три дихрама, сок мирта, сок яблоневых цветов…

— Именно так. До свидания и будь благословен!

— Ва-алейкум-ас-салям, учитель!

Упрямый ишак, которому поднадоело мотаться туда-сюда, отказался везти хозяина аккурат у подножия Митридатовой горки. Пришлось тащить скотину в поводу, награждая пинками. Зато запах божественного хаша витал над домом, словно Дух над водами.

Безмятежная Сатеник колдовала вокруг котла и мурлыкала что-то по-армянски.

— Ты ещё не готова, женщина? — грозно рявкнул Абу Салям. — Садись на ишака, бери вещи!

— Старый дурак, — спокойно сказала Сатеник. — Погляди — я болела оспой. А если б даже и не болела, думаешь я бы тебя бросила одного? Поешь и ступай в город.

Первым делом Ариф навестил Мехмеда. Диагноз не оставлял сомнений, дед и внук были одинаково плохи, но говорить об исходе болезни не представлялось возможным — кризис наступит спустя три или четыре дня, когда пустулы полностью вскроются. Абу Салям не стал говорить старику о его болезни, лишь приготовил охлаждающее питьё и поставил кувшины так, чтобы недужные могли дотянуться сами. Надлежит организовать больницу и карантин.

Следует известить архонта, муллу Омара и отца Евлампия. Нужны санитары, стража, могильщики, деньги, еда, лекарства, помощь Аллаха и человеческий разум — в последнее Абу Салям верил слабо…

Беседа с архонтом оказалась самым простым делом. Немолодой, изнуренный болезнью печени византийский чиновник сидел в Кафе не первый год. Под его началом дослуживали свой век десять ветеранов, тосковали в конюшнях четыре почтовых лошади да бродили по округе два мытаря, вытрясали налоги. А между тем на маленькой вилле подле Адрианополя грустила в небрежении красивая жена, подрастали детишки, колосилась пшеница… Посетовав на большие сложности и малые возможности, архонт свернул аудиенцию. И вскоре от гавани отчалила проворная фелука с казной, гарнизоном и всеми бюрократами Кафы.

Зная людей, Ариф не удивился бы, если б и служители божьи оставили паству на волю Аллаха, но священник, гахам и мулла на удивление быстро договорились. Первым пунктом их договора оказался отказ от помощи шамана черных хазар, но все остальное выглядело разумным. Под больницу решили определить просторные покои сбежавшего архонта, сорокадневный срок для желающих покинуть город, обязали высиживать в своих домах.

Вместо звонкого «бомм», созывающего к вечере, грянул набат. При поветрии плохо собирать людей вместе — невидимые глазу частицы, вызывающие болезнь, передаются вместе с дыханием, как считал Ибн Сина. Но выхода не оставалось.

Весть о моровой язве вызвала панику и едва не привела к волнениям. Вопли, плач, сетования и угрозы стояли над площадью. Говорили, что господь прогневался на Кафу, что проклятие пришло в город с чужеземцами и колдунами, проклятыми язычниками, христианскими свиньями, мусульманскими псами, иудейскими кровавыми ритуалами. Народ расступился, окружив двух мавританских рабов — кто-то крикнул, будто жир, вытопленный из чернокожего, спасает от черной оспы. Ничтоже сумняшеся отец Евлампий пообещал анафему, каждому, кто загубит невинную душу по невежеству или злому навету.

После долгого гвалта городским головой выбрали шапочника Колпакчи — как и все караимы, он славился безупречной честностью, как и все гахамы общин, был мудр. И доказал мудрость первым же предложением — призвать на помощь городу тех жителей, кто уже переболел оспой. Рябых за вычетом калек, дряхлых стариков и малых детей оказалась без малого сотня — каждый десятый житель. Мужчин подрядили в очередь обходить город, жечь костры, копать ямы и совершать всякую тяжелую работу. Женщины станут сиделками, прачками поварихами. Дети и старики пойдут в степь и на гору Тепе-Оба за целебными травами. Для прокормления жителей порешили открыть запасы зерна из архонтовой башни. Для составления снадобий и напитков, Абу Салям, скрепя сердце, отдал свои пряности. И обрадовал жителей Кафы, что с ними есть настоящий лекарь, ученик бессмертного Ибн Сины. Если кто-то почувствует себя нездоровым — пусть подходит для осмотра и бесплатных советов.

Вокруг Абу Саляма тотчас образовалась толпа жалобщиков, страдающих всеми мыслимыми недугами от почечуя и чирьев до воды в колене. Ни одного оспенного больного — вдруг недуг смилостивится? Нет, рассчитывать на такую удачу было бы безрассудством. Громогласный горшечник Илья озвучил тихую просьбу Абу Саляма — если кто-то из горожан владеет азами лекарского ремесла и ухода за больными, пусть завтра после рассвета явится к лачуге Мехмеда-гадальщика и воочию увидит, как выглядит вариола.

Надлежит обойти все дома и выявить заболевших.

Сиделкой к Мехмеду-гадальщику по доброй воле вызвалась вдовая Фирузе. Вместе с ней Абу Салям заглянул к больным, проверил их состояние, сменил простыни, напоил целебным отваром. Старик уже потерял сознание, частый неровный пульс указывал, что дело скверно. А вот мальчик пока держался, даром что оспенная сыпь покрыла его с головы до ног. Дай Аллах, выживет. И спасет остальных…

Когда усталый Абу Салям добрался до дому, красный закат уже догорал, тучи двигались с гор, закрывая небо серыми спинами. На улицах было тихо — не лаяли псы, не звенела зурна, не ссорились женщины, младенцы словно позабыли, как плакать. Пахло дымом и яблоневыми цветами — даже оспа не отменяет весну. Вкусный ужин как всегда ждал хозяина на столе и розовое вино блестело в серебряном кубке и свечи горели, разгоняя сырую мглу и постель манила белоснежными простынями. Ариф уже засыпал, когда послышались легкие шаги, а затем теплая, пахнущая розовым маслом женщина прижалась к груди своего мужчины. Не гнать же её в самом деле?

Если бы не скандальный и громогласный соседский петух, Абу Салям мог бы и не проснуться к рассвету. Но поднялся, плеснул в лицо холодной воды, кое-как пригладил бороду, выпил кислого молока с лепешкой — силы понадобятся. Город ждет.

В одной руке цветы, в другой — бокал бессменный,

Пируй с возлюбленной, забыв о всей вселенной,

Покуда смерти смерч вдруг не сорвет с тебя,

Как с розы лепестки, сорочку жизни бренной.

Над Кафой снова стоял туман. Густой и темный до синевы, искажающий звуки и очертания, явившийся с Агармыша, под которым, как шепчутся греки, все ещё несет стылые воды река Лета. Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний прокралась в город, Абу Салям чувствовал её как олень ощущает взгляд льва. Вот она шествует, касается мостовой легким краем белых одежд, заглядывает в окна пустыми глазами, хрупким мелом чертит знаки на дверных косяках, терпеливо садится рядом с постелью и караулит добычу. Её все равно — юноша или муж, красавица или старуха, умник или простец — однажды она заберет всех. Но не сейчас. За долгую жизнь Ариф не раз встречался со смертью — сражался с ней, спорил, убегал, уползал, ощущал на щеках ледяное дыхание — и давно уже не боялся.

Народу возле лачуги Мехмеда-гадальщика собралось меньше, чем ожидал Абу Салям, но больше, чем могло поместиться в жалкой комнатушке. Старик едва дышал, черты лица, покрытого уродливой сыпью, заострились, глаза скрылись за распухшими веками. Мальчик боролся — лучше ему не стало, но и не должно было стать — рано. Раз за разом повторяя одно и то же, Ариф рассказывал и показывал добровольным санитарам симптомы оспы, разъяснял их обязанности — стучать в дома, спрашивать о больных, разносить хлеб и воду. Если в доме кто-то поражен болезнью, его надлежит отнести в покои архонта. Если нет уверенности — посетить на следующий день, вариола не сможет прятаться долго. Семья и прислуга больного должна оставаться в доме сорок дней. Если за это время никто не заболеет — они здоровы, если появится новый случай — начинать отсчет заново. Семьи, желающие покинуть город, могут закрыться дома на сорок дней, а потом ехать на все четыре стороны. Трупы выносят за городские стены в балку и сжигают. Если кто-то ограбит больного, возьмет его вещи, оставит без помощи или иным образом причинит вред — он будет наказан. Обо всех случаях оспы докладывать мне.

Черный флаг над архонтовой башней угнетал, но иначе нельзя — и закон и совесть обязывали предупредить о моровом поветрии всех, кто хочет навестить Кафу! Такие же траурные ленты развевались над доковой башней и городскими воротами. Покои архонта сделались неузнаваемы — жители натащили тюфяков и подушек, не пожалели ни кувшинов, ни чаш, ни холстов, ни светильников. На кухне хозяйничала старая банщица, подгоняя помощниц — заготавливали отвары и настои, делали мази. Палаты — мужская, женская и темная — пока что пустовали. Затишье перед боем, как сказал бы Ибн Сина. Внимательно осматриваясь, проверяя чистоту полов и постелей, Абу Салям прошелся по всем помещениям, потоптался у лестницы и не выдержал — отправился назад в город. Не так и много домов в Кафе, чтобы не заглянуть в каждый.

Источник заразы, как и следовало ожидать, отыскался в порту. Фелука из Фанагории, собственность некоего Касима, торговца шерстью. Декаду назад корабль пришвартовался в гавани, три дня купец бегал по городу, торговался и заводил знакомства, потом пропал и никто не обратил внимания. Теперь же оставалось лишь сжечь фелуку со всем содержимым.

Оспенных выявили пять человек, из них армянский мальчишка оказался болен краснухой и поехал домой, гордо сидя в тележке для пряностей. Остальных разместили в больнице и окружили уходом. Действенных лекарств от вариолы не существовало — лишь снижать жар и боль, смазывать и подсушивать язвы, поддерживать сердце, надеясь, что организм преодолеет заразу.

На исходе дня гадальщик Мехмед отправился к гуриям, пить вино в садах Аллаха. Волдыри на теле несчастного, увы, не успели вскрыться. Скольких ещё предстоит похоронить?

Усталому Абу Саляму не хотелось об этом думать. Вечером он опять заглянул в больницу осмотреть недужных и дать указания служителям. Ненадолго навестил дом, поел, не чувствуя вкуса пищи, обнял молчаливую Сатеник и отправился назад в город, в утлую лачугу. Абу Салям чувствовал — ночью решится судьба безвестного мальчика, внука гадальщика. Он не помнил дитя по имени, не знал даже — в самом ли деле кучерявый шебутной и веселый парнишка приходился старику родственником, или гадальщик приютил сироту, или купил раба в помощь и освободил его. Внук Мехмеда редко сидел без дела — таскал воду и хворост, покупал для старика лепешки, чистил его халат и выбивал палкой коврик, а в свободное время возился с глиной, лепил слонов и коней, свирепых львов и смешных лисичек. Он заслуживал жизни.

Абу Салям отпустил вдову и остался бодрствовать у ложа больного. Как тридцать лет назад в Исфахане… Мальчик стонал и метался, жар становился сильнее. Взрослому стоило бы пустить кровь, но у ребенка и так мало сил. Намочив простыню в отваре цветков календулы, Абу Салям завернул в неё больного, закутал поверх шерстяным одеялом, кое-как напоил мать-и-мачехой с медом и соком маковых головок — мать-мачеха помогает вскрываться гнойникам и нарывам, а мак избавляет от страданий. Оставалось выжидать, наблюдать, как меняется пульс и дыхание, как сны и тени проходят по искаженному болезнью лицу ребенка. Он мог бы стать скульптором и украшать дворцы, или добрым горшечником, чья посуда радует хозяек годами, или гадальщиком как дед — определять судьбу по полету птиц и разбросанным углям, разлитому воску и расплавленному свинцу. Скакать верхом по Армутлукской долине, падать спиной в цветущие маки, собирать вишни в садах, подсматривать, как девчонка спускается к роднику за водой, переступает по стертым плитам маленькими босыми ногами, позвякивает браслетами… Время!

Невозможно остановить Разрушительницу собраний, когда болезнь безнадежна, когда источник соков иссох и силы иссякли. Лучший лекарь на свете не в состоянии дать пациенту новое сердце или новую печень, перелить кровь взамен вытекшей, удалить рак или пресечь гангрену. Но порой свойства жизни и смерти вступают в схватку, участь больного зависит от чаши с целебным питьём или мягчительной мази, доброго слова матери или молитвы отца, случайного сквозняка или безразличной сиделки. Или от толики теплоты, поддерживающей пульс, ускоряющей токи крови, изгоняющей через кожу или мочу зловредные излишки телесной материи.

Глубокий вдох, медленный выдох, через нос, через рот. Спокойное сердце, быстрая кровь, чуткие руки, полное сосредоточение. Мир пустыня, тихая и беззвучная, есть лишь два огонька душ, угасающий и яркий. И Разрушительница собраний, белая птица со снежными крыльями, что стремится погасить пламя. Воззвав к Аллаху, Абу Салям взял мальчика за запястья, почувствовал его всего, от коротких мизинцев до волдыря на макушке — бьётся храброе сердце, трудятся почки, изнемогает кровь, мозг охвачен зловещим жаром, черная желчь разливается, кожа плачет. Так-так-так-так, так-так, таак-таак. Дыхание в дыхание, пульс в пульс, теплоту к теплоте. И осторожно замедлить, сгладить бешеное биение, подбавить сил лёгким, унять скверные сны.

Лица Абу Саляма коснулся холод — словно большая птица, улетая, мазнула его крылом.

Говорят, каждый раз, когда лекарь склоняет чашу весов в сторону чужой жизни, он теряет год из своей. Ибн Сина ничего не говорил об этом… или молчал. Поставив светильник у изголовья, Абу Салям осторожно раздел мальчика и осмотрел его. Жар спадал, волдыри потемнели и вскрылись, опасность миновала. Спасение одного — жизнь многих. Острой ложечкой Абу Салям выскребал пустулы, собирая гной в колбу из драгоценного стекла. Ранки следовало засыпать порошком из куркумы, подорожника и толокна, ребенка — завернуть в чистую простыню, когда очнется — накормить суточным хлебом, размоченным в сладком молоке.

У Абу Саляма дрожали руки, подкашивались колени, кружилась голова словно после кровопускания — волнение изнурило его. Но слабость не останавливала лекаря. Он растер заразительную субстанцию, воспроизводя в памяти порядок процедуры — надрез на плече, толика яда, повязка, покой, легкая пища. Порошок должен высохнуть, а ему, лекарю Кафы, остается убедить горожан в пользе вариоляции. Когда сиделка пришла, лекарь велел ей чаще поить и переодевать мальчика, связать ему руки, чтобы тот не расчесал язвы, и рассказывать сказки, чтобы поддержать дух.

В покоях архонта дела шли на удивление хорошо. Все четверо вчерашних больных страдали от жара, болей и рвоты, у всех расцвела сыпь, но ни одно сердце не сбилось с такта, ни один сосуд с мочой не явил красной крови или черной желчи. Аллах велик, остается надеяться на его милость.

В семье торговца Барджиля открылась оспа, но хозяин наотрез отказался покидать дом и отдавать своих страждущих в чужие руки. Что поделаешь? Можно лишь отправить мазей, бинтов, хлеба, кувшин с целебным питьем и молиться за их тела и души.

Городской голова Колпакчи решал дела Кафы прямо в мастерской — занимая рот разговорами, он кроил овечьи шкурки, подшивал шелковую подкладку и выправлял тульи.

Подходя к приземистому, крытому красной черепицей домику, Абу Салям увидел, как дюжий кузнец выволакивает из ворот вопящего санитара.

— Грабил лавки. Двадцать пять палок. Велено огласить — следующего вора повесят.

Абу Салям кивнул — иначе порядок в городе не удержать.

Поджарый и бойкий, как юноша, Биньямин Колпакчи, казалось, постарел лет на десять за прошедшие сутки. Однако голос его оставался ровным и мысли светлыми. О передаче малой толики оспенного яда для защиты от эпидемии Колпакчи слышал от стариков — так поступали в Каире их прадеды, чтобы уберечь детей и красивых девушек. Примет ли город, согласятся ли жители — знает лишь Всевышний. Убедить караимскую общину он, как гахам, сумеет, а за остальных не поручится. Когда, говорите, будет готово ваше лекарство? Ступайте к пастырям, достопочтенный Абу Салям, завтра к полудню ударим в набат и соберем город.

С муллой Омаром не возникло вопросов. «В хадисе говорится: „Лечение содержится в трех вещах: питье мёда, ноже кровопускания и в прижигании огнём“». Значит, дозволено для мусульман, и харама здесь нет.

В церкви же пришлось сперва ждать окончания молебна, а потом долго спорить с отцом Евлампием. Молодой и решительный батюшка сомневался, есть ли божья воля в предупреждении болезни и попытке уйти от небесной кары вместо того, чтобы смиренно и с достоинством принять уготованное. А Абу Салям плохо знал христианское учение и не имел сил для долгой беседы. Наконец он разозлился, вспомнил притчу про раввина и лодку, а потом поинтересовался у священника, уверен ли тот, что его христианский господь не послал иноверца Абу Саляма спасти город? Отец Евлампий не нашел возражений.

На рыночной площади Абу Саляма нашла девочка из больницы — нужна помощь. Привезли ещё четверых больных, двое плохи, и одному стало хуже. Лекарь как мог заторопился вслед за посланницей, задыхаясь и опираясь на стены — подъем на горку показался ему круче обычного. Грузному мяснику из позавчерашних больных понадобилось кровопускание, чтобы сбить жар и сместить движение жидкостей. Девица из заведения Афифе-хатун приняла яд, узнав, что больна оспой — ей не помочь. А младенец, покрытый страшными волдырями, слаб, но надежда ещё не потеряна. Абу Салям внимательно посмотрел в черные от ужаса глаза матери.

— Не спускай его с рук, милая. Молись, зови по имени, корми молоком и поливай молоком язвы. Верь, что выздоровеет, изо всех сил верь!

На кухне царил порядок и чистота, повитуха помешивала в котле аппетитное варево. Абу Салям поблагодарил её лично, сказал спасибо санитарам и прачкам, проследил за… не успел. Сел на пол в темном углу, чудом не разбив о камни драгоценную колбу, выжидая, когда сможет снова подняться на ноги. Устал, просто устал.

До дому Абу Саляма подвезла скрипучая телега водоноса. Сатеник ждала на пороге, бледная и встревоженная. Он предоставил женщине право раздеть своего господина, обтереть водой с уксусом и напоить хашем, горячим и густым хашем. А потом уснул, уткнув лицо в волосы, пахнущие розовым маслом.

Ночь освежила лекаря, он поднялся с рассветом. Ослепительно яркое солнце стучало в ставни, играло на мокрых молодых листьях и каплях росы, на невозможно зеленой траве, на белых стенах и черных абрикосовых ветках. Весна вступила в свои права, закружилась невестой на свадьбе. Абу Салям не смог сдержать улыбки — долгие годы он жил сгорбившись, будто испуганная и злая крыса, а теперь, наконец, распрямил плечи. Он защитил всё, что ему дорого, и спасет всех, кого можно спасти. Легкий камушек стукнул о дерево рядом.

— Салям алейкум, учитель! Не правда ли, утро сегодня доброе?

Довольный Игнасий гарцевал на ладном хазарском жеребце, прекрасно держась в седле.

— Не беспокойтесь, книги в Солхате, в башне монастыря. Настоятель поцеловал крест, что сохранит их. И моя Корина в Солхате — у Деметриосов там родня. А я вернулся.

Разбуженная Сатеник выглянула в окно спальни и издевательски рассмеялась.

…Как известно, во всем хорошем есть свои сложности. Объяснить ученику, что такое невидимые глазу частицы, как они переносят болезнь и как малая толика яда в состоянии защитить от большой беды оказалось непросто. Тем паче, что и сам Абу Салям знал немногое — идею о заразительности высказал Абу Захр, а трактат с его поучениями сгорел в Исфахане. Исчерпав аргументы, Абу Салям развел руками — доверься мне. И это сработало. Игнасий подставил плечо и лишь поморщился, когда ланцет взрезал кожу.

Звуки колокола снова собрали Кафу, словно пальцы собирают в кулак. Те же жители — виноделы, овцеводы, каменщики и плотники, караванщики и рыбаки. Испуганные, встревоженные, решительные, готовые на все. Скажи им «бей» — пойдут и сомнут в порошок. Скажи «строй» — и возведут храм от рассвета до заката за одни сутки.

— Говорю — мы спасемся.

Маленький, щуплый шапочник Колпакчи преобразился, словно был истинным правителем города.

— Наши лекари знают средство защитить жителей от моровой язвы. Нужно сделать надрез на коже и привить оспу здоровому человеку, чтобы болезнь не перекинулась на него. Мы, караимы, делали это в Египте и сделаем здесь, в Кафе!

Пробормотав молитву, Биньямин Колпакчи снял кафтан и обнажил руку:

— Лечите!

Невозмутимый Игнасий сделал разрез, Абу Салям чистым перышком перенес в рану частицу струпа. Наложить повязку секундное дело. Готово. Кто следующий?

— Я.

Отец Евлампий. Мулла. Булочница. Кузнец. Едва живая, но непреклонная Бибишь-ханум со всем семейством. Веселый Янос: «Как хорошо, лекарь, что я выудил тебя из воды».

Отказались немногие. Что ж, пусть играют с судьбой в молчанку. Абу Салям услышал, как зашуршали холодные белые крылья, словно хищная птица высматривала новые жертвы, и показал небу кулак.

В больнице, как и следовало ожидать, прибавилось пациентов. Вот только у дочери овчара была не оспа, а перемежающаяся лихорадка, которую следовало лечить кровопусканиями и корой ивы. И старик из предместья страдал нарывами из-за сырости в доме. А крикливая нищенка вообще ничем не страдала — похоже просто захотела поспать в тепле и покушать на дармовщинку. У остальных оспа протекала своим чередом. Первые четверо завтра ухудшатся и, дай Аллах, пройдут через кризис, младенец через кризис уже прошел — не веря своим глазам, Ариф потрогал покрытую гнойной коростой ручку и ощутил сильные ровные удары сердца.

Безымянный мальчишка, внук Махмуда-гадальщика тоже шел на поправку. Заглянув в лачугу Абу Салям с Игнасием увидели — ребенок открыл глаза и начал улыбаться. Откуда-то взялась вышитая рубашка и детское одеяльце с бейтом из Корана, кувшинчик с каймаком и свежий хлеб, сок шелковицы и плоды граната. Абу Салям заметил, как Фирузе поправляет мальчишке волосы, и понял, что у сироты появится новая мать.

Дни полетели вскачь. Абу Салям годами берег силы, теперь же пришлось отдавать все без остатка. Больница, город, лекарства, спасённые, заболевшие и выздоравливающие.

Лихорадочная жадность наставника — вложить в ученика накопленное за годы. К тайному знанию — как удержать больного между жизнью и смертью — Игнасий оказался полностью неспособен, зато прочие наставления прочно укладывались в его честной голове. Он учил, переписывал, повторял, проявлял бесподобную смелость при операциях и до сих пор искренне плакал над каждым, кого не смог удержать. Пройдет… Или останется — Ибн Сина тоже сочувствовал умирающим.

Лишь один человек в Кафе был неизменно счастлив. Сатеник будто помолодела, ранние морщины разгладились, худоба превратилась в стройность, даже грудь словно бы налилась. И колючая злоба куда-то делась, оставив тихую нежность. «Воистину, добрая жена — благословение Аллаха», — думал Абу Салям, любуясь улыбчивой, милой и кроткой подругой — а она хорошела и хорошела. Наконец майским утром подозрение превратилось в уверенность.

— Сколько тебе лет, милая Сатеник?

— Тридцать семь, господин, если я не ошиблась в счете.

— У тебя были дети?

— Сын. Был.

Сатеник отвернулась, спрятав слезы за покрывалом. Что ж, он скажет ей вечером.

Неторопливый ослик повез Абу Саляма с горы к площади и снова наверх, в городскую больницу. Уже зацвела сирень, первые ягоды вишни наливались ярким румянцем, кружились бабочки. В кроне платана хрипло вопила горлица — милая птичка, а орет как портовый грузчик. Скоро придет жара, город станет пыльным и серым, потом опустится сладкая благословенная осень, придут дожди. Под Рождество выпадет снег, а там…

Радостный Игнасий встретил учителя на пороге с криком:

— Ни одного!

Ни одного нового заболевшего. Ни одной смерти. Значит оспа уходит. Две недели — и черный флаг опустится. Прозвучат благодарственные молебны в мечети, церкви и караимской общине, а хазарский шаман сожжет чучело оспы в холмах над городом. Вернется архонт, или назначат нового. К июню закрома заполнят новым зерном и потери выйдут невелики, в метрополии не разгневаются. Кафа выстояла.

— Что ж, сегодня после дневных хлопот мы отправимся в город. Купим сладкого розового вина, печенья и фиников, сладких рожков и соленого козьего сыра. Будем пить и беседовать, читать Хайяма и слушать птиц, смотреть на звезды и гадать о направлении их путей. Нам обоим есть, что отпраздновать.

Первые больные уже отправились по домам на своих ногах. Мясник потерял бороду и сокрушительно переживал потерю, не понимая своего счастья. Младенец чудом не потерял зрение, но искусства Абу Саляма хватило, чтобы сохранить оба глаза. Восемь трупов сожгли в овраге за прошедшие дни. А могло быть и восемьдесят, и восемьсот. Зрелище чумной Шахрезы, мертвых улиц, мертвых кварталов, дохлых крыс и сытых собак навсегда осталось в памяти Абу Саляма.

Из оставшихся оспенных стоило волноваться лишь за одну пожилую гречанку — жар у неё спал, но силы так и не прибавлялись, моча оставалась темной, а пульс слабым. Остальные шли на поправку, кто быстрее, кто медленнее. Половина служителей тоже разбрелась назад к семьям — работы оставалось немного.

До базара решили пройти пешком, неторопливо беседуя. «Словно перипатетики», — улыбнулся про себя Абу Салям. Он с удовольствием вглядывался в пеструю суету города — по улицам снова прыгали дети, шествовали за водой красивые девушки, переругивались из окон старухи, проезжали на ослах рыбаки с корзинами рыбы. Будто оспа и не заглядывала в крепкостенную Кафу.

— Знаешь, Игнасий, я сомневался, — признался Абу Салям. — Сам до конца не верил, что лечение вправду поможет, что вариоляция защитит город, что не случится бунта и нас с тобой не разорвут прямо на городской площади. Ты заново научил меня рисковать, друг!

— А вы, учитель, преподали мне урок осторожности. «Светя другим, сгораю сам», — говорили греческие врачи, но ведь можно и не догорать до конца?

— Ты становишься мудрецом!

— Только дурак считает себя умным, умный же знает, как ничтожны его знания. Позвольте задать вам ещё вопрос, учитель? Откуда у вас шрам на шее?

Абу Салям помрачнел ненадолго, но все же ответил.

— Это след от кинжала моего друга, Элеазара, любимого ученика Ибн Сины. Когда я получил этот шрам, то был немногим старше тебя.

— Вы не поделили женщину, золото или книгу?

— Долгая история, друг мой, не для светлого, доброго вечера. Когда-нибудь я расскажу её…

— Ночь моей свадьбы уже прошла!

— Если Аллаху будет угодно, однажды ты станешь бродить у дверей спальни, ожидая появления на свет первенца, — ласково произнес Абу Салям. — Тогда и услышишь. Погоди-ка, давай поможем!

Телегу водовоза развернуло посреди улицы, колесо попало в щель между камнями. Запряженный в оглобли мул истошно ревел, водовоз бранился и тянул за уздечку. Подхватив за задок телегу, Абу Салям поднатужился, как бы вправляя бедренную кость. Скрип — и колесо освободилось. И тело освободилось, стало легким, словно мыльный пузырь. Острая боль царапнула грудь слева, сжала сердце когтями — и тоже начала таять. Враз обессилевший старый лекарь сел прямо на камни, оперся спиной о тележное колесо. Он слышал своё дыхание, редеющий пульс, гулкий плеск воды в бочке, шумный храп лошади. Время потекло медленно.

— Учитель, что случилось, вам плохо? — Игнасий склонился над Абу Салямом, прижался ухом к груди, нащупал жилку на шее. — Вы же говорили!!! Говорили, что знаете секрет бессмертия Ибн Сины! Не оставляйте меня, отец! Я не справлюсь…

Лицо ученика исказила детская обида, слезы заволокли глаза. Справишься, мальчик!

И моя Сатеник справится, она сделана из чеканного серебра и булата. Не о чем горевать.

— Ты мое бессмертие, — одними губами прошептал Абу Салям.

Игнасий понял. Старый лекарь закрыл глаза.

Перед ним шумел, цвел, зрел, торговался, любил и ссорился Исфахан. Брели верблюды, цокали копытами по камням бурые ослики, горделиво выступали холеные арабские жеребцы, красуясь позолоченной сбруей. Бряцали мечами стражники, стучали абаками купцы, чванно покачивали бедрами луноликие девы, крались старухи, пряча в платках надушенные записки.

Поэты читали в кабаках разрушительные стихи и запивали гневные речи ширазским вином, канатоходцы пробегали над площадями, падишах подписывал разрушительные указы и забывал о них, едва отбросив перо.

В тихом саду Ибн Сины круглый год цвели розы. Белые, желтые, красные, светло-лилейные, нежно-лиловые, цвета заката, рассвета, крови и молока. Учитель любил цветы.

А ученики любили своего учителя. Разлучительница собраний похитила душу величайшего из врачей, но тело оставалось нетленным, теплым и гибким.

Сорок рецептов, ведущих к бессмертию, скрывала тайная книга. Сорок учеников выучили каждый по одному — и бросили в огонь свиток. Сорок мужей решили, что они боги и могут все. Неважно, что пожелал измученный старик, боль и страх помутили ему разум.

Каждый из лекарей изготовил по снадобью и в свой черед применил — умастил мертвое тело, смочил губы, капнул под веки или в ушную раковину. Тридцать девять дней прошло, но ни запаха тления, ни могильных червей не возникло, Ибн Сина лежал словно бы улыбаясь, думая о своем и розы распускались над незакрытым гробом. Сороковой ученик нес стеклянный сосуд с последней драгоценной и сложной мазью. Стоит умастить ей ладони, веки, точку лба и середину груди, а затем послать к сердцу живительную теплоту — и средоточие жизни снова забьётся, двинет кровь по усталым венам, оживит нервы, разбудит затаившееся страдание…

«Управитель, что ведал доселе моим телом, управлять отныне не способен», — сказал Учитель, перед тем как испустить дух. Он был сильным и добрым. Самым добрым на свете. Он заслужил покой.

…Масло айвы — три дихрама, сок мирта, сок яблоневых цветов…

Ученик уронил на камни звонкий сосуд.

© Вероника Батхан, 2016

Content

Батхен Вероника Масло айвы — три дихрама, сок мирта, сок яблоневых цветов…

Вероника Батхан Масло айвы — три дихрама, сок мирта, сок яблоневых цветов…