Алексей Грай

Золото друидов

Эта книга никогда бы не состоялась без следующих людей:

Михаил Хомский, Ouks, Alexey Ivanov, Иван Аладышкин, Nina Boldyreva, Gogabr, Оксана Архипова, Анейрин caerlleuad, Kemallt, Konstantin Ananich, Armona, Юнкер Портупей и конечно же Вадим Нестеров.

Огромное спасибо Вам всем.

Очень надеюсь, что Вам понравится.

Пролог

Вечера в этой стране наступают рано и тянутся долго. Особенно рано наступают и долго тянутся они на болотах.

Темная, почти черная, больше похожая на рыхлую жижу вода, в чьих глубинах безвозвратно, безнадежно тонут робкие солнечные лучи. Недалеко ушедшая по степени твердости суша. Чахлая умирающая растительность. Пожухлая трава. Искривленные, тощие стволы шелестящих бледными листьями деревьев, с ветвей свисают клочья сухого ломкого мха. Редкие заросли колкого шипастого кустарника. Привольно чувствует себя здесь лишь вездесущая ряска, густым ковром покрывающая зыбкую топь.

Несмотря на отсутствие видимой жизни, болота полнятся звуками. Пронзительные крики птиц. Размеренное лягушачье кваканье. Визгливое жужжание вьющейся над водой мошкары. Зловонное чпоканье идущих из глубин пузырей.

Трясина соседствует с лесом. Широкая полоса камышей и ветвящегося кустарника на границе еще пару десятилетий назад была частью рощи, но в схватке с болотом лес проиграл. За камышами тянутся ряды кряжистых стволов. Подпирающие небо, причудливо переплетающиеся кроны деревьев почти не допускают до земли льющийся сверху солнечный свет. В чаще царит прохладный полумрак.

По болоту, то и дело отступаясь и проваливаясь едва ли не по колено, бредет человек. На вид ему около тридцати. Светлые волосы и резкие черты лица выдают северянина. Неимоверно изможденный, он пошатывается на каждом шагу. Когда-то яркая одежда грязна и изодрана. Правое веко заляпано засохшей грязью. Сквозь шершавую корку проступает спекшаяся кровь. Северянин постоянно оглядывается назад, на молчаливую сумрачную границу леса. В темной горошине единственного зрачка черным озерцом плещется ужас.

В чаще раздается хриплый вскрик. С молниеносной быстротой человек кидается за первую попавшуюся кочку, с головой ныряет в зловонную жижу и затихает.

Из камышей показывается еще один северянин. Он выглядит даже хуже. Одежды почти нет. Тело покрывают многочисленные кровоподтеки и ожоги. Из широкой раны на правой ноге лениво сочится темная кровь.

Новый беглец успел прохромать почти половину расстояния между лесом и кочкой, за которой скрывается одноглазый, когда с окраины чащи доносится резкий хлопок. Нарастающий свист. По левой щиколотке беглеца чиркает стрела с широким наконечником. Северянин вскрикивает от боли, но продолжает, не оглядываясь, ковылять прочь.

Из-за переплетения деревьев легкой, летящей походкой выскользнул высокий, стройный юноша. Заходящее солнце медью отсвечивает на рыжих кудрях. Красивое лицо с пропорциональными правильными чертами портит лишь хищная звериная улыбка. По обнаженному до пояса, бронзовому от загара телу стекают капельки пота. На бедрах расшитая яркими клетками юбка, перетянутая широким наборным поясом. Мускулистые руки, покрытые причудливой вязью многоцветной татуировки, сжимают тугой лук. У пояса болтается полный стрел берестяной тул и массивный тесак, что-то среднее между длинным ножом и коротким мечом. На шее массивный золотой медальон: танцующий воин, сжимающий в одной руке хищно изогнутый серп, другой — держащий за волосы отрубленную человеческую голову.

Не останавливаясь, рыжеволосый выпускает еще две стрелы. Первая вонзается в правую ногу беглеца чуть выше колена, вторая — в плечо преследуемого, опрокидывая его навзничь. Стеная от чудовищной боли, северянин пытается ползти, цепляясь за чавкающую почву обломанными ногтями.

Укрывшийся за кочкой, трясущийся от страха одноглазый погружает голову в воду. Он знает, что сейчас произойдет. За несколько превратившихся в вечность дней в этих забытых всеми богами болотах он не раз видел подобное.

Продолжая улыбаться, лучник все так же неторопливо приближается к жертве. Мурлыча незатейливую мелодию, рыжеволосый сдергивает с пояса короткий клинок.

Чтобы отрезать еще живому человеку голову при помощи ножа нужно некоторое время. Притаившийся за кочкой калека выждал его с огромным запасом. Когда он вновь осмеливается выглянуть из-за ненадежного укрытия, лучник уже на границе чащи. С пояса свисает привязанная за когда-то роскошные, сейчас свалявшиеся, вымазанные в жирной грязи волосы голова.

Внезапно остановившись, медноголовый резко разворачивается и вскидывает лук.

Стрела вонзается в кочку, за которой скрывается одноглазый. Почти потеряв рассудок от ужаса, северянин вновь погружается в затхлую воду и не видит, как почти скрывшийся среди деревьев стрелок напоследок оборачивается и машет рукой, то ли прощаясь, то ли приглашая заходить в гости еще.

Северянин просидел в затхлой ледяной воде до самой ночи. Лишь когда солнечный диск окончательно захлебнулся в болотной жиже, он осмелился покинуть убежище, и, загнанно оглядываясь, заковылял прочь.

В голове глухим набатом билась единственная мысль: «Быстрее отсюда. Куда угодно, лишь бы из этого царства Хель».

Он надеялся, что еще не сошел с ума. По крайней мере, не сошел с ума окончательно.

Позже северянин будет молить богов, чтобы ему никогда больше не пришлось возвращаться сюда, в эти внезапно ставшие ночным кошмаром болота.

Молить горячо, искренне, от всей души.

К сожалению, боги плевать хотели на чьи-то желания. Им намного интереснее наблюдать крушение человеческих планов и гибель людских надежд.

Часть 1. Финская дань

Пепел и кости

Корабли скользят в густом, как нецеженое молоко, предрассветном тумане. Весла с тихим плеском ритмично режут морскую гладь. Кругом вода. Лишь справа по борту, чуть различимая сквозь белесую пелену, проступает бледная полоска суши. Сверху нависает громада неба, в темной глубине одна за другой гаснут льдистые искорки звезд.

Две ладьи, рассчитанные на три десятка весел каждая. Длинные, почти в полсотни шагов, узкие корпуса. Плавные, но одновременно легкие и стремительные обводы. На высоких загнутых носах скалятся резные звериные морды. На передней хищно щерит зубастую пасть морской дракон. На второй виторогий козел пялит выкрашенные алой краской глаза. На мачтах безвольно обвисли полосатые паруса. Ветра нет — на скамьях вполголоса переговариваются «везунчики», чей черед грести в такую рань.

Драккары. Любимое детище северных плотников, дом моряков, скакуны воинов, несущие их по волнам к далеким сказочным странам.

Олень заливов… Вепрь волн… Конь моря…

Хьяль, как и всякий уважающий себя скальд, знал десятки кенингов — поэтических сочетаний, обозначающих корабль.

Худощавый мужчина с резкими чертами лица, несколько раз поломанным, неправильно сросшимся и оттого приобретшим почти S-образную форму носом, Хьяль носит странное прозвище Безумный скальд. Он прирожденный вестландец, выкормыш западного побережья, но в молодости успел много попутешествовать. Каштановые волосы начали седеть необычайно рано и к тридцати трем годам стали почти белыми. Еще большее внимание привлекают к себе глаза — пронзительные и глубокие, напоминающие студеное зимнее море, чей цвет постоянно меняется с серого на голубой.

Сейчас была не его смена на веслах, и Хьяль мог позволить себе вздремнуть. Правда, получалось у него не особо. Как это часто бывало по осени, уже которую ночь полноценный сон бежал его. Хьяль полулежал, опершись на мерно покачивающийся планширь, то проваливаясь в темные глубины сна, то выныривая оттуда, чтобы бродить среди серых призраков воспоминаний. Не все воспоминания были приятными, и, дабы не затеряться среди них, скальд вспоминал кенинги кораблей.

Зверь пучины… Скакун тропы чайки… Медведь морских струй.

— Говорю же: ты заблудился. Надо было править на ту яркую звезду, что я показывал. А ты куда правил? Мы уже полночи плывем не туда.

Еще одной причиной, по которой Хьялю так и не удалось нормально заснуть, был Торгейр. Сквозь ватное одеяло дремы и стройные ряды наименований кораблей до скальда доносится в очередной раз разгоревшийся на корме у рулевого весла спор.

— Торгейр, заткнись, — в который раз безнадежно тянет Коль. — Мы не отходили от берега. Я был здесь десятки раз. В этих местах вообще невозможно заблудиться. — По всему видать, спор это давний, и кормчий устал доказывать свою правоту.

— А где тогда шум встречи? Радостные возгласы? Аромат жаренного мяса и шипение пенного эля? Мы уже должны прибыть, а тут тихо, как в могильном холме.

— Торгейр на дворе еще ночь. Нормальные люди спят.

— А чего ты тогда не спишь? Ненормальный что ли?

— Торгейр, я правлю.

— Брось. От этого становится только хуже.

Хьяль тихонько усмехнулся.

Торгейр способен достать кого угодно. Задирать людей доставляет ему истинное наслаждение. Отсюда и прозвище — Забияка.

Возможно, виной тому южная кровь. Отец Торгейра привез его мать из Серкаланда, что лежит еще дальше на юг, чем земли франков. Хьяль бывал там однажды. В тех краях жарко и душно. Солнце невыносимо палит, и на десятки лиг тянется раскаленный песок без единого деревца. Мужчины Серкаланда до черноты смуглы и очень вспыльчивы, что неудивительно для земли, где вера запрещает пить вино и есть свинину, а девушки носят плотные, скрывающие фигуры одежды и прячут лица от посторонних взглядов. В общем, грустное место. К тому же там, по мнению многих северян, слишком быстрые и большие корабли, чем следовало бы иметь стране столь богатой на яркие ткани и серебро.

От матери Торгейру достались смуглая кожа, выступающие скулы, жесткие черные волосы и карие глаза. На севере мужчину с такой внешностью вряд ли назовут красивым. Торгейр постоянно колеблется в отношении к этому наследству. То гордится непохожестью на в большинстве светловолосых и белокожих северян. То стесняется своего отличия от остальных, которое к тому же являлось причиной постоянных столкновений со сверстниками в детстве.

Даже сейчас Забияка иногда сцепляется с хирдманами других вождей, вздумавшими называть его вороной. Правда, таких немного. К тридцати годам Торгейр успел заслужить определенную известность. В том числе репутацию несусветного скандалиста, прилипчивого репья и, по выражению Агнара, самого болезненного чирья на его, конунга, любимой заднице. Забияка не обижается. Торгейр считает, что именно таким должен быть настоящий викинг. Одна из главных причин недовольства конунга, что частенько столкновения с чужими бойцами провоцирует сам горячий и не в меру драчливый сын серкландки.

Любит Торгейр подразнить и собратьев по оружию. Обижаться на Забияку среди хирдманов не принято. Как однажды философски заметил Хьяль, толку от этого никакого. Все равно, что злиться на приход зимних холодов или на собравшуюся замуж женщину.

Простодушный, легко краснеющий Коль, совсем недавно занявший место у руля вместо погибшего в прошлом походе кормчего, едва ли не любимая мишень Торгейра. Забияка, которому сегодня тоже, видать, не спится, достает его довольно давно. Одно время Хьяль подумывал было вмешаться, но рассудив, что тогда Забияка переключится на него, решил, что спать оно как-то приятнее да и для здоровья полезнее.

— Торгейр, умолкни. — К спорящим подошел конунг. Забияка, ворча под нос, отошел в сторону. Агнар был одним из немногих людей способных унять Торгейра. Хотя бы ненадолго.

Хьяль приоткрыл один глаз. Что-то намечается.

Конунг, всматриваясь вдаль, застыл около сиденья кормчего. Высокий даже по меркам северян Агнар сын Олава Морского Змея хорошо сложен и строен как ясень. Богато вышитая рубашка туго обтягивает широкие плечи. Короткие рукава открывают рельефные мышцы скрещенных на груди рук. На покрытых сеточкой шрамов запястьях сверкают массивные золотые браслеты. Тяжелые светлые волосы цвета спелой пшеницы густой волной спадают до самых лопаток. На лбу они перетянуты широкой повязкой, из-под которой на мир смотрят синие как серкландские сапфиры глаза.

— Мы близко, Коль? — Голос у конунга звучный и сильный с легкой хрипотцой.

— Из-за проклятого тумана нельзя быть ни в чем уверенным. Вообще-то, мы уже должны быть на месте, но Забияка прав — здесь слишком тихо. Звуки по воде разносится далеко, а тут тишина. Я было засомневался: правильно ли мы идем. Так тут заблудиться попросту невозможно. Вот и раздвоенная гора показалась. — Коль указал на возникший из пелены тумана черный массив скалы с будто разрубленной гигантской секирой вершиной. — За ней вход во фьорд. Но почему же все-таки…

— Так тихо, — закончил за него Агнар.

Конунг нахмурился.

— Проведешь ладью во фьорд в тумане? — Кормчий молча кивнул. — Хорошо. Торгейр, раз тебе все равно нечем заняться — буди людей. Пусть готовятся к бою. Десятников гони ко мне.

Хьяль понял, что и этому жалкому подобию сна пришел конец. Он открыл глаза за мгновенье до того, как донельзя довольный поручением Торгейр начал пинать его по ребрам.

Хмуро насупившись, Забияка направился дальше между скамей, распихивая сладко посапывающих хирдманов. Послышались судорожные зевки, перемежаемые изощренным матом. Торгейр на глазах расцветал.

— Вставай, любитель меда, зима кончилась! Пора вылезать из берлоги! Медвежонку хватит бай-бай! — Торгейр наконец-то добрался до действительно чем-то похожего на медведя Бьёрна и изгалялся над всегда тяжело просыпающимся гигантом вовсю.

— Р-р-р-ха! — Широко раскинув руки, Бьёрн потянулся и почти ухватил Забияку за ногу, но ожидающий подобного подвоха Торгейр вовремя отскочил и продолжил дразнить соню с безопасного расстояния.

— Давай, малыш, поймай меня! Сделай мне больно! Медведко рассердился. Ну-ка покажи всем, как ты рычишь!

— Торгейр, отвяжись, — жалобно промычал гигант.

— Сейчас с тобой моими устами говорит, нет, тебе приказывает сам конунг! Вставай лежебока, Рагнарек пришел!

Приказ конунга передали на второй корабль. На ладьях началось шевеление. Люди потянулись сначала к бортам по быстрому плеснуть себе в лицо соленой морской воды, прогоняя остатки сна, а затем на корму, где раздавали вытащенные из трюма оружие и доспехи.

Воины натягивали на толстые стеганные куртки мелкосетчатые стальные рубашки. Разбирали по рукам мечи, топоры и копья. Водружали на головы полукруглые шлемы с широкими наглазниками и спадающими на плечи кольчужными бармицами. Проверяли тетивы усиленных китовым усом луков, нервно разглаживали помявшиеся оперения стрел.

Облачившись в холодный, влажный от утренней сырости доспех, Хьль сунул ладони в плотные, обшитые толстой кожей рукавицы, проверил — легко ли вынимается из ножен меч, наобум вытащил из протянутой связки копье с широким наконечником, закинул на плечо ремни круглого деревянного щита.

Воины торопливо запихивали в себя завтрак — твердый сыр, сушенную рыбу или зачерствевший ячменный хлеб. Один из хирдманов протянул Хьялю кусок вяленного мяса, но скальд лишь покачал головой. По опыту зная, что еда в брюхе в случае хорошего удара по животу, далеко не самое лучшее, Хьяль предпочитал идти в бой голодным.

В темной полосе скал показалось затянутое туманом светлое пятно — устье фьорда. Узкий проход меж скал — идеальное место для засады.

— По местам! — поправляя на ходу шлем, прошагал на нос конунг. За ним бесшумной тенью скользил Ульф, некогда самовольно взявший на себя обязанности телохранителя вождя, он выполнял их по сей день.

Особой суеты не заметно, но Хьяль видел: воины напряжены и раздосадованы. Это утро они собирались провести в тепле домов, поглощая горячую пищу и отсыпаясь. Вместо этого они строятся вдоль бортов в боевом порядке, сжимая в руках мечи и копья, проверяя — не отсырели ли тетивы боевых луков, настороженно шаря глазами по прибрежным скалам.

Ладьи медленно, с опаской вползли во фьорд — врезавшуюся в скалистый берег узкую полосу сжатой горами темной воды. Туман здесь висит еще более густой пеленой, чем на открытом пространстве. Видимость резко сократилась до полутора-двух десятков шагов. Все вокруг стало призрачным и нереальным.

Хьялю вспомнились ходившие среди моряков легенды о заблудившихся в тумане кораблях, чей путь все дальше уводил их от очагов живых к миру мертвых — холодной, сумрачной Хелль.

С кормы раздавались адресованные гребцам приглушенные отрывистые команды Коля. Теперь им оставалось уповать лишь на его мореходное искусство и знание местных вод.

Рядом ворчал возившийся с ремнями ярко раскрашенного щита Торгейр.

— Вот сейчас и увидим, как он здесь все знает. Сколько он тут плавал…

— Тихо ты, — попытался урезонить Забияку скальд. — Не шуми, незачем предупреждать о нас всю округу заранее.

— Мы и так нашумели, как толпа пьяных турсов. — Хьяль не являлся для Торгейра столь же значимым авторитетом, как конунг. — Да и вроде бы к родне плывем. В гости. — Наконец справившись со щитом, Забияка криво усмехнулся.

— Торгейр, заткнись. А то гостить будешь на дне морском. Я уверен, там у тебя тоже родни хватает. Умолкли все! — Агнару надоел стоящий на палубе галдеж. — Говорит Коль! Остальные замерли и не дышат!

Торгейр демонстративно глубоко вздохнул, но в открытую нарушить приказ конунга не решился.

Несколько раз гребцы цеплялись веслами за торчащие из воды камни. Дважды корабль ощутимо шоркал днищем обо что-то твердое, но оба легко — по касательной. Всякий раз команда, несмотря на запрет конунга, разом шумно выдыхала и начинала про себя благодарить богов. Окунаться в холодную до судорог воду никому не хотелось. Но в целом ладьи шли уверенно, все ближе подбираясь к цели. Даже Торгейр почти перестал ворчать, признавая талант молодого кормчего.

Наконец, раздался тихий оклик застывшего на носу впередисмотрящего.

— Там что-то есть.

Из призрачной тьмы возникли доски причала.

— Не туда. Правь к берегу. — Голос Агнара из-под шлема звучал приглушенно и резко.

Кормчие в очередной раз доказали, что не зря получают большую, чем остальные, долю добычи. Ладьи слитным движением мягко ткнулись в прибрежный песок.

— Прыгай! Под знаменем стройся!

Эти приказы знакомы всем. Они отдаются, когда корабельные команды штурмуют вражеские поселения. Хьяль даже в страшном сне не мог представить, что подобные сигналы прозвучат в этом ставшем для них едва ли не родным фьорде.

Хирдманы гроздьями посыпались с высоких бортов. Над пустынным берегом зазвучали гулкие удары подкованных железом башмаков о песок, плеск воды под менее везучими товарищами, сдержанно цедимая сквозь зубы ругань.

Спрыгнув, воины тут же занимали строго отведенные, ежедневной муштрой вбитые в сознание и тело места. Первая шеренга опускается на одно колено, тесно сбивая круглые щиты — первый ряд копий, вторая прислоняет щиты сверху — второй ряд, третья кладет тяжелые древки на плечи товарищей — еще один ряд остро отточенных жал. За высокими бортами ладей скрываются готовые по первому же сигналу отпустить на волю напряженные тетивы лучники.

Хьяль ткнулся рядом с Ульфом, за которым под знаменем с морским драконом стоял сам Агнар. Справа ворчал себе под нос при высадке по колено ушедший в морскую воду Торгейр: «И ведь как всегда — не разобравшись. А если просто все крепко спят. Вот удивятся-то они, когда проснутся».

Местом в центре строя, куда по обыкновению приходится главный удар вражеского клина, Хьяль обязан не столько великому воинскому мастерству, сколько положению скальда. В отличие от обычаев многих виденных Хьялем стран, северный поэт, воспевающий подвиги воинов, обязан сам сражаться в первом ряду. Хьяль частенько ворчит, что лучше бы оно было как у соседей, но от места подле конунга не отказывается.

— Агнар, лучше подождать — скоро взойдет солнце и рассеет это порождение ледяных великанов. — В паре шагов Асмунд Старый, командир Скрежещущего — второй ладьи небольшой флотилии, почти полностью седой, уже подошедший к пятидесятилетнему рубежу, но еще крепкий и кряжистый викинг, шепотом обсуждает с конунгом дальнейшие действия. — Сейчас отходить от ладей безумие. Мы их через несколько шагов потеряем и будем тут блудить, пока не рассветет.

Агнар молча кивнул.

Потянулось томительное ожидание.

Ряды застыли, готовые по команде сменить оборонительное построение на атакующее и, не колеблясь, идти вперед. Люди до судорог в руках сжимали скользкие от пота копейные древки. Из десятков ртов невесомыми теплыми облачками вырывался пар. Глаза выискивали в густой белесой пелене малейшие признаки опасности. Воины молчали. Всем и так уже стало ясно, что с надеждами на дружеские приветствия и теплую встречу можно распрощаться. Стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь скрипом кожи да позвякиванием железа.

Солнце взошло внезапно. Алый диск вынырнул из-за тускло темнеющего в тумане кряжа, залив берег кроваво-красным светом. Лучи в несколько мгновений высветили пожухлую траву, песчаный пляж, мокрые от инея доски причала и кучи обгорелых бревен в трех сотнях шагов впереди, там, где когда-то располагались укрепления, жилые дома и сараи богатой усадьбы.

— Вот и погостили, — протянул Торгейр.

Испуганное ярким светом с черного жирного пятна развалин начало разбегаться жадное до дармовой жратвы зверье.

Кьяртан Хорек

К чести Агнара он быстро пришел в себя.

— Торгейр, заткнись, — зло бросил конунг. — Ульф, осмотри здесь все. Мне надо знать, когда и как это произошло, а главное — кто это сделал. Остальные стоят — не хватало еще затоптать что-нибудь важное.

Светловолосый, статный воин, молча кивнув, скользящим шагом направился к пепелищу. Один из лучших мечников Агнара внешне очень походил на конунга. В ином случае это могло бы стать источником пересудов и слухов. Однако никакого кровного родства между ними не было.

Олав Сигвальдсон Морской Змей, отец Агнара когда-то подобрал отчаянно голосящего младенца в дальнем походе, на пепелище сожженной датскими викингами деревни. Поселение подпалили почти сутки назад и то, что ребенок выжил, воины сочли едва ли не чудом. На шее лежащего на груде тряпок младенца на толстом кожаном шнуре висело резное изображение волка. Серых хищников в окрестных лесах хватало и судя по всему им и предназначался младенец. Видать, так датчане хотели по древнему обычаю умилостивить суровых северных богов. Когда Олав решил забрать нежданную находку многие дружинные ворчали, мол негоже отбирать у богов жертву. На что конунг ответил: «Негоже оставлять дары данов богам, а то вдруг боги начнут к этим детям свиней хорошо относиться. Тем более, что за прошедший день волки давно бы уже пришли, будь у богов на то хоть какое-то желание». «А у парня немалый запас удачи. Такой мог бы и нам пригодится», — добавил Асмунд, и яростно блажащий комок плоти взяли на ладью.

По возвращении Олав посадил уже тогда не по годам серьезного Агнара на колени, развернул верещащий сверток и сказал коротко: «Это твой брат». Трехлетний Агнар молча кивнул.

Малыша назвали Ульфом — Волком, что неудивительно, учитывая обстоятельства. Вскоре Олав, соблюдя все обычаи, ввел мальчишку в род. Прозвище даже не пришлось придумывать. Приемыш — он и есть приемыш. От Ульфа никогда не скрывали, что он не прирожденный Морской Змей, но Олав всегда относился к нему как к сыну, а Агнар как к брату. Ульф вырос сильным, ловким и сообразительным, он много путешествовал и все схватывал на лету. Одним из многочисленных полезных умений Приемыша была способность читать следы.

Поначалу Ульф ходил вокруг по широкому кругу, изредка нагибаясь, чтобы осмотреть что-то на земле. Некоторые находки он брал в руки, вертел во все стороны и, лишь хорошенько изучив, клал обратно. Круги постепенно сужались. Больше всего светловолосого заинтересовали даже не обгорелые руины домов, а изрытое ногами место в двадцати шагах напротив остатков ворот. Там он задержался надолго, что-то бормоча себе под нос и поглядывая в сторону берега.

Пока Приемыш бродил по развалинам, солнце окончательно взошло. Послушные воле конунга воины расположились на берегу, рассевшись на брошенных на траву щитах. Люди напряжены и подавлены. Почти не слышно обычных разговоров. Под рукой все держат обнаженное оружие.

Наконец Ульф отряхнул руки от пепла и вернулся к конунгу. Некоторое время он молчал. Когда следопыт начал говорить, голос его был лишен каких-либо эмоций.

— Хм. Сотня или даже больше. Ударили позавчера на рассвете, пользуясь туманом, с двух сторон: часть с берега, часть с ладей. Вышло одновременно — так что свое дело они знают туго. Убили часовых, открыли ворота. Сразу же подожгли дома. Началась суматоха, паника. Многие люди сгорели прямо в домах. Некоторым удалось вырваться из огня. Вон там, — Ульф указал на истоптанное место, — сцепились. Люди Сигвальда не пытались прорваться, скорее, хотели отомстить.

— Выжившие? — В голосе Агнара промелькнула слабая искорка надежды.

Ульф опустил глаза.

— Им не дали возможности поставить строй. Все способные держать оружие погибли. Дальше была резня. Трупы своих налетчики забрали, остальных оставили валяться, где придется. Тела наших павших обгорели. Многие изуродованы зверьем.

Поначалу речь прерывалась проклятиями и сдавленными ругательствами сгрудившихся воинов. Последние слова Ульф произнес в полной тишине.

— Что потом? — Невидящий взор конунга оббежал обгорелые развалины.

— Хм. Потом нападавшие поднялись на ладьи и ушли в море. Хм.

— Кто? — Голос конунга был спокоен, даже равнодушен, но перед глазами Хьяля явственно предстало разбегающееся с черного пятна пепелища зверье.

— Хм. Не знаю. Точнее, не возьмусь сказать наверняка. Агнар, здесь, что не вытоптано напрочь, то полностью выгорело. — Ульф посмотрел конунгу прямо в глаза. — Я не хочу строить догадки, из-за которых могут погибнуть люди.

— И погибнут. Обязательно погибнут. — Взгляд конунга все также ничего не выражал. — Ты хорошо поработал. — Сбрасывая оцепенение, Агнар повернулся к воинам. — Сгружайтесь! Сегодня заночуем здесь! Надо отдать последние почести мертвым!

* * *

Решение конунга не доставило хирдманам особого удовольствия. В ночевке рядом со свежим пепелищем радости мало. Однако с Агнаром не спорили. У большинства дружинников здесь погибли друзья, у многих — родичи. Отказать им в достойном погребении бесчестье. Подготовка костра, рассчитанного на несколько десятков человек, грозит затянутся до вечера. Сниматься же на ночь глядя, когда рядом могут рыскать чужие ладьи, по крайней мере, глупо. Проклиная на все лады неизвестных находников, люди принялись исполнять поручения конунга.

Поначалу возник ожесточенный спор, кому готовить к погребению обглоданные зверьем, пролежавшие два дня на солнцепеке трупы, кому рыскать по продуваемым всеми ветрами холмам в поисках дров, а кому ставить лагерь и варить еду на остальных. Неудивительно, что последнее считалось среди хирдманов наиболее приятным, или, скорее, наименее неприятным.

Асмунд, не долго думая, отправил собирать трупы чем-то провинившихся в пути воинов Скрежещущего. Сомнительная честь поиска дров досталась наиболее молодым из его людей.

Среди команды Морского Змея Агнар решил бросить жребий. В ход пошла чья-то шапка и три практически неотличимых на ощупь гальки разных цветов, которые воины тянули вслепую.

Скальд вытащил серый камень — дровяной набег, как успели остроумно окрестить сбор топлива хирдманы. Знающий за собой склонность к излишней меланхолии, и оттого старавшийся видеть во всем, что с ним происходит, по возможности хорошее, Хьяль попытался убедить себя, что ему повезло. Дровяной набег в любом случае лучше, чем трупный наряд.

Рядом, прилаживая за спину массивный щит, сдавленно ругался, намекая на подтасовку результатов, также вытянувший серый камень Торгейр.

Помня о возможных опасностях, Агнар приказал передвигаться крупными отрядами, не отходить далеко от ладей и по первому же сигналу рога, бросив все, нестись обратно. Он бы вообще отправил людей одним большим кагалом, но тогда сбор дров грозил затянуться еще на два дня.

Оглядев компанию из Хьяля, Ульфа, Бьёрна и Торгейра. Конунг с сомнением протянул.

— А не мало будет?

— У нас один Бьёрн пяти человек стоит, — ответил за всех Хьяль.

— Так это за столом. И не пяти, а шести. А так … — Торгейр пренебрежительно махнул рукой. Как всегда Забияка не смог удержаться от подколки.

В ответ Бьёрн лишь недовольно заворчал. Он всецело оправдывает имя. Здоровый, как медведь, в честь которого его и назвали, с волнистыми буйными волосами и грудью заросшей густой темной шерстью. От массивной, кряжистой фигуры исходит ощущение звериной мощи и силы. При этом черноволосый гигант несколько косноязычен и вообще разговаривал мало. Люди, хорошо знавшие Бьёрна, ведают, что в целом он добродушен и даже несколько стеснителен. Последними обстоятельствами вовсю пользуется Торгейр.

Агнар оглядел Забияку, будто сомневаясь в правильности решения насчет жеребьевки, перевел задумчивый взгляд на пепелище, где, отчаянно матерясь, копошатся в саже провинившиеся и просто невезучие хирдманы.

— Все. Молчу. Молчу…

— Пожалуй, я пойду с вами, — внезапно заявил конунг. — За ладьями и Асмунд приглядит. Заодно прослежу, чтобы никто не отлынивал.

Торгейр тяжело вздохнул.

* * *

В продуваемых всеми ветрами низинах Халогаланда всегда было туго с топливом.

Эта земля еще не край света, но уж очень близко к нему. Дальше лишь сумрачные тундры Финнмарка, а севернее вечные льды, в которых испокон веков обитают одни белые медведи, инистые великаны, тролли и прочая нечисть.

Лето в Халогаланде пасмурное и дождливое. Весна и осень туманные и промозглые. Зима морозная, снежная и очень-очень долгая. По нескольку месяцев здесь вообще царит абсолютная тьма. Каменистые, быстро вымерзающие почвы также не благоприятствуют произрастанию чего-либо стоящего. В болотистых местах лед не тает круглый год, и земля промерзает на два-три фута. В итоге большая часть Халогаланда представляет собой простирающуюся в необозримую даль бесприютную равнину, лишь на короткий весенний период расцветающую буйством трав и цветов, которое затухает в течение нескольких быстротечных седмиц.

Пологие холмы, окружавшие разоренную усадьбу, в этом отношении еще отличаются от остальной части страны в лучшую сторону. Здесь, конечно, нет густых тенистых рощ и живописных боров, но хотя бы встречаются заросли колючего кустарника и редкие деревца. Последние больше напоминают сказочных уродцев. Все скудные силы отдавшие, чтобы пробиться через камень, закрепиться на нем — чахлые и причудливо изогнутые они низко пригибаются к земле, почти стелятся по ней.

В итоге строевой лес для усадьбы в свое время пришлось везти издалека, а в качестве топлива большую часть года использовался торф или высушенный помет домашних животных.

Однако конунг уверенно вел отряд по пыльной каменистой тропе.

— Есть здесь одно местечко, — туманно ответил он поинтересовавшемуся, куда они идут, Ульфу.

Хьяль впомнил, что где-то за холмами сохранилось, по крайней мере, было еще пару лет назад, небольшое скопление укрывшихся в низине от вездесущего ветра деревьев. По здешним меркам настоящее богатство, которое Сигвальд берег для каких-то своих нужд. Скальд горестно улыбнулся. И смысл теперь в его бережливости?

В ушах надоедливо свистит стылый ветер. Издалека доносится мерный гул бьющегося о прибрежные скалы моря. Слава богам, еще слишком рано для гнуса, которого в этой проклятой земле столько, что можно запросто сойти с ума. Подавленные дурными вестями люди почти не разговаривают. Молчит даже обычно неугомонный Торгейр. Захваченный общим настроем погрузился в мрачные раздумья и Хьяль.

Слишком много неудач случилось с ними в последнее время.

Подобно большинству знатных вождей западного побережья, называемого другим северными племенами Вестландом, Агнар конунг, сын Олава Морского дракона, одного из многочисленных правителей скалистого Согна, жил главным образом за счет добра, привозимого из военных походов за море. Заморская добыча кормила его отца, а до этого отца его отца.

Дело здесь было даже не в какой-то особой страсти вестландцев к чужому добру, как утверждают соседи. Хотя, надо заметить, последняя все же имеет место. Или в особой кровожадности людей западных фюльков, о которой столь много и красочно пишут летописцы разоряемых стран. В этом отношении, как кажется немало повидавшему Хьялю, западным конунгам еще учиться и учиться у тех же богобоязненных греков.

На деле причина была гораздо прозаичней. Скалистое западное побережье было далеко не столь плодородным, как горные луга Тренданлега или фюльки юго-востока. Пригодной для возделывания земли всегда не хватало, родила она мало и неохотно, а в некоторые годы не родила вовсе. В такие зимы, чтобы выжить приходилось выгонять на мороз стариков и оставлять на морском берегу новорожденных. Люди убивали друг друга за кусок хлеба. От полного вымирания спасала лишь рыба, которой питались не только люди, но и скот.

Неудивительно, что за долгие столетия борьбы за жизнь море стало намного ближе для уроженцев этих мест, чем скудная на щедроты земля. Негостеприимный край сотни лет рожал лучших моряков на свете. Они знали и любили море, и оно отвечало им взаимностью. Корабли были условием выживания, а мореходное ремесло самым уважаемым из умений.

Вторым по почету навыком было умение споро раскалывать человеческие черепа — благородное воинское искусство. Голод и нехватка земли являлись причиной постоянных войн, что велись зачастую ради клочка затерявшейся в горах делянки ржи или за покосившийся амбар с вяленой рыбой. В итоге, еще одним условием выживания рода было наличие вооруженных людей, готовых сражаться и убивать. Ну, или умирать, если придется.

Существовать становилось все сложнее. Население росло, а плодовитость зажатой между морем и горами земли не увеличивалась. Каждый неурожайный год превращался во время голодных смертей и войны всех против всех. Легенды гласят, что так продолжалось веками.

А потом два самые важные умения, соединившись в одно, дали возможность порвать с таким положением дел. На севере появились ладьи, способные уходить далеко от родного берега, преодолевать большие расстояния и на равных бороться с морскими штормами. По преданиям длинные корабли подарили людям боги, чтобы хоть немного приблизить их к своему величию. Этот дар считался третьим по благости подарком богов, после того как они вдохнули жизнь в первых людей и показали им, как разводить огонь.

Северяне страстно бросились исследовать новые горизонты. Ведь эти корабли могли донести до далеких сказочных стран. А что может понадобиться в далеких сказочных странах людям, которые десятилетиями недоедали?

Почти сто лет назад суровые фьорды, подобно прорвавшейся плотине, исторгли из себя дружины бедно одетых, скудно вооруженных, но готовых на все и привычных к резне бойцов, оседлавших корабли, украшенные головами хищных зверей и сказочных чудовищ. Тщательно собиравший саги о тех временах и при случае рывшийся в заплесневелых томах хроник материка Хьяль так и не смог до конца понять, что стало причиной столь масштабной агрессии. Возможно, уж совсем невыносимая зима. Но скорее, внезапное понимание вестландскими вождями слабости других народов, не обреченных судьбой на столь яростную борьбу за жизнь.

Может быть, слишком далеко заплывший в поисках новых земель мореход наткнулся на богатый, беззащитный монастырь, добыча из которого позволила ему не думать о куске хлеба следующие несколько лет. Или ватага ободранных хердаландцев, высадившихся на берегах какого-нибудь английского королевства, загрузив в корабли бесхозный скот (хердаландцы до сих пор считают бесхозным все, что недостаточно хорошо охраняется), без труда перебила отряд королевского наместника, вздумавшего чинить им препятствия. Кто знает, что стало толчком. Да и так ли уж важно это знание?

Западное побережье бурно забродило слухами о легкой наживе, богатстве и славе. Это было настоящее нашествие. Чужие берега заполыхали, ярко как рассветное солнце, жарко как погребальный костер. С тех пор названия западных земель: Раумсдаль, Мер, Фирдир, Согн, Хердаланд, Рогаланд, Агдир — на слуху у всего подлунного мира. Уже потом к ним присоединились ближайшие соседи — эстландцы, а потом другие северные народы — даны, свевы, геты. Но их никогда не боялись столь сильно как людей с запада. Ведь именно Вестланд породил самую первую, самую кровавую волну стального прибоя.

Они возникали из вечерней тьмы и исчезали в утреннем тумане, оставляя за собой дымящиеся руины. Разобщенные князьки раздробленных королевств, неспособные противостоять новой угрозе, предпочитали откупаться либо трусливо бежали при виде возникающих на горизонте полосатых парусов.

Почти сто лет грабеж и военные походы, продажа мечей тому, кто больше заплатит, и дань с запуганных королей кормили и обогащали воинственных конунгов Вестланда.

Но эти времена уходят в прошлое.

Агнар далеко не последний человек на севере. Три боевых ладьи, почти сотня воинов. Немалая сила для скалистых фьордов. Есть с чем отправиться в дальний поход. Но в последнее время и такого количества все чаще не хватает.

— Смотри, какое дерево. Что за удивительная форма. — Торгейр остановился у причудливо изогнутого ствола, вершиной едва достававшего ему до подбородка. — Безумный, помнишь, ты рассказывал, что боги сделали первых людей из дерева.

— Да, они вырезали из мужчину Аска и женщину Эмблу, а потом вдохнули в них жизнь, — машинально ответил скальд.

— Из этого дерева явно бы вышла превосходная Эмбла. Смотри, какая у нее…

Бьёрн густо покраснел.

— Ты слишком долго был в море, Торгейр. Мы не хотим ничего этого слышать, — безжалостно обрезал начинающийся монолог конунг.

Вновь установилось тягостное молчание, прерываемое лишь демонстративным сопением Торгейра.

С каждым годом добывать добро за морем становится все труднее. Старики с затаенной тоской рассказывают, что еще каких-то полсотни лет назад набеги не встречали никакого сопротивления. Воины местных правителей уступали закаленным в постоянной борьбе с суровой природой северянам, как статью, так и воинским мастерством, а их суда больше походили на корыта и не могли тягаться со стремительными драккарами викингов. Богатые монастыри были беззащитны перед яростью норманнов. Города падали к ногам завоевателей подобно перезрелым плодам. Целые народы признавали власть северных вождей, приди им в голову такая блажь. И людям казалось, нет в мире силы, способной остановить нескончаемый поток железа и ясеня, изливающийся с далеких обледенелых берегов.

Однако мир изменялся. Мир постоянно меняется.

То здесь, то там рождались предприимчивые вожди, способные оказать сопротивление. Столетиями разобщенные племена объединялись перед лицом северной угрозы. Когда-то столь гостеприимные берега стали патрулировать уменьшенные копии северных кораблей. В устьях рек возникли ощетинившиеся зубцами укрепления.

Но военные трудности за морем были половиной проблемы, притом половиной меньшей. Отстроенные на франкских, нортумблендских и эссекских верфях корабли тонули и пропадали. Их капитанам не хватало опыта и сноровки, тягаться с мореходами, будто рожденными самой океанской пучиной. Прочные крепостные стены не могли устоять перед свирепым натиском жадных до добычи и крови северных находников. Там, где не помогала сила, в ход шла хитрость. Весь север славил Хасштейна, что проник в неприступный, окруженный высокими стенами ромейский город, притворившись мертвым и попросив отпеть его по христианскому обряду. В общем, корабли горели, воины гибли, стены рушились.

Вот только все чаще за этими стенами оказывалось нечего брать.

Сотня лет грабежей не прошла для разоряемых земель даром. Народ здесь обеднел и привык при малейшем признаке опасности ударяться в бега. Все действительно ценное либо давно вывезено на север, где уже успело не на раз сменить хозяина, либо спрятано подальше от легко доступных для ладей викингов морских берегов и русел рек. Добираться до богатых селений становится все тяжелее, да и слишком часто на проверку они оказываются не столь уж богатыми. В последние годы многие вожди вообще предпочитают заключать с бывшими жертвами торговые соглашения. На смену воинам Одина приходят купцы и ремесленники. Торгует с южанами и Агнар, летние походы уже скорее дань обычаю предков, чем средство разбогатеть.

Вот и этот поход к франкам ни у кого не повернулся бы язык назвать удачным.

Хьяль криво усмехнулся. Взяли мало, уходили быстро. Многим хирдманам до сих пор снятся плюющиеся стрелами башни прибрежных крепостей и горящие ладьи. А тут еще по возвращении дурные вести…

Север кажется единым целым лишь в пространных описаниях христианских летописцев. На деле же земли эти больше напоминают большое одеяло, сшитое из материи самых разных цветов, ибо каждое племя живет обособленно от остальных.

Беспрестанно грызущиеся с франками и германцами даны, за годы нескончаемой войны стали едва ли не больше похожими на извечных врагов, чем на народы, с которыми роднит язык и вера. Знать богатых рудой и лесом свевов и гетов давно перероднилась со славянскими и балтскими племенами, ей нет дела до творящегося за пределами тех краев.

Земли народа, что в заморских походах называет себя норманнами — северными людьми тоже далеки от образа братского единения. Эстланд на юго-востоке, чьи города, окруженные мощными крепостными валами, год из года богатеют торговлей. Живущий за счет привольных горных лугов и плодородных земель северный Трендалег. И расположенные между ними, зажатые между горами и морем вольные конунги Вестланда, уже не столь бедные, но все такие же гордые и воинственные. Там на западе в каждом скалистом фьорде, каждом устье реки, каждой мало-мальски приспособленной для жизни горной долине сидит свой собственный вождь.

Северный мир хрупок. Казалось бы, добытое за морем кровавое богатство должно остудить воинственный пыл. Но такова уж человеческая природа, что, когда рядом есть кто-то более преуспевающий, разум начинает искать причину, чтобы переделить принадлежащее ему добро. С тех пор, как грабеж перестал приносить столь знатные барыши, и за золото и ткани юга стало нужно что-то давать взамен, желание это стало воистину нестерпимым. Вожди роднятся через браки детей, создают союзы для военных походов, заключают торговые соглашения, но слишком уж часто при первом же признаке слабости бывшие союзники и родня с готовностью вцепляются друг другу в глотку.

Вот и сейчас до запозднившегося домой Агнара дошли слухи, что в Халогаланде и Финнмарке неспокойно. Эти обширные, но чрезвычайно суровые земли, простирающиеся севернее гористого Тренданлега, населены финскими племенами и богаты птицей и зверем. Когда-то давно они были подвластны вождям трендов, но уже почти сотня лет, как их прибрали к рукам и переделили правящие рода Вестланда. Солидный кусок здешнего побережья успел в свое время отхватить и дед Агнара.

Тогда здесь и возник Рыбий двор, последним владельцем которого был Сигвальд, брат Олава и дядя Агнара. Его ладьи доставляли собранную с финнов дань Агнару, а тот либо сам раз в несколько лет увозил её к фризам, либо договаривался с идущими на юг купцами. В последние несколько лет эта торговля приносила куда больший доход, чем летние стрендхеги. Пушистые шкуры и мягкий птичий пух с окраины света очень высоко ценились на южных рынках.

Слухи исходили от встреченных на пути домой ладей, чьи капитаны были дружны или хотя бы не враждовали с родом Агнара. Слухи самые дикие. Разоренные усадьбы… Пропавшие корабли… Большая междоусобица…

Не дожидаясь дурных вестей, конунг отправил одну из трех ладей домой, нагрузив ее не особо богатой добычей, а сам с двумя другими отправился на север. И вот слухи оказались правдой — усадьба сожжена, а все ее жители, включая родню Агнара и друзей Хьяля, убиты.

От невеселых мыслей Хьяля отвлек сосредоточенно пыхтящий рядом Торгейр.

— Третье сожженное селение за эти дни. И все-таки, Безумный: кто мог это сделать? — Такова уж природа Торгейра: что у других в головах, у Забияки всегда тут же просится на язык. — Может, нам стоить по возвращении попросить Горма вопросить руны, раз уж даже такой всезнающий следопыт, как Ульф, не может ответить. — Забияка насмешливо зыркнул в сторону светловолосого викинга.

— Да кто угодно. Хердаландцы… Агдирцы… Викинги из Мера или Фирдира… Те же тренды…

— Тренды говоришь? — Торгейр иронично оскаблился.

— Зря смеешься. Когда-то тренды держали под рукой все земли к северу от себя до самых ледяных тундр финнов.

— А потом сюда пришли конунги запада и, дав трендам хорошего пинка, вышвырнули обратно в горы к любимым козам. Тренды правили здесь давно, и лишь скальдам интересны предания о тех временах. Мы здесь надолго, Безумный.

— Хм. И на чем же основана эта уверенность, о, мой самонадеянный друг? — как бы невзначай поинтересовался Ульф.

— Ха, на чем основана моя уверенность. Да у нас ладьи быстрее, щиты крепче…

— Мечи длиннее, — прервал Торгейра скальд. — И редкая ладья трендов дойдет до середины наших берегов, хотя бы два раза не заплатив положенный выкуп. Знаю. Слышал уже. — Действительно трендским купцам, везущим товары к фризам вдоль западного побережья, приходилось щедро откупаться от прибрежных правителей. — А тебе не кажется, что они так же смотрят на наши ладьи, идущие с севера, из Халоголанда и Финнмарка, мимо их берегов и думают: вот плывет бочонок пива, что так приятно пригубить в канун Йоля, вот большой, ароматный круг сыра, вот новая шуба и порты, а вот цветные бусы для любимой младшей жены?

— Мы не возим с севера пиво, сыр, а тем более бусы. — Торгейр озадаченно уставился на Хьяля.

В очередной раз скальд убедился — несмотря на талант Торгейра к всяческим проделкам, у Забияки совершенно не развито воображение. Возможно, это и является подлинной причиной его отчаянной храбрости, подумал скальд. Торгейр слишком занят обдумыванием пакости, чтобы еще и рассуждать, к чему она приведет. А ведь, если подумать, то это характерно для них всех, для северян вообще. Их энергии традиционно хватает на то, чтобы совершить действие, но редко, чтобы предугадать его последствия. И ведь если спросишь, ответят, что на то, чтобы думать, у них есть конунг.

— Правильно, но мы везем шкуры, олений рог и гагачий пух, на которые все это можно выменять, — задумчиво заметил Агнар.

— И что? — Торгейр явно не собирался уступать.

— А то. Однажды они могут решить, что это мы должны платить им выкуп за право идти вдоль их берегов. Ты не думал, что если у них появится стоящий вождь, они запросто перережут нам путь на север и вернут себе все это, — конунг обвел взглядом растирающуюся вокруг покрытую мхом, уходящую за горизонт пустошь, — обратно.

— Тогда наши корабли придут на их земли.

— Прийти-то придут, да как бы обратно ни с чем уходить не пришлось. Эта земля намного ближе к ним, чем к нам. Мы держим ее на острие меча, а это далеко не самая лучшая опора.

— А по мне самая лучшая. — Торгейр поднял очередную деревяшку и с самым невинным видом сунул ее Бьёрну, изобразив, что совершенно не замечает хмурого взгляда конунга. Забияка складывал сушняк на Бьёрна с самого начала пути и явно собирался в роще заявить, что уже собрал свою долю.

— Хм. Думаешь. Многие ныне почившие вожди считали так же. И где они? На каждого сильного найдется сильнейший, — вмешался в разговор Ульф.

Забияка, не терпевший, когда последнее слово оставалось не за ним, открыл было рот, чтобы возразить, как вдруг до них донесся хриплый, пронзительный звук. Люди ошарашено замерли. Звук повторился. Ошибки быть не могло. С берега доносится рев боевого рога.

Молча переглянувшись, воины стремглав бросились обратно.

Чтобы вернуться, им потребовалось времени не больше, чем уходит у котла воды, чтобы закипеть. Последним прибежал так и не выпустивший из рук охапку собранных Торгейром дров Бьёрн.

На песчаной полоске царит суматоха. хирдманы спешно расхватывают оружие и уже второй раз за несколько часов выстраиваются в стройную, укрытую чешуей щитов, ощетинившуюся копьями шеренгу.

— Людно же здесь, однако, — просипел сквозь зубы отдыхивающийся после бега, обогнавший всех Торгейр.

Хьяль промолчал. По его мнению, лучше было поберечь дыхание и силы. Они им еще сегодня ой как понадобятся, ибо во фьорд входили боевые ладьи.

* * *

Второй раз за день воины строятся под боевыми знаменами. Особой суеты не заметно. Им не раз и не два приходилось спешно сбивать ряды. Иногда это происходило под ливнем стрел, иногда под дробный стук копыт несущейся во весь опор конницы, да и в свободное от походов время хирд постоянно отрабатывал подобные маневры.

Хьяль схватил брошенные перед походом за дровами щит и копье и кинулся на свое место в нескольких шагах от штандарта конунга.

Рядом с Агнаром неуклюже топчется Асмунд. Одно из полезнейших умений Старого медведя, как за глаза, а иногда и в открытую называют его молодые хирдманы, умение различать ладьи разных краев и вождей.

— Асмунд, кого это принесли тролли? — Обычно не склонный к брани конунг явно зол.

— Кажись, с западного побережья кораблики. Судя по парусам, точно с западного. Больше пока не скажу, глаза уже не те. Ладно, хоть память еще не подводит.

— Соседи, язви их тролли, — сплюнул Торгейр и, не дожидаясь пока его окликнут, бросив щит на землю, похромал к вождю. Во время суматошного бегства Забияка потянул ногу, что, конечно же, не улучшило его настроения.

Мгновение поколебавшись, Хьяль пошел за Торгейром. «Положение скальда обязывает» — сказал он себе, в глубине души понимая, что на самом деле причина банальное любопытство.

Ладьи втянулись во фьорд. Длинные весла мерно загребают волны. За разноцветными рядами развешенных на бортах щитов застыли готовые бросится в бой воины.

— Давай, остроглазый, — проворчал Асмунд, пихая Торгейра кулаком в бок.

Торгейр грязно выругался, но заговорил:

— Паруса в чередующуюся красную, желтую и синюю полосу.

— Это я и так вижу. Не настолько еще стар. Про нос лучше расскажи. Или про борта.

— Может тебе еще щиты их описать, или украшения на рукоятках мечей, — съязвил Торгейр.

Асмунд хмуро посмотрел на него.

— Это-то как раз ничего не даст. У викингов щиты изрублены, а мечи взяты с бою, так что толку от них. А вот зверь на носу про многое мог бы рассказать.

— Нос как нос. Окрас — синий с белым. По верху желтая полоса.

— Хердаландцы что ли. Они так зачастую красят. А зверь? Зверь какой?

— Что ты заладил. Зверь, да зверь. Лошадь там. Правда, язык у нее раздвоенный, как у змеюки.

Асмунд крепко выругался.

— Яйца Фрейра. Такое непотребство только у Хорька. Конунг, кажись, действительно соседи.

— Вот… — Забияка набрал в грудь побольше воздуха, чтобы красочно описать отношение к происходящему.

— Торгейр, вернись в строй. — Лицо Агнара осталось бесстрастным, однако Хьяль хорошо представлял, как не обрадовали конунга подобные вести. — Все на десять шагов назад!

Хьяль почти бегом направился к промежутку в рядах, который только что оставил. Рядом беспрестанно ворча ковылял Торгейр.

— Это они, клятые хердаландцы. Кто еще мог усадьбу сжечь. А теперь собираются на нас напасть.

— Хм, атаковать нас двумя ладьями. Тем более, что у них корабли еще меньше наших, — одернул Забияку Ульф. — Нас в полтора раза больше, чем их.

Вокруг вполголоса шептались хирдманы.

— Это Кьяртан Хорек из Хердаланда. У него здесь владения, немного севернее, чем Рыбный двор.

— Он же дружил с Сигвальдом.

— Видать, так вот и дружил. Друзья они разные бывают. Видать, решил и наши земли отхапать.

— Людей у него все ж таки маловато с нами тягаться.

— Ты на ладьи-то не смотри. Может они под завязку.

— Ага, друг на дружке сидят.

Под штандартом с морским драконом Агнар о чем-то горячо спорил с Асмундом. Наконец Асмунд, демонстративно сплюнув под ноги, вышел из строя на несколько шагов и воздел в поднятых руках перевернутый обратной стороной к фьорду щит.

— Белый щит! — в сердцах выругался Торгейр. — Переговоры!

Ладьи сбавили ход. На нос переднего драккара вышел небольшого роста человек. Снял с руки червленый диск щита и, чуть поколебавшись, поднял его обратной стороной к берегу.

— Эх, лук бы сейчас, — прошипел сквозь зубы Торгейр.

— Агнар слова не нарушит и тебе не даст, — одернул Забияку Хьяль.

— А они? Они слова не нарушат? Ты в них тоже уверен? — рассерженной кошкой зашипел Торгейр.

— Они нам ничего пока и не обещали, — спокойно заметил Ульф.

Агнар аккуратно положил на землю щит, украшенный в точности повторяющим узор на знамени рисунком. Стянув шлем, провел ладонью по влажным, непослушным волосам. Отцепил и передал и не думающему скрывать недовольство Асмунду ножны с мечом. Мерным шагом конунг вышел из строя, приблизившись вплотную к воде, так что при каждом вздохе моря волны ласково касались прочной кожи сапог.

С ведущей ладьи спрыгнул и тут же ушел в воду едва не по пояс небольшого роста худощавый воин. Руки, как и у Агнара, пусты, однако броню и шлем с узорчатой полумаской и гребнем в виде вытянувшейся змеи Кьяртан так и не снял. Из-под стальной полусферы блестят настороженные глаза, из-под кольчатой бармицы топорщатся жесткие темные волосы. Наметанный взор скальда отметил, что из-за прикрытия щитов с кораблей на них цепко пялится не один десяток готовых к стрельбе лучников.

Вождь хердаландцев, легко разрезая морскую воду, направился к Агнару.

— И впрямь настоящий Хорек, — оценил грацию Кьяртана Хьяль.

— Вообще-то его так прозвали за ловкость в бою. — Ульф сосредоточенно разминал кисти рук.

— А я думал за запах.

— Хм. Потому он и не любит это прозвище, Торгейр, что многие так думают.

— Дураков на свете всегда хватает, — вполголоса заметил кто-то из задних рядов.

Конунги встретились на кромке берега и моря, некоторое время молча изучали друг друга глазами. Две напряженных фигуры на границе стихий.

Хорек не выдержал первым.

— Агнар, — Скальд обратил внимание на то, что не прозвучало ни титула ни прозвища, — что, позволь спросить, ты делаешь на пепелище усадьбы родного дяди?

— Гощу.

— Интересно гостишь, Агнар. Что не поделили? Золото? Меха? Дань? — Маленький конунг почти выплевывал слова, голос его едва не срывался от злобы.

Агнар окинул Кьяртана долгим, не предвещающим ничего хорошего взглядом. Однако тон конунга остался абсолютно бесстрастным.

— У тебя есть человек, способный читать следы?

Явно сбитый вопросом с толку Хорек молча кивнул.

— Позови его. Он сможет доказать мою невиновность намного лучше любых слов. — Видя, что Кьяртан колеблется, конунг добавил. — Я обещал мир, а я еще никому не давал повода сомневаться в моих словах.

Хорек так же молча кивнул, кольчужная бармица прошелестела по затянутым в железо плечам, обернулся к ладьям и выкрикнул имя. — Торольф!

Следопыт Кьяртана оказался столь же сухощавым, но в отличие от владыки спокойным до меланхолии. Он почти в точности повторил, недавно проделанные Ульфом действия.

Выслушав воина, Кьяртан скинул шлем и радушно оскаблился. Черты лица у конунга были тонкие и мелкие, отчего улыбка вышла больше похожей на оскал небольшого лесного хищника. Торгейр вполголоса заметил, что, возможно, Кьяртана прозвали Хорьком не только за запах.

— Отринем же недоверие, Агнар конунг, сын Олава.

* * *

Конунги идут по узкой полосе пляжа. Волны с мерным рокотом бьются о песок у самых башмаков. Агнар движется легко и стремительно, более низкорослый Кьяртан вынужден постоянно сбиваться с привычного стелющегося шага и семенить, чтобы нагнать его.

На ходу Кьяртан, видимо, чувствовавший вину за произошедшее, постоянно прерываясь, чтобы отдышаться, сбивчиво объясняет.

— Мы договорились с Сигвальдом… У меня были дела с твоим дядей… Я обещал привезти ему кой-какую снедь.

— Я знаю об этом. Потому и поднял белый щит. — Агнар остановился у двух крупных каменюк, почти полностью покрытых серым пушистым мхом, и уселся на больший валун. — Кьяртан, что происходит? Мы возвращаемся из Валланда, а берега жужжат слухами, как пчелиный рой, и каждая пчела жужжит свое. Я слышал о тебе как о разумном человеке, человеке который обычно в русле событий. Хотелось бы узнать, что ты об этом думаешь?

Маленький конунг поерзал, устраиваясь на втором камне, некоторое время помолчал, гадая с чего бы начать.

— Это началось внезапно. В середине лета здесь пропало несколько ладей. Но корабли были из разных фьордов, и их капитаны особо друг друга не жаловали. Все решили, что хевдинги не поделили между собой финнскую дань. Через пару седмиц поползли слухи о сожженных усадьбах и ушедших вглубь страны финских родах. Слухи ширились, по ним выходило, что полыхает уже все побережье. Вернувшиеся из летних походов вожди кинулись проверять, как дела у родни и друзей. Вернулись немногие. На побитых кораблях. Рассказывали каждый свое. Некоторые о морских чудовищах и ураганах, черных ладьях, возникающих из предрассветного тумана. Над ними тогда здорово смеялись. Истории других больше походили на правду. Представь, какой-нибудь агдирский викинг, только вчера похоронивший на обгорелых развалинах усадьбы родню, встречает поблизости ладью из того же Фирдира — а вот кто во всем виноват! В общем, все против всех. Я сам только вернулся от скоттов, а тут такое.

Агнар хмыкнул последнее замечание в свете того, что они чуть было не поубивали друг друга утром, его нисколько не удивило.

— И что в итоге? Разобрались, кто всему виной?

— Щас же. До конца никто ни в чем не уверен. Кто говорит, что это обычные междоусобицы или вконец обнаглевшие викинги, а слухи просто преувеличены. Кто — что тренды решили отнять у нас север. Кто, вообще, что финны взбунтовались. Берега полны слухами. Перед тем, как я отчалил, дошли вести, что в конце осени будет собираться большой тинг. Там и решится, что делать.

— Понятно. Что еще стоящего произошло этим летом?

— Да все как всегда. — Кьяртан наморщил лоб. — Фирдирцы ходили в Агдир, а те в свою очередь в Фирдир. Ну да это они так, по-родственному. В Мере было неспокойно, но тоже не больше, чем обычно. В общем, ничего стоящего.

— А что у соседей?

— У соседей. Ну, про трендов никто ничего толком не знает. Залезли в горы и думают, что дела окружающего мира их не касаются. В Эстланде как всегда немирье.

— Косматый все никак не успокоится?

— Не, не успокоится. Будто мало ему, что подмял под себя все тамошнее побережье с богатой торговлей. Так в последнее время все больше на север поглядывает. Вот этим летом собрался было на Уппланд идти, да тут у него собственные бонды восстали. Он же их дубит, как кожу, и сбивает, как масло. В общем, поход ему пришлось отложить.

— Так он не скоро волосы обкарнает. — Агнар скупо улыбнулся.

— Если обкарнает вообще. — Кьяртан с готовностью поддержал шутку, над которой уже несколько лет смеялся весь север. — Надо же было пообещать такое бабе: не стричь волосы, пока не подчинит себе весь север от Финнмарка до датского вала. Вот и ходит волосатый, и будет ходить.

— А ведь от отца Косматому достался лишь клочок земли в Ослофьорде, — задумчиво произнес Агнар, — а сейчас все восточное побережье, где когда-то сидел не один десяток конунгов, ему в рот заглядывает, и он собирается двинуть полки на север. Думается мне, запас его удачи гораздо больше, чем у его отца. Как бы на нас не засмотрелся.

— На нас? — Хорек даже фыркнул. Маленький конунг явно не разделял опасений Агнара. — Это Вестланд, Агнар. Нет вообще-то здесь почти Финнмарк. — Кьяртан заметил усмешку во взгляде конунга. — Ну, да ты понял, о чем я. Мы, вестландцы, в отличие от этих женоподобных, еще не забыли, с какой стороны держат меч. Да и зачем мы Косматому. Что с нас взять, Агнар? Горы да волки. Овраги да воронье. И за каждую пядь придется платить кровью.

— Что взять? Хотя бы право остричь лохмы, не нарушая клятвы. Мы входим в круг земель, которые он обещал поднять на меч.

— Мало ли чего обещал Косматый. — Кьяртан пренебрежительно махнул рукой. — Твой Торгейр половине девок побережья клялся, что к ним посватается, а вон до сих пор добытое золото по своему усмотрению тратит. Тебе-то в любом случае чего волноваться — Согн далеко. Пусть сначала хотя бы агдирцев на меч возьмет. Мне кажется, уже их хватит, чтобы сбить с Косматого спеть. А мы, как ты знаешь, сражаемся намного лучше. — Голос Кьяртана был полон неприкрытой гордости и бахвальства.

— Может быть.

Кьяртан аж поперхнулся.

— Как это, может быть?

Агнар не ответил.

— Мда. Ладно, хватит о Косматом. — Опешивший вождь хердаландцев объяснил себе настроение известного удалью конунга утренними событиями. — Лучше расскажи, как там у франков? Богатую добычу взяли? — Глаза Кьяртана алчно зажглись.

Агнар лишь недовольно дернул щекой. Маленький конунг вновь загрустил.

— Понятно, вот и у меня дядя от англов вернулся ни с чем. Да еще половину команды потерял в бою с данами. Те, видите ли, считают земли англов своими. Совсем дурные времена настали, если даже даны считают, что можно стоять на пути у уроженцев Вестланда.

— Да уж.

Установилось тягостное молчание. Агнар смотрел на мерно накатывающие на берег волны. Кьяртан на Агнара.

Наконец, непоседливый хердаландец не выдержал.

— Мои люди помогут тебе с подготовкой погребального костра, но ночевать мы здесь не станем. Я уж лучше в море ночь проведу, чем на пепелище. Присоединюсь к вам на рассвете, простимся с Сигвальдом, а там уж решим, что да как. Вместе дела всяко делать сподручней будет, тем более, кочевья наших данников считай рядом. — Агнар рассеяно кивнул. — Пока же, может, выпьешь со мной. Я понимаю, ты только от франков, что столь известны своими винами, но у меня как раз есть бурдюк с берегов Рейна. Там хорошо: солнце, зелень, и нет этого гадского тумана. — В голосе Кьяртана появились мечтательные оттенки. — Я, конечно, сознаю, что, по сравнению с винами франков, это пойло, но посреди этой ледяной пустоши и овца боевой конь.

Агнар рассеяно кивнул.

— Вот и здорово. — Кьяртан благоразумно решил не упоминать, что предложенное им вино было заготовлено для встречи с Сигвальдом.

* * *

Даже с помощью людей Хорька подготовка к погребению продлилась до самого вечера.

Уже начало темнеть, когда ладьи Кьяртана отчалили. Перебравшего Хорька на ладью по сходням под руки возводили двое воинов. Еще долго со стороны моря доносилась похабные песни, которые распевал переоценивший силы маленький конунг.

Как только ладьи хердаландцев исчезли в тумане, Агнар собрал опытных воинов в своем шатре. Старики, служившие еще отцу. Завоевавший славу и богатство под рукой Агнара молодняк. В том числе Ульф, Хьяль, еще несколько даже более юных, но уже успевших заслужить уважение воинов плотно расселись под расшитым вьющимися драконами пологом. Как-то получилось, что присутствовало почти по равному количеству представителей с каждого корабля. Хьяль не взялся бы утверждать, что это вышло само собой. Агнар вообще не большой любитель случайностей, а в таком случае решения импровизированного совета намного лучше проходят среди младших членов корабельных команд.

У входа в шатер молчаливой статуей застыл медведоподобный Бьёрн: скорее как дань традиции, чем по-настоящему следить за порядком. Среди людей Агнара в отличие от многих других конунгов не были приняты шумные споры с поножовщиной в качестве непременного аргумента. В этом отношении Агнар походил на отца — никакой суеты, все говорят лишь по делу.

Под шумок в шатер попытался просочиться Торгейр, как это уже не раз бывало без особого труда заговоривший зубы Бьёрну. Забияку вовремя заметили и, зная его милую привычку превращать любое важное собрание в балаган, споро выставили. После чего Торгейр некоторое время неприкаянно бродил вокруг шатра, бормоча, что на словах-то среди них, норманнов, все равны, но некоторые почему-то равнее других получаются.

Скальд устроился между Ульфом и Колем, который несмотря на молодость как кормчий имел право присутствовать на совете.

Дождавшись тишины Агнар изложил собравшимся услышанное от Кьяртана.

— Так что, — подвел итог конунг, — отомстить за Сигвальда вряд ли удастся. По крайней мере, пока совершенно не ясно, кому надо мстить. Это мог быть кто угодно.

Агнар выждал некоторое время, но воины молчали. Новости откровенно не радовали. То, что еще вчера было вздорными слухами, и не особо их касалось, внезапно превратилось в суровую реальность, пахнущую гарью и кровью.

Агнар вздохнул и продолжил.

— У нас есть два пути. Либо вернуться домой. Либо направиться в земли, что присягнули моей семье. Убедиться, что там все в порядке, обновить договоры с финнами и вообще напомнить о себе. Может быть, даже удастся собрать причитавшуюся Сигвальду дань. — Агнар обвел глазами задумчивые лица хирдманов. — Глупо будет потерять столько добра. Кроме того, не удивлюсь, если там найдется ответ на загадку этого нападения. Вряд ли усадьбу сожгли просто так. Сразу хочу предупредить, путь обещает быть опасным. По словам Кьяратана, за это лето здесь пропало ладей гораздо больше, чем в заморских походах.

— По словам Хорька, здесь пропало больше ладей, чем вообще вышло в море за последние несколько лет. — Вполголоса заметили из рядов. Хьяль задумался, неужели Торгейр настолько необходим компании, раз стоит ему исчезнуть, как его роль тут же примеряет на себя кто-то другой.

Воины рассмеялись. Усмехнулся и Агнар. Однако Хьяль заметил, что глаза конунга остались ледяными.

— Может быть и так. Не спорю — наш маленький друг весьма склонен к преувеличениям, что возможно связано с его ростом.

— И размерами его …. — уже другой голос.

— Однако здесь может быть действительно опасно, — прервал крикуна Агнар. — Те, кто сжег усадьбу дяди, явно не новички в этом деле. Так что думайте. — Агнар замолчал, давая людям возможность высказаться.

За всех ответил Асмунд. Старый медведь поднялся в полный рост, едва не задев макушкой потолок невысокого шатра, откашлялся и степенно начал.

— Агнар, я говорить красиво не силен. Не скальд, однако. Но твой дядя был не чужим для нас. У многих здесь оставались друзья и родня. Мы тоже хотим мести. Прав ты и про дань. Столько добра терять бы всяко не хотелось. — Воины одобрительно заворчали. — Прав ты и в том, что здесь может быть опасно. Только скажи мне вождь, где не опасно? Среди родных фьордов или на франкских реках, а может в горах Скотланда? Скажи мне, где не опасно, конунг, и я с радостью там поселюсь. Мы сами опасность, Агнар. Мы сами смерть, и тоже умеем жечь усадьбы. — Одобрительный гул усилился. — А чтобы нанести, так сказать, дружеский визит, надо знать, кому его наносить, и ответы на этот вопрос надо искать здесь, а не на тинге за десяток дневных переходов отсюда.

Агнар улыбнулся.

— Что ж. Я и не ждал другого ответа. Значит, с утра прощаемся с мертвыми и отплываем. А теперь перекусите и спать.

Люди начали расходиться. У самого выхода скальда настиг окрик конунга.

— Хьяль задержись.

Скальд обернулся.

— Слышал, ты часто бывал в Эстланде.

— Не то чтобы часто, но несколько раз пришлось.

— Что там происходит Хьяль?

Скальд на мгновение задумался.

— Последние полсотни лет там идет война. Беспрестанная война. Владыки Ослофьрда подминали под себя окрестные земли. Гудред, Хальвдан, потом Харальд. Сейчас весь край принадлежит им. От свевов на востоке, до Агдира на западе. Правившие когда-то семьи либо признали их власть, либо вырезаны. Бонды смирились, хотя иногда и хватаются за топоры, но с каждым годом все реже. Под покровительством новых владык расцвели ремесла и торговля, морской разбой у тех берегов почти уничтожен. Конечно, довольны не все. Но с сопротивляющимися открыто эта семейка никогда особо не церемонилась.

— То есть, Косматый захватил на востоке все, что мог?

— Пожалуй, да. Может, еще остались какие-нибудь горные долины, да области севернее. Но это уже не суть как важно. Побережье-то его.

Прежде чем задать следующий вопрос Агнар некоторое время молчал.

— Что ты можешь сказать о самом Косматом?

Хьяль пожал плечами.

— Сильный, целеустремленный, удачливый вождь. Люди относятся к нему по-разному, от любви до ненависти, но одного у него не отнять — уважения, пусть зачастую и замешанного на страхе.

— Я не об этом. Чего он хочет? Золото, женщины, слава, у него все это уже есть и в достаточном количестве. Что ему нужно по-настоящему?

Скальд на мгновенье задумался.

— Как и всем настоящим вождям, ему нужно что-то большее. Я видел его однажды. В Ослофьорде. Вроде бы человек, как человек, но есть в нем что-то такое, заставляющее повиноваться. Какое-то осознание права на власть. Даже не знаю, как это назвать… стержень… цель. Он верит в свое право властвовать, у него есть какое-то внутреннее оправдание этого права, и люди это чувствуют и подчиняются его воле.

— Ясно. Спасибо за ответы, Хьяль. Постарайся выспаться перед завтрашним днем. Что-то говорит мне, что он не будет радостным и легким.

Скальд, молча кивнув, откинул полог и с наслаждением вдохнул прохладный вечерний воздух. Вокруг шумно обсуждали решение совета. Однако Хьяль заметил, что, несмотря на пьянящее кровь возбуждение, воины стараются держаться поближе к ярко пылающим, пышущим жаром кострам.

Хьяль долго ворочался прежде чем уснуть. В сердце ворочалось тягостное чувство какой-то непонятной, не оформившейся до конца и оттого еще более раздражающей тревоги.

По мерзлой земле змеями полз молочно-белый туман.

Наперегонки со смертью

Хьяль вставал трудно. Долго тер ладонями намертво слипшиеся веки. Все тело ломило. В голове всерьез и надолго поселилась унылая, серая хмарь.

Судя по помятым лицам остальных, спали они тоже так себе. Неудивительно. После пережитого воины болезненно реагировали на каждый шорох. А шорохов кругом хватало. Обнаглевшее за эти дни от безнаказанности и безлюдья зверье, постоянно лезло к разложенным по земле телам, не обращая внимания ни на костры, ни на бдительных часовых. Да еще эти проклятые комары.

Хирдманы с тоской и ругательствами вылезали из нагретых за ночь спальных мешков. Покрывающая траву холодная роса, обжигающая босые ступни подобно огню, тоже не способствовала хорошему настроению. Над землей стелился ставший уже ненавистным белесый туман.

Церемония прощания вышла сжатой и тусклой. Кьяртан к назначенному времени не явился, и было решено начать без него. Когда Агнар говорил прощальную речь, многие хирдманы сдавленно зевали. Дрова, сложенные внахлест под помостом с телами погибших, за ночь отсырели и никак не хотели разгораться. Наконец занявшись, они первое время больше чадили, чем дарили мертвым очистительный жар. Даже заполыхав в полную силу, костер оказался не в состоянии разогнать густую пелену тумана. Отблески огня плясали на насупленных сумрачных лицах хирдманов, высвечивая сурово сведенные брови.

На скамьи рассаживались в гнетущем молчании.

Резкое «Ха». Ряды весел вонзаются в воду. Поджарые тела морских скакунов, с каждым ударом набирая скорость, устремляются к выходу из ставшего обшей могилой фьорда. Темная полоска берега уменьшается, постепенно растворяясь в молочной дымке утренней мороси. Губы людей цедят проклятия.

Однако, чем дальше вымерший берег, тем лучше становится настроение. С каждым гребком воины оживляются. Кое-где уже слышны смешки. На обычном месте, под боком у медведеподобного Бьёрна, скалит зубы, с кем-то препираясь, Торгейр. Асмунд, отправивший Коля на Скрежещущий кормчим и передавший командование на втором корабле старшему сыну Убе, ворча что-то под нос, уверенной рукой правит послушной ладьей. Рядом стоит, пытливо вглядываясь вдаль, конунг. Ветер развевает непослушную гриву густых светлых волос.

Наконец узкая горловина скалистого прохода оказывается позади. Перед кораблями открывается водная гладь. Ладьи выходят в открытое море и тут же словно спотыкаются.

Весла замирают на полпути. Над скамьями разносится дружный вздох.

— Говорил же я, ночуй с нами, — тихо шепчет потрясенный Асмунд.

Конунг как всегда молчалив и спокоен. Только губы сжались в узкую полосу, углубив складки в уголках рта.

За горловиной фьорда, почти у самого берега мерно покачиваются две ладьи. Меньшая выглядит абсолютно целой, однако над узорчатой полосой щитов не видно ни малейшего движения. В борту большей широкая пробоина, в которую, завихряясь водоворотом, с игривым плеском устремляется вода. Мачта сломана. Резная доска на носу, когда-то увенчанная оскаленной лошадиной мордой, сиротливо пуста. На темном дереве резко выделяются светлые сколы — следы топора.

Вдалеке, исчезая, тают в тумане две ладьи под черными как ночь парусами.

* * *

— Гребите турсовы дети, если ищете мести! — надрывается Асмунд.

Драккары вестландцев подобно спущенным на добычу соколам несутся за черными кораблями. Весла ритмично режут холодные морские волны.

Когда ладьи Агнара скользнули мимо качающихся в воде ладей безжизненно обвисшими парусами. Хьялю хватило взгляда, чтобы понять — нападение было внезапным. Скорее всего, враги выскользнули из тумана, и с ходу ударили по кораблям Кьяртана.

Дощатые палубы устелены трупами. Большинство застыло в тех позах, в каких их застала атака, утыканные выпущенными почти в упор стрелами. Скопление тел у мачты, где воины, прижавшись спина к спине, сражались, стараясь подороже продать свои жизни. Кьяртан сидит, опершись на мачту. Непокрытая голова безвольно опущена. Волосы слиплись и висят спутанными сосульками. Из правого бока торчит обломок копья, с левой стороны алеет разрез от ключицы до середины груди, до самого сердца. Из уголка рта тонким ручейком стекает кровь.

Людей привел в себя резкий окрик конунга.

— Что рты разинули! На весла! Мертвых погребем потом! Вместе с головами этих ублюдков!

— Не слишком ли много похорон за последнее время, — просипел сквозь сжатые зубы сидящий за спиной Хьяля Торгейр.

— Греби давай! — одернул его Ульф. — Хорошо грести будем, глядишь еще одни сегодня будут. Только радостные.

Ошеломленное молчание сменилось сдавленными проклятия. Обозленные воины и без понуканий изо всех сил налегают на весла.

Черные паруса улепетывают, иногда пропадая в тумане, но тут же появляясь вновь. Несмотря на то, что ряды их весел опускаются мерно и резко, вскоре становится ясно, что ладьи Согна быстрее. Несколько свободных от гребли воинов разносят по рядам тяжелое оружие. Доспехи конунг, несмотря на жалобы и ругань, заставил надеть еще с утра.

— Раз! Раз! Раз! — Асмунд задал безумный темп. Вода пенится под безжалостными лезвиями весел.

Расстояние между ладьями сокращается до четырех перестрелов.

— Поднажмите, волчьи отродья! У них ладьи меньше, да еще сколько в бою полегло! Разделаем аки мясник свиную тушу!

— Ха! Ха! Ха! — Воздух судорожными рывками вырывается из легких гребцов. Каждый выдох приближает мелькающие в белесой пелене темные пятна вражеских парусов.

До черных кораблей остается три перестрела.

— Асмунд, чьи это корабли?

— Не знаю, конунг, первый раз вижу что-то подобное.

— Понятно. Подгони людей.

— А ну, еще рывок! — рвет глотку Старый медведь.

— Ха! Ха! Ха!

Напряженные руки ритмично ворочают тяжелыми веслами. По спинам гребцов градом катится пот.

Два перестрела. Черные ладьи замедляются. Кажется, их гребцы вконец выдохлись.

Над скамьями проносится торжествующий крик — люди предвкушают битву и скорую месть. Асмунд, который еще недавно подгонял гребцов проклятиями, наоборот напрягается и мрачнеет.

— Не нравится мне это, конунг. Что-то они не торопятся. Готов об заклад биться, такие ладьи могут идти намного быстрее. — Седобородый викинг шумно, словно пробуя на вкус, вдохнул воздух. — Будь здесь поблизости скалы, я бы решил, что нас на камни заманивают.

— Но скал поблизости нет, — задумчиво произнес конунг.

Асмунд помотал головой.

— Если только недавно выросли. Я знаю эти воды аки свои пять пальцев. Было время, мы ходили сюда каждый год. Еще этот клятый туман. Гляди, еще больше замедляются. Странно все это. Может, драться решили?

— Может и решили. — В голосе конунга сквозит сомнение. — Однако лучше нам быть готовыми ко всему. Как там говорят финны: кто торопится в тундре, торопится умереть?

— Вроде так, — подтвердил Асмунд. — Сбавить ритм! Уменьшить ход!

По скамьям проносится сдавленное рычание. Воины разгорячены и жаждут боя, но люди слишком хорошо натасканы, чтобы проигнорировать прямой приказ. Весла начинают опускаться в воду в два раза медленнее.

Воспользовавшись паузой в гребле, Хьяль высовывает голову из-за борта.

— Они разворачиваются!

Действительно черные корабли начали выполнять сложный маневр. Весла одного борта поднялись, тогда как другие заколотили по воде быстрее. Темные точки засуетились у привязанных к парусам плетенных канатов.

— Осмелели что ли? — Сплюнул на мокрые доски палубы Торгейр.

— Видимо.

— Суши весла! Готовься к маневру! — В голосе Старого медведя явственно проступают тревожные нотки.

Весла неподвижно зависают над водой, но набранная скорость неумолимо влечет драккары вперед.

— А ведь я был прав. Это ловушка, — еле слышно шепчет Асмунд.

До вражеских ладей оставалось не более одного перестрела, когда из стремительно редеющего в лучах восходящего солнца тумана выскользывают еще два корабля. Паруса их черны как полярная ночь.

* * *

— Гребите, турсовы дети, если жизнь дорога! — Асмунд почти сорвал голос.

Ладьи Агнара уходят на север преследуемые четырьмя вражескими кораблями.

Их спасла чистая случайность. Выскользнувшим из тумана ладьям потребовалось всего несколько мгновения, чтобы поднять паруса. Этого времени выросшим на палубе вестландцам хватило с избытком. Используя остатки набранной скорости, драккары совершили плавный разворот и на полной скорости двинулись на север.

Люди изо всех сил напрягают мускулы, надрываясь на веслах. Около мачты, перенастраивая парус под изменяющиеся потоки ветра, суетятся моряки. Чуть позади уверенно держит ход Скрежещущий. Асмунд у правила тихонько ворчит, вроде себе под нос, на деле больше для стоящего рядом конунга.

— У них ход почти равен нашему, а вот позиция лучше. Им сейчас нас к берегу отжать проще, чем молодому ловчему кошаку поймать старую, слепую, уставшую от жизни мышь. Они разворот начали раньше. У них гребцы посвежее. У них…

— Асмунд…

— В общем, если боги не вмешаются, они нас сцапают.

Действительно, темные силуэты, возникшие из тумана, медленно, но неотвратимо нарастают. Острый глаз конунга уже различает зверя передней ладьи. С носового бруса готовится сорваться и броситься на врага хищная птица. С каждым мгновеньем ощеренный в безмолвном клекоте клюв становился все ближе.

— Сколько до них?

— Три — три с половиной перестрела.

Агнар нахмурился, резко развернувшись, зашагал по узкому проходу меж скамей, остановился около Торгейра и, приблизив лицо почти вплотную к уху, что-то прошептал.

Выпустив скользкую от пота и морской воды рукоять весла, которую тут же подхватил один из свободных от гребли хирдманов, Торгейр деловито полез под скамью и почти тут же вынырнул оттуда с массивным кожаным свертком.

Хререк, молодой хирдман, для которого летний поход был первым, на мгновенье оторвавшись от весла, не преминул заметить, что Торгейр, видимо, готовит на чем держаться на волнах. Шутку не поддержали. Воинам не до этого, гребля отнимает все силы. Да и слишком уж велик шанс, что этой остроте суждено скоро сбыться.

Что удивительнее, не обратил внимание на замечание сопляка и сам Забияка. Темноволосый полукровка, бережно сжимая в руках таинственный сверток, направился вслед за конунгом на корму. Усевшись на дощатом возвышении, Торгейр начал осторожно разворачивать свою ношу.

Из-под нескольких слоев промасленной кожи показался длинный, причудливо изогнутый лук. Уперев нижний конец массивного ратовища в доски палубы, Забияка с видимым усилием согнул и ловко надел сначала на нижний, потом на верхний конец тетиву. Отпущенные плечи рванулись в разные стороны — тетива звонко тренькнула, но выдержала. Торгейр, наслаждаясь звуком, несколько раз дернул туго натянутую, крученную из толстых жил бечеву. На лице Забияки расцвела хищная ухмылка.

Следом за луком из свертка возникли два тула, густо набитые тонкими легкими стрелами с узкими граненными наконечниками. Щиток на левую руку. Массивное кольцо на правую. Ухмылка Забияки делается все шире.

Стоящий у рулевого весла Асмунд наблюдал за манипуляциями Торгейра сначала с недоумением и опаской, но затем, просияв, рявкнул гребцам.

— Сбавить ход.

Торгейр поднялся, широко расставив ноги, крепко уперся ступнями в качающуюся палубу, лениво потянулся, закинул оба тула на плечо, так чтобы они свисали у левого бедра, и застыл, опустив лук с навостренной стрелой вниз. Сосредоточенный взгляд Забияки устремился на неотвратимо приближающиеся вражеские ладьи. Со стороны могло показаться, что он что-то напряженно считает в уме.

В тот момент, когда между преследователями и преследуемыми осталось полтора полета выпущенной из обычного северного лука стрелы, передняя ладья, пытаясь спрямить курс, чуть вильнула, открывая взгляду беззащитный борт. Мышцы лица Торгейра расслабились, взгляд стал отрешенным. Вскидывая лук высоко вверх, он резким движением рванул тетиву.

Тэнк! — Оперенная смерть, разрезая воздух, уносится в сторону ладьи.

Тэнк! Тэнк! — Срываются с тетивы ее товарки.

Тэнк! Тэнк! Тэнк! — Руки Забияки будто живут собственной жизнью. Хищная гадюка стрелы ложится на тетиву. Левая рука рывком дергает лук от тела, сгибая его крутой дугой, правая — резко тянет на себя упругую струну бечевы. Подобный бичу «тэнк» — хлопок тетивы по пластине на запястье, и еще одна остро заточенная смерть уходит в воздух.

Хлопки и треньканье сливаются в один неразборчивый гул. Хьялю слышится пронзительный свист разрезающих воздух стрел, хищное клацанье вонзающихся в дерево и плоть стальных наконечников.

Первый тул пустеет. Не останавливаясь ни на мгновенье, Торгейр берется за второй. Лицо его все так же абсолютно бесстрастно.

Новая волна густооперенных смертей накрывает столь неосторожно подставившийся корабль.

Ладья вздрагивает подобно споткнувшемуся на полном скаку коню. Движение весел теряет слитность и ритм. Некоторые бессильно провисают. Корабль так резко вихляет в сторону, что кормчий идущей следом ладьи не успевает отвернуть.

Глухой стук бортов, сдавленные проклятия и треск ломающихся весел слышны даже здесь, за несколько сотен шагов. Идущие следом ладьи неуклюже меняют курс, бросаются в стороны, теряя скорость.

На все ушло время равное тому, за которое до конца прогорает тонкий, хорошо просушенный отщеп лучины.

Над скамьями проносится облегченный выдох.

Конунг махнул рукой, и над палубой зазвучали зычные команды Асмунда.

— А ну поднажали, щенки, или в чертоги Эгира захотели! Думаете Ран таким соплякам даст!? А ну, турсовы дети…

Когда Торгейр возвращался на скамью, взгляд его донельзя напоминал взгляд обожравшегося ворованной сметаной кота, даром что глаза карие. Забияка был явно доволен собой и жизнью.

Десятки весел в едином порыве вспенивают водную гладь. Ладьи быстрокрылыми чайками устремляются вперед. Сгрудившиеся в кучу черные корабли остаются далеко за кормой.

* * *

Следующие двое суток превратились для них в гонку со смертью.

Вопреки надеждам, чужие ладьи не отстали, черные паруса не растаяли в мглистой мороси, как плохой сон. Той передышки, что выспорил Торгейр, хватило лишь, чтобы не дать прижать себя к берегу. Вражеские корабли на удивление быстро восстановили ход и теперь черными кляксами маячили в нескольких перестрелах за кормой. Каждый раз, оборачиваясь люди, видели за спиной реющие на горизонте темные пятна вражеских парусов. Иногда исчезая, они тут же появляясь вновь. Словно, чтобы вестландцы ни на мгновенье не забывали, что теперь уже они добыча. Непривычное чувство для людей, привыкших быть ужасом подлунного мира.

Поделенные на части гребцы постоянно менялись, но попросту не успевали отдыхать. К вечеру смены пришлось сократить до нескольких часов, и все равно воины были вымотаны до предела. Нелегко, ворочая веслами, поддерживать предельную скорость ладей. Однако стоило им чуть замедлиться, как расстояние между ними и гончими начинало неумолимо сокращаться.

Все с нетерпением ждали ночи, но тьма не принесла облегчения. Силуэты чужих кораблей и не думали пропадать, лишь слегка поблекли в мертвенном свете луны. Не растаяли они и в утреннем тумане.

Безумие продолжалось. Странные корабли неотступно следовали по пятам, словно ожидая, когда вестландцы, наконец, выдохнуться и сдадутся. Судя по всему, ждать осталось недолго. У вымотавшихся хирдманов уже не оставалось сил на еду. Передав весло сменщику, они тут же прямо у скамей валились спать и подолгу не могли проснуться, когда вновь приходил их черед садиться на весла. Сил не осталось даже на ругань и проклятия.

Под стать ситуации была и природа. Эти края никогда не были усладой для глаз, но сейчас тянущиеся за бортом бесконечно бесприютные гористые пустоши, из которых перстами великанов торчат высокие зубчатые скалы, вызывают у воинов стойкую ненависть. Как и птицы, что мириадами черных точек кружат над ними, пронзительными криками, оплакивая незавидную людскую участь.

Конунг, с самого начала гребший наравне с остальными, мрачнел с каждым часом. Ему было ясно, что спасти их может только чудо.

Вечером второго дня безумной гонки Агнар подошел к скрючившемуся на низкой скамье у правила Асмунду. Конунг уселся на корточки, устало откинувшись на возвышающийся за спиной борт.

— Что посоветуешь, Старый Медведь? — Агнар называл Асмунда прозвищем редко, лишь когда хотел показать, что им требуется весь его немалый опыт. — К утру начнутся владения финнов, а у нас на хвосте четыре ладьи. Не след наших новых знакомых приводить прямо к стойбищам наших старых знакомых и почти друзей. Может, пройдем мимо не сворачивая.

— Скажу, что представлять друг другу старых и новых знакомых действительно не след, но и мимо пройти не выход. — Глаза Асмунда покраснели, лицо осунулось. Уже второй день, кормчий не подпускал к правилу никого, прекрасно понимая, что любая заминка, любое отклонение от курса дает преследователям дополнительный шанс. К усталости добавлялось беспокойство за сыновей, которые сейчас были на идущем вплотную позади Скрежещущем. — Хоть эти мореходы и похуже нас, но на веслах у них людей явно больше. Так что играть с ними в догонялки бесполезно. Догонят аки волк овечу, съедят и даже не подавятся. Да и куда дальше бежать? На край мира к инистым великанам? Так может лучше уж честная смерть от меча, чем в их ледяных объятьях?

— Что предлагаешь? Принять бой в море, пока люди еще стоят на ногах? Связать ладьи и драться на палубах?

— Можно и драться. — Пожал плечами старик. — Только сдается мне, толку будет немного. Люди хоть и стоят на ногах, но вымотаны аки боевые кони после весенней ритуальной схватки. Того и гляди, пена с губ закапает. Да и этих чернопарусных явно больше в разы. Навалятся скопом. А если не дураки, так вообще стрелами закидают, как Кьяртана. Сам же видел — палуба срезнями аки еж иглами была утыкана. На корабле от стрелы-то особо не спрячешься. Куда ты от нее: под скамью полезешь или парусом накроешься?

— Лучники у нас и свои есть. — Нахмурился конунг.

— Есть-то есть. Только вот на одну нашу стрелу три-четыре их лететь будет.

— Тогда укрыться в шхерах? Уйдем в проливы, спрячемся в скалах?

Асмунд на мгновенье задумался.

— Думаешь, кто из наших здешние шхеры хорошо знает, конунг? Я так точно нет. А в незнакомые фьорды здесь, где побережье аки птичьим пометом камнями усыпано, и скалы из воды аки зубы торчат, я бы соваться не рискнул. Да и следят они за нами. В сторону вильнем — вдогон кинутся — только хуже может выйти.

Агнар недовольно посмотрел на старика.

— Асмунд, что-то ты раскаркался сегодня? Прям как ворона. Даром, что белый весь.

В ответ седобородый викинг дрожащим голосом выдал.

— Так это — старость не радость, конунг. Прострел намедни в поясницу ударил. Задница от скамьи болит — мозоли хуже, чем на ладонях, чирей слошной. Мне бы в теплую постельку, да подогретого пива, да умереть в окружении внуков.

Глядя на вытянувшееся лицо вождя, Асмунд довольно расхохотался.

— Да ладно тебе, Агнар. Просто дело-то наше — действительно дрянь. Куда взгляд не кинь, всюду клин выходит. Видимо, отгулял я свое по земле. К Всеотцу пора — брагу пить в чертогах павших.

Старый викинг полной грудью, будто прощаясь, глубоко вдохнул морской воздух, и тут же, напрочь смазывая произведенный эффект, сквозь зубы смачно плюнул за борт.

— Значит, моей браги тебе мало стало? — невольно усмехнулся конунг. — Или девок захотелось? На валькирий надеешься? Наши-то такому старику не дают. Так у остальных с девками все в порядке, кроме, пожалуй, Бьёрна, да, подозреваю я, Торгейра. Им умирать еще рано. — Агнар тяжело поднялся, положил жесткую, стертую веслом ладонь на плечо старика и тихо сказал. — Должен быть выход. Не из таких передряг выбирались.

Асмунд виновато пожал плечами.

— Ну, не вижу я его. Не вижу. Если только с утра, в тумане атаковать, как они Кьяртана. Или в тумане же в шхеры уйти. Правда, тогда еще больше шансов на камни напороться, а по мне лучше уж в Вальхаллу, чем на морское дно. На дне хоть брагой и поят, но валькирий там нет. — Старик деланно вздохнул. — Можно еще попробовать от них в тумане оторваться, хотя толку от этого мало. Выигрыш в расстоянии не столь большой, чтобы из виду потеряли — все равно нагонят. Дальше от берега в море уйти — тоже самое. Вот, если бы их мимо себя пропустить, да пока они наши призраки ловят, на весла налегая и все дальше от нас отдаляясь, самим к финнам прокрасться — тут до них всего ничего… Но это я уже так сочиняю на старости…

— В тумане говоришь. — В глазах конунга что-то мелькнуло. — Асмунд, можешь, пользуясь туманом, сделать так, чтобы они мимо нас проскочили?

— Вряд ли, Агнар. — Помотал головой седобородый. — Боевая ладья не букашка. Даже в тумане хорошо видать. Особенно, если под парусом.

— Под парусом говоришь. — Лицо Агнара просияло. — А ведь ты прав, старый ты медведь. Слушай…

Опытному викингу потребовалось совсем немного времени, чтобы понять задумку и начать отговаривать конунга. Асмунд горячо доказывал, что, чтобы это сработало, им должно бешено, невероятно повезти, а боги явно отвернулись от них, что риск слишком велик. Однако делал он это больше для очистки совести. Старый медведь хорошо знал — если уж Агнар конунг сын Олава Морского змея что-то решил, то свернуть с выбранного пути его не в силах даже боги.

— Молись, чтобы завтра утром был туман, — напоследок сказал конунг.

— Здесь всегда туман, — сварливо проворчал кормчий.

— А ты молись, чтобы он был густым, плотным, непроницаемым.

Асмунд хмыкнул.

— Может это… попросить Хьяля? Пусть наколдует.

— Попроси, — совершенно серьезно ответил конунг. — Все-таки это его земли.

Седобородый викинг, доживающий пятый десяток, и молодой конунг одновременно улыбнулись.

* * *

Ранее утро. Солнце еще только готовится выползти из морских пучин на краю мира. Над водой расстилается вездесущий туман, в котором, постепенно замедляясь, скользят к берегу два темных, едва различимых в плотной молочной пелене силуэта.

Последние несколько часов люди гребли на пределе возможностей и преследователи отстали. Отстали совсем чуть-чуть, но этого должно было хватить на осуществление задумки конунга. Старый трюк — последний шанс, для измотанных гонкой, изможденных людей, которые хорошо понимают — в случае неудачи их ждет смерть.

Ладьи замерли, мерно покачиваясь на волнах.

На палубах закипела лихорадочная суета. Гребцы убирают весла в специальные козлы. На носу Ульф достает резную голову дракона из неподатливого паза. У парусной оснастки тенями мельтешат воины. С тихим шелестом рея с закрепленным на ней разноцветным полотном медленными рывками опускается на палубу. Расписная ткань, спряденная из овечьей шерсти, превращается в узкий тугой рулон и исчезает в трюме. Если все пойдет как надо, она, скорее всего, сегодня не понадобится. Если же нет — тем более не понадобится. Взамен из трюма на корму перекочевывают объемные тюки плотной серой ткани.

Воины споро разворачивают ткань, укрепляя ее на обращенных к морю бортах так, что серые полотнища свисают до самой воды. Закончив, плашмя валятся между скамей, плотно вжимаясь в жесткие доски палубы. Из-за бортов выглядывают только глаза. Слышно лишь хриплое дыхание напряженных как тетива лука людей, в установившейся тишине подобное набату. Все что им оставалось, это только молиться или так же негромко, про себя богохульствовать.

— Надеюсь, они никогда не слышали об этой уловке, — прошептал скальд в самое ухо скрючившемуся по соседству Ульфу.

— Хм. Совсем не слышали, вряд ли. Но это как с неверными женами. Ты знаешь, что женщины в целом создания хитрые и коварные, но почему-то в отношении своей делаешь исключение. Считаешь, что именно тебе с женой повезло, что рога — это не для тебя. Тут так же. Может они сами такое не раз вытворяли, но в то, что к ним могут применить подобную хитрость, не поверят до последнего.

На них зло шикнули. Вновь установилась напряженная тишина.

Викингам часто приходится подкарауливать чужие корабли. Хорошо, когда есть возможность укрыться в устье реки или узкой горловине фьорда. У поросшего лесом берега можно спрятаться в нависающих над водой ветвях. Густая щетина камыша иногда тоже оказывается очень кстати. Однако такие условия встречаются далеко не везде. Куда как чаще приходится выжидать толстые купеческие кнарры или богатые фризские когги вдали от берега. Как раз для таких случаев хитрые вестландцы и придумали способ, к которому собирался прибегнуть Агнар.

Когда рядом нет достойных схронов, укрытием становится само море. Долой паруса и мачты. Убирается даже непременный атрибут северных ладей, украшающий нос резной зверь. Припасенная в трюме серая ткань, ниспадающая складками с борта, сливается с водой, делая приземистые корабли за несколько сот шагов невидимыми для постороннего взгляда. Отсюда и легенды о родстве северян с морскими богами. Слишком часто последнее, что видят иноземные моряки внезапно возникающие прямо посреди открытого моря хищные ладьи.

Некоторое время ничто не нарушало спокойствия морской пучины. Затем в тумане раздался ритмичный плеск и показался ровный строй вражеских судов. Ряды вздымающихся весел. Натянутые ветром паруса.

Они прошли в каких-то трех сотнях шагов от двух слившихся с водой серых пятен.

Прижавшиеся к мокрым доскам люди затаили дыхание. Если их обнаружат сейчас, и так куда как большие шансы врагов на победу вознесутся до небес.

Однако боги сегодня благоволили Агнару. Темные ладьи прошли мимо. Сначала в молочной завесе растаяли темные силуэты, потом не стало слышно ударов терзающих воду весел, наконец, стихли искаженные до неузнаваемости расстоянием и ветром голоса преследователей.

Конунг легко вскочил на ноги и кинулся к своему месту на гребной скамье, на ходу бросив Асмунду.

— Заставь этих бездельников шевелиться, времени мало!

Почти одновременно замельтешили темные фигурки на Скрежещущем.

На то, чтобы занять места и разобрать весла, у тренированных воинов ушло несколько мгновений. Парус поднимать не стали — тут идти всего ничего. Послушный приказу седобородый кормчий выжал из гребцов все возможное. Еще не рассвело и над водой сиротливо плыли прозрачные клочья тумана, когда ладьи, воровато крадучись, вошли в неприметное устье.

Корабли со всех сторон обступили поросшие колючим кустарником скалистые холмы знакомого фьорда. Населявшие его берега финны обычно называли этот затерявшийся среди северных шхер залив «Щедрым краем».

Люди Агнара называли сие место по разному, но чаще всего «клятая холодная, забытая богами дыра».

В гостях у финнов

Обычно встречать их высыпало все селение. Конунга здесь по-своему любили, тем более что еще дед Агнара превратил сбор дани, по сути, в обмен. Конечно, обмен не совсем честный. Все-таки дрянные ножи и грубо сработанные безделушки меняются на пушистые шкуры, за которые на юге щедро платят золотом. Но при этом, как это часто бывает выгодный обоим сторонам. Конунг бы, скорее всего, очень удивился, узнав, что финны искренне считают, что именно они в данном случае выигравшая сторона и смеются над наивностью глупых северян, что меняют прекрасное железо, на такую рухлядь, как звериный мех.

Однако в этот раз не было слышно ни приветственных криков, ни мягкого девичьего смеха, ни звонкого визга вечно удивленной детворы. Селение встретило их абсолютной тишиной.

Ладьи мягко ткнулись во влажный песок. Сжимающие оружие воины молча рассыпались по берегу и начали деловито обшаривать пустующую деревню.

Прибрежные селения финнов больше походят на скопление небольших округлых холмиков и могут сойти за причудливую игру природы, если бы холмы не имели такую правильную форму и не возвышались в определенном порядке. На самом деле холмы — это каркас из толстых веток дюжину футов в поперечнике, покрытый широким слоем дерна и земли. Деревянные двери ведут в единственное помещение. В нем всегда темно, влажно. В домах финнов нет окон. Единственный источник света — узкая прорезь в потолке — отверстие дымохода. В центре комнаты очаг. Угли еще источают тепло, в некоторых хижинах очаги еще дымятся. Вот только ни в одной хижине нет непременной принадлежности полноценного жилища — котла из драгоценного металла. Нет ни посуды, ни инструментов, ни шкур на которых обычно спят местные жители. Нет стоящих в углах деревянных статуэток богов и духов-хранителей. Нет людей. Селение словно вымерло.

В поисках повезло только Колю. Заметивший мимолетное шевеление под одной из низких полатей, изредка встречающихся в наиболее богатых жилищах, кормчий не без труда вытащил из-под нее чумазого мальчишку лет десяти-двенадцати. На скуластом черном от сажи лице паренька ярко выделялся частокол зубов и белки глаз. Черной была и простая одежда подростка. Темные лохмотья свисали даже со светло серых волос.

Коль повертел находку туда-сюда.

— Он что специально в ней обвалялся? — удивленно спросил молодой кормчий.

— Милый Коль, — вкрадчиво начал на беду оказавшийся поблизости Торгейр, — если бы однажды у твоего дома причалило несколько ладей, а нас с конунгом рядом не оказалось, ты бы еще не так в саже вымазался. Не удивлюсь, если бы ты даже в нужник полез, спасаясь от опасности. — Забияка деланно вздохнул.

— Боюсь, там уже будет занято.

— Кем это?

— Тобой, конечно, — выпалил покрасневший до самых кончиков волос кормчий.

— Что ты сказал… А ну повтори.

— Тихо вы, — прервал назревающую ссору вошедший в хижину Убе. Старший сын Асмунда был на полголовы выше брата и имел давний зуб на не раз достававшего его Торгейра. — Кажется, я видел этого мальчонку раньше. По крайней мере, рубец на щеке у него был точно такой же. Коль, дай его мне. Парень, ты зачем прятался? Где все?

Для верности Убе тряхнул мальчишку за плечи. Парень попытался что-то сказать на лопочущем местном наречии, но голос почти тут же сорвался, а из глаз хлынули слезы.

— Все понял? — ехидно поинтересовался Торгейр.

Убе выругался.

— Где Безумный? Сдается мне, он тут лучше всех знает их птичью речь.

Хьяля нашли на утоптанной площадке в центре поселения. В случае надобности и по праздникам эта площадка, способная вместить все население деревни, служила местом общих собраний. Сейчас на ней плотной толпой теснились галдящие викинги.

— Расступись! Расступись! У меня тут добыча. — Волоча за воротник сдавленно всхлипывающего подростка, Убе протолкнулся через скопление людей к что-то горячо обсуждавшему с конунгом скальду.

— Хьяль, мы тут кое-кого нашли. Может быть, у него удастся узнать, что происходит?

Скальд окинул пленного оценивающим взглядом.

— Где взяли?

— Прятался за печкой.

Хьяль наклонился к подростку.

— Здравствуй, Мано. Помнишь меня. — Хьяль произнес фразу на финском. Парень отрицательно помотал головой, однако настороженность в его глазах уменьшилась. — Неудивительно, с тех пор, как я здесь был в последний раз, прошло несколько лет. Ты тогда был совсем маленький. Этот рубец тебе оставил пойманный твоим отцом песец, которого ты хотел погладить.

Скальд продолжал говорить. Вспомнил погибшего несколько лет назад отца парнишки. Справился о здоровье матери и родни. Спросил каким в этом году здесь выдалось лето. Хьяль давно не говорил на этом языке, но речь полилась с его уст легко и непринужденно. В очередной раз скальд обрадовался, что у него были хорошие учителя.

Страх в глазах подростка сменился робкой надеждой, кажется, он узнал Хьяля и начал ему верить. Теперь можно было попытаться задать столь интересующий их вопрос.

— Что у вас произошло? Люди ушли, потому что чего-то боятся? — скальд говорил медленно, пытливо вглядываясь во влажные от невыплаканных слез карие глаза.

— Хьяль, я мог это сказать это без всяких содержательных разговоров и милования с этим чучелом, — вмешался в разговор худо-бедно понимавший местную речь Торгейр.

Скальд зло посмотрел на него.

— Хьяль, Торгейр прав, — заметил нахмурившийся конунг, — это и так ясно. Попробуй вызнать у него какие-нибудь подробности.

— Это вряд ли. Парень напуган до одури, он играл далеко в скалах, когда услышал отсюда шум, прибежал поздно, люди уже ушли, а тут еще мы попрыгали на берег и начали вламываться в дома.

— Да уж. Ценное приобретение, ну да с паршивой овцы хоть шерсти клок. — Забияка торжествующе посмотрел на Коля.

Назревающую ссору прервал шум с другой стороны площади, Хререк вел под руку, почти нес сгорбленного седого старика.

— Может от него будет больше проку, — устало протянул молодой хирдман.

— Этого где взяли? — со вздохом спросил Хьяль.

— Возился по хозяйству в одном из домов, — пожал плечами Хререк. — Нас будто вообще не заметил.

Действительно старик смотрел куда-то вдаль. Казалось, ему нет никакого дела до окруживших его северян.

Скальд осторожно раздвинул плечом сгрудившихся вокруг новой находки людей. При виде него абсолютно безучастные ко всему глаза финна внезапно изменились. В отличие от подростка старик сразу вспомнил Хьяля и начал говорить сам.

— Он остался здесь по собственному желанию. Слишком стар, чтобы быть полноценным членом рода, и по их обычаю должен постараться найти себе достойную смерть. Ему показалось, что этот способ ничем не хуже других.

Конунг досадливо поморщился.

— Хьяль, сейчас меня не интересуют их обычаи и отношение к старикам. Нет ни времени, ни, если честно, особого желания. Мне гораздо важнее знать, что их так напугало.

Скальд обернулся к старику. Вновь полилась певучая птичья речь.

— Недавно к ним приходили чужие лодки, оттуда сошли вооруженные люди. Они забрали большую часть приготовленной для Сигвальда дани. Их вождь сказал, что отныне финны будут отдавать, как он выразился, излишки им. Селение хорошо почистили. Чудом никого не убили. Через несколько дней пришли еще лодки. История повторилась. Забрали остатки, то, чем побрезговали предшественники. Сегодня, когда финны увидели лодки, то не стали дожидаться, когда им придется объяснять, что в этот раз давать абсолютно нечего.

— Получается, Безумный, старик пытается тебя уверить, что они наши ладьи не узнали, спутали их с другими?

— Торгейр, — Хьяль очень серьезно посмотрел на Забияку, — ладьи для них похожи друг на друга, как две капли воды. Это же не олени.

— Спроси, они ушли насовсем? — приказал конунг.

— Вряд ли. — Вмешался в беседу Асмунд. — Скорее всего, просто отогнали скот, да, может, баб увели, а сами прячутся где-нибудь на холмах и ждут, будем мы палить деревню, али нет.

Хьяль кивнул, подтверждая правильность догадки.

— Спроси, может ли он до них докричаться, сказать, что мы не желаем зла и даже готовы поделиться припасами?

Асмунд криво усмехнулся.

— Агнар, даже если он докричится, кто ему поверит. Ты бы поверил, если бы у твоего берега встали чужие ладьи, в дома ворвались вооруженные люди, а через некоторое кто-нибудь из твоей родни, зажимая свежие порезы, начал очень искренне хайлать, что они де с миром пришли?

— Если они не поверят старику, даже, зная, что ему нечего терять, то тем более не поверят мальчишке, которому еще жить да жить. — Задумчиво произнес Агнар, глядя на затихшего подростка. — Тем более, что отпускать их к своим, нет никакого желания. Так хоть кто-то под рукой. Ловить беглецов по холмам нет времени, да и бесполезно. Знаю, как умеют прятаться финны, когда по настоящему припечет. Но, вызвать их на разговор как-то надо. Вот только как? — Конунг испытующе посмотрел на скальда.

Хьяль тяжело вздохнул и жестом подозвал к себе парня.

— На, держи. Скальд потянул с шеи толстый кожаный шнурок. На узкую ладошку подростка легла литая медная птица. — Покажешь это Курше. Скажешь, вернулся Найденыш.

Парень молча закивал, одновременно просительно глядя в сторону холмов. В серых глазах плескалась щенячья тоска.

— Беги уж давай.

Не заставляя просить себя дважды, подросток стрелой кинулся прочь.

Прошло совсем немного времени, когда с холмов потянулась вереница людей. Молчаливые мужчины в меховых куртках и штанах правили оленьими упряжками, до верху груженными кулями со скарбом — по всему видать, к бегству готовились заранее. Женщины вели за руки галдящих детей. По сторонам, заливаясь довольным лаем и путаясь под ногами, носились небольшие мохнатые псы со смешно стоящими торчком ушами.

Пожилой, но еще не старый мужчина, чье высушенное ветром лицом напоминало лежалое яблоко, подошел к Агнару и низко поклонился. Отдельно, едва ли не ниже вождь финнов поклонился Хьялю.

— Здравствуй, конуг. — Финн говорил на северном очень чисто, коверкая лишь некоторые слова. — Благословенна водная гладь, что принесла к нашим берегам столь дорогих гостей.

— Спасибо за добрые слова.

— К сожалению, мы не ждали вас, поэтому с угощением придется обождать.

Финны, как ни в чем не бывало, разбрелись по домам. Вскоре повсюду заполыхали огни очагов, потянулся соблазнительный аромат готовящейся снеди. Казалось, что в привычном течении жизни селения ничего не изменилось. Только молодые женщины иногда бросали быстрые, косые взгляды на прогуливающихся среди хижин северян. Да одинаковые во всех концах света дети пялились на странных пришельцев широко открытыми серыми глазами.

Агнар расположился в доме Курши. Вождь сам провел гостя внутрь и гостеприимно обвел обстановку рукой, показывая, что все это теперь принадлежит ему. Агнар не стал отказываться, только коротко кивнул в знак благодарности.

Вскоре в жилище как по сигналу потянулись старшие дружинные. Воины прекрасно понимали, что с таким риском выспоренный у судьбы нынешним утром удача — лишь временная передышка и нужно срочно решать, что делать дальше.

— Ну и? — Агнар цепко вгляделся в лица своих лучших людей. — Речь на ладьях слышали?

— Слышали, конунг. — За всех ответил Асмунд. — Кто подумать мог, что эти потомки горных козлов на такое осмелятся.

— Клятые тренды, никогда их не любил, а доверял им еще меньше. И дураку было ясно, что рано или поздно они попытаются вернуть себе эти края. — выступил с заявлением Торгейр. Хотя все понимали, что об этом еще не раз придется пожалеть, после истории с луком и ладьями гнать с совета будто бы случайно заглянувшего на огонек Забияку никто не решился.

Ульф фыркнул.

— Ну что же обе наши цели выполнены: мы на месте и узнали врага. — Конунг был как всегда сдержан в эмоциях. — Вот только радости это знание не принесло. Они скоро поймут, что их провели и начнут искать нас. Асмунд, сколько у нас времени?

— К полудню они задумаются, почему нас так долго не видать. К вечеру окончательно убедятся, что их обманули. И это в лучшем случае. Как бы то ни было, с завтрашнего утра они кинутся шарить по фьордам.

— То есть, они придут завтра.

— Завтра, вряд ли. Если они действительно хотят нас найти, придется в каждый залив заглянуть. А побережье здесь изрыто, аки лицо переболевшего оспой. Фьордов тут, как блох на гулящей кошке. На их месте я бы бросил это гиблое дело и отправился обратно. Вот только, что-то мне подсказывает, что вряд ли они отступятся.

— Это почему же? — нахмурился конунг.

— Упорные больно. Может, обозлились на Торгейра, что он их так. Я бы точно обозлился. Может, дела у них тут какие. Но без наших голов домой они явно не поплывут.

— В Хелль их дом, — кратко, но емко выразил отношение к непрошенным гостям Торгейр.

Значит, времени у нас побольше. Хорошо, и что же делать? — Конунг в задумчивости играл с ножом. Острое лезвие серебристой бабочкой мелькало в воздухе и рукоятью ныряло в подставленную ладонь.

Дружинники робко переглянулись и разом загомонили.

— Развернуться и, пока не опомнились, рвать обратно.

— Они могли уже опомниться, да и поздно, надо было сразу разворачиваться.

— Ладьи можно спрятать на берегу. По бревнам закатим их на берег и…

— Здесь нет путевого дерева для этого.

— Здесь нет путевого дерева ни для чего. Да и не в этом дело. Ну перетащить корабли как-нибудь, может быть, и перетащим. А дальше что? Как ты их прятать собрался? В землю зароешь и насыплешь курган? Так, может, сразу в них же ляжем и тризну справим, чтобы далеко не ходить?

— Но холмы…

— Что холмы. Ты их за холмы потащишь? А потом, через три четыре седьмицы обратно.

Конунг резко воткнул нож в бревно, на котором сидел.

— Вы не о том думаете. Я плыл сюда не за тем, чтобы отсидеться у друзей, а потом со всех ног нестись домой.

— Агнар, если ты хочешь напасть на них, то, пожалуй, лучше это было сделать еще там, в море. — Здраво рассудил Асмунд. — Смысл тащиться в такую даль, если мы все равно в итоге кинемся с двумя кораблями на четыре ладьи.

— А я и не предлагаю нападать на них в море. Тем более, двум против четырех. — Конунг обвел глазами лица собравшихся. — Но, если уж они будут искать нас, то почему бы не сделать так, чтобы вместо нас они нашли свою смерть.

— Что ты задумал, Агнар? — спросил за всех Асмунд.

— Да так мысли в голове всякие вертятся.

— Приятные мысли?

— Узкие фьорды, острые скалы. Не знаю… Пока на знаю.

— Агнар, для того, чтобы из дичи превратиться в охотников, надо хотя бы приблизительно знать, где они. Сейчас, что мы, что они, аки двое слепых, которые пытаются найти друг друга по запаху. Может, они будут нестись до самой страны великанов и сгинут там, высматривая вдали наши паруса. А может, умнее, чем хотелось бы, и уже входят во фьорд.

— Мы бы знали об этом. — В разговор вступил молчавший до этого Хьяль. — Финны пристально следят за входом в залив и предупредят нас в случае опасности.

— Одной бедой меньше, — проворчал Асмунд. — Жаль, что твои финны не могут уследить за всем побережьем.

— Вообще-то могут. — Присутствующие ошеломленно уставились на Хьяля. — Сейчас смутное время, все следят за морем и, наверняка, заметят идущие вдоль берега ладьи. В таком случае соседи предупредят Куршу, а тот нас.

— Ты вконец спятил, Безумный. Ладьи идут по воде. — Словно ребенку начал объяснять прописные истины Торгейр, — Как твои финны ладьи обгонят? На крыльях полетят что ли?

— Нет. Поедут на оленях. Точнее на оленьих упряжках. Хорошие олени едва ли не быстрее ладей. Кроме того, Асмунд прав, побережье здесь сплошь изрезанное — выступы, впадины, кое-где торчат скалы. Все это надо обогнуть, а финны знают прямой путем.

— Хм. Хьяль, — прервал скальда Ульф, — я охотно верю в скорость оленьих упряжек. Да вот в благодушие и расположение финнов верю как-то меньше. Зачем им помогать нам? Нет, я понимаю, что род Курши нам поможет. Он хорошо понимает, что лучше старые «друзья» — это слово Ульф выделил особо, — чем «друзья» новые. Да и с тобой у этого народа особые отношения. Но другие племена. Зачем им помогать Курше, а тем более нам? Насколько я знаю, у него с соседями далеко не все гладко. Помнится, он постоянно жаловался на ссоры из-за оленей, пастбищ, женщин да мало ли еще чего. А ты тут утверждаешь, что соседи с радостью предупредят его о чужих ладьях.

— Потому что это чужие ладьи, Ульф. Финны не любят перемен Они привыкли к нам, знают чего от нас ждать. Это, конечно, еще не дружба, но уже подобие ее. И вряд ли финны и рвутся проверять, что им принесут в дальнейшем новые «друзья», если они уже сейчас выгребают дома едва ли не под чистую. Кроме того, ты прав, они кое-чем мне обязаны. Что касается помощи других родов, я в ней ни сколько не сомневаюсь. Финны могут сколько угодно ссориться друг с другом из-за оленей, пастбищ и женщин. Но это их ссоры, и сейчас, когда им угрожает кто-то со стороны, эта вражда отойдет на задний план. Они хорошо понимают, что, если в такой момент продолжат резать друг друга из-за оленей, пастбищ и женщин, то могут остаться без первого, второго и третьего. Больше скажу. Народ, у которого мы гостим, называет себя саамами, и отношение с собственно финскими племенами у него издревле натянутое. Но они будут бороться с угрозой вместе, плечом к плечу, невзирая на многовековую вражду.

— Не знал, что финны такой мудрый народ. — Торгейр, подобно большинству северян, не собирался вникать в такие тонкости, как разница двух племен. — И почему же это тогда мы собираем с них дань, а не наоборот?

— А ты вообще мало что знаешь, Забияка. Вы никогда не задумывались, что они в любой момент могут уйти, раствориться в тундре, и ищи их там, собирай с них дань. Они и так отгоняют туда оленей каждое лето, возвращаясь сюда лишь на зиму. Могут запросто переселиться навсегда.

— Хяьль, даже в тундре земля давно поделена, — мягко заметил Ульф.

— Ты когда-нибудь был глубоко в тундре? Она бесконечна. Места там хватит для всех. На край можно договориться, упросить потесниться, им это проще, чем нам. За это придется заплатить? Так они не гордые. Они живут здесь и каждый год отдают пятую часть шкур нам потому, что на этой земле жили и умирали их предки. И пока право жить на этой земле стоит всего-навсего каких-то там шкур, они готовы платить эту цену. Но если придет большая беда, такая, что будет угрожать самому существованию рода, они соберут скарб, погрузятся на нарты и растворятся в бескрайней ледяной степи. Будут терпеливо ждать, когда нам надоест цепляться за бесплодное побережье, жрать мерзлое тюленье мясо, кутаться в толстые шубы и все равно мерзнуть. Им не трудно. Время для них течет по-другому. Как только появится возможность, они вернутся сюда и это вновь будет их земля. А если нет, если в наше упрямство пересилит здравый смысл, ну что ж, новая земля станет их новой родиной.

— Хорошо, если ты прав, и финнам есть куда пойти в случае беды. Потому как она уже пришла и стучится в двери ногами. Я хочу, чтобы Курша помог нам, в память о нашей дружбе и в память об их долге тебе. Если придется, я готов купить эту помощь.

— Конунг, они встретили и накормили нас. Не исчезли в холмах, не унеслись на оленьих упряжках, за которыми вовек не угнаться. Они уже сделали выбор, Агнар.

— Надеюсь, этот выбор предполагает, что я могу рассчитывать на их луки в случае такой надобности?

Хьяль колебался лишь мгновенье.

— Думаю, да.

— Ладно. Теперь, что в итоге. Мы хотя бы приблизительно представляем, где скитаются наши новые «друзья», — конунг криво усмехнулся, — и имеем в резерве несколько десятков отборных лучников, немногим уступающих нашему воплощению Уля. — Конунг кивнул в сторону Торгейра. Забияка лишь фыркнул, показывая, что он думает о финнах и их луках. — Уже неплохо с учетом того, что еще вчера большинство готовилось умереть и слезно прощалось с друзьями. Хьяль, Курша хорошо знает побережье?

— Он провел здесь всю жизнь.

— Надо с ним посоветоваться. — Агнар поднялся. — Хьяль, я бы также хотел, чтобы ты посоветовался еще и со своими старыми друзьями. Ты понял, о ком я. — Глаза Торгейра зажглись столь явным любопытством, что скальд усмехнулся. — Я объясню, о чем спрашивать. Остальные, отдыхайте. Курша обещал устроить вечером угощение в нашу честь.

— Из наших же припасов, — проворчал Асмунд. Конунг укоризненно посмотрел на старого викинга, и тот опустил глаза.

Агнар поднялся, показывая, что совет окончен, и северяне потянулись к выходу.

— Хм. Агнар, а если они придут сегодня? — напоследок будничным тоном спросил Ульф.

— Тогда готовьтесь откочевывать вместе с финнами. Заодно научитесь ухаживать за оленями, а главное доить их.

Конунг мягко прикрыл за ними дверь.

* * *

Торгейр еще долго не мог отойти от происшедшего разговора.

— И все-таки я никак не могу понять, как конунг может доверять этим оленьим выкормышам. Как вообще можно всерьез воспринимать племя, которое кастрирует детей, собак и оленей, отгрызая им яйца зубами, и свято верит, что медведь не убивает женщин, только мужчин. А если убивает, то из-за того, что перепутал: мол в зимней одежде их так трудно различить. Вот, если бы она глупая, догадалась задрать подол, медведь бы сразу понял, кто перед ним и извинился за беспокойство.

Хьяль, повторяя недавний тон самого Торгейра, начал, как ребенку, объяснять Забияке.

— Яица отгрызают только собакам и оленям. Это проявление уважения, а, кроме того, давно подмечено, что так раны заживают намного быстрее. Медведь же — предок и покровитель их рода.

— И что из того? Это не делает медведей зимой менее голодными и свирепыми. Да и я в жизни не поверю, что эти задохлики — потомки медведя. А этот обычай оставлять стариков умирать в тундре и масса других непонятных и глупых привычек…

Хьяль тяжело вздохнул.

— Торгейр, помнишь, мы гостили на севере. У Торфинна Мха в Усадьбе на холме.

— Ну помню…

— Помнишь священный высушенный лошадиный член, который, по словам хозяина увеличивает мужскую силу и наращивает естество? Тот самый, который ты, наслушавшись этих рассказов, тогда по обычаю поцеловал, держал на коленях, а потом еще клянчил кусочек, чтобы можно было носить с собой как талисман?

— Это же совершенно разные вещи.

— Думаешь. — Хьяль фыркнул. — Кстати, столь презираемые тобой финны к этому как раз отнесутся вполне нормально. Но вот грек или серкландец подняли бы тебя на смех. Верить в сушенный член коня. Ха. Обладающий чудодейственной силой. Дважды «ха».

— Безумный, видел, сколько у них там детей, в этой Усадьбе на холме.

— Торгейр, можно подумать тебя в этом вопросе интересуют дети. Да и в том, что там множество детей виноват не только и не сколько талисман. Усадьба на холме богатое и мирное место. Люди там не голодают и не режутся с соседями из-за черствого каравая. Отсюда и дети.

— Детей делают не деньги и хлеб. Детей делают мужчины. Настоящие мужчины.

— Хм, Торгейр. — Вмешался в перепалку Ульф. — Как вижу, сколь бы ты не взрослел, но волнует тебя только одно. Однажды ты умрешь на женщине, друг.

— И что же. Это будет достойный конец.

— Не думаю, что достойный, — без тени улыбки, совершенно серьезно произнес Ульф, — иначе, зачем тебе все эти амулеты, увеличивающие его размер.

Хьяль сдавленно усмехнулся.

— Тьфу на вас. — Торгейр круто развернулся и размашисто зашагал в противоположную сторону.

Хьяль хмыкнул. Обиженный Торгейр — это что-то новенькое. На его памяти редко кому удавалось переспорить Забияку. И в большинстве случае это был именно Ульф.

Побратим конунга задумчиво смотрел ему вслед.

— Знаешь, Хьяль, если Торгейру удастся разжиться медвежьей шкурой, не удивлюсь, если он останется здесь зимовать и подарит легендам о медведях и задирающих подол женщинах новую жизнь.

— Может, они даже обрадуются. Все-таки легенды окажутся правдой.

— Хм. Вот только куча черноволосых и черноглазых ребятишек по весне натолкнет их на грустные размышления. А потом Торгейру действительно придется учиться жить с медведями.

— Вряд ли. Они верят, что люди, подобные Забияке, черноокие, черноволосые и острые на язык родня духам подземного мира и сорится с ними не стоит. Так что финны воспримут это как должное. Тем более, они относятся к семейным отношениям иначе, чем мы.

— Да уж. Это ты еще мягко сказал «иначе». Никогда не понимал этого их обычая подкладывать жен под гостей. Хотя мне он и нравится.

— Ну вот, ты заговорил совсем как Торгейр. Никогда не понимал… Как они могут…

Ульф на мгновение задумался.

— А ведь правда. — В этих словах была такая смесь удивления и огорчения, что Хьяль, не выдержав, рассмеялся.

* * *

До вечера большая часть воинов завалилась спать. Последние два дня вымотали всех донельзя. Выспавшиеся шатались по деревне и пытались лезть к местным с помощью. Финны вежливо отказывались. Негоже гостю делать то, что в силах сделать сам хозяин. Тем более, что помощники из больше привычных к мечу, чем к кухонному ножу, северян оказались весьма посредственные.

Когда начало темнеть нарядно одетые финны и викинги потянулись на манящую ароматами съестного и огнем костров площадку посреди селения.

В финнской деревне не было домов подобно длинным домам северян, способных вместить по нескольку десятков человек, поэтому праздновали прямо на свежем воздухе. Ярко полыхали костры. На низких, вынесенных из домов столиках тесно стояли тарелки со снедью. В основном разнообразной рыбой: варенной, жаренной, вяленной, сушенной, соленной. Было здесь и мясо: оленина, а также птица и прочая дичь, добытая финнскими охотниками среди окрестных скал. Еда была приправлена разнообразными кореньями, произрастающими в тундре, до которых финны были большие знатоки. Похлебка из куропаток, считавшаяся среди северян большим лакомством, сгущена толченной сосновой корой. Кислая северная ягода в небольших туесках призвана хоть немного разнообразить мясной стол. На основе ягод замешаны и пенящиеся в кувшинах напитки. В том числе кисловато-сладкая брага, к которой с большим удовольствием прикладывались, пирующие.

По мере того, как солнце садилось, столы и кубки пустели, а люди становились все веселее и развязнее. Самые пьяные уже отплясывали на специально оставленном свободном пространстве между столами под мерный грохот барабанов, перебор натянутых на деревянную раму жил-струн и визгливый вой сопелок.

Не склонный к бурному веселью Агнар сидел во главе стола. Подливала в кубок и подкладывала лучшие куски в блюдо конунга беспрестанно щебечущая младшая дочь вождя. Девушка, недавно пережившая четырнадцатую зиму, была красива странной, диковатой прелестью. Пепельные, переливающиеся дымком волосы, глубокие карие глаза, мягкие черты лица, пухлые губы. Чуть выступающие вперед скулы и ровные острые зубки делали ее похожей на маленького хищного зверька. Дочь Курши так и льнула к конунгу. Внимание, а тем более ребенок от предводителя северян, сделали бы честь ее роду.

Слева от конунга тяжело облокотившись на стол сидел Ульф. Справа пустовало место отплясывающего среди молодежи Старого медведя.

Танцующей походкой к столу подошел Торгейр. В каждой руке Забияка сжимал по молодой смазливой финке.

— Где Хьяль?

Конунг вопрос попросту проигнорировал.

Вглядывающийся в стоящую перед ним почти пустую кружку с брагой Ульф флегматично пожал плечами.

— Ушел вскоре после начала праздника.

Торгейр демонстративно сплюнул.

— Каждый раз одно и то же. Когда все пьют и празднуют, Безумный тихо исчезает во мраке и мы не видим его, почитай, до самого отъезда. И где он, с кем, наш таинственный не говорит.

Ты знаешь, куда ходит наш уродливый друг, ну этот, который, напившись, обычно читает глупые стихи? — Торгейр потряс одну из финок за плечи. Девушка засмеялась, пряча голову у него на плече. — Не знаешь, или не хочешь говорить? Эх, видимо, опять потащился к своим ведьмам. Нет, чтобы выпить с товарищами. Одним словом — Безумный. Ну да ладно. Нам больше достанется. — Забияка неуклюже потащил со столика кувшин с брагой.

За соседним столом, не обращая внимания на танцующих и веселящихся людей, какой-то перепивший хирдман завел тоскливую песню о так и не дождавшейся жениха из похода на север невесте.

* * *

Хьяль шел, ориентируясь больше на внутреннее чувство направления, чем на память. Крики за спиной давно стихли. Кругом стелются низкие пологие холмы. Воет ветер, откуда-то издалека ему вторит протяжный волчий вой. Назойливо гудят кровососущие насекомые. С неба сквозь тонкую пелену туч блекло светят тусклые северные звезды.

В белесой тьме белых ночей этот холм почти не отличен от остальных, но скальд уверенно направился к нему. Ноги привычно несут его к сиротливо приткнувшейся с обратной стороны холма небольшой бревенчатой избушке. Домик так стар, что глубоко врос в землю и похож на уродливый старый гриб. Хьялю некстати вспомнилось поверье, что грибы это проросшие из нижнего мира уды мертвецов. На первый взгляд домик кажется необитаемым. Из-за дверей не доносится ни звука. Над крышей не вьется кольцами дым.

Хитро улыбнувшись, Хьяль тихонько отворил хлипкую дверь, осторожно перешагнув порог, вступил в темноту и на ощупь двинулся вперед. Благо в этом доме никогда ничего не менялось. Небольшой закуток пристроя. Дощатый пол. Разложенные на низких скамейках пушистые шкуры. Висящий на стенах хозяйственный инвентарь. Еще одна дверь, и снова никаких запоров. Хьяля окружили, обволокли густой пеленой, почти осязаемый, дурманящий аромат сушенных трав, тишина и темнота.

Он молча ждал. Как же они все-таки любят эту игру. Своеобразный ритуал, которым его здесь встречают каждый раз.

Внезапно в середине хижины ярко заполыхал очаг. За спиной раздался тихий смешок.

Их способность возникать из ниоткуда продолжала поражать его, несмотря на все годы знакомства.

— А ты учишься терпению, северный малыш.

— С возвращением, Найденыш.

* * *

Солнце еще не взошло, когда скальд тихонько проскользнул в дом Курши. Хьяль готов был на что угодно поспорить, что дверь даже не скрипнула, но его встретил внимательный взгляд синих глаз. Казалось, лежащий под грудой шкур Агнар давно ждет его появления. Приложив к губам палец, конунг осторожно убрал с плеча головку сладко посапывающей дочки вождя и кивнул головой в сторону выхода. Закрывая дверь, Хьяль успел заметить, как конунг убирает напряженную ладонь с рукояти лежащего рядом меча.

Агнар вышел из дома только в одних штанах. Хьяль внутренне поежился. Обжигающий утренний воздух проникал даже под плотную меховую куртку, а тут голая кожа торса, да еще бронзовая от не сошедшего до конца загара. Дикий контраст.

— Ну? — Агнар прислонился к косяку и выжидающе уставился на скальда.

— Есть тут одно такое место. Поблизости. Все почти, как ты хотел.

— Пойдем в дом.

Слушал конунг, уже одеваясь. Заспанная, растрепанная девчушка, завернувшись в шкуры, собирала для Хьяля нехитрый завтрак из оставшейся со вчерашней пирушки снеди.

Затянув шнуровку на воротнике, конунг высунулся за дверь и проорал на свою беду проходившему мимо хижины Хререку.

— Асмунда ко мне! Торгейру скажи, пусть будит людей, у него это хорошо получается!

— А я? — Оторвался от холодного мяса Хьяль.

— А ты… Ешь и отсыпайся. Заслужил. — Конунг исчез на улице. Почти тут же оттуда послышались отрывистые звуки команд.

Западня

Туманное утро. Морской змей бороздит прибрежные воды, высматривая в сумрачной дали хищные силуэты чужих кораблей.

Ожидание длилось два дня. Все это время черные ладьи частым гребнем шерстили густо изрезанные заливами берега, не обходя вниманием ни одного фьорда, ни одной заводи, выискивая малейшие следы присутствия людей Агнара. Асмунд был прав: то ли упертые донельзя оказались, то ли злой стрелок столь сильно им насолил. Лишь вчера вечером, когда уже почти стемнело, в селенье влетела упряжка взмыленных оленей, и молодой паренек, сын вождя соседнего рода, захлебываясь от спешки и ощущения собственной значимости, рассказал, что ближе к полудню к их деревне подошли чужие корабли. Не дожидаясь беды, финны бежали. С судов сошли вооруженные до зубов северяне, которые долго и обстоятельно обыскивали деревню, не пропустив ни одного дома, заглянув, по меткому выражению бойкого парня, даже в отхожие ямы.

Внимательно выслушав посланника, Агнар снял с запястья витой браслет, отливающий желтизной в свете заходящего солнца, и молча одел его на тонкую руку подростка. Финн ошарашено сглотнул воздух. За это сокровище можно было купить едва ли не половину стада его отца. Все так же молча Агнар хлопнул парня по плечу и направился к стоящим поодаль воинам.

Следующим утром в сером мареве предрассветных сумерек Морской змей серой тенью выскользнул из сонного фьорда.

На черные ладьи они наткнулись ближе к полудню.

— Вон они. — Как всегда первым добычу углядел глазастый Торгейр, специально для этого отправленный на нос.

— Точно наши знакомые? — Асмунд, как ни напрягал глаза, видел на самой границе серой глади вод только еле различимые темные точки.

— Точно, точно.

— Подойдем поближе. Может, у них такого глазастого Торгейра нет.

— Вот повезло то, — единым вздохом пронеслось над рядами скамей.

— Асмунд, они разворачиваются к нам.

— Мы их еще пока не видим. Гребите, турсовы отродья.

Воины налегли на тяжелые весла. Точки начали расти и вытягиваться.

— Асмунд, хорош, не все такие слепые как ты! — проорал с носа Забияка. В голосе явственно звучала тревога.

— Гребем, я сказал, — рявкнул Асмунд на засуетившихся гребцов. — Торгейр, я запомнил твои слова.

— Хэй ох! Хэй ох!

Хьяль выглянул из-за борта. Даже его далеко не столь острые, как у Забияки, глаза ясно различают стремительные силуэты четырех кораблей, плавно скользящих в их сторону.

— А вот теперь видим и пугаемся. — Асмунд резко переложил правило на бок. Вспенивая воду рядами весел, ладья устремилась к берегу. За ней, разрезая острыми носами морскую гладь, ястребами кинулись вражеские корабли.

— Клюнули! — довольно проорал Торгейр. Черные дракарры неслись за ними, отрезая одинокую, беззащитную ладью от спасительного моря, уверенно отжимая ее к берегу.

Асмунд, постоянно оглядываясь назад, то и дело менял ритм гребли. Воины, матерясь, ворочали тяжелыми веслами. Глаза заливал пот, мышцы едва не дервенели, но ожидание скорой расплаты грело душу, лучше любого франкского вина.

Вблизи усыпанного скалами берега ладья заметалась, будто не зная куда кинуться. Асмунд, как бешенный, ворочал правилом, беспрестанно орал и бранился на гребцов.

Расстояние между ними и преследователями сократилось. Оборачивающиеся в краткие моменты передышек воины могли разглядеть увенчивающие носы черных ладей птичьи лики.

В эти мгновенья, когда впереди из воды выступали острые гребни скал, а сзади росли однотонные паруса цвета ночи, людей охватило беспокойство, грозящее перерасти в панику. Воины костерили старого кормчего на чем свет стоит, но тот не обращая на крики внимания продолжал тянуть время.

Наконец, Асмунд «увидел» среди скал «спасительный» проем фьорда. Ладья стремительно нырнула в узкий проход.

Когда они в первый раз медленно и осторожно проходили этот путь, старик страшно суетился, постоянно вертел головой по сторонам, прикидывая расстояние до берега, запоминая, где какая расщелина в горах, вслушивался в подводные течения, едва не принюхивался. Волновался он и во второй и третий раз, и в четвертый и в пятый.

Сейчас Асмунд был совершенно спокоен. Узловатые руки уверенно и цепко, но одновременно бережно и нежно держали рукоять правила. Казалось, что старик смотрит даже не вперед, а куда-то вглубь себя. Он словно совершенно забыл о хищными касатками несущихся следом вражеских ладьях. Будто, он правит рыбацкой лодчонкой, возвращаясь с утреннего лова к знакомому с детства берегу, а не участвует в гонке, цена поражения в которой — смерть.

Тихий, слышный только стоящему рядом c маленьким гулким барабаном в руках Колю шепот. — Чуть сбавь.

Коль молча кивает.

— Бум. Бум.

— Хэй ох! Хэй ох! — Весла взрезают воду с чуть большими промежутками.

Асмунд ненамного, всего на каких-то полторы две ладони перекладывает руль вправо.

— Быстрее.

— Бум! Бум! Бум! Бум! — разносится над палубой ритмичный бой.

— Хей ох! Хей ох! — Гребцы налегают на весла. Ледяные брызги, перехлестывающиеся через высоко вздернутый нос, долетают едва ли не до кормы.

Видя, что добыча ускользает, ласточкой несясь к спасительному берегу, гребцы черных ладей удваивают усилия. Черные корабли коршунами устремляются вперед, растянувшись едва ли не по всей ширине узкого фьорда. Весла ровными рядами опускаются в воду.

Расстояние между преследуемыми и преследователями резко сокращается. Одна из ладей, обгоняя товарок, вырывается вперед. С ее бортов доносятся торжествующие крики, на носу натягивают тетивы на упругие дуги луков стрелки.

Вдруг ладья спотыкается. Замирает, будто уткнувшись покрытым затейливой резьбой носом в неожиданное препятствие. По всему фьорду, отражаясь от темных громадин скал, разносится громкий треск.

Живое, иногда излишне красочное воображение скальда мигом дорисовывает остальное.

Страшной силы удар, швыряющий людей на жесткие доски скамей, в пенную ледяную воду за бортом. Вырывающиеся из заскорузлых ладоней рукояти весел врезаются в хрусткие ребра. Хлещущие во все стороны, подобно бичам, струны лопнувших канатов сдирают кожу до самых костей. Обломившаяся у основания мачта с грохотом валится на палубу, довершая царящий там хаос. И торчащий из дощатого днища каменный клык, вокруг которого бурлящим гейзером хлещет вода.

Гордый, хищный, некогда опасный зверь умирает, получив смертельную рану.

За имевшееся у них время они почти на десяток раз проверили этот фьорд. С виду глубокий и обманчиво безопасный, в нескольких местах он таит торчащие со дна скальные выступы, скрытые лишь тонкой пленкой темной до черноты воды. Почти десять раз они заходили сюда. Сначала медленно и осторожно, запоминая расположение оскаленных зубьев. Затем, с каждым разом все быстрее, вырабатывая особый ритм гребли и отрабатывая маневр, готовясь пройти опасное место с ходу, ни на мгновенье не задержавшись, не вызвав ни малейшего подозрения у опрометчиво посчитавщих их легкой добычей преследователей.

Гребцы на ходу оборачиваются. Лица воинов светлеют, кое-где раздаются радостные выкрики.

Враз посуровевший и вновь ставший похожим на ворчливого старого медведя Асмунд, как ножом обрезает нарождающееся веселье.

— А ну замолкли все! Их еще в три раза больше чем нас! И дважды они на одну уловку не попадутся! Так что заткнулись и налегли на весла! Давай! Хэй ох! Хэй ох!

Краем сознания скальд заметил, что ритм заданный Асмундом значительно реже, чем тот, которого они придерживались до этого. Все ясно, им необходимо создать видимость, что они сами боятся напороться на скалы, и, кроме того, не слишком отдалиться от преследователей.

Однако, вопреки ожиданиям, черные корабли почти не замедлились. Одна из ладей искусным маневром остановилась поблизости от стремительно заполняющейся водой поврежденной товарки. Между ними шустро засновали шлюпки, забирая с оседающего под грузом воды судна людей и ценный скарб. Две другие ладьи, опьяненные погоней, продолжили полным ходом нестись за замедлившимися вестландцами. К ожиданию скорой добычи прибавилась жажда мести за новую неудачу. Жажда, которую может утолить только кровь обидчиков.

— Ничему их жизнь не учит. — В сердцах сплюнул Асмунд. — Ну да нашим легче. Сбавьте ход, турсовы отродья.

— Хэй ох! Хэй ох!

— А ну, сбавили ход, кому говорю!

Ладья мягко уткнулась в песок пляжа. Побросав весла, вооруженные одними мечами, с которыми они бы ни расстались ни за что на свете, воины гроздями посыпались на берег.

Последним на песок спрыгнул через слово матерящийся Асмунд.

Хьяль упал не очень удачно, едва не подвернув лодыжку. Благо Ульф вовремя подставил плечо.

— Давай! Время не ждет! Да и эти псы ждать не будут!

Скальд оглянулся. Двум черным ладьям оставалось до берега меньше перестрела. Слитное движение удирающей толпы потащило его вперед.

Возможность оглянуться еще раз появилась у него, лишь когда они чуть замедлились у широкого прохода среди возвышающихся с двух сторон массивных нагромождений камней. Черные корабли пристали к берегу, с их бортов лился многолюдный, ощетинившийся оружием людской поток. Топающий позади всех Асмунд ткнул кулаком замершего Хьяля меж лопаток, почти вталкивая его в проход.

Бег среди скал почти не запомнился скальду. Только хриплое дыхание топочущих рядом людей, страх повредить ногу о разбросанные тут и там обломки камней, да несущийся из-за спины ликующий вой преследователей. Все очень смазанное и блеклое.

А вот облегчение, которое он испытал, когда за очередным поворотом ущелья их встретил ощетинившийся копьями строй, почти наглухо перекрывший узкий проход, он помнил до конца жизни.

Хьяль подбежал к прорехе в рядах в нескольких шагах слева от штандарта, подхватил с земли деревянный диск, не особо разбираясь его ли щит. Натянул на голову услужливо протянутый кем-то из воинов шлем вместе с вложенной в него толстой поддевкой. Взвесил в руке толстое, крепкое боевое копье. Судя по ощущениям, точно не его. Видимо в спешке перепутали. Ну да ладно, не до того сейчас. Рядом суетились, занимая места в строю и проверяя оружие, остальные беглецы.

Шум погони звучал все ближе. Из-за камней доносились воинственные крики вперемешку с бранью, топот несколько десятков ног, лязг оружия и доспехов.

Криво ухмыльнувшись, скальд прижал край щита к щиту соседа и выставил вперед копье. Пришла пора отомстить за все: за Сигвальда, за Кьяртана Хорька, пережитые ими мгновенья страха, за сегодняшний сумасшедший бег по камням.

Вой преследователей достиг кульминации и … затих, сменился напряженной тишиной.

Вывалившиеся из-за камней тренды в недоумении застыли: раскрытые рты, вытаращенные глаза. Хьялю показалось, что они даже перестали дышать. Воинственные крики смолкли разом, как обрезанные.

В звенящей тишине короткий рев боевого рога подобен щелчку бича.

Над головой скальда раздался тихий вкрадчивый шелест, и люди перед ним начали валиться на землю.

Финский лук — пластина из березы и пластина из сосны, искусно пригнанные друг к другу и плотно оплетенные тонкой берестой. Два дерева с разными свойствами, подчиненными одной цели — накапливать силу. Тугие костяные накладки, а кое-где и сталь, еще более увеличивают и без того немалые возможности, делая оружие поистине смертоносным. Подобные луки натягивают рывком — одновременным усилием обоих рук, когда одна толкает, а другая тянет к себе. Прицеливание при таком натяжении практически интуитивное, но стреляют опытные охотники, с детства приученные бить в тундре верткую дичь. Удар стрелы, выпущенной из такого лука, чудовищен.

Воздух наполнился криками боли и яростными воплями воинов, понявших, что их провели как детей.

Шелест раздавался еще дважды, каждый раз новую порождая волну смертей.

Вой рога. Хриплый и протяжный.

Окованные сталью шеренги вестландцев пришли в движение.

Подбитые железом башмаки, высекая искры, бьют по камням. Гулко. Слитно. В едином ритме. Перед скалящейся копьями колонной мечется пестрая людская масса. Тренды еще не поняли, что уже мертвы. Они пытаются построиться, выставить стену щитов. Кто-то их неплохо понатаскал. Но небеса извергают еще один ливень стрел. Люди валятся, зажимая в руках вырастающие прямо из мышц и костей диковинные цветы с пухлыми венчиками птичьих перьев. В так и не обретших порядка рядах появляются обширные прорехи. Рыхлый строй смешивается окончательно, а потом воины Агнара конунга Молодого дракона сына Олава подходят на удар копья.

Слитное: «Ха!»

Бешеное: «Бей-круши!!»

Пространство Хьяля суживается до нескольких шагов. Все остальное не имеет значения. Ведь даже этих нескольких шагов слишком много, когда они заполнены пусть испуганными растерянными, но вооруженными, не желающими умирать людьми.

Перед скальдом ошарашенно застыл высокий, едва ли не на полголовы выше его самого, вооруженный секирой воин. Северная секира страшное оружие в умелых руках, но тренд слишком поражен случившимся, чтобы успеть пустить ее в ход.

Заученным движением снизу, от самого бедра Хьяль сует копье в белеющую прореху между стеганкой и железной личиной шлема. Высокий пытается защититься щитом, но в тот уже впилось, удерживая, выпростанное из-за плеча скальда чье-то копье. Удар Хьяля попадает точно в цель. Узкий граненный наконечник вонзается в незащищенное горло. Тренд валится, повисая на оружии, оттягивая его к земле. Скальд дергает копье назад. Наконечник с влажным чавканьем покидает разорванную плоть и упавший на землю воин, до этого не произнесший ни звука, начинает хрипеть.

Хьяль осторожно перешагивает через бьющееся в судорогах тело. Идущие следом не так деликатны. Под беспощадными, сминающими кости тяжелыми ботинками раненный отчаянно стонет, хрипит разорванным горлом. С каждым ударом стонет все тише и тише, пока, коротко вскрикнув, не замолкает окончательно, добитый каким-то предусмотрительным хирдманом. Но Хьяль не знает об этом. Скальду не до того. Его окровавленное копье выискивает новую жертву.

Вестландцы идут, толкая растерянную, не способную противостоять, людскую массу перед собой. Хьяль выбрасывает вперед оружие, целясь в лица, конечности, тела, вонзает наконечник в крепкие доски, мешая врагам орудовать щитами, давая возможность прицельно ударить воинам из задних рядов.

Враги еще не бегут. Пока не бегут. Они еще не осознали, что уже мертвы, и пятятся огрызаясь. Но оказать достойного сопротивления они уже не способны. Почти не способны.

Какой-то тренд, шлема нет, светлые волосы измазаны кровью, кидается между копий, подныривая под щиты. Он умирает через несколько мгновений, но успевает несколько раз полоснуть по незащищенным кольчугами ногам воинов. Обливающихся кровью раненных, не сбавляя хода, отправляют назад. Словно не заметив потерь, строй продолжает мерное, неумолимое движение вперед.

Шаг. Толчок копий. Шаг. Свист стрел. Шаг. Толчок копий. Шаг. Свист стрел. Совсем недавно полные сил, уверенности в победе и жажды мести за потерянную ладью тренды с каждым мгновением все больше напоминают неорганизованную, испуганную толпу. Для начала полноценной паники не хватает одного единственного беглеца.

Молодой тренд, подросток, едва ли переживший пятнадцатую зиму, не верящими глазами смотрит на вонзившуюся в плечо стрелу. Лицо скривилось от боли и удивления. Губы дрожат, с трудом сдерживая крик. С протяжным, обиженным всхлипом парень резко разворачивается и, расталкивая товарищей, бежит к выходу из ставшего ловушкой каменного мешка. За ним устремляется сначала один, потом другой, третий, четвертый. Через мгновенье начинается повальное бегство. Тренды несутся сломя голову, подставляя спины под острые копья хирдманов Вестланда.

Мечущиеся по бокам строя, впереди щитов, то тут, то там возникающие среди камней финны выпускают стрелу за стрелой в беззащитные спины трендов. Одни валятся на землю сразу. Другие застывают на мгновенье, отказываясь верить в происходящее, нащупывают меж лопаток торчащее древко, дергают его, внезапно ставшими непослушными руками и медленно оседают, застывая в самых причудливых позах.

Подобно стае волков, обложивших добычу, вестландцы идут следом по коридору из камней, накалывая на копья задержавшихся и отстающих. Юркие финны, наклоняясь на бегу, выдергивают из тел поверженных врагов драгоценные стрелы. Единичные очаги организованного сопротивления беспощадно уничтожаются.

Обратная дорога среди камней запомнилась Хьялю как одно бесконечное «Бей-руби!». Да еще необходимостью постоянно смотреть под ноги. К острым камням на этот раз прибавились разбросанные повсюду трупы.

Они вываливаются на песчаное полотно обширного пляжа. Конунг отмахивает рукой в латной перчатке.

Вой рога.

Слитным движением, ни на шаг не нарушая строя, вестландцы останавливаются. Позади них и по бокам пестрой толпой толкутся лучники-финны.

Впереди застыл подобный им строй. Ряды прижатых вплотную, сбитых внахлест щитов. Толстые стеганные куртки, железо кольчуг, изукрашенные личины шлемов. Еще не участвовавшие в драке и оттого уверенные в своих силах и несокрушимости бойцы, сжимая в руках холодную сталь, высокомерно оглядывают щедро заляпанных кровью, запыленных вестландцев. Немногочисленные пережившие бойню в скалах беглецы поспешно прячутся их спинами друзей.

Стая против стаи. Стена против стены. Глаза против глаз. Два дракона злобно пялятся друг на друга. Разверстые пасти скалятся бесчисленными жалами копий.

Повелительный окрик Агнара. Передний ряд хирдманов припадает на одно колено, сбивая щиты.

И вновь шелест стрел, хлесткие чавкающие звуки и крики боли.

Правда, в этот раз меньше. Много меньше. Одно дело осыпать стрелами разрозненную толпу, совсем другое — укрытый крепкими дубовыми щитами строй.

Издалека вражеский строй кажется абсолютно несокрушимым, а усилия финских стрелков напрасными. Но резкие болезненные вскрики свидетельствуют о том, что нет-нет, да то одна, то другая оперенная вестница смерти находит дорожку-лазейку среди драконьей чешуи щитов.

Ответная стрельба далеко не так эффективна, да и мало их, лучников, среди ощерившегося копьями строя трендов.

Весы замерли. Норны слепо вглядываются в зажатый в руках моток пряжи.

Агнар знает, чего ждет. Стрелы продолжают хлестать по беззащитному строю. И конца этому смертоносному потоку не предвидится. Надо иметь железную волю, чтобы выдержать, просто устоять под смертельным ливнем. Стоять, не двигаясь ни вперед, ни назад, дожидаясь, когда у врага кончаться терпение или стрелы. Не у всех есть такой запас прочности. Далеко не у всех.

Когда мерным слитным шагом вражеские ряды двинулись в наступление, конунг вестландцев позволил себе скупую улыбку. Глаза бывалого воина видели, что шаг этот не так чеканен, как их собственный, что копья трендов пусть и направлены вперед, но как-то вразнобой, а в стене щитов нет-нет да возникают прорехи. Врагам не хватает даже не выучки, а того чувства, что испытывают люди выросшие в одном фьорде, с детства привыкшие полагаться друг на друга. Находники уже не так уверены в себе, а тут еще продолжающие хлестать стрелы. Благо финнам теперь намного легче метиться. Дракон зашевелился, плотно пригнанная друг к другу чешуя заходила ходуном, открывая все новые и новые щели. Мерно шагающие ноги. Узкие прорези глазниц. Сжимающие оружие неокольчуженные кисти. А стрелы летят и летят, и под этим дождем строй вспухает болезненными нарывами.

Но, несмотря на остающиеся позади тела тренды, продолжают идти вперед. Стянувший с пропитанных потом волос шлем, Агнар улыбается тонкими бледными губами. Под густыми бровями светлыми звездами горят сапфиры глаз.

Когда до врага остается два десятка шагов, конунг оборачивается к знаменосцу. Штандарт с морским змеем качается из стороны в сторону.

Воздух наполняет шипение разъяренного дракона. Звук этот запросто перекрывает тихий и вкрадчивый шелест стрел.

Дротики — тонкое древко в два локтя и железное острие в полторы ладони длинной. Тяжелые жала впиваются в незащищенную плоть, рвут кольчуги, вонзаются в щиты, делая их неподъемными и неудобными для боя. Люди снопьями валятся наземь, идущие следом перешагивают через тела, чтобы, возможно, через несколько мгновений разделить судьбу павших.

И все же враги продолжают идти. Будто понимая, что сейчас их единственный шанс это переть вот так, шагать ни на миг не останавливаясь.

Двадцать шагов до столкновения.

Пятнадцать шагов — дротики продолжают падать с неба.

Десять шагов до удара. Новое колыхание знамени и еще один жалящий ливень.

Тренды не выдерживают. Строй, колыхаясь, как тряпка на ветру, замирает.

Не прекращая улыбаться, конунг тянет на голову стальной купол шлема.

— Бей-круши!

Подняться с колена — одно мгновенье. Копья второго ряда привычно ложатся на плечи. Шаг. Шаг. Еще шаг.

Сотня человек действует как единый организм. Сотня дыханий сплетается в едином вдохе. Напор сотни тел сливается в единый удар.

Чудовищный грохот глушит даже под стальной сферой шлема и толстым мягким подшлемником.

Хьяль закрывается, заслоняется щитом, отводя вверх жадно тянущееся к нему копье. Сам бьет в ответ, тыча острием во что-то податливое.

С треском ломаются древки. Захлебываются криком умирающие люди. И там впереди, и здесь совсем рядом, в паре шагов от него, и даже за спиной.

Что-то давит на щит. Давит жестко и требовательно, скальд напрягает все тело, чтобы выдержать этот напор. Сзади навалились товарищи, толкают, напирают, вынуждая, несмотря ни на что идти вперед. В какой-то момент, что-то там, перед ним не выдерживает — раздается явственный хруст, давление разом прекращается, и слитный импульс сотни тел бросает скальда вперед. Хьяля прижимает к вражеским щитам. Копье, будто обретя собственную волю, вырывается из рук. Воздуха, которого и так катастрофически не хватает, становится еще меньше. Скальд утыкается глазами в пялящиеся из под железной личины налитые кровью глаза врага. Время замирает — Хьяль успевает рассмотреть тянущееся по гребню шлема чудовище, совмещающее в себе черты дракона и птицы. Тренд что-то орет. Хьяль не слышит крика, видит только, как широко раскрывается рот противника, в котором змеей трепещет розовый язык. Скальд чувствует удар в бок, но боли нет. Тренд переводит удивленный взгляд на руку, сжимающую расщепленный в лохмотья обломок древка. Так вот что трещало. Этого промедления Хьялю хватает, чтобы вытащить из ножен короткий массивный тесак. Когда клинок бьет по вражескому шлему, разрезая змее-птицу пополам, Хьяль не слышит характерного звука удара, он не слышит вообще ничего. Скальд заносит оружие еще раз, бьет снова. Тесак скользит по шлему и падает на плечо, кольчуга не выдерживает, звеньями брызгает в стороны, открывая широкую кровавую полосу. Тренд кричит и обвисает, но Хьяль еще несколько раз рубит по линии разрыва, превращая беззащитную плоть в кровавую кашу.

Сзади продолжают давить, все плотнее притискивая к щитам. Из-за плеча ворочает копьем, раз за разом нанося удары в глубину вражеского строя, Убе. У скальда нет ни времени, ни какого-то особого желания видеть, достигают ли они цели. Хьяль слишком занят. С трудом сжимающий собственный щит немеющей рукой скальд раз за разом заносит тесак и со всего маху рубит извивающиеся перед ним тела, полосует незащищенные стальной чешуей руки, гулко долбит по стальным шлемам. Впереди оседают не способные упасть, сжатые щитами люди.

Напор задних рядов все возрастает. Хьяль уже не в состоянии разобрать, что это трещит и похрустывает: его щит или его кости, когда ряды перед ним поддаются. Вражеский строй ломается. Тренды, расталкивая друг друга бросаются к ладьям, швыряя на песок оружие, подставляя копьям беззащитные спины. Бойцы Агнара идут следом, в кровавом угаре рубя и коля все, что попадается под руку. Верещащие тренды умирают на песке, пронзенные стрелами повисают на бортах ладей.

И вот здесь хирд подвела выучка. Привыкшие драться плечом к плечу, натасканные держать строй, чтобы вокруг не происходило, и никогда не бросаться сломя голову в необдуманное преследование воины уперлись в небольшую отчаянно сопротивляющуюся группку трендов. Эти бойцы полностью закованы в доспехи и способны постоять за себя. Они не кинулись в бегство, но медленно отступают, сжавшись в плотный комок, огрызаясь выпадами копий. Они отходят в полном порядке, а за их спинами, отталкивая друг друга от сходен и цепляясь за скользкие борта, карабкаются на ладьи спасающие жизнь тренды.

На берегу идет жесточайшая рубка. Полтора десятка бойцов закрывают своим телами почти сотню поддавшихся панике соратников. Воинов Агнара будто охватило боевое безумие, они лезут и лезут на твердый, неподатливый строй, не слушая приказов конунга, не понимая, что этот неприступный орешек можно пока бросить, оставить на потом. И вот уже от берега, пьяно вихляя, темнея многочисленными выщербинами пустых уключин, отходит первая ладья. Вторая, обрастая редким гребешком весел, с влажным чавканьем выдергивает остов из песка, но остается у берега, на котором, подползая все ближе, в кровавой буре мечей ворочается зверь битвы. На третью ладью у потрепанных трендов просто не хватило людей.

Полтора десятка человек подарили жизнь остальным, но цена за это оказалась высока. Все чаще не выдерживают изрубленные щиты, рвутся под ударами измочаленные, изгвозданые копейными остриями кольчуги, лопаются расползаясь на телах пластинчатые брони, раскалываются под клювами секир купола шлемов. За железным клубком остается кровавый след из мертвых тел, а сам он с каждым мгновеньем становится все меньше и меньше.

До воды дошло лишь пятеро трендов. Они молча сражались, стоя по колено в воде, отмахиваясь от тянущихся к ним копий мечами, подставляя под градом сыплющиеся удары обломки щитов.

Хьяль потом долго гадал, как их не смяли, не опрокинули, не перемололи в муку стальные жернова хирда, и понимал, что ответ прост. Такие бойцы в этом мире редко встречаются, а когда им еще и нечего терять, когда они знают, что это последний бой, что нет смысла сегодня беречь силы и жизнь, то становятся воистину непобедимы.

Худощавый воин в изрубленном доспехе, не успевающий увернуться, подставил под падающую сверху секиру щит. Чудовищной силы удар развалил деревянный диск. но вместо того чтобы отшатнуться худощавый взмахнул рукой, с которой свисают ремни и обломки досок. Свистнула, разрезая воздух, до поры скрытая рукаве цепь. Гулко звякнула о сталь шлема сунувшегося вперед Хререка тяжелая гирька, и хирдман мешком повалился на землю. Тренд еще несколько раз взмахнул мечом и цепью с укрепленным на конце шипастым грузиком, отгоняя кинувшихся на него вестландцев, и, развернувшись, припустил к ладье. За ним бросились еще трое. Двое не добежали. Один осел с торчащим из под лопатки коротким метательным топориком. Второго поразила в основание шеи меткая финская стрела.

На залитом кровью берегу остался лишь широкоплечий кряжистый, дородный, почти толстый воин в темной вороненной кольчуге и блестящем в лучах солнца шлеме со скалящейся бородатой личиной. Тяжелая секира, которой он орудовал с необыкновенным мастерством, бабочкой порхала в руках, отгоняя слишком ретивых хирдманов.

Несколько десятков человек плясали перед покрытым кровью друзей и врагов одиночкой, не способные смять и завалить его. Словно волки перед выставившим рога лосем.

Бьёрн, сжимающий в руках еще более чудовищную на вид, чем оружие тренда, секиру, расталкивая хирдманов, с хриплым рычанием бросился вперед. Мгновенье они кружились вокруг друг друга, с глухим гулом разрезая воздух широкими стальными лопастями. Внезапно Бьёрн, обливаясь кровью, повалился на землю. Хьяль так и не успел разглядеть поразивший гиганта удар.

— А ну, посторонись!

Скальда жестко толкнули в спину. Из-за щитов скользнули вперед три воина похожих друг на друга как ветви одного дерева. Братья Скельдунги. Постоянно тренирующиеся работать вместе, прикрывая и помогая друг другу, они прославились на все западное побережье как непобедимые бойцы.

Братья атаковали разом, в абсолютном молчании кинувшись на тренда с трех сторон. Старший Торфинн в центре, Сигтрюгг и Токи по бокам. Хьяль залюбовался их движениями, пластичными как вода, быстрыми как молния. К сожалению, тренд оказался еще быстрее. Резкий тычок острием секиры в грудь пляшущему с мечом Большому Торфинну, пытающему отвлечь тренда на себя, оказался столь неожиданным, что тот смог спастись лишь повалившись назад, но тренд не совершил обычной ошибки, не бросился добивать поверженного противника. С необычайной для столь грузного тела скоростью тренд крутанулся, выбрасывая секиру далеко влево, держа длинное древка за самый конец. Хьяль поразился точности удара. Широкое лезвие перерубило сустав среднему из братьев, напрочь отсекая левую ногу ниже колена. И тут же, без малейшего промедления тренд выбросил сток в противоположную сторону, отталкивая метнувшегося к нему Малыша Токи ударом в щит. Еще одно движение — секира устремляется вверх и тут же ястребом падает на только начавшего подниматься Торфинна, острым клювом острия вонзаясь в плечо. Раздался громкий хруст, Торфинн дико, нечеловечески закричал.

Тренд, разворачиваясь к последнему противнику, дернул секиру на себя, но ушедшее глубоко в кость острие не поддалось.

Подскочивший сбоку Малыш Токи с пронзительным воем ударил тренда мечом наотмашь по голове. Ремешки шлема лопнули, стальная сфера свалилась, открывая широкое круглое лицо с крупными грубыми чертами, густую шапку темных до плеч прямых волос, завязанную в две хитрые косы бороду.

Время будто замерло. Зачарованные танцем смерти воины смотрели, как Токи вновь высоко заносит над головой меч, в то время как темноволосый со всей силы тянет оружие на себя.

Тренд успел. В последний момент он вскинул секиру, принимая чудовищной силы удар на толстый обух. Темноволосый резко дернул секиру, цепляя клинок, дергая его на себя, выводя полностью вложившегося в удар хирдмана из равновесия. Токи завалился на бок, тренд скользнул к нему, перехватывая топор под самое стальное навершие. Он ударил почти без замаха, но очень точно. Узкое лезвие вошло точно между бармицей шлема и воротником кольчужной рубахи. С удивительной для столь грузного тела стремительностью темноволосый бросился к отходящей от берега ладье, как на крыльях перемахнул борт и исчез за разноцветным поясом щитов.

Застывшие, уставившись на поединок хирдманы, внезапно осознав, что долгожданная добыча уходит, кинулись было вперед, но тут с ладьи по строю частым гребнем хлестнули стрелы.

Вестландцы отпрянули, укрываясь за щитами. Медленно и величаво черная ладья отошла от берега.

— Бьёрн! Бьёрн! Что с тобой? — Тряс за плечи и хлестал по щекам поверженного гиганта Торгейр.

Над раненым склонился Асмунд.

— Вскользь, по волосам прошло. Жить будет.

Из плотно сжатых губ вырвался короткий стон.

Бьёрн открыл осоловелые глаза и замотал головой. — Молодец, Грендель. — Торгейр хлопнул Бьёрна по затянутому в кольчугу плечу. — Ну ты, ты…

Торгейр с рычанием повернулся в сторону уходящих ладей. На корме замыкающей ладьи черноволосый рубака размахивал руками, что-то ожесточенно объясняя кормчему. Забияка резко вскочил, заходясь в ругани, вырвал у одного из финнов лук, широко расставив ноги, одним рывком согнул тугую дугу и пустил стрелу высоко в небо.

Черноволосый, покачнувшись подобно подрубленному дереву, плашмя рухнул на палубу. Тут же вокруг, закрывая павшего вождя, возникли воины со щитами, но Торгейр и не собирался повторять попытку. Грязно выругавшись, он отбросил лук в сторону.

Скальд удивлено посмотрел на него.

— Чего пялишься. Ну не умеют твои смуглые братья делать хорошие луки. Не умеют и все тут. Я ему в шею метил, а попал в грудь.

— Все равно насмерть. — Попытался успокоить беснующегося Забияку Ульф.

— Да плевать: насмерть — не насмерть! Я промахнулся! Понимаешь! Промахнулся!

Хьяль подумал, что каждый переживает последствия рубки по-своему. К примеру, Торгейр становится еще более дурным, чем обычно. Хотя, казалось бы, куда уж дурнее.

— Скорее всего, это уже не имеет никакого значения. — Конунг стоял, одной рукой опираясь на меч, и всматривался вдаль, приложив козырьком к глазам другую. — Это еще не все сюрпризы для них, припасенные на сегодня.

Черные корабли крадучись продвигались к устью фьорда. Передняя ладья как раз проходила под нависающим над водой карнизом, когда со скалы прямо на нее рухнул черный, круглый даже издалека кажущийся массивным предмет.

Раздавшийся за этим ломкий древесный хруст был хорошо слышан на берегу. Ладья замерла, будто пришибленная. А потом нос корабля рванулся к корме, тогда как середина стремительно ушла вниз под воду. С громких хлопком судно сложилась вдвое. То, что некогда было красивым, юрким маневренным кораблем, в мгновенье ока превратилось в жуткого ощетинившегося острыми сколами досок чудовищного ежа. Еще мгновенье и это порождение хаоса с отчаянным скрипом уходит на дно.

Несколько ударов сердца и о случившемся напоминают лишь плавающие на поверхности воды обломки, да светлые пятна — головы чудом переживших катастрофу людей.

Хьяль понял, для чего Агнар вчера столь пристально отбирал самых крепких воинов-финнов. Последняя часть западни сработала, приводя в движение заранее подготовленную ловушку.

— Ну, давай! Остановись! Тебе же надо спасти своих! Там так много выживших! Давай, гармово отродье! — прошипел сквозь зубы стоящий рядом Асмунд.

Но вторая ладья не задержалась ни на мгновение. Даже не отвернула. Пронеслась, разрезая веслами воду, прямо по россыпи торчащих из воды светлых пятен. Второй камень упал почти в десятке шагов за ее кормой.

— Их вожак умнее, чем хотелось бы, — бесстрастно констатировал конунг.

Асмунд досадливо крякнул и сплюнул. По рядам хирдманов прокатился разочарованный вздох.

Корабль замер, лишь став окончательно недосягаемым для камней и метаемых со скалы стрел. Вскоре, отчаявшись дождаться выживших, споро работая сохранившимися веслами, ладья полетела по волнам прочь.

Больше скрываться не имело смысла. Со скалы градом посыпались камни. Белесые пятна голов одно за другим исчезают в морской пучине. В отличие от отчаянного стона гибнущего корабля ни один крик умирающих в воде людей не долетел до берега, где наблюдали за кульминацией битвы воины Вестланда.

— Вот теперь все, — сказал Агнар, вытирая тряпкой, которая еще недавно была чьим-то роскошным плащом, окровавленный меч.

* * *

Скальд, понурившись, сидит, устало прислонившись к округлому валуну. Камень морозит кожу, едва ли не сильнее, чем холодный влажный песок под ягодицами, но встать не хватает сил. В голове глухо шумит, видимо, сказался удар, хоть и изрядно смягченный стальной сферой и плотным войлочным подшлемником. Перед глазами все плывет, мышцы рук и ног, кажутся чужими, отказываются слушаться и напоминают ощущением тонкие пуки ломкой соломы.

Финны ушли совсем недавно. Они ни за какие блага не согласились бы ночевать среди трупов. Кто знает, а не встанет ли ночью равк — мертвец, одержимый злым духом и не отправится искать крови живых. Такое бывает даже с лучшими из рода. Даже с маленькими детьми. Чего уж говорить об убитом враге, который здесь в своем праве. Именно поэтому во время кочевий мертвых оставляют в тундре, а если род плотно сидит на земле, уносят подальше от стойбища и прижимают тело чем-нибудь тяжелым.

Северяне тоже не любят ночевать рядом с трупами, но в целом относятся к этому гораздо спокойней. Слишком часто ночь заставала их на усыпанных мертвыми телами полях. Драугры драуграми, но люди слишком вымотаны, чтобы сейчас садиться на весла.

— Хьяль, тебя хочет видеть конунг. — Рядом остановился понурый вымотанный Асмунд.

Скальд устало поднял голову.

— На хрена?

— Они там с пленными возятся. Хотят, чтобы глянул. Все-таки пошлялся ты в свое время знатно. Может, подскажешь что.

По дороге Старый медведь жаловался на жизнь.

— Пленных всего трое. Остальных либо затоптали в скалах, либо дорезали на всякий случай. Сам понимаешь, приказ приказом, а ножом под кольчугу, по яйцам никому получить не хочется. Да еще твои друзья финны постарались, они не просто дорезали выживших аки свиней, так еще и скальпы поснимали. В жизни бы не подумал, что эти малыши такие кровожадные.

— Они верят, что, лишь срезав радужную кожу с головы, можно убить врага окончательно.

— Ну, вот они ее и посрезали. В итоге эти-то трое выжили чудом. Да и то плохие. Все ранены, ни одного по-настоящему стоящего, способного объяснить — какого все это затевалось. Так погнанная на убой молодь. Так что с пленными у нас никак, а вопросов, аки звезд на небе. Тот же черноволосый? Что за птица? На тренда похож, как я на серкландца.

— Где-то я его уже видел, — задумчиво произнес скальд. — Еще бы вспомнить где.

— Не знаю, где ты мог его видеть, Хьяль. Но лучше бы тебе вспомнить. Сомневаюсь, что мы от этих болезных чего-нибудь стоящего добьемся.

* * *

Конунг и несколько старших воинов удобно устроились среди укрывающих от пронизывающего ветра валунов у полыхающего мягким жаром костра. Испуганные пленные жались к камням, но пощады или милости не просил ни один. Понимали, что после событий последних дней надеяться на что-то подобное бессмысленно.

Торгейр, тихонько мурлыча под нос, накаливал нож. Молчаливый конунг, скрестив руки на груди, стоял чуть в стороне.

— Хьяль, судя по всему, наши друзья действительно тренды. Сейчас попытаемся узнать, кому из вождей они служат.

— Агнар, кажется я видел одного из них раньше.

— Этого? — Забияка даже отвлекся от игр с раскаленным железом, чтобы, грубо схватив за волосы, повернуть к скальду перекошенное лицо одного из пленных.

— Нет, того черноволосого. Ну, которого подстрелил Гейр.

Агнар внимательно посмотрел на Хьяля.

— Интересно, где же?

— Не могу вспомнить.

¬— Жаль. — Конунг задумчиво поджал губы. — А об этих, что скажешь?

Скальд пожал плечами.

— Ничего особенно. По одежде и говору действительно тренды откуда-нибудь из срединных земель. Дай Гейру немного времени, и он скажет о них гораздо больше. — Хьяль криво усмехнулся.

— Здесь ты совершенно прав. — Торгейр плюнул на лезвие. Раздалось яростное шипение.

— Хьяль, можешь идти, — мягко сказал конунг. — Знаю, ты этого не любишь.

Скальд резко развернулся прочь от костра. Из-за спины донеслось презрительное: «Безумный у нас вообще слишком мягок для северянина. Конунг, может, по возвращении дадим ему передник и пошлем доить коров».

— Торгейр, заткнись и приступай к делу.

— Хорошо, это я всегда с радостью.

— А-А-А-А-А!

Скальд брел по равнинной пустоши, стараясь не обращать внимания на раздающиеся позади дикие нечеловеческие вопли.

Наконец он отошел достаточно далеко, чтобы, хотя бы закрыв ладонями уши, не слышать, как Торгейр «разговаривает» с пленным.

Хьяль со стоном опустился на землю. Дико хотелось выпить. Напиться так, чтобы с утра от малейшего движения раскалывалась голова, и все мысли о смысле сущего казались ничтожной малостью по сравнению с глотком холодной воды, способной успокоить горящее горло.

Хьяля с головой накрыло ощущение ненужности, преходящего всего, зыбкости самого окружающего мира. Подобное чувство приходило к нему все чаще с возрастом. Я стал слишком мягок для этих земель, — в очередной раз подумал Хьяль. Здесь даже поэты поют о войне и убийствах, получая за это часть добытого в бою добра, и нет большей чести для стихотворца, чем принять из рук вождя богато изукрашенный меч. Тогда как за строки о женской красоте здесь можно получить ножом под ребра, ведь их считают сродни порче. Жизнь имеет четкую меру в золоте или мехах, которые платят за убитого, если не хотят чтобы за тобой пришли его родичи. И все это продолжается не просто год из года, но век из века.

А где по-другому, — грустно ответил сам себе скальд. Ты обошел столько земель и где ты видел что-то иное. На востоке в землях арабов? На юге у франков? В людном и полном роскоши Миклгарде? Даже на родине христианского бога, учившего людей прощать. Везде льется кровь. Нигде нет мира.

Хьяль лежал, глядя в небо. Перед глазами мелькали события прошедшего дня. Падающие на обильно политую кровью землю тела. Ножи мелькающие в руках смуглых маленьких финнов. Белые пятна голов под килем несущейся на полном ходу ладьи.

Скальд резко открыл глаза от хруста гальки под чьими-то ногами. Кажется, он задремал. Вымотавшись до предела, сам того не заметив, провалился в кошмар.

Рядом тяжело плюхнулся на землю Ульф.

— На, выпей. — Хьяль приподнялся и жадно присосался к протянутому меху. — На этой ладье вообще много всего. Вот и пиво нашлось.

Скальд, не выпуская из рук благословенный сосуд, благодарно кивнул.

Чуть в стороне раздавались громкие стоны — несколько сведующих в лекарстве воинов возилось с пострадавшими в дневной битве. Тут же готовили к огненному погребению мертвых.

— Скольких мы потеряли сегодня?

— Хм. Почти десяток. Раненых еще больше. Некоторые не доживут до утра. — Ульф горько усмехнулся. — И ведь могло быть гораздо хуже, если бы они не растерялись или мы сплоховали где-нибудь.

— Я посвящу погибшим песню.

— И что им от этого, Хьяль? Поле боя пахнет кровью выплеснувшейся из вен, благоухает вывалившимися из распоротых брюшин кишками и всем чем эти кишки наполнены. В общем, запах не из приятных, а вы, скальды, воспеваете эти поля, будто они источают дивный аромат.

Некоторое время они молча потягивали пиво.

— Что удалось узнать от пленных?

— Все, как ты и предполагал. Это люди Хакона владыки Трондхейма. Есть такой фюльк в Трендалеге. Его род возвысился меньше десяти лет назад, но сейчас он далеко не последний человек в тех краях. Этим летом Хакон убедил часть вождей, что Финнмарк их исконный край, а мы здесь гости.

— А черноволосый? — Воспоминание о тучном командире трендов ворочалось на самой границе памяти, упорно отказываясь возвращаться в обжитую область.

— Хм. Этот пришел совсем недавно. И вообще, по всему выходит не тренд. Их здесь таких в последнее время много объявилось, молчаливых людей из ниоткуда. Владыка Трондхейма возвысил пришлых, приказав слушаться даже старым командирам судов. Люди поворчали, но, видимо, этот Хакон умеет настоять на своем.

— Не тренд говоришь? — Части головоломки наконец-то встали на места. Перед глазами Хьяля предстала еще одна картина. Гораздо менее яркая, чем те что, преследовали его во сне, но в некотором роде даже более пугающая.

Хьяль вскочил и, не обращая внимания на окрик, удивленного Ульфа со всех ног бросился к конунгу.

Он нашел его там же, где оставил. Задумчивый Агнар сидел на корточках около затухающего костра.

— Я вспомнил, где видел черноволосого. — Хьяль старался не смотреть в сторону лежащих у огня изогнувшихся в причудливых позах окровавленных тел.

— Безумный, я смотрю ты совсем плох, раз мерещится всякая чушь. — Чистящий нож Торгейр выразительно посмотрел на скальда.

Хьяль не обратил на Забияку внимания.

— Несколько лет назад в Ослофьорде! Я видел черноволосого вместе с Косматым! Это один из людей Харальда! Людей для особых поручений!

— Безумный, тебя сегодня по шлему не били? Хотя, чего это я спрашиваю. Ясно, что били. — Голос Забияки был обманчиво мягким, так обычно говорят с детьми и умалишенными.

— Торгейр, умолкни. — Конунг устало поднялся. — Пройдемся.

Некоторое время они шли молча. Костер почти растаял вдали. Темные громады камней освещались лишь холодных светом редких звезд.

— Так, когда и где ты его видел? — задумчиво спросил Агнар.

— Говорю же в Ослофьорде. В тот день меня с другими приезжими, гостями, купцами и скальдами, принимали при дворе. Черноволосый был там, среди людей Харальда Косматого. Доверенных людей. Один из гостей — ярл из недавно перешедших под руку Ослофьорда земель — назвал его конунговым псом. Назвал тихонько, вполголоса, но я стоял рядом и слышал.

— Ясно. — Конунг резко развернулся.

Назад они шли молча. Неподалеку от костра конунг остановился.

— Пока забудь об этом. Он мог поссориться с Харальдом или с кем-нибудь из эстландской знати. Податься сюда в поисках добычи. Просто отправиться искать приключения, наконец. В любом случае, Хьяль, пока ничего не говори людям.

— А если спросят? Торгейр уже, скорее всего, растрепал всем, что безумному скальду опять что-то привиделось. — Скальд передразнил насмешливый тон потомка серкландки.

— Если спросят: ты ошибся, обознался и вообще тебе привиделось, — жестко отрезал вождь.

— Хорошо, Агнар.

— Вот и славно. — Не оглядываясь конунг, направился к костру. Грустно усмехнувшись, Хьяль пошел искать Ульфа. Возможно, у того еще осталось достаточно пива, чтобы забыть обо всем. Хотя бы до завтрашнего утра.

* * *

На следующее утро ладьи покинули сей гостеприимный берег.

Трупы погибших братьев удостоились почетного огненного погребения. Благо под рукой оказалась целая ладья, которую все равно было не забрать с собой. Как бы не кряхтел прижимистый Асмунд, но конунг не забыл, как недостаток людей на веслах чуть не привел их к гибели, в той безумной гонке, что устроили им ныне мертвые враги.

Павших вместе со скарбом и оружием сложили на корабль и, спустив его на воду, подожгли. Воздух наполнился клубами жирного черного дыма и веселым треском пылающего дерева. Огонь стал последним пристанищем погибших товарищей, чьи души наверняка уже пьют хмельной мед в чертогах погибших в бою героев.

Молчаливые воины взошли на драккары. Вода вспенилась под ударами весел. Ладьи медленно и величаво отчалили от берега, разрезая килями воду залива, на дне которого лежали, погружаясь в ил, обломки двух ладей и несколько десятков захлебнувшихся в ледяной воде мертвецов.

Когда корабли проходили под скалами, темными громадами нависающими над узкой горловиной каменного мешка, воины против воли нет-нет да бросали настороженные взгляды вверх. Слишком резко врезалась в память сцена гибели одной из вражеских ладей. Люди вздохнули спокойно, лишь когда перед ними раскинулся вольный морской простор.

Когда они проходили мимо Щедрого края Хьяль долго смотрел, как еле видная движется по берегу цепочка груженных скарбом саней. Черные точки вокруг — мужчины, старики, женщины, дети. Оленьи стада отогнали вперед еще вчерашним утром, когда воины собирались на битву. Финны оставляли веками обживаемое место, уходили вглубь тундры, спасаясь от самих северян, а также разбоя и войн, что те неизменно несут вместе с собой.

Но берег быстро растаял вдали. Агнар немилосердно подгонял гребцов. Конунг стремился успеть на родину до начала большого тинга.

Большой тинг

Место для большого тинга когда-то объявили боги, и кто посмел бы сомневаться в их мудрости, ибо собирались племена запада почти в самой середине тянущихся с юга на север скалистых берегов.

Агнар во главе небольшого отряда хирдманов скакал по узкой тропинке, петляющей меж приземистыми зелеными холмами, густо покрытыми черными пятнами каменных выступов. Они провели в дороге почти седмицу. На корабле было бы быстрее, но конунг не пожелал отрывать от работы столько сильных здоровых мужчин, когда дома за время их отсутствия накопилось столько неотложных дел. Наплевав на престиж и уважение других вождей, он взял с собой лишь несколько человек.

Рядом степенно восседал на смирном мохнатом коньке Асмунд. В паре шагов от Старого медведя, на ходу отшучиваясь от зубоскалящего Торгейра, мерно трусили оба его сына. За их спинами на ходу вели неспешную беседу Ульф и Бьёрн. Позади, глядя невидящими глазами вдаль, ехал на чалой кобыле в последнее время необычайно задумчивый скальд. Вместе с конунгом всего семеро. И даже теперь Агнар долго вздыхал, что им сейчас ой как не до всяких там тингов, слишком уж они припозднились в этом году с возвращением, слишком мало времени осталось, чтобы приготовиться к зиме. Не решайся на этом собрании столь важные вопросы, конунг бы вообще предпочел никуда не ездить. Замыкали кавалькаду несколько заводных лошадей, на спинах которых покоился нехитрый скарб дружинных.

Немаловажной в списке причин, из-за которых конунг не слишком рвался на тинг была погода. Осень уже полноценно вступила в свои права. По утрам подмораживало, и на пожухлой траве густой пеленой лежал иней. В такую пору не очень-то и хочется оставлять теплое жилище и тащиться куда бы то ни было.

Наконец ущелье закончилось, и перед путниками открылось желтеющее пожухлой травой поле. В нескольких сотнях шагов дальше поле резко обрывалась, оттуда доносилось мерное дыхание моря.

Агнар молча направил коня к берегу, хирдманы последовали за ним. На границе стихий в принципе привычные к всяческим диковинам дружинные потрясенно замерли. Кто-то даже охнул от раскрывшейся перед ними картины. Далеко, чудовищно далеко внизу, в извилистой пасти скалистого фьорда застыл целый лес парусов. Паруса даже в скудном свете осеннего солнца переливались всеми цветами радуги. Паруса огненно красные. Паруса небесно синие. Паруса зеленные, как трава, и бирюзовые, как морские волны. Паруса полосатые и паруса черные, как ночь, с вышитыми на них сказочными чудовищами и солнечными кругами. Стремясь перещеголять один другого, вожди надели на морских скакунов самые яркие и праздничные попоны. С бортов смотрят на мир ровные ряды ярко окрашенных щитов. На мачтах реют флаги десятков прибрежных родов и племен.

— Сколько же здесь людей, — зачарованно протянул простодушный Коль.

— Все побережье, мой мальчик. Все побережье. — Как обычно одним из первых в себя пришел Торгейр. — Кстати, рот закрой, а то ворон залетит.

Между кораблями и берегом нескончаемым потоком сновали шлюпки, перевозя роскошно одетую знать в блескучих украшениях, суровых воинов, демонстративно не снимавших начищенных кольчуг, любопытную молодежь — младших сыновей вождей, еще не научившихся сдерживаться и глядящих на творящееся столпотворение широко распахнутыми глазами. А еще на лодках грудами лежали бочонки с пивом, копченные окорока, пышные хлеба, связки сладкого лука и прочая снедь. На берегу все это сгружается и жители с близлежащих хуторов и деревень, видящие в этом прекрасную возможность подзаработать, грузят скарб в телеги и по узким вьющимся тропам везут наверх. Рядом с телегами идут, а кто побогаче скачут на лошадях вооруженные люди.

Хирдманы пялятся на это великолепие во все глаза, но конунг не дает задержаться надолго.

— Хорош глазеть, дел невпроворот. Асмунд, подгони их.

— Вперед, турсовы дети!

Дальше их путь лежит мимо поля тинга. Земля здесь уходит вниз, будто вдавленная ударом гигантского молота. На самом дне вверх поднимается небольшой холм. Даже отсюда видна узкая полоса ступенек ведущая на вершину, увенчанную громадной, черной, как ночь, каменной плитой. Плита зовется «престолом», с нее говорят годи и люди, чье мнение что-то значит для решения назревшего вопроса. По сторонам от холма на ступенчатых возвышенностях может разместиться не одна тысяча человек. Агнар бывал однажды на большом тинге. Он тогда стоял рядом с отцом, в самом низу, у подножия холма годи. Вокруг шумел людской океан и сколь он ни оборачивался вокруг никак не мог разглядеть, где кончается это море человеческих голов.

С поля тинга широкая тропа ведет к скалистому берегу, где темным пятном выделяется частокол Святилища. По легенде первую жертву здесь принес сам Всеотец, когда вместе с братьями богами ступил на землю, высадившись из гигантской ладьи. Одни говорят, что та ладья была так велика, что не было возможности ввести ее во фьорд, где сейчас качаются на воде десятки кораблей. Другие рассказывают, что ей и не надо входить во фьорд, ведь борта ее как раз достигали скалистого берега. А некоторые сказители и жрецы повествуют, что именно здесь боги выстругали из дерева первых людей, и отсюда началось расселение людей сначала по северу, а потом и по всему миру. О том, правда последнее утверждение или нет, спорят даже сами жрецы, но, как бы то ни было, для Вестланда это место давно является центром истории. Местом, где раз в несколько лет проводится большой тинг, который еще иногда называют конунг тингом, главным тингом или тингом капитанов.

Громада стен Святилища потрясает даже отсюда. Несколько человеческих ростов в высоту они нависают над простершейся внизу бездной. Над частоколом темнеют высокие башни. В бревенчатом теле стен единственное слабое место — одна прореха. Да и то, как сказать, прореха ли — широкие и массивные ворота возьмет не всякий таран.

В Святилище запрещено входить простым смертным. Даже вождям, что наиболее близки к богам, за эти стены вход заказан. С ними говорят на ровной вытоптанной площадке перед воротами. Только люди, решившие отдать жизнь службе богам, могут испросить разрешения войти в ворота, проведя три дня и три ночи без еды и воды перед порогом Святилища. Если их верность будет принята и на восходе четвертого дня створки отомкнутся, обратного пути не будет. В тот же день они принесут клятвы и отныне смыслом их жизни станет служба богам. Еду и подарки сюда везут со всего побережья. Каждый вождь встанет на защиту святыни, если настанет такая нужда. Пока же подмога спешит на выручку, святилище способно оборонить себя само. Стены его высоки и крепки, а большинство здешних жрецов больше привычны к мечу, чем плугу. Так повелось, что уже не одно столетие сюда уходят в надежде обрести вожделенный покой уставшие от ратных трудов воины.

В нескольких сотнях шагов от края воронки раскинулся лагерь приехавших на тинг. Узкая тропинка, что ведет к удобной обширной поляне вблизи от богатой деревом для костров раскидистой рощи, за прошедшие несколько дней превратилась в широкую дорогу. Лагерь жужжит подобно растревоженному улью. По раздолбанной колее туда-сюда снуют десятки телег и всадников. Коль самый молодой и неопытный из отряда уже совершено не закрывает рот от удивления. Он никогда не видел столько людей в одном месте. Остальные ведут себя более сдержанно, хотя на деле ошарашены немногим меньше. Да и есть от чего. Любой большой тинг — событие, разговоры о котором не смолкают очень долго.

Местные тинги проводились в одних местах раз в год, в других — раз в два, а там, где людей уж совсем мало и живут они разобщено — раз в три года. На местных тингах решали накопившиеся вопросы, делили свободную землю пока она была, судили тяжбы и назначали виры, а попутно заключали торговые сделки и браки, подолгу празднуя что одно, что другое.

Большой тинг проводился редко, едва ли чаще, чем раз в десятилетие. Для того чтобы собрать в одном месте вождей десятков разбросанных по всему побережью, зачастую враждующих друг с другом родов требуется очень веская причина. Большой тинг созывался не для того, чтобы узнать кто у кого угнал скот или выкрал женщину и не заплатил за нее положенный обычаем выкуп. Большой тинг собирается, если намечалось столь серьезное военное предприятие, что требовалось объединить силы морских вождей, или если произошло нечто, столь выдающееся из общей канвы событий и важное, что для решения по его поводу требуется совет всего побережья. Вот примерно как сейчас.

Однако, несмотря на то, что происходили подобные собрания чрезвычайно редко, обычаи и место проведения большого тинга были известны любому мало-мальски стоящему вождю. Ехать на большой тинг никто никого не неволил, но мало кто из уважающих себя сильных людей пропускал подобное событие. Редко когда в одном месте собиралась вся прибрежная знать и существовала хорошая возможность посмотреть других и показать себя, встретить старых друзей и выпить с ними, посмотреть в глаза старых врагов, горя от праведного гнева, что нельзя с ними ничего поделать, и одновременно в глубине души радуясь, что они ничего не могут поделать с тобой. Обменяться новостями, заключить сделки, попить пива, похайлать песни. Да мало ли еще чего интересного могут придумать несколько сотен молодых и энергичных мужчин. В общем, народу здесь хватало.

Местные тинги проводились так часто, что многие знатные конунги и богатые бонды держали там в постоянной готовности землянки, призванные на время тинга обеспечить сравнительными удобствами их самих, домочадцев и воинов. Большие тинги проходили слишком редко чтобы имело смысл озабочиваться там содержанием жилья. Поэтому приезжие ночевали, кто победнее — в спальных мешках на земле, кто побогаче — палатках и походных шатрах. На время тинга на лугу вырастал настоящий городок из богато изукрашенных роскошных шатров, увенчанных штандартами знатных конунгов побережья, и прокопченных палаток хевдингов — морских королей, что большую часть жизни проводят на палубе корабля.

Конунг, указав на самый край лагеря, отдал Асмунду несколько коротких распоряжений. Перед стариком стояла нелегкая задача найти для людей нормальное место для ночлега. Они прибыли сравнительно поздно, конечно, почти все удобные места были уже заняты. Большой тинг слишком редкое событие, чтобы пропустить хоть мгновенье. Так что придется им устраиваться на окраине. Хотя может так оно и лучше меньше соблазнов для людей, да и шуму, а то гвалт кругом. Сам же конунг направил коня в самый центр людского скопления. Именно там стоило искать человека, ради встречи с которым они проделали весь этот путь.

Кругом кипело человеческое море. Некоторые вожди жили здесь уже по несколько дней. Их дружинники, на радостях от встречи со старыми друзьями или просто обалдев от количества народа, успели не один раз напиться, выйти из этого состояния и, осознав всю глубину охватывающей мир боли, скорби и тоски, уйти в него вновь. Несмотря на раннее утро из многих палаток доносились застольные песни, а по импровизированным улицам, обнявшись, шлялись, а кое-где и спали прямо на мерзлой земле упившиеся хирдманы не одного десятка прибрежных родов. Кое-где мелькали знакомые лица, но по большей части, находившиеся в столь скотском состоянии, что вряд ли бы узнали даже близкую родню, не то что просто знакомых.

Агнар остановил коня у богато изукрашенного шатра, искусно расшитого извивающимися змеями с широко распахнутыми полными острых зубов пастями.

У костра зябко кутались в меха дрожащие хирдманы. Судя по помятым лицам причиной их дрожи был не сколько утренний холод сколько выпитое вчера. При виде Агнара воины довольно оскаблились. Конунг поспешил приложить палец к губам, давая дружинным знак молчать. Ответом были хитрые ухмылки. На цыпочках подкравшись к шатру, конунг тихонько раздвинул полог и ужом скользнул внутрь.

Человек, которого он хотел видеть, как раз принимал ванну. Отфыркиваясь, как угодивший в горную речку медведь, мужчина средних лет то и дело окунался головой в установленную на приземистом широком столике массивную бадью. Вода извилистыми ручьями стекала по соломенным волосам и мускулистому, густо изрезанному шрамами торсу. Человек стоял спиной к входу. Тихонько улыбнувшись, конунг начал неслышно красться к нему. Когда Агнар уже почти собрался прыгнуть на плечи купающемуся, тот резко развернулся.

— Доброе утро, Агнар. — Светловолосый был одного роста с Агнаром. На конунга уставились, синевой подобные сапфирам глаза, верная примета их рода. В глубине зрачков плясали чуть различимые бесенята веселья.

— Скорее уж полдень. — Агнар вновь стал молчалив и собран.

— Все такой же серьезный правитель. — Орм Гунлаугсон, троюродный брат Агнара, пожалуй, самый могущественный конунг Согна, ехидно улыбнулся.

— А ты все такой же пьяница и гуляка. — Конунг кивнул в сторону бадьи. — Перебрал вчера, теперь пытаешься выбить хмель из тела.

— Есть такое. — Орм довольно расхохотался. — Как там эти неженки? Все еще умирают у костра?

— Ну, умирать, положим, не умирают, но дрожат так, будто уже наступила Великанская зима, а они встречают ее в чем мать родила.

— Говорил я им: не стоит столько пить. — Притворно посокрушался Орм. — Так ведь не слушают. Встретили вчера Торгильса Козла. Мы с ним одну крепостишку у англов брали. Три седьмицы стояли под стенами. Так и кинулись отмечать. Вот пусть сейчас и страдают.

— А из шатра ты их…

— В оздоровительных целях, — с готовностью подтвердил брат. — Утренний воздух, он, знаешь ли, весьма бодрит. Мне к вечеру нужна достойная дружина, а не полуразложившиеся мертвецы, которым отчего-то не спится в кургане. Я им еще предлагал в ледяную воду окунуться, так нет, дрожат как овечки и жалобно блеют. Холодно им, видите ли.

Орм деловито сдвинул со столика емкость с водой, установив на ее место кувшин и два кубка.

— Не рано начинаем? — Хмуро посмотрел на кубки Агнар, присаживаясь на корточки.

— Неа. В самый раз. За Сигвальда обязательно выпить надо. Чтобы ему в чертогах павших было тепло и сытно.

— За это можно. — Конунг осушил кубок одним долгим, глубоким глотком.

Некоторое время они молчали.

— Что у вас там вышло, Агнар?

— Да ничего хорошего, — поморщившись, начал рассказ конунг.

Когда он закончил, собеседник некоторое время задумчиво молчал.

— Вот и Сигвальда не стало, — наконец горестно хмыкнул он. — Твой отец, мой отец, дядья, братья. Как-то много стало смертей в последнее время, не находишь?

Агнар лишь пожал плечами. Установилось тягостное молчание. Орм смотрел куда-то вдаль, скорее всего в прошедшие дни, когда все эти люди были живы. Агнар не желал беспокоить брата.

— Конунг. — В шатер заглянул один из хирдманов. — К тебе Кьятви Богатый. Говорит, разговор есть.

— Пусть войдет, — Орм вскинулся и повел плечами, будто стряхивая с них навалившиеся дурные вести.

Агнар вопросительно посмотрел на брата. Он много слышал о правителе Агдира, вот только не знал, что у них с Ормом есть общие дела.

— Потом объясню. — Брат наклеил на лицо радушную улыбку.

Полог раздвинулся и в шатер вкатился, пожалуй, самый несуразный северный вождь, что приходилось видеть Агнару. Сорока с чем-то лет. Небольшого роста. Круглое лицо с мягкими чертами и внушительное брюшко делали его похожим на пышную булку из сдобного теста. Облик органично дополняли вьющиеся пышные волосы и голубые широко раскрытые, по-девичьи большие глаза. Под стать внешности была и одежда. Роскошная, свисающая пышными складками из дорогой цветастой яркой ткани, явно привезенной откуда то с востока. На поясе криво изогнутый нож с богато отделанной рукоятью, больше похожий на игрушку, чем на оружие. Множество украшений на шее и руках, еще больше нашито на одежду. Толстые пальцы унизаны массивными перстнями. В общем, правитель Агдира больше напоминал серкландского купца, чем вожака морских разбойников и предводителя дружины.

— Дорогой друг. Как я рад видеть тебя. — Кьятви аж всплеснул от радости пухлыми руками. Голос у него вполне соответствовал образу, такой же мягкий, обволакивающий собеседника, как густая патока.

Повадками и манерой движений конунг Агдира напоминал даже не серкландца, но сытого, ухоженного, довольного жизнью кота. Этакого домашнего любимца-мурлыку. Вот только не за каждым котярой ходит матерый волчище.

Вслед за конунгом в шатер бесшумно скользнул и молчаливой тенью застыл у входа худощавый мужчина с пустыми глазами и лицом бывалого хищника. На вид вряд ли старше тридцати пяти лет. Скупые движения и ощущение непоколебимой уверенности в себе. Агнару хватило одного взгляда, чтобы понять, насколько опасен этот гость.

Тем временем церемония приветствия вошла в новую фазу.

— А как уж я рад видеть вас, уважаемый Кьятви. — С готовностью нырнул в раскрытые для объятий руки Орм. Некоторое время конунги хлопали друг друга по плечам и спинам.

— Кто это с тобой? — Кьятви наконец соизволил оторваться от «дорогого друга» и обратить внимание на Агнара.

— Мой брат, Агнар Олавсон.

— Тот самый знаменитый Морской дракон. — Перед Агнаром возникла пухлая ладонь, которую он с большой осторожностью пожал. На мгновенье конунгу показалось, что если он переборщит, то от привыкшей к мечу и веслу руки на гладкой коже толстяка останутся алые шрамы.

— Присоединишься? — Орм указал на кувшин и бокалы.

— Нет, что ты. Я к тебе совсем на чуть-чуть. — Замахал руками Кьятви. — Случайно узнал, что ты на тинге и сразу же кинулся сюда, навестить, проведать, пригласить завтра к себе в шатер, в мой уютный уголок на дружескую попойку. Будет много гостей. Салви, Арнвинд, Аудьбьёрн, ты их знаешь, да и другие люди стоящие. Поговорим о том, о сем, обсудим дела. Так придешь? — Все это было произнесено быстрой скороговоркой.

— Конечно, разве я могу отказать старому другу во встрече. — Голос Орма был совершенно серьезен, но Агнар заметил, что в глубине синих глаз плещется с трудом скрываемое веселье.

— Вот и здорово. — Толстяк в очередной раз всплеснул руками. Агнар уже уяснил, что этот жест в понимании Кьятви выражает радость. — А теперь в знак доказательства нашей дружбы прими маленький подарок. — Поджарый телохранитель исчез за пологом шатра, но тут же скользнул обратно, В руки толстяка осторожно перекочевал пузатый запотевший кувшин. — Вино с берегов Сены.

— Нет! Нет! — заметив, что Орм оглядывает шатер в поисках достойного отдарка, зачастил Кьятви. — Ничего не надо! Твое общество завтрашним вечером будет лучшим подарком! Ну, к сожалению, пора, пора! С удовольствием побыл бы с вами еще, но столько людей, столько дел!

Еще раз хлопнув по Орма плечу, конунг Агдира покатился к выходу. Телохранитель, холодно кивнув хозяевам, выскользнул из шатра.

— Да и обязательно захвати с собой брата! — донеслось уже с улицы.

Как только полог за странными гостями задернулся, Орм громко выдохнул, плюхнулся около столика прямо на задницу и жадно присосался к кубку.

— Ф-у-у-х. Каждый раз, как с ним общаюсь, с трудом сдерживаюсь, чтоб не заржать.

— И чего же не ржешь? — Агнар с трудом отобрал у брата изрядно полегчавший сосуд.

— Возможно, потому что я, в отличие от некоторых, с пониманием отношусь к чужим странностям. Чего скривился? Не веришь? Тогда, возможно, потому что глупо смеяться над человеком, у которого почти десяток боевых ладей и несколько сотен бойцов.

— А вот это больше похоже на правду.

— Потому что правда и есть. — Орм разом помрачнел. — Пусть тебя не обманывают его манеры и внешняя мягкость. Кьятви очень опасный человек. Кое-что ему, конечно, досталось от отца. Но тот был одним из могущественных конунгов Агдира, а Кьятви самый могущественный. Мой дорогой друг, — Орм усмехнулся, — из породы людей, желающих управлять ходом событий и готовых ради этого пойти на все. Так что эта дружеская попойка, как он ее назвал, скорее всего, будет представлять собой попытку выведать планы хевдингов побережья а, если повезет, то и направить их в нужную сторону.

— И, зная это, ты собираешься пойти к этому агдирскому Косматому?

— Агнар, твоя беда в том, что ты слишком прямолинеен. Упрешься во что-то и идешь до конца, несмотря на синяки и шишки. Этим и живешь. Гибче надо быть, братец. Не стоит отклонять приглашение одного из самых могущественных людей побережья, просто из-за того, что от него, в смысле от приглашения, дурно пахнет. Нет, братец, я туда обязательно пойду, и тебе настоятельно советую. Если бы Кьятви не считал тебя достойным присутствовать, то бы и не предложил. Тем более, визит к нему может оказаться для тебя полезным — познакомишься с новыми интересными людьми, выпьешь хорошего вина, а главное узнаешь, что будет происходить на севере летом. Такое знание многого стоит в наше неспокойное время. — Орм повернулся к брату. Тон его стал серьезен. — Все разговоры, обсуждения, споры, что завтра развернутся на тинге, больше для того, чтобы дать людям высказаться, спустить пар. На самом деле все решится завтрашней ночью в шатре этого милого толстяка.

Конунг на мгновенье задумался.

— Хорошо я приду. — Весь вид Агнара выражал, с какой неохотой он это сделает.

— Вот и здорово. — Передразнил толстяка Орм, для пущей убедительности всплеснув руками. — А теперь давай попробуем, что за вино он нам принес, раз уж плата за удовольствие его выпить присутствие на завтрашних дружеских посиделках. — При последних словах брат Агнара выразительно скривился. — А потом отправимся к жрецам. Тебе надо встать в очередь.

Заметив удивленный взгляд Агнара, Орм довольно пояснил.

— Чтобы навести в завтрашнем хаосе хоть какой-то порядок, жрецы, решили, что говорить желающие будут по очереди — с севера на юг. Теперь осталось разобраться, кто из приезжих живет севернее, а кто южнее, и уговорить их соблюдать черед. Так что, пьем и вперед к святилищу, говорить с жрецами, а то придется еще выступать после какого-нибудь фирдирского выскочки.

* * *

— И где же Агнар? — В который раз за вечер спросил немолодой, широкоплечий мужчина с русыми волосами до плеч и открытым взглядом ярко-голубых глаз. Взглядом, что сразу же вызывал у собеседника безотчетное доверие. Очень полезное качество для купца, каковым и являлся Кари Гуннарсон.

Хирдманы сидели на широких бревнах вокруг небольшого костерка. По рукам гулял кожаный мех. В сосуде плескалась отрада людей и богов — пенное ячменное пиво. На то, чтобы установить шатер и организовать простенький лагерь, у бывалых дружинных времени ушло всего ничего. А после хорошо сделанной работы самое оно освежиться холодным пивом, особенно, если угощает внезапно объявившийся старый товарищ, которого они совсем не чаяли здесь увидеть.

— Наверняка, занят каким-нибудь важным делом. К примеру, ест, пьет или…

— Гейр не забывай, что на большой тинг женщинам вход заказан. Они не имеют права ступать на священную землю.

— И я считаю, что это неправильный обычай.

— Торгейр, сдается мне, в этом вопросе тебя интересует ну никак не право женщин присутствовать на мужских собраниях, — с улыбкой заметил Кари.

— Откуда ты знаешь? Хотя, вообще-то в целом ты прав. Но согласись, глупо, что здоровые, молодые мужчины должны по нескольку дней жить без женщины.

— Никто не мешает держать ее на ладье. Женщин не пускают только на большой тинг. На местных тингах женщинам разрешено не только присутствовать, но и выступать в качестве истца и ответчика, если уж нет мужчины, способного постоять за ее честь.

— Еще один не правильный обычай.

— А этот-то почему неправильный? — досадливо фыркнул Кари.

— Женщина, выступающая на тинге, к беде. Сначала она выступает на тинге, потом на общем собрании деревни, а потом, что еще страшнее, дома править начнет.

— Может, наоборот: дом — собрание — тинг.

— Нет-нет, как раз все правильно. Тинг и собрание, ну и пусть их. А вот дом. Этот очаг спокойствия и уюта. И в нем вдруг верховодит женщина. Б-р-р. — Торгейр бросил косой взгляд в сторону развалившегося на солнышке Бьёрна и скорбным тоном закончил. — В общем, женщина у власти — жди беды.

Хирдманы заулыбались, но громко смеяться как-то не осмелились.

— Кари, а куда ты, кстати, так торопишься? Тинг продлится еще несколько дней. — Скальд заметил, что гость опять ожидающе осматривает окрестности.

— Хьяль, ты забываешь, что я теперь купец. А у купца в отличие от вас, остолопов, день поделен на важные дела и очень важные дела.

— И какие важные дела у тебя сегодня? — с нескрываемым ехидством поинтересовался Торгейр.

— Ну, во-первых, выпить с остолопами, которых я давно не видел. Это самое важное дело. Во-вторых, встретиться с несколькими херсирами, задолжавшими мне денег, выслушать, как плохо эта история с финнами сказалась на их делах, и объяснить, что их дела меня никак не касаются. И сделать это надо сегодня, пока они еще не настолько упились, чтобы начать мне угрожать.

— Если начнут, обращайся.

— Конечно, Торгейр, обязательно. Ну а потом надо будет встретиться с вождями горцев, уточнить кое-что насчет товаров, что они ждут этой зимой.

— Сюда приедут горцы?

— Горцы проявили сочувствие к нашим бедам?

— Что они тут потеряли?

— А правда что они едят собственных детей?

— Не все сразу. — Замахал руками Кари.

Племена, жившие в протянувшихся за узкой полосой берега скалистых горах, были для прибрежных жителей настоящей притчей во языцах. Как это может быть, что некоторые из них никогда не видели море? А что они там едят, если у них нет рыбы? А где они тогда моются и моются ли вообще? И все в таком духе. Способствовало распространению разного рода слухов и то обстоятельство, что те и другие, прямо как в легенде о горной великанше Скади и морском боге Ньяле, редко видели друг друга. Горцы чурались морских просторов, а из вестландцев, больше привыкших к палубе, чем лошадиному седлу, никто не рвался лезть в это «прибежище троллей», тем более, по слухам там творится такое… В итоге жизнь в горах обросла множеством домыслов и преувеличений, из которых женитьба на младших сестрах и скотоложество были едва ли не самыми безобидными. Надо заметить, подобное отношение было у горных племен к родам, живущим на морском берегу. Только тролли в их рассказах фигурировали преимущественно морские, а сестры старшие. Так что появление на тинге большого количества горцев да еще из разных племен делало и так значимое событие еще более запоминающимся.

— Да сюда приедут горцы. Нет, им действительно плевать на ваши беды. Какое им дело до финнов и их дани, если они даже не имеют выхода к морю. Зачем тогда приперлись? В основном по торговым делам. Да еще, наверняка, увязалось несколько с нашей точки зрения горячих, а с точки зрения горцев дурных голов — посмотреть на происходящее. Множество орущих друг на друга людей, если ты видишь чужаков раз в несколько лет, это очень весело и поучительно. Так что, вы легко сможете узнать горцев по открытым ртам, вытаращенным глазам и, — заметив скрабезную ухмылку Торгейра, задумчиво добавил Кари, — еще по отрезанным ушам и пальцам, что они носят на веревочке на шее, хотя в случае Забияки это, скорее всего, будет язык.

— Или нечто, чем Гейр дорожит даже больше, чем языком, — усмехнулся Хьяль.

— Забияка дорожит чем-то больше, чем языком? Сомневаюсь. Его и женщины то любят как раз за этот самый язык. Точнее за его длину, потому что сдается мне, что язык Торгейра намного длиннее, чем его… — Убе с проклятием схватился за облитую пивом промежность.

— А, правда, что они сожительствуют с самками горных троллей, покрытыми жесткой курчавой шерстью, чьи груди так велики, что они вынуждены забрасывать их на плечи? — Скороговоркой выпалил покрасневший Коль. В глазах младшего сына Асмунда горел неподдельный интерес.

— Сожительствуют… Самками… — Аж сплюнул Торгейр. — У Безумного нахватался. Скоро вообще начнешь говорить, как христианский священник.

— Конечно, сожительствуют. — Кари едва заметно улыбнулся. — И рожают от них детей, которых потом готовят с пряными травами и, собравшись всей деревней, едят.

Коль еще больше открыл рот.

— В смысле троллихи рожают?

— Нет. Горцы. Беременеют и рожают.

Купец зашелся в приступе довольного смеха.

— Да ну тебя. — Надулся Коль. — Балабол несчастный.

— Раз так интересно, сам подойди и спроси.

— И спрошу. — Еще больше набычился Коль.

— Хм. Думаю, в случае подобного оскорбления тебя не спасет даже священный мир. Нет, горца-то потом обязательно казнят. С этим здесь строго. Но вот прирезать тебя он все равно успеет, и никто из нас за тебя глупца не вступится, — жестко одернул кормчего Ульф.

— Хьяль, а были случаи, когда на тинге нарушали мир? — Постарался увезти разговор со скользкой тропы уже не радый своей шутке Кари.

— Конечно, были.

Хьялю вспомнилась история о мелком вожде, что нарушил мир, зарубив на тинге убийцу отца. Несмотря на то, что, собрав добро и домочадцев, вождь бежал вглубь страны, уже к следующему лету незадачливый мститель был мертв, также как и вся его родня. Причем погиб неудачник от руки людей никак с той историей не связанных.

— И? — напомнил о себе задумавшемуся скальду купец.

— Прекратились на втором десятке казненных.

Этим утром Хьяль видел, как в ходе одной из разгоревшихся среди пьяных компаний ссор, упившийся в хлам хирдман потянулся к поясу за ножом. Задиру ударил кулаком в висок его же товарищ. После чего другие его товарищи несколько минут жестоко избивали пьянчугу ногами. Человек, с которым хирдман поссорился, одобрительно, с намеком на благодарность кивнул и с достоинством удалился. Никому из воинов не улыбалось быть обвиненными в нарушении священного мира. Страх перед неминуемой расплатой служил лучшей гарантией безопасности на подобных сборищах.

— И что же, ни один вождь не пытался, пользуясь случаем, свести старые счеты, затеять что-либо масштабное? Это же очень удобно столько знатных вождей в одном месте. — Кажется, купцу стало действительно интересно.

— Почему и такое случалось. Но это было давно, и эти люди всегда умирали. С тех пор мир на тинге — это мир на тинге. — Хьяль особо выделил последнюю фразу, что не ускользнуло от внимания любопытного Кари.

Заметив вопросительный взгляд купца, Хьяль пояснил.

— Из сказанного и произошедшего здесь никто ничего не забывает, но счеты сводят потом. Уверен, этой весной на побережье заполыхает не одна усадьба. На тинге же царит мир. Крепкий, как эль из братчины, что пьют вожди, и нерушимый, как камни, что стоят на холме совета.

— Если ты не заметил, добрая половина этих камней повалилась от времени.

— Это образное выражение, Гейр. Оно значит, что пока нарушившего договор будут преследовать всем скопом и изощренно казнить, на тинге не будет убийств. Хотя мир меняется. Он вообще постоянно меняется.

— Таково свойство человеческого мира, — глубокомысленно заметил Ульф.

— Такого свойство мира вообще. Он с самого рождения стремится к неизбежному концу, — задумчиво произнес купец.

— Мда. Что-то ты Кари, скис с такой жизнью. Мыслителем становишься. Скоро, как Безумный, будешь по каждому малейшему поводу начинать вспоминать о судьбах мира. Вот, что спокойная жизнь с человеком делает. Скучаешь, небось, по старым временам, а Кари? Соленый ветер, дальние края, приключения, слава. Может, этим летом с нами?

— Нет уж, спасибо. — Купец кисло улыбнулся. — Я все-таки для таких дел натура слишком чувствительная. Того, что я с вами нажил, мне хватило не только, чтобы снарядить первый обоз, но и чтобы несколько раз в месяц просыпаться в холодном поту. В общем, каждому свое. Кому-то кровь и сталь. Кому-то мягкий бабий бок и теплый очаг.

— Так ведь таким пиво не положено, — заметил Торгейр, безуспешно пытаясь вырвать у Кари присвоенный им бурдюк.

— Почему это не положено? Как раз наоборот. Ведь жизнь под женским крылом дюже нервная, то одно хотят, то другое.

— А ты не распускай. Учись с женщинами обращаться у правильных мужиков, вон хотя бы у того же Бьёрна. — Отчаявшись отобрать у Кари сосуд, Торгейр решил действовать хитростью. — Бьёрн дружище, не мог бы ты передать мне пиво.

Бьёрн, лениво потянувшись, сгреб у ойкнувшего купца вожделенную емкость, но вместо того, чтобы передать ее Забияке, присосался сам. Хьяль с нескрываемым удовлетворением наблюдал, как меняется физиономия Торгейра, по мере того, как бурдюк задирается все выше.

— Ну, все хорош, медведище! Ведь больше разливаешь, чем пьешь! — Действительно Бьёрн пил шумно, глубокими, жадными глотками, так что значительная часть напитка, пенясь, стекала по вислым усам и бороде, пятная рубашку на широкой груди.

Наконец Бьёрн, оторвавшись от бурдюка, демонстративно рыгнул и, невзирая на возмущенные вопли Забияки, вернул мех Колю.

— Может, хоть зимой у нас погостишь? Попьем пива. Вспомним старые деньки. Погоняешь наш молодняк, ведь ты когда-то хорошо рубился. Заодно жир порастрясешь, пивная бочка. — Хьяль хлопнул Кари по объемному животику.

— Тебя не поймешь, то пива попьем, то пивная бочка. — Аж поперхнулся купец. — Извини, но вынужден отклонить приглашение. Зимой самая торговля. Реки покроются льдом, и можно будет беспрепятственно вести обозы в центральные области. А то на этих козьих тропах ноги поломаешь не себе, так лошадям. А зимой пусть часть пути, но можно проделать со сравнительными удобствами. Хотя в горы, конечно, все равно лезть придется. — Кари вздохнул, видимо, в красках представив предстоящее восхождение. — Так что, извини, но нет. А вот, кстати, и Агнар.

Подошедший незамеченным конунг, бесцеремонно отодвинув Торгейра, уселся рядом с купцом.

— Агнар, я как раз тебя дожидаюсь.

— Здравствуй, Кари. — Конунг помотал головой, отказываясь от протянутого меха. Он и так чувствовал себя изрядно уставшим. Вино Кьятви действительно оказалось очень хорошим, а еще весьма крепким и забористым. В итоге с трудом удалось отбиться от предложений вошедшего во вкус братца откупорить еще один кувшинчик. Благо тот, с которого начались посиделки, они уже допили. Потом Агнару пришлось общаться с жрецами, почти оглохшими, в конец одуревшими от конунгов, херсиров, хевдингов и их нескончаемых споров, чей фьорд севернее.

В общем, день прошел не зря. Настолько не зря, что непривычный к шумным людским сборищам конунг уже был готов собирать вещи и гнать лошадей домой.

— Соскучился по старым временам и хочешь вернуться в дружину? Можно, но только если приведешь себя в форму. — Конунг выразительно кивнул на внушительный живот купца.

— Агнар, у тебя что не хватает людей? У вас что, у всех одно на уме? Да еще к животу моему привязались. — Кари старался выглядеть раздосадованным, но улыбка нет-нет да растягивала уголки его губ. — Нет, конунг, я с посланием. Был тут по делам у Скагги Сокола. Так вот, узнав, что я собираюсь на тинг, он попросил любым способом найти там тебя и предложить долю в летнем походе.

— Сокол нашел ловчее место? — Вопросительно вскинул бровь Агнар.

— Ну, можно и так сказать. Дозволь поведать тебе, о конунг, о деяниях славного Скагги Сокола сына Гудбранда на далеком острове Эрин. — Начал Кари, подражая велеречивому стилю сказаний. хирдманы разом прыснули. Торгейр выразительно оскалился в сторону Хьяля.

— Дозволяю, — милостиво разрешил конунг, и Кари тут же сменил тон.

— Так вот, этим летом Скагги понесло в Эрин. Он, мол, там ни разу не был и хочет посмотреть на зеленый остров, о котором столько слышал от сказителей. В общем, этот пройдоха прослышал, что там до сих пор хорошо с добычей. Вы же знаете Сокола. Он всегда хотел разбогатеть, да чтобы побыстрее и попроще.

— Ага, только способы для этого выбирал какие-то странные. — Торгейр намекал на всем известную любовь Скагги к отчаянным, непродуманным авантюрам, которые попеременно, то приносили Скагги знатный барыш, то оставляли совершенно ни с чем. Судя по игривому настроению рассказчика, в этот раз имело место последнее.

Кари расхохотался. Он вообще был горазд смеяться, этот купец, известный по всему северу легким нравом и тягой к приключениям.

— Как всегда угадал. В этот раз вышло то же самое. Нет, чтобы разграбить какой-нибудь монастырь побогаче, пощипать жирных монахов или подстеречь у побережья торговую кнарру. Так ведь нет, наш Сокол всегда считал себя самым умным. Он потащился на зеленый остров, чтобы поучаствовать в местной войнушке. У них там в очередной раз власть делили, ну вот он и продал мечи своих людей за ирландское золото и право грабить вражеские селения. Дело, как ему казалось, беспроигрышное: там чуть ли не пол острова на одного королька поднялось и, что интересно, бились при этом за свободу и справедливость.

— Это что-то новое, — фыркнул Асмунд. — Свобода и справедливость. А добыча как же?

— Времена меняются, Старый медведь. Твое богатство ничто для молодежи. Нам идеалы подавай. — Кари покровительственно похлопал седобородого викинга по плечу. — Так вот, борцы за свободу и справедливость собрались в большом количестве, а чтобы уж наверняка получилось, решили приплести к этой истории проклятых, богопротивных лохланнцев, то есть нас северян. Даже реки для прохода в центр острова открыли. Вот Скагги и решил — это то, что нужно. Он же всегда любил свободу, справедливость и не тронутые никем до него деревни в центре острова.

Хирдманы хором заржали.

— Золота-то хоть достаточно попросил? — пряча улыбку в усы, спросил Агнар.

— Попросил-то достаточно. Не продешевил. Да вот незадача, еще до того, как ладьи Скагги дошли до назначенного места, королек этот так вломил всем жаждущим свободы и справедливости, что они возжаждут их вновь ой как не скоро. Скагги успел к самому шапошному разбору, когда все бежали. Побежал и он. Вот только перед этим решил по-быстрому пошуровать по новым для него краям, раз уж все равно там оказался.

— Искал свободу и справедливость? — с усмешкой поинтересовался Торгейр.

— Угу, среди селений побогаче. В общем, по его словам, в своих поисках он наткнулся на святилище полное золота.

— Святилище полное золото? Может, ты имеешь в виду монастырь? — Недоверчиво уточнил Асмунд. — Насколько я знаю, Эрин христианский остров.

— Нет, он говорил именно про святилище, затерянное среди болот в самом центре острова. Святилище под завязку набитое золотом.

По рядам хирдманов пробежал зачарованный вздох. Кари не зря был известен как один из самых умелых купцов Севера. Он умел подать товар так, чтобы люди обратили на него внимание.

Ощущение чуда как всегда испортил Торгейр.

— Эй ты, дебелый, иди блюй в другом месте! — внезапно заорал Забияка.

Обернувшиеся хирдманы увидели опершегося на хлипкое деревце в десятке шагов от них пьянчугу. Вряд ли тот собирался делать то, в чем обвинял его Торгейр, но шатался он знатно, да и выглядел крайне потрепано.

— Ты это мне? — хрипло просипел пьяница.

— Да, я именно к тебе обращаюсь, любитель свиней! — Разозленный внезапным отпором Торгейр вскочил полный желания завязать драку. Хьяль, пытаясь удержать, положил ладонь на плечо горячего серкландца, но тот с кошачьим шипением скинул руку.

Пьяница сразу растерял большую часть решительности. Он с трудом отлепился от дерева, развернулся и медленно побрел прочь.

— Вали, давай, скотоложец! — Забияка презрительно фыркнул.

Пьяница обернулся было, в глазах его раскаленными углями блеснула злость, но, видимо, осознав, что врагов слишком много, решил не испытывать судьбу.

— Некоторые люди совершенно не меняются, — вполголоса заметил Кари, когда нахохленный Торгейр уселся обратно на бревно.

— Асмунд, напомни мне после побеседовать с Торгейром о его поведении на тинге, — ровным голосом произнес Агнар. — А пока вернемся к разговору. Названный побратим теперь богат и послал тебя сообщить, что хочет поделиться добычей? — Внешне Агнар остался совершенно спокоен, но по глазам было видно, он крайне недоволен выходкой Торгейра.

— Почти. У него что-то там не заладилось. Возникли какие-то затруднения, а время жало, да и не только время. В общем, вскоре ему все-таки пришлось бежать вместе со всеми богопроитвными лохланцами, а потом и быстрее остальных, и оставить этот лакомый кусочек на потом. — Кари явно цитировал слова Скагги. — Как бы то ни было, он просил передать тебе это как дар и задаток.

На ладони Кари возникло причудливое украшение. Танцующий воин, сжимающий в правой руке серп, в левой — держащий за волосы отрубленную человеческую голову.

Любопытные хирдманы сгрудились вокруг купца.

— Вылитый Торгейр. Такой же уродливый.

— А голова-то явно твоя, а Убе. — Забияка как всегда не остался внакладе.

— Да уж, изуверский сюжетец. Но чистое золото, да и сделано на диво хорошо. Агнар, а побрякушка-то дорогая, аки, аки … — Асмунд задумался во сколько коров оценить подарок Сокола.

— Так вот, Скагги просил передать, что весной он отправляется туда, где этого добра навалом, и предлагает присоединиться. Как он сказал, в таких делах нужна дружеская поддержка, — вкрадчиво начал Кари.

— А еще ладьи и лишняя сотня мечей.

— … Он сулит равную долю в добыче, так как ты единственный человек, которому он по-настоящему доверяет, и с которым ему не жалко поделиться таким богатством, — не обратив внимания на слова Торгейра, закончил купец.

Агнар задумчиво водил пальцем по земле, рисуя в грязи узор из разлитого Бьёрном пива.

— А что конкретно не заладилось, он не сказал?

— Агнар ты же знаешь, сколько вертким может быть Скагги, когда ему нужно. — Купец глубоко вздохнул. — Как торговец, а значит человек, чья работа состоит в том, чтобы разбираться в людях, могу сказать, что Скагги не врет насчет золота. Или лучше сказать, он в него верит. Его воины уже делят добычу и укладывают женщин на спину обещаниями блескучих погремушек. А вот что там произошло, и почему он бежал — дело темное. хирдманы, что там были, тоже облизываются на клад, но вот дельного сказать ничего не могут. Рольв, правая рука Скагги, что лично был в святилище и видел все то добро, на которое они столь дружно пускают слюни, теперь носит повязку на глазу. Когда я гостил у Скагги, Рольв был мертвецки пьян и за два с половиной дня из этого состояния так и не вышел. Да и сам Скагги, несмотря на упорные попытки выглядеть молодцом, какой-то задумчивый, хотя его-то как раз можно понять, он с этим Эрином хозяйство запустил, не понятно, как зимовать будут.

— Почти как мы. Ладно, передай Скагги, что я подумаю над его предложением. — Конунг неохотно оторвался от узоров.

— Хорошо. — Кари поднялся. — Извини, Агнар, меня ждут дела, но я обязательно постараюсь выкроить время на еще одну встречу с вами. Если надумаешь, Скагги будет ждать тебя как обычно у Стирбьёрна. Если Сокола там не будет, а он сказал, что такое возможно, значит он уже в Эрине у Эйнара. Ну да, Стирбьёрн тебе все объяснит. Бывайте, остолопы, веселого вечера!

— Бывай, пивной мешок, тебе того же! — хором ответили остолопы.

* * *

Вечер действительно вышел веселым. К костру постоянно подходили знакомые, малознакомые и совсем незнакомые люди. Интересовались делами, расспрашивали про жизнь, рассказывали про свою и неизменно предлагали выпить. Отказывать было как-то неудобно и, несмотря на хмурые взгляды Агнара, скоро хирдманы говорили с легкой запинкой и ходили с некоторым трудом. Еще интереснее стало на закате, когда, наконец, приехали долгожданные горцы и люди Агнара в числе других северян потащились смотреть на диковинку.

Ожерелья из человеческих пальцев или тем более ушей Хьяль ни на ком из горцев не заметил, но все равно выглядели они сурово. Кряжистые, похожие друг на друга, как грибы с одной поляны, с обветренными, щедро изрезанными застарелыми шрамами лицами, горцы были одеты в однотипные, похожие друг на друга покроем просторные меховые куртки с широкими капюшонами и затяжками на рукавах. У них почти не было длинных мечей с обоюдозаточенным лезвием. Даже столь любимые викингами западных фьордов тесаки являлись среди них редкостью. Зато в руках у каждого как влитое лежало короткое копье с крепким рябиновым ратовищем. Из-за пояса торчали рукояти ножей и небольшие топорики, удобные как в хозяйстве, так и для рукопашной схватки. Хьяль слышал, что с детства сроднившиеся с этим оружием горцы достигали невероятного мастерства, как в рукопашной, так и в метании, и способны с трех десятков шагов расколоть сучок на древесном стволе.

В отличие от остальных северян горцы держались в отдалении от общих костров и не лезли ни к кому знакомиться. Их мелкие даже по северным меркам лошаденки щипали траву неподалеку и зло фыркали на любого проходящего рядом. От костров не было слышно ни песен, ни обычного пьяного гвалта, что оглашал сборища прибывших из разных районов побережья мореходов. Спать горцы, несмотря на прихватывающие по утрам морозы, судя по всему, собирались прямо в расстеленных на земле спальных мешках, не удосуживаясь таким излишеством, как установка шатров.

Хирдманы Агнара стояли в нескольких десятков шагов в плотной толпе таких же любопытных и бурно обсуждали увиденое. Обычно тихий, но сегодня перебравший пива и браги, Коль все рвался узнать у горцев про детей и троллих. Чтобы удержать упившегося кормчего от столь опрометчивого шага потребовалась помощь Бьёрна и больше похожая на озерцо лужа подмерзшей воды.

Побалагурив, воины признали, что ехать на тинг стоило хотя бы для того, чтобы посмотреть на эту диковинку, и пошли искать приключений дальше. Агнар вновь отправился на встречу с братом — обсудить некоторые возникшие в течение дня вопросы. Асмунда они в последний раз видели в компании таких же, как он, седобородых викингов. Так что останавливать пьяный разгул было некому. Поддался общему порыву даже, в общем-то равнодушный к хмелю, Ульф.

Остаток ночи слился для Хьяля в бешенный хоровод лиц, голосов, опрокидываемых в рот чаш и заздравных тостов.

* * *

Хьял проснулся от шума. Слава богам, не где-нибудь в луже, за пределами лагеря, а в своем шатре. Кругом суетились, собираясь на тинг, помятые люди. Громко стенал над некогда роскошной, сейчас же заляпанной грязью до полной неузнаваемости рубахой Коль.

Хьяль поплотнее завернулся в спальный мешок и засунул голову под что-то приглушающее звуки. Ему почти удалось заснуть, но буйствующий Асмунд вовремя заметил непорядок.

Не участвовавший в забавах молодежи Старый медведь был неумолим — на тинг пойдут все, и неча было вчера напиваться аки свиньи и позорить вождя. Теперь все побережье до следующего большого тинга будет судачить, что уроженцы Согна не только пить не умеют, но еще и маются после этого головной болью аки грудные младенцы. А ты куда в угол ползешь, серкландская морда? Думаешь, я не слышал, как ты вчера мне в спину орал «старые пеньки» и «удачно повеселиться, подберезовики»? Куда ползешь, спрашиваю?!

На самом деле Асмунду тоже было очень-очень плохо. Он с несколькими старыми товарищами всю ночь вспоминал былые деньки, когда ладьи были быстрее, золото ярче, а девки одновременно и доступней и загадочней. В итоге он бы и сам сейчас с радостью предался сну, но не на глазах же у этих задохликов, которые не знают, что такое настоящий викинг. Да и зачем они вообще тогда перлись в такую даль — чтобы в шатрах отлеживаться? Дурное настроение и боль гудящей головы Асмунд по старой привычке вымещал на младших дружинных, едва ли не пинками приводя их в чувство и заставляя умываться холодной до судорог с кристаллами льда водой.

Еще не рассвело, когда людские толпы непрекращающимся потоком начали стекаться на стремящуюся вверх площадку перед камнями. Агнар со товарищи, благодаря Асмунду пришедшие пораньше, смогли занять удобные места неподалеку от холма и в ожидании начала церемонии уселись прямо на влажную от росы траву.

Вскоре сотни разодетых в яркую праздничную одежду, обвешанных золотыми украшениями людей с одинаково помятыми лицами плотной толпой забили все свободное пространство. Кругом звучал похожий, но все же различающийся в мелочах говор десятков племен, радостные приветствия побратавшихся вчера за чаркой друзей и разозленное шипение углядевших друг друга в толпе старых врагов. По рукам гуляли меха с пивом — люди пытались бороться со вчерашним ядом, принимая все новые его порции. Правда, на пиво все-таки старались не налегать. И дело было даже не в возможном опьянении, а в понимании, что, когда напиток начнет проситься наружу, выбраться из такого плотного скопления людей, да потом еще найти своих окажется делом весьма проблематичным. Хотя все прекрасно сознавали, что пей — не пей, а все одно рано или поздно выбираться из толпы придется. Подобные собрания по традиции продолжались от рассвета до самого заката. А иногда и ночью при факелах и огне костров, если дело было уж совсем неотложным. Тут никакой мочевой пузырь не выдержит.

Гвалт вокруг все более нарастал. Люди маялись, в нетерпении ожидая начала собрания, и как могли боролись со скукой. Откуда-то слева уже звучала распеваемая десятком сорванных глоток заздравная песня.

«Конунг Олав Моржовый хер отправился в поход…»

Наконец из-за горизонта, бросив первые робкие лучи на черные громады камней, показалось солнце. Шум достиг апогея и тут же стих, прерванный, словно ножом обрезанный, ревом гигантского рога. Жрецы святилища умели подать себя. На каменной плите, словно, из ниоткуда возник высокий, седой как лунь старик в белоснежно белых одеяниях с изукрашенным резьбой массивным посохом в руках.

Речь, что полилась с его уст в накрывшей поле абсолютной тишине, была короткой, но торжественной и полной эмоций.

— Воины и вожди! Вы собрались, чтобы выслушать друг друга и сообща принять решение! — Слова падали подобно камням. — Здесь пред ликом богов вы все равны, ибо все вы их дети! Перед ликом богов вы будете говорить только правду, и да покарает огонь, ветер, море и хлад того, кто солжет! Перед ликом богов вы найдете ответы на свои вопросы и обретёте истину! А сейчас внимайте, говорить будет Олав Хальвданнсон Веселый конунг из Наумсдаля!

На камень рядом со стариком взобрался молодой, не старше двадцати пяти зим, темноволосый мужчина. Олав сразу взял быка за рога, без долгих предисловий начав рассказ, как осенью у финнских берегов с трудом ушел от погнавшихся за ним нескольких чернопарусных ладей. Говорил он так страстно и образно, что Хьяль задумался, а не сочиняет ли Олав на досуге висы. Однако, несмотря на цветистые фразы, дельного ничего сказать наумсдалец не смог. Судя по всему, бежал он быстро и особо по сторонам не оглядывался.

Затем выступал умудренный жизнью убеленный временем хевдинг. Хьялю показалось, что он видел его вчера вместе с Асмундом. Но спрашивать у хмурого с перепою Старого медведя скальд как-то не решился. Сравнивая кряжистого, уверенного в себе старика с говорившим до него конунгом, Хьяль в очередной раз убедился, что длинная родословная еще не повод для бахвальства. История хевдинга чем-то напоминала их собственную. Данников-финнов основательно обобрали, а самого хевдинга попытались подстеречь на выходе из фьорда. Не вышло, старик почуял ловушку и отбился от пытавшихся взять его на абордаж ладей, заставив находников щедро умыться кровью. Закончил хевдинг несколькими краткими, но чрезвычайно емкими выражениями в адрес клятых трендов.

Следующие рассказы походили один на другой, как дети одного отца.

Разоренные усадьбы. Морские засады. Откочевавшие в тундры, чтобы не быть вмешанными в распри северян финны и … Вот только далеко не всегда на обгорелых развалинах оказывались тренды. Уже четвертый по счету рассказчик — викинг, чье лицо перечеркивал свежий, еще не заросший добром шрам, попал в ловушку, устроенную вовсе ни какими ни трендами, а старым соперником родом из Фирдира, который, кстати, на тинге отсутствует. Отбиться удалось с большим трудом и немалыми потерями.

За день подобных рассказов прозвучало немало. Зачастую причиной кровавых столкновений становилось нелепое стечение обстоятельств, подобное тому, что чуть не стравило меж собой Агнара и Кьяртана Хорька. Но во многих случаях речь шла явно о тщательно спланированных действиях, призванных раз и навсегда разрешить давние споры.

И все же большая часть осмелившихся сойтись с опасностью лицом к лицу вестландцев рубились на скользких от крови палубах длинных кораблей с уроженцами Трендалега. Кому-то даже удалось взять пленных. Над черными камнями хрипло звучали имена северных конунгов, херсиров, хевдингов, названия многочисленных фьордов и заводей Трендалега, откуда вышли на охоту черные ладьи, и любому хоть мало-мальски смыслящему в море и войне становилось ясно, что это не просто череда разрозненных набегов. Нет, тренды пришли в Финнмарк всерьез и надолго.

Когда начало темнеть и закончили говорить уроженцы Хердаланда, старик годи наконец возвестил, что рассказы продолжатся завтра, а сегодня, пряча улыбку в вислые усы, вождям и их воинам лучше хорошо отдохнуть, чтобы завтра с новыми силами приступить к решению вопросов ради, которых они проделали столь долгий путь. Седобородый жрец сам когда-то был молодым и прекрасно понимал, что все присутствующие предпочтут провести ночь, распивая пиво со старыми знакомыми и горланя непристойные песни.

Люди начали расходиться. Многие тут же сбивались в компании и стайки, обсуждая, как лучше провести предстоящую ночь.

Конунг вынырнул из бурлящей толпы позади оглядывающегося по сторонам Асмунда.

— У меня есть одно дело. Сколько займет, не знаю. Может, вообще до утра. Присмотри пока за людьми, особенно…

— Да знаю, знаю. Особенно за Торгейром. Не давать ему много пить и цеплять чужих хирдманов. Можешь на меня положиться, ничего с ними не произойдет, не беспокойся. Может, возьмешь кого с собой, конунг. Хотя бы того же Бьёрна?

— Что со мной может произойти на тинге.

— Как сказал бы Ульф: Осторожным быть должен конунга отпрыск… Ну да, как знаешь. — Асмунд с кривой улыбкой смотрел в спину уходящему конунгу, гадая как бы это выполнить его наказ, с учетом того, что этот выводок Локи уже благополучно разбрелся кто куда. Старый медведь горестно вздохнул и направился на безнадежные поиски, в глубине души сознавая, что закончатся они, скорее всего, за кубком браги у каких-нибудь товарищей по былым делам.

* * *

Уютный уголок Кьятви больше напоминал небольшой военный лагерь. Частокол заменял почти десяток стоящих кольцом здоровенных шатров, отделяющих владения конунга Агдира от окружающего пространства. Внутри круга горели многочисленные костры, сновали туда-сюда воины и слуги.

Перед Агнаром как по волшебству возник затянутый в кольчугу молодец с завязанной в хитрые косицы по обычаю южан бородой.

— Агнар Олавсон.

Бородатый, молча кивнув, провел конунга к высоченному шатру, из которого доносились голоса. Неподалеку Агнар заметил греющихся у костра двоих хирдманов Орма. Значит, брат уже здесь. Это обстоятельство значительно прибавило Агнару уверенности.

Конунг вошел в шатер с видом хозяина. За спиной с тихим шелестом сошелся изукрашенный полог. Агнар быстро оглядел обстановку.

В центре палатки в скалящейся искусно сделанными драконьими головами жаровне ярко алели, пышущие жаром угли. По всему полу были в беспорядке разбросаны шкуры, на которых расселся почти полтора десятка мужчин. Конунг устроился рядом с ободряюще улыбнувшимся братом. Слева сидел кряжистый, ширококостный, пожилой, абсолютно лысый мужчина. Агнар не без труда вспомнил, что зовут его Грим, но чаще кличут Скаллагримом — Лысым Гримом, родом он из Фирдира и приехал на тинг вместе с мрачным и задиристым сынком, кажется Эгилем. К счастью, тот на совете не присутствовал. Конунг оглядел остальных. Больше половины он видит впервые. Но есть и старые знакомцы.

Единственный сын хозяина торжества — Торир Длиннолицый, казался прямой противоположностью именитого отца. Высокий, худой, как жердь, и такой же нескладный. Легкая сутулость, длинные, спускающиеся едва ли не до колен руки, в которых, однако, ощущается недюжинная сила, и вытянутое лошадиное лицо, за которое он, собственно говоря, и получил прозвище.

Сальви Хнутьовсон из Северного Мера. Настоящий гигант, по сравнению с ним даже Бьёрн кажется щуплым подростком. Выпирающие мышцы готовы разорвать тесную рубашку из простого серого, больше подходящего обычному бонду полотна. Вот только мало кто из бондов носит на шее массивную золотую цепь, а запястья украшает широкими золотыми же браслетами. Правда, других украшений на Сальви нет. Да и рукоять торчащего из ножен меча выглядит простой и обшарпанной. О Сальви ходили слухи как о яростном воине и отчаянном викинге. Пока землями их рода правил его отец Хнутьов, но большинству соседей было уже ясно, кто вскоре станет хозяином большей части северного Вестланда, как и то, что этот новый хозяин доставит еще немало горестей и бед.

Арвинд — конунг Южного Мера, сосед и родич Сальви. Некви — еще один родич Сальви из Раумсдаля. Аудбьёрн — фирдирский конунг. Эйрик и Сульки — владыки Хердаланда и Рогаланда соответственно. И другие. Кто приветливо кивнул Агнару, кто откровенно скривился, кто предпочел попросту сделать вид, что его не заметил.

Около жаровни стоял небольшой столик, на котором тесно сгрудились массивные кубки и округлый бочонок с выбитым дном. Агнар, не дожидаясь особого приглашения потянул к себе один из сосудов, и щедро зачерпнул из емкости. Вместо ожидаемого пива в кубке плескалось густое, тягучее виноградное вино. Надо заметить, весьма ароматное. Даже странно, что он не почувствовал запах сразу как вошел. Около стола застыл стул со спинкой в виде драконьей головы. Агнар решил было, что стул предназначен для хозяина. Однако ввалившийся в палатку Кьятви переставил бочонок на стул и уселся на связку мягких шкур. В его исполнении это выглядело несколько наигранно, но посыл был ясен — мол, все мы здесь изначально равны. Напрочь портя впечатление от столь щедрого жеста, следом за конунгом в шатер угрем скользнул виденный Агнаром накануне молчаливый головорез.

Приглашающе махнув рукой в сторону кубков, Кьятви дождался пока все поудобнее усядутся и защебетал было о том, какая честь приветствовать столько славных людей под своим кровом, но нетерпеливый Сальви грубо прервал его.

— Хватит обхаживать нас, как кобель суку, давай сразу к делу.

Кьятви поморщился, однако не подал виду, что недоволен. Наоборот голос его стал еще более мягким и вкрадчивым.

— Я собирал вас здесь, чтобы провести время среди друзей, но сегодняшние рассказы просто ужаснули меня. — Будто в доказательство своих чувств, конунг Агдира поднес ладони к пухлым щекам. — И у меня появилась такая мысль, а не выработать ли нам единую линию действий. Все мы обладаем определенным влиянием в родных фюльках. И надо сказать, влиянием немалым. Кто-то обязан этому острыми мечами хирда. Кого-то уважают за мудрость. У кого-то, как у меня, хватает денег, чтобы держать в своей руке весь свой фьорд и еще несколько соседних. Мне кажется, в наших интересах употребить чуточку этого влияния на благое дело. Ведь мы, не будет преувеличением сказать, являемся выразителями интересов большинства. Вместе мы можем помочь остальным собравшимся принять правильное, единственно верное в сложившейся ситуации решение.

— Однако, несмотря на то, что, как сказал уважаемый хозяин, кого-то из нас уважают за мечи, кого-то за мудрость, а кого то за деньги. Хотя по мне так по принуждению и за деньги это уже не любовь. — Прервал Кьятви Арнвинд. Небольшого роста, подвижный, конунг Южного Мера был известен всему побережью умом и смекалкой, а еще осторожность и взвешенностью в принятии решений. — Есть еще кое-что, объединяющее нас кроме этой самой любви. Во-первых, это корабли, которыми мы владеем.

— Человек без корабля не имеет права говорить на большом тинге, — всем своим тоном показывая, что Арнвинд говорит прописные истины, заметил Длиннолицый.

— Во-вторых, — не обратив на замечание агдирца ровным счетом никакого внимания, продолжал Арнвинд, как то так чудесно получилось, что у всех нас, у всех собравшихся здесь, есть интересы в Финмарке.

— И к чему ты это сказал? — Сальви вопросительно выгнул бровь.

— К тому, что, чтобы бы мы здесь не решили, вряд ли нас поддержат капитаны и херсиры, у которых усадеб в Финнмарке нет, бонды, которые этот самый Финнмарк в глаза никогда не видели, а тем более горцы, которые само море-то видят раз в несколько лет и при этом обычно настолько пьяны, что потом все равно ничего не могут вспомнить.

— У всего Весланда есть интересы в Финмарке. Даже у тех, у кого нет кораблей и усадеб. — Залопотал Кьятви. — Так уж получилось. Мы везем оттуда меха, пух, кость. Мы продаем на их юге и получаем за это золото и товары, которые везем сюда, а здесь они расходятся среди этих самых херсиров и бондов. Что-то идет в обмен на тельную корову особой масти, что-то как выкуп за красавицу невесту…

— Особой масти, но лучше бы не тельную, — пробурчал под нос сидящий рядом с Агнаром Скаллагрим.

— Что-то на продажу, чтобы было пиво достойно отметить середину зимы, — продолжал Кьятви. — У каждого жителя Вестланда есть интересы в финмарке, даже у горцев.

— Только они, глупцы, этого не понимают. И вряд ли способны понять. — Арнвинд явно собирался стоять на своем.

— Сейчас не о том разговор, у кого какие интересы и кто кого поддержит, а кто кого нет. Сейчас стоит решить, чего хотим мы и попытаться протолкнуть это на тинге. Если мы, сильнейшие властители Вестланда, выступим вместе, нам будет глубоко плевать, что по этому поводу думают разные мелкие конунги, хевдинги, бонды, а тем более горцы. — Глубокомысленно заметил Аудбьёрн. — Мы в силах ответить злом на зло, но для этого надо решить, кто все-таки все это затеял. За день мы выслушали немало историй, и кто какие выводы для себя сделал? Кто что думает?

— Тренды, — пророкотал со своего места Сальви.

— Тренды, — слились в одно голоса нескольких других конунгов.

— Тренды. Весь этот бред о застигнутых на пепелищах соседских кораблях яйца выеденного не стоит.

— А я бы такой возможности не отметал. Всегда существует вероятность, что некоторые не особо дальновидные или наоборот дальновидные до ушлости конунги, из тех что победнее, решили половить рыбку пожирнее в мутной воде. — В разговор вновь вмешался рассудительный Арнвинд.

— Слишком уж вода мутная. Такого шила ни в каком мешке не утаишь. Кто-нибудь сболтнет по пьяни или добыча где не там всплывет, и жди гостей по весне, — заметил Эйрик конунг.

— Поэтому, мне и кажется, что все-таки это, скорее всего, исключение, на которое надо пока ради общего дела прикрыть глаза. А вот уж потом, когда угроза спадет, можно будет и пошукать, кто на чьем пепелище и как оказался, — пробасил Сальви. — То есть, все согласны, что дорогу нам перешли козопасы.

— Да.

— Да.

— По всему так выходит.

— И ничего больше? — внезапно спросил Орм. — Агнар расскажи, кого узнал среди нападавших твой скальд.

Агнар недовольно глянул на брата, но, увидев устремленные со всех сторон заинтересованные взгляды, все же начал рассказ. Говорил он кратко и только по существу.

— Ну, это все мы уже слышали за сегодня не на раз. — Проворчал Длиннолицый, когда Агнар закончил.

— Кроме имени Харальда Хальвдансона Косматого, — вкрадчиво заметил Орм.

Агдирец недовольно скривился.

— Ничего конкретного. Никаких прямых доказательств. Одному из воинов Агнара показалось, что он когда-то видел одного из нападавших. Пленный под пытками рассказал, что ими командовали какие-то малоразговорчивые люди, которые не пойми откуда взялись. Так под пытками, когда жилы из тела тянут, любой соловьем запоет и не только малоразговорчивых людей из ниоткуда выдумает. Хорошо хоть, он вам о спрятанных поблизости сокровищах не рассказал. А то попадался мне один такой сакс — четыре дня обещанием клада по окрестным чащам таскал, и каждый раз после этого ему больно было. И ведь продолжал придумывать. Видать, какая бы боль ни была, желание жить пересиливает.

И даже если ваш пленник рассказал правду, и действительно у трендов были чужеземные командиры. Так мало ли авантюристов бродит по свету. Наемники. — Это слово агдирец почти выплюнул. — И в большинстве они не рвутся трепать языками о прошлом. А то ведь оно ненароком и догнать может, а у большинства подобных личностей в прошлом хватает желающих свести с ними счеты. Харальд Хальвдансон мой сосед. И, надо заметить, хороший сосед. Так что я не намерен воспринимать эти россказни всерьез.

— Ты сам сказал, Торир, Харальд твой сосед. А что другие думают по поводу косматого правителя Эстланда? — Орм оглядел собравшихся выжидающим взором, и Агнар понял, что брат вытянул эту историю на свет с вполне конкретной целью.

Прибрежные конунги запожимали плечами.

— Мне кажется, ему хватает и собственных беспорядков, — заметил Эйрик. — В Эстланде что ни год то восстание.

— Да и к нам он вряд ли полезет. — Один из северян.

— У него непокоренный Уппланд в соседях, — проворчал хмурый фирдирец.

— Геты сбоку, — поддержал его Аудбьёрн.

— А полезет так меч в брюхо, и вся недолга, — подвел итог Сальви.

— Ясно. Хорошо, если так. — Орм легкомысленно улыбнулся, но конунг слишком хорошо знал брата, чтобы не заметить, он чем-то обеспокоен.

Агнар обратил внимание, что Кьятви молчит, поджав губы и неодобрительно глядя на сына. Молчит и рассудительный Арнвинд.

— Вот только до этого лета крупных беспорядков на востоке не было года три. — Впервые за весь разговор Скаллагрим обратился напрямую к собранию, а не пробурчал, что-то себе под нос. — Если бы не это злополучное летнее восстание, Уппланд уже присягнул бы Косматому. Ну да, в любом случае, самое большее через год присягнет. Геты с Харальдом по возможности не связываются, научены уже. Земель у него больше чем у любого из вас по отдельности, кораблей тоже, а если учесть, что заселен юг гораздо более плотно…

— Вот именно, что по отдельности. — Длиннолицый отмахнулся от старика, как от назойливой мухи. — Говорю вам, я живу с Харальдом бок о бок и ничего плохого сказать о нем не могу. И вообще, мне кажется, чем севернее, тем больше разного рода слухов о нем ходит. Мол, в день его рождения была страшная буря, идолы в капищах плакали кровью, и молния ударила в священный дуб на вершине самого высокого холма в округе. Сальви, ты здесь ближе всего ко льдам, у вас там вообще, наверное, Харальдом детей пугают.

— Детей там пугают мной, — коротко бросил гигант.

— Ну, слава богам. А то сделали из него предвестника Рагнарека. Косматый то Косматый се. А Косматый просто наводит порядок во владениях отца.

— А как же клятва подчинить себе весь север? — Вновь влез в разговор настырный Скаллагрим.

— А кто-нибудь из вас слышал, как Харальд произносил ее? — Фыркнул Торир. — Очередной слух. Притом, наверняка, им же самим распространяемый, чтобы народ считал, что конунг волю богов исполняет, а не дурью мается. Объединить север — цель достойная настоящего вождя. За таким дружинники идут, такому люди верят. Вот только, это совсем не значит, что он собирается ее незамедлительно воплощать.

— Ладно, хватит об этом. Мы тут собрались, не для того чтобы обсуждать трудности бондов с востока. У нас своих бед хватает, — прервал словоизлияния агдирца Аудбьёрн. — Ну, узнали мы, что наши враги тренды, и что мы теперь будем с этим знанием делать.

— Бей-руби! — пророкотал Сальви. Остальные довольно заворчали.

— Всех? — спокойно спросил Арнвинд.

— Конечно всех. А что причаливать под белым щитом и спрашивать: были ли их корабли этим летом у берегов Финнмарка. — Конунг Северного Мера недобро усмехнулся.

— Будем объединять для удара силы? Может быть стоить ударить одним мощным кулаком? — осторожно спросил Орм.

— А смысл? — Сальви зевнул. По всему было видно, что сын Хнутьова приехавший на тинг раньше остальных успел изрядно вымотаться. — Это же тренды. Еще из-за них мучаться с приготовлениями, назначать место встречи и прочая маета. Козопасам меня и одного хватит. — Конунг потянулся, демонстрируя могучие мышцы.

— Сальви прав. К чему лишние трудности, — поддержал северянина Длиннолицый. — Чтобы объединиться, надо избрать вожака, а ты знаешь древний обычай Орм сын Гуннлауга. На каждом корабле свой капитан. В каждом фьорде свой хозяин. И никто не вправе навязывать свою волю другому.

Агнар чуть не поперхнулся вином. Можно подумать, брат претендует на это место.

Агдирец меж тем продолжал.

— Кто будет этим вождем? Может быть, ты пойдешь под мою руку Орм? Передашь своих людей под мое командование? — Тон агдирца стал насмешливым. Он не столько спрашивал, сколько констатировал очевидное. — Ты вообще пойдешь под чью-нибудь руку Орм Гуннлаугсон конунг Согна? А ты Сальви? Арнвинд? Кьятви? Может быть, жаждут принести клятву на мече Аудбьёрн или Скаллагрим?

Торир оглядел собравшихся испытующим взглядом.

— Никто из нас не подчинится другому по доброй воле. Каждый из нас в своем праве. На этом стоял и будет стоять север. Или кто из вас хочет пойти под руку другого?

Ответом ему была тишина.

— И что мы решили, други? — Поспешил сгладить возникшую напряженность разряженный толстяк, и тут же ответил на собственный вопрос. — Что это сделали тренды, и они достойны самой страшной мести. Что каждый уважающий себя вождь имеет право, нет должен этим летом отправиться на север и преподать этим выскочкам достойный урок. — Вид потрясающего кулаком конунга Агдира, возможно, развеселил бы Агнара, если бы не серьезность момента и не пустые глаза застывшего у входа волка в человеческом обличье. — Теперь долг каждого из нас поговорить с друзьями и близкими людьми и объяснить им, что нужно делать. Надеюсь, с таким простым заданием все справятся. — Ответом ему был утвердительный гул. — Будут еще какие-нибудь предложения по существу?

— Имело бы смысл добиться запрета на разбирательство внутренних распрь на этом большом тинге, — заметил Арнвинд. — Пусть решают кто кого когда и за что — потом, на местных тингах, а еще лучше так вообще без лишней огласки, меж собой. Глядишь, меньше ссор будет по весне и больше кораблей у северного побережья по лету.

— Дельная мысль, — прорычал Сальви.

— Хорошо, я договорюсь с друзьями среди жрецов. — Кивнул Кьятви. — Что-нибудь еще?

Сидящие кругом мужчины лишь пожимали плечами.

— Хорошо, тогда мы наконец-то можем спокойно выпить. — В подтверждение своих слов конунг высоко воздел массивный кубок пухлой рукой. — За нашу победу, братья!

Скаллагрим, не выдержав, громко фыркнул. Остальные конунги сделали вид, что не заметили этой выходки, и молча потянулись за кубками.

После этого владыки Вестланда недолго пообсуждали последние новости, посплетничали о не присутствующих здесь соседях, посетовали на недостаток добычи, выразили надежду, что с трендов есть что взять, и начали под разными предлогами по одному покидать шатер.

* * *

Агнар вышел вместе с братом. Воздух к ночи стал еще более морозным. Льющийся с высоты лунный свет и сияние звезд соперничали с пламенем многочисленных костров, будто стремясь перещеголять их в яркости. Отовсюду доносились пьяные песни и здравицы. Однако, несмотря на очарование ночи, обычно трещущий языком без умолку Орм был на удивление задумчив и молчалив.

— Надо благодарить асов, что хотя бы решили хранить мир. А то слишком многие этим летом сцепились. Вообще могли друг друга начать резать вместо трендов. — Попытался успокоить брата конунг.

— То, что в итоге вышло, немногим лучше, Агнар. Кулака этим летом не выйдет. Только слабая горсть. Щепоть. — Орм оскаблился. — Все свято верят, что можно вдосталь погулять по усадьбам трендов, а делать это лучше в одиночку. Пожгут прибрежные селения, пограбят что подвернется. И уйдут, считая, что запугали, приструнили и выбили под корень. Кто поглупее, еще и восстановит усадьбы на севере. Вот только тренды не настолько привязаны к морю, как мы. Заводилы кровавого хаоса к нашествию, наверняка, готовы, они пересидят опасность в горах, а следующей весной ударят опять. Мы опять соберем тинг, опять ничего дельного не решим, опять сожжем что горит, утащим что плохо лежит. А через год все повторится снова.

Агнар был изумлен этой вспышке всегда оптимистично настроенного, в чем-то даже безалаберного братца.

— Одного не понимаю, — задумчиво произнес конунг. — Смысл трендам в северных шкурах, мехах и пухе? Они же не смогут его продать. Их ладьям путь на юг теперь всяко заказан.

— Думаешь, ситуация, как в тавлеях, когда ни одна из сторон победить не может. Они не дадут нам закрепиться на севере, мы не пустим их на юг. Но это только на первый взгляд. — Орм грустно усмехнулся. — Только на первый взгляд. Тренды просто подождут несколько лет, пока наши прибрежные владыки не поймут, что гораздо проще либо взять северных соседей в долю, либо начать взимать соответствующую плату за проход у побережья с них, и все встанет на свои места. А может трендам даже не придется выжидать столь долгий срок, все может закончиться намного быстрей, — загадочно закончил он.

— Не могу поверить что никто из собравшихся сегодня этого не понимает.

— Почему никто не понимает?. Все всё прекрасно понимают и, я уверен, уже строят планы, как лучше воспользоваться ситуацией. Агнар, не у всех были богатые угодья и сильная родня в Халоголанде и Финнмарке. Кому-то едва ли не дороже каждый год туда-сюда ладьи гонять выходило. Многие из тех, кто сегодня с таким жаром рассуждал об убытках и мести, на самом деле спят и видят, как в этой сумятице пошустрей все переделить. Кому-то выгоднее договориться с трендами за спинами остальных о перепродаже товаров. Кому-то получить достойный повод для их грабежа сейчас, когда на юге добыча оскудела. В общем, начатый козопасами беспорядок мы с готовностью поддержим, продолжим и доведем до предела. При этом никому из крупных вождей на самом деле большая война на севере не нужна. Ни Кьятви, ни Сальви, ни Арнвинду. Беспорядок это да. В мутной воде, намного удобнее ловить большую рыбу. Я и Косматого-то упомянул, чтобы подстегнуть, попробовать заставить их воспринять ситуацию всерьез, но рыбаки отмахнулись. Они уже предвкушают знатный улов. Вот только как бы большая рыба не утянула в омут их самих.

— Что ты имеешь в виду?

— Что мы играем с огнем. Считаем трендов слабаками потому, что намного ближе с морем, чем они. Вот только наша сила в любой момент может обернуться слабостью. Трендам, в случае чего, есть куда пойти. Растворятся в своих скалах и ищи их. Это нам податься будет некуда. Что-то сомневаюсь, что горцы примут нас с большой радостью.

— В случае чего? — Конунг изумленно смотрел на не шутку взволнованного брата.

— Не обращай внимания, Агнар, так мысли вслух. — Дернул бровью Орм.

— Можно попытаться выступить на тинге. Убедить людей. — Молодой дракон с удивлением осознал, что нервозность брата передалась ему.

— Агнар, ты так и не понял. Ты только что присутствовал на этом самом совете. Все остальное — обманка, подделка, клятый туман, скрывающий правду. Даже неподкупные жрецы святилища находятся под влиянием твоих новых друзей, что уж говорить о мелких вождях. Да и не в этом дело, суть в том, что на данный момент происходящее на севере большей части побережья выгодно. Ну или точнее, они считают, что им это выгодно. А что будет завтра, так на то оно и завтра, чтобы не заморачиваться за такие мелочи.

Орм опустошенно замолчал.

— Ты отправишься туда? — Уточнять, о каком месте идет речь, нужды не было.

— Нет. И тебе не советую. Летом там будет хаос. Ладьи со всего побережья. Половина даже никогда и живого финна в глаза не видела, но туда же — кинутся мстить, в надежде отхватить кусок пожирнее. Ну да хватит об этом. Отправляйся-ка ты лучше спать, братец. Возьмешь Торгрима в сопровождение?

Агнар, улыбнувшись, помотал головой.

— Вроде, я никому не насолил настолько сильно, чтобы пытаться убить меня на большом тинге.

— Как знаешь. — Орм хлопнул Агнара по плечу и направился к своим людям. Вопреки ожиданиям на прощальную улыбку брата он не ответил.

* * *

Агнар возвращался в глубокой задумчивости. Вокруг сновали люди, но конунг слишком глубоко ушел в себя, чтобы лихорадочно вспоминать: кто это ему сейчас кивнул и чьи хирдманы зовут к костру. Конунг впервые столкнулся с этой изнанкой тинга и теперь был расстроен. Отец погиб, когда он был совсем юн и не успел подготовить сына к подобному. Взявший на себя воспитание конунга Асмунд слишком прям, да и, чего правду таить, упрям для таких игр. Не Старому медведю учить Молодого дракона премудростям тайных интриг.

Нет, Агнар слышал о подобном, но чтобы все было настолько цинично и мелочно. Конунг никогда не идеализировал тинги, но и подобного как-то не ожидал. Общее собрание — ха. Собрание-то собрание. Только вот язык не поворачивается назвать его общим. Кучка вождей собралась и решила, что все побережье будет делать этим летом. И ведь ладно бы они решали дело к общей пользе. Так нет, на первом месте здесь был самый что ни на есть шкурный интерес. И ради этого он проделал столь долгий путь? Никогда не любивший шумных сборищ Агнар почувствовал, как ему становится дурно от окружающего веселья. Дружинные прибрежных вождей пили, орали песни, смеялись над шутками друзей, не зная, что их судьба уже решена, и что многие из них не увидят следующей осени. Конунг почувствовал глухую ненависть и к воинам с их глупым смехом, нестройным пением, пьяным задором и нежеланием хоть как-то подумать о будущем. Но еще большую ненависть он почувствовал к их вождям, что за кувшином доброго вина сделали за своих людей столь тяготивший их выбор. Уж лучше бы он остался дома, чем участвовать во всем этом фарсе.

За размышлениями конунг не заметил, как приблизился к окраине лагеря. Здесь не было такого столпотворения, но все равно шума хватало. Основным его источником оказался костер слева, вокруг которого хайлали песни, сидя на корточках и пуская по кругу пузатый кувшин, уже и так изрядно перебравшие хирдманы. Судя по гортанному говору, скорее всего, хердаландцы. Краем глаза Агнар заметил, как один из воинов, опираясь на плечо товарища, с трудом поднялся и нетвердой походкой направился к нему. Конунг досадливо поморщился. Отнекиваться от очередных пьяных приглашений решительно не хотелось. Особенно, если кто знакомый. Конунг украдкой взглянул на еле волочащего ноги гуляку. Лицо оставалось в тени — хирдман шел спиной к костру — но все-таки что-то знакомое в нем было. Агнар остановился и тягостно вздохнул, сейчас начнется: «За Одина! За конунга! За Хердаланд!..» и ведь не пошлешь. Смертельно обидятся и будут потом всем рассказывать о чванливых викингах Согна.

Однако пьянчуга даже не смотрел на Агнара. Его изрядно шатало и, кажется, гораздо больше интересовали маячащие впереди кусты. Еще пара шагов и он пройдет мимо.

Внезапно хирдман метнулся к конунгу, выбрасывая вперед руку с ножом. Агнара спасло лишь въевшееся в кровь с многолетними тренировками ставшее подобным звериному чутье. Глаза еще видели как серебристая рыбка клинка, до поры скрытая запястьем, ныряет в ладонь нападающего, а тело уже рывком уходило в сторону, спасаясь от разящей стали.

Недостаточно быстро. Грудь обожгла резкая боль. В глазах на долю мгновенья потемнело.

«Пьяница» ударил еще раз. Ударил сильно и точно, практически без паузы, вновь метя в грудь. Конунг отшатнулся, каким-то чудом успел сблокировать тянущуюся к нему руку, сбивая в сторону и, пользуясь мгновеньем передышки, отпрыгнул назад. Они замерли в двух шагах друг от друга. Внезапно оказавшийся трезвее всех трезвых пьяница — в ладони чертит причудливые зигзаги острие клинка, и тяжело дышащий конунг — живот втянут, левая рука выставлена вперед, готовая к новой атаке, правая тянет из-за пояса рифленую рукоять. По левой половине груди течет что-то липкое и теплое.

— Эй ты, дерьмо свинячье!? Что творишь!? — У костра, наконец-то заметили, что с их другом происходит что-то неладное. С той стороны раздался топот.

Агнар выругался сквозь зубы. Остается лишь надеяться, что хердаландцы хотя бы попробуют разобраться в произошедшем, прежде чем начнут вымещать на нем пьяный гнев.

К его удивлению «пьяница», ястребом зыркнув в сторону друзей, процедил сквозь зубы короткое ругательство, развернулся и бросился к кустам, которые Агнар так опрометчиво посчитал его первоначальной целью.

Один из хирдманов, высокий и сухощавый, остановился около напряженного готового к новой схватке Агнара. Остальные тяжело протопали мимо, подобно разъяренным медведям вломившись в кусты.

Высокий поднял пустые ладони.

— Успокойся, конунг. Хоть все и произошло так быстро, но мы видели, что он кинулся первым и готовы подтвердить это.

Агнар неохотно сунул короткий клинок в ножны, но рука осталась лежать на поясе.

— У тебя кровь. — Агнар, молча кивнув, принял протянутую высоким тряпицу. Ткань быстро пропиталась красным.

Со всех сторон стекались привлеченные шумом люди. Звучали глупые вопросы, не менее глупые ответы и уж совсем глупые комментарии, обычные в тех случаях, когда никто ничего не знает, но все пытаются выглядеть осведомленными.

Вскоре со стороны кустов показались запыхавшиеся, исцарапанные, мрачные как волки после неудачной охоты хирдманы. От былой веселости не осталось и следа. Если их заподозрят в пособничестве нападавшему, не миновать серьезных разбирательств и ладно, если после этих разбирательств они не повиснут на ветвях священного дуба, да и в любом случае ссориться с далеко не последним из воинственных вождей Согна как-то не хочется.

— Ушел, дерьмо свинячье, — зло бросил один из воинов. — Растворился среди шатров, как клятая тень.

* * *

— Уверен, что стоит переводить хорошее вино?

— Крепкое вино, как говорят греки первейшее средство, остановить кровотечение и подсушить рану. А греки в этом толк знают.

Протяжный вздох. — Вот бы тебя и твоих греков.

Агнар сидел на кипе шкур в своем шатре. Вокруг, обрабатывая длинный разрез, ярко красной широкий полосой протянувшийся под левым соском, заботливой наседкой хлопотал Асмунд.

— А не хрен по ночам в одного шататься, аки блудливая кошка в поисках кота. — Старик, что-то тихонько шепча, провел большой загнутой иглой над огнем жаровни и, продолжая шептать, стал приматывать к игле толстую жильную нитку, вымоченную во все том же крепком вине. — Он же тебя чудом не убил. Смотри, разрез какой ровный, четкий, аки линия горизонта. Резко бил. Под самые ребра бил. В сердце метил. И ведь почти попал.

— Асмунд, хорош причитать.

— А я и не причитаю. Я истину говорю. Парень свое дело крепко знает. Терпи. — Старый викинг воткнул иглу в нижний край разреза.

Агнар скривился и зашипел.

Тихо зашуршал полог, скользнувший в шатер Ульф замер, ожидая, когда Асмунд закончит.

— Говори. — Конунг не хотел ждать. Ему и так не сказано повезло, что сегодня Ульф не стал принимать участия в общем разгуле и смог найти еще не успевшего упиться, разумеющего в лекарском искусстве Асмунда.

— Хм. Те хирдманы, это, кстати, ребята Торира Хитрого, нападавшего не знают, на тинге до этого не видели. Он подсел незадолго до твоего появления, угощал вином, клялся в дружбе и прочее. Потом пошел по нужде, ну а в дальнейших событиях ты сам успел поучаствовать. Торир ручается за своих людей и готов поклясться на чем угодно, что они ни причем.

— Может, вызвать их на правеж, — деловито предложил Асмунд, спорыми ловкими движениями бывалого костоправа, накладывая на рану стежок за стежком. — Конечно, у Торира, нет особого резона ссориться с тобой, но кто его знает. Хердаландец все-таки.

— Не стоит. — На лице конунга не дрогнул ни один мускул, но Ульф заметил, что на лбу конунга выступил пот, да и говорит он с легким придыханием.

— Почему нет? Подумай. Все-таки обвинение очень серьезное. — Сделав последний стежок, Асмунд закрепил шнур хитрым узлом и наложил поверх шва толстый слой способствующей заживлению мази.

— Потому что, если вдуматься, возможно, они мне жизнь спасли. Ловкий был все-таки паренек. — Конунг осторожно задел шов пальцем и тут же скривился от боли.

— Ну пусть тогда хотя бы опишут его, чтобы можно было устроить поиски.

Ульф одобрительно кивнул.

— Я был у Орма, он поможет. Все корит себя, что не послал с тобой никого из своих.

Аганр отмахнулся.

— Еще я по тингу под охраной не ходил. А расспрашивать про нападавшего нет смысла. Я его хорошо запомнил, тем более что уже видел до этого. Это на него вчера наорал у костра Торгейр.

— Хм. — Только и высказал Ульф.

— А ты-то тут причем? Решил отомстить, так и искал бы этого болезного. — Старый медведь не был так спокоен. — Торгейр наорал, пусть Торгейра и режет. Все только вздохнут с облегчением.

— Ты же знаешь Забияку. Торгейр все время в толпе. — Конунг осторожно повел плечом, проверяя, как оно движется. Слегка скривился от боли, но продолжил манипуляции.

— Но в кусты-то он все равно отходит.

— Может, дело не только в этом. — Задумчиво заметил Ульф. — Есть старый обычай, до сих распространенный среди некоторых племен, особенно у горцев. Если мужчина из одного рода убил мужчину из другого рода, то месть постигнет не убийцу — мстители попытаются достать лучшего в роду врага. Но у хирдмана нет родни, его родня хирд. В таком случае за грехи воина отвечает вождь.

Асмунд грязно выругался.

— Срал я на такие обычаи. Агнар, ты собираешься простить этого любителя острых ножей из-за того, что Торгейр действительно его оскорбил?

— Не в этом дело. — Конунг методично разминал руку. — Не хочу поднимать шум. Всё равно он уже далеко.

— Уверен?

— А ты бы остался на тинге, совершив неудачное нападение в людном месте, понимая, что тебя узнали? Стал бы ждать, когда за тобой придут? — Агнар повернулся к красному от ярости Асмунду.

— Можно заставить ответить за содеянное его вождя. Раз уж есть такой сранный обычай. Расспросить людей, узнать, с кем он был. Ни один вождь не станет скрывать дружинного, нарушившего священный мир. Себе дороже выйдет, если соседи узнают.

Конунг устало помотал головой.

— А я говорю «нет». Представь, сколько шума поднимется. А шума тут и без нас хватает. Ой! — Скривившись от приступа внезапной боли в плече, Агнар другим тоном добавил. — А вот то, что Торгейр больше на тинги не ездок — дело решенное.

— Орм не смирится. Он будет искать обидчика брата, — заметил Ульф.

— Пусть ищет. Нам завтра не до поисков будет. Мы будем на пути домой.

— Э-э? — Асмунд вопросительно уставился на вождя. — Мы что, не будем ждать решения тинга?

— Скажем так, я знаю, чем закончится это сборище, и не вижу смысла торчать здесь еще два дня, слушая здравицы людей от которых меня тошнит. У нас дома дел непочатый край. Надо подготовить все к зиме, к Йолю. Так что можете начинать сборы.

Асмунд и Ульф выжидающе смотрели на конунга.

— Что, настолько интересно? — наконец сдался Агнар.

Конунг в нескольких словах рассказал, о совете, который имел место вечером.

— Да уж. Я о таком, конечно, слышал, но не думал, что все настолько прогнило. — Задумчиво произнес Асмунд. — То есть, твой брат считает, что у трендов нам делать нечего?

— Угу, и я хочу, чтобы вы донесли это до остальных. Решать, куда пойдем в поход будущим летом, мы по обычаю будем на праздновании Йоля. Но я не хочу, чтобы хирд с первой секунды начал скандировать «Трендалег».

— Конунг, — начал было Асмунд, — что подумают другие вожди. Мир полнится слухами. Вечером тебя режут, а утром мы собираемся и спешно покидаем тинг. Решат еще, что мы испугались.

— Мне плевать, что решат другие вожди. Я после истории с сегодняшним советом как-то подрастерял к ним былое уважение. Утром предупрежу Орма, и мы двинемся домой. Вполне возможно, что брат даже составит нам компанию. Ему вряд ли нравится наблюдать власть народа в действии. Хотя, Орм слишком любит вино и пьяные компании, чтобы запросто покинуть такое большое скопление людей. Скорее, он пропьет здесь до самого конца сборища, да еще несколько дней после. Ну да, его воля.

— Остальные? Ну, Хьяль, Бьёрн…

— Узнают об отъезде утром.

— Хм. Утром они будут, скорее всего, не совсем здоровы, — осторожно заметил Ульф.

— Проблюются по дороге, — жестко отрезал конунг. — И вообще, лучше бы найти их и предупредить, что длинный язык Торгейра опять довел всех до беды. Вдруг наш новый знакомый решит, раз уж не получилось со мной, отыграться на том же Бьёрне. Хотя, на Бьёрне, вряд ли. Но вот Коль или Убе… — Агнар выразительно посмотрел на Асмунда. — Уверен, напавший уже далеко, и все же предупредить наших стоит.

— То есть, для нас большой тинг закончен, — с явной грустью в голосе произнес Асмунд, Он так и не успел нормально поговорить с несколькими старыми друзьями, а ведь новая возможность появится еще ой как не скоро.

— Закончен, Старый медведь.

Викинг горестно вздохнул. За сыновей он не боялся, считая, что те способны постоять за себя. А вот Хьяля лучше было действительно предупредить, как любого поэта его могла подвести излишняя мечтательность.

— Эй, — окликнул конунг, возящегося со шнуровкой шатра понурившегося Асмунда, — можете догулять эту ночь. Только держитесь вместе и не попусти Один завтра из вас кому-то не суметь сесть в седло.

— Не боись, Агнар, — разом повеселел старик, — они у меня быстрее коней понесутся, аки птицы полетят.

— Ульф? — спросил конунг, когда насвистывающий песенку, разом сбросивший десяток лет кормчий исчез в темноте.

— Я, пожалуй, останусь. — Покачал головой Приемыш. — Ты же знаешь, я не большой любитель подобных сборищ, тем более, что-то мне подсказывает, что скоро на подобные тинги мы насмотримся до сблеву.

— Дело твое, — пожал плечами Агнар и тут же скривился от пронзившей грудь острой боли.

С улицы доносились крики и беззлобная ругань перепившихся хирдманов.

Канун Йоля

Хирд пирует за длинными столами в большом зале общинного дома.

Прошло несколько месяцев с большого тинга, который кстати закончился в полном соответствии с пророчествами Орма. Месяцев, наполненных делами и хозяйственными хлопотами. Наступил канун Йоля — самой длинной ночи в году. Ночи, с которой собственно и начинают на севере исчисление нового года. Ночи, в которую порождения тьмы, выбираются из лесов и болот и бродят по миру, пугая живых. Ночи, в которую эйнхерии, погибшие на поле боя герои, дружинники Одина, несутся в вихрях бури по темному небу, оглашая мир криками ярости.

Но все это за пределами толстых бревенчатых стен. Здесь же царят тепло и уют. Воины тесно сидят на застеленных мягкими тканями лавках. В очаге пляшут, пожирая дрова, язычки пламени. Иногда слышится громкий треск, перекрывающий даже мерный гул беседующих голосов — огонь добирается до особо смолистых палений. На столах глубокие блюда и подносы со снедью, пузатые кувшины с пенной брагой и ячменным пивом. Аппетитно пахнет мясом, дымом и хмелем.

Вокруг пирующих, разнося полные блюда и убирая пустые, снуют женщины. То здесь, то там слышатся звучные шлепки и пронзительные взвизги. Иногда после этого — отборная мужская ругань. Северные женщины готовы сносить подобное обращение, только если мужчина им симпатичен. Тогда можно и взвизгнуть и покраснеть и сделать вид, что смутилась. В ином случае разговор с обидчиком короткий — тарелка на голову или содержимое кувшина на штаны.

Первый кубок — кубок Одина — как всегда в ночь Йоля пьют за конунга и победу. Второй — кубок Ньорда и Фрейра — за урожай и процветание. Далее тосты следуют один за другим. Кубок в память об умерших. Кубок за друзей, погибших в летнем походе. Кубок за быстрые ладьи. Кубок за острые мечи. Пожелавший поднять тост или высказать пожелание хирдман встает и, переарывая собравшихся, произносит короткую речь. Грохот сталкивающихся кружек. Мерное движение кадыков. И снова гвалт, хохот и взвизги.

Воины веселятся и пьют, но пока сдержанно, в меру — главное событие вечера еще впереди.

Наконец, поднявшись на ноги и тяжело опершись руками о столешницу, Агнар задает давно ожидаемый вопрос.

— Стоит ли нам искать добычи этим летом?

Зал потряс одобрительный рев десяток луженых глоток.

— Да!

— Конечно, стоит!

— Какие сомнения, конунг?!

— Бей! Руби!

Агнар ждет, пока вопли смолкнут.

— А если стоит, то куда мы направим быстрые ладьи?

Старая привычка, ставшая обычаем — в канун йоля вождь спрашивает у воинов, где им искать добычи и славы в этом году. Предложить имеет право каждый, невзирая на возраст или положение. Так же как и высказаться, отвергая чье-то предложение.

Некоторое время царила тишина. Все ждали, кто начнет первым. Хьяль горько усмехнулся — старики говорили, что раньше предложения сыпались градом. Да что там, еще на памяти Асмунда проблемой было из чего выбрать, а не что предложить.

Как всегда первой не выдержала молодежь.

— Фризы! — навскидку заявил хорошо набравшийся Хререк. — Их ладьи можно подстеречь по дороге к данам.

— Ну, ты и сказанул. Сразу видно, еще молоко на губах не обсохло. — Одернул его хирдман постарше. — У их торговых караванов охраны больше, чем нас самих. Они это дело на широкую ногу поставили. Да и не везут они сюда ничего, кроме шерсти.

— Пощипать их прибрежные селения. Разграбить их сокровищницы. — Хререк не желал сдаваться без боя.

— Да какие там сокровищницы. Если только вглубь суши лезть, а там удобных рек нет. На берегу же одни укрепления. — Еще один ветеран.

— Но … Если… — Пытается защитить идею Хререк.

— Сядь, — осаживают его старшие хирдманы.

— Лесные саксы! — Снова кто-то из молодых.

Обычно невозмутимый Ульф аж фыркнул.

— Хм. Брать нечего. Ни золота, ни красивых вещей. Ничего — лишь леса, зверье и люди от этого зверья не слишком отличающиеся.

— Франки!

— У франков негостеприимно. — Убе машинально потер плечо, в которое летом какой-то не в меру ретивый лучник удачно вогнал стрелу. — Меня от их рож еще пару лет тошнить будет.

— Тебя от всех тошнит. Мне вот интересно, как ты причесываешься, а тем более волосы подрезаешь и бороду подравниваешь без помощи зеркала? А то ведь как глянешь, так наверняка тоже сразу в блев.

— Меня тошнит только от таких паскудников, как ты Торгейр.

— А что же тогда борода подрезана неровно и волосы растрепаны?

Старший сын Асмунда в ответ выдал такой поток ругательств, что на время замолкли даже привычные к брани хирдманы.

— Дальше на юг что-то не тянет. Особенно, если представить, что там все такие, как Торгейр, — задумчиво протянул Ульф.

— Просто ты не хочешь, чтобы твою голову заливали кедровым маслом и посылали в дар местному правителю. — Торгейр вспомнил о судьбе недавно погибшего на юге отряда норвежцев явно не к месту, воины приуныли еще сильнее.

— На восток, в Гардарики! Или дальше в Миклгард!

— В Гардах, с тех пор, как их правители породнились с данами, тоже нерадостно. Слухи, что оттуда доходят, ясно указывают — эти новые вожди умеют демонстрировать недовольство незваными гостями. В Миклгард же без их разрешения не пройдешь. Да и далеко это.

— Может, острова, что лежат на закате?

— Там нет богатых поселений. Люди рвутся туда из-за земли. А я себя с сохой как-то слабо представляю.

— Балты или курши!

— Они от саксов недалеко ушли. Охота тебе за ними по чащам ноги ломать.

— У англов от нашего брата не продохнуть!

— Скотты и без нас друг друга отлично грабят!

— Может снова к финнам? Там хорошо. — Неожиданно выдал Хререк.

Шутку не оценили. В сторону «советчика» полетели ругательства и огрызки костей.

— Данмарк! — прогудел со своего места подзуженный Торгейром Бьёрн.

Несколько мгновений в зале стояла мертвая тишина.

— Ты еще к свевам нас пошли, — сквозь зубы прошипел один из старших хирдманов. — Или в Эстланд.

— А что, Эстланд это идея, — впервые с начала спора подал голос Хьяль.

— Совсем скорбен разумом стал, Безумный? На соседей нападать плохая примета, знаешь ли. К длинным ладьям и пожарам по осени.

— Веришь в плохие приметы после этого лета, Гейр? — От Хьяля не укрылся недовольный взгляд, брошенный в его сторону Агнаром, но он решил идти до конца.

— Как никогда раньше. А тебе, смотрю, Безумный, чересчур богатое воображение все покоя не дает. Хорошо по башке треснули, там в ущелье.

Даже позже, на трезвую голову Хьяль так и не смог понять, что с ним тогда произошло. Все, что он помнил, это как окружающий мир внезапно сжимается в точку, и в нем остается лишь ухмыляющееся лицо Торгейра.

Скальд пришел в себя прижатый к столешнице обхватившим его за плечи Ульфом. Глаза застилала алая мгла.

— Пусти! Все нормально! — Хьяль с трудом разжал ладонь. Рукоять ножа глубоко врезалась в кожу, отпечатавшись рифленкой обмотки.

Хирдманы замолкли, потрясенно глядя на скальда. Особенно удивленным выглядел явно не ожидавший такой реакции Торгейр.

— И что мы в итоге имеем? — Конунг говорил тихо, словно рассуждая сам с собой, но в наступившей гнетущей тишине голос раскатисто разносился по залу.

— Фризы… У фризов прекрасная шерсть. В смысле, овечья шерсть… Вот только, даже если мы загрузим ею корабли до отказа, при дележе выйдут сущие гроши — девке на платок не хватит… Саксы… Леса, звери и нищета… Франки… — Конунг криво ухмыльнулся. — Летом были франки. Вспомните, сколько раз мы встречали северные ладьи, возвращаясь по той злосчастной реке… Даны и свевы — соседи. Что у них есть такого, чего нет у нас?.. На острова англов давно уже впору не в набеги ходить, а к родне — в гости… Гарды и Серкланд далеко, туда с зимовкой надо. Понятно, вы-то с радостью. Но урожай кто собирать будет?.. Эстланд… наоборот слишком близко. Торгейр в этом случае, как это ни удивительно, прав. Оказывается, даже такое в жизни бывает — в чем-то правый Торгейр.

Отходящие от потрясения хирдманы разрозненно засмеялись.

— Трендалег. — Агнар на мгновенье замолк. — Трендалег как источник обогащения пока сам собой отпадает. Там этим летом от ладей не протолкнуться будет. А жаль.

Некоторое время помолчав, конунг уже другим тоном продолжил.

— Да и не в этом дело. Все это выполнимо. Расстояние — не помеха — лебединая дорога подвластна нам, а на чужие мечи у нас свои найдутся, поострее. Но, что там брать после стольких лет беспрестанных набегов? То, что не было прибито, уже унесли. То, что было прибито, оторвали и тоже унесли. Все мало-мальски стоящее спрятано так далеко, что даже хваленный нос Асмунда не учует. Нас теперь слишком много плавает по морям. К монастырям на побережье, где они еще сохранились, пристают по три четыре раза за лето. Там такая разруха, что некоторые сердобольные мореходы сами делятся с монахами провизией. Везде, где мы побывали, земля разграблена и выжжена. Там нет винных рек, текущих в мясных берегах. Лишь разор, нужда и пепел. Кто-то не согласен со мной?

Агнар умолк, давая людям возможность высказаться. Воины молчали, всем было ясно, конунг затеял этот разговор не просто так.

— Осенью на тинге мы встречались с Кари. Надеюсь, все помнят Кари. Кари Купца. Он передал приветствия от Скагги Сокола, которого вы тоже, надеюсь, еще не забыли. Скагги предлагает летом совместный стрендхег в Эрин. Он обещал привести нас к золоту, что сокрыто в середине острова. Старое святилище и укрытые там сокровища. Путь не близкий, но всяко ближе, чем южные моря или Гарды. — Агнар обвел взглядом внимательно смотрящих на него людей. — В общем думайте. — Конунг тяжело опустился на скамью.

С места поднялся Эйнар Чайка, капитан третей ладьи. Самый молодой из капитанов, младше самого конунга, он был выделен Агнаром в том числе за то, что склонялся взвешенными решениями и сторонился ненужного риска.

— Конунг, я слышал рассказ о Скагги и вальхском золоте. Звучит заманчиво, но мы потеряли много братьев в Финнмарке. Поход к франкам тоже не был легкой прогулкой. Может, летом лучше все-таки отправиться в известные нам края? Стоит ли рисковать, гоняясь за легендами? По мне, так лучше фризская шерсть, или шкуры, что можно взять в лесах балтов, чем золото вальхов, которое никто живьем не видел. Тем более, по весне большая хевдингов отправиться на север, в земли трендов и мы сможем беспрепятственно пощипать чужие берега.

Поклонившись конунгу, Эйнар уселся на скамью.

После нескольких мгновений тишины хирдманы начали сначала робко, а потом все более громко и горячо шушукаться.

— Далеко этот Эрин?

— Да уж не близко.

— Слово значит Зеленая земля, кажись.

— Зеленый остров. Так его иногда называют.

— Кто-нибудь вообще там был?

— Хьяля спроси. Он у нас везде был. Или Ульфа.

— Думаю, там даже скальд не был.

— Вообще-то туда многие плавают. Торир Длинный Язык там бывал. Ну, тот немного дурной из Северного Мера.

— И как, понравилось?

— Вообще-то, он там погиб.

— Я слышал, что Скагги тоже оттуда с трудом ноги унес.

— Ага, а у Рольва с тех пор глаза нет.

— Дело не в том: далеко или близко эта земля, а в том, что вся история больше на сказку похожа. Болота, святилища, жрецы.

— Верно говоришь. Действительно сказка.

— Самый центр острова. Хм. А остров то большой?

— Да вроде немаленький.

— И как будем центр искать.

— С нами же Скагги будет.

— Утешил тоже. Скагги у девки нужное место и то не сразу найдет. У Сокола храбрости всегда было куда как больше, чем мозгов.

— А я вообще слышал, что там от данов не продохнуть.

— А может ну его этот Эрин.

Разгорающийся спор прервал грохот удара тяжелым кубком по деревянной столешнице.

— Вот смотрю я на вас и стыдно мне, аки девке после первой срамной ночи. — Асмунд даже не удосужился встать. — Понять хочется, что же в этом мире так сдвинулось, что здоровые ражие парни подобные разговоры ведут? — Старик говорил медленно, размеренно цедя слова сквозь зубы. Однако сидевший по близости Хьяль заметил, что пальцы его побелели, а щека начала подергиваться. — Это же ваш шанс прославиться, показать себя. Да опасно, да неизвестность. Но это хотя бы мужское дело, в отличие от того, что вы предлагаете. Здесь обещают стоящую добычу. Золото, сокровища. — В белесых глазах яркими сполохами отражалось пламя очага. — Еще лет тридцать, сорок назад ни за чем другим и не ходили по морю, а сейчас вы и овечьей шерсти рады. Что замолкли!? На тинге я слышал, как один херсир из Мера похвалялся, что летом добыл в стрендхеге у англов крепкую глиняную посуду. Мол, его жена была этому очень рада. Скоро ночному горшку будете радоваться, лишь бы был крепкий и глиняный. — Асмунд сплюнул. — А что с вами говорить. Живете, аки овцы, овцами и умрете. А еще о Вальхалле грезите. Срал я на таких воинов Одина. — Аж поперхнувшийся от избытка чувств Асмунд умолк и потянулся к кубку.

Повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь пыхтением присосавшего к пиву старого викинга, щедро заливающего печаль пенным хмелем.

Когда тишина стала нестерпимой, из-за стола поднялся Хьяль.

— Я тоже скажу. Вы знаете, что в целом мне плевать на добычу. Вы знаете об этом. Вы знаете, что вместе с вами я готов плыть хоть к франкам, хоть к англам, хоть к саксам с их козьими шкурами. Плыть туда и грабить там вместе с вами вымершие прибрежные селения и обнищавшие монастыри. Но вы же требуете песен. А о чем мне после этих походов петь? Как пьяный Убе гонялся за свиньями и едва не утонул в свином навозе? Или как Забияке расцарапала морду и выкинула из окна франкская девка, которой он, как ему думалось, глянулся? Так оно может и весело, и даже в чем-то поучительно. Но славы в этом нет. На основе этого скорее сочинишь хулительный нид, чем хвалебную драппу. Хотите песен — дайте повод! Хотите остаться в веках — совершайте подвиги, добивайтесь славы! А не гоняйтесь за свиньями и юбками, по пьяни путая одно с другим.

Скальд тяжелым взглядом обвел собравшихся. Опущенные глаза, сжатые губы, руки теребят кубки и рукояти ножей. Серьезен и подавлен даже Торгейр.

Со своего места с кубком в руке медленно поднялся Эйнар.

— Эрин, — торжественно произнес он, запрокинув голову, осушил кубок и что есть сил грохнул сосуд о стол.

— Эрин! Эрин! — раздавалось по залу то здесь то там.

— Эрин!! Эрин!! — скандировали воины, ударяя по столам кубками.

— Эрин!!! Эрин!!!

Когда стук достиг апогея, а крики хирдманов слились в один нечеловеческий вой, Агнар вскинул руки. Шум мгновенно смолк.

— Вы сделали выбор! Вальхское золото и вальхская кровь! Золото и кровь!

— Золото и кровь! Золото и кровь!! Золото и кровь!!!

Рев сотни глоток вознесся к прокопченному потолку и сквозь широкое отверстие дымохода унесся в звездное небо, откуда смотрят на мир, наблюдая за людскими делами, суровые северные боги.

* * *

Крик не утихал еще долго.

Потом было пиво. Воины, с души которых упал камень ожидания и раздумий, смогли наконец-то полноценно насладиться праздником. Люди взахлеб обсуждали предстоящий поход на Зеленый остров, и по их словам выходило, что это едва ли не лучшая земля на свете. Звучали хвалебные тосты, хвастливые речи и невыполнимые обещания, большая часть которых к утру благополучно забудется или, в худшем для хвастунов случае, станет основой шуток и поддевок на весь следующий год.

Слушая проникновенный бред Торгейра, обещающего выкрасть самую-самую красивую жену самого-самого главного ирландского конунга, Хьяль лениво подумал: все-таки хорошо, что у них не в почете столь распространенный севернее обычай, меряясь удалью, давать в ночь Йоля торжественные обеты. Хмель далеко не лучший советчик, а священная ночь не самое подходящее время для опрометчивых обещаний, выполнение которых уже лишило очень многих покоя, а кое-кого и жизни. Слишком часто, проснувшись поутру, выпивоха узнавал, что вчера поклялся не касаться женщины и пальцем, пока не положит на главную площадь деревни голову огнедышащего дракона.

Драконоборцам поневоле, или скорее по воле хмеля, а если говорить уж совсем откровенно, то дурной головы, еще везло. Многие из них, так и не найдя предмет охоты, счастливо умирали от старости и воздержания. Пьяницы, поклявшиеся в следующем году овладеть женой соседа, или прогуляться на остров с каким-нибудь известным в округе задирой, так долго обычно не жили.

Во время странствий по свету Хьялю приходилось видеть черепа драконов. В стране греков были люди, платившие за их кости немалые деньги. Челюсти там были будь здоров, куда там с мечом лезть. А вот живых ящеров встречать Хьялю не доводилось. То здесь, то там возникали слухи о древних чудовищах, но вживую их не видели уже очень давно. Видимо, убитый Сигурдом Драконоборцем Фафнир был едва ли не последним великим змеем севера. Хьялю даже как-то взгрустнулось. Еще одним чудом стало меньше в этом и так далеко не самом чудесном из миров.

А ведь в Эрине-то как раз могут водиться драконы. А могут и не водиться.

Оценив всю глубину посетившей его мысли, скальд осознал, что с брагой на сегодня пора завязывать.

Как раз в этот момент на стол перед ним шлепнулся тяжелый кувшин.

— Позволь наполнить твой кубок, воитель.

На скамье под боком легко примостилась Сольвейг.

Хьяль вздохнул: завязать с брагой не выйдет. Уж кому-кому, а Сольвейг отказать он просто не в состоянии.

Хьяль помнил, как еще ребенком светловолосая конопатая девчушка, открыв рот, слушала его истории о древних временах и дальних странах. Шли годы. Ребенок превратился в угловатого подростка. Сольвейг все так же слушала рассказы Хьяля, но уже как-то по-другому, более серьезно, и все чаще скальд замечал украдкой бросаемые в его сторону странные взгляды. Взгляды, от которых сладко сдавливало в груди, и кровь начинала быстрее бежать по жилам.

Теперь Сольвейг стала девушкой. Расцвела стремительно, как алые цветы в далеких южных степях. Вот только красота ее другого толка. Красота именно северная. Светлые волосы, голубые глаза, мягкие правильные черты лица, вздорный маленький носик и милые, почти не различимые на молочно белой коже веснушки. Как же быстро она все-таки растет — подумал Хьяль. Еще весной, когда уходили к франкам, их провожала пигалица пигалицей. И ведь уже тогда на нее засматривалась половина дружины, будто чувствуя, что вскоре гадкому утенку предстоит превратиться в прекрасного лебедя.

А сейчас совсем взрослая, и красавица, каких поискать. Да еще родня конунгу, хоть и дальняя. И все так же любит слушать его рассказы.

Девушка, обжигая теплом дыхания, соловьем щебетала в ухо, расспрашивая о предстоящем походе. Скальд невпопад отвечал, в который раз удивляясь — куда только в ее присутствии девается его хваленое красноречие.

Хьяль стеснялся Сольвейг, как впервые влюбившийся мальчишка. Конечно, оправдывал он это для себя совсем другим. Ему уже за тридцать. Не красавец: поломанный нос, шрамы. Да и особого богатства за эти годы не нажил. Далеко не лучший выбор для одной из самых завидных невест побережья. Их отношения не имеют никакого будущего.

Только Сольвейг, кажется, считает совершенно иначе. После их возвращения постоянно крутится рядом. Она уже не зыркает на него украдкой, исподтишка, так что потом долго сомневаешься, а был ли он вообще этот мимолетный взгляд. Нет, Сольвейг прямо смотрит ему в глаза огромными голубыми глазищами, и от этого взгляда Хьялю одновременно хочется воспарить к небесам и провалиться сквозь землю.

— Ладно, мне надо бежать. В священную ночь кубки опорожняются с удивительной быстротой, приходиться двигаться быстро. Но, если что — зови. Я буду рядом.

Девушка встает, как бы невзначай коснувшись плеча скальда мягкой грудью.

Хьяль на мгновенье задумался: а не проверить ли чувства Сольвейг к нему. Кувшин на столе, так что руки у нее пустые — насмерть не зашибет. Он даже сжал ладонь в горсть и зажмурил глаза, но шлепнуть девушку так и не решился. Все-таки в излишней чувствительности есть свои недостатки. И недостатки большие.

Плавно покачивая бедрами, Сольвейг растаяла в галдящей толпе повылазивших из-за столов хирдманов. Хьяль мрачно уставился на кубок. Да, с брагой сегодня завязать точно не получится. Вздохнув, скальд потянулся к напитку.

* * *

Вскоре после полуночи конунг встал и направился к выходу. В такие ночи лучше сидеть среди дружинных у теплого очага, но вождь на то и вождь, чтобы не страшиться бродящей под луной нечисти. Через некоторое время, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, к дверям двинулся скальд.

Хьяль вывалился на мороз. Ночной воздух сухим огнем обжег легкие.

Конунг стоял в нескольких шагах от манящего теплом и аппетитными ароматами входа в дом. Взор вождя был устремлен в небо, откуда лили на землю мертвенный, серебристый свет колючие звезды.

— Однажды ты рассказывал, что звезды — это искры предвечного пламени, вырвавшиеся из огненной бездны и прикипевшие к небесному своду. Но мне приходилось слышать, что звезды — души славных делами людей, в награду за храбрость и подвиги вознесенных богами ввысь. — Голос у конунга был задумчивым.

Скальд пожал плечами.

— Может, и так. Я не христианский священник и не греческий крючкотворец. В своих рассказах я не претендую на абсолютную истину.

— Получается, если очень повезет, то однажды мы сами станем звездами, и с неба будем смотреть, как наши потомки спорят о том, что есть звезды. Может, так оно даже лучше, чем пировать в чертогах павших. Когда я гляжу на звезды, мне кажется, им ведомо, что такое настоящий покой.

Скальд промолчал. Что тут можно сказать. Подобное настроение на конунга находило редко, и в такие моменты Хьяль серьезно задумывался, кто из них на самом деле поэт.

— У тебя есть дети, Хьяль?

Скальд пожал плечами.

— Может и есть, где-нибудь далеко… Не знаю.

— Ты бы хотел смотреть на их дела с неба, зная, что ты продолжаешься в них? Или тебе милее пить брагу в пиршественном зале Валльхаллы?

— Пока мне хватает и моей жизни, конунг.

— Это хорошо, что хватает. Правда, мне интересно, что думает по этому поводу Сольвейг?

Несмотря на то, что конунг стоял к нему спиной, скальд явственно представил прячущуюся в уголках его губ улыбку и закашлялся.

— Спасибо за поддержку. — Агнар резко повернулся и посмотрел другу в глаза. — Ты все сделал правильно, Хьяль. Я знал, ты найдешь нужные слова.

— Поэтому и попросил Асмунда, чтобы он своими «аки» уж наверняка уговорил ребят? — попытался пошутить скальд, и тут же стал убийственно серьезен. — Извини за Эстланд. Ну не могу я все это так оставить.

— Не за что. Я понимаю и разделяю твои чувства. — На плечо скальда легла тяжелая ладонь. — Что касается Асмунда, я его ни о чем не просил. Старый медведь сам взял слово и сказал то, что думает. — Агнар снова отвернулся.

Некоторое время они молчали. Конунг смотрел на звезды, Хяьль собирался с духом, чтобы задать мучивший его все это время вопрос.

— Но зачем..?

— Так надо, Хяьль. — Агнар развернулся и, ломко хрустя снегом, направился в дом, оставив скальда наедине со звездами, которые могут быть душами павших героев, а могут быть искрами из огненной бездны, что вылетели оттуда в самом начале времен.

* * *

Уже под утро Хьяль лежал на ворсистых шкурах, гладя мягкие волосы и слушая мерное дыхание посапывающей на его груди Сольвейг. Вокруг раздавалось храпение и невнятные, полусонные стенания упившихся хирдманов.

Они проговорили почти до самого рассвета. Сольвейг расспрашивала скальда об иных землях, об их чудесах и обычаях, о людях, которых он там видел. Любопытству девушки не было предела. А потом, когда погасли последние угли очага, Сольвейг наконец задремала, прислонившись к его плечу, по детски наивная, мягкая и доверчивая. Люди к тому моменту почти поголовно спали, лишь в самом конце стола, несколько уж совсем неугомонных хирдманов тихонько тянули жалостливую песню о безнадежной любви валькирии и мертвого героя.

Хьяль откинулся на лавке, позволяя кудрявой макушке Сольвейг поудобнее устроиться на груди. Тяжелая от хмеля и переизбытка впечатлений голова мерно гудела. Глаза слипались, но назойливо ворочающиеся в мозгу мысли мешали окунуться в манящую пучину сна.

Хьяль раз за разом обдумывал последние слова конунга, которые тот произнес, перед тем, как войти в дом.

Уже у самых дверей Агнар обернулся и, глядя скальду прямо в глаза, тихо сказал.

— Так надо. Трондхейм может подождать. В отличие от золота вальхов, он никуда не денется. Так же как и Ослофьорд с его косматым конунгом.

* * *

Кари дремет, убаюканный мерным скольжением саней. Сваленные на дощатое дно мохнатые шкуры приятно греют бок даже сквозь плотную финскую доху. На душе купца царит уютный, сытый покой.

Обоз неторопливо ползет по узкому, петляющему подобно змее ущелью. По сторонам возвышаются невысокие, покатые взгорья. Склоны хаотично завалены здоровенными каменюками, покрытыми пушистой снежной пеленой. Не по-зимнему яркое солнце, искрясь, отражается от нее миллионами бриллиантовых бликов.

Пять широких, устойчивых, украшенных искусной резьбой саней, которые тащат малорослые, мохнатые северные лошадки. Почти два десятка вооруженных всадников и погонщиков, чьим доспехам позавидовали бы дружинники многих северных вождей. Воины вполголоса переговариваются, внимательно оглядываясь по сторонам.

Не то, чтобы в вооруженной охране в этих местах, такая уж серьезная нужда. Необходимость в таких, как он, защищает в горах лучше любого железа. С местными кланами мало кто торгует. Слишком труден путь. Слишком малы, на первый взгляд, по сравнению с заморской торговлей и грабежом, возможные барыши. Да и привычки к столь длительным пешим странствиям у выросших на палубах вестландцев нет. В итоге ходят сюда из купцов единицы. Кари сам узнал о здешних выгодах случайно, и, так же как и все, ходившие сюда купцы, не спешил лишний раз трепать об этом языком.

На самом деле в горах можно извлечь неплохой барыш. Местные племена нуждаются в хорошей, качественной стали. В мыльном камне, из которого делается удобная и прочная посуда. Женщины охотно примеряют украшенные самоцветами браслеты, привезенные из-за моря. Мужья, не скупясь, платят за них и берут уже для себя наконечники копий и лезвия топоров. Тщеславные вожди кланов готовы отдать последнее за тяжелый, надежно сработанный франкский меч, которым можно будет при случае похвастаться перед соседом, добротную кольчатую броню и нарядный шлем с растянувшимся по гребню сказочным зверем.

Домой купец возвращался с полными санями ценнейшего груза. Причудливые бусы и подвески, украшенные встречающимися только среди здешних скал самоцветными камнями и пестрой эмалью. Искусно сделанные статуэтки из дерева и рога, чьи поверхности переливами покрывает тончайшая резьба. Куски твердейшего кремня, который можно будет втридорога продать на побережье. И главное, ворохи роскошных шкур, в ворсе которых тонет крупная мужская рука. Такая торговля выгодна обеим сторонам.

К тому же у горцев очень строгие законы в отношении гостеприимства. Кари не раз преломлял хлеб с местными вождями. А это значит, он их друг, находится под их покровительством, и никто не может безвозмездно причинить ему и его людям вред. Этот обычай, когда-то имевший хождение на всем севере, здесь, в отдаленных горных, краях свято соблюдается до сих пор. Поэтому местные искатели легкой наживы Кари не беспокоили, а пришлых ему до этого в горах как-то не встречалось. Однако купец давно решил для себя, что излишняя бдительность гораздо лучше, чем глупая молодецкая удаль, граничащая с безалаберностью и пустым бахвальством. Тем более, что имевшие в торговле долю, воины в случае чего стали бы биться до последнего.

Внезапно мерное движение саней нарушилось. Лошади замедлили ход. Спереди раздались гортанные мужские голоса.

С трудом разлепив глаза, Кари, опершись на руки, сел.

В нескольких десятках шагов впереди в центре ущелья, закупорив его наподобие пробки, торчала обвалившаяся на один бок телега. Около нее суетилось трое одетых в мохнатые куртки горцев.

Едущий во главе колонны Торольф по прозвищу Быстрый спрыгнул с коня и направился к повозке. Один из горцев, с непокрытой головы которого густой, тяжелой волной спадали редкого пепельного цвета волосы, оторвавшись от поломанной оси, двинулся ему навстречу.

Кари не слышал, о чем они говорили. Слишком далеко, да и толстая меховая шапка здорово глушит звуки. Однако купцу сразу стало ясно, что-то у Торольфа и пепельноволосого не заладилось.

После первой же фразы горца Торольф заговорил резко размахивая руками. Подобно Кари, когда-то промышлявший морским грабежом Быстрый далек от идеала выдержки и терпения. Пепельный, столь же бурно жестикулируя, отвечал. С каждым словом оба явно заводились все больше.

Кари не хотелось подрывать авторитет главы охраны вмешательством, но слишком уж на повышенных тонах стал вестись разговор. Купец поплотнее запахнул на груди толстую доху, собираясь спрыгнуть с саней.

В этот момент Торольф шагнул вперед и легонько толкнул горца в грудь.

Пепельный замолчал и улыбнулся. Эта улыбка очень не понравилась Кари. Несмотря на видимость дружелюбия, ощущением она напомнила купцу виденный однажды вблизи волчий оскал. В ней точно так же больше всего выделялись холодные, лишенные эмоций глаза.

Ладонь купца рефлексивно нащупала завернутый в шкуры меч.

Дальнейшие события слились в один безумный хоровод.

Пепельный молнией метнулся вперед. Торольф повалился на землю, зажимая обеими руками располосованное от уха до уха горло. Из-за камней хлестнули стрелы, на дорогу посыпались одетые в мохнатые куртки люди. Воздух наполнили пронзительный свист, дикое ржание и храп лошадей, человеческие мат и богохульства, перемежаемые звоном стали и болезненными выкриками.

Остатки сна сняло как рукой. Кари скатился с телеги, на ходу вытягивая из ножен клинок.

Купец мягко приземлился на снег. К нему со всех ног неслась парочка вооруженных горцев. Один сжимает в руках короткий тесак, другой — копье с широким наконечником. Всадник рядом, судорожно вздрогнув, обвис в седле — из груди торчит оперенье стрелы. Конь заплясал, тело охранника, выскользнув из седла, свалилось на землю. Кари прыгнул в сторону и, схватив скакуна за узду, пригнувшись, спрятался за крупом. Сверху шелестяще свистнуло, в телегу за спиной с глухим стуком вонзилась стрела. Новый свист. Конь, бешено храпя, заперебирал ногами и вскинулся на дыбы, едва не вывернув Кари руку.

С трудом удерживая рвущегося скакуна, купец успел заметить подобравшийся почти вплотную обернутый в меха силуэт. Кари наобум, не целясь, ткнул мечом под брюхом танцующего животного. Судорожный всхлип, подсказал купцу, что ему повезло. Зажимая распоротый живот ладонями, горец повалился на землю. Кари мельком глянул на нападавшего: куртка до бедер мехом наружу, широкие кожаные штаны, вислые усы на перекошенном от боли лице. Символы рода тщательно спороты — на левой стороне груди торчат лохмотья разноцветных ниток.

Не удержав, Кари выпустил поводья. Раненный скакун рванулся подобно ветру. В тот же миг купцу пришлось уворачиваться от нацеленного в плечо копья. А вот и второй. Слава богам, рефлексы не подвели. Вестландец подставил клинок плоской стороной под новый укол и ужом скользнул вперед, спиливая сжимавшие копейное древко пальцы. От дикого визга едва не заложило уши. Короткий, резкий удар под капюшон, в основание шеи. Об этом противнике можно забыть.

Пользуясь передышкой, купец быстренько огляделся. Да, положение дрянь. Погонщиков скинули с саней стрелы. Охрану зарубили, навалившись по двое-трое на одного, рассыпавшиеся вокруг саней горцы. Из его людей осталось в живых всего шестеро. Остальные либо уже погибли, либо умирают на быстро краснеющем от крови снегу. Лошади, как всегда ставшие первыми жертвами в распрях людей, утыканные стрелами лежат рядом.

В самой голове колонны пятеро охранников, прижавшись друг к другу спинами, из последних сил отбиваются от наседающей толпы укутанных в мех горцев. Да в десятке шагов от них единственный из воинов Кари сумевший сохранить коня, недавно примкнувший к отряду агдирец Гудмунд, с высоты седла отмахивается от тянущихся к нему копий.

Кари обратил взор в хвост кавалькады. Пара горцев копается в последних санях, к которым так кстати привязан Ржавый. Напуганный шумом, запахом крови и присутствием чужаков скакун рвется с привязи. Если не самая быстрая коняга, что у него была, то уж точно самая выносливая, и всего два ошалевших от грабежа горца рядом. Кари замер, но только на мгновенье. Закусив губу, купец развернулся и направился туда, где из последних сил рубились его люди.

Однако судьба решила по-другому. Кари успел пройти лишь несколько шагов, когда под ударом большой секиры щит одного из сражавшихся в окружении бойцов развалился тонкими лучинами досок. В то же мгновенье воин осел на землю, судорожно вцепившись в древко глубоко вошедшего в бок копья, и в образовавшуюся прореху подобно почуявшим добычу псам, погребая под собой его людей, серыми тенями хлынули горцы.

Вот теперь точно все. Кари коротко выругался и резко развернулся. За его спиной раздавались воинственные крики. У человеческой стаи появилось время на грабеж саней и охоту на выживших.

Рядом прогрохотали копыта. Чудом отбившийся от нападавших Гудмун вихрем пронесся мимо, то ли не заметив, то ли попросту не обратив на бывшего господина внимания. Потрошившая последние сани парочка горцев слишком поздно отвлеклась от столь интересного занятия, чтобы остановить скачущего во весь опор агдирца, но к встрече идущего следом Кари подготовиться сумела.

Разминая руки и поигрывая оружием, горцы встали на пути купца. Кари и не подумал замедлить шаги, только хищно, по-звериному оскалился.

Высокий, широкоплечий с пышной шапкой рыжих волос горец прыгнул на Кари, замахиваясь широколезвийной секирой на длинном древке. Купец наклонился, пропуская топор поверху, сильно толкнул разбойника плечом и наискось полоснул открывшийся бок. Клинок легко распорол меховую куртку, но вместо того, чтобы вонзиться в мягкую плоть, столкнувшись с каким-то препятствием, коротко звякнул. Рыжий, хрипя отбитыми легкими, со стоном рухнул на снег.

Кари резко крутанулся, сближаясь со вторым горцем, мечом отшвырнул его меч. Кончиком клинка распарывая горло врага, Кари мимоходом удивился: странные однако голодранцы, под куртками-то кольчуги. Ладно он подумает об этом потом, сейчас ему не до рассуждений, в том числе и о том, что рыжий бил не острием секиры, а обухом. Слишком уж яростно звучат из-за спины разъяренные крики. Налетчики поняли, что добыча уходит.

Вестландец вскочил на коня. Тяжелый меч с одного удара одолел тонкую привязь. Поднявшийся на ноги рыжеволосый горец бросился вперед, хватаясь за обрывки поводий. Купец, не глядя, рубанул в сторону. Хриплый бульк. Попавший под клинок человек кулем повалился на землю, Кари ударил коня пяткой в бок.

Если бы ладонь бьющего в последних судорогах разбойника не сжалась, намертво вцепившись в поводья, Кари мог бы успеть. Но мертвое тело попало прямо под копыта рванувшегося вперед коня, и тот с диким ржанием шарахнулся в сторону.

Это промедление стало для купца роковым. В круп Ржавого вонзилась стрела. Скакун судорожно рванулся вперед. Оперение еще одной стрелы выросло из лоснящейся потом лошадиной шеи. Тонкие передние ноги резко подогнулись. С душераздирающим храпом умирающий скакун рухнул на забрызганный кровью снег.

Удар о землю напрочь выбил воздух из легких, наполнил голову удушливым туманом. С трудом поднявшись, опираясь на меч, купец похромал к саням.

Нападавшие призрачными тенями бесшумно скользили сзади.

Сердце купца бешено стучало, почти вырываясь из ставшей слишком тесной груди. В горле пересохло. Дыхание сбилось, и из отбитых легких вырывались лишь сдавленные хрипы.

Кари прижался спиной к саням. Дерево твердое и занозистое было намного более реальным, чем молчаливые воины в мохнатых куртках, тесным кольцом обступившие его. В слепящем вихре солнечных бликов они скорее напоминали призраков, непонятно как пережившие рассвет порождения ледяной бури.

Все в том же удушливом молчании воины расступились, пропуская стрелков. Кари нервно облизнул треснувшие губы и еще плотнее прижался к саням. Купец страстно, по животному, дико хотел жить.

Но видно боги решили, что его время еще не пришло. Вперед выступил пепельноволосый, что убил Торольфа. Повелительный жест — стрелки с видимой неохотой опускают луки. Несмотря на то, что Кари прекрасно осознавал, что это лишь мимолетная отсрочка неминуемого конца, он все равно не смог сдержать вздох облегчения.

С широкой улыбкой на лице пепельный направился к Кари. Казалось, движенья его не таят никакой угрозы, но Кари уже видел его в деле и успел понять, сколь опасен этот неизвестно откуда свалившийся на его голову враг. Сжимая старый, верно служивший ему еще в годы бурной молодости меч, купец ждал.

Не обращая на воинственный настрой Кари никакого внимания, пепельный мягко скользил вперед. Безвольно свисающие у бедер руки. Опущенные к земле глаза. Спокойное лицо. На губах та же приветливая, чуть ироничная улыбка, с которой он еще недавно резал горло Торольфу.

Когда до горца осталось не более трех шагов, Кари прыгнул.

Купец ударил быстро, резко, почти без замаха, нутром понимая, что единственный его шанс в бою с улыбчивым безумцем это скорость. Ударил стремительно, вкладывая в движение все тело, не думая о последствиях, не просчитывая, что будет с ним потом, после этого единственного, отчаянного удара. Он отдал движению всего себя. И все равно не успел.

Пепельный отшатнулся, правая рука выстрелила навстречу мечу. Железная цепь скрытого в рукаве кистеня змеей обвилась вокруг запястья купца, тяжелая гирька хлестнула по кисти. От резкой боли пальцы разжались, и клинок полетел на землю. Цепь рывком натянулась, выбивая Кари из равновесия, таща вперед.

Краем глаза Кари успел заметить летящее навстречу лезвие ножа. Плечо пронзила резкая боль. Лоб противника со всего маху врезался купцу в переносицу, и все вокруг поплыло.

Кари лежал, глядя сквозь хмарную пелену в серое зимнее небо. Мерзлая земля приятно холодила спину. Странно, но торчащая из плеча берестяная рукоять не причиняла ему совершенно никакого беспокойства. Он вообще не чувствовал левой половины тела. Сознание охватила какая-то ленивая апатия.

Пепельный присел рядом. Ладонью вытер со лба кровь, брезгливо обтер ее об одежду купца. Плотно ухватив рукоять ножа, рывком потянул клинок на себя.

Плывущие перед глазами тучи начинали закручиваться в водоворот, затягивая Кари. Зрение потеряло четкость. Купец провалился в мягкую, обволакивающую темноту.

* * *

Из блаженного забытья вырвал жесткий удара по ребрам. Кари закашлялся и от резкой боли распахнул глаза. Рана превратилась в один сплошной ожег. В сломанном носу что-то свистело и мучительно свербело. Перед глазами плясали разноцветные огни. Желудок скрутило в жестоких спазмах. Некоторое время тело сотрясалось в судорогах рвоты и кашля. Наконец болезненные позывы стихли, и Кари сумел втянуть глоток воздуха сквозь судорожно сжатые зубы.

Сверху нависал закопченный дощатый потолок. Превозмогая боль, Кари огляделся. Бревенчатые стены, увешаные плотницким инструментом, звериными рогами и пахучими гирляндами лука. В углу пышет жаром открытый очаг, около которого суетится, опасливо оглядываясь по сторонам, испуганная задерганная женщина.

Кари узнал ее, так же как узнал и сам этот дом. Он уже бывал здесь. Бывал не раз. Иногда задерживался не несколько дней, ночевал на лавках под шкурами, разделял с хозяевами нехитрую трапезу за длинным столом, слушая бесконечные жалобы на холод и неурожай. Только вот теперь на лавках за столом сидят незнакомые люди, с ног до головы обвешанные оружием, а сами лавки темнеют маслянистыми потеками, белеют свежими сколами — следами мечей и топоров.

Усилие не прошло для купца даром. Голова безвольно запрокинулась, потолок начал кружиться перед глазами.

— Кажись, очухался. — Голос с сильным незнакомым акцентом донесся, будто, через толстую ватную шапку. Кари почувствовал, что темная трясина, из которой он только что вынырнул, вновь затягивает его.

— Вижу. Ускорь выздоровление. Времени мало.

На купца обрушился водопад холодной, до судорог ледяной воды. Кари зафыркал, отплевываясь, попытался откатиться, но еще один болезненный пинок вернул его в прежнее положение.

Потолок заслонил темный силуэт. Над Кари склонился кряжистый тучный мужчина. Из-под меховой шапки торчат густые неровно обрезанные темные волосы. Глаза изучают купца, как какое-то жалкое в своем бессилии и ничтожестве, но при этом весьма интересное насекомое.

— Ну, вот и встретились, Кари сын Торвальда. Однако долго же пришлось за тобой гоняться. Я хочу узнать все, что возможно о Агнаре Олавсоне Молодом драконе. Ты же расскажешь мне о нем все-все-все. Правда.

Последние слова были чем угодно, только не вопросом.

Часть 2. Зеленый остров

Стирбьёрн Могучий

Поздней весной корабли Агнара оставили родную гавань и направились вдоль западного побережья на юг ставшим уже привычным маршрутом. На ночь суда приставали к берегу, чтобы команды могли поесть горячего и отдохнуть. С восходом ладьи грузились и отправлялись в дальнейший путь.

На третий день плавания Торгейр начал беспокоиться. Он подолгу всматривался в берег и вопросительно, даже как-то заискивающе смотрел на конунга. Агнар упорно делал вид, будто не замечает замешательства Забияки. хирдманы тихонько посмеивались.

Когда ладьи повернули к надежно укрытому в скалах фьорду, Торгейр не выдержал.

Агнар сидел на корме и вел неспешную беседу со стоящим у правила Колем, когда к нему подбежал взбудораженный Забияка. Разговоры среди гребцов мгновенно смолкли.

— Конунг, только не говори, что мы собираемся заходить к Стирбьёрну. — Торгейр попытался изобразить требовательный тон. Получилось не очень.

— Конечно, собираемся. У нас там дела. Надо запастись провизией, узнать кое … — вежливо начал объяснять Агнар.

— Но почему я слышу об этом впервые?

— Потому, что я просил не упоминать об этом при тебе. — Последнее слово конунг выделил особо.

Торгейр обвел команду многообещающим взглядом. Гребцы скалили зубы в довольных ухмылках.

Когда Забияка повернулся к конунгу, лицо Торгейра было растерянным.

— Но ведь там Гисла… Парень обязательно увяжется за нами. — В голосе Забияки звучало неприкрытое отчаяние.

— Гисла — одно из наших дел. — Конунг говорил совершенно бесстрастно, но Хьяль видел, что в уголках его губ прячется улыбка. — Я обещал Стирбьёрну, что этим летом Гисла отправится с нами в поход, и не собираюсь нарушать данного слова.

— Но… это может быть опасно. — Попытался зайти с другой стороны Торгейр. — Все-таки этот поход… эта затея с Эрином, дело такое… ненадежное.

— Гисле давно пора становиться взрослым. Ему уже двенадцать зим. Мне было меньше, когда отец взял меня в первый поход. Но раз ты так беспокоишься о сыне Стирбьёрна, я прослежу, чтобы он был поближе к тебе.

Воины зашлись в приступе довольного смеха, но Торгейр в кои-то веки не обратил на них никакого внимания. Круто развернувшись, Забияка направился к форштевню и невидящим взглядом уставился на все явственнее прорисовывающийся сквозь туман берег, изрезанный острыми вершинами скал.

Чем ближе была усадьба, тем мрачней становился Забияка. Свободный от гребли, он неприкаянно бродил по кораблю, постоянно что-то неразборчиво бормоча под нос.

Проходивший мимо Хьяль расслышал только:

— Торгейр то. Торгейр се.

От всей души веселящиеся дружинники бились об заклад: как скоро Торгейр начнет биться головой о мачту.

Наконец решившись, Торгейр вновь направился на корму. Лицо его было предельно серьезно.

— Конунг, я прошу высадить меня на берег.

— Зачем? — невинно спросил Агнар, жестом подзывая молчаливого, но от того еще более внушительного Бьёрна.

— Потому что по берегу добираться до дома намного проще, чем вплавь, — процедил сквозь зубы уже понявший что проиграл Забияка.

* * *

Ближе к полудню показалась усадьба Стирбьёрна Асгримсона Могучего, которого в последнее время все чаще за глаза называли Немощным. Высокий частокол угрожающе нависает над крутым берегом. Со стороны суши усадьбу окружает глубокий ров. Все-таки западное побережье весьма опасное место, пожалуй, даже более опасное, чем отдаленный Халогаланд. Здесь не стоит экономить на толщине стен и высоте вала. У пирса дремлющими хищниками застыла пара длинных боевых ладей.

Корабли Агнара мягко ткнулись к причалу. На пристани уже скопилась изрядная толпа. Повсюду слышатся веселые приветствия, добродушная ругань, звонкий женский смех.

Первым на берег, как оно и подобает вождю, ступил Агнар. Следом за конунгом по сходням начали спускаться остальные.

Принимая девичьи поцелуи и пожимая тянущиеся к нему руки, Хьяль вполголоса спорил с Ульфом: стоит ли возвращаться на корабль за спальными мешками. Агнар не давал на этот счет никаких указаний, видимо, сам не до конца уверенный останутся ли они здесь на ночлег.

Внезапно Ульф прервал Хьяля на полуслове.

— О, смотри, гроза серкландцев.

Из ворот усадьбы выскочил, едва ли не бегом направляясь в их сторону, вихрастый светловолосый парнишка с открытым веснушчатым лицом. Стоящий рядом Торгейр побледнел еще больше.

Усмехнувшийся Хьяль шепнул Ульфу:

— Вот оказывается, как мало надо, чтобы запугать нашего Забияку. Всего-то двенадцатилетний пацан.

В десятке шагов от них подросток взял себя в руки, сделал серьезное лицо, уже медленным, размеренным шагом приблизился, по-взрослому степенно пожал ладони ухмыляющимся Хьялю и Ульфу, но в конце концов, не выдержав, бросился к Торгейру и со всей силы обнял его. Вид у Забияки стал совсем потерянный.

Гисла сын Стирбьёрна старого друга и соратника отца Агнара. Почти десять лет назад в спину Стирбьёрна вонзилась франкская стрела. Остро заточенный наконечник задел позвоночник. Стирбьёрн выжил чудом, но с тех пор передвигается с огромным трудом. С каждым годом недуг его все усиливается, а здоровье ухудшается. Бывают дни, когда увечный старик совершенно не может подняться с кровати. Вот это не мешает старому викингу оставаться одним из самых уважаемых людей побережья. Несмотря на ранение, Стирбьёрн держит домашних в ежовых рукавицах. Многочисленные друзья и соратники постоянно напоминают соседям, что легкую добычу лучше поискать где-нибудь еще. Деловая сметка позволила Стирбьёрну выгодно распорядиться нажитым в походах добром, и хозяйство его процветает.

Вот только долгое время было под большим вопросом, кто унаследует это богатство. С детьми Стирбьёрну не повезло. Как назло, у Могучего год из года рождались одни девчонки. Стрибьёрн частенько разорялся, что одно только приданное для такой толпы невест способно подорвать и более крепкое хозяйство, чем у него. Единственный сын — Гисла родился поздно и рос болезненным, молчаливым ребенком. До ранения Стирбьёрн едва ли пылинки со своей «последней надежды» не сдувал. Но, оказавшись прикованным к постели, внезапно кинулся в другую крайность.

Больше всего теперь Стирбьёрна беспокоило, что его единственный сын не получит воспитания, достойного будущего вождя, и в окружении многочисленных сестер вырастет «по-бабски мягким». Наемным бойцам и прибившейся к богатому хозяйству родне, Стирбьёрн не доверял, как-то в сердцах заявив, что воспитывать его наследника должен прославленный вождь, а не люди, вынужденные подчиняться калеке. В конце концов Стирбьёрн обратился к Агнару, во взрослении которого он сам некогда принял немалое участие. По северным обычаям ребенка на воспитание традиционно берет менее богатый и знатный конунг. Взять на воспитание чужого сына, значит признать верховенство и силу его отца. Поэтому все считали, что Агнар откажется. Но Молодой дракон в очередной раз наплевал на традиции. В последние несколько лет Гисла стал частым гостем в усадьбе конунга Согна. Этим летом подросток должен был пойти с ним в свой первый поход.

Люди Агнара относились к Гисле двояко. С одной стороны любили и жалели. С другой побаивались и старались избегать. Детская молчаливость и даже некоторая пришибленность, неудивительная в доме, где тебя окружает полтора десятка сюсюкающих сестер, любящий медведеподобный отец, готовые в любой момент услужить слуги и немногим отличающаяся от слуг обедневшая родня, в гостях у Агнара куда-то исчезала. Среди разговорчивых, смешливых и, чего уж правду скрывать, нагловатых хирдманов они сменилась едва ли не на прямо противоположные качества. Подросток оказался патологически жаден до новых знаний, чудовищно любопытен и в стремлении любой ценой получить ответ на интересующие вопросы жутко прилипчив. хирдманы в разговорах меж собой постоянно твердили, что, мол, все нормально… это временно… возраст такой… Однако при встрече с Гислой на узких деревенских улочках едва ли не жались к стенам домов.

При этом, если Хьяля, Ульфа и остальных Гисла просто донимал расспросами, то на Торгейра стеснительный подросток всей душой хотел походить. В гостях у Агнара мальчишка хвостом следовал за Торгейром, пытаясь копировать его манеры и привычку говорить. Получалось пока не очень. (И слава богам, обычно добавляли про себя хирдманы).

Забияку бесила прилипчивость юноши. Но, как ни странно, он ничего не мог с ней поделать. Сколько уж раз собирался потомок серкландки с духом, чтобы высказать Гисле все, что он думает о его навязчивом внимании и нем самом, но каждый раз, глядя в открытые, наивные глаза подростка, напрочь забывал заранее заготовленную речь. После чего клял себя последними словами и срывался на окружающих.

Вот и сейчас во взгляде стиснутого в горячих объятиях Торгейра последовательно меняются разные чувства: гнев, стеснение, удивление, отчаяние и, наконец, покорность судьбе.

— Пошли, покажешь, как вы тут без нас жили, — обреченно протянул Торгейр, хлопая подростка по спине и изображая на лице довольную улыбку.

Нестройной, галдящей толпой гости и хозяева направились к широко распахнутым воротам усадьбы.

* * *

Вечером после простого, сытного ужина (все-таки гостей здесь не ждали), конунг осторожно заглянул в небольшую отгороженную от остального дома комнатку, где проводил большую часть дня хозяин усадьбы — старый друг, можно сказать учитель, Агнара.

С каждым прошедшим после ранения годом Стирбьёрн все меньше и меньше ходил. Сегодня он лишь ненадолго вышел, чтобы поприветствовать гостей во время ужина, и Агнар видел, что каждое движение дается разменявшему шестой десяток викингу с огромным трудом.

Сейчас, когда Стирбьёрн лежит на просторном, застеленном шкурами ложе в паре шагов от него, Агнар еще больше поразился переменам, произошедшим с этим некогда великанского сложения человеком. Стирбьёрн стал, будто, меньше ростом. Когда-то перекатывавшиеся под кожей тугими комками мышцы потеряли былую эластичную упругость. Но хуже всего был исходивший от викинга кисло-сладкий стариковский запах — вернейший признак телесной немощи и слабости. Не изменились лишь глаза, в которых, как и раньше, блестел острый разум и не покорившийся болезни дух.

В характере Стирбьёрна было сразу приступать к делу. Соболезнования о гибели Сигвальда он выразил еще во время ужина, осушив в его честь массивный кубок франкского вина.

— Куда ты влез в этот раз Молодой дракон? — Голос Стирбьёрна гулкий и властный, еще одно свидетельство прежней силы и мощи. — Твои люди шепчутся о каких-то сокровищах. Каких бабьих сказок ты наслушался на этот раз? — Хозяин усадьбы ехидно улыбнулся.

— Уже проболтались. А я вроде бы наказал им держать язык за зубами, — вздохнул Агнар. — Торгейр небось.

— Просто, мне ты можешь доверять, и они это знают. А о Торгейре отдельный разговор. Я видел, как он обихаживал за столом дуреху Ингрид. Агнар, я уважаю тебя и твоих людей, но сделай так, чтобы эта помесь лисы и ворона не лезла к моим дочерям. Я хочу для них достойного будущего, а с этой облезлой овцы и клока шерсти-то не обстричь. И вообще мне не нужны в моем доме черноволосые и черноглазые внучата с дрянным характером.

— Обещаю поговорить с ним. — Агнар мрачно подумал, что еще три-четыре года назад Стирбьёрн не стал бы унижаться до подобной просьбы. Он просто выкинул бы действительно на глазах наглеющего Торгейра за порог. Конечно, сопровождая это многочисленными извинениями и заверениями в дружбе.

— Вот и ладно. Ну так что, куда ты все-таки собрался?

— В Эрин.

— Значит, ты здесь не только навестить больного старика.

— Тоже мне старик. Да еще больной. — Агнар демонстративно фыркнул и попытался улыбнуться. Получилось не очень. — Но, если честно, мне действительно необходим совет. Ты несколько лет ходил походами в Эрин, даже зимовал там. Слышал что-нибудь о святилище, затерянном среди болот в самом центре острова?

— Наслушался рассказов Кари. — Попытался ухмыльнуться, но вместо этого скривился от внезапно нахлынувшей боли Стирбьёрн. — Этот пройдоха был тут зимой и по большому секрету поведал мне увлекательную сагу в Скагги Соколе убийце вальхов и чудесных сокровищах. Сказал он и о том, что ты тоже приглашен на раздел добычи. Я было порадовался за вас, да тут одна маленькая трудность есть. Усадьбу Скагги пару недель назад кто-то дотла спалил.

— Твои люди куда как менее болтливы, чем мои. — Конунг ничем не выдал изумления.

— Еще бы, после того, что я пообещал с ними сделать, если откроют рты.

— Кто?

Старик пожал плечами.

— Понятия не имею. У Сокола врагов хватало, так что можешь смело подозревать половину побережья. Все-таки не зря про него говорили: больше храбрости, чем мозгов. Сам узнал об этом позавчера. С юга пришел корабль. В числе последних новостей было известие о том, что усадьба Сокола сожжена, а сам он мертв. Я решил, что тебе лучше узнать об этом от меня. Тем более, не был уверен, хочешь ли ты, чтобы об этом знали твои люди.

Некоторое время Агнар молчал. За последнее время на него свалилось слишком много смертей. Наконец он поднял глаза.

— Ты поступил правильно. Лучше они узнают об этом завтра от меня.

— Что будешь делать теперь?

Конунг пожал плечами.

— Продолжу путь. Ладьи снаряжены, мечи наточены, воины готовы сражаться и грезят о золоте вальхов. Конечно, без Сокола будет сложнее, но в целом, куда двигаться я представляю, так что до острова как-нибудь доберусь. А там у меня родня. Мы с Эйнаром последний раз живьем виделись лет пять назад, но весточки друг другу иногда шлем. Уверен, дядя даст проводника. Нет, будем искать сами. Заодно посмотрим новые края, глядишь, что интересное увидим.

— И прихватим. Мда. По мне, так слишком много в твоей речи «в целом», «уверен», «глядишь» и прочих неопределенностей получается. Ну да в этом ты весь. В общем, дело твое, отговаривать не буду. Тем более, по глазам вижу, уже все решил. Покажи-ка, что Сокол тебе прислал. — Старый викинг требовательно протянул ладонь. — Хм. Знатная побрякушка. Не зря Кари так много о ней говорил.

— Ты что-нибудь знаешь об этом святилище? А то действительно очень похоже на бабьи сказки. Какое-то святилище полное золота, и никто до него до сих пор не добрался. — Агнар наблюдал, как Стирбьёрн вертит в руках золотую подвеску.

— Ну, то, что не добрался, так это вполне объяснимо, — задумчиво произнес старый викинг. — Середина острова край не ближний. В Эрине много рек и озер, по которым удобно идти на ладьях, но хватает и открытых равнин, где ты как на ладони, а есть еще и болота. То еще местечко надо сказать, у нас таких нет. Даже трясины данов, по сравнению с этим царством Хель — торная дорога, по которой и слепой пройдет, не замочив штанин. Что касается святилища, хм, о чем-то подобном я однажды слыхал.

Агнар выжидающе смотрел на Стирбьёрн, и тот с видимой неохотой продолжил.

— Мне приходилось несколько раз слышать о каком-то святилище в центре острова, но его считали давно заброшенным. Едва ли не со времени принятия островом христианства. И ничего хорошего о тех местах не говорили. — Стирбьёрн старался казаться незаинтересованным, но Агнар заметил, как сузились глаза старика при виде статуэтки. — Я не возьмусь пересказывать тебе эти бредни.

— А все-таки?

Стирбьёрн скривился.

— Да что обычно говорят о брошенных капищах христиане. Злые духи, смертельные проклятия и прочий бред. Я же говорю — бабьи россказни. А подобную побрякушку я уже однажды видел. Когда я искал славы на Зеленом Острове, как называют Эрин вальхи, гуляла там одна ватага. Частью вальхи, частью полукровки, частью вообще северяне. Бродили по острову, грабили, продавали мечи и нашим и вашим, кто больше заплатит. Вожака у них еще звали так серьезно — Конмал Режу глотку. Говорящее имечко, правда. Так вот однажды они сходили в стрендхегг куда-то в центр острова. Вернулись с добычей, почти без потерь, загадочные очень. Через некоторое время этого самого Конмала нашли жутко изуродованным в собственной постели. В течение пары дней подобная участь постигла большую часть его людей. А может и всех. Просто те, что поумнее были, успели податься в бега, и я о их смерти просто не слышал.

— И при чем здесь побрякушка?

— Да так, ни при чем. Просто, он похожую привез из той поездки, вот и вспомнилось.

Некоторое время они молчали. Агнар обдумывал услышанное. Стирбьёрн, судя по устремленным вдаль глазам, вспоминал те дни, когда ранение еще не приковало его к постели и имя Стирбьёрна Могучего с нескрываемой опаской произносили во всех концах света.

— Можешь рассказать, что там творится? Кто правит, кто в силе? — Слова старого викинга не смогли свернуть конунга с уже выбранного пути.

Стирбьёрн криво усмехнулся.

— Агнар, в той стране три сотни королей. Каждый может перечислить славных предков на тысячу лет назад. Но ведут они себя хуже, чем не поделившие яркую тряпку бабы на рынке, ссорясь из-за малейшего пустяка. Да и был я там последний раз лет пятнадцать назад. С тех пор многое могло измениться. Так что лучше тебе обо всем на месте узнать. Тем более, у тебя там родня.

— Расскажи тогда хотя бы, каковы они в бою, какое оружие предпочитают, какие уловки используют? К чему мне готовить людей?

— Хм. Это можно, но учти, что сведения будут десятилетней давности.

Старик откинулся на подушки.

— Дерутся вальхи, очень часто, рассыпавшись. Нельзя сказать, чтобы они совсем не знают строя. Скорее, у них нет к нему привычки, да и особого желания. Их манера махать мечами, будто молотишь зерно, требует много места. К тому же биться в одиночку у них считается гораздо большей доблестью.

Когда сталкиваются со стеной щитов, бросаются на нее толпой и пытаются растрепать. Надо заметить получается редко, но, если уж получилось, тут надо осторожнее быть. Подвижные — твари. Вальхи вообще помешаны на поединках. Мне приходилось слышать, что раньше, когда две рати выходили друг против друга, никогда не обходилось без предварительного боя один на один. А еще случалось, что из одной рати выбегал особый воин, посвятивший себя богам. Его целью было добраться до врагов и сделать так, чтобы те убили его, желательно в неравном бою. Это должно было принести удачу его стороне. А враг в свою очередь старался побыстрее выпустить своего бойца, чтобы он по дороге убил поединщика противника, и сам насадился грудью на копья. Ну да это было еще в те времена, когда на острове верили в старых богов. Последние полсотни лет, наиболее мудрые их вожди упорно пытаются научиться свои дружинны держать строй. Но, говорят, получается до сих пор не очень.

Да и какой им строй. Для строя нормальное оружие нужно, а оружие у вальхов, прямо скажу, дерьмовое. Железо справное варить там почти не умеют. Кое-где вообще до сих пор используют бронзу. Мечи короткие и ломаются на раз. Копья легкие. Доспехи только уж у совсем богатых, и те зачастую куплены у нас. Может, потому вальхи и любят всякие метательные цацки, что они дешевле. Дротики, топорики, ножи там всякие. С этим они мастаки. Бой обычно начинается с того, что все это в тебя летит, так что, надеюсь, твои ребята стену щитов ставить не разучились. Слава богам, хоть луки у местных появились уже после того, как мы туда пришли, и не сказать, что они так уж хорошо с ними обращаются. Видимо, привычки нет. А вот пращ бойся. Вальхи управляются ими с завидной ловкостью. Хороший пращник способен с расстояния в несколько сотен шагов вдребезги разбить шаром из обожженной глины или извести голову прямо вместе с кованным шлемом.

Битвы вальхи предпочитают давать на болотах или холмистой местности, а лучше в лесу. Везде, где строй не может действовать в полную силу. Обычно полностью вкладываются в первоначальный яростный натиск, когда кидаются толпой, с диким воем забрасывая врагов копьями. Но, если выдержать, устоять, часто падают духом и отступают. Вот только преследовать вальхов не советую. Уж больно любят они засады, ямы там всякие с кольями и прочие ловушки. Вообще, нашим доспехам и силе вальхи противопоставляют ловкость и хитрость, так что старайся быть с ними поосторожнее. Слишком многие, недооценив этих голодранцев, потом горько каялись.

Эйнар облизнул пересохшие губы.

— Хм. Что же еще. Доходили слухи, у их вождей теперь новое увлечение. Кое-кто из знати завел конные отряды. Воины в кольчугах, вооруженные копьями, длинными секирами и мечами. Ты такое у франков, наверняка, видел, и знаешь, что приятного ма… Арх. — Старик зашелся в приступе жесткого кашля. Отдышавшись, Стирбьёрн протер губы чистой тряпицей, от Агнара не ускользнул брошенный на нее тревожный взгляд, и глухо спросил. — Что-то еще?

— Корабли.

— Корабли. — Не обращая внимания на все явственнее проступающий на лбу пот, хозяин усадьбы задорно рассмеялся. — Скорлупки из шкур и прутьев. Как у них только язык поворачивается называть это кораблями. Драккар может расшвырять флотилию этих «кораблей» и даже не замедлится. Я тебе больше скажу, до нашего появления эти дикари штанов даже не носили. Да и сейчас носят далеко не все. — Старик улыбнулся каким-то воспоминаниям, но тут же на его лице вновь появилось беспокойство. Насупившись, Стирбьёрн замолчал. Некоторое время было слышно только хриплое дыхание старого викинга.

— Что тебя гнетет? — наконец решился напрямую спросить Агнар. — Боишься отпускать с нами Гислу? Так только скажи, я найду повод ему отказать.

— Не в этом дело. — Поморщился Стирбьёрн. — Конечно, я беспокоюсь за сына. Особенно теперь, когда узнал, что ты задумал. Эрин — сумасшедший остров. Да еще это святилище. Мне было бы спокойнее, если бы твоей целью был какой-нибудь сытый прибрежный монастырь. Так говорят, таких уже почти не осталось. — Старик криво усмехнулся. — В общем, не скажу, что меня радует твое решение. Но я пообещал, что этим летом Гисла пойдет в первый поход, и он пойдет в этот поход. Мое слово крепко.

Некоторое время Стирбьёрн молчал. Когда он продолжил голос его звучал глухо.

— На самом деле, меня намного больше тревожит северные дела, в особенности наш Косматый друг. Как я и ожидал, на этой усмешке над тингом ни до чего путного вы не договорились.

Агнар молча кивнул.

— По-моему, тебя это не особо волнует, Молодой дракон. — Старик устремил на Агнара испытующий взгляд.

— Не скажу, что совсем не волнует, но мы далеко. Да и Торир Длиннолицый говорит, что опасности нет, а они все-таки с Косматым соседи.

— Халоголанд тоже далеко. Намного дальше, чем мы. — Непонятно к чему упомянул северные пустоши Стирбьёрн. — А спрашивать агдирца о сыне Хальвдана Черного по крайней мере глупо. Соседи. Ха. — Старик выразительно сплюнул в стоящий у кровати глиняный горшок. — Они не просто соседи, Агнар. Они родня. С каждым годом молодежи все больше плевать на род и кровные узы. — В голосе викинга прозвучала горечь. — Живете быстро — умираете молодыми. Вас не волнует, кто кому кем приходится. А зря. Глядишь бы, и подольше пожили. Харальд конунг на четверть агдирец. — Наконец удосужился пояснить Стирбьёрн. — Дед Харальда, Гудред Охотник, когда-то силой увел его бабку Асу, единственную дочь одного из конунгов Агдира, при этом вырезав всю ближнюю родню. Вскоре Аса родила Гудреду сына, Хальвдана, прозванного за цвет волос Черным, папу нашего косматого чуда. — Стирбьёрн криво усмехнулся. — Раньше так часто делали, а вот после той истории предпочитают сплавать за море. Их баб не пичкают с детства байками о валькириях, скачущих по небу на крылатых конях, не рассказывают легенды о мести Брюнхильд. Наоборот, жрецы распятого бога всячески подчеркивает добродетели женского послушания и беспрекословного подчинения мужу.

— Решил стать христианином?

— Так поздно уже, но должен признать, что у их веры есть свои преимущества. У нас с женским воспитанием, к сожаленью, не так. — Стирбьёрн горестно вздохнул. — Хальвдану было несколько лет, когда однажды вечером пьяного в усмерть Гудреда закололи копьем. Убийцу быстро поймали. Им оказался личный раб Асы. Когда кинулись к ней, та даже не стала ничего отпираться: да это она подослала раба. История тогда нашумела. Уведенная силой невеста мстит мужу — убийце родни, и это сходит ей с рук. Многие ругали ослофьордскую знать, что Асу не казнили, создав тем самым, как там говорят греки, опасный прецтендент. — Стирбьёрн не без труда осилил столь сложное слово. — После этого даже на время утихла охота на женщин. А то взяли в привычку — дружина вместо выкупа. Мама знакомься это Асгейр, моя новая жена… Почему плачет?.. А, это у нее от радости… Почему навзрыд?.. Так радость-то большая — такой мужчина, как я… Познакомился ли я с ее семьей?.. Конечно, познакомился… Когда познакомлю их с тобой?.. Знаешь, наверное, никогда… Почему?.. Потому что я убил их, мама!.. Да всех! Почему ты плачешь мама?.. От счастья, да!? Что значит, весь пошел в отца!!?.. А тут поневоле задумаешься, невыплаченный выкуп и затраты на пир за десяток фунтов пусть и красивого, но мяса, сомнительная экономия при возможности получить во сне ножом по горлу.

— Или им же еще по чему более важному. — Скупо улыбнулся Агнар. — Но вряд ли Хальвдан Черный, живя на востоке, особо знался с родней матери, тем более, что ее почти не осталось.

— Слушай дальше, торопыга. Несмотря на то, что Асу не казнили, жизни в Ослофьорде ей не было. Тем более, что у Гудреда был еще один сын от первой жены, к тому моменту умершей. Тезка твоего отца, кажись. Да, точно — Олав. В общем, вскоре Асе с малолетним Хальвданом пришлось вернуться в Агдир. Хальвдан вырос именно там, и агдирская знать немало сделала, чтобы он воссел на трон в Ослофьорде, когда Олав умер. Странная, кстати, смерть. Внезапно воспалилась старая рана. Очень старая рана. Лихорадка сожгла сводного брата нынешнего владыки Эстланда за несколько дней. Вот так-то. Многие агдирцы тогда получили власть и земли на востоке. Немало их осело при дворе Харальда. В общем, я ни в чем не хочу обвинять Длиннолицего, но он далеко не самый беспристрастный судья деяниям Косматого конунга.

— Каким деяниям? — мягко поинтересовался Агнар. — Пока он подчинил себе только земли, которые когда-то принадлежали его отцу и деду. Ну, может, еще кое-что.

— Еще кое-что. — Стирбьёрн аж фыркнул. — Да под его рукой едва ли не треть обжитой земли. Притом самая богатая ее треть. А теперь еще одна новость. На этот раз совсем свежая. Через несколько седмиц после этого вашего тинга Харальд Косматый взял в жены дочь Хакона ярла Трондхейма. Видать решил, что та из-за которой он не стрижется может побыть и младшей женой. Конунг, подмявший под себе восточный берег, и самый влиятельный вождь Тренданлега, с чьими людьми ты бился этим летом, теперь родственники. Думаешь, кто-то из наших доблестных хевдингов теперь нападет на Хакона Тренда. Тем более, что владения новоиспеченного тестя находятся по большей части вдали от моря, а его прибрежные усадьбы хорошо охраняются. Думаешь, кто-нибудь захочет рисковать, когда там полно добычи попроще. Нет, все будут грабить и жечь то, что попадется под руку. Этим летом Тренданлег заполыхает со всех концов. Будут гореть и те, кто ходил, этим летом в Финнмарк, и те, кто о нем до того дня даже и не слышал. По осени тренды кинутся мстить. Они ослабнут, мы ослабнем, а плодами этого воспользуется Харальд конунг. Захочет Тренданлег — половина их правящих родов после этого лета кинется к нему на шею сама, а уж с остальными он как-нибудь справится. Захочет нас. Так после этого тинга окончательно ясно, что мы за птицы. Ясно, что у нас в каждом фьордике, в устье каждой захудалой речушки, в каждой нищей горной долинке с населением в три десятка худосочных овец сидит свой правитель, ведущий род от богов и ни на йоту не желающий поступиться гонором и пусть махонькой, но властью. Какие долговременные союзы, какое подчинение? Разве …

— Так было и раньше.

— Вот именно, Агнар, так было раньше, когда у соседей все было также: фьордики, речушки, долинки. Но мир меняется. Меняется стремительно и бесповоротно. И, сдается мне, с такими соседями, как Харальд Косматый и Хакон Тренд, старый Вестланд с его десятью конунгами на один дневной переход доживает свои последние дни. Ну и как тебе новость?

— Что ж, это многое объясняет, — задумчиво произнес Агнар. — По крайней мере, теперь ясно, почему мой осведомленный обо всем на свете братец не кинулся мстить и отговаривал от мести меня. — Агнар не стал говорить, что эта новость также объясняет хорошо обученных воинов, прекрасные ладьи и граничащую с наглостью самоуверенность трендов, а еще присутствие среди них ближников Харальда.

Некоторое время они молчали.

— Еще не передумал? — осведомился у погруженного в мысли конунга Стирбьёрн.

— О чем?

— Плыть в Эрин.

— Наоборот, после разговора с тобой я точно поплыву в этот ваш Эрин.

Стирбьёрн вздохнул.

— Ну что ж, с одной стороны я не одобряю того, что один из самых отчаянных бойцов Вестланда собирается гоняться за мечтой в ту пору, когда Косматый в любой момент может двинуть полки на запад. С другой — рад, что Гисла плывет с вами. Потому как сдается мне, с тобой в Эрине он будет в большей безопасности, чем здесь с калекой отцом.

— Косматый собирается двигать полки уже не первый год, но все никак не сподобится. Да и ты еще…

— Агнар, я устал. Давай продолжим этот разговор завтра. — Старый викинг тяжело вздохнул и отвернулся к стене.

Конунг молча поднялся. Он уже почти затворил за собой двери, отделяющие покои Стирбьёрна от общего зала, когда тот окликнул его.

— Как ты думаешь, Агнар, может калека попасть в Вальхаллу? Буду ли я после смерти пировать с братьями в чертогах павших?

Агнар медленно обернулся. Лежащий на пропахших терпким потом шкурах осунувшийся старик пытливо глядел ему в глаза.

— В Вальхаллу попадет любой живший достойно…

— И погибший с оружием в руках. — Стирбьёрн криво улыбнулся. — Что ж, мне думается, Косматый с удовольствием предоставит мне такую возможность в самое ближайшее время. Хороших снов, Молодой дракон.

— Хороших снов, Стирбьёрн.

* * *

В гостях у Стирбьёрна они провели два дня. Утром третьего ладьи с отдохнувшими людьми, доверху груженные припасами, провожаемые пожеланиями богатой добычи и доброго пути, отчалили от пристани и, уже нигде не задерживаясь, двинулись вдоль берега дальше на юг.

Через несколько дней слева возник темный массив горы Галлхепигген, и корабли повернули в открытое море. Следующую седмицу пути моряков окружала бескрайняя синяя гладь. Изредка на горизонте мелькали черные точки островов. Большая часть их была заселена смешанным населением из вальхов и северян. Кое-где сидели жадные до чужого добра морские хевдинги. Несколько раз им навстречу попадались боевые флотилии, иногда даже превышавшие их по численности, но никого, с кем у Агнара была бы серьезная вражда, им не повстречалось. Связываться же с ладьями далеко не последнего конунга Вестланда просто так без серьезного повода местным князькам было не с руки.

На восьмой день пути впереди потянулось скалистое, раздираемое бесконечными междуусобицами побережье земли скоттов. Здесь Агнар уже успел пару раз побывать. хирдманы в свободное от гребли время с удовольствием предавались воспоминаниям о приключениях и добре, что им удалось тогда взять. Неугомонный Торгейр постоянно приставал к конунгу с предложением высадиться и «насладиться грабежом» или хотя бы отдохнуть у «добрых знакомых», которых они приобрели, участвуя в местных распрях, но получал неизменный отказ. В отличие от Забияки Агнар считал, что не стоит заводить новых врагов на берегах, возле которых тебе предстоит возвращаться с добычей. К тому же конунг слишком хорошо знал скоттов: высадиться означало неминуемо втянуться в местные распри и задержаться в этих сумрачных горах надолго.

Наконец скалы закончились и корабли, миновав еще одну островную цепь, вышли в море, омывающее зеленые берега острова Эрин.

Мирный уголок

У моря множество настроений и состояний. Оно суровое и грозное на севере, теплое и ласковое на юге. Море меняется даже в течение дня. Особенно на рассвете и закате, когда солнечный диск грациозно всплывает из глубин или, наоборот, с шипением погружается в волны. У берегов зеленого острова море было спокойным и безмятежным, цвета свежей весенней травы. Оно даже пахло подобно траве терпко и завлекающее.

На воде застыли, легко покачиваясь на мелких волнах три ладьи. Сейчас никакой работы гребцам не предвидится, корабли стоят на якоре уже полдня, и воины коротают время за разговорами. Группа из пяти человек удобно устроилась на носу судна, прямо под яростно скалящейся вдаль драконьей головой. Бьёрн раскинулся на досках, положив под голову сверток, с чем-то мягким. Ульф и Хьяль играют в тавлеи, двигая по расчерченной черным и белым доске вырезанные из моржового клыка причудливые фигурки ладей, воинов с мечами и копьями, грызущих щиты берсеркеров. За ними наблюдают Торгейр и любопытный Гисла. Вдали простирается зеленая полоска земли. Где-то там затерялась усадьба дяди Агнара Эйнара, откуда в ближайшее время ждут возвращения конунга, отправившегося предупредить хозяина о внезапно нагрянувших гостях.

— И какого мы вообще поперлись в этот Эрин? Не было места поближе? — Скучающий Торгейр задавал этот вопрос только за последний день уже пятый раз, благополучно забыв, как едва ли не громче всех выкрикивал название острова несколько месяцев назад.

Остальные бы с радостью проигнорировали Забияку, но темноволосому потомку серкландки было проще в очередной раз повторить уже озвученную истину, чем не обратить на него внимание. В последнем случае Торгейр утраивал усилия, и все равно добивался своего.

— Ты знаешь, зачем мы туда поперлись. Сокол обещал провести нас к святилищу, равного которому мы еще не грабили. Он обещал, что мы вернемся с богатством и славой. — Оторвался от игры Хьяль. Если честно, он был даже рад вопросам Торгейра. Они хоть как-то отвлекали от не самой радостной ситуации на доске. Ульф играл в тавлеи лишь самую малость хуже конунга.

Торгейр скривился, демонстрируя, что он думает об обещаниях Сокола.

— Дядя Ульф, а что это за страна Эрин? Кто-нибудь из вас бывал здесь? — Гисла всегда был полон вопрос. Зачастую самых неожиданных.

— Добычи до недавнего времени хватало и под боком. А сюда плыть далеко. Тем более, земли эти грабят уже несколько десятков лет, так что добыча на берегах скудная, а чтобы лезть вглубь острова, нужны проводники. — Принялся обстоятельно объяснять Ульф. — Страна эта дикая, а народ любит войну, но, говорят, воевать толком не умеет. Вальхи не уважают строй, отсюда все их беды, но, опять же по слухам, очень хороши в бою один на один, так что стычек с ними лучше избегать.

— В общем поход туда не стоил бы затрат, не будь там святилища полного золота. — Пафосно провозгласил Торгейр. — И мы тут же кинулись на их поиски, ибо других дел у нас нет. Что нам потерянная финская дань, что нам крепнущий под боком Косматый, когда у нас есть мечта. Святилище полное золота, которое никто не охраняет.

— Ну почему не охраняет. — Ульф стремительно развивал наступление. — Вот этого Кари как раз не говорил.

— Дядя Ульф, а кто может охранять такое святилище?

— Даже не знаю, Гисла. Наверное, это какие-нибудь таинственные жрецы. — Ульф едва заметно улыбнулся и подмигнул Торгейру. — Хьяль, сдавайся. Тебе все равно не выиграть.

— Это мы еще посмотрим. — На самом деле скальду было ясно, что он уже проиграл, но признаваться в этом очень не хотелось. — Мне приходилось слышать, старых вальхских годи, что жили на острове раньше, называли друидами. Они умели творить чудеса, повелевали стихиями и хранили остров от врагов.

Гисла слушал Хьяля, открыв рот.

— И это у них мы собираемся отобрать сокровища?

— Вряд ли. — Разочаровал впечатлительного подростка Хьяль. — Эта страна христианская несколько веков, так что, скорее всего, наш склонный к преувеличению друг просто наткнулся на какой-нибудь хорошо укрытый в болотах еще не грабленый монастырь.

— Не бойся, Гисла, — Торгейр покровительственно похлопал сына Стирбьёрна по плечу. — Даже, если мы встретим этих вальхских колдунов, у нас есть смертоносное оружие, которое никаким друидам не одолеть — бездарный предсказатель и безумный скальд. Пока Хьяль декламирует вальхам свои висы, и они стоят в прострации, гадая, как можно сочинить такое убожество, Горм подкрадывается сзади и по очереди душит их мешочком для рун, всё равно тот больше ни на что не годен. Мы забираем золото и плывем домой. Чего нам бояться с такими героями? Хьяль, Горм и наше зерцало удачи — Хререк Неспособный пережить ни одного боя без раны. Не понимаю, почему конунг еще не выгнал его из дружины взашей, парень просто притягивает неудачи на голову?

— Хм. Асмунд однажды спрашивал конунга об этом.

— И что?

— Агнар ответил, что, если уж не гонит из дружины тебя, то Хререка точно не тронет. Удача вещь капризная, — сказал он тогда, — и мне кажется, Хререк всех еще удивит. И кстати о Горме? Агнар спрашивал его о походе? Что нам сулят руны?

— Горм сильно сдал после той неудачи с датчанами. Тем более, что ему ей постоянно пеняют. — Хьяль выразительно посмотрел на Торгейра. — А насчет друидов, не очень-то они им и помогали, когда сюда сначала пришли сначала служители распятого бога, а потом мы. В любом случае нам не помешает посмотреть на новые места. Тем более, говорят Эрин очень красивое место.

— А девушки у них какие? Красивые? — пророкотал уже почти было задремавший Бьёрн.

— Нашел кого спрашивать. Ульфу намного милее любой красавицы его клинок, а Безумный после того, как прожил зиму с двумя финскими колдуньями, вообще не смотрит на смертных женщин.

— Они были настолько прекрасны, что Хьяль никак не может их забыть. — Улыбнулся Ульф, передвигая своего берсеркера вплотную к конунгу скальда.

— Я слышал об этом столько историй! — воскликнул Гисла. В глазах подростка горел неподдельный интерес. — Дядя Хьяль ты, правда, был у финнов?

— Правда, — скорбно вздохнул скальд.

— И они, правда, учили тебя колдовать?

— Правда.

— И ты умеешь колдовать?

— Кха-а. — Хьяль аж закашлялся. На его беду Гисла воспринял это как утвердительный ответ.

— И тебя учили колдовству финские колдуньи? И они, правда, были прекрасны, как звездное небо?

— Хм. А парень то поэт, — фыркнул Ульф.

— Это уже четвертый вопрос. А мы договорились, что ты не задаешь больше трех вопросов кряду. — Мягко напомнил подростку Хьяль.

— Нет, Гисла. Те финки были страшны, как полярная ночь. Их зубы давно выпали, тела покрывали струпья и язвы, а носы пожрала дурная болезнь. В награду за сожительство и постельные утехи они обещали научить Хьяля колдовству, но обманули, и тогда Хьяль сошел с ума и стал Безумным скальдом.

— Во-первых, Забияка, прекрасных финок было трое. — Слово «прекрасных» Хьяль выделил особо. — Во-вторых, Ульф, я почти забыл, ты же просил напомнить, что Торгейр опять называл твоего друга Бьёрна подчиняющимся женщинам. Как же он там сказал? Кажется, никак не может отцепиться от женской юбки.

— Нет, по-моему, что-то про то, что Бьёрн так хорошо дерется потому, что постоянно вынужден уворачиваться от женских скалок. — Хищно улыбнувшись, поддержал предложенную игру Ульф.

Задремавший гигант при этих словах открыл один глаз, но Торгейр, почуявший откуда ветер дует, расталкивая матерящихся хирдманов уже почти добрел до кормы.

По-медвежьи потянувшись, Бьёрн поднялся и вальяжно направился за полукровкой. Гисла в недоумении наблюдал за разворачивающейся сценой. Остальным она, видимо, была не в новинку.

— Ульф, — задумчиво произнес скальд, убирая с доски очередную павшую в неравном бою фигуру, — а Торгейр ведь хоть и дурень, а в чем-то прав. Косматый набирает силы, тренды рвут северное побережье на части, а мы плывем неизвестно куда.

— Ты сам сказал, что конунг не делает ничего просто так. — Пожал плечами светловолосый, развивая атаку. — Мы плывем за золотом, а оно пригодится как для войны, так и для бегства в случае ее неудачи.

— Думаешь, может дойти и до этого?

— Кто знает. Я выиграл, Хьяль.

С кормы донеслись сдавленные проклятия, которые прервал громкий всплеск воды.

— Эй, Бьёрн, Торгейр, кончайте развлекаться. Конунг возвращается. — Глазастый Коль разглядел приближающийся силуэт юркой шлюпки.

Вскоре лодка подошла вплотную к драккару. Конунг, оттолкнув тянущиеся руки, легко подтянулся, ловко перевалился через борт и вскочил на палубу. Вслед за ним с кряхтением и руганью, но при этом также отказавшись от помощи, взобрался Асмунд. хирдманы помоложе принялись привязывать утлое суденышко к громаде корабля.

Агнар внимательно оглядел смотрящих на него дружинников.

— Эйнар нам даже не особо удивился. Сказал, что после прошлогоднего явления Скагги, ожидал чего-то подобного. Попросил только подождать до полудня. Потом он готов принять нас. Так что одевайтесь понаряднее. Все помнят, как следует вести себя в гостях?

— Помним, Агнар… Конечно, помним… Мы не подведем, конунг… — уверения посыпались со всех сторон.

— Надеюсь. Только меня смущает, что Торгейр кричит громче остальных. Кстати, почему он мокрый?

— Да вот искупнуться решил. Жарко же, — стуча зубами, объяснил Забияка.

— Понятно, — даже не пытаясь скрыть сомнение, протянул конунг. — В общем, пока все готовятся, Асмунд беседует с Торгейром. Тема беседы, как себя вести в чужом доме, чтобы не быть изгнанным с позором и избежать кровной мести. Хотя, пожалуй, вам всем стоит послушать, собраться успеете.

* * *

«Мирный уголок» — усадьба Эйнара была расположена в широком удобном для кораблей заливе. Пологий берег переходил в густо заросший травой круглый холм, на вершине которого возвышалась громада усадьбы.

— И это они называют мирным уголком? — Возмутился Торгейр. — Да это же настоящая крепость.

— Я слышал, что когда Эйнар здесь только обустраивался, вальхи навещали его по нескольку раз за год, да и соседи-северяне не отставали, вот тогда и появилось название Мирный уголок, — объяснил Хьяль.

Действительно усадьба представляла собой внушительное зрелище. Холм явно был досыпан до почти идеальной формы людьми. Все постройки находились за насыпным земляным валом высотой в два человеческих роста. По вершине вала тянулся палисад из заостренных бревен. В трех точках палисада несуразными великанами торчали деревянные вышки с площадками для стрелков. Единственный проход в крепость был проделан прямо в земляном валу. Дорога к нему шла по окружности холма, так чтобы поднимающиеся люди шли незащищенным правым боком. Врезанные в склон ворота были сделаны из громадных неподвластных тарану дубовых балок.

На пирсе у берега мерно покачивались на волнах две длинных ладьи и одна торговая кнарра, которую отличал от боевитых товарок более короткий и широкий корпус.

У деревянных мостков стояла группа празднично одетых людей, среди которых выделялся богатством одежды и статью высокий, зрелый воин с соломенными волосами, что так напоминали волосы конунга.

Ладьи викингов приткнулись к берегу. Агнар первым спрыгнул с ладьи и, раскинув руки, направился навстречу дяде. С медвежьим рычанием родственники стиснули друг друга в объятьях.

— Ты с каждым годом все больше похож на отца. — У Эйнара был глубокий властный голос.

— Это большая честь походить на отца, а значит и его брата. Здравствуй, дядя.

— Как дорога?

— Хорошо.

— Вот и здорово. О кого я вижу. Асмунд. Бьёрн. Ульф. Хьяль. И даже Торгейр здесь. Надо же его еще не убили ревнивые мужья и хозяева обесчещенной домашней скотины.

— Я тоже рад тебя видеть, Эйнар.

— А это что за паренек? Кого это он мне так напоминает?

— Гисла, сын Стирбьёрна. — Обычно разговорчивый подросток жался к друзьям.

— Ха. Да неужели. Ну здравствуй, маленький медведь. — Эйнар сгреб мальчика в объятья. — Как он? — Вопрос явно относился не к Гисле. Взгляд Агнара сказал все лучше любых слов. Эйнар помрачнел. — Ладно, об этом потом. Сгружайтесь. Будем расселять твоих людей.

* * *

Остаток дня прошел в хлопотах. Было ясно, что гостям придется задержаться на несколько дней, поэтому хозяину пришлось заняться поиском места для ночлега свалившейся на его голову оравы. Часть воинов могла поместиться в домах, конечно, при условии, что жильцы согласятся потесниться, но все равно почти половину гостей пришлось размещать в сараях, амбарах и прочих хозяйственных постройках, серьезно рассматривался даже вариант превращения в спальное помещение бани. Благо с постелями проблем не было. Подготовленные к дальнему походу воины все как один имели при себе прочные и теплые спальные мешки, сшитые из толстой кожи.

Поиски и дележ свободных мест сопровождались руганью и спорами, которая приутихла лишь после того, как Асмунд торжественно пообещал, что следующий хирдман, поднявший крик из-за места ночевки, ночевать будет в нужнике.

В итоге первый полноценный прием пищи в этот день оказался одновременно вечерним пиром в честь гостей.

Хьяль с интересом рассматривал обстановку стоящего в центре обширной усадьбы главного дома. Перенос северного жизненного уклада на новую почву приводил иногда к весьма удивительным, если не курьезным последствиям в строительстве и оформлении жилищ. Однако, жилище Эйнара почти не отличалось от принятого на их родине.

Зал почти шестьдесят шагов в длину и пятнадцать в ширину. Крыша держится на мощных столбах, расписанных резьбой, которая при ближайшем рассмотрении тоже оказалась привычной, все те же извивающиеся причудливых петлях, вцепившиеся в друг друга звери, завитушки солнцеворотов и ряды человеческих лиц. Посредине залы обложенная камнями длинная яма очага. На огне, аппетитно шкворча, жарится мясо. По обеим сторонам вдоль помещения вытянулись длинные столы и сколоченные из досок скамьи. Только в середине рядов, между центральными наиболее мощными столбами, вместо скамей располагаются напротив друг друга два богато украшенных, покрытых дорогой тканью кресла. Одно для хозяина, другое для наиболее почетных гостей. На одно уселся Эйнар. Кресло напротив он предложил занять Агнару. Поначалу воины попытались сесть, как это было принято каждый подле своего конунга, но недостаток места, а также сумбур и спешка, в которых начинался пир, привели к тому, что почти сразу же все перемешались меж собой.

Хьялю досталось место в середине скамьи, расположенной рядом с Агнаром. Соседом справа оказался седой старик из числа домочадцев Эйнара. Слева вальяжно развалился Торгейр, которому на данный момент Хьяль предпочел бы еще одного старика. Когда Забияка напивался, его склочный характер расцветал во всей красе. Это было приемлемо дома, где на него в такие моменты старались попросту не обращать внимания. В гостях же по молчаливому уговору успокаивать Торгейра надлежало находящемуся ближе всего побратиму.

Слава богам, напивался в хлам Забияка не так уж и часто. Даже дома. В гостях же он в последнее время на пирах вообще вел себя чрезвычайно смирно. Причиной этому являлся, по общему мнению, серьезный разговор, имевший пару лет назад место между ним и конунгом. Произошел он после того, как в гостях у знатного херсира победивший в игре «кто кого перепьет» одного из местных чемпионов Торгейр принялся, распевая песни и распинывая посуду, прогуливаться по столам, попытался помочиться оттуда прямо в очаг, благо там уже ничего не готовилось, после чего начал делать непристойные предложения жене херсира, а когда тот попытался скинуть Торгейра со стола, сломал хозяину нос. Несмотря на многочисленные извинения, изрядную виру херсиру, и богатые подарки его жене, больше в гости их туда отчего-то не звали. Конунг тогда Забияку чуть не убил. Больше того, в течение всего следующего года их не звали в гости куда-либо вообще. Радовало одно, за Торгейром сидели Ульф и Бьёрн, так что в случае возможных затруднений Хьяль хотя бы был не один.

Основным блюдом на пиру была каша, солидная порция которой стояла в деревянной миске перед каждым из едоков. Остальные блюда люди должны были докладывать сами. Из-за большого количества гостей стол получился бедным на мясо. Основную часть блюд составляла жаренная и тушенная морская рыба, разложенная на широких деревянных подносах, расставленных по всему столу. Немного было на столах и овощей — на дворе стояло самое начало лета, не самая удачная пора для пиршеств. Как заметил хозяин гости, которые едут ради пира, приезжают осенью. Гости, которые ищут добычи и крови, весной. Зато в большом количестве присутствовали разнообразные сыры и сушенная рыба.

На каждом столе стояло по несколько откупоренных бочонков с пивом. Обычно хмельные напитки разносили уже во время пира, но, учитывая малое число прислуги и большое количество гостей, Эйнар решил, что проще сразу выставить все хмельное на стол и позволить людям самим наливать себе напитки. Дядю Агнара поначалу несколько смущало, что напьются они в этом случае, скорее всего, еще сильнее чем обычно, ну да ладно, махнул, он в конце концов рукой, один раз живем.

Вот все наконец-то расселись. Эйнар дождался, когда в зале установится тишина, торжественно начертал знак молота над блюдом и подавая сигнал остальным потянулся к еде ложкой.

Некоторое время было слышно только чавканье жующих челюстей и хруст костей на крепких зубах.

Хьяль попробовал кашу и признал ее сносной. По крайней мере, она была достаточно густой и варилась явно на молоке, а не воде как обычно. К каше ему удалось перехватить солидный кусок тушенной с овощами баранины, которая исчезала с блюд с необычайной быстротой. Торгейр, попытавшийся присвоить себе остатки мяса (почти полблюда), получив жесткий укорот от Ульфа, демонстративно перешел на рыбу, которую постоянно нахваливал перед чересчур жирной бараниной. На столь наивный обман никто не поддался.

Когда первый голод был утолен, Эйнар встал, держа в руках богато украшенный кубок, и произнес тост:

— Обычно мы первый кубок мы пьем за богатство и процветание, но сегодня я хочу выпить за моего гостя славного конунга Агнара. Также я хочу выпить за его воинов. Да будут с вами боги и удача во всех ваших начинаниях. — Эйнар, запрокинув голову, в несколько глотков опростал здоровенный сосуд и демонстративно перевернул его, показывая, что тот совершенно пуст.

Все с готовностью поддержали хозяина. Пиво оказалось весьма недурным, достаточно крепким, но одновременно легким. В него были добавлены какие-то незнакомые Хьялю травы, делавшие вкус более освежающим. В голове приятно зашумело.

Через некоторое время с ответным тостом встал Агнар. Он прославлял деяния хозяина усадьбы и благодарил его за щедрость и гостеприимство, а также пожелал ему удачи и заступничества богов.

— И побольше женщин, — от себя добавил Торгейр, причем так, что слышало его ползала. В том числе хозяин, который лишь рассмеялся и тут же произнес ответный тост, пожелав Торгейру наконец-то стать мужчиной и успокоиться. Зал зашелся в смехе.

Потом пили за богов Одина Тора и Фрейра. За урожай и рыбную ловлю. За воинскую удачу и богатую добычу.

На улице темнело. В голове нарастал убаюкивающий успокаивающий шум.

Когда захмелевший от бесконечных здравиц Забияка вышел по нужде, Ульф дернул скальда за рукав.

— Хьяль, следи за Торгейром. Смотри, чтобы он не пошел знакомиться с собаками.

Скальд усмехнулся. Еще днем Торгейр обнаружил здоровенный амбар, напоминающий скотный, но обложенный по кругу камнями и с необыкновенно толстыми стенами. Любопытный Забияка приник к одной из щелей между досками и тут же отпрянул обратно, чуть не свалившись на спину. С той стороны раздался глухой удар, а после него лай и рычание.

Восхищенный Торгейр описывал друзьям запертых в сарае собак, как настоящих чудовищ. Здоровые как быки, покрытые длинной лохматой шерстью, вот с т-а-а-а-акими зубами, звери пленили воображение вообще-то не склонного к особой любви к животным Забияки. Торгейр трещал о них без умолку весь день и теперь, выпив, действительно вполне мог пойти знакомится со столь заинтересовавшими его псами.

Слышавший их разговор до этого молча сидевший рядом сухощавый старик, чье лицо было щедро покрыто шрамами, заметил:

— Боюсь, это не те собаки, с которыми стоит пытаться стать мужчиной. Лучше вашему другу обходить этот сарай стороной. А то у нас однажды одному гостю тоже стало невмоготу, захотелось их погладить.

— И как? — вежливо поинтересовался Хьяль.

— Гладить стало нечем. — На этом старик, видимо, посчитал тему закрытой и присосался к кубку, но скальду стало по настоящему интересно.

— Что это за порода, что их держат в такой строгости? Этот сарай больше напоминает крепость.

Старик неохотно оторвался от пива.

— Вальхи охотятся с этими псами на волков, причем помогать собакам при этом не принято. Эйнар в свое время отдал за щенков столько золота, что можно было купить не одно стадо овец, и до сих пор считает, что они того стоят. Обычно мы их держим на воле, но, пока вы гостите у нас, будут сидеть в сарае. Псы прекрасно охраняют жилье и вообще-то ласковы к тем, кого знают, но с незнакомыми людьми у них разговор один. На землю и в глотку. И даже эта как вы выразились крепость не такая уж большая помеха для них. Они не раз из нее сбегали. После последнего подкопа Эйнар приказал обложить сарай камнем, но боюсь, и это не удержит этих чудовищ надолго.

— Мне кажется, или вы недолюбливаете их?

Старик ощерил щербатый рот в кривой ухмылке.

— Однажды я чуть не погиб от зубов их родни и с тех пор обхожу их стороной.

Заметив в глазах Хьяля искрений интерес, старик протянул пустой кубок, показывая, что рассказ будет долгим. Скальд щедро плеснул в сосуд пива из ближайшего бочонка. Предчувствуя развлечение, со всех сторон начали подтягиваться другие пирующие.

— Это было через пару лет после гибели Тургейса. У нас тут все обычно считают от года его гибели. Остров тогда полыхал, и хевдинг, которому я служил, решил попытать счастья и разграбить богатую усадьбу, прознав, что их мужчины сами ушли в подобный поход. С самого начала все у нас пошло не так: постоянно были какие-то задержки, то ладья на мель сядет, то похлебкой все разом отравимся и два дня бегаем до кустов. Когда мы все-таки добрались до усадьбы, оказалось, что она уже осаждена другим хевдингом. Им бы договориться и вместе штурмовать. Усадьба там была, конечно, не чета нашему Мирному уголку, но стены какие-никакие имелись. Так нет, оба были гордые, да и до этого где-то повстречаться успели. В общем, без долгих разговоров на глазах у донельзя довольных вальхов мы насмерть схлестнулись с отрядом таких же искателей легкой добычи. Победить-то победили, но и сами людей потеряли не мерено. И тут же на стены полезли, но вымотанные, после боя, понятно, взять их с ходу не смогли. Решили по новой лезть, утром. Вот только не сложилось, на рассвете вернулись хозяева, и было их гораздо больше чем нас. К тому же мы еще и набрались с вечера по поводу знатной победы на братьями северянами. В общем, большая часть умерла так и не проснувшись.

Бежать оттуда удалось троим: мне и двум моим товарищам, Харальду Смелому и Эйрику Лошадинный хвост. Остальные заняли причитающееся им место на кольях стены. Старый, добрый местный обычай, — объяснил старик, заметив удивленные взгляды.

— Выбирались по землям вальхов на своих двоих, слабо представляя дорогу. Из вещей только одежда, из оружия только мечи, а с мечами не больно-то поохотишься. Дичь почему-то не ждет, пока ты к ней подберешься, чтобы рубануть в полную силу. Силки ставить некогда, бежим все-таки, да и не мастаки мы в этом. В общем, скоро начали голодать, а уже через несколько дней с трудом ноги передвигали. Тут нам и попалась та усадьба. С виду райский уголок. И вокруг пасутся овцы. Все такие круглые, мягкие, пушистые. Видимо не видимо. Но, как на зло, под хорошей охраной. У них же тут овец с пастбищ угонять первейшее развлечение. А мы не жрали уже с неделю. Сидим в кустах, невкусные слюни глотаем, и кишка с кишкою говорит. И разговоры то у кишок все жалостливые, про вареную баранину, про жареную баранину, да про баранину, тушенную с овощами.

В общем, не выдержали. Порешили попробовать ночью одну-двух овец из овина выкрасть. Все проще, чем к пастухам лезть. Нам тогда казалось, вальхи этого даже не заметят. Что им с такими стадами пара каких-то овец. Собак мы тоже видели, издалека, но значения не придали. Псы вели себя с пастухами безобидно, ластились как котята, того и гляди замурлыкают. Ну, мы и подумали, чего этих телков бояться.

Старик криво ухмыльнулся.

— Ночь, как по заказу, пасмурная выдалась. Все небо в тучах. Не видно не зги. А нам только того и надо. Перебрались тихонечко через стену, и давай красться к загону для скота. И кажется нам, что все идет просто великолепно. Кругом полная темень, тишина. Только блеют бедные беззащитные овечки в загоне, и в голове картины одна аппетитнее другой. Мы проделали уже половину пути до овина, когда из-за туч выглянула луна, и мы увидели, что окружены почти десятком клыкастых чудовищ. Твари совершенно беззвучно сидели и рассматривали нас. Выглядели они вблизи совсем по иному и жаться к нашим ногам, а тем более мурлыкать, как-то не спешили. Скорее они рассматривали нас, как мы овец за несколько часов до этого. Разделывают глазами, слюна так и капает и в голове явно картины мелькают, одна аппетитней другой.

Мы за мечи. Псы на наши железяки плевали. Мы кинулись к стене. Не тут-то было. Обратно к загону — это пожалуйста. И вот мы пятимся, прижавшись спина к спине, а они спокойно так, вальяжно идут за нами. Можете обо мне говорить, что угодно, но я даже сейчас готов поклясться, что при этом они улыбались. И ни один ведь не гавкнет, не заскулит. У Харальда, который последние дни и так был на пределе, не выдержали нервы, он кинулся на самого наглого и здорового пса. Сверкнул меч, но этот монстр, оказавшийся быстрее молнии, в одно движение порвал Харальду горло. И тишина, ни рычания, ни лая. Помню, у меня клинок в руке так задрожал, что я его чуть не выронил. А они продолжают теснить нас, будто ничего и не произошло. Только ухмылки на мордах становятся все шире. Тут мы уперлись спиной в ворота сарая. У меня мелькнула мысль отворить створки и запереться вместе со скотом, но как только я стал оборачиваться, псы всей сворой кинулись на нас. Бросив меч на землю, я ухватился за край крыши и подтянулся. Чудом успел, только зубы под ступней клацнули. А вот Эйрику не повезло, псы опрокинули его на землю и в один миг разорвали на части.

А потом в совершенном безмолвии уселись внизу ждать меня.

Старик сделал из кубка долгий протяжный глоток и некоторое время молчал, переживая испытанный когда-то ужас.

— В общем, восход я встретил на крыше загона, который собирался обокрасть.

Я провел в плену у того вальха несколько месяцев. Меня нагружали разной работой, но в целом не перетруждали. Вальх держал меня за диковинку и любил показывать гостям с непременным рассказом, как его отчаянные псы загнали северного варвара на крышу сарая. Моей обязанностью было в лицах изображать пережитый ужас. Гости, цокая языками, хвалили псов. Мол, такие собаки делают честь их хозяину и всей местности. — Старик оскаблился.

— Потом на него напал сосед, еще недавно рассуждавший, как хороши хозяйские псы. Атака была внезапной, нападавшие успели ворваться в распахнутые ворота. Началась резня. Пользуясь сумятицей, я успел ускользнуть. На бегу обернувшись, я видел, как выпущенные из загона собаки сражались вместе с защитниками, и их зубы наносили врагу едва ли не больший урон, чем мечи и копья воинов.

— Вот так, — подытожил старик, — а ты спрашиваешь, почему это я их не люблю.

Окружившие старика хирдманы обоих вождей зашумели довольные историей. Некоторое время стоял веселый гомон, полный предложений натравить одного из псов на волка, а лучше медведя и посмотреть, что выйдет. Убе предложил открыть сарай и пустить туда Торгейра. Однако, подумав, заметил, что раз эти твари такие умные, то есть это вряд ли станут. Слишком уж велик шанс получить несварение желудка.

При этих словах один из хирдманов Эйнара, темноволосый мужчина лет тридцати усмехнулся и заметил, что твари действительно очень умные, а еще любят пошутить.

— У моего знакомого такой случай был. Они отрядом через большую деревню шли. Почти маленький городок. То ли наступали, то ли отступали. Жители, как водится, разбежались. Ребята, как водится, предались грабежу. Все мало-мальски ценное вальхи, как водится, забрали с собой, но выпивка для самых быстрых и носастых все равно нашлась. А знакомый как раз из таких. И вот идут они по улице, мой дружок позади. Спотыкается. Песни орет. Хорошо ему. И вдруг откуда-то из-за домов шавка мелкая, несуразная. Уши обвислые, лапы короткие, окрас пестрый. Давай ему под ноги бросаться, за штаны теребить. Лает, а у самой голос писклявый, противный. Он ее пинать — попасть не может. То ли она тварь верткая, то ли он пьяный. А знакомец мой и в трезвом-то виде здравым умом и железной выдержкой не отличался, а тут еще брага в голове бродит. Довела, в общем. Погнался он за ней. Шавка от него летит, хвостом вертит, скулит, вроде как в ужасе. Грязь во все стороны. Остальные ржут, чуть по земле не катаются. А псина та сначала из стороны в сторону попетляла, прям, как заяц, а потом меж домов рванула. А парень увлекся уже, охотничий инстинкт взыграл, и тормози — не остановится. И вылетают они знатчитца в тупичок между домами. Тут шавка разворачивается, и зубы скалит. Друг сначала чуть со смеху не покатился, нож с пояса потянул, а потом за спину-то ей глянул, а там десяток вот таких вот монстров сидит, ждет, когда манок добычу приведет. И морды, как ты там выразился, препаскуднейшие. Как он от них убег, сам потом объяснить не мог. Одно сказал, что знает теперь, как себя зайчишка чувствует, когда ему серый волчара в самое ухо дышит.

К своим принесся, те в мечи. Псы в десятке шагов встали и лыбятся аж до самых десен. Кто-то лук потянул. Так эти твари ждать, пока он тетиву натянет, не стали, спокойно так развернулись и меж хижин растаяли. Иди ищи кому охота.

— Раз убег, значит не особо то они его и поймать хотели, — процедил сквозь зубы старик. — Так больше покуражиться, северянина среди домов погонять.

— Деревню то за это, конечно, потом сожгли, — довольно констатировал Торгейр.

— Зачем ее жечь? — удивился рассказчик.

— Как зачем? — Забияка аж опешил от такого вопроса. — Чтобы проучить. Чтобы впредь неповадно было.

— Сразу видно вестландцы. Все, что не съедим, то понадкусаем. Что не надкусывается — обслюнявим. Что не слюнявится — сожжем. Никакой хозяйственности. А смысл им в этом? — Как маленькому ребенку принялся объяснять чернявый. — Они через ту деревню в следующий год еще раза четыре туда-сюда ходили. То наступали, то отступали. Меж домов, в которых хоть иногда что плохо укрытое найти можно, или от дождя спрятаться. Всяк ходить лучше, чем по пепелищу. И с собаками эпизод больше не повторялся. Потом как-то выяснилось, что они много кого так подловили. Благо место людное было, постоянно кто-то на кого-то наступал. Одного дружинника, дана, вообще, говорят, в луже прятаться заставили, свиньей притворяться.

Хирдманы зашлись в многоголосом хохоте.

— А ты сам-то откуда, хозяйственный ты наш? — Недобро прищурился Торгейр.

— Из Раумарики, что в Эстланде?

— Южанин что ли? То-то я смотрю такой темный.

— На себя посмотри. — Беззлобно ответил куда как более темному Торгрейру раум. хирдманы довольно заржали.

Смуглое лицо полукровки еще более потемнело. Рука как бы невзначай потянулась к лежащему на столе ножу.

— Гейр, — обманчиво мягко протянул подошедший к Забияке со спины конунг. — Ты как среди бойцов моего дяди оказался, раум?

— Эхо войны. Когда Хальвдан Черный земли под себя греб, семья моя с ним чего-то не поделила. Вот и пришлось однажды посреди ночи в ладьи прыгать и сюда плыть. Я тогда совсем молодым был, подросток еще. Ну да чувствую, скоро здесь таких беглецов много будет, если о его сыне правду бают. Я уж поначалу было подумал, вы здесь по той же причине. Благо на Зеленом острове со времен Тургейса объединителей, — это слово он почти выплюнул, — слава богам не бывало. Олав Белый, что сейчас в Дублине сидит, за порядком, конечно, смотрит, но с земель вроде не гонит никого, да и не берет на себя слишком много.

— Ты ошибся, мы не из таких, — сухо отрезал конунг.

Эстландец лишь молча пожал плечами.

— Хм. Тургейс? Кажется, я слышал это имя на севере? — задумчиво произнес Ульф.

— Было бы удивительно, если бы ты его не слышал. Это, пожалуй, самый известный конунг, что ступал на землю этого острова. Ни до не после него не было человека, которого бы так боялись и уважали что вальхи, что норвежцы, что даны.

— Хм. Но рассказы о нем больше напоминали бабьи сказки. По ним выходит, что он едва ли не в одиночку захватил весь остров.

Конечно, не в одиночку. И не совсем весь остров, но больше чем кто-либо до или после него. Но про это тебе лучше у Старого Гутхурма спросить, он это все живьем видел.

Взгляды вновь обратились на сидевшего рядом с Хьялем старика.

Тот молча протянул Хьялю кубок, показывая, что его необходимо наполнить.

— Лей доверху, парень, история будет долгой.

Изрядно отхлебнув, Старый Гутхурм начал рассказ. Речь его стала совсем другой нежели, когда он рассказывал, как ночевал на крыше загона для скота. Более размеренной и торжественной. Правда, заковыристых оборотов в ней не убавилось.

— Чтобы вы лучше поняли его деяния, я начну с самого начала. С тех пор как северяне пришли на эту землю.

Первыми на острове высадились викинги из западных фюльков. Им здесь понравилось. Много монастырей, богатые прибрежные деревни. Здесь тогда было раздолье. Местные слишком заняты друг другом, чтобы еще и берега охранять, да и не их шлюпкам с драккарами тягаться. Но то были обычные набеги, наскочили, попрыгали с ладей, похватали, что плохо лежит, и на корабль. Редко кто лез вглубь острова, хоть реки здесь будто созданы для подобных предприятий.

Селиться то здесь начали только через пару десятков лет. На севере тогда с землей совсем туго стало. Скалистые берега обросли усадьбами, больше похожими на крепости, за которыми пережидали опасность северные вожди. Норвежцы тогда здесь чувствовали себя здесь как бы гостями. Вокруг кипели местные свары и, казалось, никому нет особого дела до новых соседей. Хотя отходить далеко от этих крепостей и не стоило. Слишком уж часто пропадали и отдельные люди и целые отряды.

А еще почти через тридцать лет на остров прибыл Тургейс. Младший сын какого-то конунга из Хердаланда. Пара дырявых ладей, дружина в несколько десятков человек. Но вот что в нем такое было, что люди ему подчинялись. Тургейс решил подмять под себя всю страну. Он был уверен в способности захватить землю и удержать ее и смог убедить других. Вокруг Тургейса объединились наиболее одиозные из пытавшихся закрепиться на этой земле северных вождей. Те, которым надоело, что их люди не могут отходить от крепостей больше чем на дневной переход. И началась война.

Тургейс был талантливым полководцем, а еще Тургейс был сумасшедшим. Это вам любой из тех, кто его знал, подтвердит. Он считал себя то ли избранным жрецом, то ли потомком, то ли вообще воплощением Одина. По-моему сам до конца не определился. Вальхи, да и большинство северян, панически боялись его и, надо сказать, у них были все причины. Тургейс подчистую вырезал сопротивляющиеся города. Пленных вещал на деревьях по старому обычаю. Пощады не было никому. Монастыри Тургейс превращал в капища и приносил в них жертвы Одину, для чего использовал зачастую их же монахов. Себя он провозгласил верховным жрецом, а свою не менее сумасшедшую женушку верховной жрицей острова. За те несколько лет, что у него были, Тургейс сумел полностью подчинить себе весь север и отрезал его от остальных земель линией укреплений, протянувшейся на многие сотни миль.

За несколько лет Тургейс добился того, чего не могли достигнуть все его предшественники почти за полстолетия. Но чем больше он получал, тем сильнее разгорался огонь сжигавшего его безумия. Наконец оно стало казаться опасным даже его сторонникам, особенно из числа примкнувших к нему уже здесь, на острове. Во многом в этом виноват был он сам. Тургейс требовал беспрекословного подчинения, что было непривычно свободолюбивым северным вождям, и не прощал даже самых незначительных ошибок. А наказание у Тургейса было одно — смерть.

В общем, вскоре созрела целая паутина заговоров. Причем каждый из заговорщиков мнил, что после гибели Тургейса сможет занять его место во главе созданной им державы.

Так до конца и неясно, как он погиб. Каких только небылиц не рассказывают на этот счет. Но в любой из версий смерть Тургейса выглядит странно.

Старик поднял кубок, будто предлагая выпить за знаменитого безумца, и с серьезно-торжественным видом приложился к пиву. Хозяева и гости последовали его примеру.

— Как и следовало ожидать, после его смерти началось большое немирье. — Продолжил рассказывать Гутхурм. — Северные вожди, бывшие сподвижники Тургейса, так увлеклись борьбой за власть, что совершенно забыли о вальхах. А зря. Ни один из тех, кто называл себя наследником Тургейса, не вызывал и десятой части уважения, а главное страха, что вызывал объединитель. Сохранившие независимость местные короли в кои-то веки объединили силы, не замедлили восстать и присягнувшие Тургейсу на верность роды. Тогда на северян разом ополчился весь остров. Ни до, ни после такого не бывало. Нас, а мне тогда было чуть больше двадцати, гнали как зверей до самого побережья и почти скинули в море. Но как всегда, когда победа была уже у них в руках, вальхи начали делить уже по их мысли принадлежащую им добычу, власть и земли. Натиск ослаб, и мы, запершись в прибрежных крепостях, смогли собраться с силами. Вскоре среди местных происходило то же самое, что за несколько месяцев до этого среди северян. Междоусобицы. Убийства. Засады. Предательства. Грабеж и резня. У наших не слишком-то умных вожаков хватило ума хотя бы дождаться гибели Тургейса, вальхам не хватило ума даже доразобраться с нами. Наоборот, казалось, что наше бессилие лишь подогревало, подбрасывало топлива в костер их вражды. Видимо они так привыкли к наличию сильного врага, что не смогли жить в неожиданно свалившемся мире, и принялись истреблять друг друга. Мы же сидели в крепостях и ждали, а с севера беспрестанно шли ладьи с родней и друзьями. За прошедший год мы почти восстановили силы, в то время как вальхи вконец измотали друг друга. Среди наших вождей наученных горькими уроком царило редкое единодушие. По весне мы вышли из крепостей и двинулись по рекам, сея вокруг смерть и разрушение. Остров почти стал нашим, но тут морской прилив подобно высохшему дерьму прибил к этим берегам проклятых данов.

Глаза старика зажглись недобрым огнем.

— К тому времени пожива в других землях еще более оскудела, к тому же эти стервятники прослышали о здешних неурядицах. Приди они на год раньше, и нам бы пришел конец, но даны опоздали. И все же это был сильный удар. Они с ходу захватили Дублин и предъявили права на золото и землю. Мы объяснили им, куда они могут засунуть свои права. Следующим летом мы и богомерзкие даны сошлись у Карлингсфорда. Битва началась с восходом солнца и длилась до самого заката. К тому моменту, как тьма разъединила сражающиеся стороны, пало несколько тысяч воинов с обеих сторон. Мы потерпели поражение.

Борьба продолжалась. Удача была то на их стороне, то на нашей. Даны на первых порах заключили с местными вождьками мир, но не смогли удержаться от грабежа, и вскоре были одновременно вынуждены сражаться и против нас и против вальхов. Впрочем, то же самое приходилось делать и нам. Удивительно, но в тот период междоусобицы внутри воюющих сторон не только не прекратились, но и еще более усилились. Побережье, а к тому времени мы уже и думать забыли о внутренних районах страны, напоминало яркое лоскутное одеяло из перемежающихся владений разных сторон, которые нередко за какой-то месяц по несколько раз переходили из рук в руки. Через три года такой жизни все были смертельно вымотаны.

А потом с большим флотом на остров пришел Олав Белый и занял Дублин. Он сам норвежец, но в наших делах с данами занял нейтралитет. Его вмешательство прекратило распри. Побережье было поделено между нами и данами. Вальхам, которых никто особо и не спрашивал, пришлось согласиться с этим. С тех пор мы ежегодно преподносим дары конунгам Дублина за то, что их мощь сохраняет мир. Так с тех пор мы и живем… в мире… норвежцы и даны… так сказать бок о бок… как говориться в любви и согласии. — Старик произнес это настолько выразительно, что все поняли, с какой любовью он относится к дорогим соседям. А потом не без удовлетворения добавил. — Конечно, не обходится без крови и теперь, но она ни идет ни в какое сравнение с теми потоками что лились здесь тогда. Просто периодически добрые соседи жгут друг другу поселения и совершают набеги. Тут главное не зарываться. Конунгу Дублина нужен мир для его собственных дел, а на остальное ему плевать. Так и живем, — повторился Гутхурм и, задумавшись, уткнулся в почти пустой сосуд.

— А вальхи?

— А у вальхов свои правители и нет им числа, — оторвавшись от кубка, вздохнул старик. — Они не хотят жить в любви и согласии ни с нами, ни друг с другом. Заключить мир с язычниками для них равнозначно признаться в собственном бессилии и опозорить себя. Тем более, что права грабить вальхов, по крайней мере, тех, кто не присягнул престолу Дублина, никто у нас не отнимал. — Старик усмехнулся. — Вот так.

— Я однажды видел Тургейса, — задумчиво заметил Асмунд. — Я был совсем молодым, а Тургейс еще не отплыл на север. Мы тогда не поделили добычу — фризские кнарры. Мы напали на фризов в узком проливе одновременно с двух сторон — видимо, умные люди думают одинаково, и захватили славную добычу. Вот только потом, чуть не поубивали друг друга, пытаясь решить, чья она по праву.

— И..? — спросил конунг, прерывая затянувшееся молчание.

— Я тогда смотрел в глаза Тургейса с нескольких шагов, когда мы стояли на берегу строй против строя, и Гутхурм прав, что-то в нем было такое, что даже твой отец, Агнар, предпочел решить это дело миром. А Олав Морской змей редко кому уступал. Очень редко.

Установилась тягостная, задумчивая тишина.

— Гутхурм, а расскажи, как вы с отцом основывали Мирный уголок, — разрушая оковы молчания, выкрикнул светловолосый парнишка, сын одного из ближников Эйнара.

Старик усмехнулся и привычным движением двинул кубок вперед.

Веселье продолжалось до утра.

* * *

Следующий день начался для большинства дружинников с весьма неприятных ощущений — головной боли, тошноты и невыносимой сухости в разом пересохших ртах. Торгейр недолго искал слова, чтобы наилучшим образом описать это ощущение. Весьма символично, что почти все его высказывания содержали в себе слово «помочиться», но он никак не мог сделать выбор между снежными великанами или перепившей накануне ладейной командой трендов. Непривычные к легкому, но при этом весьма крепкому ирландскому пиву, северяне проспали большую часть дня и лишь к вечеру, ожесточенно натирая красные глаза, потянулись в пиршественный зал, где их ждала обильно приправленная специями рыбная похлебка. Пожалуй, лучшее средство от похмелья.

Пока тесно набившись за столы, хирдманы со стонами поглощали жидкий бульон. Агнар наедине с Эйнаром в его личных покоях обсуждали предстоящего мероприятия.

Дядя и племянник сидели напротив друг друга за небольшим, густо покрытым причудливой резьбой в виде переплетающихся листьев и витиеватых солнечных кругов столиком. В кубках матово блестело густое тягучее франкское вино. Однако ни Агнар ни Эйнар к нему ни притронулись. Первый говорил, второй внимательно слушал.

Когда Агнар закончил рассказ, Эйнар некоторое время молчал, рассеяно водя пальцем по резным узорам столешницы.

— То есть, ты собираешься отправиться в середину острова и искать там золото друидов?

Агнар кивнул.

— Что ж. Правильно сделал, что сначала обратился ко мне. Твоя затея связана с трудностями и большим риском.

Эйнар посмотрел на племянника долгим испытующим взглядом.

— Год назад Скагги действительно был у меня. Сокол приплыл грабить, но ему предложили поучаствовать в местной войне, и он решил, что там будет больше добычи. Тогда разгорелась большая грызня, вальхские рода объединились, чтобы скинуть с себя ярмо Малачи и решили заручиться поддержкой столь презираемых в обычное время пришельцев с севера. В сваре увязла почти половина острова. Желающим поучаствовать в войне на стороне восставших вальхи дали пройти по своей территории беспрепятственно. У вас такой возможности не будет. Придется прорываться с боем, по землям иного народа, который вы совершенно не знаете.

Но до владений вальхов еще нужно добраться. Для этого вам придется преодолеть прибрежную полосу, которая принадлежит северным вождям. Год назад Скагги прошел через территорию данов. Олав Белый, по сути, потребовал у их вождей пропустить его и еще нескольких искателей приключений беспрепятственно. Усиление Малачи слишком беспокоит Белого, чтобы он остался в стороне. Тебя даны просто так не пропустят. Прорываться с боем слишком рискованно и может привести к ссоре с владыкой Дублина, а я бы настоятельно советовал этого не делать.

— Может быть, предложить данам долю.

— И гадать на обратном пути, а не покажется ли она им слишком маленькой?

— Мы не можем добраться туда от тебя?

— Не на морских ладьях. Но об этом поговорим потом. Дело в том, что мне не нравится сама идея.

— Тоже будешь рассказывать мне, что клад не существует или не примерещился Скагги спьяну.

— Нет. Просто есть в этой истории несколько вещей, которые меня не радуют. Во-первых, меня смущают друиды. Эта страна верит в распятого бога уже несколько сотен лет. А ты рассказываешь о сохранившемся святилище да еще полном сокровищ. Но еще более меня смущает то, что в тех местах, куда вы собрались, это действительно возможно.

— Как тебя понимать?

— Что ты слышал о друидах и их вере Агнар?

— Я мало интересуюсь делами чужих богов. Мельком слышал, что когда остров еще не был христианским по его землям бродили великие колдуны, к мнению которых прислушивались даже тогдашние короли. Слышал, что они приносили в жертву людей.

— Агнар, когда ты лезешь в центр какой-то страны в поисках поживы, лучше узнать о ней как можно больше. Чтобы потом не кусать локти. — Укоризненно улыбнулся Эйнар. — Вы пойдете в земли Малачи, а о нем ходят разные слухи. В том числе рассказывают, что ему как раз помогают друиды, что все подчинившиеся ему вожди приносят клятву на собственной крови в особом месте, что он такой же сумасшедший, как Тургейс. В общем интересный правитель. Его уважают. Его ненавидят. Но еще более его боятся.

Агнар задумался.

— Та война, в которую так опрометчиво вляпался Скагги, была против Малачи.

— Да.

— Чем она окончилась?

— Малачи разбил врагов. После продолжительных пыток казнил пленных вождей: отрубил им головы, тела сжег. Их земли и женщин раздал своим воинам, а детей сделал рабами и продал нам, предварительно искалечив.

— Но ведь это уменьшило их цену.

— Зато доставило ему удовольствие.

— Не лучший способ завоевать любовь покоренных племен, — заметил Агнар.

— Король не из тех, кто ищет людской любви. Мне кажется, его вполне устраивает тот страх, что он вызывает. Зверства Малачи выражают саму суть этой земли. Знаешь, мы не понимаем этой страны. Благодаря кораблям мы закрепились на побережье. И будем сидеть здесь, пока вальхи не осознают, что с их скорлупками из ивовых прутьев и кожи бесполезно тягаться с драккарами. Мы с горем пополам, пользуясь реками, пролезли в прибрежные земли, а Тургейс даже почти умудрился отрезать и подмять под себя север острова. Но мы никогда не займем этой страны. Не заселим ее. Мы грабим монастыри и попираем ногами их святых. Мы угоняем их скот и женщин, и, если честно, я часто задумываюсь, что вальхам на самом деле дороже. А им по-сути плевать. Их вожди предпочитают резать соплеменников за обиды причиненные еще даже не дедам а прапрапрадедам. Мне иногда кажется, что местные нас не замечают. Точнее, мы настолько удачно влились в их обыденность с ее постоянной резней, что они не видят пока смысла возиться с нами. Можно сказать, что мы еще недостойны их уважения. Ведь счеты с ближайшим соседом намного древнее, чем с нами и поставить на полку его голову гораздо почетней, чем голову одного из нас.

— Тебя это расстраивает?

— Агнар, распри хороши, когда их можно контролировать. А здесь большинство уже не помнит, из-за чего они собственно когда-то сцепились. Это не война, это хаос. Допустим, ты северный вождь и пытаешься закрепиться на исконных землях вальхов, пользуясь их враждой. Ты будешь идти на союз с одними против вторых, а потом, замирившись, совместно со вторыми устраиваешь набег на третьих, и как бы ненароком подминаешь их земли. И вроде бы ты молодец и все у тебя получилось, и все тебя боятся и уважают. Но однажды, твое поселение заполыхает со всех сторон, и жечь его будут и первые, с которыми у тебя был союз, и вторые, с вождем которых ты еще недавно, замиряясь, пил, и третьи, у которых хоть есть причина враждовать с тобой. Это ладно. Но там будут и четвертые, с которыми у тебя всегда был мир, и пятые и шестые, о которых ты даже и не слышал. А все дело в том, что ты внезапно стал известен и славен, теперь ты свой, а значит, тебя пора убивать. Это земля безумцев, и Тургейс продержался так долго и смог так много, потому что сам был безумен, это тебе любой подтвердит.

Какой-нибудь обгорелый монах строчит на пепелище обители, что язычники подобно потопу затопили благословенную землю. А вождю, на земле которого стоял монастырь, плевать, у него есть дела поважнее. Он готовит набег на соседей. При этом, он истинный христианин. Но что такого в произошедшем. Подобное творится уже сотни лет. Правда, в этот раз вместе с деревней сожгли церковь и разграбили монастырь. Но мы приходим и уходим. А сосед остается, и, если не угнать его скот сейчас, он удачно перезимует и придет весной уже за твоим скотом. Агнар, они воют больше между собой, чем с нами.

А если подумать, чем мы лучше? Когда сюда пришли датчане, и разговора не было, чтобы переделить побережье с норвежцами. Все сразу схватились за мечи. А датчане, когда их почти скинули в море еще и приплели к происходящему вальхов, с которыми, кстати, сейчас воюют. Мне кажется, здесь так действует сама земля. Убивают уже в силу привычки. Слишком много здесь крови пролилось. Отсюда и трава такая зеленая.

Эйнар сделал глубокий судорожный глоток.

— Мы побеждаем не потому, что они слабые или трусливые. Представь, чтобы в Англии местные собрались и сходили в набег на наше поселение за скотом, бабами и вообще чем-нибудь поживиться. А здесь это происходит вокруг да около. Мы ходим к ним, они к нам. Мы побеждаем, потому что готовы объединиться хотя бы ради наживы. А им пока намного интереснее резать друг друга. Вот только однажды настанет миг, когда они решат, что мы наконец-то действительно достойны их внимания. Тогда они соберутся в большую толпу и сбросят нас в море. А потом передерутся между собой, споря, кто снес больше голов в тот день. Но для этого им надо сначала научиться ставить стену из щитов.

Вот так, Агнар. А ты собираешься залезть в самый центр этого осиного улья просто потому, что до тебя дошли слухи, что там мед слаще. Забудь ты про это золото, оставайся с нами. Говорят, Олав собирается в земли скоттов. Как только он отплывет, все бросятся переделять владения. По молчаливому соглашению по возвращении он не обращает на это внимания. Главное не трогать родню тех, кто ушел с ним в поход. Оставайся. Потеребим зажравшихся данов. С них давно пора согнать спесь.

Эйнар испытующе посмотрел в глаза конунга. Печально вздохнул.

— Опять ищешь несбыточного. И что же мне с тобой делать, племянник?

— Для начала нарисовать карту.

— Я не настолько хорошо знаю остров. Тем более что на карте можно указать расположение рек, но не кто на них на данный момент закрепился. Карты с границами королевств нет ни у кого, так часто они меняются.

— Ты можешь дать нам проводника?

— У меня нет людей, которые бы знали те места. Хотя…

Эйнар на некоторое время замолчал.

— Вообще-то один есть. Но сейчас его здесь нет, да и не уверен, что он согласиться.

— И кто же он?

— Мой сын.

— Для меня будет честью путешествовать с сыном столь славного отца. Тем более, я уверен, что если он унаследовал хотя бы часть…

— Погоди словоблудить, Агнар. С ним все не так-то просто, — Эйнар выглядел подавленным. Когда он заговорил снова, то почти оправдывался. — У меня несколько жен, но всех кроме одной я привез с севера. Моя единственная жена вальхка… Они очень любила предания о героях, особенно об одном из них… Она умерла родами. К тому моменту по дому уже бегало много Торфинов, Торгильсов и Торгримов, и я решил назвать ее сына в честь этого героя, да еще по дури на франкский манер, мне только потом объяснили, что имя у франков значит совсем иное, чем у вальхов. В общем, я совершил ошибку. Мои сыновья очень дружны, но парень с самого детства чувствовал свое отличие от остальных. Подобно матери он полюбил все эти легенды о грустных, преданных друзьями и женщинами героях. Чтобы лучше понимать их, он даже выучил вальхский. Стал одеваться как вальх. С возрастом он все чаще хандрил и даже начал сочинять стихи, причем не подобающие мужчине стихи о битвах и походах, а глупые вирши о палых листьях и любви. Красиво, конечно, но это не те вещи, о которой должен думать воин. Хотя дерется он очень даже неплохо, за этим уж я проследил. В четырнадцать он ушел из дома. Я сам покинул дом, когда мне было тринадцать, но вместо того чтобы отправиться за море и попытать счастья он поехал в центральные земли и отсутствовал несколько лет. До меня доходили самые смутные слухи. Он участвовал в нескольких больших междоусобицах, посещал руины дворцов древних королей и места святилищ друидов. Вернулся через три года совершенно другим человеком. Ни вальх не северянин. При этом не просто помесь — галл-гойдел, как их называют здесь, на острове, но что-то действительно, по-настоящему среднее, непохожее ни на тех, ни на других. Он и сейчас постоянно куда-то исчезает. В общем, я совершенно не представляю, что у парня в голове. Чего он хочет. Я бы вообще решил, что он не мой сын, если бы не был так уверен в его матери. Видишь, Агнар, что значит неправильно подобранное имя.

— Мда. Судя по всему, этот твой сынишка яркая и интересная личность, — несколько раздосадовано протянул конунг.

— Не то слово. — Виновато улыбнулся Эйнар. — Но доверять ему можно. Так возьмешь его?

— Если он согласится.

— Угу. Если согласится.

Повисла неловкая тишина.

— Не хочешь сходить с нами? Или хотя бы дать воинов? Равная доля в добыче.

— Извини, Агнар, у меня сейчас каждый меч на счету. — Миновав, хотя бы временно, неприятную для него тему, Эйнар с явственным облегчением вздохнул и оживился. — Ваши свары грозят в любой момент перекинуться сюда. Большинство вождей здесь родом с западного побережья. Агдир, Фирдир, Согн, Хердаланд. Но хватает и эстландцев. Кто-то из них бежал сюда от гнева конунгов Ослофьорда и имеет на них зуб, кто-то наоборот связан с ними кровными узами. При этом южане пришли сюда позже всех и соответственно имеют самые бедные земли. Здесь в ходу поговорка: медленнее эстландцев соображают только даны, а тренды не соображают вообще. Но вот амбиции у них далеко не столь маленькие. С тех пор как наступил пусть и относительный мир с данами, и общий враг исчез, напряжение между представителями разных родов и земель все более нарастает. Уже происходили столкновения. Пока Олав держит всех железной рукой, но он и сам сильно связан с севером, и, если там у вас заполыхает, Олав не сможет остаться в стороне. И при любом исходе, начнет ли конунг Дублина уничтожать противников своей семьи здесь, или же отправиться участвовать в большой резне на север, в любом случае среди норвежцев острова воцарится кровавый хаос, к которому с большим удовольствием и охотой присоединятся вальхи и даны.

Может быть, у нас есть несколько лет. А может, все это светопреставление начнется уже завтра, когда с севера прибудет ладья с вестями об очередном перешедшим под власть Харальда фюльке, и какой-нибудь фирдирец, вякнет, где не следует, что голову Косматого давно пора укоротить.

Глупо, но ваша вражда, едва ли не ярче проявляется здесь на Зеленом острове. Там вы сидите в своих фьордах, и вам плевать, что творится у соседей. Море оно большое, в случае чего примет и накормит всех. Мы здесь так не можем. То ли то, что здесь гораздо меньше места. Больше плодородной земли, но меньше самого места и бежать-то некуда, приходится резаться за то, что есть. То ли дело в самой этой земле. Мы сполна пожали зерна тяги к взаимоуничтожению, что щедро посеяны в её почве и лишь ищем повода чтобы сойтись грудь на грудь, схлестнуться на смерть с людьми, с которыми еще недавно укрывались под одним щитом и делили последние крохи хлеба, когда крашенные орды завывали под нашими стенами. Вот так, Агнар.

Эйнар грустно вздохнул.

— Когда появится этот твой вальхский герой?

— Дня через два, три. Самое большее седмицу.

— Не против, если мы погостим у тебя это время?

— Конечно, не против, племянник. Только, пожалуйста, присмотри за Торгейром. Мне не нужны…

— Знаю, тебе не нужны в усадьбе дети, похожие на него. Они никому не нужны.

— Вообще-то я имел в виду щенков. — Улыбнулся Эйнар. — У меня все-таки породистые собаки, а подобная примесь способна испортить породу на многие поколения.

* * *

Потянулись дни томительного ожидания. С сопутствующей тоской каждый боролся по-своему.

Торгейр по нескольку раз в день ходил любоваться на псов. Любимцы каждый раз самым отчаянным образом облаивали Забияку и безуспешно пытались выбить дверь в попытках добраться до навязчивого поклонника. Из-за этого Торгейр относился к собакам еще лучше и постоянно вздыхал, что на севере таких монстров, к сожалению, нет. Увлечение Забияки вызывало постоянные насмешки воинов. В большинстве своем шутки носили самый пошлый характер. Торгейр лениво отшучивался, Агнар строго настрого приказал хранить в гостях хотя бы видимость мира.

Наконец Эйнар не выдержал и торжественно пообещал подарить Забияке щенка из ожидаемого приплода. Присутствовавший при этом конунг, успевший оценить столь почитаемых Торгейром псов, во всеуслышание заявил, что не сильно уверен, нужны ли ему в усадьбе «эти порождения Фенриса». Среди хирдманов тотчас разнесся слух, что Торгейр все-таки добился своего: загрыз вожака стаи и заделал глянувшейся суке щенков. По некоторым версиям сначала он проделал эту унизительную операцию с самим вожаком, защищавшим суку, и лишь затем загрыз его. К всеобщему удивлению Забияка даже после этого не стал ни с кем драться. Был тот редкий момент в его жизни, когда Торгейр был просто по-человечески счастлив. Он уже решил, что назовет щенка Гармом, и блаженствовал, представляя, как будет натравливать подросшего пса на наиболее надоедливых шутников.

Ульф постоянно тренировался с оружием. Ему глянулся короткий меч, который так любят использовать вальхи и он, привыкая к балансу, часами крутил тяжелые клинки. Ульф не собирался менять на него верный франкский клинок в вытянутую руку длиной, но предпочитал знать, с чем ему придется иметь дело в бою.

Бьёрн тем временем возился с борцами Эйнара, имевшими дело с вальхами, узнавая у них особенности местной борьбы, называемой багой. Подобно сцепившимся из-за малины медведям гиганты с рычанием и воем под скарбезные шутки дружинных часами валялись в пыли, а потом довольные и потные шли пить брагу.

Хьяль большую часть дня спал. Постоянные путешествия приучили его использовать малейшую возможность для сна. Вечерами Скальд подолгу беседовал со старыми воинами. Особенно интересовала его история завоевания острова и легенды о столкновения северных и местных героев.

Гисла бродил по поместью и приставал ко всем с постоянными расспросами. В отличие от определившегося с темой Хьяля его интересовало абсолютно все, и скоро дружинники Эйнара стали за версту обходить чересчур любопытного подростка.

Остальные воины либо пили, либо спали, либо возились с оружием и женщинами.

Несмотря на все наказы Агнара кто-то из его людей проговорился, а может и сам Эйнар ляпнул что кому-то из сыновей, а тот жене. Как бы то ни было, к концу второго дня все домашние Эйнара знали, куда собрались воины Агнара и смотрели на гостей как на сумасшедших. У этой ситуации оказались и светлые стороны — гостям доставались лучшие куски со стола, а некоторые самые ушлые хирдманы, давя на извечную женскую жалость, сумели добиться определенных успехов на личном фронте. Однако, в осознании, что все вокруг считают, что их дело обреченно на неудачу хорошего мало и люди прятали нарастающий страх за напускным весельем.

Конунг каждый вечер надирался с Эйнаром, попутно советуясь с дядей, как с минимальными потерями довести людей до центра охваченного непрекращающимися войнами острова и вернуться с добычей обратно. С каждым днем идея с ирландским золотом казалась Агнару все менее удачной.

И все вместе они ждали неизвестно где запропастившегося отпрыска Эйнара, полу-вальха, полу-викинга, названного в честь героя древних ирландских легенд.

* * *

Сын Эйнара заявился ранним утром пятого дня, когда уже начало казаться, что дуреющие от безделья и ожидания люди сорвутся и начнут вытворять глупости.

Хьяль упражнялся с мечом во дворе. Скальд не был готов подобно Ульфу целыми сутками крутить мечом, но каждое утро начинал с обязательной разминки с клинком. Чтобы рука не забывала, ответил он однажды зубоскалящему по этому поводу Торгейру. Когда Хьяль сам понял, что сказал, было уже поздно. С тех пор Забияка, проходя мимо, никогда не оставлял упражнения без пары соответствующих замечаний. Слава богам, сейчас сына серкландки не было в пределах видимости. Вот только брошенные им семена попали в благодатную почву. Некоторые из его шуток переняли и творчески переосмыслили местные хирдманы. Вот и сейчас у открытых ворот, облокотившись о створку, стоял, лениво зубоскаля, Торольф, один из сыновей Эйнара. Внезапно Торольф перестал отпускать ехидные комментарии. Оказалось, его отвлекло что-то за воротами.

— Непутевый вернулся, — заметив любопытный взгляд Хьяля, широко зевнув, беззлобно пояснил он. — Эй, дурья башка, где тебя опять носило! Отец извелся весь!

Скальд с интересом взглянул на входящего в ворота юношу. Худощавый. Видно, что жилистый, но воплощением телесной мощи ну никак не назовешь. Глаза зеленые, рысьи. Не достающие до плеч волосы светло-рыжие. Такой цвет можно встретить что здесь, что на севере. Да и вообще не знал бы Хьяль, что малый полукровка, решил бы — обычный норманн. Вот только одежда странная. Две окрашенные в светло-зеленый цвет рубахи одеты одна на другую. При том, доходящая до колен нижняя выглядывает из-под верхней. Треугольный ворот и низ подола обоих рубах украшены широкими полосками яркой каймы. Талия туго перетянута украшенным стальными накладками поясом. Из под нижней рубахи чуть торчат узкие штаны едва достигающие колена. На плечи наброшен серый шерстяной плащ. На мускулистых ногах нет никакой обуви. Из украшений только узкая шейная гривна. Из оружия — короткий северный тесак на левом боку, да легкое ясеневое копье.

Юноша шагнул в ворота, отвесил звонкий щелбан скалящемуся братцу, и, полностью проигнорировав Хьяля, как ни в чем ни бывало двинулся в сторону длинного дома.

На его беду туда как раз направлялся Торгейр. Забияка вывернул из-за угла и аж застыл, увидев сие зрелище.

Хьяль мягко заскользил к ним. Во-первых, интересно — Забияка ни в жизни не пропустит это чудо просто так. Во-вторых, надо проследить, чтобы серкландец не перегнул палку. Слишком уж спокойно Торгейр вел себя эти дни. Того и гляди сорвется, да так, что разом наверстает упущенное.

— Ух ты же, — довольно протянул Забияка, заступая юноше дорогу, — а это кто тут у нас?

— Это я тебя могу спросить, кто это тут у нас? — сын Эйнара оглядел Торгейра как какое-то мелкое, но донельзя докучливое насекомое и повернулся к брату. — Торольф, отец что опять приютил какого-то юродивого?

— Отец? — удивленно переспросил Торгейр. — Так значит, ты столь ожидаемый всеми сын Эйнара. Явился наконец-то, — довольно протянул Забияка. — Тебя как звать-то? — Торгейр явно настроился на долгий, обстоятельный разговор.

— Тристан.

Навостривший уши Хьяль тихонько усмехнулся.

Забияка нахмурился.

— Тристан? Где-то я слышал подобное имя.

Скальд ухмылялся уже в открытую.

— Парень только не говори, что тебя назвали в честь того дурака, что из-за бабы предал своего конунга. Хьяль, ты нам эту историю не раз и не два рассказывал, напомни, пожалуйста, что значит по-франкски это имя?

— Грусть… тоска… печаль.

— Тристан мак Эйнар, — в устах Торгейра это прозвучало почти как ругательство. — Грустный викинг! Куда катится этот забытый богами мир?! — Вопреки ожиданиям Хьяля, Забияка резко развернулся и молча направился прочь.

Сын Эйнара удивленно поглядел ему в след и, недоуменно пожав плечами, скользнул в дом.

Через некоторое время оттуда выглянул Асмунд.

— Хьяль, зови старших.

Долгому ожиданию пришел конец.

* * *

Тристан вольготно раскинулся на скамейке за низким столиком. Агнар, склонившись, внимательно следит за пальцем, которым Тристан чертит извилистые линии среди живописно расставленной по столу посуды. Эйнар стоят за спиной сына, будто оберегая его от возможных нападок со стороны гостей.

— Я примерно представляю, как туда можно попасть. Идти нужно реками. Несколько дней все будет хорошо, затем начнутся проблемы. Сначала небольшие пороги. Потом большие пороги, там придется озаботиться перетаскиванием лодок и тем, чтобы не попасть на копья к местным вождям. Если все пройдет удачно — еще три дня на ладьях. Дальше водный путь кончается, река уходит в сторону. Придется идти посуху. Лодки можно будет оставить у одного моего знакомого. Сотне вооруженных северян он не откажет, а если еще пообещать долю в добыче, может быть, даже не продаст их до вашего возвращения.

— Что-то ты раскидался нашими долями, — ворчливо заметил Торгейр.

Тристан молча пожал плечами, демонстрируя насколько ему плевать и на Торгейра и на его долю, и спокойно продолжил.

— Там же можно будет немного отдохнуть и договориться насчет проводника.

— Здорово. То есть, получается, что дальше ты дороги не знаешь. Прямо как в сказке возьми не знамо что и иди незнамо куда незнамо зачем. — Торгейр уже отошел от первого потрясения, но явно заимел на нового знакомого большой и острый зуб.

Сын Эйнара оторвался от импровизированной карты.

— А вы и так, прямо как в сказке, идете незнамо куда, незнамо зачем. В другое время я бы подробно объяснил, куда вы можете засунуть ваши железные сапоги и черствые хлеба. Но мой горячо любимый отец попросил помочь в ваших сказочных поисках. Там договоритесь насчет проводника, — совершенно спокойным тоном продолжал Тристан. — Если усадьбу моего знакомого, не попусти боже, за прошедшие два года сожгли, захватите в плен кого-нибудь из местных. Для меня это крайняя точка путешествия. Если я правильно представляю дорогу, еще несколько дней блужданий в чаще и вы почти у цели. — Тристан поднялся из-за стола.

— А твой отец говорил нам, что ты везде был и все видел.

Тристан тяжело вздохнул. Кажется, до него начало доходить, что простой отповедью от Торгейра не отделаешься.

— По сравнению с вами, да, пожалуй, и с ним, на этом острове я везде был и все видел. И вообще это мой остров. Но Эрин велик и необъятен, целой жизни не хватит, чтобы оглядеть его весь и насладиться всеми красотами. И на моем Зеленом острове есть места, которые лучше не видеть, о которых даже лучше не слышать. В общем, туда, куда вы собрались, я не полезу, и вам не советую. Я провожу вас до одного знакомого, где передам в теплые, любящие руки проводника. Не собираюсь играть в сказочные поиски и терять разум от жажды сокровищ. — Сын Эйнара направился к двери. — Пойдемте, покажу лодки, на которых вам предстоит плыть.

— В смысле? — удивился до этого молчавший Асмунд.

— На ваших монстрах туда соваться бессмысленно. Они начнут упираться днищем в песок уже на второй-третий день, а через седмицу вы встанете намертво.

Старик раздосадовано крякнул.

— И что, ничего сделать нельзя? — Перспективу расстаться с любимыми детищами кормчий воспринимал примерно с такой же радостью, как ампутацию ноги.

— Почему же, можете всю оставшуюся дорогу нести свои ладьи на руках, если уж они вам так дороги.

Увидев загоревшиеся недобрым огнем глазам Старого медведя, Хьяль подумал: «У парня явный талант заводить врагов».

К его удивлению викинг сдержался, только проворчал что-то неразборчивое себе под нос.

Хирдманы прошли за сыном Эйнара к низкому закопченному сараю. Юноша повозился с замком. Дверь со скрипом растворилась, и в неверном свете, пробивающемся сквозь неровно пригнанные доски стен, воины увидели легкие, изящные суденышки. Судя по уключинам, рассчитанная на десяток-полтора гребцов каждая, лодки имели узкий киль, высокий нос и плавные обводы. Не крашенные доски планширя густо покрывала резьба. На корме было прикреплено похожее на морское рулевое весло.

— Это речные ладьи. На таких мы ходим в центр острова.

— Мелочь несерьезная, — пренебрежительно заметил один из дружинных.

— Когда придется тащить их на себе через пороги, ты не раз и не два всплакнешь, что они могли бы быть еще меньше и весить полегче, — резко срезал обидчика Тристан. — Ну что, налюбовались?

Закрывая ворота сарая, сын Эйнара деловито осведомился.

— Сколько вам потребуется на сборы?

— Дня хватит, но разве ты не хочешь отдохнуть и выспаться после дороги? — недоуменно спросил Агнар.

— Выспаться у меня будет целая ночь. А отдохну я и после смерти.

— Как знаешь. — Пожал плечами конунг. — Асмунд, собирай людей, завтра на рассвете выступаем.

Вниз по реке

Они отчаливали ранним, туманным утром. Еще не рассвело, и в хмуром небе, бросая на землю и воду блеклый свет, висит узкий полумесяц умирающей луны. Шесть речных ладей легко покачиваются на мелкой речной волне. В сонном мире царит безветрие, и поставленный на ведущую ладью штандарт с морским драконом безжизненно обвис. Отправляющиеся в путь викинги стараются выглядеть веселыми и беззаботными, однако Хьяль видит, что люди подавленны и напряженны. Недавняя сытая пресыщенная скука теперь кажется им едва ли не лучшей вещью в мире.

Провожающие, хирдманы и домашние Эйнара, подбадривают друзей пожеланиями удачи и богатства. Вот только пожелания эти звучат неуверенно и жалко. Скальда не оставляет стойкая уверенность, что наслышанные о цели похода, хозяева уже похоронили нежданных гостей и сейчас стараются напоследок наглядеться, чтобы потом рассказывать о безумцах сыновьям.

Под стать природе и настроению людей было и прощание Эйнара.

— Давай, племянник! Удачи тебе и твоим людям! Богатой добычи и малой крови! А лучше вообще обойтись без нее! До скорой встречи, воины! — И, наклонившись, тихонько, чтобы его слышал только конунг, добавил. — И еще, Агнар, молись всем богам, чтобы, когда ты будешь возвращаться, я все еще сидел на этой земле.

Конунг молча кивнул и крепко стиснул плечо дяди.

Лодки отчалили от берега и направляемые сильными уверенными гребками медленно двинулись вниз по реке. Вскоре они скрылись, совершенно затерялись в затянутой туманом серой дали.

Туман заполнил мир вокруг. Только темные полосы по обеим сторонам указывают путь и свидетельствуют, что они плывут по реке, а не рассекают морскую гладь. Не выспавшиеся, колобродившие до утра люди с трудом подавляют зевки. Почти не слышно разговоров. Песня, которую затянул было Коль, вышла такой жалостливой, что Торгейр сравнил ее с волчьим воем, а хирдманы недовольно запшикали. Обиженный Коль заткнулся, и дальше ладьи заскользили в полной тишине.

Однако вскоре туман спал. Из-за горизонта выглянуло намного более яркое, чем на их родине солнце. Воздух наполнился птичьим пением и стрекотом насекомых. У людей, наконец, появилась возможность оглядеться. По берегам возвышались кряжистые деревья с раскидистыми кронами, бесконечной вереницей тянулись заросли покрытых нежными зелеными листьями кустов, а узкие полосы золотистого песка так и манили погреть продрогшие в утренней мороси кости. В воде, резвясь и играя, беспрестанно мелькали серебристые стрелы вертких уклеек.

Воины оттаяли. Предприятие, в которое они так опрометчиво ввязались, уже не казалось столь безнадежным. Озабоченные лица провожающих начали выветриваться из памяти.

За этот день викингам несколько раз встречались местные. Обычно плывущие по реке на сделанных из ивовых прутьев и шкур, по мнению северян, чудовищно уродливых лодках. При виде ладей вальхи отгребали к берегу, но делали это с явной ленцой, и оттуда с интересом рассматривали идущие по реке корабли. Бросаться без оглядки и прятаться в чаще никто не спешил. Кое-где дремали на теплом песке седобородые рыбаки, а раз викингам даже довелось увидеть стайку плескающихся в воде босоногих детишек. После этого хирдманы начали рассуждать, как было бы здорово увидеть на берегу полоскающих белье женщин. Как оказалось женщины воинам нравились абсолютно разные. Нашлись даже любители смуглых и кареглазых серкландок. Ругань по этому поводу не смолкала до самого вечера.

Как всегда самым неугомонным в этом вопросе, как, впрочем, и во многих других, оказался Торгейр. Выслушав очередной красочный рассказ Забияки о красоте и предполагаемых возможностях ирландских красавиц в любви, Хьяль, наконец, не выдержал.

— Гейр. Ты слышал, как погиб Тургейс? — Скальд дождался, когда глаза хирдманов на его ладье загорятся любопытством, особенно глаза Гислы, и только тогда продолжил. — Однажды он получил от вальхской принцессы приглашение на приватное свидание с продолжением на берегу озера. Какого-то там очередного Лох. Понятно, что любой бы отнесся к такому заявлению с подозрением, но Тургейсу предлагалось прийти на встречу с дюжиной лучших дружинников. Мол де, она тут не одна такая озабоченная эта принцесса, у нее еще служанки есть. В назначенный час Тургейс, изнемогая от страсти, устремился к месту встречи, а с ним двенадцать его лучших людей. Правда, перед этим другие его люди обшарили берег вдоль и поперек. Тургейс был хоть и сумасшедший, но никак не дурак. Однако кругом было пусто, лишь на берегу устроилось ровно двенадцать дев в пышных нарядных платьях. К девам Тургейс приближаться запретил. Ну, так вот, Тургейс с ближниками, распустив охрану, чтобы не глазела, с широко раскрытыми объятиями, глотая слюну почти как вы сейчас, направляется к группе на берегу. — Хьяль для пущего драматизма выдержал продолжительную паузу. — Под платьями оказались лучшие борцы одного из местных королей, которому Тургейс успел весьма досадить. В общем, вся компания удалых любовников отправилась кормить рыб.

— Враки.

— Хм. Почему враки? У вальхов действительно хорошие борцы. Эта как их там бага. Мы все-таки больше с мечами и строем. — Вмешался в разговор Ульф. Знающий о баге не понаслышке Бьёрн одобряюще рыкнул.

— Я не про это. Ты, правда, веришь, что охрана отказалась бы от такого зрелища? Тургейс что, набирал телохранителей из скопцов?

— Хм. Если Тургейс был таким человеком, как о нем рассказывают, то любой, ослушавшийся приказа и оставшийся подсматривать, действительно стал бы скопцом, — Рассудительно заметил Ульф.

— Это конечно довод. Но при чем здесь красота местных женщин?

— Ты глуп, Гейр. Подумай, каковы женщины вальхов, если Тургейс обманулся и до последнего момента лез целоваться к какому-то волосатому мак как его там с бицепсами, что твое бедро.

— Ладно хоть дракона не приплели, — флегматично заметил сидящий рядом с Хьялем Тристан. — Кстати, полоскающие белье девушки не всегда к сбыче мечт и счастью. Это может оказаться богиня Морриган. Раньше ее часто видели перед большим немирьем, полоскающей окровавленные мужские рубахи в речной воде. До сих пор в большей части острова верят, что увидеть ранним утром полоскающую белье девушку к несчастью. Особенно, если от белья расходятся кровавые круги.

— Учту на будущее, — легкомысленно заметил Торгейр. — Но лучше ей мне не попадаться. Богиня не богиня, через пару недель походного воздержания, мне станет на это абсолютно плевать. Лишь бы титьки были.

Тристан неодобрительно посмотрел на Забияку, но ничего не сказал.

— Хм. Чтобы ненароком не пострадать от твоей неудержимой страсти, постараюсь за это время высмотреть на берегу коровье пастбище. Раз уж титьки, это все, что тебе нужно от женщины, — совершенно серьезно заявил Ульф.

Гребцы засмеялись.

— Дядя Хьяль, и все-таки, я не понимаю, — осторожно спросил под руководством Коля постигающий науку обращения с рулевым веслом Гисла. — Отец рассказывал, что местные всегда разбегаются при виде наших ладей. А здесь, они же даже в ус не дуют.

— А чего им бояться? Чуть что — убегут в лес, и ищи их, — вместо Хьяля ответил Тристан. В пути сын Эйнара резко изменился. Куда-то исчезла его непоседливость, а гонор сменился ленивой поэтичной созерцательностью. — Они в этих лесах всю жизнь провели, каждый куст знают. Так что проще найти черную кошку в амбаре безлунной ночью. Кроме того, эти земли находятся под защитой ваших соплеменников. Здешние вожди давно и крепко повязаны с северянами. Кто платит дань золотом. Кто воинами. Многие связаны с прибрежными конунгами кровным родством. Не скажу, чтобы это родство значило слишком уж много и что здесь вас особенно любят, но знакомые ладьи обычно пропускают беспрепятственно и иногда даже зазывают в гости.

— А незнакомые? — тут же полюбопытствовал сообразительный Торгейр.

— По обстоятельствам. Как я уже сказал, здесь отвыкли вас бояться. Ужасные разбойники, насильники и людоеды, если посмотреть вблизи, оказывается, не такие уж и ужасные. Люди как люди, только бородатые, немытые и с вонью изо рта. Особенно нагло ведут себя, кстати, те вожди, что успели вовремя подложить под ваших головорезов дочерей. Мол, в случае чего дядя Тор, как его там, придет и поможет, а не поможет, так отомстит.

— Им от этого что, легче станет?

— Конечно, — совершенно серьезно подтвердил Тристан. — Они с удовольствием понаблюдают из райских кущ, как дядя Тор вешает обидчиков на деревьях, и сердца их возрадуются. Здесь несколько размыто понимают идею о райском блаженстве, — пояснил удивленным северянам сын Эйнара. — Раньше, до прихода Христа, вообще землю, куда уходят умершие, представляли чем-то вроде вашей Вальхаллы, как один громадный пиршественный зал, где хозяйничает отец богов Дагда. Туда попадали вожди, славные воины, поэты и мудрецы, чтобы в компании красавиц есть мясо и пить вино, коротая время за музыкой, танцами и бесконечными рассказами о деяниях древности. Христианский рай большинство до сих пор представляет себе чем-то подобным. Правда, там хозяйничает Иисус, играют только на арфах, на избранной красавице придется обязательно жениться, и попасть туда может всякий выполняющий заветы Христа и жертвующий церкви, а не только герои, воины и жрецы.

— Да уж, выполняющий заветы и жертвующий церкви. Ну да там у вас и до этого проходной двор был. Подумать только — мудрецы и поэты. — Торгейр демонстративно фыркнул, краем глаза наблюдая за реакцией скальда.

За Хьяля ответил Ульф.

— Хм. Зря зубоскалишь, Торгейр. Так у тебя есть хоть какие-то шансы попасть в местный рай, ведь на вождя или умелого воина ты ну никак не тянешь. На мудреца или поэта и то больше похож.

— А куда до прихода Христа попадали остальные люди? Ну, не жрецы, воины и прочие. В общем, другие, — поинтересовался сосредоточено возящийся с непривычно коротким веслом Гисла.

— В прибежища душ, расположенные на островах, что лежат далеко в море. Там они существуют без особой радости, но и без тех мук, что так любят воспевать христиане. В каждом краю Эрина рассказывают о разных островах, но самые известные из них остров Торинис — Остров стеклянной башни к северу и остров темного бога мертвых Донна к югу от Эрина.

— Наши соплеменники, в том числе люди твоего отца, были, пожалуй, на всех островах вокруг этого вашего Эрина, и ни от кого я не слышал, чтобы им встречались чертоги, населенные мертвецами, — саркастически заметил Торгейр.

— Может быть, — спокойно согласился Тристан, — но вам все равно никто не поверит.

— Это почему же?

— Потому что большинство местных свято верит, что вы сами выходцы из царства мертвых. А на острове Донна я и сам бывал. Голые, бесприютные скалы. Место мрачное, но ты прав, чертогов умерших я там не видел.

— Иногда мне кажется, что люди стали перенимать веру в Христа как раз после подобных разочарований, — заметил Хьяль. — Христианские священники поступили очень мудро, поместив жилье своего бога на недостижимое небо, а Хелль далеко под землю. Так гораздо сложнее опровергнуть их слова и заронить семена сомнения в вере.

Некоторое время люди задумчиво молчали. Потом Торгейр вспомнил с чего начался весь этот разговор.

— Получается, хорошо, что твой отец дал нам свои лодки. — Зловеще ухмыльнулся Забияка. — А то бы пришлось напомнить местным, что мы на самом деле ужасные разбойники, насильники и людоеды.

— Вообще-то ваши лодки для них все на одно лицо. — Пожал плечами Тристан. — Отец обычно ходит у этих берегов под родовыми знаменами.

Торгейр вопросительно посмотрел на молчаливого, ушедшего в себя вождя.

— Эйнар давно уже рисует морского дракона по местному обычаю.

— Дракон в их исполнении больше на собаку похож, — пояснил удивленному Забияке Хьяль, — да и орнаментирован богато. В смысле весь увит всякими там веточками, листочками и прочей чепухой. Так понятней? В любом случае, дракона Эйнара при всем желании с нашим змеем не спутаешь.

— Таким образом, мы только что отплыли, а нам уже предстоит битва, — удовлетворенно констатировал Торгейр.

— Зачем сразу битва? — удивился Тристан. — Смысл им на вас нападать. Так пошутят малость. Но, если это и произойдет, то гораздо позже.

— Хм. И насколько позже? — совершенно серьезно спросил Ульф.

— Завтра-послезавтра. Хотя, скорее, все-таки завтра.

* * *

Тристан оказался прав. Первые неприятности начались на следующий день.

Вечерело и давно забывшие думать о предупреждениях «всяких там полукровок» воины с надеждой оглядывали берег в поисках полянки для ночлега, когда с холмистого берега, покрытого густым лесом, полетели стрелы. Можно сказать, стрелы посыпались с неба, так внезапно все произошло: ни тебе криков, ни угроз. Просто засевшая на лесистых холмах группа так и не показавшихся лучников обстреляла идущие по реке незнакомые лодки. Как позже шутил Торгейр, можно было даже особо не налегать на весла. Все равно никто не собирался их атаковать или тем более преследовать. Что вы. Так от скуки постреляли по плывущим по реке людям. Просто, чтобы развеяться.

Действительно стрелы пускали наугад, люди не жалели сил на веслах, и лодки мигом проскользнули опасное место. Среди людей Агнара, поголовно носящих броню, не было даже серьезно раненных. Так пара царапин. Да «везунчику» Хререку стрелой пришпилило ладонь к веслу. Однако ничего приятного в падающих с неба без всякого повода стрелах не было.

На закате их обстреляли еще раз.

Высаживались на берег викинги донельзя раздраженные и злые. Больше всех разорялся и сквернословил Торгейр. Вспыльчивый потомок серкландки еще вчера рассуждавший, как не помешала бы небольшая потасовка, был оскорблен подобным обращением до глубины души.

Гисла с интересом рассматривал узкий игольчатый наконечник, извлеченный из борта лодки.

— Странно, у них вроде бы по большей части нет доспехов, а наконечник скорее приспособлен прошивать броню?

Ульф одобрительно посмотрел на подростка.

— Не в этом дело. Они используют такие наконечники для охоты.

— Но ведь такой стрелой неудобно бить крупного зверя. Ей тяжело нанести серьезную рану.

— Хм. Это в лесу, когда ты можешь подкрасться к добыче вплотную, лучше использовать широкие наконечники. — Ульф потрепал мальчишку по волосам. — Здесь значительную часть страны занимают открытые пространства, вот и приходится бить издалека. Такие наконечники дают более дальний и точный выстрел. Кроме того, на них уходит меньше железа, что тоже немаловажно. С хорошим железом здесь сложно. От людей твоего отца слышал — многие местные племена, из тех, что победнее, вообще используют костяные и каменные стрелы. Так что нам оказали высокую честь.

— Попадутся они мне, я им эту честь в задницу воткну по самое оперение, — мрачно пообещал Торгейр, выдирая из ярко окрашенного щита глубоко ушедшую в древесину стрелу.

* * *

Несмотря на уверения Тристана, что волноваться не стоит, на ночь Агнар выставил удвоенное количество часовых. И все равно воины спали беспокойно, вздрагивая от каждого шороха. На памяти Хьяля их еще нигде не закидывали стрелами просто так. В других странах прекрасно знали, что делать мишенями мстительных северян себе дороже, и, если уж на что-то решались, то шли до конца. Подобные выходки были для людей Агнара в новинку и не внушали особой любви к Зеленому острову и его обитателям.

Однако ничего достойного упоминания этой ночью не произошло.

Утром, глядя на не выспавшихся, отчаянно зевающих и трущих глаза северян, Тристан заметил, что если они будут и дальше так волноваться по пустякам, лучше им уже сейчас повернуть лодки назад. Иначе после путешествия в центр острова домой они вернутся выжившими из ума, с трясущимися руками и седыми волосами.

— Скажи еще заиками, — попытался поддеть сына Эйнара Забияка.

— Не исключено, — совершенно серьезно подтвердил Тристан.

Отплывали они под ругань и проклятия Торгейра.

* * *

К вечеру Торгейр сквернословил и проклинал эту землю и ее обитателей не переставая.

Через несколько часов пути вчерашняя история повторилась. Потом еще раз. И еще. Асмунд даже высказал предположение, что стреляют одни и те же люди. Правда, так и не смог объяснить, как они с такой скоростью передвигаются по лесистым холмам.

Весь день Торгейр грыз конунга требованиями пристать к берегу и расквитаться. Ближе к вечеру, после пятых по счету стрельб, Агнар, не выдержав однообразных стенаний Забияки, приказал чалиться на пляже у ведущей в густые заросли тропы и в весьма грубой форме предложил Торгейру осуществить праведное возмездие лично, потому как людей конунг ему не даст.

— А если пойдут добровольно? — Тут же нашелся сообразительный Забияка.

— Пусть идут, но пока вы будете искать стрелков по кустам, мы приготовим еду, и опоздавшие могут сегодня на ужин не рассчитывать.

На том и порешили. Несмотря на явное недовольство Агнара, Торгейр сумел сманить щедрыми посулами почти три десятка искателей легкой добычи. Облачившись в доспехи и с ног до головы обвешавшись оружием, викинги с самым серьезным видом направились в заросли ольхи.

Когда последний воин исчез среди деревьев, Тристан меланхолично заметил, что вся эта затея не стоит и выеденного яйца.

— Представляю их разочарование, когда они найдут совершенно пустое селение, такое бедное, что нечего брать кроме битой посуды. Не стоит думать, что местные жители дураки, — пояснил сын Эйнара, заметив вытянувшееся лицо Хьяля. — Вы ходите по этим рекам уже несколько десятков лет, и богатых поселений непосредственно на берегах давно не осталось. Люди перебрались в леса и пристально следят за реками. В случае малейшего признака опасности, они собирают все более менее ценное и прячутся в чаще.

— Хм. Но разве их нельзя преследовать? — спросил слушавший разговор краем уха Ульф.

— Можно, если не жалко времени. Понимаете, путешествуя по этим рекам, ваши соотечественники обычно торопятся либо за чем-то, либо от кого-то. Им нет никакого резона ползать по зарослям, постоянно рискуя получить острую стрелу в мягкий зад или нарваться на замаскированную волчью яму. Тем более, брать здесь совершенно нечего, и северяне, что давно живут на острове, прекрасно об этом знают.

Конунг нахмурился.

— То есть, это очередной ваш старый добрый обычай?

— Можно сказать и так. Правда, распространен он далеко не везде. Жителям равнин негде прятаться, да они и побогаче будут. Потому ведут себя не в пример спокойнее. К тому же одно время эта традиция почти вышла из обихода.

Хьяль уже понял, что Тристан с его мягким голосом и богатым лексиконом на диво хороший рассказчик, и приготовился слушать.

— Рассказывают, что однажды племена на берегах небольшой и быстрой реки пошутили подобным образом над в ту пору еще не слишком известным на острове Тургейсом. — Начал сын Эйнара. — Он тогда тоже торопился. Надо было срочно убить вальхского вождя, возомнившего о себе слишком много и приславшего Тургейсу посла с оскорблениями. Вождь был мелким и незначительным, жил далеко и вполне мог в случае опасности удариться в бега, вместе со скарбом и домочадцами. Благо, что того, что другого у него было немного. Вот Тургейс и несся со всей возможной скоростью по реке, а с холмов гостеприимные местные жители метали в него стрелы. Тургейс успел — вождь просто не верил, что человек в здравом уме попрется в такую даль из-за пары бранных слов. К сожалению, ум Тургейса можно было назвать здравым только с о-о-очень большой натяжкой. Тургейс лично вправил обидчику кровавого орла, родню вырезал, а народ превратил в рабов. Говорят, сделав это, он был очень доволен, но злополучной реки не забыл и возвращаться пожелал, несмотря на то, что это было не совсем удобно, именно по ней.

В этот раз Тургейс никуда не торопился. Первым делом он захватил в плен местного жителя и разузнал, где укрыты прибрежные деревни. После чего стал неспешно подниматься по течению, высаживаясь неподалеку от каждого поселения. Пару раз Тургейсу удалось застать жителей врасплох. Он сжег их прямо в домах. В иных случаях местные успевали уйти в лес, но со скотиной и домашним скарбом не больно-то побегаешь. Этих он развешал на деревьях. Некоторые барды утверждают, что вместе со скотиной, но я думаю, это все же преувеличение. Опустевшие поселения Тургейс тоже сжег. Воинам он разрешил брать только самое ценное и главное легкое. Несмотря на все уговоры хирдманов, Тургейс не брал пленных в рабство, их убивали на месте. Тургейс был слишком занят, чтобы возиться с добычей. Впереди его ждало еще много деревень.

Тургейс поднимался по реке семь дня. Спускался почти целый месяц.

Больше на той реке никогда не стреляли в незнакомые ладьи. Ее и заселять то по новой начали совсем недавно. Осторожнее себя стали вести и в других местах. Но, как известно, чужой урок ненадолго впрок.

— И почему ты не предупредил меня? — конунг смерил Тристана пристальным взглядом.

— Здесь очень удобное место для ночевки.

— Допустим. Тогда, почему ты не рассказал об этом Забияке?

— Потому что для него важна не добыча. Подобно Тургейсу, для него интересен сам процесс. Ему бы до конца сойти с ума, был бы копия Тургейс. Их даже зовут почти одинаково. — Сын Эйнара на мгновенье задумался и добавил. — Ну и решительности побольше, взгляд посуровей, плечи пошире…

— Все. Я понял, — прервал конунг грозящее затянуться надолго сравнение двух безумцев. — Когда Забияка вернется, расскажешь ему обо всем сам.

К счастью, по возвращении Торгейру было не до рассказов. Был поздний вечер, уже почти стемнело. Добытчики были донельзя вымотаны и злы. Их история полностью подтвердила догадку Тристана. Пустые дома, полное отсутствие чего-либо ценного, злорадное улюканье и насмешки из кустов. У Торгейра пытавшегося организовать преследование, лично обезвредившего в лесу две ловушки (оба раза он спасся чудом) и вымотавшегося больше всех, хватило сил лишь посетовать, что клятые вальхи строят неправильные дома. (Эти глинобитные мазанки практически невозможно поджечь). После чего Забияка, даже не поужинав, уснул.

Утром его настроение было настолько паршивым, что конунг, приняв во внимание замечание о сходстве характеров Торгейра и Тургейса, решил не упоминать, что их новый друг предполагал что-то подобное. Агнар счел, что проводник в этой сумасшедшей стране им еще ой как пригодится.

* * *

Следующий день прошел без каких-либо происшествий. Торгейр, считавший это своей заслугой, ходил выпятив грудь колесом. Радость кончилась, когда Тристан, наблюдавший за распустившим перья Забиякой с легкой усмешкой, заметил, что метать стрелы в них прекратили, потому что они подошли к границе спокойных земель.

Не обращая внимания на саркастические взгляды северян, сын Эйнара продолжил.

— Дальше от потока отходит несколько рукавов, и всякого сброда хватает. Там местные не стреляют в идущие мимо ладьи и вообще стараются лишний раз на глаза не показываться.

— Хм. И какого такого сброда? — На мгновенье оторвался от вдумчивого созерцания окрестностей Ульф. По приказу Агнара один из викингов постоянно оглядывал берега, высматривая возможную опасность. Вот только Ульф, пожалуй, единственный, кто относился к этой обязанности более-менее серьезно.

— Викинги с других участков побережья. Здесь можно встретить даже ваших любимых датчан. Вальхи из тех, что любят поживиться за чужой счет. Да мало ли. Пока еще, конечно, не время. По-настоящему людно здесь станет ближе к середине лета. Но поберечься все же стоит.

— Куда уж больше беречься, — пробурчал Торгейр. — И так в кольчугах и едим и спим.

— Надо будет, и срать в кольчугах будете, — прорычал с идущей в нескольких шагах слева ладьи на беду услышавший замечание Забияки Асмунд.

— Ты на другом корабле, Старый медведь. У меня свой капитан, — радуясь возможности отомстить за былые унижения, оскаблился Забияка.

— Агнар, отдай этого балабола мне, я его живо научу уважать старших. А то распустился аки любимая дочь у доброго отца. Никакой дисциплины.

— Торгейр, будешь меня раздражать, пойдешь на ладью к Асмунуду, — спокойно заметил не забывший вчерашней истории конунг.

Забияка разом спал с лица и почти до самого вечера вел себя тише воды. Тем более, что замечание Тристана вскоре подтвердилось. Уже во второй половине дня им встретился отходящий влево от основного потока полноводный рукав вполне годный для узких и вертких речных ладей. Вода здесь, шипя, устремлялась в сторону, петляя меж заросших густой щеткой деревьев берегов.

В следующие дни подобные рукава стали обычным явлением. Леса стали ниже и иногда по нескольку часов по сторонам от ладей тянулись лишь плотные заросли колючего кустарника.

Одновременно совершенно исчезли, будто разом вымерли, люди. Нет, взгляд опытного следопыта то тут, то там выхватывал скрытые следы человеческого присутствия. Почти незаметная узкая тропка в непролазной поросли жимолости. Отпечатки человеческих ступней и полустертые следы лодок на влажном прибрежном песке. Однако ни самих лодок, ни рыбаков, ни тем более плескающихся детей или полоскающих белье женщин Хьялю здесь увидеть не довелось. Зато хватало, как выразился Тристан, всякого сброда.

* * *

На второй день после того, как они миновали первый рукав, погода резко испортилась. Небо густой пеленой заполнили темные, закрывшие солнечный диск тучи, вскоре пролившиеся тяжелым плотным дождем. Речная гладь будто вскипела, разом покрывшись тысячей небольших бурунчиков. Капли настойчиво забарабанили по головам, затянутым в кольчуги плечам и спинам. Вода противными склизкими ручейками стекала по длинным волосам за вороты рубах. Видимость резко снизилась до нескольких десятков шагов.

— Может, на берег и в шатры, а конунг? — просипел один из хирдманов.

— А может, на весла и грести, грести, грести. Совсем за зиму раскисли, — зло огрызнулся Агнар.

— Конунг прав, — тихонько, так чтобы услышал только Хьяль, заметил Тристан. — Этот дождь ненадолго. С шатрами больше провозимся.

— Конунг. Конунг, там что-то есть, — окликнул вождя с носа лодки наблюдавший за рекой Хререк.

— Что что-то?

— А турс его… Что за!?!

Из плотной пелены дождя выскользнули остроносые ладьи. Четыре длинных, почти на треть больше, чем лодки Агнара, плотно набитых людьми судна, до которых оставалось не более полусотни шагов.

— Сбавить ход!

Агнар коротко, но от души выругался, помянув в том числе нерадивого впередсмотрящего, и быстро двинулся на нос. Будто вторя ему, с таинственных судов донеслась приглушенная расстоянием брань. Видимо, там тоже прозевали радостную встречу. Судя по говору, людям Агнара «посчастливилось» пересечься с данами.

Хьяль, не выпуская из левой рукой весла, правой потянул из ножен меч и изогнулся, пытаясь перебросить вперед болтающийся за спиной щит. Рядом почти синхронно повторил его действия Тристан. За спиной возился с заветным свертком Торгейр, расчехлял чудовищную секиру Бьёрн. Впереди Ульф вполголоса инструктировал побледневшего Гислу. Лодка наполнилась сдавленными проклятиями и лязгом железа.

С носа донеслась краткая команда.

— Щиты!

Набранного хода должно хватить. Хьяль потянул на себя весло, понадежней укладывая его и закрепляя. Не хватало еще, чтобы при столкновении оно вырвалось из уключины. Скальду не раз приходилось слышать, как трещат ребра беспечных воинов, не посчитавших нужным потратить несколько мгновений на эту нехитрую процедуру. Услышать подобный мерзкий треск из собственной груди, ему совсем не хотелось.

Натянуть на голову шлем, поудобнее перехватить щит и занять свое место. Строй у них получился не очень. Речная лодка на полтора десятка человек, это вам не драккар, что больше трех десятков шагов в длину. Здесь не больно-то развернешься, да и опора под ногами далеко не столь устойчива. В итоге, прежде, чем удалось худо-бедно сбить щиты, они чуть не перевернули лодку. Если бы не молодость, проведенная в море, точно перевернули бы.

По хмурому лицу Агнара Хьяль понял, если они переживут сегодняшний день, то вместо вечернего отдыха предстоит до изнеможения оттачивать воинское мастерство, постигая особенности боя на этих утлых суденышках.

Крики и ругань сменились напряженной тишиной. Лодки медленно сближаются. Из-за бортов пытливо пялятся друг на друга, сжимая оружие скользкими от пота руками, затянутые в броню воины.

Даны выглядели по-настоящему грозно. Тесно пригнанные друг к другу щиты, защищающие, в том числе и гребцов. Только в нескольких местах прорехи для лучников. Над щитами торчат острые верхушки шлемов, из-под которых внимательно изучают противника сузившиеся пытливые глаза.

Передние лодки разделяло всего каких-нибудь два десятка шагов, когда изукрашенные щиты данов раздвинулись, и вперед выступил высокий широкоплечий воин. Внимание к себе сразу привлекла налысо обритая голова с единственным светлым пучком нетронутых волос. Хьяль готов был биться об заклад, что в ясную погоду она отражает солнце лучше полированного шлема. Длинные усы, свисающие светлыми метелками едва ли не до плеч. Торс закрывает диковинный доспех из связанных кожаными ремешками, вплотную подогнанных одна к другой стальных чешуек. Руки воин держал перед собой, показывая, что безоружен. Навостривший стрелу Торгейр потянул тетиву.

— Мир! Нам нечего делить! Мир! — прокричал вислоусый.

Агнар вопросительно взглянул на Тристана.

— Драка им сейчас нужна намного меньше, чем вам.

— Мир! — так чтобы было слышно на всех лодках, прокричал Агнар и вполголоса добавил. — Оружие держать под рукой.

Щиты начали медленно, настороженно опускаться. Гребцы занимают места, при этом держа обнаженные мечи на коленях. Руки напряжены. Ноздри раздуваются. Грудь вздымается не выплеснувшимся криком. Набухшие вены перекачивают наполненную боевой яростью кровь. По опыту Хьяль знал, сейчас главное, чтобы не нашлось какой-нибудь горячей головы, что выкрикнет оскорбление. Ему не раз приходилось видеть, как одного косого взгляда хватало, чтобы люди волками кинулись друг на друга, воя и пытаясь перегрызть зубами горло противника. Скальд был уверен, то же самое сейчас творится с данами. Щиты над их бортами исчезли, но оружие явно никто из рук не выпустил.

Ладьи мерно разрезая водную гладь сближаются.

Десять шагов. Пять. Три. Два. Один. Один. Два. Три. Пять.

Хьяль перевел дыхание. Головные ладьи наконец-то разминулись. От взгляда скальда при этом не укрылось, что, когда корабли проходили борт о борт, почти касаясь мерно загребающими воду веслами, все так же стоящий на носу передней ладьи вислоусый коротко, будто нехотя, кивнул Тристану.

Меч Хьяля вернулся в ножны, лишь когда ладьи датчан растаяли в плотной пелене льющего с неба дождя.

— Хм. Доспех, явно, откуда с востока из-за Гандвика, — задумчиво произнес Ульф. — Да и прическа больше подошла бы знатному гарду.

— Видать, не всем данам после возвышения рода Рерика в Гардах жить хорошо, — легкомысленно заметил Торгейр.

Хьяля больше интересовало другое.

— Тристан, этот вислоусый кивнул тебе. Вы знакомы?

— Встречались пару раз, — с видимой неохотой ответил сын Эйнара.

— Видимо, встреча была неприятная, раз его так скривило.

— Он и кивнул-то мне больше из уважения к отцу, нежели желая поприветствовать. Я же этот галл-гойдел. Полукровка. Ни ваш, ни их. — Тристан скривился почти так же, как датчанин незадолго до этого, и Хьяль поспешил перевести беседу в другое русло.

— Я заметил, что на одной из ладей кто-то копошился.

Действительно на второй и третьей лодках были видны укрытые грубой холстиной объемные тюки. Хьяль не обратил бы на них внимания, если бы один из тюк не начал шевелиться. Заметивший это дан от души пнул по беспокойной холстине. При этом послышался слабый стон.

— Добыча. Сюда ходят за рабами, Хьяль. После стольких десятилетий грабежей в этих краях уже не осталось ничего ценного. Последнее, что здесь еще можно взять, это люди. Знаешь, как называют эту страну, живущие здесь? — не дожидаясь ответа, Тристан произнес больше похожую на плевок фразу. — Знаешь, что это значит, скальд? А это значит бесплодные земли. Вот так-то.

* * *

Вскоре тянущиеся по берегу леса еще больше поредели. Потом вообще начались холмы. На округлых вершинах возвышаются изъеденные ветром, каменные изваяния вооруженных воинов и женщин с отвисшими грудями и вздутыми животами. На некоторых холмах темнеют груды массивных камней, в расположении которых явно угадывается людская рука. Самыми удивительными из них оказались стоящие торчком гигантские известняковые плиты, на которых этакими великанскими столешницами лежали плиты поменьше. Подобные столы могли достигать несколько человеческих ростов в высоту.

Поначалу воины с интересом рассматривали диковинки, но уже к вечеру зрелище приелось, и оживление вызывали только уж совсем чудные статуи и громадные мегалиты. А к исходу шестого дня местная скульптурная экзотика вообще сидела у всех в печенкам. Тем более, что и других развлечений хватало.

В один из дней северяне увидели на берегу всадников. Почти три десятка зрелых, кряжистых мужчин в доспехах из плотной вываренной кожи, обшитой стальными пластинами, ехали по песчаному пляжу на приземистых длинногривых лошадках. Шлем держащегося впереди широкоплечего вальха, по всему видать вожака, венчали ветвистые оленьи рога, за спиной висел богато украшенный короткий меч. Остальные держали кто в руках, кто поперек седел короткие копья с широкими наконечниками. По мохнатым бокам лошадей при каждом шаге били рукояти висящих в веревочных петлях палиц и топоров с широкими, похожими на серпы лезвиями.

Казалось, всадники не только не испугались, но и не особо удивились идущим по реке ладьям. Они продолжили спокойно ехать по берегу, не огладываясь на темнеющую поблизости громаду спасительной рощицу и не пытаясь подогнать лошадей.

Некоторое время ладьи и всадники двигались параллельно. Потом Агнар, которому надоело, что его люди глазеют на незнакомцев вместо того, чтобы грести, и, не дожидаясь, когда Торгейр попытается доораться до вожака, чтобы рассказать смешную шутку про рога на шлеме, приказал налечь на весла.

— Дядя Тристан, это местный вождь с дружиной? Показывает, кто здесь хозяин? — спросил Тристана любопытный Гисла.

— Вождь-то вождь. Вот только, вряд ли местный. Это — Тристан произнес хриплое слово на языке вальхов — стервятники — охотники на людей. Скорее всего, с юга. Они там это дело широко поставили. Постоянно ездят сюда за рабами, которых потом перепродают вашим соплеменникам. Тем по лесам ползать лень, а на берегу здесь уже давно никого не осталось. Видел их сети? — Хьялю вспомнилось странные свертки, лежащие на спинах коней. — А еще, наверняка, есть веревочные петли, пращи, кожаные ремни с камнями на концах. В общем, для них это привычное ремесло.

— Почему их вожак так спокойно к нам отнесся?

— Хочешь сказать, проигнорировал, Хьяль. Так что ему с вами делить? Хищнику с хищниками. Вот если бы он возвращался с добычей, вы бы даже его не увидели. А так, чего вас бежать? Вы здесь за тем же. Может, еще и сторгуетесь потом.

— Если эти земли так опасны, почему люди не бегут отсюда?

— Куда?

— Ну, не знаю. На север, ближе к побережью. Или наоборот, к середине острова.

— Думаешь, там их примут с распростертыми объятьями. Там их ждет тоже самое: кандалы и ошейник. Никто не собирается давать беглецам землю, а тем более вводить в род. По сути, все они прокляты. Прокляты с самого рождения, просто потому, что их предки когда-то поселились на землях, которые через несколько сотен лет оказались зажатыми между северными язычниками и стервятниками, жестокими хищниками, плюющими на кровное родство.

* * *

На второй день после встречи с охотниками за живым товаром река сделала резкий поворот, и перед глазами скандинавов предстало обширное озеро с холмистыми, покрытыми редким лесом берегами. Вода озера матово поблескивало в лучах достигшего зенита светила. В центре водоема зеленел сочной изумрудной травой округлый остров почти сотню шагов в поперечнике. Посреди острова возвышались закопченные каменные руины. Судя по всему, здесь некогда стояло строгих форм квадратное здание с узкими проемами окон и высокой крышей, которая сейчас провалилась внутрь, ощетинившись черными сколами балок.

— Церковь святого Патрика, — пояснил Тристан. — Едва ли не самая почитаемая святыня в стране… Была когда-то. Святой Патрик воздвиг на этом острове один из первых христианских алтарей Эрина, а уже потом вокруг алтаря было возведено здание. Сотни лет сюда ходили в паломничество вожди и простые смертные, женщины и мужчины. Прикосновение к церковному алтарю излечивало от болезней, даровало удачу и успех во всех начинаниях. Святыня процветала, на берегу даже хотели построить монастырь, но тут появились вы. Всегда удивлялся, вы что добычу носом чуете. Года не прошло с момента высадки первых корабельных команд на Зеленом острове, как храм был разграблен, золотые покровы сорваны, драгоценные камни выдраны из книжных окладов и рамок древних икон. Пытавшиеся защитить святыню монахи погибли. После чего ваши предки, которым причиненных разрушений показалось мало, подожгли церковь и ушли дальше по реке сеять запустение и раззор. Алтарь они забрали с собой, тоже, видимо, слышали о его чудесных свойствах.

— Не очень хозяйственный поступок, — заметил Торгейр. — Раз такая большая святыня, зачем было ее жечь? Сюда можно было бы раз в несколько лет по новой наведываться. — Тристан неодобрительно посмотрел на Забияку, но тот, сделав вид, что не заметил, продолжал. — На край использовали бы как ночлежку. Эх, никакой бережливости.

— Конунг, может, сойдем на берег — посмотрим.

— Давай, поглядим, Агнар. Местечко то знаменитое.

Хором загомонили хирдманы.

— Что там смотреть?

Воины запожимали плечами, но просительные выражения с лиц не исчезли.

— Так и скажите, грести надоело, да кости охота размять, лентяи. Ладно, правь к берегу.

Хирдманы, довольно ворча, налегли на весла, и скоро острые носы ладей ткнулись в прибрежный песок.

Люди повскакивали со скамей и галдящей толпой отправились на осмотр диковины.

Вблизи церковь производила еще более гнетущее впечатление. По-сути, все что осталось от некогда величественного здания — обугленная коробка каменных стен, да куча обгорелых досок деревянной кровли. Никаких ценностей в этой юдоли скорби обнаружить явно не светило, но группа воинов помоложе все же деловито осмотрела руины, в явной надежде хоть чем-нибудь поживиться.

Наблюдая за их бесплодными усилиями, Тристан лишь неодобрительно цокал языком.

За развалинами обнаружилось небольшое кладбище. Из земли сиротливо торчали два десятка небольших покосившихся деревянных крестов.

— Мученики, погибшие за веру, — коротко пояснил Тристан. — Быть похороненным на этом кладбище — большая честь. Одно время ходили слухи, что здесь погребен сам святой Патрик, но это, скорее всего, ложь. Мне кажется, святой похоронен в Армаге, где была его резиденция.

— Дядя Тристан, а кто такой этот Патрик? И что он сделал, что его так чтут в этой земле? — любопытство Гислы как всегда не знало предела.

— Он принес на остров веру в Христа.

— Достойный был человек? Ну для местного уроженца, конечно? — тут же поправился Гисла, заметив ехидный взгляд Торгейра.

Тристан еле заметно усмехнулся.

— Патрик не был местным, он родился в Южном Уэльсе в семье знатного христианина. Когда Патрик был подростком, он попал в плен к отряду разбойников-скоттов, разграбивших владения его отца. Бандиты увезли юношу в Эрин, где продали в рабство. Шесть лет Патрик пробыл рабом, выполняя самую грязную работу, а в награду получая лишь побои. Именно тогда он всерьез задумался о боге. Только истовая вера помогла ему выжить в этом аду. Лишь спустя шесть долгих лет Патрику удалось бежать. С огромным трудом он добрался до побережья и уговорил одного купца, владеющего кораблем, увезти его с острова. Будущий святой отплыл на восход, в земли то ли франков, то ли еще кого. Здесь сказители говорят разное. Там он учился христианской вере, потом много странствовал, набираясь опыта.

Лишь через много лет Патрик вернулся в Эрин и начал проповедовать среди людей христианскую веру. Святой исходил остров вдоль и поперек, везде рассказывая о преимуществе новой религии и силе христианского бога. По дороге он творил чудеса, исцеляя больных. Его дар убеждения был так велик, что главы многих родов — убежденные идолопоклонники внимали ему. Говорят, Патрик изгнал с острова змей и научил племена письменности. Рассказывают, что он изгнал демона из золотого идола Кром Круаха, стоящего на Маг Слехт — равнине поклонения. Испокон веку идолу приносили в жертву людей. Когда Патрик пришел на равнину и воздел над статуей крест, идол со стоном опрокинулся и нечистый с воем покинул свое обиталище. Это еще более склонило чашу весов в пользу Патрика. При поддержке ряда вождей он основал епископскую резиденцию в Армаге, ту самую которую потом Тургейс в насмешку превратил в капище. За Патриком потянулись другие проповедники. Было много чудес и столкновений с вождями и друидами, но, в конце концов, остров признал Христа единственным богом.

С тех пор Патрик является самым почитаемым святым, хранителем острова. Могущество его признают даже даны. Когда они только пришли на этот берег и сцепились с вашими соотечественниками за добычу, местные владыки прислали к ним послов, надеясь, что даны помогут им прогнать норвежцев с их исконных земель. Даны пошли на этот союз, но их вожди посчитали, что кроме обычных жертв Одину и Тору необходимо умилостивить здешних богов. Даны расспросили вальхов-послов, кого более всего чтут на острове. Однако, узнав что распятого бога, даны засомневались, стоит ли к нему обращаться. Слишком уж часто они грабили и разоряли церкви и монастыри Христа и ничего им за это не было. Тогда они спросили: кого в Эрине чтут следом за Христом. Послы ответили: конечно же, святого Патрика, покровителя острова. Даны пообещали подарить Патрику в случае победы полный сундук серебра и выполнили обещание. Говорят, после этого епископ Армага признал, что даже такие варвары, как даны, не лишены определенного благочестия.

— Даны и благочестие, — фыркнул Торгейр. — Слабы они тогда были, вот и пытались втереться в доверие к местным. Все знают, как набожен здешний люд.

— А через год один из вождей, что дарил серебро, захватил монастырь, где как раз гостил этот епископ, и полностью разграбил святыню. Правда, епископа богобоязненные даны не убили, а лишь лишь поглумились и перепродали за громадный выкуп.

— Вот это больше похоже на правду.

— Как бы то ни было, святой Патрик посрамил служителей старых богов и принес в эти земли христианскую веру. Он требовал от проигравших в спорах в мудрости и чудесах друидов покинуть остров. Большинство друидов подчинилась и ушла в иные земли. Но часть друидов отказалась признать соглашение и продолжила служить старым богам.

— Так это же хорошая новость, — просиял Торгейр. — Значит, Скагги не обезумел от воздержания и пьянства, и на этом клятом острове действительно есть друиды. А если есть друиды, то есть и обещанное золото.

— Хорошая? — хмыкнул сын Эйнара. — Как знать. Это были жрецы темных богов. Богов войны, смерти, болезней.

— Мне все равно, лишь бы золото было.

Хирдманы поддержали Забияку одобрительными возгласами.

К удивлению Тристана его слова вместо страха вызвали среди дружинных немалый душевный подъем. Однако хорошему настроению от столь радостной новости не суждено было длиться долго, ибо вскоре они наткнулись на повешенных.

Впереди в широкое полотно реки острым клином врезался зеленый выступ берега, на котором величественно возвышался кряжистый дуб. Кто-то из викингов даже присвистнул при виде этого гиганта в несколько обхватов толщиной и едва ли не в два десятка человеческих ростов высотой. Дуб превосходил окружающие его деревья так же, как славный родом и статью конунг превосходит обычных смертных. Ладьи скользили вперед, и воины зачарованно наблюдали, как древо вырастает, заполняя небо раскидистой, шелестящей свежей листвой кроной. Северяне умолкли пораженные суровой красотой лесного вождя. Над рекой повисла восхищенная тишина.

Вдруг Коль сдавленно выругался, тыкая пальцем в сторону дерева. хирдманы потрясенно заворчали, разглядывая незаметное издалека древесное убранство.

С узловатых ветвей чудовищным ожерельем свисают люди: мужчины и женщины, старики и дети вперемешку. Почти два десятка изрядно поеденных падальщиками тел, облаченные в остатки серой мешковатой одежды, покачиваются на ветру, распространяя вокруг чудовищное зловоние.

Хьяль видел такое уже не раз на севере, у франков, в землях саксов и в сумрачных горах Скотланда. Пожалуй, только в стране греков людей не развешивали на деревьях. Живущие там палачи, выделенные в особую касту, были намного изобретательнее. Не раз видели повешенных и другие хирдманы. Вот только было в этом что-то неправильное, что-то кощунственное. Истлевшие тела в зеленой листве над синей гладью реки безмятежным золотым полднем. Словно, глянувшаяся вам в толпе прекрасная девушка поворачивается другим боком, и вы видите пятна проказы, густо покрывающие ее лицо. Словно, проглянувший сквозь улыбку юницы-весны старческий оскал неминуемой смерти.

Очарование момента было безнадежно разрушено. Воины с проклятиями налегли на весла, стремясь скорее оставить позади это внезапно превратившееся в мрачное предзнаменование место.

Вечером у походного костра Хьяль спросил Тристана, кто мог это сделать.

— Может, ваши друзья датчане. — Пожал плечами тот. — Принесли жертву богу войны за удачный набег. Может, кто из местных. В знак устрашения. Показывая, кто тут хозяин. Такие вещи здесь перенимают охотно. На острове это называют деревом боли, потому что пленных зачастую прибивают к стволу и пытают прежде чем умертвить, или вешают вниз головой, дожидаясь пока прилившая к мозгу кровь не убьет их. Так сказать усовершенствовали вашу идею.

— Не проще ли было сделать из них рабов?

Сын Эйнара пожал плечами.

— Их могли повешать уже мертвыми. Убили в горячке набега, а тела развешали, чтобы остальным неповадно было хвататься за оружие. Хотя… Хьяль, не знаю, как там у вас на севере, но здесь у нас на Зеленом острове, когда сводят старые счеты древние рода, пленных обычно не берут.

— Не понимаю эту страну. — Чуть помолчав, заметил Хьяль. — На юге я видел, как народы принимают христианство, чтобы достичь единства. Один бог — одна вера — один народ. Тут у вас все по-другому. Вы, насколько я знаю, едва ли не первыми среди племен заката приняли веру в распятого бога, но единства среди ваших вождей меньше, чем где бы то ни было.

— Я скажу тебе больше, мой северный друг. Не дай бог, однажды в этой стране не поделят что-нибудь в вопросах этой самой веры. Тогда-то здесь и начнется настоящий ад.

— А что здесь сейчас? — Хьяль вспомнил уверенных всадников, едущих по песчаному берегу, датские ладьи, везущие укрытый грубой дерюгой человеческий скот, раскачивающиеся на ветру исклеванные тела.

— Чистилище, Хьяль. Пока здесь только чистилище. Надеюсь, столь многознающему человеку не надо объяснять, что это такое.

Скальд лишь коротко кивнул.

— Я так и думал.

* * *

В следующие дня древа боли встречались им еще трижды. Пару раз мимо проплывали северные лодки, полные настороженных, готовых к бою воинов. На берегу мелькали кавалькады всадников — искателей легкой добычи из числа вальхов.

Когда северяне, наконец, подошли к обещанным Тристаном порогам, Хьяль понял, что за все это время не видел ни одного местного не закованного в цепи. По крайней мере, живого местного. Зато Хьялю довелось вдосталь насмотреться на пришлых двуногих хищников.

* * *

Пороги предстали перед ними ранним утром. Вода, шипя и стеная, перехлестывает через торчащие со дна реки острыми сколами камни. По обеим сторонам возвышаются округлые холмы. На том, что слева, чернеют какие-то постройки.

— Не хотите принести жертвы богам, прежде чем взвалить лодки на плечи и продолжить путь? — поинтересовался Тристан у пристально рассматривающего возвышенность конунга.

— Богам вальхов?

— Вообще-то я имел в виду ваших, северных богов. Это их святилище. Его возвели здесь по приказу Тургейса.

— Это принесет нам удачу?

Тристан пожал плечами.

— Я не жрец, чтобы обещать подобное.

Конунг недовольно хмыкнул, но приказал править к берегу.

Острые носы ткнулись в берег. Люди высыпали из ладей и стройной колонной во главе с конунгом потянулись по узкой петляющей тропе вверх по холму.

Холм был явно насыпан вручную, но вряд ли при Тургейсе. От густо заросших молодой травой склонов исходит ощущение подлинной древности. На вершине скалится зубьями высокий в полтора человеческих роста частокол, очерчивающий круг полсотни шагов в поперечнике. Ворота из массивного дубового бруса, украшенные причудливой резьбой. За ними вытоптанная площадка. Хьяль привык, что в северных святилищах поклоняются множеству божеств, но в центре круга возвышается всего одна статуя. Высокий старик, вырезанный настолько искусно, что виден каждый завиток на окладистой бороде. Под островерхим шлемом на месте правого глаза нож резчика оставил глубокую выемку, которую позже замазали темной смолой. Зрачок левого глаза резко выделен. Кажется, что старик сверлит пришедших пристальным изучающим взглядом. Торс статуи перечеркивает сетка резьбы, воспроизводящая чешуйчатую ратную рубашку. Сбоку статуи неведомый мастер изобразил прислоненное копье с широким иззубренным наконечником. Перед статуей лежит плоский камень, щедро покрытый бурыми пятнами.

Хьяль присмотрелся к противоположному холму. На его вершине виднелось нагромождение стоячих камней. Камни были расположены слишком правильно, чтобы оказаться просто игрой природных сил. Под одним из булыжников что-то тускло блеснуло.

Заметив его взгляд, Тристан пояснил.

— Там стоит кромлех, где приносят жертвы вальхи. Кромлехи северяне обычно не трогают. По вашей вере, с богами, у служителей которых нечего взять, надо по возможности дружить. Капище же не трогают вальхи. Какое другое, скорее всего, разорили бы в отместку за ваши бесчинства, но по легенде капище воздвиг сам Тургейс. А с ним здесь связываться никому не хочется.

— Даже после смерти?

— Особенно после смерти.

— Несколько десятков лет прошло, а уже «по легенде», — передразнил полукровку Торгейр.

— Некоторым людям суждено стать легендой уже при жизни. Некоторых никто не вспомнит уже на следующий день после гибели. Каждому свое, — философски заметил Тристан.

— Скажи еще — судьба.

— Может и судьба. Хотя, Тургейс в судьбу-то, мне кажется, как раз и не верил. А если и верил, то вряд ли спирал на нее свои промахи и неудачи. Конунг, здесь можно вознести жертвы и отдохнуть. Дальше мир изменится и далеко не в лучшую сторону.

— Нас будут закидывать стрелами не два, а три раза на дню, да еще и по ночам? Или даны станут попадаться не меньше раза в сутки? — с притворным ужасом вопросил Торгейр.

— Даны там редкость, — задумчиво произнес Тристан. — Как и ваши соотечественники. Да и вальхи из других земель. Туда плывут только те, кто готов рискнуть. Там не привыкли прятаться при виде ладей, и при удаче можно взять богатую добычу. Вот только цена за нее будет соответствующая.

Забияка только набрал в легкие воздуха, чтобы высказаться, как его окликнул конунг.

— Торгейр, принеси мясо и хлеб. И еще, на ладье Асмунда есть баклага…

— С медом?!

— С медом, Торгейр, с медом… Узнаю, что прикладывался, самого в жертву принесу. — Судя по голосу, конунг не шутил.

Торгейр фыркнул, всем видом показывая, что не очень-то и хотелось.

Воины плотной волнующейся толпой теснились у ворот. За линию частокола зашел только Агнар. В торжественном молчании дружины вставший на колени конунг положил на камень разломленную на пополам краюху и толстый шмат копченного мяса, щедро плеснул на них пенный мед из пузатой баклаги.

Люди молча молились, испрашивая у богов милости и удачи в предстоящем мероприятии, которое уже давно не казалось им столь простым и легко выполнимым.

Наконец конунг встал и степенным шагом направился вниз. За ним потянулись притихшие хирдманы.

Перед тем как, подняв на плечи ладьи, люди тяжело двинулись вдоль обмелевшего русла, Агнар отвел скальда в сторону.

— Хьяль, сходи с Тристаном. Он говорит, что на тот берег здесь можно пройти, не замочив ног.

— Брешет, — взглянув на течение, уверенно определил скальд. — Да и что там делать, на том берегу?

— То же самое что и на этом.

— Хочешь, чтобы мы принесли жертву богам вальхов? — догадался Хьяль.

— Думаешь, это глупо?

— Совсем нет.

— Вот и хорошо.

Тристан ждал его за частоколом. За спиной сына Эйнара висел объемистый мешок.

— Ну что, готов?

— Угу.

Перейти реку действительно оказалось несложно. В самом глубоком месте вода едва доставала Хьялю до колен. Правда, холодная до ломоты, да и течение сильное. Так что ступил на твердую почву Хьяль с нескрываемой радостью.

На вершине этого холма не было ни частокола, ни статуй. Лишь закрытый со всех сторон куб из белесых поросших мхом каменных плит. Каждая почти в человеческий рост плиты испещрены многими десятками рисунков. Одни изображения процарапаны чем-то острым, другие нанесены некогда яркими, но сейчас поблекшими от времени, полу стершимися красками, третьи вообще представляют собой мазки въевшейся в камень сажи. Круги и свастики. Символы небесных светил. Ломанные линии рек и морей.

Корабли с распущенными парусами и растопыренными веслами. Ряды людей с топорами, щитами и восставшими фаллосами. Звери. Птицы. Даже изгнанные святым Патриком с острова змеи. Рисунки так густо покрывают камни, что на них почти нет свободного от царапин, красок и сажи пространства. Перед кубом лежит каменная плита, на которую Тристан бережно и осторожно возложил подарки северян — хлеб и сало. Хьяль молча наблюдал за ним. Слабый ветерок игриво шелестел густо покрывающей вершину холма травой.

— Не боишься навлечь на себя гнев наших богов? — осторожно спросил скальд, когда они возвращались.

— Я не присягал вашим богам, — ответил Тристан, и Хьяль вспомнил, что сын Эйнара стоял в стороне, пока остальные молились у святилища.

— Тогда христианскому богу. Слышал, он еще более ревнив, чем Один или Тор.

— У меня сложные отношения с Распятым, и я молюсь не ему, — уклончиво ответил Тристан.

Тристан вновь заговорил, лишь когда они спустились к самому подножию холма.

— Это святилище было построено еще до прихода на остров племен Дану.

— Племен Дану? — В гостях у Эйнара Хьяль слышал легенды об этих полубогах, что столетия назад высадились на остров с украшенных птичьими головами кораблей.

— Думаешь, северяне первые завоеватели острова. Ха. Еще до того как сюда пришел народ, который вы называете вальхами, здесь жило другое племя. Коренастое, темноволосое и темнокожее. Оно называло себя Фир Болг. Фир Болг поклонялось другим богам. Темным богам, которых вальхи, считающие себя народом богини Дану, называли фоморами. Многие из фоморов были чудовищными великанами, некоторые, наоборот, на диво хороши собой. Вот только злобы и коварства хватало и у тех и у других. Когда два народа сцепились за остров, боги сражались вместе с ними. Две битвы на равнине Маг Туиред — битва племен и битва богов, в которой солнечный Луг из Дану убил отравляющего взглядом Балора. Старые хозяева острова потерпели поражение и были вынуждены уступить страну предкам вальхов. Фоморы ушли частью на острова, что затеряны в океане, частью в подземный мир. Племя Фир Болг попряталось среди лесов, болот и гор, продолжая неравную борьбу с новыми владыками острова. То, что ты видел на холме, явно, построено не вальхами. Хотя, может быть, даже и не Фир Болг. До Фир Болг здесь жили другие народы — о них известно очень мало. Достоверно, пожалуй, лишь, что они были. Фир Болг убивали и преследовали их так же, как потом вальхи преследовали и убивали Фир Болг. Так же, как сейчас вальхов преследуете и убиваете вы, выходцы с севера. Так что, вы не первые захватчики на этой земле.

— Знаешь, — сухо заметил Хьяль. — После всего, что я здесь увидел, мне кажется, мы не слишком-то большой вред для этой страны. С учетом, сколько столетий здесь кто-то кого-то преследует и убивает, она может и не замечать нашего присутствия.

— Может быть. Может быть. Вот только по мне так лучше бы вас здесь не было.

Хьяль удивился подобным словам из уст потомка одного из завоевателей, но промолчал.

Они догнали кряхтящих от натуги, тащащих тяжеленные ладьи на плечах людей уже почти у самого конца отмелей, когда до глубокой воды осталось несколько десятков шагов. Отдыхивающийся, матерящийся через слово Торгейр не преминул высказаться по поводу «всяких лентяев», но вопросы, как ни странно, задавать не стал. Ничего не спрашивал и отправивший их на другой берег конунг.

* * *

За линией порогов окружающий мир опять изменился. Широкая река лениво катила воды среди низких покатых холмов, на вершинах которых черной полосой темнеют густые, непролазные леса.

Когда они плыли среди бесплодных земель, все вокруг казалось вымершим. Это было какое-то понимание, глубинное ощущение того, что люди, да и сама жизнь замерли, опасаясь лишний раз вздохнуть из-за боязни насилия и смерти.

Здесь никто не пускал в них стрелы, но и страха в окружающем мире не чувствовалось. Эта земля была уверена в себе. На многих холмах и врезающихся в реку, заросших травой зеленых мысах стояли даже в солнечный день излучающие холод каменные дольмены и покосившиеся от времени, но при этом несущие какую-то незримую, едва ощутимую атмосферу человеческого присутствия башни. От кромлехов на вершинах веяло древностью и силой. Лес шумел тысячью звериных и птичьих голосов. Здесь Хьяля постоянно преследовало ощущение, что за ними следят. Следят неотрывно, ни на мгновенье не выпуская из поля зрения, дожидаясь, когда они расслабятся и совершат ошибку. Видимо, что-то подобное чувствовали и остальные хирдманы. Люди нервничали, были напряжены, постоянно срывались и вступали в перепалки по пустяками. Не раз и не два скальд замечал, как еще недавно беспечные воины скользят глазами по берегу, выискивая в темной непроглядной стене леса признаки скрытой опасности.

Но берега безмолвствовали. Только пару раз им удавалось увидеть лодки, исчезающие в узкой протоке или густо заросшей камышами заводи. Оба раза Тристан настоятельно советовал сделать вид, что они не обратили на людей внимания, и тем более не преследовать их.

А еще, то здесь, то там на берегу встречались колья с пялящимися на реку пустотой глазниц человеческими черепами, иногда еще сохраняющими остатки длинных светлых волос.

Ночами кто-то крутился вокруг лагеря. Первое время это было лишь ощущение, но после того, как решившему проверить, почему это посреди ночи в кустах ни с того ни с сего хрустнул сучок, Хререку ножом располосовали бедро, хирдманы убедились — охватившие их дурные предчувствия не просто плод разыгравшегося воображения.

Стоя в предрассветном тумане над орущим и проклинающим все на свете юнцом, конунг хмуро слушал пояснения Тристана.

— Здесь вас рассматривают скорее как добычу, нежели внезапно привалившее развлечение. И уж тем более не видят в вас безжалостных убийц и охотников на людей, которых стоит бояться. Они здесь сами охотники на людей и попутно безжалостные убийцы. Так что, на твоем месте конунг, я бы с одной стороны усилил караулы, с другой — запретил людям ползать по кустам с внезапными проверками. В следующий раз такого любопытного попросту убьют.

— Что-то не понимаю. Они что могут еще и напасть на нас? — Лицо Агнара было непроницаемо.

— Я думаю, да. Пока они просто прицениваются, смотрят, что можно с вас взять, и стоит ли рисковать ради этого. Но рано или поздно кто-нибудь из местных вождей не выдержит. И дело даже не в том, что, по их меркам, вы чудовищно богаты. Просто они ненавидят вас. В этих краях уже вы добыча.

— Понятно. Когда этому твоему вождю станет совсем невтерпеж. Ты уж будь добр, нас предупреди, — сквозь зубы процедил конунг. — Эй, кто-нибудь перемотайте этого недотепу.

Люди садились на лодки в гнетущем молчании. Рассвело, и вокруг вновь потянулись нескончаемые холмы, леса, башни и колья с черепами. По ночам все так же кто-то кружил вокруг лагеря, вот только дураков проверять кусты больше как-то не находилось.

На третий день перед самым рассветом Тристан тихонько растолкал спящего конунга.

— Агнар, ты просил предупредить, когда местные соберутся проверить на прочность вашу броню. Так вот это произойдет сегодня.

* * *

Вода пенными брызгами летит с в бешенном темпе разрезающих синюю гладь весел. Река петляет подобно змее, виляя то вправо, то влево. Сидящий у кормового весла Коль сосредоточен и напряжен. Непросто удерживать лодку на такой скорости и при таком курсе.

— Еще быстрее, — шепчет конунгу Тристан.

— Поднажали!

Воины налегают на весла. Вцепившийся в правило Коль начинает сквозь зубы отчаянно материться.

— Быстрее! Давайте! Осталось чуть-чуть!

Люди изо всех сил ворочают тяжелыми лопастями. По спинам гребцов градом катится пот. Дыхание вырывается резкими всхлипами.

— Давайте! Уже почти! Еще чуть-чуть! Вот!

Очередной неотличимый от десятка других поворот, и вдруг течение резко перестает петлять. Ладьи северян вырываются на стремнину. Воины жадными глазами смотрят вдаль.

Поперек реки плотными рядами выстроились лодки. Легкие, сделанные из тонких дощечек, а зачастую вообще обтянутых шкурами ивовых прутьев, лодки под завязку набиты орущими людьми. Такого многообразия доспехов и оружия Хьялю видеть еще не приходилось. Шкуры. Куски кольчуг. Стальные, деревянные и костяные пластины. Все это перемешано в произвольном порядке, нашито и накинуто друг на друга в попытке обеспечить лучшую защиту. На головах плотные войлочные шапки, старые, ржавые, зачастую пробитые железные северные и бронзовые ирландские шлемы с обколовшимися некогда вычурными украшениями, примотанные к волосатым макушкам звериные черепа. С шлемов в беспорядке свисают шкуры, куски кольчуг, самодельные личины из стальных и бронзовых пластин с пробитыми отверстиями для глаз и рта.

Столь же разнообразно оружие. Широкие северные секиры. Ирландские серпы секачи. Длинные, удобные при абордаже копья с хищно изогнутыми крючьями. Несколько мечей, в том числе явно завозных франкских. На диво многообразное дубье. И даже несколько шипастых гирек на обрывках цепи.

Над самым большим, застывшем в центре импровизированного строя, суденышке возвышается древко с куском разноцветной ткани, густо увешанным стальными побрякушками и пучками человеческих волос. Под стягом дерет глотку массивный, длинноволосый вальх в бронзовом шлеме, украшенном большущей расправившей крылья так, что они почти закрывают могучие, покрытые шрамами плечи, хищной птицей.

На то, чтобы оценить все это великолепие у Хьяля, было несколько мгновений, после чего разошедшиеся по реке частым гребнем ладьи вонзились в ирландский строй.

— Оружие к бою! — со всей мочи орет конунг.

— Бей-руби! — хором подхватывают дружинные.

Над рекой разносится треск, а затем, с мгновенной задержкой, протяжный крик множества людей, слившийся в одно целое, в один невероятный, пронзительный, режущий уши вой.

Набравшие немалую скорость, пусть и не сравнимые с морскими драккарами по весу и размерам, но все равно массивные, ладьи на полном ходу врезались в цепочку вальхских скорлупок, самая большая из которых не достигала и двух третей их длины. хирдманы долго потом вспоминали ошарашенные, полные неприкрытого, по детски-наивного удивления лица вальхов, когда их лодки начали разваливаться на куски, а казавшиеся легкой добычей северяне принялись делать то, что умели едва ли не лучше всего — убивать. Ладьи отшвыривают попавшиеся на пути препятствия, горстями кидая людей в кипящую под ударами множества весел воду, Острые носы с грохотом вспарывают борта, раскалывая хрупкую скорлупу из досок и шкур. С из-за щитов свободные от гребли дружинники не переставая вонзают копья в копошащуюся в воде людскую массу, по которой и так, ломая кости и пробивая головы, долбят и долбят тяжелые весла.

Конунг приказал Колю править прямо на цветастый стяг. Воины на судне вражеского вождя оказались посообразительнее собратьев. Вокруг лодки забурлила вода. Гребцы налегли на весла, выводя суденышко из-под удара. Лица покраснели от натуги, мышцы напряглись, едва не разрывая кожу. Вальхам почти удалось. Лодки скользнули боками. Вот только на этом удача вальхов закончилась.

Северяне успели поднять весла вверх, тогда как ирландские весла рвануло назад вместе с хрупкими кистями и врезало в ломкие ребра. Конунг викингов и вождь вальхов одновременно шагнули к бортам, занося тяжелые мечи. Агнар успел первым. Описав свистящий полукруг, франкский клинок рассек и бронзовую птицу, и шлем, и голову под ним.

С борта, поражая мечущихся по суденышку ирландцев, разом ударили копья. Весла устремились вниз, отталкиваясь от досок и скорчившихся на досках людей. Хлипкое суденышко, не выдержав силы удара, качнулось, щедро зачерпывая бортом воду, и с громким плеском перевернулось, погребая под собой неудачливых воителей. Ладья, почти не потеряв хода, скользнула вперед, врезаясь носом в новую цель.

Над рекой долго не смолкал дикий нечеловеческий крик. Темная вода ниже по течению стала алой от пролившейся в нее крови.

* * *

Вечером у костра Тристан объяснял довольным легкой победой викингам.

— Они обычно ждут добычу в таких местах. Когда ладьи осторожно выходят из лабиринта в спокойную воду, на них кидаются со всех сторон, как собаки на медведя, и треплют до смерти.

— Ха, собаки. Самое большее щенки. Куда им до волков Одина, — хвастливо заявил Хререк.

— Тяв-тяв! — поддержал его кто-то из молодых. хирдманы зашлись в хохоте.

— Что теперь? — Конунг не разделял всеобщего веселья. Он прекрасно понимал, что без Тристана они бы угодили в расставленную ловушку и заплатили за право плыть по реке собственной кровью. Если бы вообще, не остались здесь навсегда в виде насаженных на колья, обглоданных ветром черепов.

— Теперь они на время успокоятся. Вы сегодня показали, что добыча не из простых. Так что можете перевести дух.

— Дядя Тристан, а откуда ты узнал, что они задумали? — спросил у сына Эйнара Гисла. Парень говорил с легким заиканием. Он еще не совсем отошел от увиденного днем и Агнар в очередной раз порадовался, что отправил подростка на замыкающую ладью.

— Разве отец не упоминал, что одно время я жил в этих местах? Мы так часто делали, и у нас обычно получалось, — удивился Тристан.

Смех и шутки смолкли, как обрезанные.

* * *

С того дня ощущение неотрывной слежки и витающей в воздухе опасности пропало. Видимо, слухи о них далеко обгоняли лодки, и жители сего «гостеприимного» края решили, что добыча не стоит затраченных на охоту усилий. хирдманы успокоились и расслабились.

Как показало время, совершенно зря.

Два берега

Сознание с трудом вынырнуло из затягивающей пучины сна, но переполненный мочевой пузырь был необычайно требователен. Гисла через силу разлепил будто набитые колким песком глаза, судорожно, чуть не вывихнув челюсть, зевнул, натянул на ступни жесткие ботинки и с явной неохотой поднялся. Кругом храпели на все лады умаявшиеся за день хирдманы. В утреннюю предрассветную пору сон обычно самый крепкий. Правда, только если ты по дурацкой привычке не выпиваешь перед сном много воды.

Это было в последний раз, пообещал себе подросток, прекрасно сознавая, что вряд ли это обещание выполнит. Вода была его слабостью. Он пил постоянно и с большим удовольствием. Постоянно поглощение влаги было для него жизненной необходимостью. В детстве маленький Гисла даже ставил у ложа большую деревянную кружку с водой. Благо домашние не осмеливались орать на не по разу за ночь шляющегося до уборной и обратно единственного сына вождя. Теперь, пожалуй, отвыкать от столь пагубной привычки было уже поздно. Но как же она мешает в походе.

Здесь на берегу еще ничего. Здесь даже удобнее оправлять свои надобности, чем в забитом людьми северном доме. Ложишься с краю и все. А вот в открытом море Гисла самым подлинным образом страдал. Вокруг было столько воды, но пить ее было нельзя, тогда как на день полагалась столь малая мера, что даже выпитая в один присест она не утолила бы мучившей его жажды. Подросток, как ему казалось, мужественно терпел. Видать, недостаточно мужественно. хирдманы по жадно провожающим фляжки глазам быстро прочухали, в чем его слабость, и вволю развлеклись, попеременно рассказывая то о горных ручьях в стране скоттов, чья вода необыкновенно вкусна и полезна, то о пышущих жаром пустынях Серкланда, где солнце способно иссушить человека до головешки в один-два дня, а язык может намертво прикипеть к гортани, если им постоянно не шевелить. Правда, не забывая при этом, следить, чтобы мера воды, достававшаяся Гисле, была больше их собственной в полтора-два раза. И все равно дни пути показалась сыну Стирбьёрна адом, после мук которого он еще больше полюбил благословенную жидкость.

Прошло уже немало времени, но юноша все никак не мог отойти от переживаний и словно запасался водой впрок, уничтожая ее в совершенно неимоверных количествах. Как следствие, Гисла хотя бы пару раз за ночь бегал до кустов и редко когда нормально высыпался. Конунг, глядя на это, хмурился, но, как отучить подростка от въевшейся в плоть и кровь привычки, не ведал. Может, и правда отправить с кем-нибудь из знакомых, надежных хевдингов в Серкланд. Там парень либо изменит отношение к воде, либо по возвращении домой лопнет, упившись ею до смерти.

Слава богам, Гисла не ведал о сомнениях конунга, иначе вряд ли испытал бы такое удовольствие, добравшись до кустов. Уфф. Подросток аж провел ладонью по вспотевшему, несмотря на утреннюю прохладу, лбу. Нет, сегодня он точно будет сдержаннее. По крайней мере, хотя бы вечером.

Гисла оглядел мир прояснившимися глазами. Над песчаной косой берега хмуро сереет предрассветное небо. До восхода оставается всего ничего. Того и гляди алый диск выплывет из-за громады возвышающегося в паре сотен шагов леса, и бродящие вокруг лагеря стражи примутся будить заспанных, матерящихся через слово дружинных.

Так что не так много он и потерял, попытался успокоить себя подросток, в очередной раз чуть не вывихнув челюсть. Ложиться обратно не имеет смысла, будешь потом ходить хмарной весь день, и даже весло тебя не исправит, несмотря на все уверения Асмунда.

Подросток задумался, чем бы пока заняться. Вопросительно посмотрел в сторону простирающегося невдалеке леса. После случая с Хререком старшие хирдманы запретили Гисле ходить в чащу одному, что сразу же сделало эту идею необычайно притягательной. Сын Эйнара воровато оглянулся на спящий лагерь, лениво прохаживающихся, чтоб не задремать, охранников и неспешно направился к стене деревьев. За несколько десятков шагов до границы леса он остановился. Даже здесь громада чащи давила на сознание, вызывая безотчетное желание резко развернуться и, не оглядываясь, идти к ладьям, но одновременно манила, притягивала, звала к себе обещанием тайны. Гисла еще раз оглянулся. Позади раздались первые звуки пробуждающегося лагеря — заспанные окрики дружинных, плеск воды, чья-то ругань. Жаль, надо будет завтра встать пораньше и сходить порыскать по здешним лесам. Только сделать это тихо, или на худой конец договориться со стражей. А сейчас придется идти назад. Вот только что-то мешает в обуви.

Гисла попробовал не обращать на досадную помеху внимания и доковылять до лагеря, не возясь со сложной шнуровкой ботинок. Но проклятый камешек нестерпимо давил на ступню.

Подросток как раз наклонился, чтобы разобраться с проблемой, когда из туманного леса выплеснулась яростно орущая толпа, под крайне занятным знаменем — черным кабаном на красном поле. Вооруженные в основном топорами и копьями полуголые мужики набросились на разбредшихся норвежцев, многие из которых даже не успели надеть снятые на время сна доспехи. По всему берегу завязались беспорядочные схватки. Зазвенели мечи. Затрещали щиты. То тут, то там раздавалась дикая ругань, выкрики ярости и боли.

Гисла ошалело смотрел, как на него, высоко занеся топор, бежит здоровый ирландец с размалеванной синей краской лицом. Подростка спасли лишь навыки, которые суровые учителя из дружины отца вбивали в него с раннего детства. Не успев ничего сообразить, а тем более вытащить меч, Гисла свернулся в полуприсяде, пропуская мимо летящий наискосок топор, и бросился противнику в ноги. Оба рухнули на землю. Гисла, пихнув вальха пяткой, успел вскочить первым. Поднимаясь, он вырвал из ножен вальха короткий меч и, не глядя, рубанул клинком по распростертому телу. Ему повезло — удар снял с синелицего часть скальпа вместе с куском черепа.

Гисла не успел даже понять, что победил, а тем более что-то почувствовать по этому поводу — на него уже несся новый противник. Гисла удачно подставил под лезвие топора клинок, но чудовищная сила вражеского удара швырнула подростка на землю. В глазах на мгновенье потемнело. На его счастье налетчик побежал дальше, не озаботившись добить поверженного противника.

Этим занялся молодой вальх, ровесник Гислы, горящими на солнце медью волосами. Оглушенный подросток, лежа на земле, заворожено и безучастно, будто все это его не касается, смотрел, как рыжеволосый деловито собирается наколоть его на копье. Лицо ирландца, такое собранное и серьезное, внезапно приняло какое-то по-детски удивленное выражение, и он рухнул на Гислу, прижимая его к земле. От навалившейся тяжести сознание подростка на мгновенье померкло.

В себя Гисла пришел оттого, что его схватили за шиворот и с силой вздернули на ноги. Коль сейчас не был похож на немного стеснительного добряка и балагура. На лице северянина застыла перекошенная жесткая ухмылка. Зрачки, казалось, полностью заполнили глаза. Младший Асмундсон толкнул подростка, заставляя бежать в сторону берега, а когда кормчему показалось, что Гисла бежит слишком медленно, поддал ему тумака.

Впереди бесновалась озверевшая толпа. Ирландцы подобно своре загнавших медведя псов наскакивали на неровный строй викингов. Коль, почти волоком таща Гислу, молнией пронесся сквозь ряды нападавших, походя рубанул спину заслонявшего дорогу вальха и пихнул подростка в расступившиеся ряды северян. Земля пронеслась под Гислой, и со всех сторон его сжали бока хирдманов. Внезапно подростка накрыла волна звуков: лязг железа, треск дерева, ор, мат и вопли разъяренных людей. Только тогда он понял, что все это время ничего не слышал кроме биения крови в висках.

По всему берегу шла рубка. Отошедшие от первого внезапного натиска хирдманы попытались сомкнуть ряды и дать ирландцам достойный отпор. Дети зеленого острова прилагали все усилия, чтобы не допустить этого. Норманны дрались чем попало. Их главной задачей было не позволить скинуть себя в реку, а самой большой проблемой отсутствие копий и щитов.

Натиск вальхов нарастал как снежный ком. Строй викингов заколебался и попятился. Ирландцы взвыли и поднажали, едва не опрокинув обороняющихся в реку. Положение спас Бьёрн. Темноволосый гигант выскочил вперед и, бешено вращая секирой, очистил пространство перед рядами, напрочь снеся слишком наглому нападающему левую руку вместе с плечом.

Выигранные мгновения удалось использовать с толком. От лодок подтянулись спавшие в них бойцы, таща груды оружия. В первые ряды по рукам начали передавать щиты. Строй окреп и ощетинился копьями.

Когда очередная волна нападавших откатилась, оставив на траве несколько бездыханных тел, вальхи в замешательстве остановились. Вперед выступил здоровый, едва ли не больше Бьёрна, рыжеволосый детина со шрамом через все лицо. Он дико, гортанно заорал и поднял богато украшенный, явно трофейный меч. Ирландцы по-волчьи взвыли и вновь двинулись вперед. Ответом им был еще более яростный рев и треск мечей о щиты.

Рыжеволосый разбежался и прыгнул, намереваясь телом пробить строй и опрокинуть щиты. Он был очень ловок и сумел проскользнуть меж копьями, но рухнувшая из задних рядов секира на длинной рукоятке швырнула прыгуна на траву. Меченый откатился назад и, зажимая руками разрез на бедре, с явным трудом поднялся.

Это стало последней каплей. Вальхи бросились к лесу. Последним ковылял раненный гигант. Несколько еще не отошедших от горячки боя викингов, несмотря на окрик Агнара, наперегонки кинулись за великаном. Они почти настигли ирландца, когда из чащи хлестнули стрелы. Двое норвежцев упали замертво, один согнулся, схватившись за торчащую из живота стрелу.

Меченый развернулся и деловито направился к раненному. Вальх снес северянину голову одним точным, хорошо поставленным ударом, поднял ее за волосы и сквозь стиснутые зубы прошипел что-то в сторону стоящих на берегу норманнов.

— Сам ты тупая, жирная свинья! — проорали в ответ из рядов. Торгейр заозирался, желая узнать, кто это тут знает язык вальхов, да еще посмел оспаривать его право глумиться над убегающим врагом.

Ирландец презрительно сплюнул и степенно удалился в лес.

* * *

— Какого им было надо? У нас же нечего взять, и по нам это видно. — Торгейр с тоской осматривала располосованный рукав некогда нарядной рубахи.

Викинги приходили в себя. Кто-то занимался раненными. Кто-то в спешке собирал лагерь. Оставаться и завтракать на залитом кровью берегу, ожидая нового нападения, не шибко хотелось. Несколько воинов, назначенных Агнаром, складывали в одну из лодок трупы погибших собратьев. Мертвых вальхов не трогали. Взять у трупов было нечего, оружие и ценные вещи их соратники забрали уходя, а хоронить павших врагов никто не собирается. Пусть еще спасибо скажут, что над телами не поглумились.

Забияка тряхнул кистью, на траву алыми бусинами брызнула кровь.

— Проклятье, — сквозь зубы прошипел Торгейр и присовокупил к этому еще несколько более красочных выражений.

— Поверь мне — у них масса причин. Вы идете по их реке без спроса — одного этого уже хватит. Вы чужаки — чем не повод. Тем более, вы не просто чужаки — вы богомерзкие лохланцы. Но на самом деле, мне кажется, их интересовало ваше оружие. — В произошедшей стычке Тристан совершенно не пострадал, хотя за спинами остальных проводник не отсиживался — Хьяль видел его сражающимся в первом ряду.

— Но они же дерутся полуголыми. У них вроде обычай такой.

— Может обычай. А может жизнь плохая. В любом случае, уверен, им глянулись ваши мечи, а броню можно выменять на столько коров, что потом несколько лет зимовать безбедно. Вы для них проплывающие по реке сундуки с богатством или пасущееся на солнечной лужайке ничейное стадо овец. Думайте, как хотите.

— Хм. Где-то это я уже слышал, — задумчиво произнес Ульф.

— Пока шла драка на берегу они собирали трофеи с ваших убитых. Все лежат без доспехов и оружия. А многие практически голые.

— То есть, им нужны наши кольчуги? Что же ты молчал раньше. С радостью буду ходить без этой железной чешуи — раз в ней опасней, чем без нее. — Торгейр отчаянно пытался свести края разрезанной рубашки.

— Уже поздно.

— Почему поздно? — Опешивший Торгейр даже оторвался от своего явно безнадежного занятия.

— Они уже знают, что у тебя есть кольчуга, и она им понравилась. — Лицо Тристана было непроницаемо, и Хьяль решил, что проводник не шутит.

Торгейр, видимо, осознав то же самое, зашелся в очередном приступе ругательств, поминая, в том числе, вальхов-полукровок, которые еще при рождении отморозили чувство юмора и здравого смысла, и вообще сожительствуют с домашним скотом. Хьяль так и не понял, с чем было связано последнее замечание.

Ульфа больше интересовало другое.

— На что они рассчитывали? Их было почти столько же, сколько и нас? Да, драться они горазды, но у нас доспехи, да и оружие лучше.

— Они хотели взять вас врасплох. Как ты верно заметил — драться они горазды. Притом именно грудь на грудь. Они более подвижны, их манера боя более гибкая, а вы северяне слишком зависите от строя и щитов. Они хотели вынудить вас сражаться по их правилам. Не дать поставить строй, растрепать по берегу и втянуть в поединки, в которых вам пришлось бы солоно.

— Хм. Им это почти удалось. Если бы мы не смогли откинуть их и сомкнуть ряды, потери были бы гораздо больше. Большинство дралось тем, что попалось под руку. Ты прав и в том, что они действительно очень опасны в рубке один на один. Но все равно, в любом случае, мы бы отбили их натиск.

— Во-первых, они вас недооценили. Так же как и вы их, потому что есть и во-вторых. В случае неудачи они надеялись заманить вас в лес. А там мало того, что строй не может действовать в полную силу, так еще наверняка заготовлено множество неприятных сюрпризов. У них была на это целая ночь.

— Поэтому конунг и не дал преследовать их? — Ульф был задумчив.

Тристан кивнул.

— На край они надеялись испортить лодки, а уже потом устроить охоту по всем правилам.

Распросы прервал растерянный Коль:

— Там Гислу воротит. Того и гляди желудок выблюет.

* * *

Гисла шумно блевал на тело убитого им ирландца.

Это был его первый настоящий бой. Подросток был подавлен и испуган. Он, как призрак, бродил по растревоженному улью лагеря, глядя вдаль незрячими глазами, то и дело натыкаясь на убирающих кровавые следы скоротечной схватки скандинавов.

Сердобольный Бьёрн решил помочь потерянному пареньку. По мнению простодушного гиганта, не было ничего лучше для поднятия боевого духа пережившего свой первый бой подростка, как поздравить его с первым убийством.

Бьёрн подвел шатающего Гислу к трупу злополучного вальха. Благо, Коль объяснил, где тот валяется. Прорычав нечто воодущевленно-ободряющее, Бьёрн отечески похлопал на глазах бледнеющего подростка по плечу.

Вместо вдохновения и гордости вид посиневшего мертвеца с разбрызганными по траве мозгами вызвал у Гислы рвоту. Сначала он сравнительно легко выблевал утренний завтрак, но позывы не утихали. Мальчишку рвало уже через боль, какой-то зеленой слизью. Согнувшись пополам, он блевал над телом оскальпированного вальха, и никак не мог остановиться. Бьёрн стоял рядом и в тупом оцепенении смотрел на происходящее.

Торгейр подбежал первым. Забияка схватил подростка за плечи и прижал к себе.

— Успокойся, парень. Успокойся, говорю, он уже мертв. Успокойся, а то вальхи решат, что ты глумишься над их убитыми. Ну, успокойся же…

Когда плечи Гислы перестали вздрагивать и он, наконец, затих, Торгейр, передав подростка на попечение Хьяля, змеей зашипел на Бьёрна.

— Ты, глупый медведь, думай, что делаешь. Это его первый убитый.

— Знаю. Я это самое. Хотел его этим подбодрить.

Торгейр, на котором самом лица не было, лишь махнул рукой.

* * *

Ладьи шли по реке.

Несмотря на спешку, сборы, особенно возня с раненными, заняли немало времени. Когда они наконец отчалили, был уже полдень. Убитые, почти десяток тел, лежали на дне одной из лодок. Вечером предстояли похороны.

Воины молчали. Никто не тянул помогающую гребле песню. Не было слышно даже обычных для сборища молодых мужчин шуточек. Торгейр, что греб рядом с Хьялем, тоже был необыкновенно серьезен.

— Хьяль, что ты чувствовал, когда впервые убил человека? — Вопрос был настолько неожиданным, что скальд на время опешил.

— Мне было не до чувств, а тем более их оценки. Я был очень занят. Пытался не дать убить себя его близкому другу.

— А потом, когда появилось время?

— Я не хочу об этом говорить, Торгейр.

— Значит, тоже трясло. Я часто думаю, почему так пугает именно первое убийство? Отец погиб, когда мне было пять. Вообще, многие из родни и друзей погибли. Некоторые у меня на глазах. Некоторые еще до того, как я убил впервые. Я видел смерть от меча не раз. Но, когда зарубил во время сбора дани на севере одного из напавших на нас хердаландцев, вел себя так же, как Гисла сегодня, а меня ведь еще не подтаскивали полюбоваться свежим трупом. Мне кажется, все дело в том, что смерть даже близких людей, даже на наших глазах, она все же остается чужой и далекой. Мы не верим в нее, не подпускаем к себе. И лишь когда убиваешь в первый раз, сам, своими руками, то с полной ясностью осознаешь, что ты тоже умрешь. Что рано или поздно тебя тоже точно также убьют.

— Мы все равно все умрем.

— Умереть можно по-разному, Хьяль. Очень по-разному.

Весь остаток пути Торгейр молчал.

* * *

В тот день они прошли совсем немного. Людям нужно было прийти в себя после боя, да еще предстоящая церемония прощания.

Конунг приказал остановиться на отдых и ночлег на зеленом лугу между двумя обрывистыми холмами. Более высокий из холмов Агнар решил сделать местом захоронения погибших воинов. Необходимого для погребального костра топлива на берегу было не много — пришлось отряжать воинов в чернеющий поблизости лес.

Перед началом погребения как назло зарядил мелкий дождь, что не улучшило и без того хмурого настроения. С большим трудом добытые дрова сложили в форме сруба, который заполнили хворостом. Сверху настелили из толстых веток импровизированный помост, на который положили тела погибших. Лишних доспехов и оружия не было, а нападавшие полностью обобрали трупы, содрав, с кого успели, даже одежду, поэтому собирать умерших в самую дальнюю дорогу пришлось едва ли не всем отрядом. Каждый давал что мог. Кто нож. Кто фибулу. Кто яркую бусину. Кто шерстяной плащ.

Когда погибшие братья были соответствующим образом подготовлены, воины встали вокруг тесным кругом. Прощальные слова от лица дружины по древнему обычаю произносил вождь. Сначала конунг вспомнил, что погибшие были хорошими воинами, не бежали боя и не раз спасали друзей от смерти. Люди выражали одобрение криками, и постоянно лезли к конунгу с подсказками, чем был хорош тот или иной погибший. Под конец Агнар пожелал павшим друзьям на том свете, пока они дожидаются остальных, много выпивки, мяса и баб, а главное — не давать там спуску воинам других вождей. Последнее напутствие потонуло в одобрительных криках. После этого конунг молча подпалил хворост. Некоторое время был слышен лишь треск пылающего дерева.

Все так же молча, пепел собрали в глиняный кувшин, в котором до этого держали пиво, и уложили сосуд в заблаговременно врытую в землю лодку. Воины горстями и шлемами бросали землю на последнее пристанище мертвых друзей. Вскоре на холме вырос еще один холмик размером поменьше. На вершине рукотворной возвышенности был водружен деревянный столб, на котором Горм вырезал руны:

«Здесь лежат воины,

Что искали славы и вальхского золота,

Они славно кормили орлов на юге, востоке и западе

И погибли со славой в бою».

* * *

После церемонии прощания люди выглядели подавленными. Кратковременный душевный подъем сменился апатией.

— Нам даже нечего было положить на их погребальный костер. — Задумчивая печаль Торгейра сменилась откровенной злобой. — Думается, у них в ногах великолепно смотрелась бы голова того рыжеволосого со шрамом.

— Сомневаюсь, у него на диво противная рожа. Хуже, чем у дана. Тем более, что после сегодняшнего мы их явно больше не увидим. — На душе у Хьяля тоже было не сладко. Что-то с этим походом не ладилось. Притом едва ли не с самого начала.

Рядом, словно из ниоткуда, возник Тристан.

— Обязательно увидите. Их предводитель сегодня все сделал правильно, но совершил ошибку, показавшись так рано. Мог бы и подождать. Тем более, что ждать оставалось совсем немного.

— Подождать чего?

— Что ты имеешь в виду?

Тристан лишь загадочно улыбнулся и направился к стоящему в стороне от остальных воинов конунгу.

Забияка рванулся было за ним, но Хьяль положил руку ему на плечо.

— Кажется, я знаю. Он хотел сказать, что они повторят попытку на волоке.

* * *

Видя смурное настроение воинов, Агнар решил, что лучшее средство от хандры это работа и начал раздавать приказания. Остаток вечера прошел в хлопотах. Люди устанавливали палатки. Разводили из остатков топлива костры. Готовили пищу. Затрещали дрова. Забурлили водой котлы с ароматной похлебкой. Хьяль только сейчас понял, как они стосковались по горячей еде. Пользуясь передышкой, хирдманы занялись давно откладываемыми хозяйственными мелочами. Кто чинил порванную в схватке одежду, кто раз за разом водил точильным бруском по мечу, спрямляя едва заметную выщербину.

Похлебка была готова, когда уже начало темнеть. Люди расселись вокруг пышущих жаром костров.

По приказу Агнара Бьёрн притащил бочонок меда, который они везли от самого Эйнара.

Воины расселись вокруг костров. По рукам пошли полные пенным напитком кубки.

Разговоры постоянно возвращались к погибшим сегодня товарищам. Торгейр вспомнил, как однажды подбил перебравшего браги Хравна Простака, который по его словам недалеко ушел умом от Бьёрна, оседлать племенного бугая. К чести Хравна, надо сказать, что оседлать быка у него получилось. Правда, следующую седмицу он не мог ходить без посторонней помощи.

— И таких остолопов сегодня принимают в чертоге павших. Надеюсь, он хоть там сможет ничего не вычудить. Хотя бы один вечер, — закончил Забияка под дружный смех дружинных.

— Вполне возможно, ведь там не будет тебя, чтобы давать ему дурные советы, — с легкой улыбкой заметил Ульф.

— Свинье и дождь не нужен, чтобы грязь найти. Жаль, что Хравна не было с асами, когда искали, кто засунет кисть Фенрису в пасть. С его слабостью к дурацким спорам Тюр бы до сих пор ходил с обоими руками.

Дружинные рассмеялись.

— Дядя Хьяль, — обратился к скальду Гисла, — понятно на севере, но мне всегда было интересно, а как валькирии находят погибших в других землях. Вот сегодня бой был здесь, в стране вальхов, и что валькирии принесутся за море искать павших, привлеченные запахом крови? Или они следили за нами с самого начала пути?

— Делать им больше нечего, как за нами следить, — фыркнул Торгейр.

— А как тогда наши воины попадут в Вальхаллу?

— Мне кажется, валькирии как-нибудь договорятся с местными богами.

— Ты имеешь в виду христианского бога?

— У этой земли свои боги, — вступил в разговор молчавший до этого Тристан. — Племена богини Дану, что с приходом Христа ушли в подземные холмы-дворцы сиды, что возвышаются на берегах синих рек и посреди зеленых равнин. Среброрукий Нуада, солнечный Луг, неистовая, но от того еще более прекрасная Морриган, весельчак Дагда. Они часто выходят из своих полных чудес подземных дворцов и бродят по земле, которую когда-то потеряли, оплакивая судьбу. Их можно встретить на полях и в рощах, на берегах рек и озер, на морском побережье. Они похожи на людей, но, если ты увидишь их, сразу поймешь, кто перед тобой. Много бродит по этим землям и других более древних существ. Боги народов, что жили здесь задолго до вальхов. Растерявшие былую силу и мощь, но все равно превосходящие людей мудростью и знаниями тысячелетий. Их можно встретить в лесах, которые когда-то являлись их домом, и болотах, где им легче всего прятаться от людей, и особенно христианских священников, которые их ненавидят. А еще есть десятки существ, обитающих в стволах старых деревьев, омутах озер, кипящей воде родников, стоячих камнях и зарослях вереска. С каждым годом их становится все меньше. Слуги Христа называют их бесами, охотятся на них и изгоняют из обиталищ, рубят деревья, засыпают родники, дробят камни, что для этих существ сродни смерти. И все равно, количество их еще велико. Ведь Христос далеко, и божественная суть Троицы понятна даже далеко не всякому монаху. Тогда как священный камень близко, и в туманное полнолуние можно увидеть танцующие вокруг него огоньки — души предков и древних существ, что когда-то правили островом. Даже для большинства христиан ближе местные святые, покровители семей родов и местностей, нежели сам образ триединого бога. Эрин еще не расстался до конца со старой верой. Пока не расстался. Вопрос надолго ли это?

— Знаешь, Тристан, иногда ты говоришь ну прямо, как монах, — заметил кто-то из хирдманов.

— Отец очень не любит об этом упоминать, но одно время я хотел посвятить себя вере. Даже жил в монастыре. Может, жил бы и дальше.

— И что помешало? — как всегда не удержался от подколки Торгейр.

Тристан тяжело вздохнул.

— Однажды я заночевал с отрядом паломников на берегу большого озера, рядом с которым возвышались древние пользующиеся славой волшебного места холмы. Мне не спалось, и я направился на берег. Меня словно что-то тянуло туда. В ту ночь была полная луна, ее призрачный свет серебрил воду. Я брел по песку и вдруг услышал тихую чарующую музыку. Она была прекрасна. Ни до того ни после я не слышал такой красивой музыки. Я замер, будто околдованный. Я не мог шевельнуться. Сначала мелодия звучала тихо и вкрадчиво, но с каждой минутой все более и более нарастала, пока не заполнила мир вокруг. А потом я увидел скачущую по берегу кавалькаду. Мужчины и женщины, юные и прекрасные, с серебряными волосами, ярко зелеными глазам, тонкими чертами лица и безупречной, белоснежной, словно светящейся изнутри кожей. Одежда их была сшита из ярких легких тканей и усыпана драгоценностями. Из оружия — только изогнутые луки да тонкие мечи. Любая их лошадь стоила явно больше чем весь двор моего отца. Они проехали мимо, а я стоял и не мог пошевелить ни единым пальцем. Я освободился от чар лишь, когда всадники растаяли вдали, но так и не смог сомкнуть глаз до самого утра.

Я было подумал, что мне привиделось, но музыку в ту ночь слышали и другие паломники. Хорошо, мне хватило мозгов не распространяться о увиденном. Утром ведший нас священник произнес проповедь, призывая проклятие на головы богомерзких сидхов, населяющих недра холмов, и божился, что добьется, чтобы на берегу озера построили церковь, которая не позволит этим порождениям ночи открыто бродить по христианским землям.

А я с тех пор постоянно вижу один и тот же сон. Серебрящаяся в лунном свете вода, всадники на прекрасных конях и мелодия, которую я, как ни бьюсь, не могу утром вспомнить. С тех пор я забыл о Троице и Христе, и не верю, что древние владыки острова были бесами и служили Дьяволу.

Воины заворожено молчали, представляя себе лунную чашу водоема и светловолосых стройных красавиц на ухоженных грациозных скакунах. Настроению подался даже Торгейр. К сожалению, среди них оказался еще один даже более любопытный и непоседливый человек.

— Дядя Тристан, извини. Но … вот сейчас умирающие вальхи уходят в христианский рай. А куда попадали древние герои, не принявшие христианства? — Гисла просительно смотрел на ушедшего глубоко в себя сына Эйнара. Видимо, тема посмертия серьезно увлекла мечтательного подростка.

— Они уходили в Тир-На-Ог — Страну вечной молодости. — Голос галл-гойдела так и остался мечтательным. — Край радости и счастья. Его существование признавал даже сам святой Патрик. Рассказывают, что он призывал оттуда духов древних героев, в том числе самого Кухулина, воинов Ульстера, легендарных фианов которые по его приказу отстаивали перед королями преимущества новой веры — по крайней мере так записано в священных книгах христиан. Но мне куда больше нравится рассказ о том, как Патрик повстречался с Ойсином.

Ойсин был героем седой древности, воином и бардом. Он был так хорош собой, что его полюбила волшебница Ниам и живьем забрала с собой в чудесную страну. Триста лет Ойсин провел в стране вечной молодости с возлюбленной. Но затем он затосковал по родине и отпросился увидеть места, где вырос. Ниам отпустила героя, подарив ему волшебного скакуна, но взяв клятву: ни в коем случае не слазить с коня, ни при каких обстоятельствах не ступать ногой на землю Зеленого острова. После того, как Ойсин пообещал, налетел чудесный ветер и забрал барда в Эрин. Поэт был рад оказаться в местах, где вырос, но вскоре Ойсин понял, что, пока он гостил в стране блаженства, остров изменился до неузнаваемости. Отгремело множество битв, вся его родня давно мертва, даже вера и та стала другая, а люди измельчали и стали будто карлики по сравнению с теми великанами, что населяли остров в его времена. Однажды Ойсин увидел, как триста человек пытаются разом сдвинуть мраморную плиту, и решил помочь. Он один поднял плиту, даже не сходя с коня, но при этом богато украшенная упряжь скакуна лопнула, и герой, соскользнув с седла, задел одной ногой землю. Волшебный конь тотчас исчез, а сам Ойсин превратился в дряхлого старика, которому путь в страну вечной юности всяко заказан.

Так вот, уже будучи стариком, Ойсин встречался с Патриком. Христиане рассказывают, что тот спас Ойсина от голода, поделившись последней едой. Святой и бард, подружились и часто вечерами вели долгие беседы. В том числе, Патрик убеждал героя спастись, обратившись к правильной вере, рассказывал ему об ужасах ада, в который Ойсин попадет, если не отречется от старых богов. На все уговоры великий бард отвечал, что не может поверить, что царство небесное было бы закрыто для легендарных героев и бардов древности, если бы они пожелали туда войти, и что сам Иисус гордился бы дружбой с ними. А если они в аду, то какой прок Ойсину в бессмертии рая, если в нем не будет его друзей, не будет ни охоты, ни любви женщин, ни старинных преданий, ни веселых песен. Уж лучше он тогда умрет, как жил. Вот как ответил великий бард великому святому.

— Подобное рассказывают про конунга фризов Радбода, — заметил Хьяль. — Когда в его страну пришли люди креста и стали склонять к своей вере, живописуя блаженства рая, они не многого добились. Радбод был воинственным королем и мог рассчитывать на место в чертогах павших. Тогда они стали расписывать конунгу, что его ждет в случае отказа, а, надо заметить, христианский ад намного худшее место, чем наша Хель. В итоге проповедники уговорили конунга принять крестильный обряд. И вот Радбод стоит над котлом с освященной водой, по ихнему купелью, и уже собирается ступить в нее, что будет означать, что он принимает веру в Христа. Вокруг священники в богатой одежде. Ждет своей очереди креститься знать, которой все это, может, и не по нутру, но, которая понимает, что лучше конунгу не перечить. Ждут простые дружинные, которым это вообще все равно, потому как они считают, что от купания их жизнь ничуть не изменится, и что оно никак не помешает приносить жертвы старым богам. В общем, все ждут этого судьбоносного шага. И вот Радбод, уже ступив одной ногой в купель, вдруг замирает и спрашивает проводившего обряд монаха, где сейчас находятся его умершие предки. Монах, стремясь еще больше запугать конунга, отвечает, что раз они некрещеные, то все сейчас находятся в аду. Это было ошибкой. Радбод поспешно вынул ногу из купели и во всеуслышание заявил: «Где находятся эти храбрые, там хочу быть и я». После чего выставил христианских проповедников из страны к вящему удовольствию знати и дружинных, которым те беспрестанными поучениями мешали наслаждаться войной, мясом и женщинами.

— Хм. Ступил в котел, и ты христианин. Так просто?

— Действительно просто. — Вмешался в разговор Асмунд. — На тинге один знакомый баял, что к ним однажды приперлись христианские проповедники и, кто разрешал побрызгать на себя водой, тому они дарили чистую одежду, в которой проходил обряд. Многие деревенские, посчитав, что хорошее полотно стоит того, чтобы чуть-чуть вымокнуть, купались по нескольку раз. Но потом монахи, заметив, что купают одних и тех же людей, почему-то стали возмущаться и отказались давать селянам одежду. Разозленные люди отобрали у жрецов все привезенное добро, но самих трогать не стали, позволив беспрепятственно уехать домой, в надежде, что однажды жрецы вернутся и привезут с собой еще что-нибудь полезное для хозяйства.

— Получается, вся та деревня с тех пор христиане, а Безумный? — Хитро прищурился Торгейр.

— Даже не знаю, но в любом случае это не делает их богаче и счастливее. Это стать христианином просто, а потом столько всякой маеты — паломничества, молитвы, непонятные обряды. Хуже всего посты, когда ты по нескольку седмиц не должен есть мясо.

— Как так! Без мяса по нескольку седмиц! — удивленно затрещали люди.

Посовещавшись, воины решили, что их вера намного лучше. Своеобразный итог высказанному подвел Коль.

— Много богов это, в первую очередь, удобно. Я молюсь Одину перед битвой. Ньерду перед плаванием. Улю на охоте.

— Тору на рыбалке, — прервал его Забияка. — А Фрейру перед близостью с женщиной, потому что иначе ничего не получается. — хирдманы дружно заржали.

— А кому молишься ты, Торгейр? — спросил обиженный Коль.

Вместо Забияки ответил Хьяль:

— Гейр молиться Локи. Разве вы еще не поняли, кто на самом деле в душе наш Гейр?

— Ты прав, Безумный, Локи был хорошим богом. Умным, хитрым. Сколько раз он выручал асов из разных бед.

— В которые сам же их втравливал. Смотри, как бы тебя не подвергли его участи. — Обычно отходчивый и добродушный Коль в этот раз явно не собирался спускать насмешку. Хьяль еще раз подумал, что этот бой слишком дорого дался им. Из ищущих добычи, они сами едва не стали ей, а это весьма болезненно для людей, привыкших быть грозой всего света.

— Кишка тонка, — беспечно откликнулся Торгейр.

В разговор вступил обычно молчаливый Ульф.

— Хм. Ты действительно хочешь во всем походить на Локи, о мой сладкоречивый друг?

Торгейр напрягся, чувствуя ловушку. Но он не носил бы своего прозвища, если бы умел остановливаться на полпути.

— Да, я хочу походить на него.

— Хм. Хьяль, помнишь, ты рассказывал мне историю о том, как Асгард был окружен каменной стеной?

Хьяль усмехнулся:

— Лучше скажи, как Один получил коня.

Певучим голосом скальд начал рассказ:

— После поражения в войне с ванами асы часто подумывали выстроить вокруг города богов высокую каменную стену, которая позволила бы им лучше держать оборону в случае новой войны. Но как-то все не доходили руки.

Однажды солнечным утром, в начале лета в ворота Вальхаллы постучал великан обличьем больше похожий на человека. Он предложил асам в течении трех лет выстроить вокруг Асгарда крепостную стену, равной которой не будет ни в человеческих землях, ни во владениях ванов, ни в стране йотунов. Взамен он просил ни много, ни мало, а богиню любви Фрейю в жены, луну и солнце в качестве приданного.

Асы, сочтя такую цену непомерной, уже хотели было прогнать великана взашей, но тут на совет явился опоздавший Локи. Выслушав суть предложения, отец лжи заявил, что отказываться от подобного подарка судьбы ни в коем случае нельзя. Нужно лишь изменить условия сделки. Пусть великан построит стену за год, и, если не успеет к началу следующего лета, то останется без обещанной платы. Однако, великан выставил встречное условие. В таком случае ему будет помогать его конь, Свадильфари. Локи уговорил асов согласиться. В тот же вечер великан начал работу.

Ночами при помощи Свадильфари, который оказался необыкновенно рослым и сильным жеребцом, великан подвозил к стройке громадные каменные блоки, которые днем ставил один на другой и скреплял между собой раствором. Стена росла с каждым днем. Она действительно получалась огромной, и не было ей равной ни в человеческих землях, ни в землях богов, ни в стране йотунов. Строитель совсем не спал и, казалось, ни отдыхал ни минуты. К концу намеченного срока стало ясно: все идет к тому, что он закончит работу вовремя.

Необходимость отдавать великану красавицу Фрею, а также оба светила мало радовала богов. Но способный справиться с великаном Тор еще зимой уехал по делам на восток. Да и нарушить слово означало опозорить себя. Во всем произошедшем асы обвинили Локи. Мол, раз это он уговорил их принять предложение каменщика, то ему и соображать, как сорвать сделку, не нарушив условия уговора.

Хитрый ас задумался на некоторое время, а затем, просияв, заявил, что знает решение этой задачки.

Следующей ночью, когда великан в очередной раз отправился за камнями, из леса выскочила прекрасная белая кобылица и с призывным ржанием начала увиваться вокруг Свадильфари. Хозяин коня пытался отогнать ее, но кобыла ловко уворачивалась от бросаемых в нее камней и знай себе крутила хвостом. В общем, жеребец не выдержал и, порвав упряжь, бросился за искусительницей в чащу. Всю ночь до рассвета великан искал коня, но тот как сквозь землю провалился. Недостроенными к тому моменту оставались только ворота, но и сроку до конца строительства оставалось три дня. Без чудесного коня великану было ни за что не закончить работу в положенное время. Получается, он целый год работал на асов бесплатно.

Подозревая, кто всему виной, разъяренный великан заявился поутру в Асгард, начал грозить богам местью родни и так разъярился, что бросился на богов с кулаками. Но тут раздался раскат грома. То была колесница Тора. Как известно, Громовник никогда с великанами особо не церемонился. Без долгих разговоров Тор раздробил каменщику голову молотом.

Асы хотели было поблагодарить Локи за выдумку с кобылой, но нигде не смогли его найти. Подумав, что не до конца уверенный в успехе плана хитрец решил на всякий случай скрыться, асы постарались забыть об обманщике.

Через несколько седмиц в ворота крепости вбежала беременная кобылица. Из последних сил она добралась до двора усадьбы богов, где, в муках стеная от чудовищной боли, родила жеребенка. После чего на глазах у изумленных асов обернулась изрядно осунувшимся и погрустневшим Локи. Как выяснилось, тот сам превращался в кобылу, но не успел вовремя избавиться от одуревшего от страсти жеребца, а потом ему было не до снятия заклятий из-за беременности. Отсмеявшись, боги решили, что это достойное наказание за опрометчивые советы.

Жеребенка Один взял себе. Видимо из-за двойственной природы родителя, у того оказалось восемь ног. Когда жеребенок подрос, это обернулось чудесным свойством. Превратившийся в прекрасного коня он мог одинаково легко скакать по воде и воздуху. За это Один прозвал скакуна Слейпниром — Быстро скользящим.

Вот и вся история. — Хьяль замолк и потянулся за кубком.

— Зачем ты попросил Безумного рассказать эту байку? — подозрительно спросил Торгейр.

Прежде чем ответить, Ульф некоторое время задумчиво ворошил багряные угли угасающего костра. Когда он заговорил, голос его был совершенно серьезен.

— Хм. Ты же хочешь походить на Локи во всем, Торгейр. Тогда роди нам восьминогого жеребца. Я видел в стойле Эйнара та-а-акого конягу. Он великолепно подойдет на роль отца. В этой безумной стране нам очень пригодится восьминогий жеребец, скачущий по воде и по воздуху. Чего тебе стоит, Торгейр.

Смеялись от души. Смеялись до упаду. Хьяль думал, что живот разорвется от распирающего его смеха. Торгейр поначалу схватился за меч. А потом оглянулся вокруг, на мало не катающихся по земле хирдманов, на впервые за день улыбнувшегося Гислу, и, запрокинув голову, засмеялся вместе со всеми.

Они разбрелись спать далеко за полночь.

Лежа в уютном спальном мешке, Хьяль еще долго глядел в полное незнакомых созвездий небо, слушая доносящиеся из далекого леса голоса ночных тварей, вдыхая пряный запах душистых трав. В душе скальда царил непривычный покой.

* * *

Второе утро подряд начиналось для Хьяля с вальхской ругани. Он проснулся от резкого удара в грудь и дикого ора. Почти над самым ухом раздавались сдавленные проклятия на ирландском языке, перемежаемые яростным северным матом.

— Что за сумасшедшая страна! Им что — опять неймется!? — взвыл Хьяль, с трудом продирая глаза и лихорадочно нащупывая рукоять предусмотрительно положенного рядом меча. Скальду почти удалось подняться, когда что-то визжащее прокатилось по нему, вновь опрокидывая на землю. — Совсем с ума посходили!

Хьяль наконец-то выпутался из спального мешка и с обнаженным клинком вскочил на ноги, готовый дать отпор толпам врагов. Однако раскрашенных громил подобных вчерашним поблизости не было. Причиной столь раннего подъема оказался Гисла, прижавший к земле вырывающегося мальчишку, явно вальха, на вид лет десяти-двенадцати. Мальчишка-вальх и был источником визгливого воя, перебудившего лагерь.

Заспанные викинги, поголовно с оружием в руках, плотной толпой обступили драчунов. Ульф с трудом отцепил Гислу от поверженного противника и рывком поднял ирландца за шиворот, отчего чуть не треснул хлипкий ворот рубахи и не порвался тонкий ремешок удерживющий деревянный крест. Хьяль не ошибся: парню действительно было около десяти лет, он был чудовищно тощим и чумазым.

— Гисла, что за дела? Где ты это взял?

Мальчишка-вальх дико заорал и попытался лягнуть Ульфа ногой в живот. Викинг с силой дернул рукой. Ирландец клацнул зубами и на мгновенье замолк, но почти тут же завелся снова. Под глазом у него наливался густой чернотой здоровенный синяк.

Гисла поднялся, потирая расцарапанное лицо:

— В камышах. С утра поднялся по нужде и наткнулся на этого. Он пялился на лодки во все глаза, я наполовину спал. Вот и столкнулись лбами.

— Куда вообще смотрят часовые. Второе утро насмарку из-за этих вальхов. — Торгейр был в своей стихии. — Ульф, что ты собираешься с этим делать? Хотя надо бы спрашивать об этом Гислу. Все-таки его добыча.

— Допросить, — зло процедил Ульф. Мальчишка, не оставлявший упорных попыток лягнуть северянина, несмотря на то, что за каждой такой попыткой следовал новый рывок, как раз дотянулся до запястья Ульфа, но, получив очередную затрещину, вынужден был разжать зубы. — И чтобы обязательно с пытками.

— Ты знаешь их птичью речь, Ульф? — Голос Торгейра был полон неприкрытого сарказма.

— Зачем Ульфу знать их язык, когда у нас есть свой вальх. — Хьяль поспешил вмешаться в назревающий скандал.

— Ты это о нашем провожатом? Так он не настоящий вальх, а так — полукровка.

— Торгейр, ты же сам постоянно твердишь, что во мне нет ни капли северной крови, тем самым, кстати, непонятно кого оскорбляя больше — отца или мать. — Тристан бесшумно возник из-за спины раздосадованного Торгейра.

— Проклятье. Хорошо, теперь у нас есть два вальха. Ульф, заткни хотя бы своего. — От постоянного встряхивания и постепенно доходящего понимания, во что вляпался, мальчишка заводился все больше. Перемежаемая клацаньем зубов, речь стала совершенно бессвязной.

— Что он верещит? — спросил Тристана Ульф.

— Вам лучше этого не знать.

— Почему это? — как всегда непрошено встрял в разговор Забияка.

— Либо вы убьете его, либо покончите с собой от чувства поруганной гордости. — Предотвращая дальнейшие расспросы, Тристан пояснил. — Сейчас он как раз рассуждает, как это у таких скопцов и любителей овец, какими были ваши отцы, могли вообще родиться дети.

Торгейр с препаскуднейшей ухмылкой потянул из-за пояса нож. — Сначала нос, потом уши.

Стоящие тесным кружком викинги одобрительно заворчали.

— Нет, это моя добыча.

Забияка с удивлением посмотрел на Гислу, но быстро сориентировался:

— Ты прав, за него тогда нормальной цены не дадут. Хорошо, тогда я просто его оскоплю.

— Я сказал нет. — Гисла посмотрел на кумира с такой злостью, что Торгейр опешил.

— Спроси его, зачем он шпионил за нами? — Агнар как всегда сохранял спокойствие. Хьяль в очередной раз подумал, как же все-таки этому балагану повезло с конунгом.

Тристан выдал певучую фразу. Ответом ему была длинная тирада, произнесенная чрезвычайно напыщенным тоном.

— Он не шпионил, он обходил свои владения, в которые вы подло вторглись…

— Так он еще и умалишенный, — довольно констатировал Торгейр. — Ты прав Гисла, если ему еще и уши отрезать, его никто не купит даже овец стеречь.

— Говорит, что он Патрик Могучий сын Брайана Кровавого великого вождя…

— Он не может быть сыном вождя. Слишком щуплый, да и одет во рванье.

— … великого вождя, — с каждым словом пленник все более раздувался от гордости, — победителя сотен, убийцу грязных, гхм, то есть вас, грозу и хозяина этой реки. Так, титулы опускаем… Еще он говорит, что вы обречены. За то, что ступили на их землю и плохо обошлись с ним, — на протяжении следующей длинной и чрезвычайно эмоционально насыщенной фразы мальчишка делал страшные лица и размахивал руками, — по-моему, он еще не определился со способом казни.

— То есть, та патлатая свинья, что напала на нас вчера, его отец? — Глаза Торгейра, который при необходимости легко вычленял из разговора самое главное, многообещающе загорелись.

Тристан перевел вопрос.

— Говорит, что его отец не нападал на вас вчера. Он не настолько глуп, чтобы грабить идущих вниз по реке. У вас же совсем пустые ладьи. Что касается патлатой свиньи, то она жива только потому, что хорошо прячется от его отца. Парень возмущен, что свинья вновь посмела заниматься грабежом на их реке. Продолжать?

Агнар кивнул, давая Тристану добро на дальнейшие расспросы.

Сын Эйнара некоторое время беседовал с мальчишкой. Когда пленный отказывался отвечать, Ульф хорошенько встряхивал его, и на маленького вальха тут же снисходил дар красноречия. Хотя, как заметил Хьяль, для того того, чтобы разговорить его особых усилий прилагать не приходилось. Похоже им «свезло» изловить местного Торгейра. Пока, правда, еще не вошедшего в полную силу, но уже умеющего скалить зубы и не понимающего, когда лучше держать за ними длинный язык.

Наконец Тристан повернулся к вождю викингов.

— Похоже его папаша и наш вчерашний знакомый старые враги. Кажется, я даже слышал об этой парочке. Никак не могут поделить реку. Причем, уже не один десяток лет. Несмотря на заверения мальчишки, что Раудри, так зовут вашу свинью, жив только божьим попущением, судя по всему, силы сторон примерно равны. А это значит, что ни один, ни другой не могут решиться на большое сражение. Вот и гадят друг другу помаленьку и исподтишка.

— Примерно равны — это сколько?

— Мне кажется, не меньше сотни бойцов у каждого. Вчера на нас напали только те, что оказались под рукой. К следующему разу боров подготовится серьезно и соберет все силы.

Конунг хмыкнул.

— Тогда надо постараться использовать добытого Гислой зверька к своей выгоде. — Агнар глубоко задумался. — Спроси, как его героический отец отнесется к тому, что мы поможем ему расправиться с боровом, да еще и в знак доброй воли и серьезных намерений вернем ему сына?

— Он говорит, что отец прекрасно справится и без вас. Он очень могучий и …

— Знаю, убивает вальхов десятками, а нас вообще сотнями. Скажи парню, что тогда он нам не нужен и на закате мы его чудовищным образом казним.

Мальчишка заметно побледнел, но наглости в тоне не убавил.

— Он говорит, за вычетом угроз и ругательств, что не боится ни смерти, ни пыток. Единственное о чем он жалеет, что умирает от рук таких ничтожных созданий, как вы. Но отец обязательно отомстит за его смерть и оденет ваши, без сомнения вшивые, головы на колья на стене их могучей крепости. — Подросток пропищал еще одну фразу. — Там таких голов много и все вшивые.

Торгейр согнулся в приступе беззвучного смеха. Конунг хмуро посмотрел на него.

— Ясно. С парнем говорить бесполезно. Попытать его хоть и хочется, да не стоило бы, если мы действительно хотим иметь дело с его отцом. Опять же вызнать, где селение необходимо.

Торгейр как по волшебству прекратил смеяться. На свет вновь появился столь любимый им нож. Викинги одобрительно зашумели.

— Мне кажется, есть способ проще.

Тристан произнес несколько фраз. Парень принял еще более напыщенный вид, но к общему удивлению ответил.

— Здесь неподалеку тропа. Она ведет к селению.

— Как ты узнал? — Интересно стало даже решившему, что все это его не касается, не выспавшемуся и оттого злому на весь свет Хьялю.

— Сказал, что конунг хочет вызвать его героического отца на поединок.

Торгейр закашлялся. хирдманы потрясенно молчали. Хьяль выругался, круто развернулся и пошел досыпать.

* * *

Выспаться Хьялю так и не дали.

Мальчишка оказался далеко не таким дураком, как могло показаться. Тропа на указанном месте действительно была, но Ульфу хватило одного взгляда, чтобы понять, что по этой траве никто уже давно не ходит. Да и вообще ведет она, скорее всего, в никуда.

В результате мальчишка вновь оказался в подвешенном состоянии, но, несмотря на все встряхивания и оплеухи, говорить отказался наотрез. Единственное, что они от него услышали так это еще несколько жутких историй о том, что его отец делает с пленными северянами.

Хьяль некоторое время ворочался, слушая затейливые переливы ирландской и северной брани, и, наконец, не выдержав, выбрался из уютного нагретого спального мешка. Однако решение проблемы было найдено без него. Не ожидавший наткнуться на северян так близко от дома ирландец хорошо наследил. По уверениям Торгейра пройти по его следам смог бы даже пьяный Бьёрн.

Лагерь кипел обычной утренней деятельностью. Люди разогревали на кострах остатки вчерашней трапезы, фыркая обтирались холодной водой, возились с оружием и доспехами.

Хьяль нашел конунга у одного из костров. Агнар о чем-то ожесточенно спорил с Асмундом.

— Сомневаюсь, что его станут искать до заката. Сдается мне, этому чуду не впервой пропадать на долгий срок. Скорее всего, поиски начнутся поздним вечером, а может быть даже завтра с утра. Кроме того, воинам нужно отдохнуть, а место слишком удобное, чтобы оставлять его из-за каких-то бабьих страхов.

— Хорошо, мы остаемся, но люди должны быть готовы уйти в любой момент. А вечером я собираюсь поговорить с его отцом.

— Агнар, я не думаю, что это хорошая мысль.

— Хорошая, плохая. Ты слышал, что Тристан рассказывал о перекатах. У тебя есть другая идея? — И прежде, чем набравший в грудь воздуха Асмунд начал говорить. — А лучшая?

Старик поджал губы, но сдержался. Он знал, что с решившим что-то для себя конунгом спорить бесполезно. Проворчав: «Весь в отца, такой же упертый, аки бодливый бык», Асмунд отправился готовить воинов к срочному отплытию на случай, если к ним вдруг на огонек заявится любящая родня пленника.

— Хьяль, — окликнул скальда конунг, — раз уж все равно шатаешься без дела, проследи, чтобы Торгейр не трогал мальца. С Забияки станется начать пытать его, и тогда вряд ли удастся договориться с местными миром. И вообще, чтобы Торгейр ни делал, отправь его к Асмунду, тот найдет для Гейра безопасное для остальных занятие. А потом позови Тристана. Посмотрим, какой из него получится северянин. — И Агнар загадочно улыбнулся.

* * *

Опасения конунга насчет Торгейра полностью подтвердились. Забияка оттащил паренька на край лагеря, развел неподалеку от связанного пленника костер и сейчас кипятил воду в медном котле, повешенном на железные прутья. За происходящим с большим интересом наблюдал Тристан.

Хьяль твердо решил не принимать участия в охватившей всех истерии. Однако напрямую ослушаться конунга было нельзя.

— Гейр, что это ты делаешь?

— Собираюсь приготовить ягненка. — Торгейр с глубокомысленным видом ощупал пленника, словно пытаясь определить: насколько тот откормлен и какие части будут самыми вкусными. В ответ мальчишка, извернувшись, укусил его, и, получив весомую затрещину, выдал гневную тираду.

— Парень сказал, чтобы ты прекратил его лапать. Он все равно тебя не хочет. — Тристан был убийственно серьезен. — Еще объяснил: куда и насколько глубоко ты можешь засунуть себе вон тот железный прут, если уж совсем невтерпеж.

— Я этот прут ему самому сейчас засуну. Еще глубже, чем советует. — Торгейр занес руку для новой оплеухи.

— Торгейр, тебя хочет видеть Асмунд.

— Проклятье. Чего старикану опять понадобилось? Ладно, мы с тобой еще поговорим, потомок овец.

Когда Забияка отошел достаточно далеко, Тристан заметил.

— Знаешь, мне кажется — парень понравился Торгейру.

— В смысле?

— Я хочу сказать, они похожи.

— Ага. Этот такой же наглый. В смысле, непоседливый и никогда не сдается. — Хьяль оглядел импровизированную кухню. Для пущего эффекта Торгейр не поленился притащить с корабля заляпанную кровью доску, на которой викинги обычно разделывали мясо. — Вот после таких, как Забияка, среди местных и ходят слухи, что мы едим пленных детей, да и вообще склонны к людоедству.

— И делаете с ними еще кое-что противоестественное. — Тристан улыбнулся. Улыбка эта была столь неожиданной и мимолетной, что Скальд подумал, а не показалось ли ему. — Потому к вам никто в плен и не сдается. Тем более, что славу людоедов вы заработали давно, и без шутников подобных Торгейру. Сразу после битву у Лох-Карлингфорда датчане готовили пищу, разводя костры прямо на трупах твоих поверженных соотечественников. От жара тела лопались. На землю выбегал нутряной жир. А даны сидели на истерзанных трупах и нахваливали провонявшую печеной человечиной похлебку. Вожди вальхов, узрев это, долго не могли прийти в себя от ужаса. Тогда они впервые задумались, каких союзников заполучили. Вот так.

— Занимательная история. Обязательно сложу о ней сагу по возвращении на север. Пока же, конунг хотел тебя видеть.

— Значит, он все-таки решился?

— Решился на что? Что за манера сегодня у всех говорить загадками?

Тристан улыбнулся столь же загадочно, как и конунг до этого.

— Вечером узнаешь. Уверен, ты не захочешь пропустить такое представление.

* * *

Весь день в лагере царило нездоровое возбуждение. Узнать его причину Хьялю никак не удавалось. Асмунд постоянно цеплялся с Агнаром, иногда срываясь на крик. К ним Хьяль с вопросами подходить как-то не решался. Торгейр ходил обиженный на весь свет и объяснять что-либо отказывался из принципа. Ульф куда-то пропал, а Тристан, видя беспокойство скальда, лишь улыбался.

Загадка разрешилась вечером. Уже на закате, когда быстро темнеющее небо заволокло тяжелой пеленой туч, конунг подозвал Хьяля и заявил, что, будучи скальдом и знатоком обычаев разных стран, тот в составе посольства из Ульфа и Тристана отправляется на переговоры с отцом пленника в его деревню. Задача договориться о помощи в борьбе с рыжей свиньей, а конкретно о возможности подловить его на бродах. Идти туда всем — верный путь к резне, потому и идут всего трое. Агнар сам с удовольствием пошел бы с ними, но — выразительный взгляд в сторону Асмунда — его убедили, что в этом случае торговаться могут начать уже с ними самими. Вряд ли этот Брайан не распознает другого вождя. При этих словах Тристан утвердительно кивнул, а Асмунд довольно оскалился.

— Ульф знает, что говорить. Так пойдешь? — Спросил Агнар с таким видом, что скальд почел за лучшее кивнуть. — Вот и славно. Жду вас к рассвету. Не появитесь, будем брать деревню штурмом.

Скальд изобразил на лице готовность и рвение, в глубине души понимая, что, если что-то пойдет не так, то к утру ему, скорее всего, будет на все глубоко наплевать.

Агнар хмуро хлопнул каждого по плечу, и под разразившимся столь вовремя проливным дождем троица послов направилась в сторону потенциально «дружественной деревни».

Чувствуя, как за шиворот липкими ручьями стекает ледяная вода, молясь, чтобы просмоленные факелы не погасли, скальд радовался одному: если даже у него и есть вши, их все равно сейчас вымоет напрочь. Он не хотел, чтобы о нем говорили впоследствии, мол, у того клятого лохланнца тоже была вшивая голова.

* * *

Фергал мак Нейл не переставая и на диво изворотливо клял ледяной ветер, что, сам будучи серьезной проблемой, вдобавок швырял в лицо не менее ледяной дождь. Вообще ночка выдалась та еще. Вместо постели с теплой женой ему приходится торчать на сторожевой вышке под проливным дождем и, проклиная все на свете всматриваться в затянутую пеленой дождя даль. А все из-за нелепых слухов о лодках, что видели где-то на реке, да в очередной раз запропастившегося куда-то глупого мальчишки, сына вождя.

Все знают, что лохланнцы не забираются так далеко. О Раудри не слышно уже больше двух месяцев. С тех самых пор, как они подстерегли полтора десятка людей Раудри во время охоты и развешали врагов на деревьях. А Патрик, этот мелкий проныра, так того вообще давно пора воспитать раз и навсегда. А то каждая проделка хуже предыдущей.

Подобно большинству жителей деревни Фергал часто страдал от выходок сына вождя. Этот малолетний пострел постоянно что-нибудь вытворял. То устраивал ловлю на бечеву с крючком соседских куриц, то привязывал раскормленным деревенским кошакам к хвостам самодельные звонкие погремушки и гонял их по дворам. Но особенно любил сын Брайана прокатиться с ветерком по главной улице на истошно визжащей свинье. В общем, стихийное бедствие, а не ребенок. Вот и сегодня не удосужился вернуться в деревню до захода. В другое время и дьявол бы с ним, но теперь из-за этих лодок и так караулы усилены, а тут еще единственный наследник вождя пропал. И теперь он, Фергал, на этой клятой вышке до самого рассвета торчи. С другой стороны, неохотно признал страж, Брайан никогда не защищает сына от чужой порки, если конечно за дело. Более того, Фергал хорошо помнил, что в детстве вождь сам был охоч до разного рода проказ и часто, пойманный, бывал нещадно бит людьми от них пострадавшими. Отец вождя Старый Патрик в этом случае тоже и не думал вставать на защиту отпрыска. Так что, можно сказать, у них это добрая семейная традиция.

Брайан почти не всматривался в горизонт, но не заметить несколько ярко горящих факелов было невозможно. Кого это духи ночи несут в такую тьму. Раз-два-три. Кажется четверо. Может кто-то из соседей, нашли сына вождя. Но ближайший сосед у них Раудри, так что в любом случае ждать ничего хорошего не стоит. Внезапно сверкнувшая молния высветила странных незнакомцев. Фергал удивленно протер глаза. Какого дьявола. Несмотря на то, что незнакомцы кутались в плащи, в свете разрезавшей небо вспышки Брайан успел рассмотреть чужую одежду и оружие. Лохланнцы? Значит, слухи не врут. Но что им здесь надо? Да еще вчетвером? Фергал, оскальзываясь на мокрых перекладинах лестницы, стал быстро спускаться вниз.

* * *

— Что за проклятая погода! Тор будто с ума сошел! Ладно бы дождь или ветер по отдельности! Вместе-то зачем!? — Забияка был как всегда недоволен. Он сбежал от Асмунда и нагнал их на полпути, неспособный пропустить столь интересное зрелище, как торги за голову сына местного вождя.

— Гейр, Тор здесь не имеет той силы, что на севере. У этой земли свои боги. И, кроме того, тебя никто с нами не звал, так что не ной. — Хьяль с тоской подумал, что с появлением Забияки их и так небольшие шансы пережить визит в «дружественную» деревню начали стремительно убывать. Конунг Бьёрна не отправил, потому что тот слишком медленно соображает для переговоров, так тут к ним привязался Торгейр, соображающий слишком быстро.

— Хм. Действительно Агнар не обрадуется, когда узнает, что ты увязался с нами, — заметил Ульф.

— Мне кажется, что конунг будет не против, если я присмотрю за вами. С вами же должен быть хоть кто-то кто способный за себя постоять.

Тристан приглушенно фыркнул.

— А ты там это… не смейся. Лучше думай, как начать походить на викинга. По нежной девичьей коже сразу видно, что вырос ты здесь, а не среди фьордов. — Торгейр был несправедлив. Одетый в просторные штаны и рубаху с заплетенными в сложные косы волосами Тристан напоминал, если уж не коренного вестландца, то какого-нибудь свева или дана точно. К тому же выросший среди северян говорил на их языке он без малейшего акцента.

Громада селения все явственнее вырисовывалась из ночной тьмы. Высокая крутая насыпь, частокол из толстых стволов с грубо заостренными верхушками. Две высокие, приспособленные для лучников башни, охраняли темный провал в насыпи, в котором притаились массивные ворота. Еще четыре вышки молчаливым предупреждением застыли по углам квадрата стен.

— Серьезная постройка. Благодарю тебя, Одноглазый, что нам не придется это штурмовать. Проклятие, да у них тут черепа на стенах. А парень-то не врал. — Опередивший всех Торгейр остановился у ворот из цельного дубового бруса и уже собрался было постучать, когда створки распахнулись. Да так резко, что Забияка едва успел отскочить.

Из ворот выплеснулась и застыла перед северянами хорошо вооруженная, но при этом скудно одетая и явно не выспавшаяся толпа.

Несколько мгновений царило напряженное молчание. Вальхи настороженно изучали пришельцев. Видимо, опасаясь ловушки, несколько воинов выскользнули из крепости в темноту и рассыпались, исследуя местность вокруг. На стене и башнях появились изготовившиеся к стрельбе лучники. Тишина становилась тягостной. Ирландцы пожирали глазами незваных гостей. Взгляды эти не предвещали ночным пришельцам ничего хорошего. Еще больше Хьяля не порадовал вид скалящихся лохматых псов, которых пока крепко держали за загривки, но могли спустить на незваных гостей при любом неверном движении.

— Мы пришли с миром, — на северном сказал пришедший в себя первым Ульф, держа на виду безоружные руки. Обращался он к здоровенному темноволосому вальху, которого кроме размеров отличала от остальных богатая одежда и норвежский меч с украшенной узорами рукоятью и золотыми накладками на ножнах.

Через короткое время вышедшие на разведку воины вернулись. Вожак разведчиков — неправдоподобно тощий, похожий на обтянутый кожей скелет ирландец с волосами цвета спелого льна, успевший нацепить лишь килт и рубаху, что еще более оттеняло его почти болезненную худобу, отрицательно помотал головой и хрипло выдохнул несколько слов, обращаясь к гиганту.

Ульф, удостоверившись, что его догадка верна, продолжил разговор.

— Мы пришли одни. Мы пришли с миром. Мы принесли вести о твоем сыне. Мы хотим обсудить возможность совместных действий против ваших врагов.

Во взгляде гиганта мелькнуло удивление.

— Я имею в виду Раудри. Мы пришли одни.

Видимо, не доверяя пришельцам, гигант испытующе посмотрел на вожака разведчиков. Тощий кивнул, подтверждая правоту их слов. Гигант, на мгновенье задумавшись, резким кивком указал северянам на ворота.

Во дворе крепости ирландцы плотным кольцом окружили четверку викингов. Тишина сменилась яростным рычанием. Откуда-то появились факелы. Гигант отошел в сторону, где о чем-то яростно спорил с главой разведчиков. Тем временем обстановка все более накалялась. Вокруг северян металась беснующаяся толпа. Звучали оскорбления и ругань, переходящие в утробный почти звериный вой. Побелевшие руки судорожно сжимали оружие.

Хьяль понял, что еще несколько мгновений и кто-нибудь из вальхов не выдержит. Одного удара кулаком, да что там, толчка или плевка, единственного действия, направленного против северян, хватит, чтобы десятилетиями лелеемая ненависть вырвалась на волю. И тогда их всех попросту разорвут на части. Да уж. Донельзя глупая смерть. Интересно, а разорванные обезумевшей толпой герои попадают в Вальхаллу?

Наконец темноволосый гигант соизволил вновь обратить внимание на непрошенных гостей. Плечом раздвинув завывающую толпу, он на ломаном северном обратился к Ульфу.

— Патрик у вас?

— Да. Он наш гость.

— Я знаком с северным гостеприимством, — глухо проворчал ирландец. — Что у вас за дело до Раудри?

— Он напал на нас вчера на реке. Мы знаем, что он собирается напасть снова. Знаем, где он собирается напасть, и хотели бы объединиться с вами против общего врага.

Темноволосый, обернувшись к толпе, бросил отрывистую фразу. Воины заорали, потрясая оружием. Сказанное им явно не понравилось, но вожаку было плевать.

— Мы поговорим в доме собраний. После чего решим, стоит ли иметь с вами дело. Вас проводят. — Тычок в сторону тощего. — Я тем временем успокою людей, а то с таким настроением вы рискуете не дожить до переговоров.

Не дожидаясь согласия, гигант кивнул командиру разведчиков, и тот целеустремленно направился в центр деревни.

Викинги шли за проводником по опустевшим улицам. Мужчины с оружием в руках галдели на площади, гул спора доносился даже досюда. Женщины и дети сидели по домам, настороженно глядя на пришельцев сквозь узкие щели в ставнях.

С самого начала провожатый задал такой темп, что уставшие с дороги северяне даже несколько подотстали.

— Эй, тощий, подожди. — По своему обыкновению принялся ругаться Торгейр. — Да стой ты, кому говорят.

Ирландец обернулся и произнес резкую фразу, видимо означавшую, что им следует поторапливаться.

— Значит, языка не знаешь. Да и откуда такому дохляку знать благородную северную речь, — продолжал изгаляться Торгейр. Светловолосый не обратил на него внимания. Забияка, выдал еще несколько заковыристых выражений. Убедившись, что проводник не знаком с северной речью, Торгейр перешел к делам насущным.

— Ну, что думаете? Около сотни воинов тут точно есть. Причем один этот их Брайан стоит нескольких. Мальчишка был прав. Он почти столь же велик, как Бьёрн. Так что можно и потягаться с этим Раудри.

— Встретили нас не ласково, но, кажется, здоровяк держит воинов в узде и, по крайней мере, если не договоримся, то хотя бы уйдем живыми. — Хьяль внимательно смотрел под ноги. На улицах встречались лужи, через которые были переброшены подгнившие доски. Кое-где чернели темные кучи непонятного происхождения, но вполне явственного запаха. Следствие постоянного пребывания в поселке разного рода скота. Как крупного и мелкого рогатого, так, судя по виду некоторых куч, и вполне человеческого. Вляпаться в какие-нибудь помои в этой проклятой темноте ему совсем не улыбалось.

— Хм. Вполне возможно. Хотя, может быть, перед этим нам отрежут что-нибудь на память. — Ульф был настроен более пессимистично.

— Но тогда наши друзья отрежут что-нибудь мальчишке на память.

— Тебе будет уже все равно. И вообще поменьше болтай. — Ульф подозрительно покосился на проводника, но тот не обращал на гостей внимания.

Тристан глубокомысленно молчал.

Дом собраний, расположенный в самом центре городка, представлял собой внушительное здание, сложенное из целых стволов деревьев. Над массивными дверьми был прибит скалящийся в черноту ночи огромный медвежий череп.

Тощий, как уже успел окрестить проводника Торгейр, плотно закрыл двери, отсекая гостей от доносившегося даже до сюда гама собравшейся у ворот толпы. Прекрасно знакомый с обстановкой дома провожатый, оставив викингов у дверей, исчез в темноте. Из другого конца комнаты послышались удары кремня. Пламя очага высветило просторное помещение, заставленное массивными столами и низкими скамейками. Стены увешаны шкурами, яркими тканями, среди которых выделяются несколько незнакомых викингам знамен, и оружием, в том числе явно северным. Хьяль обратил внимание, что все оружие чрезвычайно прочно, можно сказать намертво, закреплено на стенах. Пахнет старым деревом и прелой шерстью. Напротив входа на стене висит массивное распятие, на которое тощий вальх истово перекрестился.

Провожатый кивнул гостям на небольшой угловой стол, когда те расселись, с тем же невозмутимым видом подтащил к ним единственный в зале стул и вольготно расселся, повернув его спинкой вперед.

— А теперь давайте поподробнее, что у вас за дело ко мне, — широко оскаблившись, на чистом северном спросил он.

* * *

Вскоре начали подтягиваться остальные вальхи. Большинство успели заглянуть домой, привести в порядок одежду, умыться и расчесать волосы. В целом ирландцы поостыли и уже не столь горели жаждой убийства. Однако, по кидаемым в их сторону взглядам Хьяль понял, что жажда крови может вернуться в любой момент. Поэтому то, что все воины, предварительно перекрестившись на распятие, складывали оружие на скамью у входа, не могло не радовать. Тем более, что многие несли с собой небольшие бочонки и кувшины, в содержании которых Хьяль нисколько не сомневался.

Широко улыбаясь, к ним протолкнулся темноволосый гигант, которого они так опрометчиво приняли за вождя.

— Ну что, поговорили с конунгом? — Хьяль обратил внимание, что северный собеседника стал значительно лучше с момента их последней встречи.

— И это конунг? Но малец описывал его совсем не так. Парень говорил, что тот убивает людей десятками. — Торгейр был обижен, как ребенок. К ощущению обмана примешивались последствия жестокой словесной трепки, заданной не в меру болтливому Забияке Ульфом.

— Ага, и ест их трупы на завтрак.

— Что он однажды убил человека ударом кулака.

— Это было.

— Что однажды он убил трех доспешных северян, имея в руках только меч. Даже без щита.

— И это было.

На лице Торгейра сомнение отразилось так явно, что вальх звонко расхохотался.

— Внешность бывает обманчива, мой глупый северный друг. Сейчас от этого человека зависит: будете ли вы жить или умрете. И если умрете, то как. — Ирландец нехорошо усмехнулся.

Однако начавшего зубоскалить Забияку было трудно сбить с толку.

— А я думал, что у вас решение выносит общее собрание. Власть народа и все такое.

Гигант вновь улыбнулся.

— Ну, можно и так сказать.

А ведь ему нравится наглость Торгейра, внезапно понял Хьяль.

— А сам-то ты кто, если он здесь конунг? — продолжал показывать себя Торгейр.

— Я Конхобар, его правая рука. Не расстраивайтесь. Вы не первые, кто попадается на эту уловку. Но все делается к лучшему. Из ваших разговоров Брайан понял, что вы говорите правду, и на совете примет вашу сторону, а это многого стоит.

— Насколько многого?

— Вас, по крайней мере, не убьют.

— И на том спасибо. — Издевательский тон Торгейра ясно указывал, насколько он благодарен.

— Может быть, рабство. Или пытки. К примеру, кастрация. — Ирландец расхохотался, глядя на вытянувшиеся лица северян. — Ладно, не расстраивайтесь. На ваше счастье у вождя с чувством юмора хуже, чем у меня. — И здоровяк растворился в толпе, оставив викингов недоумевать к добру это или к худу.

* * *

Когда зал наполнился под завязку, Брайан вышел в центр расчищенного от столов пространства и выступил перед собравшимися с речью. Поначалу его слушали в полной тишине, но вскоре стали раздаваться отдельные негодующие выкрики, которые по мере продолжения речи слились в возмущенный гул. Затем разгорелся жаркий спор, переходящий на личности.

Викинги, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, сидели в углу. Еще до начала гвалта хмурый молодой ирландец почти кинул на их стол массивные кружки. Там оказалось пенное местное пиво. Хьялю напиток показался весьма недурственным, но Торгейр как всегда был недоволен.

— Овечья моча. Почему нам не прислуживают женщины?

— Гейр, ты предлагаешь, чтобы для нас устроили смотрины потенциальной добычи.

— Показали волкам самых тучных овец, — фыркнул Ульф. — Кроме того женщин на мужские собрания не пускают. С этим у них тут строго, не то, что на севере.

— А вот это правильно. Вальх, что говорят твои родственники?

Обычно спокойный Тристан зло посмотрел на Торгейра, но ситуацию объяснил. Сын Эйнара старался говорить по возможности вполголоса, несмотря на то, что его вряд ли смог услышать кто-нибудь посторонний. В зале царил настоящий гам. Никто из собравшихся даже не пытался спокойно и обстоятельно объяснить свою точку зрения. Участники спора предпочитали орать, сквернословить, тыкать друг в друга пальцами и, дабы придать больший вес своим словам, молотить по столам пудовыми кулаками.

— Они требуют нашей смерти. Большинство даже не желает вас выслушать, тем более что-либо обсуждать. Спор ведется главным образом по поводу того, как мы будем умирать. Вон тот здоровый, — Тристан указал на плечистого ирландца, лишь самую малость уступавшего размерами Бьёрну, — доказывает, что сыновей Брайан еще нарожает, в смысле наплодит, а пленные викинги большая редкость и достойное развлечение. Тем более, что от его чада селению только убытки. Тощий готов поступиться наследником, если сыновей ему нарожает говорящий лично. Кстати, это заявление добавило нам сторонников. Вообще он смышленый мужик этот Брайан.

Действительно, тощий вожак вальхов был единственным, кто сохранял спокойствие в океане хаоса. Брайан давал людям возможность высказаться, но не позволял им увлечься перечислением старых обид, разрешая говорить только коротко и по делу. Многие были недовольны, но пока желающих нарушать мир, за который он поручился, не находилось. Хотя Хьялю было ясно, что явление это временное, и рано или кто-нибудь все же не выдержит.

Наконец один из воинов, как раз тот, что доказывал, что от сына Брайана все равно никакого проку, раззадорил себя в достаточной мере. Вытащив из-за голенища сапога припрятанный нож, он решительно двинулся к викингам.

Тощий шагнул к нему и без всякого предупреждения коротко всадил кулак в кадык человека, который превосходил его, по крайней мере, наголову. Великан схватился руками за смятую шею, открывая корпус, получил еще один тычок, на этот раз в солнечное сплетение, и, заходясь в кашле, согнулся пополам. Брайан, схватив противника за волосы, звучно приложил его головой о край стола и выкрутил из безвольных пальцев нож. Тяжелое лезвие с глухим стуком вонзилось в пол.

Зал замолк. В звенящей тишине было прекрасно слышно, как ожесточенно матерится поперхнувшийся пивом Торгейр.

Через мгновение все продолжилось в том же духе. С одним отличием: по словам Тристана, голоса в их пользу звучали гораздо чаще.

Когда чаша весов наконец замерла в равновесии, Тощий вновь взял слово.

— Он объясняет им выгоды нашего предложения.

— А я думал, просит сохранить голову сына.

— О сыне ни слова. Я был прав, у них с боровом действительно давняя вражда. У одного правый берег, у другого левый. А вот реку и то, что плывет по ней, они поделить не в состоянии. Из-за этого происходят постоянные столкновения. Многие были убиты, но сил окончательно покончить с противником не хватает ни у того, ни у другого. Мне кажется, Брайан почти убедил своих, что мы подарок небес.

— Проблема в том, что небеса-то как раз против, — внезапно перебил Тристана Торгейр.

В зал влетел растрепанный священник, сразу начавший что-то истошно кричать, тыча острым пальцем в викингов и тряся позолоченным крестом на толстенной цепи. В данном случае перевод не требовался, однако Тристан все же решил объяснить основные претензии монаха.

— Вы язычники, безбожники, насильники и колдуны. Проклятие и угроза всему христианскому люду. Ну и … дальше вы сами знаете. — Священник от волнения заикался и брызгал слюной. — Что касается его лично, то он, прежде чем переселиться под защиту Брайана, два раза был у вас в плену. Оба раза подвергался страшным истязаниям, но так и не сознался, где находятся церковные реликвии.

— Странно, а руки-ноги, вроде, на месте. Так что, либо в плену он не был, либо сознался и очень быстро. — С неприкрытым сомнением глядя на священника, Торгейр демонстративно сплюнул. Хьяль только горестно закатил глаза.

Угасшее было обсуждение вспыхнуло с новой силой. В сторону северян, о которых вроде бы почти забыли, вновь начали бросать неприязненные многообещающие взгляды.

Тощий, дав высказаться нескольким наиболее горячим крикунам (надо заметить, что за ножи больше никто не хватался) схватил священника за грудки, усадил на стол и начал тому что-то спокойно объяснять.

— Вальх, о чем он ему там талдычит?

— Рассказывает, что боров опять занялся грабежами на их реке.

Казалось, священник задохнется от негодования. Лицо его покраснело, а голос стал напоминать лай собаки.

— Монах говорит, что это недопустимо.

— И только? — Хьялю показалось, что речь монаха была куда более обстоятельной.

— Ну, в общих чертах.

Вновь заговорил Брайан.

— Объясняет суть вашего предложения.

К чести священника соображал тот быстро.

— Монах говорит, что действительно давно пора положить конец безнаказанному грабежу мирных путников на их реке… Что мы действительно не такие уж плохие…. Вспоминает о сундучке святого Патрика… Кажется, даже готов благословить нас на этот подвиг.

Ирландцы одобрительно закивали. Священник подхватил со стола кружку с элем, в один присест опростал ее до дна и веским тоном добавил еще пару предложений.

— Но после победы над боровом нас надо обязательно убить, а головы одеть на частокол.

— За что священники нас так не любят? — Скорбно вздохнул Торгейр. — Чем мы им так досадили?

— Хотя бы тем, что постоянно грабите церкви. А зачастую еще и приурочиваете набеги к религиозным празднествам, чтобы было больше добычи. А это, кстати, здорово уменьшает приток верующих в церкви и храмы в такие дни.

— Знаешь, есть такие вопросы, что не требуют ответа. Не слышал о таких?

Согласие священника перевело обсуждение в окончательную стадию. Нет, споры продолжались, но, по словам Тристана, касались в основном вопроса, на каком участке стены их головы будут смотреться лучше всего. Наконец Брайан не выдержал.

— Тощий говорит, что об этом можно будет подумать потом, а сейчас пора уже, наконец, дать ответ.

Ирландцы как по сигналу умолкли и уставились на вождя, явно ожидая его решения.

— И смысл был столько шуму поднимать, — разочарованно протянул Торгейр.

* * *

Брайан лично проводил чуть не убитых менее часа назад «дорогих гостей» до ворот. Когда викинги отошли на два десятка шагов во тьму, из-за их спин донеслось несколько отрывистых фраз на ирландском.

Остаток пути Тристан был необыкновенно задумчив. Уже у самого лагеря Ульф наконец-то нашел повод оттащить проводника в сторону от остальных.

— Что такого оскорбительного он сказал, что на тебе до сих пор лица нет?

— Что он не был бы главой племени и не носил бы своего прозвища, если бы не мог отличить переодетого вальха от викинга. Еще он сказал, что мы только идем в набег и ему не нужны наши дранные кольчуги и затупившиеся мечи. Тем более, он уверен, что они будут слишком дорого стоить.

— Так чего ты печалишься? Все вроде закончилось хорошо.

— Напоследок он добавил, что ему не нравиться, когда его называют тощим, а тем более задохликом. На самом деле он не такой, и он верит, что у нас еще будет возможность обсудить это, когда мы будет идти обратно с добычей.

* * *

К середине второго дня после визита в деревню Брайана ладьи северян подошли к порогам — скоплению острых камней среди ревущих потоков воды. Река здесь текла почти напрямую между уходящими вдаль грядами высоких холмов. Левый берег был явно непригоден для волока: заросший кустарником, ухаб на ухабе. Зато правый представлял собой по сути одну большую торную тропу. Кустарник, переходящий в лес, начинался лишь в паре сотен шагов вверх по склону. Видно, что ладьи здесь таскали часто. Идеальное место для столь нелюбимых викингами процедур, которые Торгейр, как он считал остроумно, называл игрой в покаташки.

Для начала северяне срубили несколько деревьев, росших на склоне, очистили их от веток и сучьев и распилили на примерно равные круглые чурбаки. На получившиеся импровизированные катки осторожно поставили ладьи. На каждое судно накинули и закрепили прочную бечеву. Часть воинов, ухватившись за канат, впряглась в импровизированную упряжь, часть кинулась подносить под нос освобождающиеся катки.

— Э-э-э-х! Э-э-э-х!

По началу дело шло ни шатко, ни валко. Люди запинались. Катки выскальзывали. Одна из ладей чуть не повалилась набок. Тащить лодки в полном вооружении по жаре было весьма неудобно, но, как известно, лучше пропитаться потом насквозь, чем получить стрелу в незащищенную спину.

Также замедляла продвижение необходимость держать часть воинов готовыми к отражению возможного натиска. Агнар счел, что поначалу для этого хватит трети отряда, но сразу же назначил людей, которые должны будут присоединиться к оборонительной рати при более серьезном развитии событий, чем несколько засевших в кустах лучников. В случае массированной атаки всем воинам предстояло взять в руки копья, лежащие в ладьях, и строить стену щитов, по возможности защищая лодки, которые, скорее всего, станут основной целью удара. Без ладей викинги будут легкой добычей, которую можно спокойно выслеживать, преследовать и уничтожать.

Агнар не сомневался, что Раудри предпримет какую-нибудь пакость. Весь вопрос, когда это произойдет и будет ли враг пытаться внезапно напасть из засады. Однако Раудри и не думал таиться. Северян начали обстреливать, как только они прошли первые два десятка шагов.

Из растущих выше по склону кустов появилась пара дюжин скудно одетых лучников, которые принялись издалека метать в суетящихся у лодок людей каленные стрелы. Отряженные конунгом воины старались щитами прикрывать занятых тяглом хирдманов. Ирландцы били издалека, луки их были слабыми. Стрелы падали уже на излете и по большей части вонзались в подставленные щиты. Однако и так не быстрый ход лодок еще более замедлился.

Агнар отдал отрывистый приказ, и несколько воинов, взявшись за луки, начали ответную стрельбу, пытаясь рассеять засевших на холмах стрелков. Однако юркие вальхи ловко уворачивались от потерявших скорость стрел.

— Они изматывают нас, — выругался Асмунд, выдергивая из щита глубоко засевший в досках костяной наконечник. — Это даже не воины, а так отребье, которое Раудри послал задержать нас.

— Хм. Надо признать, у них это неплохо получается, — меланхолично заметил Ульф.

Перебрасывание стрелами продолжалось, пока из строя не вышел Торгейр.

Забияка спокойно и буднично расчехлил чудовищный лук, воткнул в землю перед собой несколько тонких ярко оперенных стрел. Потом, видимо, решив, что этого будет недостаточно, поудобнее устроил на правом боку наполненный до отказа тул. Крепко упершись ногами в землю, Торгейр наложил стрелу на тетиву, на мгновение замер и единым усилием всего тела, одновременно натягивая бечеву из жил и вскидывая лук, послал в небо первую стрелу. Было явственно слышно, как тетива зло хлестнула по стальному наручу. Вторая вестница смерти последовала за товаркой почти безо всякого промедления. За ней третья. Торгейр замедлил темп, лишь когда кончились торчащие из земли стрелы и пришлось тянуться к тулу.

Стрелы Торгейра не лениво тянулись по пологой траектории. Они со свистом резали воздух, на столь малом расстоянии почти не теряя чудовищной убойной силы. Казалось, что пернатые вестницы смерти упали на сгрудившихся на холме вальхов, гвоздя незащищенные доспехами тела, одновременно.

Среди стрелков началась паника. Не ожидая нового смертоносного ливня, они поспешили укрыться в кустах. На склоне осталось лежать несколько тел.

Возвращаясь в строй, Торгейр ворчал, что растерял былую сноровку. Почти половина стрел ушла мимо, и, вернувшись домой, он обязательно будет тратить на упражнения с луком больше времени.

Ирландцы продолжали обстреливать лодки. Но из кустов стрелять было далеко и неудобно, высовываться же на ровное место они теперь как-то не решались. Стрелы почти перестали приносить какой-либо вред, и дело пошло веселее.

Река продолжала тянуться вдаль, с ревом разбиваясь о торчащие из воды камни. Сверху из кустов продолжали лететь стрелы. Викинги продолжали, обливаясь потом, тащить тяжелые ладьи.

Наконец, когда впереди явственно стал виден светлый проем выхода из ложбины, Раудри решил, что враг измотан достаточно. С высокого покатого холма раздался многоголосый рев, и из-за деревьев выступило войско Раудри. Впереди бегут скудно одетые и вооруженные лишь луками, легкими топорами да ножами застерльщики. Они то и дело останавливаются, чтобы выпустить в сторону северян одну-две стрелы. Некоторые раскручивают над головами пращи.

За ними тянется шеренга копейщиков. В подражание северянам ирландцы пытаются идти в ногу, тесным строем, но без постоянной тренировки строй получился неровным, а местами, где смыкаются краями отряды из разных деревень, вообще рваным. Кольчуг почти не видно. На воинах кожаные панцири или пропитанные укрепляющими растворами стеганки с густо нашитыми металлическими и костяными бляхами. Кое-кто вообще облачен в свободно развевающиеся шкуры. На головах полукруглые шлемы из толстой кожи с кожаными же нащечниками. Мохнатые, толстые шапки мехом наружу. Деревянные щиты выкрашены в яркие цвета. Из оружия преобладают длинные копья с широкими листовидными наконечниками, разнообразные топоры, короткие тесаки, похожие на вестландские, и массивные боевые серпы, одно из любимейших орудий вальхов.

По центру идет группа воинов, разительно отличающаяся от остальных. Даже издалека они кажутся выше и массивнее. В руках прочные дубовые щиты. На головах стальные шлемы. На поясах у многих висят длинные мечи в богато украшенных ножнах. Ощетинившись копьями, они тяжело и мерно печатают шаг. Сверху развевается красное знамя с черным как деготь кабаном.

— А вот и свинья. К разделке спешит, — довольно заметил, поудобнее перехватывая щит, Торгейр.

Хьяль не разделял его энтузиазма. Навскидку с холма на них прет человек сто-сто двадцать. Даже сработай задумка конунга, им все равно придется сегодня солоно.

Викинги встали, тесно прижавшись друг к другу. Передний ряд присел на одно колено, уперев щиты в землю. Второй — поставил щиты сверху внахлест, так что их нижние края перекрыли верхний край щитов первого ряда. Кое-где за копейщиками встали воины с топорами на длинных ручках, способные поддержать воинов передних рядов. Строй ощетинился алчущей крови сталью.

В полутора сотнях шагов от северян ирландцы остановились чтобы сравнять ряды. Стрелки тут же начали засыпать викингов стрелами. По большей части стрелы вонзались в доски щитов, но некоторые находили дорожку в чешуе хирда, поражая людей в незащищенные доспехами руки и ноги.

Еще больший вред причиняли пращники. Увесистые камни с такой силой били по деревянным дискам, что слышно было, как под ними трещат кости. Несколько камней, удачно проскользнув по краю щитов, ушли внутрь строя, откуда тут же раздалась бешенная ругань. Пятеро воинов получили сильнейшие ушибы. У одного оказались сломаны ребра. Больше всех не повезло, как всегда, Хререку. Сильнейший удар пришелся ему прямо в лицо. Камень смял наглазники шлема, вдавив их глубоко в кожу. Брызнула кровь. Юноша со стоном вывалился из строя, слепо спотыкаясь, почти на ощупь добрался до одной из лодок и тяжело перевалился внутрь.

Обстрел продолжался. Укрываясь за щитом, из которого с тихим чпоканьем один за другим вырастали листовидные наконечники прошивающих доски насквозь стрел, Агнар в который раз клял себя, что никак не может натренировать воинов бить из луков из-за щитов. Дело даже не в том, что большинство северян считают такой способ боя бесчестным. Стрельба требует ежедневной монотонной тренировки, которую его лоботрясы, проводящие почти все свободное время в занятиях с оружием и учебных поединках, видите ли считают необыкновенно скучной.

Кошмаром любого северного конунга был отряд лучников держащийся в отдалении, с неиссякаемым запасом стрел. К счастью большинству армий, с которыми им приходилось иметь дело, не хватало ни стрел, ни, что еще более важно, терпения. Вот и ирландцы наконец-то решили, что привели строй в достаточный порядок. Подбадривая себя дикими криками, они бросились в наступление.

— Сомкнуть щиты! — По опыту Агнар знал, самым страшным является именно первый натиск.

Он не понял, зачем Раудри останавливал своих людей. Несущийся с холма строй почти тут же вернулся к первозданному хаосу. Пестро одетые фланги вырвались далеко вперед и смешались с застрельщиками. Тяжеловооруженные воины, потея под весом доспехов и оружия, наоборот подоотстали. Нет, подумал Агнар, все-таки правильные воинские построения не для горячих жителей этой земли.

По сигналу Агнара воины метнули дротики. Несколько десятков коротких копий с узкими граненными наконечниками взмыли в воздух и стальным градом посыпались на ирландский строй вонзаясь в щиты и тела. Накрытая стальной россыпью человеческая масса еще более смешалась, но катиться вниз от этого не прекратила.

— Держись крепче, песьи дети! — дурным голосом взвыл Асмунд.

Со страшным треском две линии столкнулись.

Первыми нарвались на разом ударившие копья легко вооруженные воины-вальхи. Люди Раудри как безумные навалились на щиты, пытаясь опрокинуть тонкий строй северян. Вестландцы выдержали натиск. Оставляя на зеленой траве цветные пятна мертвецов, легкая пехота вальхов, прыснула в стороны, давая дорогу подошедшим копейщикам.

Этот удар гораздо опасней. Две стены щитов столкнулись с оглушающим грохотом. Два строя уперлись один в другой, пихаясь копьями. Из-за спин и тех и других летят дротики и секиры на коротких рукоятках. С лодок по мечущимся вальхам гвоздят, вгоняя стрелу за стрелой в незащищенные доспехами тела, лучники. Ирландцы умирают десятками, но продолжают лезть, грозя попросту завалить постепенно поддающийся назад строй северян телами. Вальхи повисают на копьях. Бросаются через щиты. Что есть мочи молотят по деревянным дискам тяжелыми топорами. Воины Агнара, рыча и огрызаясь ударами, шаг за шагом отступают к ладьям.

* * *

Фергал, сжимая в руках верный топор с широким лезвием и потертой рукояткой, с холма смотрел на открывающуюся перед ним картину. Стальная стена — строй северян колеблется под нахлынувшим морем цветастых плащей. Колеблется, но пока еще стоит. Самая жестокая рубка идет по центру, где черный кабан намертво сцепился с золотым драконом. Знамена реют на ветру одно против другого. Стальная стена то вклинивается в разноцветье клановых цветов, то поддается назад. Но вот воины под красным знаменем поднажали, навалились всей массой. Теряя людей десятками, они прижали северян вплотную к ладьям. Еще чуть-чуть и лохланнцы не выдержат.

Вместе с ним ожидают развязки кровавой драмы почти семь десятков вооруженных до зубов молчаливых бойцов.

В десятке шагов впереди, на самой границе леса, что их укрывает, Конхобар в который уж раз за день заводит один и тот же разговор.

— Вождь, они вернули Патрика, позволь им умереть. Нам будет намного легче добить свинью, когда они вконец ее обескровят.

Брайан молча созерцает творящуюся у подножия холма резню. Губы сжаты в жесткую, узкую линию. Руки сложены на груди.

— Брайан, он будет искать тебя на поле боя! Раудри отдаст все, чтобы убить тебя! Я не уверен, что ты победишь! Позволь северянам…

Вождь поднял руку, заставляя советника замолчать.

Невидящими глазами он смотрит вдаль.

Пауза затягивается. Воины мнутся. Конхобар умоляюще смотрит на вождя.

— Я дал слово, — наконец говорит Брайан, повязывая непослушные волосы узорчатым ремешком. — Мое слово значит больше, чем моя жизнь и тем более какая-то там победа, мое слово значит даже больше чем хорошая месть, — добавил он, вздымая меч сигналом к атаке.

Брайан взмахнул рукой.

Фергал высоко воздел топор. В совершенном молчании, без боевых криков и песен они покатились с горы и ударили в спину заклятым врагам.

* * *

Когда началась вакханалия насилия, Агнар остановил воинов. Конунг понимал, что в этом круговороте, неспособные отличить одних от других, они скоро намертво завязнут в бою, причем, возможно, со своими же союзниками. Северяне замерли, ощетинившись копьями, отрезая людям Раудри путь к спасительно реке. Но тем, столкнувшимся с извечными врагами, не было до лохланнцев никакого дела.

Плащи с цветами кланов смешались в кровавом водовороте. В таком бою нет ни строя, ни порядка. Люди мечутся по полю, калеча и убивая друг друга. Сталкиваются грудь в грудь, колют в беззащитные спины, режут сухожилия и отрубают конечности. Давняя ненависть наконец-то нашла достойный выход. Вальхские витязи наконец-то могут забыть о недостойных хитростях строя. Вот это их, это им по нраву: — глаза в глаза, грудь на грудь, меч на меч. Раскрытые рты. Оскаленные зубы. Важно не выжить, важно убить как можно больше врагов. Несколько сотен лет христианства сползают позолотой, превращаются в пепел в пламени злобы и ненависти.

Воины Раудри жестоко потрепаны в бою с северянами, и все равно силы примерно равны. В таких делах исход боя зачастую решает случай. Или смерть одного из вождей.

* * *

Брайан идет по полю. В каждой его руке по короткому, в локоть, клинку. Их выковал еще дед Брайана. Выковал за несколько лет до того, как его убил прадед Раудри. Лучше оружия для мести просто нельзя придумать. Движения Тощего конунга необыкновенно точны. Кажется, он просто идет среди совершенно не касающейся его битвы, а люди сами подставляются под без промаха разящие клинки.

Скрут корпуса — тяжелая секира проносится мимо. Короткий меч вонзается в незащищенный бок и тут же резко выходит обратно. Одновременно второй клинок рассекает запястье тянущейся с ножом руки. Брайан скользит вперед, припадает к земле в низком приседе и, кружась, чиркает по подколенным сухожилиям. Еще один враг валится, неспособный устоять на внезапно отказавших ногах. Здоровяк в кольчуге, умело прикрываясь щитом, пытается достать Брайана копьем. Худощавый вальх мягко отводит наконечник в сторону. Плавное сближение. Толчок. Меч рыбкой ныряет за край щита. Здоровяк оседает. Еще раз крутануться, рубануть поперек спины зазевавшегося юношу в красно-черном плаще. Совсем мальчишка, даже жаль. Брайан как ни в чем ни бывало продолжает путь к давно лелеемой мести.

* * *

Раудри машет тяжелой секирой легко, словно пушинкой. Он с ног до головы забрызган кровью. Путь его устилают расчлененные тела. Никто не осмеливается приближаться к обезумевшему вождю, и он с рычанием рыщет по полю в поисках новых жертв.

Увидев идущего навстречу заклятого врага, Раудри в один удар разделался с очередным противником, напрочь снеся ему левую половину груди. Небрежно вычерчивая плавные узоры громадной секирой, Раудри ждет. Брайан уже в каком-то десятке шаге. Высоко занеся серп, к нему несется один из телохранителей Раудри. Брайан рывком рвет дистанцию, сжимающая серп рука попадает в захват скрещенных ножницами клинков. Тощий сводит рукоятки и отсеченная кисть, фонтанируя кровью, падает на землю. Больше между ними никого нет. Никаких препятствий между несколькими десятилетиями ненависти и жажды мести.

Они застыли друг напротив друга. Раудри с занесенной для удара секирой. Грудь мерно вздымается. Зубы сжаты. Зрачки расширены. И Брайан, держащий клинки перед собой параллельно земле. На губах Тощего конунга играет легкая улыбка.

Брайан длинным кувырком бросился вперед под ноги противнику. На волосок разминувшись с рухнувшей ястребом секирой, он рванулся, выбрасывая вперед и вверх хищные жала клинков. Раудри, полностью вложившийся в чудовищной силы удар, отшатнуться уже не успел. Один из мечей вонзился гиганту под грудину, второй — в низ живота. Мощь, вложенная Раудри в удар, лишь еще сильнее насадила его на острия клинков. На мгновенье он замер. Подобно подрубленному дубу рыжекудрый гигант начал стремительно крениться. Брайан успел выкатиться из под падающей сверху многопудовой туши в последний момент.

Над полем боя разнесся горестный вой. Бойцы Раудри понимают, что без вожака у них нет никаких шансов. Однако понимали они и бессмысленность надежд на милость победителей. Люди Раудри сражались до конца. Гонимые инстинктом и жаждой жизни, сбиваясь в отряды, они, ожесточенно отбиваясь, раз за разом пытались прорваться к лесу.

Воины Брайена окружали их, отрезая от вожделенной чащи, забрасывали дротиками, кидались под ноги, ломая импровизированный строй. Подобно волкам бросались они со всех сторон, уничтожая врагов без пощады.

Последними погибли телохранители Раудри. После смерти предводителя они встали спина к спине, и, чеканя шаг, пошли на стоящего над трупом врага Брайана. Ближники успели прикрыть его в последний момент. Окруженные со всех сторон дружинники Раудри долгое время сдерживали атаки, мастерски отбивая нацеленные в них удары, и умело разя в ответ. Наконец Конхобару удалось, немыслимо извернувшись в воздухе, с разбегу перемахнуть через тесно сбитые щиты. Рухнув в середину человеческого кольца, гигант начал рубить во все стороны столь полезным в такой тесноте тесаком. В образовавшиеся прорехи волной хлынули воины Брайана.

Когда пал последний боец Раудри и шум битвы смолк, воины Тощего как по команде повернулись в сторону викингов.

Две группы людей, сжимая оружие, в молчании застыли напротив друг друга. Викинги сплотили щиты, готовые защищать лодки. Руки судорожно стискивают древка копий, на тетивах натянутых луков подрагивают стрелы. Агнар держит поднятой руку, готовый в любой момент подать сигнал к атаке.

Люди Тощего, вооруженные в основном, топорами в разномастных доспехах стоят нестройной толпой. Однако северяне уже видели сегодня, что если дать этой толпе сломать строй, то умение вальхов драться один на один неминуемо соберет среди них богатый урожай.

Брайан вышел вперед, держа в на сгибе локтя голову Раудри. Некоторое время он молча рассматривал строй викингов. Усмехнувшись, Тощий конунг сделал приглашающий жест рукой в сторону лодок и отдал хриплым голосом команду людям.

— Пусть идут, — перевел Тристан. По рядам викингов прокатился тихий вздох. Хьяль не ожидал, что эти слова вызовут среди них такое облегчение. Тощий конунг, как окрестил его Торгейр, оказался по-настоящему опасным противником.

Ирландцы засуетились вокруг лежащих на поляне мертвых тел, Среди них не было заметно беспорядка и ссор из-за добычи, присущих большинству племенных армий. Снятые с поверженных врагов украшения, доспехи и оружие, складывали в аккуратные кучи. Позже Тристан объяснил, что в отличие от других местных вождей у Брайана принято делить добытое добро уже после битвы, и горе тому, кто попытается что-нибудь укрыть. Это весьма способствует порядку на поле боя. Хьяль охотно согласился — в странствиях он не раз видел, как уже выигранные битвы превращались в сокрушительные поражения из-за увлечения грабежом. Своих павших вальхи складывали в отдалении. Священник, еще пару дней назад доказывавший Брайана, что головы викингов надо надеть на частокол, в простой одежде почти не отличающийся от других воинов совершал над телами христианские погребальные обряды. Хьялю некстати вспомнилось, что он вроде бы видел, как священник во время боя ножом добивал одного из людей Раудри. Хотя, возможно, ему показалось.

Удостоверившись, что до них никому нет дела, викинги, выставив небольшое охранение, вновь впряглись в бечевы лодок. Вскоре место побоища осталось позади.

Провожать «дорогих гостей» отправился только Брайан. Тощий конунг шел в некотором отдалении, с интересом глядя, как северян тянут тяжеленные ладьи. Иногда он отпускал ироничные замечания, над которыми сам же смеялся.

Торгейр пару раз демонстративно порывался пустить в вожака вальхов стрелу, но, не дождавшись никакой ответной реакции плюнул. Решил, раз уж ирландец его игнорирует, отвечать ему тем же.

Тощий шел рядом до самого конца отмелей. Когда лодки уже удалились на значительное расстояние, он поднял руку и прокричал вслед несколько слов.

— Что он сказал? — спросил Тристана Хьяль.

— Возвращайтесь скорее. Возвращайтесь с добычей. Я буду ждать.

Дворец снов

Прошло два дня после боя у порогов, когда ранним утром по указке Тристана ладьи повернули в малоприметный узкий рукав. Река здесь вилась и петляла подобно змее. Лодки постоянно садились на мель, стучали бортами о торчащие из воды камни. Весла цеплялись за ветки склонившихся к самой воде деревьев. Мало расположенные к такой добродетели, как терпение, скандинавы успели проклясть все на свете, прежде чем Тристан ткнул пальцем в удобную, будто специально созданную для отдыха полянку под сенью раскидистых ольх.

Раздраженные воины принялись выгружаться и устраивать лагерь. Поляна наполнилась ревом крепкой мужской ругани и звоном топоров. Сын Эйнара предельно ясно дал понять, что они здесь надолго.

Тристан тихонько отозвал в сторону Асмунда.

— Мы с конунгом исчезнем. Надо навестить моих друзей. Договориться насчет проводника и лодок. Навестить, не значит ломать ворота поселения тараном и жечь дома. — Одернул Тристан уже начавшего скликать людей старого викинга. — Мы пойдем вдвоем. Хотя, пожалуй, возьмем с собой Хьяля. Ему будет любопытно. До следующего вечера можете не волноваться. Доберемся на место ближе к ночи. Пока угощение, пока разговоры. Видимо, там и заночуем.

— А если вы не появитесь к завтрашнему вечеру? — обеспокоенно спросил Старый медведь.

— Тогда поднимай людей, и берите поселение штурмом. Дорогу найдете по зарубкам, я оставлю, но думаю, до этого не дойдет.

Асмунд сумрачно кивнул.

Еще сильнее обеспокоило известие о предстоящем предприятии Забияку.

— Конунг, возьми с собой хотя бы меня или десяток воинов. Безумный далеко не лучшая защита.

— Торгейр, да я лучше с собой бешенного пса возьму, чем тебя, — раздраженно одернул Забияку Агнар. — Все меньше шансов в дерьмо вляпаться.

— Ну, возьми хотя бы Бьёрна. Все лучше, чем свихнувшийся рифмоплет. — Эти слова Торгейр говорил конунгу уже в спину.

Наблюдающий за перепалкой Тристан невозмутимо заметил.

— Я думал, на севере уважают поэтов.

— На севере уважают правильный поэтов, грустный викинг.

— О, грустный викинг. Уже лучше, чем потомок овец.

— Только из чувства признательности к твоему отцу за того чудесного щенка, что он мне подарит. — Не остался в долгу Торгейр. — На севере уважают правильных поэтов, а Хьяль безумный скальд.

— И почему это он неправильный? Ходит в походы вместе с вами, дерется с вами в одном строю, и хорошо дерется, как я понял. Слышал даже, он тебе пару раз жизнь спасал. Или ты про его стихи? Так он при мне не сочинил ни одной любовной вирши, а, я уверен, смог бы запросто.

— Не в этом дело.

— А в чем же?

В разгорающийся спор внимательно вслушивался Гисла.

— Потому что он сочиняет неправильные стихи.

— То есть, они тебе просто не нравятся? — спросил Тристан.

— Слушай, вальх…

Грозящий разгореться спор прервал конунг.

— Тристан, пора.

— Уже иду.

С усмешкой кивнув Торгейру, «грустный викинг» растворился в чаще.

Рядом с Забиякой остался лишь Гисла. Подросток серьезно смотрел на своего кумира.

— А почему на самом деле, дядя Торгейр?

— Потому что я знаю его с детства. Он тогда и говорил-то с трудом, запинался через слово, не то чтобы сочинять. Почти двадцать лет назад он перезимовал у финнов. Так уж получилось. — В словах Торгейра звучала горечь. — Вернулся Хьяль оттуда великим поэтом. Вот только это совсем другой человек. Будто колдовской подменыш. И он и не он. Словно в обмен на искусство он оставил там часть себя, свою душу.

— То есть, финские колдуньи это правда?

— Конечно, правда. Стал бы я тебе врать, малыш. — Грустно улыбнулся Торгейр.

— А их кто-нибудь еще видел?

— Нет, Хьяль прячет их от всех. Боится, что захотят кого-нибудь другого. Меня, например.

— Но, ты же говорил, что они страшные. Что у них нет носов, и струпья по всему телу. Дядя Торгейр, ведь ты мне не врал?

Торгейр на секунду замялся, но быстро нашелся.

— Конечно, не врал. Я бы отказал им, тем самым посрамив возгордившегося скальда. Нет ничего приятней, чем увести женщину у друга, даже если тебе она на самом деле и не нужна.

Гисла с глубокомысленным видом кивнул, сделав вид, что понял о чем идет речь и совершенно согласен.

* * *

Агнар, Тристан и Хьяль шли среди переплетающихся стволами кучно растущих деревьев. Тропа под ногами причудливо петляла, почти так же как река до этого. То исчезала среди ореховых зарослей, то возникала вновь, чтобы тут же нырнуть в плотный подлесок или густые кусты. Пару раз пришлось переходить вброд мелкие, больше похожие на ручьи речушки и единожды выбираться из глубокого оврага, чьи глинистые склоны так и норовили обвалиться под ногами.

Природа жила своей жизнью. Шелестели под дуновениями тихого ветерка ветки. Жужжали пчелы. Распространяли пьянящий аромат цветущие повсюду цветы. В ветвях заливались щебетом юркие говорливые птицы. Думать о предстоящих переговорах и сопряженной с ними опасности совершенно не хотелось.

Ближе к полудню они вышли на уютную маленькую поляну, окруженную полосой густого шиповника. Тристан бросил траву на мешок с едой и повернулся к викингам.

— Ну что ж. Устраивайтесь поудобнее. Можете позавтракать. Я вернусь явно не скоро. — На мгновенье задумавшись, сын Эйнар добавил. — До заката лучше меня вообще не ждите. Асмунда я предупредил, чтобы не терял. Так что за людей можете не беспокоиться.

Глядя на вытянувшиеся лица викингов, Тристан позволил себе скупую ухмылку.

— А вы думали, мы сейчас все вместе дружно потащимся в деревню. Стража тепло и ласково улыбнется двум северянам, бросится отворять ворота, а добрые жители, провожая после сытного ужина, попросят заходить еще.

— Но, что мы можем сделать вдвоем? — озадаченно поинтересовался Хьяль.

Тристан усмехнулся.

— По всему миру ходят легенды, как один-два норманна, притворяясь торговцами, наемниками или вообще мертвецами, проникают в хорошо укрепленный город, ночью режут охрану и открывают ворота. Да и Логери, так зовут моего друга, подготовить не помешает. Кто знает, в каком он сейчас настроении. Возьмет и прикажет вас казнить. У него особых причин любить вас нет. Как, впрочем, и у любого жителя этого острова. Так что сидите и ждите.

Насвистывая фривольный мотивчик, сын Эйнара направился к кустам. Перед тем как раствориться в чаще, Тристан обернулся и коротко добавил.

— Да… это… ходить за мной не надо.

Хьяль выругался. Будь он проклят, если они без этого полукровки смогут найти путь не то что в усадьбу, которая неизвестно где находится, но даже и обратный путь. За всю дорогу это трепло так и не удосужилось сделать ни одной зарубки. Видимо, сказал он про метки, только чтобы успокоить Асмунда.

Конунг не без некоторого садистского удовольствия посмотрел на беснующегося Хьяля и, не говоря ни слова, повалился в нагретую солнцем траву.

* * *

Тристан вернулся, когда уже начало темнеть. Он бесшумно возник из кустов и молча бросил под ноги северянам два широких плаща с капюшонами. От сына Эйнара ощутимо несло хмельным, сам он легонько пошатывался и был явно навеселе. Однако голос его звучал на удивление ровно.

— Пошли. Старый хрыч не жаждал общаться, но есть средство, которое на него действует безотказно. Хоть и с трудом, но я уговорил его встретиться с вами.

— И что это за средство? — мрачно поинтересовался Агнар. Затянувшееся ожидание начало выводить из себя даже сдержанного в эмоциях конунга.

— В меру выдержанная брага и хорошо подогретое любопытство.

* * *

Этим укреплениям далеко до крепости Брайана, а тем более Мирного уголка. Нет ни башен, ни вышек для стрелков. Осыпающийся вал явно насыпан несколько десятков, если не сотен лет назад. Бревна низенького частокола покосились и торчат вразнобой, напоминая кривые зубы часто и неудачно дерущегося пьянчуги. Хлипкие ворота грозят обвалиться при первом же ударе тарана.

За воротами северян встретила пятерка воинов, тут же окружившая не званных гостей плотным кольцом. Вальхи вооружены копьями и короткими ирландскими мечами. Хьяль обратил внимание, что кольчуги на них покрыты ржавчиной, недосчитывают многих звеньев и явно нуждаются в починке.

Верховодит почетным эскортом молодой статный ирландец лет девятнадцати-двадцати. Каштановые волосы и карие глаза, узкая линия губ. Правильные черты лица свидетельствуют о благородном происхождении, но роскошная одежда явно знавала лучшие времена: яркие краски выцвели, кое-где темнеют жирные пятна. Грани золотой броши, скрепляющей шерстяной плащ, тусклые и поцарапанные. На потертом кожаном шнурке висит простой деревянный крестик.

Юнец пытливо оглядел укрытые под капюшонами лица, неодобрительно поджал губы, но ничего говорить не стал, коротко кивнув, чтобы они шли следом.

Обутые в тяжелые ботинки ноги месили смесь навоза и грязи, толстый слой которой покрывал узкие улицы, наполняя воздух соответственными запахами. Хлипкие, закопченные лачуги тесно жались друг к другу, пытаясь уместиться под ненадежной защитой крепостной стены. Изнутри доносилось мычание коров, блеяние овец и коз, приглушенные человеческие голоса. Изредка встречающиеся припозднившиеся прохожие споро уступали дорогу вооруженным воинам, старательно не замечая странных гостей.

Северян целенаправленно вели к центру поселения, где за еще одним, пожалуй, даже менее внушительным, чем внешний, частоколом, располагалась усадьба местного правителя — круглое, куполообразное здание почти пятидесяти шагов диаметром, чем-то напоминающее большой улей.

— Смотри внимательно, скальд. Настоящая диковина. Так уже лет двести не строят, — вполголоса заметил Тристан.

Каштановый бросил на сына Эйнара полный неприкрытой злобы взгляд, но промолчал.

Глубоко вдавленные в стену дома ворота украшены облупившимися изображениями скалящихся лиц. За ними узкий коридор, ведущий в освещенный факелами обширный заставленный столами зал, по окружности которого темнеют низкие дверные проемы.

Агнар вел себя подчеркнуто вежливо, демонстративно глядя только вперед и, кажется, не обращая внимания на происходящее. Тристан с видимым трудом боролся с зевотой. Хьяль же, стараясь не привлекать лишнего внимания, озирался по сторонам. Ему действительно было любопытно.

Вычурное убранство зала показалось Хьялю похожим на встретившего их вальха. Вроде бы и затейливая резьба и даже позолота кое-где. Но резьба почернела от времени и местами сколота, а позолота шелушится и отваливается едва не кусками. От всей обстановки исходит почти зримая атмосфера запустения и упадка.

Хьялю вспомнились брошенные по дороге слова Тристана.

«Когда-то один из знатнейших и богатейших родов острова, сейчас они целы только потому, что очень удачно расположены — подальше от всех, и никому особо не нужны».

Воины провели гостей в одну из отделенных дверьми комнат и все так же молча исчезли. Остался только юный командир, плотно притворивший за собой дверь.

Хьяль бросил быстрый взгляд вокруг.

Со стен на пришельцев смотрят пыльные, ветхие, но все еще отливающие в огне факелов яркими красками гобелены. Загоняющие добычу охотники, певцы с изогнутыми лирами, танцующие девы в развевающихся одеждах. Напротив входа висит старое деревянное распятие. Под ним на небольшом постаменте возвышается массивное кресло. В кресле восседает мужчина преклонных лет. Видимо, это и есть Логери — хозяин этого дворца снов. Ему явно уже перевалило за пятьдесят. Гордая осанка, чеканный профиль, пронзительный взгляд из-под седых кустистых бровей. Настоящий вождь. Вот только красные пятна на щеках и темные круги под глазам указывают на явное пристрастие к хмельному. Весомым доказательством пагубной страсти служит изрядно потертый массивный металлический кубок в некогда могучей, но сейчас дрожащей, едва ли не трясущейся руке.

Под стать внешности хриплое приветствие.

— Конал, налей гостям. — Старик кивнул на стоящий у кресла столик с пузатым кувшином и тройкой кубков. Говорил на языке северян он с сильным акцентом, но более-менее разборчиво.

Молодой ирландец даже бровью не повел.

— Конал, это невежливо, когда у гостей пустые кубки, а тем более, когда кубков совсем нет.

Юноша оставался безучастным.

— Конал! — Старик попытался придать своему голосу повелительности, но закашлялся.

— Аргх. Да уж, какой из меня правитель. — Логери приложился к кубку. — Даже собственный сын отказывается мне подчиняться.

Не обратив на эти слова никакого внимания, молодой вальх все так же молча прошел вперед и встал рядом с креслом.

Некоторое время в зале стояла гнетущая тишина.

— Я Агнар конунг сын Олава Морского змея из Согна, что в Лохланне, — пытаясь скрасить возникшую неловкость, начал заготовленную заранее речь вождь северян. Мы хотели бы купить у вас провизию, попросить некоторое время сохранить наши лодки и дать нам проводника. Конечно, за соответствующую плату.

— Продать еду и сохранить лодки до вашего возвращения можно. Можно найти и проводника, если конечно договоримся о цене. Куда вам нужно попасть?

— К Черной реке.

— А поточнее. Черная река большая.

— К крепости у моста.

Старик то ли закашлялся, то ли засмеялся. Хьяль не взялся бы сказать наверняка, чем на самом деле были эти глухие, кхеркающие звуки. Кашлял-смеялся вальх долго и самозабвенно, пока, наконец, с видимым трудом не взял себя в руки.

— То есть вы хотите найти Черную крепость. Если вы собрались продать Малачи свои мечи, то вам надо не в крепость, а на Священную равнину, где расположен его двор. Но ваше предложение, вряд ли заинтересует короля. У Малачи мечей хватает и без вас, северян. Или вы же хотите почтить наших старых богов? Какой-то пророческий сон о необходимости жертвоприношения именно на том месте? Гм. Тоже вряд ли. Никогда не замечал за вашими вождями особо рвения в делах веры, не считая, пожалуй, Тургейса. Да и его любовь к религии имела какую-то извращенную окраску.

— Это уже наше дело, — жестко прервал словесные излияния Агнар.

Старик не обиделся. Некоторое время он внимательно изучал лицо стоящего перед ним вождя лохланнцев.

— Вот только не говорите, что вам не дают покоя легендарные сокровища.

Старик зашелся в новом приступе глухого лающего смеха, но пристально вглядевшись в лицо Агнара умолк.

— А ведь я прав, — досадливо протянул он. — Еще одни сумасшедшие. Чего еще искать северянам в землях короля. Там ведь так просто церкви не пограбишь, да и подданных он в рабство угонять не даст. Самому их на деревьях перевешать — это, пожалуйста, а северянам такое спустить гордость не позволит. Потому к нему за добычей и рабами давно уже никто не суется. А вот сокровища это да. За золото вам жизней не жалко, а если его много, так даже своих.

— Я похож на дурака или сумасшедшего, чтобы искать легендарное золото из волшебной сказки? — вкрадчиво спросил Агнар.

— На дурака? Нет. Упаси бог. На сумасшедшего? По мне, так все вы северяне такие. Начиная с этого вашего Тургейса. Старик фыркнул. Только, Агнар мак Олав, можно подумать, на дурака похож я. Крепость сторожит мост через Черную реку, а за ней болота, где вам, в последнее время, словно медом намазано. Год назад один ходил, выбрался с трудом. До этого года за три даны счастья пытали, так где-то там и остались. До них люди правителей Дублина. А вот об этом ты и не знал? — С каким-то удовлетворением протянул старик, заприметив что-то на внешне бесстрастном лице конунга. — Одного понять не могу. Почему для вас, как святилище, так сразу золотые украшения и слитки? Это же не христианский храм.

Впервые за все их путешествие Хьяль задумался: а ведь действительно, почему они решили, что там будут сокровища? Только по одному рассказу Кари, да сонму маловнятных слухов.

— Нет, туда я вам проводника не дам. — Словно подтверждая эти слова, старик отрицательно помотал головой.

— Почему? — просто спросил Агнар.

— Почему? — Казалось, старик даже удивился вопросу. — Позволь, мой новый северный друг, я расскажу тебе о месте, куда вы так опрометчиво собираетесь. — Слово «друг» прозвучало в устах старика как насмешка.

— Как я уже говорил, да ты и сам знаешь, крепость сторожит мост через Черную реку, за которой простираются бессчетные лиги Черных болот. Когда-то у переправы располагался богатый город, недалеко от которого располагалось святилище древних богов. Толпы паломников стекались туда со всей страны. Чтобы почтить святыни, приплывали даже из других земель. Но после того, как на остров пришел святой Патрик и идолы были повержены, город пришел в упадок. На месте широких улиц, мастерских и храмов, осталось лишь грязное, небольшое поселение — жалкое свидетельство былой славы. Оно захирело бы окончательно, если бы этот изувер Малачи, — старик выразительно сплюнул, — не взял в тех краях власть в свои руки. Едва ли не первое, что он сделал, это под чистую снес деревеньку и возвел на ее месте хорошо укрепленный форт. Крепость, расположенная на самой окраине его земель, охраняющая непонятно что непонятно от кого, год из года получает все необходимое и все больше ширится. Сам Малачи туда постоянно наведывается. Хоть и не часто, но регулярно, обычно с кем-нибудь из подвластных ему вождей. При этом, с только что принявшими его власть, пошедшими под его руку — обязательно. Они уходят в болота и отсутствуют по нескольку дней. Это дало богатую пищу разного рода домыслам о тайном посвящении, кровавых клятвах и прочем. Не знаю, что из этого правда, но вожди, что там были, молчат, будто их рты зашиты суровыми нитками.

По окрестностям давно ползут слухи, что болота прокляты и спящее в них зло возрождается, что там скрылись пережившие гонения христиан демоны и продолжают приносить в жертву людей, что там дремлют герои древности, ожидая своего часа, чтобы проснуться и вернуть остров его истинным владельцам. Ты все еще хочешь туда идти? — внезапно спросил старик.

Агнар лишь молча кивнул. Глупо пытаться напугать кровавыми жертвами человека, чей народ продолжает их приносить до сих пор.

— А еще говоришь, что вы не безумцы, — сквозь зубы процедил старик. Кажется, теперь он окончательно определился с отношением к нежданным гостям.

Пользуясь паузой, Хьяль задал давно мучивший его вопрос.

— А церковь?

— Что церковь?

— Как могли церковники допустить существование подобного места, даже слухов о нем в центре поклоняющейся Христу земель.

Старик усмехнулся.

— Времена Патрика и его сподвижников, что ниспровергали идолов и были готовы идти на смерть за убеждения, давно прошли. Истинная вера, благодаря им победила, но слуги ее уже не те, что раньше. С Малачи у них спорить кишка тонкая. И я их хорошо понимаю. Я сам христианин, но в болота не сунусь даже, если мне пообещают за это искупление всех грехов и гарантированное спасение души. Потому, как слишком большие шансы, что там эту самую душу и оставить. Тем более, что Малачи хоть и не проявляет усердия в христианской вере, но не притесняет христиан, не жжет храмы и не заставляет людей отрекаться от истинной веры. Будь он чуть слабее, соседи давно использовали бы слухи об этих непотребствах как повод для вторжения и дележа земель, но Малачи сам на кого хошь нападет и земли переделит.

— Ты сказал, что недавно взял власть в этих краях. Но разве Малачи не старый род? — внезапно спросил Тристан. Хьяль удивленно посмотрел на него. А ему уже было начало казаться, что сын Эйнара знает о родном острове все.

— Старый род? — Голос Логери был полон негодования. — Он объявился лет двадцать-двадцать пять назад, не больше. Щас уж не разберешь. Тогда здесь все полыхало. Короли менялась раз в полгода, если не чаще. Есть дружина — готов править. Пока не придет дружина побольше. Больно уж место хорошее: центр обитаемых земель, плодородные почвы, удобные для торговли реки, от древних остались укрепления и даже мощенные дороги — невиданная роскошь в нашей забывшей, что такое процветание и культура, стране. Вот и резали друг друга, в попытке зацепиться, превращая в руины то немногое, что пощадило безжалостное время. А потом пришел Малачи, тогда еще совсем ребенок, а с ним Ангус, его пес, проклятый северянин. Малачи руками Ангуса настучал всем претендентам по головам, занял пустующий трон, да так и сидит на нем до сих пор, чирьи на заднице натирает. Люди говорят, что Малачи — наследник древних королей Тары, что его приход был предсказан. Но, мне кажется, эти слухи распространяет сам Король Зеленого острова, как он любит себя называть. Как-то странно вышло, но сейчас немногие знают правду о тех временах. Слишком много легенд о тех событиях ходит, уже и не отличить правду от вымысла. А прошло то несколько десятков лет.

— И все-таки вернемся к Черной реке и мосту, — прервал ударившегося в воспоминания вождя Агнар. — Даже если мы и идем туда, что в этом такого? Пока прозвучали лишь несколько туманных намеков на какое-то скрытое зло, больше похожих на бабьи сказки для непослушных детей. Меня такими в детстве няньки пугали. Даже, если ты в них и веришь, что вряд ли, то не пытайся убедить в этом сплетении лжи меня.

Старик усмехнулся.

— Ты прав, я слишком стар, чтобы верить в бродящее ночами по болотам зло, хотя и слишком разумен, чтобы спорить, что его там нет, а уж тем более заключать пари: проживу ли я на этих клятых болотах хоть одну ночь. Но в одном я уверен точно, если Малачи проведает, что я причастен к вашему появлению в его землях, то уж не знаю: есть оно или нет — зло из легенд — и придет ли оно, чтобы покарать меня, но воины Малачи придут за моей головой в любом случае и придут очень скоро.

Ограбив монастырь, ты порушишь отношения с богом и духовенством, Ну может, дашь лишний повод к нападению соседям. Если же ты сунешься в земли Малачи, а особенно в столь лелеемые им болота, то твоя песенка спета. Даже если ты сумеешь унести оттуда ноги, что вряд ли, то вскоре все равно умрешь. Два-три дня и тебя найдут либо с перерезанным горлом в собственной кровати, либо задушенным твоими же кишками в центре укрепленного лагеря. Бежать бессмысленно — тебя настигнут где угодно, и конец будет один — мучительная смерть. При этом умрешь не только ты, но и все кто был там с тобой, и их семьи, и те, кто был хоть как-то с тобой и этой историей связан. Воины знают об этом. Это непреложная истина, поэтому собравшегося проведать заповедные рощи вождя убьют собственные люди. То же будет и с болтунами, что распускают не в меру длинные языки о том, что происходит там, на болотах. В общем, чего только не брешут о тех болотах, но могу сказать точно одно, любого вошедшего туда ждет смерть. Возродил ли Малачи в этом аду древнюю веру, или ему просто нравится охотиться там на уток, не знаю, но это место король бережет как зеницу ока. А я не хочу ссориться с одним из сильнейших вождей острова, тем более живущим по соседству.

И еще один маленький штрих к волшебной истории. О том, что они видели на болотах, молчали даже безумцы, восставшие против власти владыки Священной равнины год назад. Ни один из них ни разу не упомянул о визите туда. А ведь могли как-то использовать его в своих целях, рассказать об убийствах детей, мужеложстве, надругательстве над трупами. Выдумать что-нибудь на крайний случай. Нет, все они молчали, будто, их уста были залиты расплавленным свинцом. Молчали, даже когда стало ясно, что им нечего терять, молчали на виселице и плахе. И это их молчание пугает меня гораздо больше, чем все рассказы об болотных кровопийцах и ходячих мертвецах. В общем, я не дам вам проводника.

— Десятая часть добычи. — Хьяль чуть было не присвистнул. Предложение более чем щедрое, особенно если учесть, что неподалеку ждет сигнала к атаке сотня вооруженных северян.

В выцветших глазах старого вождя мелькнуло сомнение, но тут же исчезло, погасло, словно задутый огонек свечи.

— И все равно, нет. Дело не только в том, что я боюсь Малачи. Хотя, уж кого-кого, а его-то бы стоило побояться. Этот остров не знал таких чудовищ со времен Тургейса. Просто я не могу представить, что вы проведете посуху армию в сто человек, да еще сделаете это тайно, так чтобы никто не узнал.

— Для этого нам и нужен проводник.

— Ни один проводник, как бы он не был хорош, не способен вам помочь. Земли, которыми вы пойдете, густо заселены. При этом, заселены не абы кем, а вождями, присягнувшими Малачи. Вам придется сражаться по нескольку раз на день. Крепость, если кто из вас и увидит, то в кандалах и колодках, чтобы умереть на следующий день от топора палача или на древе боли, в зависимости какое будет у Малачи настроение в тот момент. Тайной дороги туда нет.

— Вообще-то дорога есть, — впервые за все время их встречи заговорил молодой ирландец.

Старик ощутимо вздрогнул. Взгляд, устремленный на сына, был полон смеси злости и удивления.

— Земли тех вождей, что год назад выступили против короля и не успели вовремя покаяться. Они больше напоминают пепелище, чем обжитый людьми край. Я могу провести вас там. Конечно, не обещаю, что путь будет безопасным, но так у вас есть хоть какие-то шансы.

— Конал …! — начал было старик, но юноша прервал его.

— Я проведу их, отец. Когда сюда доберется Малачи, золото нам не помешает.

Логери глубоко вздохнул, собираясь продолжить спор, но, взглянув в зеленые глаза сына, только шумно вздохнул.

— Вижу, ты уже все решил. Ну что ж, делай, как знаешь. Считай, что я отпускаю тебя. Хотя меня не оставляет чувство, что я еще прокляну день, когда пустил этого галл-гойдела на порог. — Брошенный в сторону Тристана взгляд был способен раскалывать камни. — О провизии поговорим утром. А сейчас оставьте меня в покое… Все.

Гости молча вышли.

Когда юный вальх закрывал за ними двери, Хьяль успел мельком взглянуть на Логери. Старик ссутулился, почти лежал в кресле. Плечи его поникли, взор был полон безысходной, дикой, животной тоски.

* * *

Они вышли на следующее утро. Ночевали во дворце. Никто не скрывал от них, что они нежеланные гости, но ни постелью, ни завтраком их не обделили. Вот только Логери не вышел даже, чтобы попрощаться с сыном. Все дела пришлось решать с его советником, юрким, прижимистым, чем-то похожим на крысу вальхом. Хьяль, глядя на торги, лишь тихо радовался, что с ними нет Асмунда. Вряд ли бы скупой старик смог удержаться и не проломить торгашу голову. Однако, после того как споры закончились, вместе с ними из просевших, покосившихся ворот вышло почти два десятка кряжистых мужиков, несущих мешки с едой и другими выторгованными с таким трудом нужными в походе вещами.

Ближе к полудню вожак носильщиков-вальхов, оглядев лодки, на ломанном северном сказал, что можно не беспокоиться. Неразговорчивые ирландцы молча подняли ладьи на плечи и, пыхтя, потащили в чащу. Агнар не стал проверять, куда именно. Даже, если с Логери что-то случится, пока их не будет, вся деревня не сбежит в любом случае, и за лодки будет с кого спросить. Дорогу по поселения он худо-бедно запомнил.

Как только лодки были надежно спрятаны, викинги выступили. Почти сотня человек в походном строю, о мускулистые спины мерно бьются мешки с нехитрой снедью и самыми необходимым. Несмотря на свои угрозы и обещания Тристан отправился с ними. Хьяль не особо удивился. В сыне Эйнара крови отца было явно намного больше, чем утверждал невзлюбивший полукровку Торгейр.

Проводник вел северян узкими, петляющими, полузаросшими тропам. Вокруг тянулись изрезанные частыми речушками и глубокими оврагами бесконечно темные густые леса. На тропинки перед впереди иногда выскакивало разнообразное мелкое зверье, но никаких доказательств людского присутствия, кроме наличия этих самых троп, викингам не встречалось. Нелюдимым был и ведущий их вальх. Конал говорил односложно и только по делу, спал в стороне от лагеря. Казалось, будь его воля, он бы даже питался отдельно. Хьяль раз за разом терялся в догадках, что подвигло сына Логери помочь не званным гостям? Или заставило?

К концу второго день пути, когда Хьялю уже начало казаться, что земля эта необитаема, очередная тропинка вывела их на пепелище.

Немаленькое поселение, явно не меньше двух десятков домов, сгорело не менее полгода назад. Обожженные пеньки частокола гнилыми зубами торчат из щедро укутанной пеплом и сажей земли. Завалившиеся прокопченные остовы хижин успели порасти зеленью. Хьяль порадовался, что на старых пепелищах нет потерявших хозяев животных. Больше всего в развалинах скальда всегда угнетал вид одичавших кошек и потерянно бродящих среди руин собак.

— Что здесь произошло? — спросил проводника Хьяль. Конал только досадливо дернул плечом, продолжая идти. Казалось, проводнику нет никакого дела до затерянного в лесу пепелища.

Вместо него ответил идущий следом Тристан.

— Год назад, когда здесь бушевал мятеж, Малачи сделал восставшим вождям щедрое предложение. Как только началась заваруха, он с ходу захватил до этого считавшийся неприступным город одного из наиболее уважаемых лидеров восставших и собственноручно казнил его на главной площади. Над еще не остывшим телом Малачи произнес торжественную клятву, пообещав сохранить владения и жизнь всем, в течение седмицы покорившимся ему. Земли же тех, кто не вернутся под его руку в течение этого срока, сказал он, придется заселять заново. Вожди, что помогут ему в объединении острова, могут рассчитывать на достойную награду. Город Малачи в тот же день сжег, население вырезал.

Это внесло раскол в ряды повстанцев. Одни испугались угроз. Другие были связаны с умершим вождем союзными договорами и после его смерти посчитали себя освободившимся от обязательств. Третьи внезапно осознали, что Малачи не из тех, с кем стоит воевать. А тут еще такое щедрое предложение. В общем, как это часто бывает, узы клятв и обещаний оказались хлипче страха, алчности и застарелой вражды. Через две недели бывшие союзники резали друг друга. К концу лета Малачи покорил владения восставших. К середине осени были подавлены последние очаги сопротивления. До начала зимы шла охота на выживших. Здесь тогда жгли все, что могло гореть. Вот так-то.

— А я уж было начал думать, что эта страна изначально необитаема, а тропу протоптали медведи. А оказывается, здесь просто всех вырезали. Все-таки Эрин очень гостеприимный остров, — встрял в разговор неугомонный Торгейр.

Тристан ничего не ответил, только еще больше нахмурился.

Однако, как оказалось, земли эти рано было объявлять вымершими.

Они нашли это место по запаху. Когда посреди изумрудной зелени леса вдруг начинает нести мертвечиной, это наводит на определенного рода мысли.

Агнар коротко кивнул Ульфу. Светловолосый викинг бесшумно растаял в зарослях. Он вернулся через несколько минут.

— Что там?

— Сам посмотри.

Ульф вывел воинов к небольшой, круглой, некогда, наверняка, очень уютной зеленой полянке, на которой так здорово лежать летним днем, глядя в безоблачное синее небо. Вот только сейчас валяться на траве и любоваться здесь небом стал бы только законченный сумасшедший.

От увиденного чуть не стошнило даже поглядевшего на разные лики мира скальда. Из земли кабаньей щетиной торчат крепкие жерди. К жердям привязаны за причудливо выгнутые руки истерзанные, обнаженные люди. На телах многочисленные ожоги, порезы и раны. Одна из жердей подвешена прямо над обширным кострищем. Судя по искореженным, сведенным судорогами останкам того, что некогда было людьми, проделывали все это с пленными, когда те еще были живы.

— Головорезы Малачи? — шепотом спросил Тристана Хьяль.

Грустный викинг помотал головой.

— Нет. Скорее, кто-то из вовремя покаявшихся. Эти земли объявлены проклятыми и подлежащими разграблению. Право убивать и грабить здесь имеет кто угодно. Но своим людям Малачи запретил брать пленных. Они приходят сюда только, чтобы жечь и карать. — Тристан кивнул в сторону жердей. — Здесь же старики, раненные, калеки, слишком маленькие, не имеющие шансов пережить тяготы перехода в оковах дети. Ни молодых здоровых мужчин, ни красивых девушек. Так что, скорее всего, кто-то из добрых соседей и вчерашних союзников.

— Значит, резня продолжается? — констатировал Агнар, стоя над растянутым на земле тем, что некогда было ребенком.

— Видимо да. Вот уж не думал, что кто-нибудь переживет зиму. — Конал был совершенно спокоен. Казалось, его совершенно не затронуло увиденное. — Придется свернуть ближе к краю этих земель. Хорошо еще, что мы не слишком углубились в леса.

— Сколько мы потеряем?

Проводник безразлично пожал плечами.

— Дня два-три.

Агнар на мгновенье задумался.

— А если продолжать идти, как шли, напрямик? Насколько велик риск?

— Не слишком большой. Если здесь продолжается то, что началось прошлой осенью, то всем все равно не до вас. Ну да решайте сами.

— Значит, идем как шли.

— Хорошо. — Юноша выразительно зевнул. — Только хочу предупредить, там будет неласково.

— А мы и сами неласковые, — зло перебил его Асмунд. Увиденное на поляне задело даже старого медведя.

— Как знаете. — Равнодушно ответил вальх.

Люди покидали поляну, постоянно оглядываясь. Хмурые лица. Пустые глаза. В произошедшем не было ни логики, ни какого-либо здравого смысла даже с точки зрения профессиональных грабителей и убийц, коими являлись викинги Согна.

* * *

Чем дальше они углублялись в эту страну, тем чаще им встречались подобные полянки. Кое-где среди чащ возвышались древа боли. Прибитые к стволам деревянными костылями, удушенные, страшно изуродованные люди невидящими глазами смотрели на проходящих у подножия их плах северян. Несколько раз викинги натыкались на следы зимовок переживших прошлогоднюю бойню: жалкие лачуги-времянки, потоптанные хилые посевы, на которых мятежники не знамо как надеялись протянуть до следующей зимы, и обширные кладбища. По всему видать от голода и зимних холодов люди мерли, как мухи. Всё либо брошено, либо выжжено и разорено.

Тайные тропы, которыми вел проводник, пересекали следы военных отрядов и оборванных толп беженцев, усеянные свежими могилами. До поры викингам удавалось избегать столкновений что с охотниками, что с дичью. Однако всем было ясно, что продолжаться вечно так не может. Когда это, наконец, произошло, северянам несказанно повезло, что разведчики успели заметить идущий среди холмов отряд вооруженных ирландцев раньше, чем те заметили их.

* * *

Северяне лежат в густых кустах орешника на вершине возвышающегося над узкой тропой холма. Внизу, гулко чеканя шаг, тянется колонна воинов. Почти семь десятков человек. Все как один в кольчугах, шлемах и темных, почти черных плащах. Сверху реет знамя с зеленым холмом, увенчанным раскидистым дубом. Впереди на чалой масти коне, подбоченясь, гарцует предводитель, чей круглый щит украшен точно таким же изображением.

Колонна почти прошла выемку, когда из леска покрывавшего противоположный холм, подобно лавине, вниз хлынул людской поток. Воздух зазвенел от дикого крика.

Темные развернулись, ощетинившись копьями. Всадник заорал, заметался перед строем, суматошно организуя оборону.

Нападавших было едва ли больше трех десятков. Из одежды какие-то лохмотья. За плечами развеваются спутанные волосы. Под стать одежде и явно чиненное не раз, даже на вид дрянное оружие. У некоторых вообще плотницкие топоры и деревянные вилы.

Воздух наполнился грохотом сталкивающихся щитов, лязгом железа, треском дерева и костей. Вопль почти сотни глоток слился в одну невообразимую какофонию.

Оборванные, вооруженные чем попало, изможденные люди волками кидались на отбивающийся, отпихивающийся остриями строй. Кувырком перекидывались через щиты, рубили топорами наконечники копий, волчками ныряли под древки, стремясь дотянуться до незащищенных кольчугами ног. Впереди метался, уворачиваясь, отталкивая щитом жадно тянущиеся к нему железо, еще недавно гордый и самодовольный всадник, окруженный плотной человеческой толпой.

На мгновенье Хьялю показалось, что, несмотря на то, что их в разы меньше, атакующие победят, такова была сила их ненависти и напора. Но вот из строя веером хлестнули стрелы, гвоздя не защищенные ни доспехами, ни щитами тела. Натиск на мгновенье ослаб, и железный еж колонны пополз, сминая чудовищной массой на глазах редеющие ряды нападавших. Мятежники сопротивлялись до последнего. Умирающие люди бросались на копьях, насаживая себя на острия, пытаясь напоследок забрать с собой кого-нибудь из противников. Но силы были слишком не равны.

Вскоре все было кончено. Ни один из мятежников не бросился в сторону спасительного леса. Ни один не сдался в плен.

Темные плащи споро обдирали трофеи и дорезали раненых врагов. В стороне лекарь пользовал пострадавших в бою. В том числе всадника, которого в сумятице схватки успели полоснуть ножом по бедру. У обочины рыли общую могилу для своих павших. Погибших мятежников свалили в кучу, обложили хворостом, плеснули масла и подожгли — позорные похороны для христиан.

* * *

— Надо было кидаться с двух сторон, — с видом знатока заявил Забияка, когда северяне, воровато озираясь, пересекали ставшую ареной кровопролитного боя ложбину.

— Тихо ты. Если бы они догадались напасть с двух сторон, то наткнулись бы на нас, — одернул Торгейра Ульф.

— Даже если бы они догадались напасть с двух сторон, они бы все равно не победили. У них с самого начала не было никаких шансов, и они это знали. — Тихо, чтобы слышал лишь Хьяль, заметил Тристан. — Они искали не победы, а мести. Они хоронили осенью соратников и друзей, зимой детей, по весне жен. И с каждым похороненным умирала частичка их самих. Можно сказать, что сегодня люди Малачи дрались с мертвецами.

Несмотря на то, что он говорил почти шепотом, Конал обернулся. Брошенный в их сторону мимолетный взгляд был настолько краток, что скальд потом долго гадал: ему показалось, или он действительно впервые с начала пути увидел во взгляде их проводника что-то похожее на человеческое чувство.

Позже вечером Хьяль, спросил Тристана.

— Конал, почему он пошел с нами?

— Конал сложный человек, — задумчиво ответил сын Эйнара. — Его раздирает на части уважение к тому, кем был его отец, и презрение к тому, кем отец стал. Вот и мечется. Он мог согласиться пойти с вами просто, чтобы досадить родителю.

— Надеюсь. Хорошо если так, — тихо заметил Хьяль. Смутная тревога, терзавшая его душу последнюю седмицу, в этой разоренной войной земле стала почти невыносимой.

С утра по сторонам снова потянулись бесконечные заросли, жалкие, вытоптанные под чистую делянки, поляны с трупами, древа боли, свежевыкопанные могилы и просто лежащие на траве зарубленные и умершие от голода люди — мужчины, женщины, дети.

Когда проклятые земли закончились и они вышли к струящей воды на юг полноводной реке, хирдманы радовались как дети. Скальд сам испытал несказанное облегчение. Проведенные здесь пять дней показались Хьялю вечностью. Позже он задумается и поймет, что они пересекли страну скорби столь легко, лишь благодаря неимоверной удаче.

— Послезавтра у большой излучины возьмете резко на север, а там два дня и вы у крепости, — сказал Конал перед тем, как раствориться в чаще, и слышавшим эти слова воинам показалось, что их злоключения закончились.

Но уже следующим вечером викинги встретили на пути ожившего мертвеца.

Драугр

На земли Зеленого острова опускаются густые предзакатные сумерки.

Хьяль дикой кошкой крадется по густому подлеску. Рядом тяжело сопит Торгейр. Чуть впереди смутной тенью скользит Ульф. В двух десятках шагов справа через переплетение ветвей отсвечивает серебром речная гладь.

Внезапно, почти преодолевший очередную полосу кустов Ульф резко остановился, взметнув вверх раскрытую ладонь — замерли и не дышим.

Хьяль плотно прижался к дереву, сливаясь со стволом. Торгейр беззвучно исчез, нырнув в густые заросли орешника.

Ладонь несколько раз качнулась. Осторожно, стараясь не задевать хрустких веток, Хьяль стал подбираться к окаменевшему Ульфу.

— Что случилось?

Ульф лишь мотнул головой, предлагая придвинуться ближе и посмотреть самому.

Сквозь прореху в листве открывался столько интересный вид, что скальд рефлекторно затаил дыхание.

В паре сотен шагов на гостеприимной зеленой полянке, окруженной редким кустарником, суетятся, устанавливая полотняные шатры и разводя костры, вооруженные люди. Много вооруженных людей. У берега покачиваются две северные ладьи. Доносятся обрывки северной речи с резким гортанным говорком.

Рядом на траву тихонько улегся Торгейр.

— Вот тебе и дикая пустошь. Да здесь прям торговый путь какой-то. Из вальхов в вальхи, — обескуражено прошипел Забияка.

— Жалко, что паруса спущены. Символов не разглядеть. — Ульф напряженно вглядывался в оснастку ладей.

— А подняты бы были? Толку-то. С нами же нет старого козла, что узнает породу трендов с трех перестрелов по запаху.

— Забияка, почему ты так не любишь Асмунда?

— Почему не люблю? Когда на меня орет Агнар, я знаю, что на меня орет конунг знатного рода, которому я приносил клятву на мече и чей хлеб ем. Асмунд же орет на том основании, что старше, а это не довод, и потому что, по его словам, он первую сотню врагов положил, когда я еще пешком под стол ходил. И меня же после этого треплом называет.

Ульф, шикнул, обрубая тихую перепалку на корню. Некоторое время они, молча, всматривались в мельтешащих в предзакатной темноте, готовящихся к ночлегу людей.

— Судя по одежде и говору, эстландцы. Понять бы еще, чего их сюда понесло. Я думал, к этому Малачи при его-то славе лишний раз никто не суется. Он же даже дурнее, чем наш скальд и Горм Рунный мешок вместе взятые.

— Хм. Хорошее замечание, особенно для тебя Торгейр.

— Видимо не все в это верят. Или же, подобно нам, считают, что в этих краях есть вещи, ради которых стоит рискнуть. И что же это такое они здесь ищут? — Хьяль не обратил на подначку внимания, не до того сейчас было.

— Чем мучаться вопросами, может, возьмем языка, и он нам… — Неугомонный Торгейр внезапно умолк. — Яйца Фрейра. Это же…

С одной из ладей почти волоком стащили изможденного человека с туго стянутыми за спиной руками. Связанного бросили на колени возле костра, вокруг которого плотным кружком стояла галдящая толпа. На мгновенье людская стена раздалась в стороны и высоко взметнувшееся от новой порции дров пламя алым сполохом высветило чеканный профиль Рольва правой руки Скагги Сокола и вольготно рассевшегося на поваленном дереве напротив кряжистого, массивного, почти толстого человека с черными прямыми волосами.

— А трупы то оживают, — потрясенно протянул Торгейр.

* * *

Обратно Хьяль и Торгейр возвращались вдвоем. Ульф остался следить за вражеским лагерем. Как только они отошли достаточно далеко, чтобы не бояться быть услышанными, Торгейр начал от души поносить финские луки, финские стрелы, финнов, что их делают, а еще собачью живучесть отдельных личностей.

Конунг выслушал разведчиков совершенно спокойно. Стороннему наблюдателю вообще могло показаться, что чужие ладьи, полные вооруженных северян, в центре Зеленого острова, неподалеку от святилища, которое они столь упорно ищут, дело обычное и вполне ожидаемое. Даже с довеском в виде пары человек, что по общему разумению давно безвозвратно и безнадежно мертвы.

— Асмунд, остаешься за старшего. Бьёрн, — дремлющий, прислонившись к дереву, гигант сладко зевнул и потянулся, — пойдешь с нами. Хьяль, нужны веревки и какая-нибудь тряпка. Торгейр, прихвати на всякий своего монстра. — Забияка с довольной улыбкой накинул на плечо объемистый сверток. — Есть вальхские стрелы? — Торгейр, на мгновенье задумавшись, кивнул. — Их тоже. Хотя бы парочку.

— Что задумал? — вполголоса спросил Старый медведь. — Никак языка брать?

— На месте разберемся. — Сдержанно пожал плечами конунг.

* * *

Пять человек лежат в густых зарослях неподалеку от полной посапывающих северян полянки.

Слушая пояснения Ульфа, Агнар сосредоточенно рассматривал окрестности.

Напасть на спящий вражеский лагерь казалось идеей заманчивой, но мало осуществимой. Для этого надо было подтянуть к укромной поляне едва ли не всех бойцов. Вырезают сотню спящих воинов вдвоем, втроем и даже впятером только герои сказок. Слишком велик шанс, что под ногой хрустнет ветка, захрипит неправильно перерезанным горлом часовой или не вовремя встанет до ветру кто-нибудь из казалось бы безмятежно спящих. Прятать же по кустам несколько десятков человек — верный путь оказаться замеченными и уже самим стать объектом охоты.

— Почти все улеглись. Двое стражей. По уму поставили. Один бродит по кругу, оглядывая кусты. — Агнар молча кивнул. Слишком уж часто бывает, что сидящие у костра часовые прозевывают, когда в близлежащих кустах скапливается достаточно воинов, чтобы внезапно атаковать безмятежный лагерь. — Второй сидит, прислонившись к дереву, в центре лагеря, неподалеку от огня и поглядывает по сторонам, а заодно страхует первого. Изредка меняются. — Конечно, способ не самый лучший, но, если особых неприятностей не ждешь, вполне действенный. Хм. Были еще секреты в кустах. Мы на них чудом не наскочили.

— И?

— Больше нет.

— Понятно. Ладьи? — деловито осведомился конунг.

— Там все спят. К ним со стороны реки не подберешься — течение сильное, да и в любом случае страж, что бродит по кругу, постоянно оглядывает реку.

— Что-то я смотрю, они тут особо никого не боятся. По-всему видать, путь полегче нашего вышел, — проворчал как всегда недовольный Торгейр, изготавливая к стрельбе чудовищный лук.

— С сегодняшней ночи начнут, — многообещающе произнес конунг. — Рольв?

— Хм. На одной из ладей. Связанный по рукам и ногам. Добраться, хм, можно, но риск велик.

— Ладно, потом поглядим. Меня больше волнует сейчас наш черноволосый друг.

— Этот весь вечер лил в себя пиво и лишь недавно завалился спать.

— Много пива? — с видимым интересом спросил конунг.

— Очень много, — с готовностью подтвердил Ульф.

— Уже хорошо. Где он спит?

Ульф указал в самый центр лагеря.

Некоторое время подумав, Агнар ткнул пальцем в расположенные сбоку от полянки густые кусты. Ульф молча кивнул. В принципе растительности вокруг хватало, но именно к этим кустам черноволосому было бы проще всего пройти среди густо устилающих землю завернутых в спальные мешки тел.

Конунг ужом скользнул в сторону мерцающего впереди красного пятна костра. За ним столь же беззвучно последовали остальные.

Передвигаясь короткими перебежками, пользуясь каждой складкой местности, любым торчащим из земли стволом, они подобрались к темному пятну кустов. Агнар жестами объяснил каждому, что от него требуется, убедившись, что все всё правильно поняли.

Теперь оставалось лишь молиться, чтобы выпитое черноволосым вожаком пиво начало поскорее проситься наружу и чтобы он не выбрал для своих дел какие-нибудь другие кусты. А еще, чтобы с ним одновременно не проснулся и не увязался кто-нибудь еще, чтобы второй часовой, за которым сейчас пристально наблюдает Ульф, не оказался в этот момент слишком далеко, чтобы ночью сюда не нагрянули местные, чтобы… В общем поводов для молитв хватало.

Зарывшись в листву, воины лежали на прохладной, влажной земле, стараясь лишний раз не дышать. Замолк, проникнувшись серьезностью момента, даже неугомонный Торгейр.

Природа вокруг жила обычной ночной жизнью. Кто-то кого-то преследовал, настигал и с шумом пожирал. Воздух нет-нет да прорезал пронзительный крик ночных птиц. Играя в отблесках скупой луны, плескалась на серебристой глади реки верткая рыба. Где-то вдали нагло выли уверенные в своем праве нарушать и без того хрупкий покой ночных обитателей волки.

Впереди на все лады храпели, стонали, метались, крутились и пускали во сне ветры гребцы с чужих ладей. Кое-кто просыпался и шел по нужде. Как и предполагал Агнар кусты, около которых они укрылись, действительно пользовались особым спросом.

Ожидание не самая радостная из эмоций. Особенно когда ждешь не встречи с девушкой или старым другом, а момента нападения на вражеского вождя в нескольких шагах от его воинов. Если же еще добавить постоянно мочащихся в нескольких шагах от тебя людей…

Хьялю казалось, что прошла вечность, прежде чем спальный мешок черноволосого зашевелился, являя подлунному миру массивного владельца. Когда, тихонько поругиваясь и на ходу развязывая завязки штанов, жертва направилась прямо к ним, Хьяль не сдержал облегченного вздоха. Скальд быстро оглянулся — все на месте и готовы. Нет только Ульфа. Светловолосый викинг незаметно исчез. Ну да, у него своя цель.

* * *

Коротко кивнув бродящему вокруг лагеря часовому, черноволосый подошел к кустам и только собрался приступить к своему занятию, когда из листвы перед ним бесшумно возник человек с измазанным сажей жутким в лучах бледной луны лицом.

Зрачки черноволосого расширились. Агнар коротко ткнул кулаком в выступающий кадык, напрочь гася зарождающийся в груди крик. Позади чужака возник Бьёрн. Несильно приложив черноволосого в висок, гигант тихонько уложил обмякающее тело на траву.

Ночную тишину нарушало лишь тяжелое дыхание возбужденных людей, поэтому раздавшийся одновременно с этим негромкий стук, показался скальду громом. Часовой у костра дернулся и застыл, прислонившись к дереву, на которое опирался. Из шеи, пришпилив тело к стволу, торчала длинная густо оперенная ирландская стрела.

* * *

Хьяль скользнул к ним и начал запихивать в раскрытый рот вожака тряпку кляпа. Из-за поврежденного горло черноволосый мог только хрипеть, но рисковать, когда рядом давит храпака почти сотня воинов, явно не стоило. Тем более, что, несмотря на отбитую голову, враг упорно пытался сопротивляться и даже умудрился прокусить скальду ладонь. Наконец Хьялю удалось засунуть в глотку кляп, и при помощи Бьёрна он занялся руками и ногами пленника, спеленывая их крепкой толстой бечевой.

Наконец справившись с узлами, Хьяль с тревогой оглядел вражеский лагерь.

Уф. Скальд сглотнул скопившуюся слюну. Кажется, все в порядке. Натрудившиеся за день воины спят, созерцая свои наверняка не самые безмятежные сны. Кто-то шевелится, кто-то мечется во сне, но никто не вскакивает на ноги с криком: «Тревога!».

Агнар тронул Хьяля за плечо и кивнул в сторону леса. Бьёрн, тащивший обмотанный веревками, способный только слабо трепыхаться кулек на спине, уже почти исчез среди деревьев. Сзади тенью скользит, постоянно оборачиваясь, Торгейр, не выпускающий из рук лука с настороженной тетивой. Скальд, стараясь двигаться быстро, но по возможности тихо, кинулся за ними. Последним уходил вождь.

Им нужно теперь оторваться. Уйти хотя бы на несколько сотен шагов. После этого, даже располагая опытным следопытом, северяне до утра не полезут в чащу, где из-за каждого ствола в любой момент может вылететь стрела.

Уже по дороге присоединился вытирающий нож Ульф. В ответ на вопросительный взгляд скальда Приемыш лишь кивнул и выразительно провел пальцем по горлу. Судьба второго часового оказалась окончательно решена.

* * *

Они остановились неподалеку от своего лагеря. Бьёрн не церемонясь скинул сверток на землю. Раздалось протяжное мычание.

— Ульф, сходи за Асмундом. Бьёрн, Торгейр, подготовьте его.

Бьёрн привалил пленного к широкому стволу дерева и, для верности еще раз коротко саданув черноволосого в висок, начал споро перематывать веревки. Тем временем Торгейр чуть в стороне разводил маленький неприметный костер. Заметив удивленный взгляд скальда, Забияка улыбнулся.

— Ты же знаешь мои привычки.

Хьяль промолчал.

Тем временем Торгейр вытащил из-за пояса кривой нож и принялся накаливать лезвие.

— Знаешь, Безумный, однажды меня угораздило угодить в плен к грекам. Да ты, наверное, помнишь. Тоже там был. Агнар тогда почему-то решил, что на востоке оно хорошо. Так вот, всегда хотел игрушки, как у тамошнего палача. У него одних ножей было штук десять. А еще клещи сверла, пилы. Это какие же горизонты боли можно открыть, имея на руках, такое великолепие. — Торгейр аж зажмурился. — И, что главное, человек орет, извивается, брызжет слюной и говорит, говорит, говорит. Все как на духу выкладывает. А повреждений-то серьезных никаких. Вот что значит хороший инструмент. А тут приходится пользоваться всяким. — Торгейр плюнул на лезвие, отчего оно яростно зашипело. — Потому и умирают часто в процессе от кровопотери и прочего. Я и нож-то нагреваю во многом, чтобы этого не произошло, ну и еще, конечно, потому что так интереснее.

Торгейр кинул косой взгляд на связанного, проверяя произведенный речью эффект. Черноволосый совершенно спокойно и даже с некоторым любопытством следил за его манипуляциями.

Оскорбленный до глубины души Торгейр начал срезать с пленного одежду, обнажая мускулистый торс. Делал он это без особой нежности и то здесь, то там на бронзовой коже эстландца появлялись кровоточащие багровые полосы.

— Э, Хьяль, глянь, а я ведь тогда не промахнулся. Торгейр указал на треугольный шрам на загорелом плече.

Скальд лишь молча пожал плечами.

Из кустов, рыча подобно медведю, выломился Асмунд.

— И, правда, драугр, — вглядевшись в лицо пленного, проворчал старый викинг. — А я до последнего надеялся, что вам привиделось.

Агнар сел на корточки, так что его лицо и лицо эстландца оказались прямо напротив друг друга.

— Торгейр, готов? Тогда, пожалуй, начнем. Как тебя зовут?

Хьяль ожидал гордого молчания, но пленный спокойно ответил.

— Тормунд.

— Просто Тормунд?

— Люди иногда называют меня Толстым, хотя я считаю, что я скорее кряжистый.

— Ты человек Харальда конунга, Тормунд Толстый?

— Я свой собственный человек, Агнар сын Олава.

Конунг повернулся к хмурому Асмунду.

— Асмунд, ты слышал когда-нибудь о конунге по имени Тормунд, у него еще могло быть прозвище, как там бишь его, Кряжистый, хотя, скорее, все-таки Толстый, точно Толстый?

— Тормунд конунг? Да еще и Толстый? Дай подумаю. Тормунд Стервятник из Согна… Тормунд Бычий рог из Раумсдаля… Тормунд из Вика … так он опять же носит прозвище Шрам… Нет, Агнар, я не знаю конунга с таким именем. А что знатный конунг?

— Видимо да. Как-никак две ладьи, под завязку набитые воинами. На доспехи и оружие тоже не жалуется.

— Может быть, могущественный хевдинг. Хотя две ладьи с двойными командами, это для хевдинга уже, конечно, перебор. Такую толпу грабежом не прокормишь. Не конунг. Не хевдинг. Прям человек-загадка.

— Вот и я так думаю. Поможешь отгадать? — Агнар выразительно посмотрел на играющегося с ножом Торгейра.

— А я и не говорил, что эти ладьи мои.

— Даже так. И чьи же это ладьи?

— Харальда Хальвдансона, конунга Эстланда.

— Которого люди зовут Косматым, — задумчиво протянул Агнар. — Вы с ним, видимо, большие друзья, раз он подарил тебе ладьи вместе с командами?

— Почему подарил? Одолжил на время. Харальд конунг вообще человек очень щедрый.

— Я вижу. То есть, я прав, ты человек Харальда конунга?

— Агнар, я уже говорил тебе, что я свой собственный. — Тормунд легонько улыбнулся. Забияка дернулся к нему, но Агнар выставил в его сторону руку.

— Что ж, ладно, оставим этот вопрос на потом. У тебя в плену Рольв, человек Скагги Сокола. Что с самим Соколом?

— Пирует в Вальхалле. Он это право честно заслужил.

— Торгейр!

Забияка прижал багряное лезвие к покрытому жесткой щетиной запястью Тормунда.

Запахло паленым волосом и горелым мясом. У Тормунда надулись щеки, по скулам заходили желваки, лицо побледнело, но ни одного звука он так и не проронил.

— Торгейр!

Забияка с видимой неохотой оторвал начавшее вплавляться в плоть лезвие.

— Уф. — Тормунд резко выдохнул. Некоторое время он молчал, судорожно втягивая воздух. Однако, когда эстландец заговорил, на лице его вновь играла самоуверенная улыбка. — Что же ты за человек Агнар? Тебе говоришь правду, а ты каленным ножом. Так ведь и шрамы могут остаться. Надо было тебе соврать?

— Если бы соврал, шрамы остались бы на лице, или еще где-нибудь, где кожа понежнее.

— Но, если ты и так знаешь ответ, зачем тогда спрашивать?

— Торгейр!

Забияка прижал лезвие чуть выше и держал чуть дольше. Хьяль явственно услышал скрежет зубов.

— Чтобы ты дал мне повод причинить тебе боль. Сокол был мне как брат. И вопросы здесь задаю я. Мы встретились с тобой прошлым летом в море недалеко от сожженной усадьбы. Ты раззорил ее?

— Нет.

— Торгейр!

Новая волна тошнотворного запаха. Торгейр занялся второй рукой. К концу процедуры эстландец хрипло дышал, по коже катились крупные капли пота.

— Не ври мне.

— А и не вру. Атаковали и грабили другие. Мои ладьи ждали вас в море. Все-таки не очень удобно гоняться за кем-то на полных добычи кораблях. Но это не значит, что я не поступил бы также. Да вот не пришлось. Ничего личного, Агнар, просто хорошо попросили.

— Как интересно. Это сколько же ладей участвовало во всем этом? Видимо, ты все-таки очень могущественный человек Тормунд или опять кто-то дал попользоваться вместе с командами? Может быть тот же Харальд?

Тормунд Толстый через силу улыбнулся.

— Шутишь, Агнар. Что Харальду делать в Финнмарке? И вообще, ты что тренда отличить от эстландца не можешь?

— Торгейр, продолжай!

Пока Забияка, радостно улыбаясь, тянул по предплечью шутника цепочку багровых следов, Агнар рассуждал вслух.

— Получается, наш гость хочет уверить нас, что он простой наемник. Асмунд, ты что думаешь?

Старый викинг пожал плечами.

— А Локи его разберет?

— Почему сразу наемник? — отдыхиваясь, обиженно просипел Тормунд. — Все по дружбе. А то, что друзья за услуги дарят друг другу разные подарки, так это оно обычное дело между друзьями. Еще Всеотец сказал…

— Торгейр!

— Аргх.

— Хорошо, ты наемник. Кто отдал приказ сжечь усадьбу и покончить с нами?

— Тебе это действительно так интересно? Не лучше ли задуматься, что я делаю здесь?

— Это я и так знаю. Торгейр!

— А-а-а!

— Так кто отдал приказ?

— Хакон Тренд конунг Трондхейма.

— Вот это уже больше похоже на истину. — Конунг был явно не рад полученному ответу. — Откуда у него возникла такая идея? Кто еще участвовал в той истории?

— Я же простой наемник. Откуда простому наемнику знать мысли господина. А участвовало… Да едва ли не весь север участвовал. Вы там, в Трендалеге, всем донельзя надоели.

— Хорошо. Пока отвлечемся от севера, трендов и Финнмарка. Вернемся на Зеленый остров. Я догадываюсь, зачем ты здесь. Даже предполагаю, откуда ты обо всем узнал. Меня больше интересует другое, каков интерес у Косматого в этом деле? Прости, но я слишком циничен, чтобы верить, что он дал тебе попользоваться ладьями просто так.

— Половина добычи.

— Угу. Это больше похоже на правду. Вот только, почему ты не попросил людей у Хакона, по приказу которого охотился на наши ладьи этим летом?

— А ты бы дал ладьи человеку, потерявшему три корабля. Думаешь, та история обрадовала Хакона. Ха! После того как ты тогда дал мне по носу, после такой неудачи, владыка Трондхейма не доверил бы мне даже ночной горшок.

— А Харальд?

— А Харальду я когда-то служил, и таких неудач у меня тогда не было. Ну да ты об этом знаешь. — Эстландец выразительно посмотрел в сторону Хьяля. — У меня хорошая память на лица. Да и вообще у меня память хорошая. Я редко кому что забываю.

— Это я уже понял. — Завуалированная угроза не произвела на конунга никакого впечатления. — На тинге был твой человек? Тот с пепельными волосами?

Эстландец кивнул.

— Да. Кстати, его прозвали Фенрисом, и не зря, он убил очень много людей и даже кое-кого из твоих знакомых. У него очень хорошо это получается… убивать. Так что ты очень удачлив Агнар конунг. Вот только, как ты уже понял, с той истории я все равно кое-что поимел.

— Мог бы поиметь. — Поправил толстяка конунг. — Но ты прав я очень удачлив.

— Смотри не сглазь. — Через боль улыбнулся Тормунд. — Твоя удача больше, чем мне бы хотелось, но уж никак не больше удачи Харальда конунга, а у него в этом деле доля.

— И что, он сейчас спустится с неба на крылатом змее? — фыркнул Асмунд.

Эстландец вопрос проигнорировал.

— Так что ты рано торжествуешь победу Агнар и, если мы останемся с тобой ненадолго одни, я тебе объясню, что имею в виду.

— Опять оскорбляешь?

— Нет, Агнар, в этот раз я совершенно серьезен.

— Хорошо, — задумчиво произнес конунг. — Бьёрн, подожди за деревьями, остальные…

— Агнар! — удивленно воскликнул Асмунд.

— … остальные идут в лагерь. — Конунг не желал слышать никаких возражений. — Связанный он мне ничего сделать не сможет. Будете нужны — позову.

— Что же не отправишь и эту гору мяса. — Когда за деревьями стихло раздраженное ворчание Асмунда, поинтересовался Тормунд, кивнув в сторону Бьёрна.

— На кол сажать в одиночку неудобно.

— Хорошая шутка, а теперь поговорим серьезно. Без этого живодера с ножом. Кстати, мне кажется, или это он сделал мне помету в Финнмарке?

— Нет, не кажется.

— Что ж. — Тормунд пошевелил массивными губами, будто пережевывая что-то неприятное. — Надеюсь, у меня будет шанс показать вам обоим, что я тоже умею накаливать ножи и что при большом желании, для того чтобы открыть новые непознанные горизонты боли, вовсе не нужны многочисленные сложные приспособления. Тут гораздо важнее желание.

— Ты вроде бы хотел говорить серьезно, — прервал толстяка конунг.

— Угу. Любишь игру конунгов, Агнар? Любишь состязаться в тавлеи?

— Люблю. Правда, если на другой стороне доски достойный противник.

Эстландец не обратил на подначку внимания.

— А я не очень. По мне, так это как переливать из пустого в порожнее. Лучше потратить время на меч, топор, или копье на худой конец, чем с умным видом двигать резные фигурки по расчерченной доске. Смысла в этом не вижу. Ну да, мне оно простительно. Я же не конунг, а тавлеи все-таки искусство благородных. Но наблюдать, как играют другие, приходилось не раз. Харальд тоже любит тавлеи, и, кстати, тоже любит, чтобы противники были достойные. Так вот, в игре иногда случается ситуация, когда ни одна из сторон не может победить. По-моему, как раз наш случай.

Агнар удивленно посмотрел на пленника, потом по сторонам.

— Странно. Ты сидишь передо мной, спеленатый как муха в паутине. Весь в ожогах и с четким пониманием, что в моей воле вновь позвать живодера с ножом, с которым вы вновь будете постигать, как это оно — новые горизонты боли. И при этом говоришь о ничьей. Видимо, Торгейр все же переборщил с этими вашими горизонтами, и ты сошел с ума. Жаль, что я переоценил тебя, Тормунд Толстый.

Эстландец безмятежно улыбнулся.

— Ты знаешь, о чем я, Агнар. Потому и прогнал людей. Просто, как неопытная девчонка, стесняешься сделать первый шаг. Но раз ты так хочешь, то я потружусь — объясню очевидное.

У меня здесь на острове почти сотня человек. Я не знаю, сколько людей у тебя, но сдается мне, что меньше. Ночью мои в лес не сунутся, не дураки. Но утром всяко сядут вам на хвост и будут преследовать, пока не загонят. Они не отстанут, даже если ты оденешь мою голову на кол и выставишь на всеобщее обозрение. И даже, если ты каким-то чудом сможешь оставить их в дураках, во что верится с трудом, следопыты у меня есть и не хуже твоих, пойдете-то вы в одно место. Так что встречи всяко избежать не удастся. Вот вы сцепились. Представим, что тебе удалось победить. Просто представим. Сразу скажу, это не тренды, из которых делали воинов за одну зиму. Мои головорезы воюют уже не по одному десятку лет. Ну да ладно, все-таки ты победил. Без потерь, конечно, не обошлось. — Тормунд притворно вздохнул. — И вот у тебя осталась пара десятков измотанных воинов. А впереди хорошо укрепленная крепость, таинственные болота, о которых наш проводник не может сказать ничего внятного, и, при поистине сумасшедшей удаче, перспектива обратной дороги через эти гостеприимные и дружелюбные земли с полными ладьями золота.

— Какое ужасное будущее ты рисуешь.

— И ведь вправду ужасное. — Казалось, Тормунд сам устрашился описанных трудностей. — Но дело в том, что те же самые проблемы возникают и у моих людей. За вами надо гоняться, рискуя попасть в засаду. С вами надо сражаться, а должен признать, это вы умеете. А потом крепость, болота, триумфальное возвращение домой. Не говоря уж про то, что мне как-то глядеть на мир с остро заточенного кола не слишком улыбается.

— Да уж, тоже радости мало.

— Ты совершено прав, конунг, — притворно вздохнул эстландец. — Вот такая вот у нас выходит ничья.

Агнар нахмурился.

— И что ты предлагаешь? Объединить усилия? Так мои люди привыкли сражаться, полагаясь на соседа справа, а не думая, куда ему удобнее воткнуть нож. У тебя смотрю, тоже крепко спаянная команда. Мы будем только мешать друг другу. У нас нет времени учить хирдманов сражаться вместе.

— И незачем. Нужно лишь объяснить им все прелести дружеского сотрудничества и следить, чтобы они не вцепились друг другу в глотки раньше срока. Мы спланируем действия так, чтобы каждый занимался частью общего дела. После сегодняшней ночи я даже знаю, где могли бы быть особенно полезны твои головорезы. Мы будем делать по шагу или по ходу, если тебе так приятнее. Сначала один, потом другой. С каждым ходом продвигаясь вперед, к общей цели. А там добычу поровну и каждый идет своей дорогой. Ну или… В общем по обстоятельствам. Но в любом случае, сначала добыча поровну. Добыча — это святое. Так как? По рукам?

Некоторое время Агнар молчал, сверля ухмыляющегося эстландца недобрым взглядом. Все также молча конунг потянул с пояса нож.

Разрезая веревки, хмурый Агнар спросил Тормунда.

— Думаешь, я забуду, что ты убил одного из моих друзей и участвовал в гибели моей родни?

— А я и не прошу тебя забывать. — Тормунд разминал затекшие кисти, стараясь не задевать красные полосы ожогов. Только давай сводить счеты потом, хотя бы после болот. А лучше вообще за пределами острова. Все идет к тому, что на родной земле случаев нам с тобой представится предостаточно. И когда ты попадешь мне в руки. Умм. — Тормунд аж зажмурился, предвкушая предстоящее удовольствие.

Агнар лишь скупо усмехнулся.

— Как говорит Асмунд, обещал зайчишка лису обрюхатить, так в брюхо и угодил.

Тормунд, высоко запрокинув голову, засмеялся. Шутка явно понравилась толстому хевдингу.

— У меня есть одно условие, — прервал веселье эстландца Агнар.

— Какое?

— Хочу поговорить с Рольвом.

— С одноглазым? Да пожалуйста.

— Поговорить без свидетелей.

Вождь эстландцев резко помрачнел.

— А вот это уже не знаю. Давай, я сам расскажу тебе все, что он знает.

— Тогда никакой сделки не будет. Бьёрн! — Черноволосый гигант тенью шмыгнул за спину Тормунда, перекрывая путь к лесу и зловеще оскалился. — Зови Торгейра!

— Что же. — Криво оскаблился Тормунд. — Надо поговорить, значит надо.

— Можешь, это мне тоже запомнить, — коротко бросил Агнар. — А пока жди здесь. Бьёрн, следи за ним.

— Обязательно, запомню конунг. На что, на что, а на память я никогда не жаловался, — процедил Тормунд в спину растворившемуся в зарослях Агнару.

* * *

Конунг вернулся очень быстро. Почти бегом, постоянно оглядываясь в поисках хвоста. Как он и ожидал, идея вызвала у ближников молчаливое удивление, переросшее в беспокойство. В таких случаях выход был один делать непроницаемое лицо, и говорить, что он уже все решил. И то, если бы задержался еще на чуть-чуть, то точно пришлось тащить бы за собой и Асмунда и Ульфа и Хьяля, да и вообще всю дружину.

— Не боишься идти со мной один? — ехидно спросил эстландец, когда они углубились в заросли.

— Нет. Считай, в необходимости сотрудничества ты меня убедил.

— А вдруг я передумаю. — Голос Тормунда был исполнен неприкрытого злорадства.

Конунг не посчитал нужным отвечать на столь явную подначку.

К лагерю эстландцев они подошли, когда уже начало светать. Лица эстландцев вытянулись, рты открылись, а челюсти отпали, когда их пропавший вождь вывалился на полную вооруженных людей поляну с каким-то светловолосым вестландцем и, щедро раздавая тумаки и ругань, приказал привести к нему «одноглазого».

Вскоре Рольв сидел на толстом пне напротив Агнара. Конунг коротко оглядел старого друга. Да, плен недешево дался Рольву. Тело, где его не покрывает многодневная корка грязи, густо исчерчено шрамами и ожогами. В глубине единственного уцелевшего зрачка поселилась дикая тоска и бесконечная усталость. Даже на этот пень пленного посадили двое головорезов Тормунда. Сам бы Рольв до него не дошел.

Конунг ободряющего улыбнулся и просто сказал:

— Рассказывай.

Часть 3. Кровавое золото

Праздник начала весны

— Шестнадцать-семнадцать-восемнадцать-девятнадцать-двадцать.

Арни резко развернулся. Двадцать шагов влево. Теперь двадцать вправо. Потом снова двадцать влево. И еще двадцать вправо.

И так до утра.

Уже который раз за эту бесконечную ночь семнадцатилетний дружинник подумал, как плохо быть младшим воином в хирде. И в очередной раз поправился: плохо быть неудачником. Он далеко не самый молодой. Есть еще моложе, едва ли не десяток. Просто именно им двоим, ему и расхаживающему по другой половине стены Вермунду, «посчастливилось» вчера вытянуть «удачный» жребий. Теперь им предстоит, пока все пьют и веселятся, наматывать нескончаемые круги по окружающую усадьбу стене. Конечно, ближе к середине ночи их сменят. Вот только все самое вкусное к тому времени уже съедят, а хмельное выхлестают считай подчистую. Так что в любом случае праздник начала весны для Арни в этом году безнадежно испорчен.

Юноша подошел к краю стены и, сплюнув, лениво проводил взглядом медленно падающую вниз слюну. На душе невыразимо тоскливо и грустно. Тяжелые тучи, плотно застилающие небо, делают наблюдение за окрестностями почти делом безнадежным. Уже под самыми заостренными кольями почти ничего не видно, а в десяти шагах дальше все вообще превращается в пестрый ковер из светлых пятен снега и грязных кусков оттаявшей земли. Да и какие тут окрестности. Когда тучи полностью закрывают и без того не слишком яркую луну, Арни не способен разглядеть даже Вермунда, прохаживающегося по другой половине стены. Вот, например, как сейчас.

Подросток тяжело вздохнул и начал в очередной раз отсчитывать шаги.

— Один-два-три-четыре…

Откуда-то сбоку раздался приглушенный шум. То ли окрик, то ли сдавленный стон.

— Вермунд! — решил проверить все ли в порядке с напарником Арни. Ответом ему была тишина.

— Вермунд!! — чуть громче повторил юноша.

— Вермунд!!! — Темнота обступила подростка со всех сторон. От того, чтобы кинуться к лестнице, слететь вниз и начать звать на помощь, Арни удерживало только ясное осознание, что с ним сделают старшие дружинники, если он выдернет их из-за праздничных столов зазря.

— Вермунд!!!

Сбоку раздалось веселое насвистывание. Арни узнал песню о заплутавшей в лесу девке и приютившем ее «добром» медведе.

— Придурок! — облегченно выдохнул Арни. — Ну и шуточки у тебя!

Фривольная мелодия начала приближаться.

— Щас как дам по уху. Шутник безмозглый. Тоже мне Локи нашелся.

Вермунд не посчитал нужным снизойти до ответа. Тем более, Арни и сам не знал наверняка, чего в его голосе больше, облегчения, плохо скрытого страха или хоть какой-то угрозы.

«Добрый медведко красавицу обнял,

Дай-ка согрею тебя бела дева».

Свист становился все ближе, вместе с протяжным скрипом досок под чьими-то ногами. Неверный лунный свет, пробившийся через покрывало туч, обрисовал в десятке шагов впереди размытую фигуру.

— Вермунд. — Арни поплотнее обхватил древко копья. Дурацкий розыгрыш явно затянулся.

— Вермунд! — неуверенно протянул караульный. Подросток облизнул пересохшие губы. Слишком уж крупным выглядел идущий к нему человек.

— Но… ты же не Вермунд. — Арни попятился. Мужчина, представший перед юношей, был ему совершенно незнаком. Большой и крупный, почти толстый с крупными чертами лица и густой шапкой черных волос. — Стой!

За спиной подростка бесшумно возник темный силуэт. Сильные руки резко и грубо сдавили горло, не давая освободиться рвущемуся с губ крику. Хищно блеснул нож. Бездыханное тело караульного мягко опустилось на холодные доски настила.

— Ты прав, я не Вермунд. — Черноволосый меланхолично пихнул труп сапогом.

— Часовые мертвы, — хрипло прошептала тень.

Черноволосый отвлекся от трупа.

— Открывай ворота и заводи людей. Только тихо. Чем позже наступит переполох, тем легче все пройдет.

* * *

— Конунг, не стоит нам возвращаться туда.

Скагги Гудбрандсон по прозвищу Сокол мрачно посмотрел на говорившего. Крупный мужчина с резкими чертами лица и светлыми волосами, конунг и раньше редко улыбался, а в последнее время вообще стал суров и хмур. Что ж на это у него есть все причины.

Зима выдалась тяжелой. Летний поход почти не принес добычи, а задержал знатно. Когда потрепанные ладьи вернулись к родным берегам, жатва уже закончилась. Из-за отсутствия большинства взрослых мужчин и рано начавшихся дождей значительная часть итак небогатого в этих местах урожая погибла. Того, что удалось сохранить, до весны явно не хватало. Достаточных запасов рыбы заготовлено также не было. А тут еще необычайно холодная зима. Им едва не пришлось возрождать старый обычай и избавляться от ставших лишними ртов: стариков, больных, младенцев, которым все равно не пережить голодных морозов. Однако боги, будто в искупление последних неудач, смиловались. Скагги удалось удачно разжиться едой у более запасливых соседей. На это ушла значительная часть скопленных с прошлых, более прибыльных походов трофеев, но результат того стоил — хотя люди и ослабели от бескормицы, среди взрослых мужчин умерших почти не было.

Когда затянувшаяся зима, наконец, подошла к концу, и снег начал таять, Сокол устроил для воинов традиционный весенний пир. Стол в этом году беден на угощение, но пива вдосталь. Воины жадно глотают из массивных кубков пенный напиток, которым в последнее время жизнь их не баловала. На ячмень тоже пришлось изрядно потратиться, но конунг посчитал, что это малая плата за боевой дух давно не видевших удач, измаявшихся за период суровых зимних холодов людей.

По старому обычаю на подобных пиршествах присутствуют только дружинные. Женщины и прочий люд, не относящийся к уходящему каждое лето в поход хирду, сегодня ночуют в других домах, а кое-кто и пристройках. На эту ночь большой дом становится сугубо мужской территорией. хирдманы едят, пьют, вспоминают старые дела и обсуждают грядущие походы. Кое-где еще сохранились замкнутые воинские союзы, вообще не допускающие женщин в крепости. Сокол не собирается заходить так далеко, но тоже считает, что воины в такой момент должны чувствовать единство, а женская болтовня и присущие ей ссоры здорово мешают этому.

Этим летом Скагги вновь собрался в ирландские земли, которые он так бесславно покинул осенью. Он лелеял эту идею всю зиму. Сокол хотел богатства и славы, а еще конунг жаждал мести. Когда пир достиг апогея, Скагги произнес речь, сообщая о планах воинам.

Вопреки опасениям люди поддержали его. Вождь хорошо выбрал момент. Прошедшая зима притупила горечь поражения, а влитое внутрь пиво здорово прибавило уверенности в себе. Никто и не вспоминал, как они, поджав хвосты, словно побитые псы, убегали от преследователей по извилистым рекам далекого Эрина. Никто кроме Рольва.

Скагги недовольно оглядел командира второй ладьи. Жилистый и светловолосый, когда-то отчаянно храбрый, Рольв в прошлом походе потерял глаз и сразу будто сдулся. Бывший балагур и душа компании стал замкнут, нелюдим и, если не нехватка ячменя и солода, скорее всего, к концу этой зимы благополучно бы спился. Он был пьян и в этот вечер, скотски пьян, но протрезвел, как только услышал о предстоящем возвращении на Зеленый остров.

— Почему? К нам присоединится Агнар — это еще почти сотня бойцов. Договоримся о проходе по рекам с данами или еще кем. Добраться туда легко.

— Добраться легко, да вот выбраться трудно.

— В тот раз мы были не готовы. Ну, угодили в засаду к местному вождю. Вас было-то там три десятка. А сейчас нас будет в пять-шесть раз больше. — Конунг начал потихоньку закипать. Его раздражал этот пустопорожний разговор о уже решенном.

— Но и они будут нас ждать.

— Почему ты так протестуешь против этой затеи? Знаешь, мне кажется, что ты чего-то не договариваешь. Что тогда произошло на самом деле? Что случилось с тобой на болотах.

Воин потупил глаза.

— Конунг, я тогда соврал …

— Аргх-х-х-х-х! — вой переходящий в хрип.

В зал ввалился, прижимая ладони к животу, вышедший по нужде хирдман. По дощатому полу за ним широкой полосой тяняется кровавый след.

Разговоры разом смолкли. В холодной липкой тишине бичом прозвенел резкий вой боевого рога.

Хрипло булькнув, воин упал навзничь и затих.

Скагги не зря почти два десятка лет водил в сечи полки. Он первым выскочил из-за стола и кинулся к запертой на ключ комнатке. Еще один старый обычай — на время больших праздников конунг убирал все серьезное оружие подальше, стремясь избежать кровопролития среди зачастую слишком вспыльчивых в пьяном угаре дружинных.

Чтобы нашарить нужный ключ среди нескольких висящих на поясе, ушло несколько мгновений. Еще несколько мгновений, чтобы нащупать узорчатую скважину засова.

Конунг едва не взвыл, кляня себя последними словами — когда он в последний раз смазывал засов. Клятый ключ отказывается поворачиваться. Сердце стучало загнанным зверем.

Остальные пришли в себя мгновением позже. Воцарилась суматоха. Люди столпились за спиной конунга, отталкивая друг друга. Десятки рук тянуятся за вожделенными клинками, отгороженными тяжелой дверью. Звучат проклятия и ругань, кто-то во весь голос призывает богов. Даже самым глупым из них ясно, что без оружия они лишь обреченное на заклание стадо овец.

Как это часто с ним бывало, чужая паника придала Скагги уверенности. Конунг, не отвлекаясь от засова, со всей мочи гаркнул.

— Молчать! Вы кто — бойцы или крикливые бабы?!

В установившейся тишине лязг поддавшегося запора оказался подобен грому. Скагги про себя возблагодарил богов — у них появился шанс.

Хирдманы начали разбирать оружие. По рукам загуляли тяжелые клинки и обитые сталью деревянные диски. Откуда-то из хозяйственных помещений возникла груда переливающихся металлическими звеньями кольчуг и сферических шлемов.

Вооружившись, воины торопливо выстраивали заслон напротив дверей. Сцепить щиты, выставить копья. Теперь враг, кем бы он ни был, так просто здесь не пройдет.

Раздавая оружие и выкрикивая команды, Скагги напряженно размышлял. Он сам не раз организовывал подобные налеты. Выдав себя преждевременным убийством, налетчики вряд ли полезут в дом — понимают, что его людей не удастся застать врасплох и вырезать беззащитными.

Теперь им могут позволить выйти и принять бой. Еще один старый обычай. Скагги хищно оскаблился. Тогда у них есть шанс. Он не зря столько лет натаскивал людей на убийство. Да сейчас они уже не та сила, что были прошлой весной, однако в бою стоят многих. Но это в том случае, если нападающие чтят старые обычаи или надеются, что в доме есть, чем поживиться. Надо заметить, зря надеются. Ну да ладно, сейчас проверим. Несколько воинов по сигналу конунга бросились к дверям… но надежно припертые снаружи створки не поддались.

Вот это уже намного хуже. Они заперты, а это значит… Конунг судорожно сглотнул.

Будто подтверждая его опасения, из-под двери и сквозь щели стен начал просачиваться тяжелый едкий дым. Послышался веселый треск разгорающихся поленьев. Еще мгновенье назад кипевшие боевой яростью воины принялись затравлено озираться. Одно дело рубиться грудь на грудь, видя глаза врага и имея равные с ним шансы на жизнь и смерть, зная, что после смерти тебя ждут в чертогах павших герои. Совсем другое — ждать, когда до тебя доберется пламя, лелея в душе надежду, что милосердный дым убьет тебя раньше, чем плоть начнет плавиться и вскипать прямо на костях. Сгореть заживо — воистину ужасная смерть.

— Что, псы, хвосты поджали!? — Рядом возник Рольв. Впервые за последние полгода он напоминал того сорви-голову, каким был до визита в проклятые вальхские болота. Решительный, целеустремленный и злой Рольв вновь стал правой рукой конунга, что уже почти перестал на него надеяться.

— Рубите двери! — Сбрасывая оцепенение, заорал конунг, почти насильно толкая ближайшего воина к дверям. Надо занять их чем-нибудь, пока еще способных к борьбе людей не подчинил себе, не оседлал зверь паники. — Рубите, псы. Или жизнь не дорога?!

— Что, не слышали конунга?! А ну в топоры! — Заметался, щедро раздавая направо и налево оплеухи, Рольв.

На створки посыпался град тяжелых ударов.

— Это бессмысленно конунг. — Рольв говорил тихо, чтобы не слышали остальные. — Двери на совесть сделаны, а даже, если и прорубим, нас встретят на выходе.

— Знаю. — Скагги терялся в бесплодных догадках, кому из соседей он сумел так насолить.

От деревянных стен ощутимо веяло жаром. Со всех щелей, заполняя помещение густой пеленой, струился удушливый дым. Люди закрывали лица ладонями, рукавами рубах, смоченными тряпками, но все равно заходились в приступах жесткого, скрючивающего тело в спазмах кашля.

Отбросив бесполезные секиры, несколько воинов схватили длинную скамью и, используя ее на манер тарана, начали долбить по дверям. Тяжелые створки и не думали поддаваться.

Язычки пламени весело заплясали на подпирающих крышу столбах. Воины один за другим, извиваясь как змеи, стягивали с себя стальные рубашки, избавляясь от обжигающих тело кольчуг.

Конунг уселся на скамью и потянул к себе кувшин с пивом.

— Твою. Надо же так подохнуть, — хрипло выдохнул он. — Где только не был. С кем не рубился. А тут, дома в праздник. Эх.

От резкого удара кувшин вылетел из рук и с жалобным звоном разлетелся на сотню кусков. Сокол удивленно поглядел на злого, взъярившегося, рассвирепевшего Рольва.

— Конунг, ты что подыхать здесь вздумал. Щас же, так я тебе и позволил.

— И что ты предлагаешь? — спокойно спросил конунг, глядя, как один из дружинных, задыхаясь в кашле, валится на пол.

— Пока не знаю. Пока… — Рольв лихорадочно обшаривал взглядом быстро заполняющееся дымом помещение. Взгляд скользит по мощным бревенчатым стенам без единого отверстия, чтобы лучше хранили тепло в суровые морозные зимы, по дощатому полу, по мощным столбам, поддерживающим тянущиеся через весь зал опорные балки и лежащую на них крышу. Стены и пол еще пока относительно целые, а вот по балкам во всю шурует игривое пламя. Как бы крыша не рухнула, тогда им точно конец. Стоп — крыша, балки!

— Грани, Тости, ко мне! Рубите левый угловой столб! Все остальные, брысь в сторону!

Конунг с удивлением смотрел, как воины по приказу его правой руки, споро работая топорами, разваливают собственный дом.

— Рольв, ты нас решил по быстрому прикончить, — с каким-то извращенным любопытством спросил конунг. — Думаешь, как крыша рухнет, так по быстрому сдохнем и всему конец.

— Крыша от одного столба не рухнет, — отдыхиваясь, просипел сам взявшийся за топор Рольв, — а вот угол запросто!

— Угол говоришь! — Сокол вглянул на развернутую Рольвом суматоху по-новому. Крыша действительно не рухнет — столбов-то ее поддерживающих много. Все-таки снега зимой на крышу валит изрядно. А вот угол, когда на него упадет тяжеленный дубовый столб, вполне может не устоять.

Схватив брошенную кем-то из воинов секиру, конунг направился к долбящими топорами по непокорному столбу бойцам.

Они рубили изо всех сил. Крепчайший дуб упруго пружинил, искренне не понимая, почему люди, создавшие его, чтобы поддерживать свод жилища, сейчас пытаются заставить его упасть.

— Бей! Еще раз! И еще! — как завороженный рычит Рольв, и после каждого его слова на темной древесине возникают глубокие, белые сколы.

Столб рухнул внезапно. Они успели отскочить в последний момент. Подобный грому грохот раздался за самыми спинами.

Конунг судорожно обернулся и едва не застонал от охватившего его разочарования. Тяжеленный дубовый столб рухнул именно туда куда надо — в самый стык раздвигая бревна, пробивая в них брешь. Вот только в образовавшуюся щель вряд ли пролез бы даже тощий подросток. Тем более, что сейчас из нее великанским копьем торчал брус почти обвалившейся потолочной балки.

— Твою… — Конунг с тоской подумал о разбитом Рольвом кувшине. Хотя, на столах наверняка остался еще не один такой.

Вот только Рольв не разделял пессимизма конунга. С утробным рычанием он рванулся к висящей на древесных лохмотьях балке и, даже не сбивая пляшущее по ней пламя, обхватив балку обоими руками, что было силы рванул тяжелый брус на себя и тут же толкнул обратно.

— Что смотрите! — обернувшись проорал Рольв. — Сгореть решили, песьи дети!

Конунг сообразил первым. Да ведь лучший таран даже вообразить трудно. Да и угол сейчас больше похож на развалины.

— Чего встали!? Слышали, что Рольв говорит! — закричал он, занимая место, перед одноглазым, таща горячий, чудовищной горячий, обжигающий руки до волдырей брус на себя, и с ненавистью вбивая его в пылающий разлом угла.

Хирдманы будто, очнувшись от забытья, потянулись к ним.

— Э-э-х! Наддай!

— Э-э-х!! еще наддай!!

— Э-э-э-э-х!!! И еще раз!!!

Тяжелая балка ритмично ходит в мускулистых руках, раз за разом, подобно тарану, вонзаясь в стык между бревнами.

Во все стороны летят искры. Люди с кряхтеньем и руганью ворочают тяжелым брусом, не имея возможности утереть стекающий ручьями пот. Едкий дым ест глаза, десятками разъяренных змей заползает в легкие. Воины падают на пол бездыханными. Друзья окатывают их водой или пивом из кувшинов, что уж попадется под руку, лупят по щекам. Если это не помогают, оставляют лежать. Сейчас нужно во что бы то ни стало вырваться из ставшего смертельной ловушкой гостеприимного зала.

Поддерживающие другой конец бруса лохмотья давно оборвались, и теперь балка парит, снует взад-вперед, поддерживаемая не одним десятком рук.

— Э-э-э-х!

— Еще чуть-чуть!

Раздался чудовищный хруст. Угол не выдержал. Бревна разошлись, и часть стены рухнула. В ощерившийся древесными сколами рванный пролом прямо через обжигающее пламя волками кинулись воины Скагги.

Конунг прыгнул первым. Огонь, жестко опалив лицо, сменился ледяным дыханием ночного воздуха.

Сокол сразу понял, что у них нет никаких шансов. Нападающие плотно окружили полыхающее строение. По крайней мере, сотня человек. Может, даже больше. Самое скопление напротив припертых тяжелыми брусьями ворот. Там враги стоят темной ощетинившейся копьями стеной. На крышах близлежащих построек бледными тенями застыли лучники.

Конунг окинул взглядом потрепанные обгорелые остатки воинства. Немного — около тридцати человек. Доспехов ни на ком нет — кожа не способна терпеть раскаленный металл. Черные от копоти тела покрыты ожогами. Только переполняющая вены ярость берсеркеров преграждает, пока еще преграждает, чудовищной боли доступ к сознанию и позволяет держаться на ногах. У них не осталось никаких шансов выжить. Единственная милость, на которую готова напоследок расщедриться для них судьба, это почетная смерть.

— Один! — взревел Сокол, и три десятка глоток подхватили боевой клич. Хранившие верность даже на пороге смерти воины были готовы идти за вождем. Конунг ремешком намертво примотал меч к обгоревшей кисти и, поудобнее перехватив щит, устремился вперед.

Они пошли в атаку тяжелым плотным клином, острием которого стали размахивающий мечом Скагги и ощеривший рот в чудовищном оскале одноглазый Рольв.

Беснующиеся языки пламени до поры скрыли бойцов конунга. В вырвавшуюся из огненного ада беснующуюся толпу ударило лишь несколько суматошных стрел.

— Один!!! — Они врезались в разом попятившийся строй подобно тарану, не обращая внимания на преграждающие путь копья. С чудовищным грохотом, запросто перекрывшим треск горящих и рушащихся зданий, столкнулись щиты. Сокол направил клин прямо на реющий позади вражеских рядов незнакомый стяг с раскинувшим крылья орлом. Раз уж им не дано выжить, надо хотя бы забрать с собой как можно больше врагов.

Скагги ужом скользнул меж копейных наконечников. Грудью врезался в чей-то щит, опрокидывая врага. Рубанул по тянущейся к нему из-за щитов руке. Нога выстрелила, сминая кадык пытающегося подняться воина. Щит метнулся в сторону, хрустко ломая чьи-то ребра. Пользуясь освободившимся пространством, Сокол с нечеловеческой скоростью и силой заработал мечом. Щиты, не выдерживая исполинской мощи ударов, рассыпаются досками, под лезвием верного клинка расползаются паутиной стальные кольчуги.

Рядом Рольв секирой напрочь отсек противнику край щита и вместе с ним ногу выше колена. В два удара развалил щит следующего, повергая его на землю. В образовавшийся пролом, бешено молотя оружием, устремились остальные.

— А-у-у-у-у-у! — Не переставая рубить и кромсать, Конунг вскинул голову и переливисто, по-волчьи завыл.

— А-у-у-у-у-у-у! — поддержал его Рольв, а следом еще несколько десяток глоток.

Воины Скагги шли за вождем. Неудержимо рвались вперед, рубя направо и налево, уклоняясь от ударов, рассекая сухожилия и вспарывая животы, ломая щитами хрупкие кости и отрубая тянущиеся со всех сторон с оружием руки. Пролом ширился. Воины Сигурад подобно ножу взрезали вражеский строй. Опрокинутые безумным напором вражеские копейщики в чудовищной давке попросту задыхались. Копья их в такой тесноте были бесполезны, а вытащить мечи зачастую просто нет места. Озверевшие от ярости и боли воины Сокола с одинаковой легкостью крушили дощатые щиты и плоть под ними. Над полем боя несся непрекращающийся крик:

— Скагги!!! Один!!! Смерть!!! Смерть и слава!!!

Но все-таки их было слишком мало. Строй увяз в первоначально поддавшейся людской массе. К рубке, подобно стае собак обложивших медведя, подтянулись воины с флангов.

Поначалу людей Сокола пытались взять живыми. Со всех сторон надавили, стискивая и сдавливая, вражеские щиты. Однако это слишком дорого стоило. Воины подныривали под щиты, подсекали мечами сухожилия, цепляли секирами тяжелые диски и вонзали в образовавшиеся щели копья. Сомкнув ряды в плотный круг, прижавшись спина к спине, хирдманы продолжали прорубаться вперед. Но с каждым мгновеньем усталость все больше брала свое. То тут, то там внезапно вынырнувшее из-за вражеских щитов копье или ястребом упавшая сверху секира забирали жизни одного из них. С каждым мгновением их становилось все меньше.

Скагги, не оборачиваясь, шел вперед. В шаге за ним прорубал путь секирой Рольв. Охваченный безумием боя, конунг не понимал, что их осталось всего двое. Сокол видел перед собой лишь ненавистный вражеский стяг. Враги снопами валились вокруг. Ремни его щита, не выдержав града ударов, лопнули, и конунг отбросил обломки, взявшись за рукоять обеими руками.

Рольв отстал почти в самом конце их пути. Секира застряла в прочном дубовом щите, воин рванул оружие на себя, вырывая врага из строя. Он замешкался всего на мгновенье. Всего одно лишнее мгновенье. Вылетевшая из-за щитов гирька кистеня тяжело ударила Рольва по макушке. Сознание воина померкло, тело безвольно осело на землю.

Конунг продолжал чудовищный танец смерти один. В который уж раз он рубанул, повергая наземь очередного врага, и внезапно вывалился на свободное пространство. Скагги прошел вражеский строй насквозь.

Замершего в десятке шагов знаменосца прикрывала лишь семерка ощетинившихся оружием хирдманов. Подросток, почти мальчишка, побелевшими пальцами судорожно сжимал стяг с раскинувшим крылья орлом. Рядом, опираясь на длинную секиру, стоял дородный, затянутый в железо муж, чье лицо скрывала кольчужная бармица. Внезапно он предостерегающе поднял руку, и Скагги почувствовал, как движение за его спиной прекратилось. Командир налетчиков приглашающе кивнул.

— Ты-то мне и нужен. — Одними губами прошептал Скагги. Сокол хищно ощерился и мерным шагом пошел вперед.

Эти двигались быстрее и соображали лучше. Вместо того, чтобы строить монолитную, но при этом такую податливую против опытного воина стену, они, рассыпавшись полукругом, начали медленно подкрадываться к нему. Кое-кто, отбросив копье, тянул из ножен меч, в руках другого запорхала небольшая секира.

Конунг запрокинул голову и дико, бешено, не человечески заорал. Переливчатый древний как мир боевой клич бичом разрезал воздух. Воины опешили всего на какую-то долю мгновенья, но этого хватило. Одним невозможным прыжком Скагги преодолел оставшееся расстояние и вихрем ворвался в промежуток между телохранителями, оттолкнув одного из них плечом. Он весь отдался этому движению, вложил в него все силы. Скагги оставался всего лишь шаг до не обращающего ровным счетом никакого внимания на несущуюся к нему смерть вожака налетчиков.

К сожалению, маленький знаменосец, закрывший телом дорогу к вождю, хорошо знал, что такое верность. Щуплый подросток, которому непонятно как доверили знамя. Скагги колебался лишь одно мгновенье. Кончик меча рассек беззащитное горло. Юнец с хриплым бульканьем осел на землю.

Перед Скагги гибкой тенью, перекрывая дорогу к вожаку, возник пепельноволосый воин с глазами хищника. Падающий меч, столкнулся с умело подставленным щитом. В обожженный бок вонзилось копье. В спину молотом ударила секира. Ноги подломились, и конунг упал на колени. В грудь уперлось еще два копья. Затянутый в железо вожак ленивым шагом направился к нему, на ходу вытаскивая из ножен меч.

Скагги Сокол стоял на коленях и улыбался. В свои последние мгновения он многое понял.

В шаге от Сокола вожак налетчиков остановился и стянул с головы шлем.

Конунг хрипло рассмеялся.

— Я знаю, зачем ты пришел. Иди-ка ты в Хель. Пока еще не поздно. Тебе лучше пойти туда самому, прежде чем мои друзья тебя туда отправят. А то это будет намного болезненней.

Вожак задумчиво рассматривал конунга, будто не зная, что с ним делать. Толстяк посмотрел куда-то за спину Сокола. Словно жуя что-то противное, подвигал мясистыми губами.

Взмах секиры — голова Скагги Гудбрансона Сокола отделилась от тела, которое задержавшись самую малость, ничком упало на землю.

К вожаку налетчиков поднесли потерявшего сознание, спеленутого по рукам и ногам Рольва. хирдман выглядел донельзя потрепанным, синяки под глазами едва ли не на пол лица, распухший нос, окровавленные губы. Однако обоженная грудь ритмично вздымалась, а дыхание было хоть и хриплым, но ровным. Вожак довольно улыбнулся.

— Вот ты-то нам и нужен…

Черная крепость у Черной реки

— То есть наш толстый друг добирался сюда, той же дорогой, что и Сокол год назад?

— Угу. — Ульф уже пожалел, что сразу не направил Забияку с вопросами к конунгу. Тот бы уже давно легко и запросто направил настырного викинга куда подальше.

— То есть, в болотах нет никакой опасности?

— Хм. Ничего такого, чего стоило бы по настоящему бояться.

— А от чьих рук, тогда там погиб отряд Рольва? — задал провокационный вопрос Забияка.

— За ними увязалась дружина одного местного вождя, из числа слуг Малачи. Вождь решил, что лучше вырезать небольшой отряд в болотах, чем иметь дело с бойцами Сокола, что окружили крепость, и оказался прав. Вальхи следили за людьми Рольва и настигли его у самого святилища. Потом к вождю подошли еще друзья, и бежать пришлось уже самому Соколу.

— А стражи святилища?

— Нет там никакой стражи. Лишь выжившие из ума старые жрецы.

— А золото?

— Торгейр, да есть там золото. Есть. И хватит досаждать вопросами. Хуже Гислы. — Ульф уже устал от настойчивости «хочу все знать» Забияки.

— Тогда почему конунг согласился с тем, что Тормунд просто прохлаждается в болотах, где нет охраны и есть золото, а мы берем эту твердыню. — Торгейр ткнул пальцем в сторону темнеющей вдалеке крепости вальхов, которая действительно являла внушительное зрелище.

Вокруг на триста шагов не видно ни единого деревца, ни единого куста, за которым можно было бы укрыться. Само укрепление располагается на широком холме с будто срезанной гигантским мечом верхушкой. Покатые бока холма плавно переходят в восьмиугольник крепостных стен. Нижняя часть стен представляет собой земляной вал, укрепленный досками и камнями. По нему, образуя верхний ярус защиты, тянется деревянный палисад из уложенных между стоймя врытыми в вал бревнами массивных брусьев. В отличие от многих северных да и ирландских крепостей в твердыню Малачи ведут только одни ворота, защищенные широкой квадратной башней, сложенной из толстенных древесных стволов. Восемь крытых тесом башенок размером поменьше, возвышаются на стыке участков стены. Самые высокие из них торчат со стороны реки, где темная вода зло шипит, рассекаемая опорами единственного на многие сотни лиг вокруг моста. От крепости до моста несколько сотен шагов, но высота холма сложенная с высотой башен вполне позволит лучникам при необходимости закидать мост стрелами.

Викинги лежат в кустарнике на границе леса, который надежно укрывает от любопытных взглядов соединенное северное воинство. С момента встречи двух дружин прошло три дня. Ладьи Тормунда были надежно укрыты у той самой излучины, о которой упоминал проводник. Два дня пути по безлюдным лесам, запомнились вестландцам постоянным ожиданием столкновения с новыми союзниками. К счастью, Тормунд не дал для этого повода, и на рассвете третьего дня викинги вышли к Черной реке. А там уж найти торчащую на берегу, как дуб среди голой степи, крепость было воистину плевым делом. Решить бы еще теперь, как с ней поступить.

— Да уж. Серьезно строились, — зло прошипел Асмунд. — О такой орешек зубы запросто пообломать можно. Действительно, на хрена согласились.

— Ты знаешь, что так надо.

Ульф серьезно посмотрел на старого викинга.

— Знать-то знаю. Вот только легче от этого почему-то не становится, — проворчал кормчий.

Хьялю вспомнился случайно услышанный разговор вожаков двух дружин.

— Агнар, крепость надо брать обязательно. Твой глупый друг тем летом попросту осадил ее, послав часть людей под стрелами через мост. В итоге он был вынужден бежать, когда на него вышел отряд какого-то захудалого вождя. Боялся оказаться между молотом и наковальней. Давай не повторять его ошибок.

— Ты представляешь, каких потерь стоит штурм хорошо укрепленной крепости?

— Представляю, — безмятежно подтвердил Тормунд.

— Твои бойцы способны к подобному делу?

— Мои нет. А вот твои способны. Вы выкрали меня из хорошо охраняемого лагеря. Да и на родине я слышал о твоих людях много разных историй. Зачастую весьма удивительных. Из них я понял, что вы мастаки как раз в таких вещах: темная ночь и ножом по горлу.

— А я почему-то думал, что Сокол именно так и погиб.

— Там другое — был праздник, нас не ждали. В общем, у меня к тебе такое предложение. Ты берешь и удерживаешь крепость, а я иду в болота. Мне кажется, лучше туда идти только одному отряду. Я вижу, как твои люди, смотрят в мою сторону. Пока ты держишь их в руках, но я не думаю, что это продлиться долго.

— Мои люди не должны тебя волновать, — жестко отрезал Агнар. — А насчет болот. Как я могу быть уверен, что, когда ты найдешь золото, мы с тобой снова увидимся? Какие у тебя гарантии?

— Гарантии, — желчно усмехнулся Тормунд. — Мои гарантии — единственный мост на несколько сотен лиг. Может, я бы по этой реке и на плотах переправился, так Рольв говорит, что на том берегу с деревом никак. В этих клятых болотах. Лесок есть, но одно сплошное гнилье, а на плотах я через эту отрыжку Фенриса не поплыву.

Что ж, здесь Хьяль хорошо понимал эстландца. Хоть крепость и стояла на самом узком участке Черной реки, даже здесь никто в здравом уме не взялся бы переплывать этот бурлящий, несущийся с бешенной скоростью поток. В других местах Черная река была еще шире. Ледяная до судорог, несущаяся с бешенной скоростью вода защищала тайны болот, пожалуй, даже лучше охраняющей мост вальхской твердыни. За рекой виднелась серая полоса небольшого леска, за которым начинались и тянулись на несколько дней пути легендарные Черные болота, в самом сердце которых, по словам Рольва, в потаенной чаще за стеной сплетшихся дерев скрывается древнее святилище, полное золотых монет и украшений.

Хотя, глядя на крутой холм, высокие стены и башни оскалившиеся зубьями бойниц, коротко хмыкнул Хьяль, вполне возможно, что им и крепости хватит.

Кустарник позади еле слышно зашелестел. К разведчикам тихонько подобрался конунг.

— Ульф!

Светловолосый викинг неохотно отвлекся от изучения внушительной постройки.

— Хм. Сложно будет. Придется брать ее с налета. О длительной осаде не стоит даже и думать. Во-первых, у нас туго со временем. Во-вторых, всегда есть шанс, что в одну из ночей кому-нибудь удастся втихомолку выбраться из-за стен и привести подмогу, вот тогда мы действительно окажемся молотом и наковальней.

— Предлагаешь поспорить с Тормундом и пересмотреть план? — с какой-то напряженностью спросил конунг.

Ульф и Асмунд коротко переглянулись. Отчего-то Хьяль почувствовал себя при этом разговоре лишним.

— Хм. Пожалуй, не стоит. Ведь в целом эстландец прав. Я следил за его людьми — не плохие бойцы, но в одиночку в большинстве работать не приучены. Если честно, мне вообще кажется, что они часть какой-то большой дружины. Явно привыкли действовать с оглядкой на знамя. Единственно от пепельного, что все время трется с Толстым, я бы не отказался. — Конунг нахмурился, вспомнив, при каких обстоятельствах они познакомились с этим пепельным на большом тинге, но промолчал. — Остальные будут только мешать. В общем, конунг отведи людей, пусть не мельтешат. Никаких костров и шума. А я полежу здесь денек, посмотрю, подумаю. К завтрашнему вечеру скажу, насколько эта затея вообще осуществима.

* * *

Вечером следующего дня Агнар и старшие воины, сгрудившись вокруг костра, внимательно слушали Ульфа.

— Кидаться на ворота бесполезно. Их никакой таран не возьмет. Так что полезем на стены. Карабкаться вблизи ворот дело гиблое — там стражи больше, да и смотрят за местностью не в пример лучше. А вот башни, что расположены, в стороне реки — другое дело — там и народа меньше, да и не ждут оттуда никого, с той стороны. Пойти двумя-тремя небольшими отрядами, чтобы могли незаметно подняться по холму. Тихонько взобраться на стену и еще тише идти до ворот по гребню стены, совсем тихо убивая стражу на башнях. Дело непростое, но, в общем-то, выполнимое. А там открыть ворота и удерживать их, пока из леса не подбегут остальные.

— Как они это, ну узнают, что пора бежать? — деловито спросил Асмунд.

— Хм. Ну, либо ворота откроются, либо за стеной начнется такой шум, что сразу станет ясно, что нам нужна помощь.

— Почему два отряда? — решил внести лепту в обсуждение Хьяль.

— Есть шанс, что до ворот доберется хоть один.

— Почему именно по стене? — поинтересовался Тристан.

— Так легче ориентироваться, да и знаешь что и откуда ждать. Вряд ли у них там такой порядок, как в датских фортах. Скорее, скопление хижин, в котором безлунной ночью можно блуждать до бесконечности. — Тристан кивнул, соглашаясь. — Так, что спускайтесь со стен только в случае крайней нужды.

— А если переодеться в вальхов? — это конечно Торгейр. — Вон, у нас даже свой ручной вальх есть. Зря его что ли кормим?

Ульф даже не стал ничего отвечать.

— А если…?

Наконец вопросы закончились, и люди выжидающе уставились на конунга.

Тот в свою очередь задумчиво смотрел на Ульфа.

— Агнар, я не вижу другого выхода. — уверенно произнес светловолосый викинг. — Штурмовать в лоб бесполезно. Нас попросту закидают стрелами. При том, что днем, что ночью без разницы. За вальхов нам никогда не сойти, да и сомневаюсь, что они охотно пускают в крепость чужаков. Конечно, было бы здорово, но это все же, скорее, сюжет для легенды или сказания.

— Тогда решено, — после секундного колебания, тяжело вздохнул конунг.

— Когда? — решился задать мучивший всех вопрос Хьяль.

— А смысл тянуть?

— То есть, сегодня?

— Когда окончательно стемнеет.

* * *

Хьяль ползет, ужом рассекая высокую, по пояс взрослому мужчине траву. Ни впереди, ни по сторонам ничего не видно. Даже свет сияющих в небе звезд не проникает через плотно переплетающиеся над головой скальда стебли. Только шелест травы и звук хриплого дыхания. Приходится ориентироваться по ощущениям. Благо холм поднимается достаточно круто. Хьялю дико хочется ругаться, притом желательно матом. Сдерживается он с огромным трудом. Такие нежные на вид сочные зеленые стебли, как оказалось, способны резать не хуже хорошо оточенного ножа.

Хьяль почти ткнулся в выросшую перед ним стену лбом. Сбоку бесшумно возник Ульф.

Веревка с тихим шелестом взвилась вверх, охватывая широкой петлей сточенную в острый конус верхушку бревна в середине пролета разделяющего две башни. Не вставая с земли Ульф дернул бечеву на себя, затягивая петлю, а потом резко распрямившись взлетел вверх, в одно мгновенье исчезнув за гребнем стены.

Сверху раздалась приглушенная возня и тихий стон, осторожный шепот.

— Хьяль, давай.

Веревка болезненно впилась в изрезанные травой ладони. В несколько рывков, извиваясь всем телом, скальд взобрался вверх. Получилось у него явно хуже, чем у Ульфа, но все же достаточно быстро. В самом конце, чтобы ускорить процесс, ухватившись за острую верхушку частокола, скальд перебросил тело через верхушку стены.

Хьяль упал ничком, вжимаясь под укрытие бревен. Через мгновение рядом раздалось тяжелое дыхание. Через гребень стены перемахнули Хорнторн, Халейг и Асгейр. В шаге от них невидяще пялился в беззвездное небо молодой ирландец, вряд ли старше двадцати пяти зим от роду. Ульф, тихонько насвистывая себе под нос, неторопливо прогуливался по стене. Темный силуэт, в скупом лунном свете неотличимый от подлинного часового.

Краем глаза Хьяль заметил, как на стене, под углом примыкающей к их, за спиной задремавшего, прислонившись к частоколу стража, возникла темная фигура. Отрывистое движение и часовой медленно оседает на доски, а его место занимает кто-то из северян. Почти одновременно через стену перебирается еще несколько почти неразличимых во тьме силуэтов. Кажется, там должна идти группа Агнара.

Ульф, безмятежно насвистывая, направился к освещаемой факелами крытой тесом сторожке на вершине башенки. Медленно, стараясь не высовываться из тени, они двинулись за ним.

Из сторожки доносился слышимый даже здесь мерный храп. Слава богам, в смысле любви к здоровому сну вальхские вояки почти не отличались от франкских собратьев. Разболтала их служба в крепости, к которой все окрестные племена боятся подойти ближе, чем на лигу.

В руке Ульфа возник и тут же исчез, скрывшись за запястьем, короткий широкий нож.

До сторожки оставалось меньше десятка шагов, когда оттуда, видимо, привлеченный шумом вышел позевывающий вальх. При виде густо измазанной черным, похожей на ночную нечисть фигуры глаза ирландца резко расширились. Вальх открыл было рот, но Ульф опередил его. Викинг плавно скользнул вперед, вбивая короткий клинок в беззащитную шею. Брызнула кровь. Вальх умер почти беззвучно, его хватило только на сдавленный хрип. Но и этого хрипа оказалось достаточно.

Из сторожки раздался негромкий оклик.

— Кто здесь?

Хьяль выругался про себя. Почему Тристан пошел вместе с конунгом. Его собственных познаний в наречии вальхов хватит только кого-нибудь куда-нибудь послать.

В надстройке началось шевеление. Ульф кинулся, собираясь встать сбоку от выхода, но не успел.

— Кто здесь?!

В проеме возник прилаживающий стрелу на гнутую дугу лука воин. При виде полуголых густо измазанных сажей северян глаза ирландца расширились. Он вскинул лук, целясь в грудь стоящему впереди Ульфу, и одновременно диким голосом заорал.

Крик умер вместе с вонзившимся в грудь вальха ножом. Стрела безвредно ушла куда-то в воздух, но свое черное дело погибший уже совершил.

Хьяль процедил сквозь зубы короткое проклятие. Теперь он может богохульствовать вслух, это уже все равно ничего не изменит. Пройти к воротам по стенам у них вряд ли получится.

С соседней башни и одновременно снизу послышались возбужденные, взбудораженные голоса. Кто-то кого-то окликал, что-то пытаясь выяснить, где-то звали подмогу. Скрипела кожа, звенело оружие. Крепость просыпалась и спешно готовилась к штурму.

— Давай вперед, пока вконец не очухались! — Дернул скальда за руку Ульф.

Они ураганом ворвались в помещение сторожки. Ульф ткнул клинком в живот кинувшегося к ним кряжистого бойца. Хьяль коротко полоснул по горлу поднимающегося с лежанки заспанного вальха. Северяне бросились осматривать прислоненное к бревенчатым стенам оружие. Хьяль, напряженно размышляя, потянул на себя короткий ирландский меч.

Четыре человека в этой башне. Если по столько же в остальных, то сейчас на стенах несколько десятков вооруженных воинов, и в любое мгновенье снизу подтянутся еще. Дрянь дело.

Подтверждая догадку, приоткрывший противоположную дверь сторожки Ульф резко дернулся назад. В доски с разочарованным чавканьем ткнулась стрела.

— Хьяль, у нас проблемы.

Скальд чуть дернул на себя дверь и быстро выглянул в щель.

Впереди, набежавшие из других башен и снизу, закованные в сталь вальхи споро перекрыли настил плотным рядом щитов. Двое лучников метали в темноту за стеной обмотанные паклей подожженные стрелы. Один, обернувшись в их сторону, как раз шарил в туле, явно собираясь всадить в заинтересовавший его дверной проем еще одну стрелу.

— Возвратимся, спустимся вниз и пойдем через хижины, — деловито предложил Ульф.

Скальд коротко кивнул, после секундной заминки его поддержали остальные. Подперев дверцу толстым топорищем, они молнией кинулись назад.

Под ногами загрохотал, угрожая развалиться, деревянный настил. На бегу Хьяль бросил мимолетный взгляд на другую стену. Там кипела яростная свалка. Группа Агнара столкнулась с отрядом вальхов, и сейчас они деловито резали друг друга. В мельтешении фигур и клинков было не ясно, кто есть кто, и уж тем более на чьей стороне победа. Чуть в стороне освещенный огнем факела Торгейр, припав на одно колено, споро посылал стрелу за стрелой из снятого с мертвого ирландца лука в мечущиеся на стене фигуры затянутых в доспехи вальхов.

Вот и лестница. Грубые покатые ступени из цельных бревен. Не поскользнуться бы — с такой высоты шею сломать запросто. Внизу уже ждут, готовясь принять ночных гостей на копья, злые, не выспавшиеся ирландцы. Немного, с трудом хватает, чтобы в один ряд перекрыть основание спуска. Вот только на вальхах пусть и впопыхах натянутые, но кольчуги и в руках прочные щиты, а на северянах только короткие штаны, да покрытая одновременно мурашками от холода и потом возбуждения, густо измазанная сажей кожа.

На последних ступенях Хьяль прыгнул, усилием воли бросая отчаянно сопротивляющееся тело меж копейных жал. Он врезался в чей-то щит, инерцией удара опрокидывая истошно верещащего ирландца на землю. Рубанул поверх щита по прикрытой кожаным шлемом голове. Несколько раз отмахнул в сторону, надеясь попасть по ногам, и еще больше надеясь, что ноги окажутся ногами вальхов, а не его же подельников. Кто-то хрипло выругался на чужом языке, сбоку застонали.

Скальд попытался перевернуться на спину, но в этот момент сверху что-то грохнулось, выбивая воздух из легких, придавливая к затихшему с вытаращенному глазами мертвому вальху. На мгновенье Хьялю показалось, что он похоронен, живьем замурован в могильном кургане. С рычанием скидывая тяжесть, скальд встал на четвереньки. Глаза выхватили нерадостную картину скоротечного боя. Зарубленные тела мертвых ирландцев. Споро перетягивающий руку какой-то тряпкой, цедя сквозь зубы ругательства, Виглав. Застывшие с окровавленным оружием в руках Халейг и Ульф. Так некстати свалившаяся на скальда тяжесть оказалось здоровенным вальхом, Асгейр, доставший из шеи трупа окровавленный нож, безуспешно пытается стянуть с мертвеца стальную рубашку.

— Хьяль, не время расслабляться. Асгейр, оставь ты эту кольчугу. Не до того сейчас. Если не успеем к воротам, пока не утихнет паника, можем сами себя зарезать, чтобы не доставлять этого удовольствия нашим вальхским друзьям.

Ульф помог скальду подняться, и они со всех ног понеслись к просвету между домами.

Все смешалось в бешенном хороводе. Несколько десятков разбросанных в беспорядке небольших хижин в безлунной тьме превратились в настоящий лабиринт. Впереди мелькает расплывчатым пятном спина Ульфа. Под ногами чавкает грязь. Сзади пыхтят товарищи. И это единственная опора в плывущей реальности, ибо что происходит вокруг понять нет никакой возможности. С одной стороны раздается отрывистая вальхская речь, с другой доносятся гортанные северные проклятия, багровым заревом заходятся дома на окраине.

Из приземистой хижины, на ходу надевая шлем, вынырнул молодой ирландец. Ножны с мечом неумеха несет под мышкой. Ульф походя пырнул парня ножом. И тут же отпрянул в сторону.

— Яйца Фрейра! — сдавленно ругнулся викинг.

Из дверей хижины вывалилось еще несколько бойцов. Глаза такие же осоловелые, что и у выскочившего первым. Вот только мечи достать они догадались.

Не сговариваясь, северяне резко свернули в какой-то узкий проулок. Потом свернули еще раз, но топот за их спинами так и не смолк. Проклятие, с хвостом за плечами они скоро вконец заплутают.

— Я задержусь, а вы бегом к воротам! — крикнул Ульф, ныряя в темный закуток меж домов. — Найдете их по шуму, если все пошло как надо, там сейчас людно.

Скальд лишь коротко кивнул, по опыту зная, что на подобные задержки Ульф большой мастак. Остается лишь надеяться, что ему повезет и в этот раз.

Через мгновенье сзади раздался звон железа, потом сдавленный человеческий крик.

Четверка северян несется не разбирая дороги. Поворот. Еще поворот. Хижины кажутся неотличимыми друг от друга, и скальда не оставляет чувство, что здесь они уже были. Возможно, даже не раз. Шум, по которому Ульф предлагал искать ворота, возникает то здесь, то там, чтобы через мгновенье затихнуть и яростным сполохом громыхнуть с противоположной стороны.

— Хьяль, стой, надо подождать Ульфа! — кричит за спиной Хорнторн. — Мы тут без него до Великой Зимы пробегаем.

Проклятье, а ведь он прав. Скальд остановился и огляделся по сторонам, пытаясь хоть приблизительно понять, где они.

Из-за домов к ним метнулась размытая тень. Хорнторн умер не успев ничего понять. Короткий изогнутый клинок располосовал его горло от уха до уха. С тихим стоном осел, держась за живот Халейг. Хьяля спасло какое-то внутреннее звериное чутье, он резко присел на колени, лишь самую малость увернувшись от разящего клинка. Скальд почувствовал, как рассекаемый воздух шевелит волосы на макушке, успел разглядеть оскаленные зубы, покрытые кровавыми прожилками белки глаз и занесенный для нового удара грязно-бурый от крови товарищей кривой нож. Застывший в паре шагов позади Асгейр ничего не успевает сделать. Как же быстр этот пришелец из тьмы.

Будь у него время и хоть чуть-чуть слюны в пересохшем горле, Хьяль бы судорожно сглотнул. По всему видать, пришла ему пора умирать.

Неожиданно противник повалился на землю сбитый с ног. Рычащий клубок из сцепившихся в смертельной схватке людей смерчем прокатился по улочке, врезался в стену одной из хижин и замер. Оказавшийся сверху светловолосый боец оседлал ирландца, раз за разом вгоняя нож под ребра хрипящему вальху. Хьяль с трудом узнал в забрызганном с ног до головы кровью воине Ульфа.

Приемыш с видимым трудом поднялся. Провел по лицу рукой. Сплюнул на землю и, повернувшись, прохрипел.

— Закиньте его вон в тот проулок!

— Можно подумать нам сейчас до этого, — просипел Асгейр. В глазах хирдмана застыл только что пережитый ужас.

— Делай, что говорю!

Асгейр зло кивнул. На пару с Хьялем они споро занесли обмякшее тело в глухой тупичок между хижинами.

Безумный бег по узким улочкам продолжился. По дороге они убили нескольких подвернувшихся под руку вальхов, пару раз чуть не погибли сами, с трудом оторвавшись в извилистых лабиринтах хижин от в несколько раз больших отрядов противника. Встретили еще двоих заплутавших своих. И, наконец, вывалились к долгожданным воротам, за которые шла ожесточенная резня.

Шеренга вальхов, видимо, охрана ворот и жильцы ближайших хижин, упершись спинами в дубовые брусья, намертво уцепилась за последнюю надежду выжить, весьма успешно отпихиваясь копьями от небольшого отряда викингов. На земле уже лежит несколько трупов причем не только затянутых в кольчуги ирландцев, но и полуголых светловолосых северян.

— Бей-руби! — волком взвыл Ульф, и они кинулись в бой.

Подкрепление придало викингам сил, но храбро сражающиеся ирландцы упорно отказывались умирать.

— Бей-руби! — Со стороны домов несется отряд Агнара. Торгейр с ходу вогнал стрелу в горло какого-то не вовремя опустившего щит вальха и дернул из тула еще одну. За несколько мгновений он растрепал до этого неприступный строй, гвоздя цепочку сжавшихся в ожидании смерти людей, бьющими без промаха вестницами смерти.

Довершил дело Бьёрн. Размахивая секирой, как бешенный, он расшвырял так и не сумевших вновь организоваться защитников и сходу схватился за брус засова. Мускулы гиганта вздулись, Бьёрн с хриплым рычанием еще сильнее налег плечом, через мгновенье к нему присоединился Хьяль и еще несколько викингов. Но тут дело встало — брус заклинило.

— Бьёрн, чего возитесь! — хрипло крикнул конунг и коротко выругался.

Со стены и из-за домов лезли, освещая дорогу ярко палящими факелами, пришедшие в себя вальхи. Северные мечники яростно сцепились с ними, защищая возящихся с воротами товарищей, но превосходство в числе и оружии явно было на стороне детей Зеленного острова.

За спиной Хьяля кто-то кого-то резал, раздавалась гортанная ругань на двух языках. Пыхтящий рядом со скальдом хирдман с тихим стоном осел на землю. Из спины торчит мохнатый черенок оперенья — стрела. Хьялю дико захотелось вытереть каплями стекающий по лицу пот, а еще — повернуться к опасности лицом, а лучше вжаться куда-нибудь, закрыть глаза и не открывать их пока это все не закончится. Новый свист, и хватается за пронзенное бедро хирдман слева. Хьяль, оторвавшись от непокорного бруса, судорожно заозирался вокруг.

— Гейр! — Забияка стоит в нескольких шагах. В руках вальхский лук.

— Чего тебе? — Дикий взгляд, перекошенное лицо.

— Лучники! — Хьяль мотнул головой в сторону, откуда, как ему показалось, вылетела стрела, и вновь налег на вставшие намертво створки.

Забияка резко обернулся, вскидывая лук. В ночную тьму с глухим свистом разрезая воздух унеслось несколько стрел. Со стороны домов донесся короткий вскрик.

Наконец балка не выдержала. Когда раздался сухой треск, и створки начали с протяжным скрипом расползаться в стороны, Хьяль не сдержал облегченного вздоха. На холм, поблескивая железом и захлебываясь воинственным криком, карабкаются темные фигурки. Теперь им остается только дожить до появления друзей.

Хьяль обернулся и кинулся в образовавшийся у узкого проема приоткрывшихся ворот строй. Северяне плотно сбили отнятые у ирландцев щиты, не подпуская врагов к вожделенным воротам. Еще чуть-чуть. Будто чувствуя, что это их последний шанс на спасение, вальхи усилили натиск. хирдманы извиваются, рассерженными кошками уворачиваются от жадно тянущихся к плоти копий. Измочаленные щиты грозят в любой момент рассыпаться досками. Вальхи, воя волками, кидаются на строй, стремясь вытолкать отбивающуюся из последних сил группу ненавистных лохланнцев в распахнутые ворота и перекрыть проход. На мгновенье Хьялю показалось, что сейчас ирландцам удастся задуманное, но тут подоспела долгожданная подмога.

Первым в распахнутые ворота ворвался Асмунд. Оттолкнув Хьяля в сторону, он с хриплым рычанием бросился на пляшущего впереди ирландца. Вкладывая во взмах всю массу и силу прыжка, Старый медведь с одного удара расколол крашенный щит, отрубил держащую деревянную скобу руку.

Следом за ним, мерно полосуя воздух секирой, влетел Тормунд. Длинные волосы вождя эстландцев темной пеленой спадают из под шлема на забрызганную кровью кольчугу. Из-за спины виднеются оскаленные лица других северян — вестландцев и южан вперемежку. Дикий крик разрезает ночной воздух.

Еще несколько мгновений назад полные отчаянной решимости биться ирландцы побросали оружие и кинулись прочь. Единичные очаги сопротивления оказались подмяты, раздавлены железным потоком, хлынувшим в проем ворот и захлестнувшим залитые кровью улицы.

* * *

Хьяль, тяжело дыша, сидит, привалившись к прохладной громаде стены.

Вокруг суетятся люди. Кто-то дорезает чужих, кто-то пользует раненных, но большая часть шарит по неостывшим телам в поисках трофеев. Где-то за хижинами стучат мечами о щиты недобитых ирландцев подошедшие последними хирдманы. Пленных сегодня не берут, оставлять выживших врагов в крепости посреди вражеской территории — слишком большой риск. Да и куда их девать потом — не продашь, не через всю же страну тащить.

Ветер бросил в его сторону клуб смрадного дыма. Хьяль тяжело закашлялся. Несколько перемазанных в саже норманнов тушат занявшуюся от неудачно упавшего факела хибару. Пока получается не очень, но парни стараются. Еще пара черных столбов вздымаются над центром деревни. Асмунд уже отправил туда людей. Не хватало еще, чтобы здесь все заполыхало. Тогда мало того, что придется бросить с таким трудом взятую крепость, так еще можно сразу же садиться на ладьи и отправляться домой. Они и так слишком нашумели с этим штурмом.

Скальд, блаженно зажмурившись, вытянул вперед слегка подрагивающие после безумного бега ноги. Все тело ломит, на сознание волнами накатывает дремотная хмарь. Но отдохнуть ему так и не дали.

— Хьяль, помнишь, где на нас напал тот безумец?

Ульф, как это часто бывало, после боя выглядел даже серьезней, чем обычно. Стоящий за его плечом Агнар на ходу чистил изгвозданный в крови франкский меч.

Скальд молча кивнул.

— Пойдем, покажешь.

Хьяль изобразил на лице страдание, но поднялся. Он был уверен, что Приемыш сам прекрасно помнит, где лежит исколотый мертвец. Значит, зачем-то нужно, чтобы при осмотре трупа конунгом скальд присутствовал лично.

Ирландец лежал там, где они его и оставили. Ощеренный рот. Голубые глаза невидяще запрокинуты в небо. При свете дня Хьяль увидел, что руки ночной тени покрыты сложной вязью многоцветной татуировки. Конунга больше интересовало другое. Осторожно, почти брезгливо, Агнар подцепил кончиком меча заправленную за короткую безрукавку цепь, являя на свет золотой медальон.

Хьяль коротко, но очень емко выругался. Ульф выразительно хмыкнул.

Изображение держащего серп и отрубленную голову воина ни с чем другим спутать было невозможно.

— Что же, по крайней мере, мы на верном пути, — задумчиво заметил конунг. — Ульф, Хьяль, я хочу, чтобы об этом никто пока не знал. — Агнар резко рванул цепь. Золотые звенья брызнули в стороны.

— А Асгейр? Передать ему, чтобы не трепался?

— Асгейр не будет трепаться. Его ночью убили… Стрела… Во время боя у ворот…

Хьяль вспомнил оседающее рядом тело. Он так и не разглядел тогда в темноте лица убитого, а потом как-то не до того было.

— Понятно.

— Ульф, пошли кого-нибудь из молодых, пусть утащат тело этого ряженного в общую кучу. Лучше бы вообще его сжечь, но сделать это тихо вряд ли получится.

— Пошлю. Странная все-таки это крепость, Агнар. Ни детей, ни стариков, ни женщин. Даже прислуги нет. Только воины. Да и еды почитай совсем нет. Запасы в погребах никакие. Ладно, что мы тут ненадолго. Кстати, что делать с трупами этих самых воинов? При такой погоде они начнут вонять уже к полудню.

— Найдите в крепости свободный погреб похолоднее. Потом свои похоронят, по какому захотят обычаю. Заслужили, — коротко пояснил конунг. Заодно найдите Гислу. Надо узнать: все ли у него в порядке. — Конунг явно жалел, что пошел на поводу у Стирбьёрна. Слишком кровавым выходит этот летний стрендхег. А еще говорили, что у франков нерадостно.

— А с нашими что делать?

— Найдите еще один погреб, а лучше ледник. Проводы в последний путь придется отложить на потом.

«Если оно, конечно, будет это потом», — добавил про себя Агнар.

Статуэтка исчезла в мешочке на поясе конунга.

* * *

Гислу они нашли в компании Тристана и Бьёрна неподалеку от ворот, почти одновременно с ищущим их же Забиякой.

Торгейр почти бежал, но, заметив друзей, уменьшил шаг и принял тот самый степенный, важный вид, по которому можно было сразу понять, что Забияка задумал какую-то пакость, и Хьяль мог на что угодно спорить, что пакость эта связана с Бьёрном.

Уже никуда не спеша, Торгейр приблизился к ним и, выдержав драматическую паузу, демонстративно обращаясь к одному Хьялю, заявил:

— Безумный, ты был прав. Вальхские девушки действительно самые красивые в мире.

— Во-первых, я этого не говорил. Во-вторых, где ты здесь видел девушек? — Хьяль уже понял, к чему ведет Торгейр.

— Люди Тормунда нашли их около дюжины в одной странной хибаре — что-то вроде святилища, чучела зверей по стенам да чудной алтарь, и сейчас делят на поляне.

Торгейр даже не успел договорить до конца, как Бьёрн с крайне занятым видом куда-то направился. Шагал он в сторону противоположную от указанной, но всем в компании было ясно, куда ведет его путь. Всем, кроме вездесущего Гислы.

— Дядя Хьяль, куда он?

— Хм. Надо присмотреть, чтобы Бьёрн не натворил дел. Торгейр, опять ты наступил на больную мозоль. — Ульф целеустремленно зашагал к поляне. Остальные направились за ним.

Так они и шли по улицам мертвого городка. Сосредоточенный Ульф, весь трепещущий в ожидании потехи Торгейр и чуть отставшие, чтобы спокойно поговорить Гисла и Хьяль.

— Видишь ли Гисла, у Бьёрна есть проблемы.

Ошеломленный таким признанием Гисла даже остановился.

— Ты не смотри что он такой большой. У больших людей как раз и бывают большие, просто громадные проблемы. — Подросток заворожено уставился на скальда. Выдержав соответствующую моменту паузу, тот торжественно продолжил. — Бьёрн бабник.

— Дядя Хьяль, по-моему, все вы тут бабники. Тот же дядя Торгейр, он же не пропускает ни одной юбки.

— Не перебивай. — Поморщился скальд. — Бьёрн бабник. Хотя, иногда мне кажется, что он внушил себе это сам. А может, виноваты обстоятельства его не сложившейся семейной жизни. В общем Бьёрн хочет много женщин и желательно в разряде жен или на худой конец наложниц, чтобы были всегда под рукой. Он может себе это позволить.

— Дядя Хьяль, тогда в чем здесь проблема? У моего отца было три жены. У одного нашего хирдмана их вообще пять?

— Опять ты перебиваешь, Гисла. Тебе надо учиться слушать. Проблема в Бьёрне, который не может ни в чем отказать женщине. Как-никак после гибели отца его воспитывала одна мать. Та еще, надо сказать, Валькирия. Проблема в первой жене Бьёрна, которая прибрала к рукам весь дом. Стерва та еще. Начиналось все конечно красиво, но уже через месяц после свадьбы Бьёрн ни слова не мог сказать против, тем более, что навязала ему это чудо его обожаемая мать. Сейчас Бьёрн без их разрешения воздух испортить не может, не то, что приударить за молодой рабыней. Тем более, что в их милом дружном доме молодые, красивые рабыни вскоре отчего-то перевелись.

Подросток недоверчиво взглянул на Хьяля.

— Да, Гисла, этот медведь не может сказать матери и жене ни слова поперек и терпит, что те всячески им помыкают. Подобно большинству медведей Бьёрн весьма добродушен. В общем, внешность бывает обманчива.

— Подождите, дядя Хьяль, но ведь у Бьёрна две жены.

— Это третья по величине трагедия в его жизни вслед за гибелью отца и первой женитьбой. После года семейных мучений и постоянных подначек Торгейра Бьёрн решил, что так жить дальше нельзя, и попытался восстановить попранное мужское достоинство. Способ для этого он избрал весьма странный. Мне кажется, здесь опять не обошлось без Забияки. Бьёрн решил завести вторую жену.

Когда Бьёрн огласил свою волю, его бабы ясно дали понять, что ничего из этой затеи у него не выйдет. Бьёрн в кои-то веки проявил твердость и стал привозить из походов молоденьких пленниц. Жена скандалила, мать выставляла его из дома, а все вокруг тихо так про себя смеялись. Тихо, потому что мужчины боялись Бьёрна, а женщины слишком завидовали его жене. В открытую ржал один Торгейр, но у них с Берном особые отношения. Бьёрн же не оставлял попыток, видимо, надеясь сломить сопротивление упорством, но делал счастливыми лишь друзей, которым за бесценок или вообще в дар доставались молодые красивые наложницы. В итоге Бьёрн добился своего.

Хьяль криво усмехнулся.

— Мы привезли ее с востока. Из-за Гандвика. Красивая. Кажется, поначалу она не поняла что за человек Бьёрн. Была ласкова, во всем ему потакала. В общем, мечта сбылась. На радостях он объявил ее женой. Бьёрну надо было испугаться, когда новенькая смогла умаслить мать и поставить на место старшую жену. Хотя с женой у нее получилось не сразу. Та еще была битва. Бьёрн около месяца скитался по друзьям и соседям, живя то здесь, то там. Все мило улыбались и делали вид, что верят в его неумелую ложь о клопах в постели или религиозных обетах. Бьёрн никогда не умел врать. На его беду в результате жены поладили. Старшая жена объяснила младшей, что за животное Бьёрн, и жизнь его окончательно превратилась в ночной кошмар. Теперь в доме Бьёрна три бабы. Каждая со своими запросами и капризами. Каждой нужно внимание и подарки. И при этом ни одна его ни во что не ставит. Удивлен, как Бьёрн еще не сделал от нас ноги. Такой боец будет везде в чести. Его держит лишь верность конунгу да еще, пожалуй, Ульф, которого жены и мать Бьёрна безмерно уважают и, порой мне кажется, даже бояться. Когда Ульф гостит у Бьёрна, в доме наступает долгожданный поход. Торгейр шутит, что Бьёрн дружит с Ульфом лишь ради этих мгновений.

— Дядя Хьяль, а что у Бьёрна с Торгейром? — Гисла давно уже хотел задать этот вопрос, вот только удобного как-то случая не было. — Я слышал что-то такое об их особых отношениях, но никто внятно мне ничего не объяснил. Все только ржут, да отпускают пошлые шутки. Конечно, когда Бьёрна рядом нет.

— Бьёрн и Забияка братья по отцу. Тот любил женщин, и Бьёрн старается ему подражать, правда, неудачно. Они не выставляют родства напоказ, но Торгейру сходит с рук многое, за что Бьёрн, несмотря на всё добродушие, убил бы любого другого. Торгейр же просто обожает доставать Бьёрна. Однажды Бьёрн не выдержал и сломал Забияке руку, разозлившись и бросив его на землю. Бьёрн торжественно пообещал, что это не повториться, и теперь до рукоприкладства доходит лишь, когда рядом есть какой-нибудь водоем больше лужи. Поэтому Торгейр был так спокоен и сдержан во время плавания. Немного удовольствия, когда тебя швыряют в воду на глазах у всей команды.

На берегу же Забияка не дает Бьёрну покоя и постоянно втравливает его в разные неприятности. Именно его насмешки вдохновили Бьёрна вновь начать перебирать баб после неудачи с гандвикской девкой. Мне кажется, Торгейр давно возвел бы Бьёрна на костер, если бы не Ульф. Но, кажется, мы пришли.

Хьялю все происходящее было не в новинку. Гисла же попросту опешил от открывшейся им картины.

На обширном пространстве рядом со слабо дымящими головешками, видать тормундинги решили спалить странную постройку от греха подальше, сбились в кучу почти полтора десятка ирландок, и Гисла признал что они действительно хороши собой. Перед девушками неровный круг из воинов Тормунда. Почти два десятка человек. Судя по всему опытные бойцы, раз отстояли право участвовать в дележе. Люди Тормунда изрыгают невообразимые ругательства и угрозы, мозолистые руки нещадно терзают потертые рукояти мечей. А в центре круга мечется здоровенный силуэт.

— Мы успели вовремя. Сейчас Бьёрн будет входить в образ. — Торгейр аж дрожал от возбуждения.

— Однажды ты втравишь нас в такую переделку, из которой нам будет уже не выбраться, — обычно невозмутимый, Ульф был явно раздосадован.

— А они, правда, похожи на стервятников. — Гисла зачарованно наблюдал за развитием событий.

— Хм. Скорее уж медведь среди стаи собак.

Бьёрн успевал отвечать всем, и рвущиеся в бой люди Тормунда испуганно отступали, когда он, переваливаясь, поворачивался в их сторону.

Наконец, один из тормундингов решился. Пролаяв что-то особенно оскорбительное, он, на ходу доставая меч, направился к Бьёрну. Клинок успел покинуть ножны наполовину, когда громадная тень метнулась вперед.

Гисла успел разглядеть лишь мерцание воздуха. Голова эстландца резко дернулась назад. Тело последовало за ней с небольшой задержкой, но летело гораздо дальше. Воин перекувыркнулся через себя и шлепнулся в пыль.

Беснующийся в центре толпы Бьёрн превратился в настоящего медведя. Из его уст лился уже совершеннейший бред, перемежаемый звериным рычанием. На губах выступила пена. Руки сжались в подобие звериных лап.

Торгейр был в полном восторге.

Тормундинги стали медленно, опасливо пятясь, отступать. Их явно уже не столь заботила защита недавно приобретенной собственности. То тут, то там слышалось цедимое сквозь зубы подобно ругательству слово: «берсеркер».

Бьёрн, больше не обращая на них внимания, шагнул сквозь распадающийся круг, с рычанием схватил стройную девушку с огненно рыжими волосами, густой волной спадающими до пояса, и, закинув ее на плечо, скрылся в ближайшем строении.

— Ну вот, наш медведь и получил свои полдня славы, — подвел итог Торгейр.

— Почему полдня? — удивленно спросил Гисла.

— Потому что через полдня она поймет, что об этого мишку можно смело вытирать ноги. А мы получим очередную обузу: принеси то, принеси се. Хотя, если ему повезет, или разум проснется, — последнюю фразу Торгейр произнес с явным сомнением, — он подарит ее кому-либо из близких друзей. Может быть, даже мне.

— А если не повезет?

— Тогда, Гисла, в его доме появится еще одна баба, которая будет ему указывать, как надо жить. Когда Бьёрн поймет, что в его интересах оставить все без изменений?

— Тогда, когда ты, наконец, перестанешь дразнить его. Совсем спятил? Если он убил воина Тормунда, у нас будут неприятности.

Торгейр безмятежно усмехнулся.

— Безумный, ты видел подобное десятки раз. Медок когда-нибудь кого-нибудь убил? Смотри, тот смельчак уже пытается встать. Сломан нос, а красавцем он и так не был. Ну, может быть, еще стрясены мозги, а эстландцу последние вовсе не обязательны. В общем — обычный набор. Да и не будет он трепаться. Насколько я узнал их командира, тот сам сломает нос любому из своих, кто побежит на нас жаловаться.

— Ладно, пошли, смотреть здесь больше не на что. — Скальд сплюнул.

Воины Тормунда, матерясь и задираясь, заканчивали дележ живой добычи.

— Схожу-ка я к Горму. Узнаю, что говорят руны по поводу того, доживем ли мы с такими союзниками до встречи с врагами, — задумчиво сказал Хьяль, когда за спиной стихла ругань эстландцев.

— Зачем тебе этот Горм? — Торгейр пренебрежительно махнул рукой — Из-за него мы потеряли такие деньги. Эх.

— Дядя Хьяль, а с тобой можно? — Гисле было интересно все связное с ремеслом эриля — резчика рун. Человека почти равного перед ликом богов с вождями, жрецами и эрилями. Человека, способного читать по деревянным плашкам волю небес. Вот только о своем эриле Горме люди Агнара в последнее время говорят сквозь зубы.

— Можно, но с Гормом я буду говорить один. Он в последнее время очень нервный.

— Еще бы ему же никто не верит.

Ульф прервал готового сокрушаться и дальше Торгейра.

— Горм в хижине напротив ворот. Агнар ждет, что скажут руны, так что поторопись.

По дороге Гисла как всегда донимал Хьяля расспросами.

— Дядя Хьяль, а почему все так злятся на Горма?

— Два года назад соседи предложили нам вместе навестить один прибрежный городок в землях данов. Агнар приказал Горму вопросить руны об исходе предприятия. В семье Горма этот дар передается уже несколько поколений. Тот нагадал смерть, неудачу и прочие бедствия.

— И что?

— Стрендхегг был удачен и сделал многих богатыми, а мы в нем не участвовали. С тех пор многие воины озлоблены на Горма.

— Но не ты, дядя Хьяль.

— Нет. Я считаю, что раз он увидел такой исход, молодец, что сказал правду. Горм вполне мог солгать, на него тогда многие давили.

— Но ведь набег был удачен.

— Жизнь изменчивая штука. Возможно, будь мы там, все вышло бы не так споро.

— Например?

— Например, Торгейр пошутил бы над чьим-нибудь хирдманом, и все передрались бы еще до данов. Подобное уже случалось. Предсказания не та вещь, которую стоит игнорировать. Ты слышал сагу об Одде стреле?

— Нет.

— Одд как и мы был норвежцем. Он воспитывался в доме Ингьялда, богатого бонда из Берурьёда, что на западном побережье. Однажды Ингьяльд решил позвать домой известную в тех местах провидицу и хотел послать за ней Одда. Но Одд не желал знать судьбу и пытался отговорить воспитателя. Ингьяльд настоял на своем. Провидица, ее звали Хейд, приехала с многочисленными слугами. В ее честь был устроен пир, который продлился до глубокой ночи, а утром она начала гадание. Все были довольны результатом, один Од, будто предчувствуя, что от ее предсказаний не будет ему счастья, то ли из простого упрямства не явился в чертог. Однако Хейд сама позвала его к себе. Провидица предсказала Одду, что он проживет долгую жизнь и станет знаменитым конунгом, что он объедет полсвета, но умрет на родине из-за своего любимого коня Факси. Одд был разозлен результатами гадания. Они поссорились, и Одд даже ударил колдунью, так что Ингьялду пришлось заплатить немалую виру.

Пытаясь доказать, что пророчество ложно и судьба не властна над ним, Одд убил коня, труп зарыл в глубокой яме, а над ямой насыпал курган. После этого он, вроде бы, успокоился и никогда не говорил о произошедшем. Однако в усадьбе воспитателя, где прошла его юность, Одд старался больше не появлялся.

Так вот Одд действительно разбогател на походах и торговле, стал знаменитым конунгом и прожил длинную, насыщенную событиями жизнь. Об Одде рассказывают много историй, некоторые из которых больше похожи на сказку. К примеру, прозвище он получил за то, что будто бы обладал чудесными стрелами с каменными наконечниками, которые всегда поражали цель и возвращались к стрелку. Он был во многих краях и даже здесь, в Эрине. В мире людей осталось мало мест где он не был.

Уже будучи глубоким стариком Одд, наконец, решил вернуться домой. Он бродил с друзьями по местам, где вырос, но внезапно запнулся обо что-то торчащее из земли. Одд стал разрывать находку копьем. Глазам его предстал конский череп. Вдруг из черепа скользнула змея и ужалила Одда в лодыжку. Уже к вечеру нога покрылась струпьям и распухла, лекари ничего не могли сделать. Вскоре Одд умер. Так исполнилось свершенное много лет назад предсказание, и судьба нашла свою жертву.

— Выходит судьбу невозможно изменить?

— Смотря, что ты понимаешь под судьбой. — Пожал плечами Хьяль. — Могу рассказать другую историю. Одному моему знакомому предсказали, что его убьет море. У него был богатый хутор на морском побережье, но после этого пророчества он продал хозяйство и переехал жить в центр страны. Там он жил гораздо беднее, едва ли не в нищете, все-таки море кормит нас, давая рыбу и военную добычу. Он путешествовал только сухим путем, а у нас, как ты сам знаешь, без моря далеко не выберешься, так что можно сказать, что он безвылазно сидел дома. И так прошла вся его бедная на богатство и события жизнь.

— И как же тогда море убило его?

— А никак. Мой знакомый умер на суше. От старости. И надо заметить, это была тоскливая старость. Он смог обмануть судьбу, но не уверен, что ему было от этого счастье. Зачастую гораздо почетней принять свою долю и достойно пройти путь. Мир все равно идет к своему концу. Боги понимают, им не победить в последней битве, что свершится в конце времен, но все равно Один собирает за своим столом героев, которые будут биться в ней, и воины умирают за честь оказаться в их числе.

— Ты считаешь, вам надо было пойти на данов в тот год?

— Даны и Рагнарек — разные вещи. И руны не сколько предсказывают судьбу, сколько показывают возможное развитие событий. А принимать их совет или нет дело уже самих людей. Не стоит перекидывать на древесные плашки ответственность за свои поступки, а тем более считать их гласом судьбы, которой подвластны даже боги.

— Здесь на севере принято принимать свою судьбу, — задумчиво произнес Хьяль. — Ее здесь сравнивают с текущей в ущелье горной рекой. Вроде и силы в потоке не меренно, да куда ты из глубокой впадины денешься. Твой путь уже проложен, и ты никуда не можешь свернуть. Лишь с честью принять-пройти все камни и повороты, что тебе подготовило ущелье. По-нашему это и есть судьба. Но так считают далеко не везде. Однажды в стране греков мне объясняли, что будущее — это множество возможных путей развития событий. Они переплетаются как ручьи в половодье. Ручей может соединиться с одним, может соединиться с другим и потечь совсем в другую сторону, может впасть в реку, а та в свой черед в океан. А может никуда не впадать и ни с кем не соединяться — течь своим путем. На его пути может оказаться камень, или расщелина, которые изменят само его течение. В общем, будущего пока нет, а мы лишь ручьи в половодье. Так что я не вижу за Гормом вины. В отличие от остальных. Так что сейчас наш эриль ушел в себя и боится говорить правду. В случае неудачного расклада рyн он предпочтет промолчать нежели опять отвечать за чьи-то не пополнившиеся кошельки.

* * *

Хижина напротив ворот, в которой устроился эриль, не представляла собой ничего особенного. Такая же глинобитная мазанка, как и все остальные.

Горм сидел на корточках у огня расположенного в центре помещения очага. Резко пахло незнакомыми Хьялю травами. Рядом с предсказателем лежал небольшой, расшитый бисером мешочек. У ног эриля на чистом белом полотне были выложены деревянные плашки рун.

Хьялю сразу стало ясно, что гадание не заладилось. Горм был еще более хмур и недоволен жизнью, чем обычно.

— Что сказали руны? — спросил Хьяль, усаживаясь напротив.

— Что сказали руны? — передразнил его Горм. — Думаешь, я тут же выложу перед тобой, сумасшедший скальд, что мне поведали боги? Об этом должен знать только конунг.

— Горм, зачем начинать беседу с оскорблений?

— Потому, что ты едва ли не десятый, кто сюда заявляется, заходит без стука и задает вопросы, неизменно начиняя беседу с оскорблений. И, заметь, ни один из пришедших не является конунгом, который приказал мне вопросить. Некоторые еще и угрожают, что если я опять нагадаю неудачу, они удушат меня моим же мешочком. Мол, они тащились в такую даль не для того, чтобы поворачивать назад, уже почти добравшись до цели. И, если ты думаешь, что сожительство с финскими колдуньями дает тебе какие-то особые права, то ты глубоко заблуждаешься.

— Давай на мгновенье отвлечемся от колдуний, что который год занимают ваше воображение и многим уже снятся по ночам. — Мягко укорил Горма Хьяль. — Ты знаешь, я не злюсь на тебя из-за той истории с данами и был одним из немногих, кто защищал тебя перед остальными, — на самом деле их таких было двое, вторым был конунг, — и я обещаю, что сказанное тобой не выйдет за пределы этих стен. Так что тебе сказали руны?

Горм еще больше насупился.

— Ничего хорошего. В лесах нас ждет опасность, возможно, даже смерть.

— Понятно. Значит, смерть вместо золота.

— Этого я не говорил. Руны говорят о богатстве столь же ясно, как и о гибели.

— И в чем же тогда опасность?

Горм горько усмехнулся:

— В том-то и дело, что… Даже и не знаю как это сказать. Это очень редкое сочетание: смерть, жизнь, человек.

— Горм, говори яснее, я же не эриль, чтобы понимать тебя. Что значат руны в таком сочетании?

Горм глубоко вздохнул и еле слышно прошептал: «драугр».

— Драугр, — эхом повторил Хьяль. Да, было от чего задуматься. драуграми на севере называли мертвецов, что отказывались спокойно спать в могильных холмах и темными ночами бродили среди живых. Хотя, одно объяснение у этого было. Притом вполне достоверное объяснение.

— Чему ты удивляешься Горм? По-моему, тут все ясно. Тормунд. После того, как Гейр всадил в него стрелу, мы его дружно похоронили.

Горм сумрачно усмехнулся.

— Хьяль, не считай меня за дурака. Я тоже так сначала подумал, да вот не сходится. Как ни кидаю я руны, не сходится. Это не Тормунд. Вот так вот Хьяль. В болотах нас ждет оживший мертвец и ничего хорошего эта встреча нам не готовит.

— И все-таки, мне кажется, ты ошибаешься, немного неправильно понимаешь руны, — осторожно заметил скальд. — У нас уже есть один оживший мертвец и нам хватит его за глаза. Ты уже кому-нибудь это говорил о результатах гадания?

— Нет. Ты первый.

— Тогда подели правду поровну. Людям скажи то, что они хотят услышать — скажи им о золоте. Второго плохого предсказания тебе не простят. Обратно мы не повернем в любом случае. Так что пусть уж лучше у людей будет надежда. А конунгу скажи о подстерегающей в лесах опасности. Я уверен, он найдет выход.

— Глупый совет.

— У меня нет другого. — Скальд поднялся.

— Я так и знал, что от тебя не будет толку. — Похоже, Горм, наконец, нашел, на ком выместить плохое настроение. — Иди, займись каким-нибудь делом. Сочини стихи о своем героизме прошлой ночью. Помилуйся с Торгейром. Поплачь над убитыми вальхами. В общем, я не знаю. Только оставь меня.

— Горм, странно, что ты удивляешься, почему люди не любят тебя? — Хьяль усмехнулся и направился к выходу.

У дверей Хьяль остановился и, как бы невпопад, заметил.

— И, кстати, Горм, их было четверо.

— Кого их? — Отвлекся от разложенных на полотне рун ушедший глубоко в себя эриль.

— Финских колдуний, с которыми я сожительствовал. Они были прекрасны. — Из-за уже почти закрывшейся двери до Хьяль донеслась отборная брань.

* * *

На улице вместе с Гислой Хьяля ждали Ульф и Торгейр.

— Ну и что сказала наша Вельва? — насмешливо поинтересовался Забияка. — Опять предрекала всевозможные опасности, кровь, разрушение и гибель. В общем полный Рагнарек.

— Он не распространялся по этому поводу. Сказал, что вести в первую очередь предназначены конунгу.

— Если Горм не говорит даже тебе, своему самому близкому соратнику и верному приверженцу, значит что-то опять пошло не так. Надеюсь, в этот раз у него хватит мозгов держать язык за зубами, хотя бы перед конунгом.

— В любом случае мы не повернем обратно.

По улице, сломя голову, несся Убе.

— Хьяль, Ульф они погибли.

— Кто погиб?

— Воины Тормунда, предъявившие права на вальхок.

— Что случилось? — встрепенулся Торгейр.

— Пленные вальхки… Они убили их, а потом себя.

Торгейр побледнел и бросился прочь. Они кинулись за ним, но Забияка несся по узким улочкам подобно ветру. Нагнать его удалось уже у самой хижины.

Из дверей хижины вывалился голый до пояса окровавленный Бьёрн. Великан с тупым оцепенением рассматривал густо вымазанные красным руки.

* * *

Разъяренным медведем Бьёрн ворвался в хижину, швырнул девушку в угол и, внушительно рыкнув, занялся дверью. Он не хотел, чтобы ему помешали. Бьёрн был в хорошем настроении и не жаждал никого убивать.

Краем глаза заметив движение, Бьёрн резко развернулся, и нацеленный в сердце нож лишь слегка скользнул по груди, распоров кожу и оставив широкую рванную царапину.

Ирландка загнанной ланью метнулась в угол, выставив перед собой окровавленный клинок. Бьёрн провел рукою по горящей груди, с удивлением обнаружив на ладони красное пятно. В глазах великана заплясали огоньки бешенства. С глухим рычанием разъяренный Бьёрн шагнул вперед.

Лицо девушки перекосилось от страха. Тускло блеснувшее лезвие ножа прижалось к нежной белой коже горла рядом с судорожно бьющейся жилкой.

Бьёрн в замешательстве остановился. Гигант широко развел ладони, показывая, что ей ничего не угрожает. Он говорил что-то успокаивающее по-норвежски, не сознавая, что девушка все равно ничего не понимает, чувствуя, что здесь может помочь сам строй тихой речи.

В зеленых глазах вальхки появилась отрешенная холодная пустота.

Бьёрн бросился вперед. Он не успел, острое лезвие вонзилось в шею.

Гигант прижал к себе бьющееся в конвульсиях тело, из которого кровавыми толчками выплескивалась жизнь. Попытался ладонями пережать рану.

— Зачем? Ну, зачем? — повторял он, словно заведенный.

Девушка судорожно всхлипывала. Трепещущее тело прижалось к нему словно в поисках защиты и тепла. Стоны становились все тише и тише. Через несколько мгновений все было кончено.

С каким-то тупым удивлением Бьёрн рассматривал измазанные чужой и его собственной кровью руки. С трудом поднявшись, на негнущихся ногах он пошел к выходу. Тяжело навалившись на дверь, Бьёрн почти выпал на улицу прямо в объятия подбежавших Ульфа, Хьяля и Торгейра.

* * *

Агнар подошел к амбару, где был заперт Рольв, уже в сумерках. Весь день он был дико занят, осматривая крепость на предмет обороноспособности и успокаивая постоянно вспыхивающие из-за захваченной добычи ссоры. К вечеру конунг окончательно уверился, что Тормунд предложил подобный способ дележа, чтобы свести его с ума. Ну, или по крайней мере, чтобы хорошо поразвлечься, глядя, как конунг будет наводить порядок среди своих людей. Эпизод с Бьёрном и эстландцами был еще цветочками. Медок, как его ласково называл Торгейр, даже не вытащил из ножен меч. А то хватало дурней. Самое смешное, что делить то было особо нечего. Каких-то особых сокровищ в захваченной крепости не оказалось. Так мелочь, какую можно найти в любом обжитом людьми поселении. Грубая посуда, простая одежда, кой-какое оружие, дешевые украшения. И из-за этого барахла люди были готовы перегрызть друг другу глотки. Безумие коснулось даже самых проверенных и степенных бойцов. Совсем недавно Асмунд не поделил какой-то украшенный царапанными поделочными камнями ожерелье с таким же «старых пнем» из эстландцев. Два седобородых, густо украшенных шрамами степенных вояки подобно сцепившимся из-за суки псам тянули ожерелье в разные стороны, едва не рыча, пока не порвали. После чего схватились за мечи, требуя друг от друга возмещения ущерба.

Страшно уставший от криков, воплей и битья кулаками в грудь с криком «я это первым увидел!» Агнар начал подумывать, а не зарубить ли ему по самому крикливому болтуну с обеих сторон. Он был уверен, что столкнувшийся с теми же самыми проблемами, обманувший сам себя Тормунд, не скажет ни слова упрека. Как же проще, иметь дело только со своими людьми.

Понятно, что это не добавило представителям двух народов взаимной любви. Воины Тормунда демонстративно долго и в упор разглядывали конунга прежде, чем пропустить его внутрь.

Рольв сидел на поваленном бревне. Исхудавший и осунувшийся сегодня он выглядел еще более понуро. Тень от того, кем он был, выжженная оболочка, устало подумал конунг, и вряд ли в нем когда-нибудь зажжется прежний огонь.

— Как Бьёрн? — голос Рольва больше подошел бы угасающему старику, такой же слабый и безжизненный.

— Ты знаешь?

— Об этом гудит все вокруг. Безумна страна, где женщины режут себе горло. Я бы и то так, наверное, не смог. — Рольв потупился. — Так как он?

Конунг бросил в его сторону мрачный взгляд.

— Пьет без продыху. Я запретил его трогать. Пусть отойдет.

— Да уж. Всегда знал, что этот гигант только внешне Грендель.

— Да нет, он и внутри злой и страшный великан. Только к женщинам и друзьям это не относится.

— А ведь так и должно быть. — Задумчиво заметил Рольв. — Зверь, живущий внутри, в каждом из нас, не должен кусать своих. Силен тот, кто выпускает своего зверя только на врага. Жаль, что мой зверь уже умер. Мне не хватает его.

— Жаль.

— Действительно жаль. — Рольв тяжело вздохнул. — Тормунд хочет пересмотреть условия вашей сделки. Толстяк далеко не такой дурак, каким пытается казаться. Он не доверяет тебе, конунг, и подумывает переиграть партию — смешать ваших людей, оставив здесь половину своих воинов, но забрав половину твоих. Ты слишком легко согласился с предложенным раскладом и потерял слишком мало людей при штурме. Его это беспокоит. А тут еще эти девки. На договоры же он плевал.

— Что ж, я ждал чего-то подобного.

Пауза затягивалась. Конунг пришел спросить, пойдет ли Рольв завтра с ними в болота, но при первом взгляде на уставившегося куда-то вдаль воина, увидел ответ на свой вопрос.

— Агнар.

— Да.

— Пожалуй, нам стоит попрощаться.

— Что ты имеешь в виду? — просто спросил конунг.

— Я устал, Агнар, — бесцветным голосом ответил Рольв.

— Ты хорошо подумал? Я могу заставить Тормунда…

Рольв лишь молча кивнул.

— Ну что же. Так тому и быть. Прощай, Рольв.

— Прощай, Агнар.

Конунг убрал ладонь с плеча старого соратника, резко развернулся и направился к дверям.

За дверями Агнара ждал Тормунд, чтобы все понять Толстому хватило лишь выражения лица конунга.

— Вижу, ты уже знаешь. Ну что ж, меньше времени на объяснения. — Позади Толстого обманчиво беспечные ошивались несколько его бойцов.

— Разве ты не понимаешь, что оставив здесь поровну наших людей, ты рискуешь вернуться на пепелище? — конунг окинул Тормунда испытующим взглядом.

— Мне нужны гарантии, Агнар. — Просто ответил вождь эстландцев. — Что помешает твоим людям закидать меня стрелами с башен, когда я вернусь и начну переходить через мост?

— Я пойду с вами. Это достаточная гарантия?

Тормунд задумчиво причмокнул губами.

— Я беру с собой всех своих бойцов, но ты идешь с нами. Интересное предложение. — Тормунд широко ухмыльнулся и Агнар понял, что смешливый хевдинг ничего ему не забыл. Ни ночного похищения, ни врезающихся в тело пут, ни Забияки с раскаленным до красна ножом. — Вот только, а вдруг что случится? Что-то очень случайное? От чего не застрахован даже конунг вестландцев? Что я тогда скажу твоим головорезам?

— Со мной пойдут несколько моих людей, — спокойно ответил конунг. — Если со мной случится что-то очень случайное, по-настоящему случайное, они скажут, что это была случайность остальным, и ты будешь иметь дело с Асмундом. Я заставлю Старого медведя поклясться, что он в этом случае ничего тебе не сделает. Я очень надеюсь, что что-то случайное не случится с нами всеми разом?

— Я тоже очень на это надеюсь, — Тормунд выразительно скривил рот.

— Вот только, с другой стороны, что помешает тебе приставить мне нож к горлу и тащить меня заложником до самых ладей? — Агнар пристально посмотрел на вождя эстландцев.

— Гхм. А мысль интересная. Может быть, мое врожденное благородство? Нет. Пожалуй, то, что твои люди даже в этом случае вряд ли отступятся. Видишь ли, Агнар, я считаю, что нам с тобой лучше в этой сумасшедшей стране дружить и потому готов идти на уступки. Если очень хочешь, даже могу оставить тебе в заложники одного из своих командиров. Извини, сам остаться не могу. Все-таки моим молодцам предстоит лезть неизвестно куда, а не в крепости отсиживаться. Лучше бы, чтобы я был с ними. Для твоего же блага лучше раз уж ты собрался на болота.

— Не надо. Я тебе верю. — Агнар криво ухмыльнулся в ответ. — Только знай, что с тех, кто здесь останется, я возьму клятву напасть на тебя при малейших подозрениях в обмане, если даже если я при этом буду слезно умолять не делать этого.

— Вот и прекрасно, что мы с тобой друг друга так хорошо понимаем. По словам одноглазого на болотах не опасно. Я надеюсь, что нам там удастся обойтись без серьезных потерь. Ты тоже потерял не слишком много людей при штурме. Так что равновесие сил сохраняется. Нам до сих пор гораздо проще поделить добычу поровну, чем устраивать резню с неизвестным исходом.

— Так тому и быть, — глядя Толстому прямо в глаза, тяжело произнес Агнар. — Только помни, тебе в любом случае придется возвращаться через переправу. Без этого никак. На той стороне лодками вам не разжиться, плоты здесь не пройдут. Представь, что с тобой будет, если меня не будет с вами, или что-то пойдет не так.

— Мы же договорились, Агнар. — Укоризненно покачав головой, Тормунд широко и, как ему казалось открыто, улыбнулся.

* * *

Агнар подошел к их костру, когда уже стемнело. За спиной конунга глухо ворчал Асмунд.

— Мне нужны четыре человека, что пойдут со мной на болота.

— Двое, Агнар, тебе нужны двое, — почти зарычал Асмунд. Видно, что это был давний разговор. — Мои сыновья пойдут с тобой в любом случае.

Конунг зло поджал губы.

— Асмунд…

— Мои сыновья или я сам. Выбирай.

— Ты нужен мне здесь.

— Поэтому с тобой пойдут Коль и Убе. А я останусь с Ульфом в крепости.

— Асмунд!

— Агнар!

Хирдманы зачарованно переводили глаза с одного спорщика на другого.

— Ну и… — конунг с трудом подавил рвущееся с губ ругательство, — с тобой. Коль, Убе, завтра мы идем с Тормундом на болота. Нужны еще двое.

— А как же договор? — ехидно протянул Торгейр. — Наш пухлый друг на него наплевал?

— Скажем так, наш друг решил пересмотреть некоторые его положения, — почти выплюныл эти слова. — И ты со мной точно не идешь. Тут кто-то поспокойней нужен.

— Так возьми Безумного. Он у нас прям образец выдержки и здравого смысла. — Не удержался от выступления Торгейр. Вот только конунг воспринял его слова в серьез.

— Хьяль?

Прежде чем ответить, скальд некоторое время обдумывал услышанное.

— То есть крепость остается на Асмунда и Ульфа.

— Да. А четверо добровольцев идут со мной. Двоих уже выдвинул Асмунд. — Конунг скривился как от зубной боли. — Нужны еще двое.

— Хорошо, видимо, я доброволец.

— Не хочещь, не иди.

— Не хочу, но пойду. Вопрос, кто будет четвертым.

— Думаю, я. — Воины во все глаза уставились на загадочно улыбающегося Тристана. — Не могу пройти мимо ещё одной легенды моего острова. Всегда мечтал взглянуть на сказочное святилище.

Конунг недобро усмехнулся. — Ну что же. Взглянешь. Да и остальные посмотрят. Только помните, что вызвались сами. Я никого не неволил. В отличие от некоторых. — Агнар зло взглянул на Старого медведя. Асмунд не колеблясь выдержал его взгляд. — А теперь спать. Завтра трудный день.

— А когда они у нас были легкие. — Заныл Торгейр, почуявший слабину Торгейр. — Эх жизнь, судьба, то горы, то овраги. И ведь дернуло же нас потащиться в такую даль…

— Заткнись, без тебя тошно! — хором заорали хирдманы.

* * *

Рольв надежно закрепил веревку под притолокой. Для этого пришлось подтащить снизу целую гору разного скарба.

В последние дни за ним почти перестали следить. И без него дел хватало. Тем более, Тормунд уверен, что узнал от него всё, что следует. Толстый по праву гордился своими мясниками, а после того как Агнар согласился на все его предложение, условия и даже больше, Рольв стал окончательно не нужен пленителю. Тем более, что после того, что эти самые мясники с ним сделали, из Рольва даже проводник был никакой. Да что там проводник, Рольв сильно сомневался, что когда-нибудь сможет поднести ко рту ложку, не расплескав ее содержимого. Слава богам, теперь это уже не имеет никакого значения. Ему больше не придется выносить пытки и допросы, терпеть унижения.

Рольв никогда не представлял себе, что умрет так. Он был уверен, его гибель будет совсем другой. Ему казалось, что его судьба погибнуть в разгар битвы, когда легкие рвутся от крика, а грудь переполняет сумасшедшая смесь восторга и ужаса. Меч или топор. Может быть, копье. На худой конец дротик или стрела. Рольву, казалось, что когда сталь войдет в его тело, он ничего не почувствует, что такое человеческое чувство, как боль, сразу же перестанет для него что-либо значить. Он упадет на траву, и мир замрет в ожидании.

Сама смерть представлялась ему чем-то вроде вспышки света или наоборот всполохом темноты, после которого он откроет глаз и увидит: небеса стали ближе, до них можно дотянуться рукой, и посреди них тянется от края до края огромная семицветная радуга.

Эти мгновения Рольв представлял себе часто. Рольв смог бы описать их в малейших подробностях. Будь он скальдом, сложить о них чудесные вирши. А вот дальше воображение пасовало, вместо слитной картины выдавая череду видений. Бешенная скачка. Сыплющиеся из-под копыт коня искры. Радость встречи с родней и друзьями. Может, даже с кем-то из врагов, конечно, самых достойных. Там, куда он отправится, вражда уже не будет иметь никакого значения. Хмельной эль и жаренное мясо. Долгие обстоятельные разговоры и звонкие песни сказителей.

И что теперь. Что вместо этого? — Рольв встал на низкий чурбак. Петля плотно обвила шею. Воин почувствовал, как грубые волокна веревки впиваются в кожу. Странно, но ощущение порадовало Рольва. Его простая телесность оказалась приятна человеку, которому предстоит расстаться со всеми телесными ощущениями, да и самим телом тоже.

Поначалу он хотел затеять драку с часовыми. Последний шанс погибнуть в бою. Но Рольв реально оценивал шансы. В таком состоянии он не сможет заставить их убить себя. В общем такой роскоши, как достойная смерть ему не позволят. Потом, одно время, он хотел попросить быстрой смерти у Агнара, но осознал, что тогда и все, что он испытал, будет напрасным.

Рольв усмехнулся. Меч, топор, стрела. Ха! Последнее, что он почувствует это клятая веревка, врезающаяся в шею.

Рольв шагнул вперед, одновременно толкая чурбак ногой, роняя его на земляной пол сарая. Это последнее что он может сделать для своего конунга и павших друзей.

Веревка перехлестнула горло, перекрывая доступ вожделенного кислорода. Свет померк, в гортани возникла и начала шириться саднящая боль. Рольв задыхался. Последнее что он, увидел умирая, как дощатая крыша сарая становится прозрачной, растворяется и через нее все явственнее проступает семицветная радуга, по которой к нему несется оседланный крылатый конь.

Когда ворвавшиеся на шум люди Тормунда обнаружили раскачивающееся под потолком тело, они долго шептались, глядя на застывшую на лице мертвеца улыбку.

Всадники

Люди Тормунда и пятерка вестландцев покидают крепость на рассвете. Воины с трудом подавляют судорожные зевки. В свете показавшего из-за горизонта самый край солнца зеленый ковер под ногами переливается мириадами бриллиантов. Ступни тонули в густом переплетении изумрудных стеблей.

Внезапно Хьяль едва не подавился очередным зевком.

Из того самого леска, откуда они позавчера предприняли ночную атаку на крепость, неслась лавина вооруженных всадников. Длинные кольчуги, закрывавшие тело почти до колен. Оббитые железом каплевидные щиты с острыми нижними концами. Шлемы с широкими нащечниками и массивными пластинами, защищающими нос. На некоторых пластинчатые брони из нашитых на кожаные безрукавки стальных чешуй и шлемы, похожие на глубокие перевернутые тарелки. В руках воины сжимают по два коротких копья с похожими на листья лавра наконечниками. С седел свисают мечи и широколезвийные секиры на длинной рукояти.

Хьяль уже видел тяжелую конницу в деле и знал, что в ближайшее время им не стоит ждать от жизни ничего хорошего.

Земля вибрировала от дробного топота множества копыт. Воздух разрывался от протяжного боевого крика.

— В круг! В круг! В круг, псы! — Во весь голос заорал в миг растерявший ленивую грацию толстяк. Воины Тормунда попятились, прижимаясь спина к спине, сбивая щиты и упирая копья в землю.

Железная лавина разрасталась, с каждым мгновеньем становясь все ближе. Вот уже можно различить разноцветные клетки вышивки на шерстяных плащах, бронзовые украшения лошадиной сбруи, отблески солнца не лезвиях пик. До стального потока осталось несколько десятков шагов.

— Ах-ха! — Выдох крик слышен даже через слитный, дробный, оглушающий топот копыт. Всадники в едином порыве вскинули руки и отточенным движением послали копья в полет.

— Закройся! — заорали откуда-то сбоку. Хьяль инстинктивно вскинул щит. Глухой звук удара. Из доски чуть выше запястья показалось остро заточенное острие. Из глубины строя раздалось несколько болезненных вскриков. Среагировать успели не все, а кольчуги и стеганки не слишком надежное прикрытие от дротика, в полет которого вложены соединившиеся скорость коня и сила всадника.

Хьяль выглянул из-за щита. До врага остаются считанные ярды. Прямо на него несется широкоплечий вальх. Оскаленный рот под узорчатой личиной шлема. Из-под конских копыт летят во все стороны комья земли. Мускулистая рука, сжимающая копье, отведена назад для удара.

Стоящий перед Хьялем эстландец, прорычав ругательство, направил копье прямо в центр затянутой в кольчугу могучей груди всадника, на которую спадает завязанная в хитрые косицы рыжая борода. Но восседающий на скакуне вальх, с необычайной грацией перегнувшись вперед, ловко отвел неумело выставленное в его сторону оружие круглым щитом.

Раскатистое «Б-у-у-у-ум!»

Конь со всего маху врезался грудью в щит эстландца. Того с такой силой толкнуло на Хьяля, что скальду явственно послышался треск собственных ребер. Всадник приподнялся на стременах, высоко занеся руку и, вкладывая в удар все силы, выбросил копье вперед. Острый наконечник вонзился в открывшуюся в момент столкновения щель между щитом и шлемом. Тормундинг беззвучно повалился на землю, увлекая за собой глубоко ушедшее в тело копье.

Ирландец коротко выругался. Направляя коня в открывшуюся в рядах северян брешь, потянул из ременной петли укрепленную у седла секиру. Этой мимолетной заминки хватило занявшему место павшего воина скальду.

Хьяль резко дернул щит вверх. Обитый металлом край диска с мягким чпоканьем врезался в лошадиную морду. С отчаянным храпом лошадь вскинулась на дыбы. Скальд инстинктивно сжался и потянул щит на себя, закрывая корпус от судорожно мельтешащих копыт. Доски затрещали под глухими ударами, плечо враз онемело. Не обращая внимания на боль, Хьяль на мгновенье высунулся из-за спасительного укрытия и рубанул по почти висящему в седле, потерявшему контроль над обезумевшим от боли конем вальху. Клинок распорол кольчужную рубаху, глубоко войдя в ребра. Вальх, надсадно булькнув, повалился на землю.

Ошалевший от боли и внезапной свободы скакун заплясал перед Хьялем, мешая дотянуться до него копьем отчаянно матерящемуся, раздосадованному глупой смертью соратника ирландцу в цветастом плаще. Вылетевшая из-за спины скальда короткая метательная секира вонзилась настырному моднику в грудь, вышвыривая его из седла.

Хьяль, толкнув взбесившегося коня щитом, шагнул было вперед, нацеливаясь ударить по ноге еще одного вальха, ловко обрубившего наконечники тянувшихся к нему копий, прижавшего грудью коня соседа справа и почти размолотившему ему щит тяжелым топором, но какое-то звериное чутье толкнуло его в сторону.

«Дзеньг».

Скальд едва успел подставить щит под гадюкой хлестнувшее слева копье. Проклятие, этот худой как жердь, крутящийся как муха, тычущий во все стороны, вальх его почти достал. Слава богам, ударившего Хьяля воина споро оттеснили, вынуждая подать назад пляшущего коня. Скальд вновь повернулся вправо, собираясь довершить начатое. Но выбранный им в жертву крушитель щитов уже свешивается из седла. Разбитая голова едва не волочится по земле. Скальд успел заметить, как в гостеприимно распахнувшемся строю исчезает пепельноволосый телохранитель Тормунда. Через плечо пепельного перекинута цепь с окровавленной гирькой на конце.

У Хьяля появилось несколько мгновений, чтобы по быстрому оглядеться. Люди Тормунда держатся. Кое-где виднеются-зияют прорехи, но в целом строй удалось сохранить. Лишь в десятке шагов слева одетый в богатый червленый доспех ирландец прорвал стену щитов и, раздавая чудовищные удары длинным франкским мечом, врубился в строй викингов. Его роскошный гнедой скакун гарцевал среди блистающих на солнце шлемов. Меч, разбрызгивая кровь и древесные щепки, мерно опускался на плоть и щиты. Внезапно гнедой пронзительно заржал, припадая на тонкие передние ноги и вскидывая круп. Мечник головой вперед нырнул в окольчуженную толпу. На месте падения на мгновенье вскипел бурун, и все стихло.

Свою роль стена щитов выполнила. Первый самый губительный натиск разбился об острия северных копий. Вдалеке видна идущая из крепости подмога. Северяне движутся медленно, плотным строем, опасаясь ловушки. Но все равно вид надвигающейся от крепости колонны внушает бойцам уверенность.

Из рядов нападавших раздался протяжный вой рога.

Ирландцы развернули коней прямо на месте, единым слитным движением. На мгновенье Хьяль залюбовался их мастерством. Над рядами северян разнесся торжествующий вой, но они рано праздновали победу. Всего в десятке шагов вальхи вновь развернули коней. С гиканьем и ревом лава понеслась вправо, огибая строй по широкой дуге. С той стороны донесся лязг оружия и воинственные крики.

Тормундинги воспользовались появившейся передышкой, чтобы восстановить потрепанный строй. Тело погибшего, закрывшего собой Хьяля, споро затащили за щиты. Высокий кряжистый воин в пластинчатой броне, не говоря ни слова, оттеснил Хьяля назад и занял место в первом ряду. Хьяль промолчал — не доверяют или просто хотят биться сами — ему без разницы. Он что так, что так не расстроится.

Шум справа постепенно затих. Видимо, неудача постигла вальхов и там. Раздался новый сигнал рога.

Из-за плеча вставшего перед ним здоровяка Хьяль наблюдал, как ирландцы пронеслись мимо и напали вновь, в этот раз уже правее, выискивая слабину в строю. Вальхи беспрестанно колют копьями, кидаются на строй, заставляя коней вставать на дыбы. Копыта скакунов с дробным стуком молотят по щитам шлемам, с чавканьем вонзаются в незащищенную доспехами плоть. Викинги стоят крепко, подобно цепко вросшим в землю ясеням, изредка огрызаясь короткими выпадами клиньев.

Новый вой рога, и не достигшие своей цели вальхи вновь разворачивают коней.

Закованные в металл всадники налетали еще несколько раз. Метали короткие копья, пытались топтать строй конями. Но в вальхах уже не было первоначальной безумной, отчаянно ярости. И чем ближе была идущая из крепости подмога, тем менее напористым становился натиск детей Зеленого острова. А тут еще подключились к сражению лучники с крепостных башен. Несущийся во весь опор конь с прижавшимся к шее затянутым в кольчатую броню всадником — не самая легкая мишень. Но когда с неба с тихим шелестом, пусть мимо, пусть врозь, падают стрелы — приятного мало.

Новый еще более протяжный хрип рога. И тут же еще один. Ирландцы развернули коней в сторону леса. Вскоре темная чаща поглотила последнего всадника.

* * *

Эстландцы собирают трофеи. Мертвых вальхов на лугу осталось немного — большую часть увезли убежавшие лошади. Но тела, что остались лежать на траве, вызвали самый живой интерес. Северяне с удивлением рассматривают длинные искусно сплетенные кольчуги. Кое-кто примеряет непривычно глубокие шлемы и вытянутые, похожие на перевернутую каплю щиты. Молодой эстландец с любопытством разглядывает узкий, граненный наконечник ирландского копья.

Люди Агнара плотной молчаливой стеной застыли рядом. Опасаясь возможной ссоры, Ульф приказал им не приближаться к разгоряченным битвой эстландцам ближе чем на сотню шагов.

Ульф стоял по правую руку от молчаливого задумчивого конунга. Чуть в стороне мнутся сыновья Асмунда, Тристан и Хьяль. Все целы. Только на щеке Коля алеет свежий порез.

— Хм. Момент и место они выбрали удачно. Достаточно далеко от крепости, чтобы быстро подоспела подмога, и от моста, на котором вам было бы удобно обороняться. И держались они почти впритык, чтобы лучникам с башен было неудобно прицельно бить. Одеты и вооружены знатно, куда до них тому убожеству, что мы видели в центре острова.

— Тристан, чьи это люди?

Грустный викинг пожал плечами.

— Не знаю. Кого-то из местных вождей. Здесь народ побогаче будет. Одно могу сказать точно: это не воины Малачи и уж тем более не королевская гвардия. Те ходят под знаменами с дубом на холме, вы такое уже видели, да и одеты по-другому.

— Ну что ж. Стирбьёрн упоминал о том, что в последнее время здесь стали заводить конные дружины подобные дружинам франков, но вот никак не чаял познакомиться с ними столь близко. Интересно, где научились бороться с конницей наши новые друзья. — Агнар хмуро оглядел разбредшихся по поляну тормундингов. — В любом случае наше появление здесь больше нельзя считать тайной. Пойду, потолкую об этом с Толстым.

Тормунд стоял на коленях над лежащим лицом вверх светловолосым воином. Из груди светловолосого торчал обломок копья. Дыхание раненого было хриплым, по бледному лицу крупными каплями стекал пот. Тормунд крепко держал судорожно вздрагивающую ладонь. Рядом, склонившись, хлопотал, отрядный лекарь.

Наконец, лекарь вытер окровавленные едва ли не по локоть руки и, грустно посмотрев на вождя, отрицательно качнул головой. Тормунд молча кивнул.

Светловолосый попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь едва различимый хрип. Это усилие отняло у раненого остатки сил — он несколько раз судорожно дернулся и затих. Тормунд бережно, почти ласково провел ладонью по лицу мертвеца, закрывая веки, и так же молча поднялся. Несколько мгновений хевдинг стоял над бездыханным телом, глядя вдаль невидящими глазами.

Когда вождь эстландцев повернулся к ожидающему развязки пепельноволосому телохранителю, голос его был совершенно бесстрастным.

— Скольких мы потеряли?

— Почти десяток. Семеро убитых. Еще трое не доживут и до полудня.

— Их похоронят люди Агнара. Они же соберут трофеи, которые потом отдадут нам. — Тормунд вопросительно посмотрел на конунга. Тот молча кивнул.

— Еще почти десяток порезы, ушибы и прочее.

— Кому-то придется остаться в крепости?

— Есть парочка, которых бы я оставил, но они хотят идти.

— Боятся остаться без добычи?

— Скорее боятся лекарей нашего союзника. — Пепельный глазами голодного волка посмотрел на Агнара. Конунг абсолютно спокойно встретил его взгляд. Стоящий за плечом конунга Ульф демонстративно зевнул.

— Сомневаюсь, что Агнару что-то даст гибель двух моих людей. Ну да, дело их. Только предупреди, что если они начнут нас задерживать, то выбираться из болот будут сами.

— Они это понимают.

— Вот и славно. Собирай людей. Ну что, конунг, продолжим наш путь? — Тормунд повернулся к Агнару.

— Думаешь, стоит теперь, когда ясно, что наш визит ни для кого здесь не тайна?

— Ты предлагаешь остаться в крепости или вообще возвращаться домой? — вопросительно изогнул бровь Толстый.

— Даже не знаю. Эти для хорошо укрепленной крепости не особо опасны, но что если придут еще? А если придут воины не одного вождя?

Тормунд пренебрежительно фыркнул.

— Тогда, скорее всего, к вечеру твои люди смогут со стен полюбоваться, как местные головорезы раскраивают друг другу черепа. Вряд ли эти разряженные петухи смогут договориться.

Агнар вопросительно взглянул на Тристана.

— Он прав. Местных вождей от резни может удержать может только присутствие короля а…

— А Малачи, слава богам, отсюда далеко, — бесцеремонно прервал сына Эйнара Тормунд. — До его столицы почти неделя пути. Даже если вышлют весточку прямо сейчас, когда он прибудет, мы будем уже далеко. Мелкие же вождьки для нас не опасны. Отбились от этого, отобьемся от остальных. Да и поздно уже отступать, Агнар. Слишком далеко все это зашло. Так что благослови напоследок людей, и продолжаем дорогу. Ведь ты идешь с нами? Или испугался?

В голосе Тормунда было скорее напряжение, чем насмешка.

Агнар сухо усмехнулся.

— Хорошо, раз уж Малачи далеко, то продолжим наш путь.

— Вот и здорово. — Расслабился Тормунд. — Собирайтесь скорее! — Обернулся к воинам вождь эстландцев. — Раз такое дело надо поторопиться. На все про все у нас не больше двух-трех дней.

Воины споро похватали брошенные во время боя вещевые мешки и начали строиться в узкую походную колонну.

Пока эстландцы готовились, Агнар тихонько отвел Ульфа в сторону. Под пристальным изучающим взглядом трущегося неподалеку пепельного конунг сказал лишь одну фразу.

— Пусть все идет, как задумано.

Агнар на мгновенье сжал плечи светловолосого викинга и резко развернулся.

— Удачи, конунг! — крикнул в спину уходящим в сторону болот друзьям Ульф и тихонько добавил. — Сдается мне она нам всем ой понадобиться.

* * *

В тенистой, прохладной тисовой чаще, в которой еще недавно ждали сигнала к атаке северяне, отдыхают после боя потрепанные ратники ирландцев. Люди спешно приводят в порядок коней и оружие. Осматривают и наскоро врачуют полученные в бою раны. Слышна ругань и болезненные вскрики. Кто-то наскоро готовит еду, кто-то поминает павшего в рубке друга, прикладываясь к пузатой баклажке с крепким элем.

На самом краю леса восседающий на роскошном белом жеребце воин молча смотрит на столпившихся на месте недавней битвы северян. Совершенно лысая голова блестит в рассветном солнце едва ли не алым. Темная окладистая борода спадает до середины широкой груди. Из-под прядей выглядывает простое деревянное распятие на широком, прочном ремне. Красное после недавней схватки лицо не выглядит взволнованным, однако толстые пальцы беспрестанно мнут железные звенья бармицы лежащего на седле шлема. Над левой бровью запекся кровью глубокий порез.

Чуть позади держит под узду беспокойного рыжего коня высокий чуть худощавый мужчина. У него длинные волосы до плеч и гладко выбритый подбородок. И все равно они с бородатым рубакой очень похожи, что в общем-то неудивительно для сводных братьев.

— Может, попробуем ударить снова. Когда они будут переходить мост? — хрипло спрашивает еще не отошедший от горячки боя длинноволосый.

— Пусть идут, — коротко, сквозь зубы отвечает бородатый. — Им еще предстоит пожалеть, что они не погибли здесь сегодня достойно и без лишних мучений.

Предводитель всадников, Блиах мак Финн пристально наблюдал, как потрепанный, но не растерявший порядка строй скандинавов пересек реку и через некоторое время скрылся среди бескрайних топей черных болот.

Король Зеленого острова

Путник шел среди пахнущей терпким потом толпы по деревянным доскам откидного моста. Несмотря на палящее солнце, человек зябко кутался в серый плащ. Из-под низко надвинутого капюшона виднелись только серые глаза. Люди вокруг гомонили и толкались, стараясь поскорее прорваться к воротам. Мычали коровы, блеяли овцы. Дребезжали на неровно пригнанных досках телеги. Из черного провала рва нестерпимо воняло тухлятиной.

Ворота города были распахнуты настежь, но путник не стал обманываться кажущейся беззащитностью и оказался прав. За створками приезжих встречала группа из почти полутора десятка вооруженных копьями воинов. Добротные кольчуги, сужающиеся книзу щиты, несмотря на жару на головах у всех стальные полукруглые шлемы. Несколько стражников деловито собирали пошлину с въезжавших в город телег торговцев. Остальные цепко шарили глазами по людскому потоку, выискивая глазами малейшие признаки опасности.

Закутанный до самых глаз чужак заинтересовал было воинов, но под плащом оказалась лишь простая дорожная одежда. Разбирающийся в таких вещах старшина охранников внимательно оглядел узор на вороте рубахи. Парень издалека, но эти в последнее время открыто на рожон не лезут и даже наоборот настойчиво демонстрируют правителю расположение и дружбу. Хотя, — страж криво усмехнулся, — дружбу и расположение правителю после имевшей место год назад резни демонстрируют почти все. Временами даже слишком навязчиво.

— По какому делу?

— Навестить родню. Сестра вышла за местного и переехала к мужу.

— За кого это?

Пришелец назвал человека, действительно недавно женившегося на девушке издалека. Страж точно не знал откуда, но в целом все сходится.

— Ладно. Иди. — Путник кивнул, как показалось воину, без должного уважения. — Только это, отправляйся-ка ты сразу к сестре. У нас здесь не любят всяких чужаков, которые бродят по улицам и высматривают.

Что-то в этом человеке начальнику стражи не понравилось. Одежда вроде бы простая, но вид слишком гордый, если не сказать наглый. И нет того страха, к которому они за последнее время так привыкли. Скорее, в глубине голубых глаз нет-нет да мелькнет плохо скрываемое волнение.

Подозрения стражника превратились бы в уверенность, знай он, что вместо восточного конца, где жил вышеупомянутый муж сестры, странный пришелец целеустремленно зашагал к самому центру города. Он был здесь впервые, но дорогу подробно вызнал заранее.

Улицы города чисты и ухожены. Никаких пьяных и нищих. Зато постоянно встречаются хорошо вооруженные патрули и просто прогуливающиеся воины. Путник слышал, что большую часть собранной с покоренных родов дани король тратит на вербовку и вооружение солдат. Теперь ему представился шанс лично убедиться в этом. И надо сказать, увиденное впечатлило его. В одежде и вооружении воинов удачно сочетались северные и местные элементы. Воины носили кольчуги, в других краях доступные даже далеко не всей знати. Кольчуги дополняли бронзовые наручи, характерные для некоторых южных племен. Простые шлемы на головах местного типа, но сделаны явно из хорошей стали, а не привычной бронзы. Полностью стальными были узкие наконечники легких ирландских копий, которыми так удобно действовать вне строя. Тяжелые длинные мечи, явно, привезенные из-за моря. Щиты самых разных форм, видимо, здесь бойцы могли проявлять предпочтения.

Вскоре перед глазами открылась твердыня Малачи — правителя, как никто другой после Тургейса близкого к власти над всем Зеленым островом. Стоящий на высоком холме вокруг, которого собственно и вырос город, двор правителя был окружен высоким частоколом. По дощатым настилам сторожевых башен не спеша прохаживаются лучники.

В ворота удалось прошмыгнуть без лишних проблем. Стража привыкла, что днем постоянно курсирует туда-сюда челядь, выполняющая различные хозяйственные поручения, прибывают и отбывают курьеры. Воины лишь лениво скользнули взглядом по закутанному в плащ пареньку и продолжили обозревать окрестности.

Двор заполняют хозяйственные постройки. Дымят и звенели кузни. Из мастерских доносится грохот молотков и визг пил. Просторные казармы для солдат соседствуют с хижинами для рабов и прислуги. Туда-сюда снуют донельзя занятые и важные люди. Отовсюду слышится: Куда прешь! Глаза разуй! Сам разуй! Дорогу, дорогу!

В центре этого рукотворного улья возвышается дворец короля. Внушительное, почти в два раза больше немаленьких северных домов строение. Он слышал, что именно здесь Малачи живет большую часть года. Здесь же король принимает особо важных гостей. Мощные бревенчатые стены, дубовая дверь и узкие, хорошо приспособленные для обороны окна, закрывающиеся тяжелыми ставнями. Сбоку толстой свечой торчит недостроенная каменная башня. На покрывающих башню густой сетью строительных лесах муравьями копошатся строители.

На специально огороженной обширной площадке у дворца под руководством богато разодетых командиров тренируются воины. Одна часть, закованная в железо, стояла шеренгой, плотно сомкнув щиты и ощетинившись копьями, тогда как другая непрестанно нападала, пытаясь развалить строй, лишить его монолитности. Атака производилась исконным ирландским манером: воины беспрестанно наскакивали, бросались обороняющимся под ноги, метали затупленные дротики, цепляли щиты секирами, совали за железную ограду обмотанные тряпками копья. Вскоре казавшийся поначалу непоколебимым строй постепенно начал терять твердость. Воины, измотанные постоянным натиском, начали местами уступать. Почувствовав слабину врага, начальник нападающих резко дунул в свисток. Рассеянная толпа в мгновенье ока сбилась в плотную ощетинившуюся копьями шеренгу и начала мерным шагом теснить противника, который вскоре полностью смешался. Прозвучал еще один сигнал и стороны поменялись ролями. Теперь бывшие атакующие держали строй, а оборонявшиеся бесновались перед ними.

Здесь же крутили стальные карусели бойцы-одиночки, чья обязанность рвать построения и учинять в них кровавую кашу, внося сумятицу в ряды врага. Воины были поголовно вооружены северными, а некоторые даже и франкскими мечами. Короткие местные клинки использовали только поединщики, практикующие обоерукий бой. Кое-кто играл с копьем, заставляя широкий наконечник со свистом резать воздух. Чуть в стороне опустошали тулы, посылая стрелы в соломенные круги мишеней, почти полсотни лучников.

На посыпанной песком площадке отрабатывали удары и захваты борцы. Гигантский, совершенно лысый воин с вытатуированным на груди раскинувшим лапы медведем в одиночку дрался против трех противников. Первый, необдуманно бросившийся вперед, проворонил резкий удар кулаком в висок. Не успело тело неудачливого поединщика упасть на землю, как гигант метнулся к следующему бойцу, нырнул под выброшенную вперед руку и, схватив ее, заломил. Угодивший в тиски захвата воин попробовал было освободиться, но лишь помог ловкому противнику приложить себя лицом о заботливо подставленное колено. Татуированный резко крутнулся. Растопыренные пальцы мазнули по лицу подкрадывающегося сзади последнего врага. Схватившись за глаза, тот медленно осел на землю. Поигрывая мышцами, гигант сделал несколько кругов по площадке, но никто из его оппонентов так и не поднялся.

Глядя на забавы воинов Малачи, он в очередной раз убедился в правильности принятого решения.

У парадных ворот дворца возникли непредвиденные трудности. Стража наотрез отказалась пропускать незваного гостя, который к тому же отказывается назвать имя. Никакие уговоры и уверения, что у него важные вести, не помогли. Когда он попытался сунуть одному из стражников северную монету, то получил в бок тупым концом копья. Монета при этом к нему так и не вернулась. Потирая ушибленное место, он поспешил отойти от негостеприимных стражников подальше.

Несколько раз он пытался обратиться к выходящим из дворца богато одетым придворным, но те лишь пренебрежительно отмахивались. Он уже собирался попытать счастья в дверях для прислуги, когда из ворот показался высокий статный воин.

Мужчина был одет достаточно просто, но его доспех и оружие стоили явно дороже, чем яркие ткани и побрякушки, нацепленные на разряженную знать. Меч из прославленных качеством клинков рейнских мастерских. Вороненая двойная кольчуга, где каждое кольцо соединяется не с четырьмя, а с восемью соседними, создавая несокрушимый заслон от мечей и стрел. Кожаный воротник с металлическими накладками. Узорчатые стальные наручи.

Стражники низко поклонились. В отличие от других придворных воин молча кивнул в ответ.

Гость с первого взгляда узнал Ангуса, главу телохранителей Малачи. Резкие черты лица и светлые волосы с несколькими прядями совершенно седых волос трудно забыть. Однажды он гостил при дворе отца. По слухам северянин был с Малачи, когда тот только пришел в эти края.

Он поспешил навстречу Ангусу. Стража, которая уже устала от присутствия во дворе настырного незнакомца, вытаскивая мечи, деловито двинулась наперерез.

Повелительным жестом Ангус остановил решительно настроенных воинов. У него тоже была хорошая память на лица.

— Какое-то дело? — Глава телохранителей не любил долгих предисловий.

— У меня важные вести для короля.

— Говори.

— Их необходимо передать лично.

— Попасть на прием к правителю острова весьма сложно. Особенно, если не говорить, зачем пришел. — Ангус недобро нахмурился.

Юноша невольно сглотнул.

— Могу вас уверить. Вести важные. Я очень рискую, доставляя их.

Не переставая говорить, странный незнакомец подошел к вплотную (Ангус жестом успокоил напрягшуюся охрану) приблизил рот к уху северянина и прошептал одну короткую отрывистую фразу.

— Хорошо, жди здесь. — Голос Ангуса ничего не выражал. Однако вернулся он уже через несколько минут. — Пойдем. Тебя примут.

Они прошли через сменяющие друг друга узкие коридоры и просторные залы дворца. На стенах висят расшитые драпировки. По углам громоздится богато декорированная резная мебель. У многочисленных дверей недвижными истуканами застыли до зубов вооруженные воины. Юноше даже стало стыдно за двор отца, который в сравнении со здешней роскошью скорее напоминал необычайно крупную хижину.

Тронный зал поражает убранством даже по сравнению с остальным двором. Гость не разбирался в предметах искусства, но даже его неопытному взгляду было ясно, что некоторые из гобеленов на стенах стоят дороже, чем весь скот и рабы его рода.

Однако массивное кресло на ступенчатом возвышении пустует.

Ангус не спешил ничего объяснять. Все так же молча они пересекли тронный зал. Вереница коридоров, небольшая полукруглая дверь и перед ними предстал узкий внутренний дворик, превращенный в небольшое стрельбище. Высокий, худощавый человек в расшитом золотом зеленом кафтане выпускал одну стрелу за другой в стоящую в нескольких десятках шагов расчерченную кругами мишень. Лицо мужчины было сосредоточенным, но одновременно каким-то умиротворенным. Поза его полнилась грацией. Оперенные древки вонзались вплотную друг к другу.

Когда тул опустел, словно из ниоткуда возник слуга с широким подносом, на котором лежало странное устройство. Широкий лук, прилаженный к плоской дощечке. Рука стрелка потянулась было к чудной игрушке, но на полпути замерла. С явным сожалением он отослал слугу и повернулся к пришедшим.

Светловолосый кивком приказал гостю стоять у входа и некоторое время вполголоса шептался со стрелком. После утвердительного кивка одетого в зеленый кафтан лучника они вновь направились в тронный зал.

Через несколько минут туда вошел тот самый стрелок, с которым разговаривал Ангус. Не обратив никакого внимания на стоящую по углам охрану, он деловито пересек помещение и вольготно устроился на троне.

Перед ним сидел король и, по сути, правитель всей срединной части острова. Темноволосый мужчина лет тридцати — тридцати пяти. Вытянутое треугольное лицо и острый нос с небольшой горбинкой придавали ему сходство с хищной птицей. Несмотря на худобу, в позе и манере то плавных и медленных, то резких, порывистых движений чувствовалась скрытая сила.

Путник склонил голову в жесте покорности.

Некоторое время правитель пытливо рассматривал странника.

— У тебя ко мне дело?

Больше всего гостя поразили глаза короля. Холодные, равнодушные и одновременно наполненные какой-то рациональной жестокостью они изучали его словно какую-то диковинную игрушку. Будто спрашивая: «Ну вот он я», «И что ты мне можешь сделать?» Внезапно гость понял, что ненавидимый как ирландскими вождями, так и северянами, Малачи получает от этой ненависти истинное удовольствие, наслаждается ею как своеобразным довеском к власти, которой обладает.

— Господин, я Конал, сын короля Логери. Отец послал меня к тебе сообщить, что северяне осадили крепость у моста.

— Как интересно. — Малачи совершенно не казался удивленным.

Внезапно король всем телом подался вперед. — Откуда у твоего отца эти сведения?

— Они прошли через наши земли.

Правитель Зеленного острова лениво откинулся на спинку трона.

— И почему же Логери не остановил их. В левой руке короля возникло яблоко, в правой — острый нож. Кожура поползла тонким извилистым серпантином.

Начинался самый опасный этап игры.

— Их было слишком много… Мы бы не справились… Они потребовали проводника, и мы были вынуждены согласиться… Отец решил, что важнее будет сообщить о произошедшем Вам, чтобы можно было зажать их между стенами крепости и Вашим войском. — Голос юноши был полон самого искреннего раскаяния и едва не срывался от с трудом сдерживаемого горя.

— То есть, твой отец пропустил их и даже дал проводника. — Нож легкими движениями снимал с яблока тонкие невесомые полосы. — Плохо. Очень плохо. Я думаю, стоит поговорить с твоим отцом о его отношении к защите рубежей Моей державы. С другой стороны, ты сам пришел ко мне, зная о моей репутации, и не побоялся сообщить эту новость. Это не может не радовать, и внушает определенные надежды. Надежды, что следующий правитель моих окраинных владений не пропустит захватчиков через мои земли безнаказанно. Подобная преданность заслуживает награды. — Малачи бросил выразительный взгляд на Ангуса. Северянин кивнул в знак понимания. — Пока же ты будешь нашим гостем. Будешь воевать с лохланнцами, как и положено настоящему патриоту и верному подданному. — Конал лишь склонил голову. Спорить не имело смысла. — Пойдешь и найдешь кастеляна, он определит, куда тебя поселить. — Казалось, король потерял интерес к разговору. Сын Логери еще раз низко поклонился и поспешил покинуть едва не ставший смертельной ловушкой зал.

Когда нежданный гость вышел, король некоторое время молчал. Он казался несколько раздосадованным, но уж никак не взволнованным.

— Что-то они зачастили к нам в последнее время, не находишь? Вроде бы урок, преподанный той банде прошлым летом, должен был отвадить остальных. Что ж, в этот год никакой пощады — всех под нож. Может, так лучше дойдет. Да и некстати они, с этими мятежными недобитками проблем хватает. А тут еще лохланнцы.

Ангус молча слушал, прекрасно зная, что королю вовсе не нужен собеседник. Есть у него такая привычка рассуждать вслух.

Внезапно лицо короля посветлело.

— А ведь это досадное обстоятельство можно и нужно использовать в свою пользу. Отец часто говорил, что все нужно обращать в свою пользу, даже измену любимой, даже предательство друзей, даже собственную смерть. Тем летом мы неплохо дали по носу наиболее самоуверенным вождям, но ведь, наверняка, остались те, кому урок не пошел на пользу. Да и остальным стоит лишний раз напомнить: кто здесь хозяин, попутно скрепив наше единение кровью. — Малачи улыбнулся. — И тут такой роскошный повод. Но для этого надо сначала наших гостей подзадержать. Этот любитель лошадей еще здесь?

Глава телохранителей удивленно посмотрел на короля.

— Ну, тот, который, побывав за морем, посадил дружину на коней.

В голове Ангуса забрезжило понимание.

— Блиах мак Финн.

— Именно. Помнится, когда мы прошлым летом давили вождей, решивших поиграть в свободу, он отговорился болезнью. Тоже мне, Уллис нашелся. А надо-то было сжечь несколько поселений. Он сейчас в городе? Ждет приема? Хорошо. Срочно передай ему следующее. Кстати, он умеет читать? — Ангус утвердительно кивнул. — Здорово. — Щелчок пальцев, и вышколенный слуга ставит перед королем конторку и прибор для письма. — Почему в наших землях со столь развитыми культурными традициями так мало знати умеет читать? Можешь не отвечать. Женское занятие и все такое. Будем бороться.

Малачи углубился в процедуру письма настолько, что, кажется, забыл обо всем. Временами он даже покусывал кончик пера, видимо, обдумывая наиболее образные выражения. — Мне очень хочется увидеть ваших хваленных воинов в деле, дабы в случае успеха создать подобные отряды для защиты наших рубежей… Угу-угу, и так далее. Несколько образных выражений, призванных закрепить решимость Блиаха помочь нам. Вот теперь все.

— А он не откажется?

— Не откажется. После столь образных выражений не откажется. Иначе этим летом заполыхают его селения. — И король с видимым удовольствием вонзил зубы в сочный плод.

* * *

Конал сидел на застеленной мягкими шкурами кровати, в просторной светлой комнате, предназначенной для особо почетных гостей. На столике перед ним лежали подарки короля. Две золотые фибулы, золотая же цепочка и массивный браслет, отделанный самоцветами. А еще простой короткий меч с потертой кожаной рукоятью.

Конал в который уж раз вспоминал последнюю беседу с отцом. Хотя, это вряд ли можно было назвать беседой. Говорил в ту ночь, по сути, он один.

— Отец другого такого шанса не будет. Держава Малачи растет, и мы следующие. Не сегодня-завтра его дружинники начнут тараном выламывать наши ворота. Если бы не прошлогодний мятеж они бы уже пришли сюда.

Старик поблекшим взглядом смотрел куда-то вдаль.

— Отец, я видел во что превратились земли восставших, и не хочу такой судьбы для нас. Лучше стать не поверженным врагом или униженно просящим милости вассалом, но союзником и другом.

Лицо старика оставалось бесстрастным.

— Отец, неужели ты жалеешь северян? Ты же сам рассказывал, что раньше, до их прихода, жизнь была другой. Богатые усадьбы, чьи земли простирались на десятки лиг. Яркие одежды. Днем охота. Благородные скакуны с золотистыми гривами и собаки. Не эти чудовища, что держат сейчас для охраны домов, нет, грациозные борзые, гончие с шелковистой шерстью, черными, как ночь глазами, и розовыми языками. Вечером пиры — блюда сменяли друг друга одно за другим, а слух присутствующих услаждали певцы и поэты. Крестьяне, не опасаясь за свою жизнь, обрабатывали землю, а женщины рожали, не страшась, что их дети станут рабами и отправятся за море в кандалах. Отец, ты рассказывал мне об этом, а тебе твой отец. Такой была жизнь пока на эту землю не пришли поганые язычники с севера. Именно они заставили нас жаться в окруженные частоколом деревни. Именно они заставили держать скот там же, где спим. Именно они заставили нас выставлять часовых на ночь и молиться, чтобы дожить до утра. Люди готовы работать на чужой земле, отдают себя и своих детей в добровольное рабство только за то, чтобы их защитили. Бегут все дальше и дальше в глушь. Именно лохланнцы научили нас сбиваться в стаи, искать помощи и власти сильного. Пусть же получат посеянное знание сполна. Мир меняется пора измениться и нам.

Впервые за вечер Логери заговорил.

— Я вижу, ты уже все решил. Так что ж. Ты мой наследник. Все это перейдет к тебе. Тебе и жить с этим решением, — Плечи Логери поникли, а глаза потускнели. Казалось, этот разговор состарил его на многие годы. Он махнул рукой, отсылая сына из зала.

— Я решил, отец, — сказал Конал перед тем как уйти, и, закрывая двери, повторил как заговор. — Мир меняется, пора измениться и нам.

Глядя на подарки Короля юноша внезапно подумал: а стоит ли радоваться этим изменениям? Ведь все золото, что лежит перед ним, оно, как принадлежало, так и принадлежит Малачи, который просто решил понаряднее одеть свою новую игрушку. И который не будет особо жалеть, если эта игрушка внезапно сломается.

Трясина

Тормунд стоял над кричащим от нестерпимой боли хирдманом. Хьяль испытал мимолетное ощущение, что это уже было — Толстый хевдинг над телом умирающего дружинника. Раненый — молодой эстланландец, почти мальчишка, поначалу храбрился и терпел, но затем, поняв по глазам лекаря, что ему не спастись, дал волю чувствам и сейчас не переставая орал на высокой пронзительной, режущей слух ноте. Из низа оголенного живота, подрагивая при каждом вдохе, торчала широкая массивная стрела.

Парню не повезло: в сумерках не заметил протянутой между кустов над самой тропой тонкой бечевы. Да и не ждали они ничего подобного. Им и так за глаза хватало черных буркал провалов и резко уходящих под ногами куда-то в сторону кочек. А тут еще скрытые в кустарнике луки с натяжением способным прошить насквозь лося.

— Три человека. Мы потеряли троих воинов в этой клятой трясине, а теперь выясняется, что здесь есть еще и ловушки. Твой одноглазый друг не говорил о ловушках. Он и болота-то совсем по-другому описывал.

— Ловушки могли поставить как раз после его прошлогоднего визита, а о болотах Рольв изначально отзывался как о владениях Хелль, только мокрее и страшнее, — спокойно заметил Агнар.

Тормунд фыркнул, но спорить не стал. Мальчишка у его ног зашелся в очередном приступе крика. Зло поджав губы, Тормунд кивнул лекарю и отвернулся. Седовласый хирдман резко провел по горлу парня ножом. Раздался приглушенный всхлип и тело парня, выгнувшись крутой дугой, несколько раз дернулось и застыло.

* * *

Они вступили в эту проклятую богами трясину ранним утром и сразу же словно угодили в ад.

Уже в неширокой полосе чахлого леса за рекой было мало приятного. Шедшая от моста узкая дорога резко петляет среди хилых кривых деревьев с узловатыми ветками. Почва под ногами влажно чавкает — уйти по колено, оступившись, здесь проще простого. Грязь густо покрыта прелой листвой больше подошедшей бы поздней осени. Всюду валяются гниющие стволы, словно саваном укутанные ломким белесым мхом и частой порослью бледных поганок. Водят писклявые хороводы тысячи тысяч кровососущих.

Несколько десятков шагов, и пряное возбуждение победы сняло как рукой, Люди зло заворчали, раздосадованные столь «гостеприимным» приемом, но Толстый хевдинг так рявкнул, чтобы заткнулись, что большинство предпочло замолчать. Злобу на строгого вожака эстландцы попытались выместить во время рубки столь необходимых в болоте слег. Однако промокшее, кажется никогда не бывавшее сухим, дерево либо рассыпалось гнилью, либо столь успешно противостояло железу, что портило настроение еще сильнее. Насуплено шмыгая носами, викинги поплелись вперед, взбивая ногами грязь, которую кто-то по недомыслию объявил дорогой, уворачиваясь от тянущихся к лицу веток и раздраженно отмахиваясь от вездесущей мошкары.

Но это были еще цветочки. По-настоящему бесприютно стало, когда лес, постепенно превратившийся в полосу кустарника наконец закончился, и перед северянами открылись бескрайние просторы болот. То, что предстало перед викингами очень походило на гигантскую равнину или даже скорее пустыню. Только вместо песка здесь была влажная, утробно чавкающая при каждом шаге зелено-черная жижа. Где-то почти твердая, где-то больше похожая на черное озеро, по которому, однако, можно попытаться пройти, если, конечно, осмелишься — настолько густая здесь вода.

Бескрайнее море грязи простиралось до самого горизонта. Его первобытной тоски не могли скрасить ни густо покрывающие трясину округлые выступы кочек, ни сереющие местами кусты, ни редкие скопления чахлых деревьев, которые можно назвать рощей лишь от великой безысходности.

Дорога еще больше сузилась и вскоре превратилась в узкую едва проходимую тропу, словно пьяный сумасшедший без какого-либо смысла кидающуюся то в одну, то в другую сторону. Однако сойти с тропы — проверить, а не лучше ли там, за ее пределами, как-то никто не решился. Слишком уж алчно глядели на людей черные буркала бездонных трясин.

Измотанные утренним боем воины брели по этому жалкому подобию тропы, поминутно спотыкаясь и проваливаясь. Особенно тяжело приходилось пострадавшим в сшибке с вальхами тормундингам. Наспех замотанные раны вскоре начали кровоточить, щедро пятная красным стелющуюся за колонной тропу. От потери крови многих начало вести и шатать. Неудивительно, что именно один из раненых погиб первым.

Хьяль не видел смерти эстландца. Позже скальд узнал, что ступивший на казавшуюся надежной кочку человек в мгновение ока погрузился в трясину с головой. Тормундинга махом втянуло, словно всосало во внезапно возникший под ногами черный провал, и никто из стоящих поблизости друзей не успел прийти на помощь.

Хьяля заставил оглянуться сдавленный крик, за которым последовал приглушенный бульк и бешенная ругань, перемежаемая проклятиями и богохульствами. Воины Тормунда столпились вокруг непонятно откуда взявшегося посреди тропы озерца мутной жижи. Трясина сыто исходит зловонными пузырями — где-то в ее глубине захлебываясь, из последних сил борется за жизнь их не удачливый спутник. Вот только даже последнему дураку ясно, что спастись из подобной бездны невозможно.

Рядом громко сглотнул Коль. Даже весельчак Убе застыл, ошеломленный стремительностью происходящего. Один миг — и человека нет. Только пузыри над водой и тоска в глазах друзей. Захлебнуться в болотной жиже — далеко не самая достойная, и уж тем более не самая приятная смерть.

Бесстрастно глядя на черную дыру не выражающими эмоций глазами, Агнар вытащил из вещевого мешка моток крепкой бечевы и молча протянул один ее конец Хьялю. Конунг оказался готов к подобному повороту дел. Вестланды один за другим повязали бечеву вокруг поясов, уподобившись громадным несуразным бусам. Идти стало неудобно, но уверенность, что в случае чего друзья вытащат тебя пусть и полузадохнувшегося, но живого, стоила этих неудобств.

Если честно, Хьялю хватило бы уверенности, что из этой мрачной бездны вытащат хотя бы его труп. Перспектива остаться на дне непроглядной трясины, куда не проникают даже солнечные лучи, навсегда, пугала скальда едва ли не больше самой смерти. От людей, бывавших в землях данов, Хьляю приходилось слышать, что в глубине их болот, трупы могут лежать столетиями, почти не меняясь. Изредка тела выбрасывает наружу — раздутые и зловонные, но при этом сохранившие кости, мышцы, кожу, а иногда и глаза, вытаращенные от недостатка воздуха. Видение мертвецов, веками лежащих во влажной темноте, неспособных даже разлагаться, пугало скальда до дрожи в коленях. Было в этом что-то неправильное, что-то противное самой человеческой сути. Слишком уж подобное посмертие походило на заточение. Вечное заточение, которому не будет конца.

Глядя на вестландцев, попытались использовать что-то подобное и бойцы Тормунда. Вот только у них не оказалось такого количества хорошей веревки. Поэтому люди Тормунда привязывались друг к другу чем могли. Многие вообще поддерживали друг друга при помощи поясов.

Эти меры предосторожности позволили им избежать новых жертв почти до вечера.

Бессчетные лиги жидкой взвеси под ногами. И совершенно неясно сколь далеко они ушли — тропа, кажется, окончательно свихнулась, выделывая уж совсем безумные кренделя. Уже к полудню северяне не слишком походили на людей. Скорее, компания утопленников, сумевшая каким-то образом выбраться из трясины и сейчас, не сознавая своей гибели, плетущаяся к людскому жилью в надежде высохнуть и согреться. С одежды щедро течет. С волос свисают бурые пряди ряски и водорослей. В обуви беспрестанно хлюпает, и влажная грязь болезненно раздражает стертые в кровь ноги. За день каждый не раз и не два искупался в холодной жиже. А вечером кусок тропы, по которому прошло уже больше десятка человек, внезапно пополз-покатился в сторону, и парочка на мгновенье притупивших бдительность эстландцев без единого звука ушла в открывшийся в трясине темный провал. Но все равно люди мерно месят грязь ногами. Воины без передышки и остановок идут вперед. За золото они готовы терпеть и не такое.

А потом в веселого, жизнелюбивого, пытающегося шутить даже в этом царстве слякоти и жижи, невзирая на грязь и тяготы идущего в числе первых паренька, швыряя тело далеко в сторону, вонзилась стрела.

Северяне повалились в жидкую грязь в поисках спасения от невидимого лучника. Но время шло, никто в них больше не стрелял, и, осторожно озираясь, люди начали подниматься.

Поиски стрелка привели к неожиданному результату. В растущих у тропы кустах обнаружился хитро закрепленный толстенный лук. Тонкая крепкая бечева, протянутая над тропой была привязана к дощечке удерживающей до времени упертую в дугу лука грубо вырезную короткую стрелу.

Идти стало еще «веселее». Впереди строя молчаливой тенью заскользил Хельги, следопыт Тормунда, проверяя путь на возможные ловушки. И так небольшая скорость передвижения уменьшилась.

В этот день им встретилась еще пара самострелов и загнутая доска с гвоздями. На счастье у Тормунда оказался хороший следопыт. Все три ловушки удалось миновать без потерь, но люди вконец извелись и издергались от томящего ожидания таящейся на каждом шагу опасности.

Ночь застигла их посреди трясины. Единственным укрытием от поднявшегося ближе к вечеру ветра оказались низкие кусты вблизи от небольшого грязного озерца. Матерясь через слово, воины с грехом пополам устроились меж густой щеткой торчащих из земли, изогнутых самым уродливым образом, чахлых, колких стволов. Жечь костры не было ни сил, ни возможности. Слишком здесь влажно — больше маеты выйдет, чем реальной пользы. Наскоро и насухо перекусив, выставив усиленную стражу, под писк неугомонных насекомых и крики птиц викинги провалились в благословенный сон.

* * *

Когда Виглаф вынырнул из черной пучины дремы, едва начало светать. Эстландец долго и безрезультатно тер словно набитые колким песком глаза. На серой хляби неба одна за другой гасли блеклые кристаллы звезд.

В эту клятую ночь Виглаф почти не спал. Вскоре после того, как воины улеглись и вымотанные дневным переходом начали погружаться в долгожданный сон, откуда-то из болот раздался вой. Подобный волчьему, но на порядок более тоскливый и протяжный, он, подобно ушату холодной воды, разом вырвал хирдманов из пучин благословенной дремы. Люди вскочили, озираясь и хватаясь за оружие, ощупывая глазами пространство вокруг. Но в обступившей их темноте не было заметно никакого движения, да и сам вой почти тут же стих. Однако вскоре вой раздался снова — уже с другой стороны. А потом еще раз. При этом направление, откуда доносились леденящие душу звуки, вновь изменилось.

Вой не смолкал до самого утра. Всю эту клятую ночь люди безуспешно пытались выспаться. Вот только полноценно заснуть под режущий уши безумными переливами, полный безнадежной тоски, несмолкаемый вопль было поистине невозможно. Кульминация наступила под утро, когда вой раздался разом с трех или четырех сторон, заполнив собой весь окружающий мир. Неудивительно, что люди встают злые и насупленные.

Виглаф взглянул на хмурые, опухшие с недосыпа лица стражников. Мда, хорошо хоть есть люди, которым пришлось в эту ночь еще хуже, чем ему. Виглаф зевнул во весь рот и поднялся. Ноги слушались с трудом. Все тело ныло, мышцы словно одервенели, суставы сухо скрипели при каждом движении.

Надеясь хоть как-то взбодриться, хирдман направился к поросшему камышом озерцу. Выросший среди суровых северных скал Виглаф знал — холодная вода — лучшее средство, чтобы прогнать сон. Пусть это и зеленоватая жижа затерявшегося среди болот илистого озерца. Друзья, которых он позвал с собой, послали его далеко и надолго. Им же хуже. Эстландец понимал, что если сонной хмари позволить остаться в теле поутру, она не покинет тебя весь последующий день.

В первых лучах восходящего солнца озеро выглядело еще более жалко, чем вчера в последних лучах заходящего. Неровный круг три десятка шагов в диаметре. Вода сплошь покрыта ряской и неприятно воняет чем-то тухлым. Частоколом торчат толстые камышины с похожими на звериный мех шапками. Берега густо заросли какой-то влаголюбивой травой, в зарослях сварливо квакают жабы. Одно хорошо — кровососущих на удивление мало.

Эстландец сосредоточенно вымыл руки — сначала ладони, потом, загнув рукава, запястья. На мгновенье засомневался — стоит ли этим еще и окатываться — слишком уж жалко выглядела вода, но все-таки решился. Сдирая едва не стоящую колом от грязи и пота рубаху, Виглаф обратил внимание на какое-то мимолетное движение в десятке шагов левее.

Сначала ему подумалось — показалось. Но через пару секунд, что-то там шевельнулось опять. В том же самом месте. Крадучись, как кошка, пряча за предплечьем короткий клинок, полуголый норманн направился по мокрому илу вдоль берега.

Источником беспокойства оказалась торчащая из воды небольшая камышина с обломленным верхом. Пока Виглаф к ней шел, камышинка ощутимо вздрагивала еще пару раз. Эстландец уставился на странное растение во все глаза. На мгновенье ему стало страшно, но многоголосый гомон пробуждающегося лагеря за спиной вернул пошатнувшуюся было уверенность. Что может случиться с ним здесь, в нескольких десятках шагов от сотни вооруженных соратников.

Камышинка снова задрожала. Виглаф наклонился и зачарованно потянул руку к будто зажившему своей жизнью растению.

Последнее, что видел в этой жизни северянин, было еле различимое под толщей темной воды страшно перекошенное человеческое лицо.

Виглаф даже не успел удивиться, когда вынырнувшая из черной жижи темная тень утащила его под воду. Через мгновенье лишь пузыри, да илистая взвесь на озерной глади напоминали о том, что когда-то на этом берегу был человек.

* * *

— Он подошел к воде. Следы видны четко. А потом пропал — будто корова языком слизнула. — Хельги, следопыт Тормунда, был раздосадован.

— И что с ним, по-твоему, случилось? — в голосе Толстого явственно слышалось из последних сил скрываемое бешенство.

— Может, заблудился, может, потерялся, может, оступился и утонул, — попытался угадать следопыт, сам сознавая беспомощность подобных предположений.

— Может, покончил с собой, — неудачно пошутил Агнар.

Тормунд зло посмотрел на конунга вестландцев.

Возникший за спиной хевдинга Фенрис, что-то коротко шепнул тому на ухо. Толстый помрачнел еще больше.

— Кроме Виглафа за ночь пропало еще трое, — процедил он сквозь зубы, в упор глядя на Агнара. — Так, больше по одному даже по нужде не ходим. Ясно всем! — обращаясь уже к столпившимся на берегу воинам.

— Ясно, — нестройно проворчали в ответ потрясенные хирдманы.

Толстый хевдинг резко развернулся и зашагал по тропе к лагерю. За ним потянулись сбежавшиеся на шум воины. Агнар задумчиво смотрел им вслед. На его лице не осталось и следа улыбки, а глаза полнились нешуточной тревогой.

* * *

Вскоре потрепанная колонна северян продолжила путь вглубь черной трясины. Впереди крадется, проверяя путь на возможные ловушки, вымотанный следопыт. Сзади, оскальзываясь на каждом шагу и бранясь на чем свет стоит, ковыляют люди.

Ловушки в этот день им так и не встретились, но жадная трясина забрала таки двух человек. Побывал в глубинах и Хьяль. Слава богам, конунг и Убе смогли вытащить вдоволь наглотавшегося мутной жижи скальда, прежде чем его утянуло на самое дно.

Ближе к вечеру вдали показался лес. Темная стена зеленела на самой грани видимости, но Тормунд довольно улыбнулся.

— Ну что конунг, по-моему, это то самое место, о котором говорил Одноглазый. Еще чуть-чуть и мы на месте, конунг. Ты рад?

Внимательно глядящий под ноги Агнар лишь молча кивнул.

Уже темнело, когда они подошли к очередной чахлой роще. Искривленные деревья и редкая поросль колючего кустарника являли собой крайне неприятное зрелище, но все лучше, чем голое пространство болот.

— Ночевать придется здесь, — заявил Тормунд. — Мне тоже место не нравится, но люди устали, да и место другое подходящее встретится вряд ли. До леса еще несколько часов пути, а в темноте я людей не поведу, — зашипел толстый хевдинг, предупреждая возможные возражения конунга. Но Агнар лишь пожал плечами.

— Здесь так здесь. Мне без разницы.

— Тебе, что-то я смотрю, вообще все без разницы, — зло фыркнул Тормунд и рявкнул на подвернувшегося под руку следопыта. — Хельги, пойди посмотри, что там!

Эстландец, кивнув, исчез за деревьями.

Вернулся он очень скоро. По глазам следопыта Хьялю сразу стало понятно: что-то с этой рощицей не так.

— Ну и что есть там удобное место для ночлега? — уже зная ответ, спросил толстый хевдинг.

— Есть одна подходящая поляна, — хмуро ответил Хельги, — только она вряд ли тебе понравится, господин.

— Что на этот раз? — в сердцах выругался Тормунд. Настроение его резко ухудшилось. Ничего не объясняя, следопыт молча направился вглубь деревьев. Эстландцы растерянной гудящей толпой потянулись за ним.

Поляна была расположена на самой тропе в круге густого, колючего кустарника. Действительно место стоящее — здесь даже есть зеленная трава, а не только грязь и жижа. Вот только на тропе у входа неведомые «доброжелатели» оставили северянам столь красноречивое предупреждение, что оно грозило напрочь отбить у дорогих гостей всякий сон.

На нависающих над тропой ветвях, раскачиваясь на ветру и являя миру посиневшее лицо, высунутый язык и перерезанную глотку, висел пропавший утром Виглаф.

* * *

Хельги прохаживается вокруг костра. Скоро начнет светать. Предутренняя смена, пожалуй, самая трудная. Но сейчас не тот случай, чтобы жалеть себя. Слишком большие ставки в этой авантюре, которую затеял хевдинг. Слишком большой шанс остаться здесь навсегда. Хельги и сам не мог объяснить, что его беспокоит. Вроде бы, все пока идет согласно замыслу Тормунда. Ну, или почти по замыслу. Да они потеряли в болотах гораздо больше людей, чем было задумано, зато хорошо «сэкономили» при штурме крепости. Все-таки хевдинг хитрая бестия. Сумел уговорить заклятого врага пойти пусть на временный, но союз. А те, кто погиб в болотах, что же — значит судьба такая. Смерть не слишком почетная, но Хельги слишком долго жил и слишком многое видел, чтобы привередничать по этому поводу. Он знает, что бывают смерти намного хуже.

Сегодня они увидели впереди долгожданный лес. Ночь прошла спокойно, никто не выл в темной глубине, и люди наконец-то могут хоть чуть-чуть отдохнуть. Никто не пропал. Стражи пристально следят, чтобы все отошедшие по нужде возвращались на свои места. Скоро прозвучит сигнал подъема, к полудню они окажутся в описанном одноглазым месте и обретут наконец долгожданную добычу. После этого можно будет подумать и о мести.

Тормунд ничего не говорил об этом, но Хельги не уверен, что Толстый выполнит обещания, данные вестландцам. Ой, как не уверен. И здесь Хельги полностью согласен с вождем. Он и хевдинг — все что осталось от спаянной корабельной команды, что когда-то присягнула конунгам Ослофьорда. За десять лет от пятидесяти связанных узами крови и дружбы бойцов выжило три десятка. Неплохой остаток для десяти лет непрекращающихся битв. А после прошлой осени и того проклятого богами залива в Финнмарке — остался Тормунд, Фенрис, Хельги и получивший на лугу у стен крепости смертельную рану Бьярни. Десять лет беспрерывных войн и одно клятое туманное северное утро в Финнмарке. В общем, Хельги есть что вспомнить вестландцам. Вот только Хельги почему-то не уверен, что праведной мести будет суждено свершиться.

Дурные предчувствия не покидают его. Последние два дня следопыта никак не оставляет чувство, что за ними пристально и неотступно следят. Следят, не ослабляя внимание ни на мгновение. Следят ожидающе и жадно, почти алчно. Следят с каким-то довольным предвкушением.

Этой ночью ощущение достигло апогея. Хельги постоянно мерещится движение среди обступивших его деревьев.

Будто вторя его волнению за спиной следопыта послышался легкий скрип. Словно ветер качнул ветку. Вот только ветра сегодня практически нет.

Хельги резко повернулся. Ничего.

Новый скрип, откуда-то слева.

За спиной.

С другой стороны.

Хельги заозирался, выискивая глазами других стражей, но никакого движения вокруг не наблюдалется. Никто не бродит по кругу, никто не сидит у ярко пылающих костров. Все стражи в одночасье куда-то подевались. На поляне лишь мирно спящие люди — бодрствует он один.

Хельги открыл рот, собираясь крикнуть. Воздух с шипением устремился в напряженную глотку.

В хрупкий кадык, сбивая дыхание и напрочь убивая зарождающий крик, врезался твердый, как камень, кулак. Сильные руки обхватили следопыта, тисками сдавливая бока. Что-то леденяще холодное, резкое, твердое мимолетно коснулось горла под подбородком, и все вокруг начало меркнуть.

Огненноволосый, щедро татуированный вальх с покрытой синей краской лицом неслышно возник за спиной норманна. Сильная рука мертвой хваткой вцепилась в светлые волосы, задирая голову назад, открывая беззащитную шею. Хищно улыбнувшись, вальх резко дернул серп на себя.

* * *

Хьяль, покрываясь липким холодным потом, подскочил на ложе из шкур. Ночная тишина сменилась дикой вакханалией звуков. Из зарослей на уютную поляну ревущим потоком рвались орды дико орущих демонов. Не отошедший от липкой хмари сна, Хьяль не сразу понял, что это люди — так ужасно выглядели нападающие. Почти совсем без одежды, тела покрыты причудливой смесью цветных татуировок и болотной грязи. На измазанных сажей татуированных лицах резко выделяются белые пятна глаз и зубов. Кожа многих, густо исчерченная шрамами, украшена светящимися в темноте мертвенно-белесым рисунками: черепами, свастиками, чередующимися волнами причудливых узоров. К поясам примотаны неряшливые пакли человеческих скальпов, ремешки с нанизанными фалангами пальцев. Волосы одних собраны в высокие причудливые прически, каркасом для которых служат человеческие кости. Головы других, покрытые частым гребнем острых сосулек, напоминают чудовищных ежей. Железяки и тонкие кости торчат из носовых перегородок, губ и ушей. На груди каждого ярким солнцем блестит уже знакомый золотой медальон. Не встреться Хьяль в захваченной крепости с чем-то подобным, он бы окончательно уверился, что их атаковали посланцы мира мертвых. В руках нападающие сжимают короткие копья с узкими граненными наконечниками, круто изогнутые, подобные серпам мечи, топоры с похожими на клювы навершиями, дубины и палицы с округлыми утолщениями на конце. Среди пестрой толпы Хьяль заметил воина, размеренно вращающего над головой веревку со странным, похожим на свистульку предметом на конце. Разрезая воздух, предмет издает протяжные, леденящие душу, терзающие слух звуки. Так вот кто не давал им спать прошлой ночью. Вблизи звук давил еще сильнее, проникая, кажется, в самый мозг, от него дико хотелось лечь на землю и что есть мочи зажать уши руками. В центре рвущейся на поляну цепи ночных демонов торжественно вышагивает высокий, едва ли не на полголовы выше соплеменников, крепкий, мускулистый ирландец. Огонь костров яростными бликами отражается от рыжих волос. В руках вальх сжимает короткое копье и окровавленный серп.

В мгновение ока на поляне воцарился ад. Викинги умирали, не успевая проснуться. Между лежащими на земле телами мелькали высвеченные багряными углями костров полуголые тени. Из зарослей беспрестанным дождем хлестали стрелы. Влажное чпоканье вонзающегося в плоть оружия. Крики боли, отчаяния и дикий торжествующий вой нападающих слились в одно целое, возносясь к равнодушному небу.

Начавший вставать Хьяль получил чудовищной силы удар ногой в грудь и прокатился прямо через костер. В шаге от него со стоном осел на землю высокий худощавый эстландец, которого, как бабочку на иглу, наколол на копье ощеривший в хищной ухмылке подпиленные зубы ирландец. В руке вальха как по волшебству возник кривой нож. Через мгновенье, дико визжа и разбрызгивая во все стороны кровь, он уже потрясал отрезанной светловолосой головой.

Хьяль, стараясь не привлекать к себе внимания, осторожно потянулся за оброненным мертвым викингом мечом. Слава богам, этому головорезу сейчас не до него, настолько он занят чудовищным трофеем. Превозмогая боль в отбитых ребрах, скальд вскочил на ноги и тут же чуть снова не повалился на землю от мощного удара, под который с большим трудом успел подставить клинок. «Сильные ублюдки», — подумал скальд. А еще быстрые. Ударивший его вальх, не задерживаясь ни на мгновенье, дико вереща понесся дальше, походя рубанув топором подвернувшегося скандинава.

Хьялю было не до него. На скальда плотно и уверенно наседал новый противник. Кругом раздавали удары, получали удары, сражались и умирали люди. Опытный в таких делах Хьяль видел, что умирают в основном северяне, тогда как застигшие лагерь врасплох вальхи почти не несут потерь.

Пробегающий мимо костра косматый ирландец кинул в огонь горсть какого-то порошка, и пламя словно взорвалось изнутри, зашипело, разбрасывая клубы вонючего, удушливого дыма. В то же мгновенье, довершая царящий на поляне разброд, яркими вспышками зашлись еще два костра.

Неосторожно вдохнув чад, Хьяль надсадно закашлялся. Дым разъедал легкие не хуже расплавленного свинца. Руки стали необычайно тяжелыми, в голове зашумело, в горле появилось неприятное ощущение подступающей тошноты. Мгновенье слабости чуть не стало для скальда роковым. Вражеское копье на самую малость разминулось с его горлом. Хьяля спасла скорее случайность, чем скорость реакции.

Скальд с трудом стряхнул нахлынувшую дурноту. Благо, когда-то его хорошо научили держать под контролем сознание. Другим северянам повезло гораздо меньше. Вдохнувшие порцию дыма, закашлявшиеся, потерявшие концентрацию, заходящиеся в приступах тошноты люди становились легкими жертвами ворвавшейся на поляну орды. Викинги падали под ударами топоров, копий, палиц и тяжелых шипастых дубин. Те же, кому удавалось хотя бы временно побороть неприятные ощущения, двигались намного медленнее. Оружие в их руках дрожало и зачастую не попадало в цель. На детей Зеленого острова дым, кажется, наоборот производил какой-то стимулирующий эффект. Вальхи двигались настолько быстро, что движения их смазывались, расплывались перед неспособными уследить глазами.

И все же проникший в легкие отравленный чад не прошел для скальда без последствий. Хьяль постоянно терял ощущение реальности. Он сражался, как в тумане. Отбивал чьи-то удары, уворачивался от проносящихся рядом молний стальных лезвий. Без всякой надежды на удачу пытался рубить в ответ. Вокруг с криками и стонами умирали люди.

В какое-то подобие сознания Хьяля привел прорезавший даже царящую вокруг какофонию дикий крик.

В центре поляны стоял Фенрис. Одежда заляпана кровью. Багровые капли густо пятнают лицо, ладони, даже волосы. Рот перекошен в чудовищном оскале и исторгает утробную волчью песню. Пепельный сейчас больше походил на сумасшедшего дикаря, чем на одного из детей севера. В обеих руках телохранитель Тормунда держал по отрубленной голове. Татуированные лица убитых вальхов взирали на мир со смесью боли, страдания и дикого удивления.

Сражение замерло. Воины обоих народов ошарашено застыли, глядя на этот воплощенный символ жажды убийства.

Первыми в себя пришли два бьющихся в паре, похожие друг на друга как капли ртути вальха. С низким грудным рычанием они бешенными псами кинулись на убийцу соплеменников.

Вальхи были быстрыми как молния, но Фенрис оказался еще быстрее. Кинув головы на землю, он резко нагнулся и метнул в несущегося первым ирландца валявшийся под ногами щит. Вальх дернулся в строну — не успел. Тяжелый, окованный металлом диск с лету врезался в ребра. Раздался хруст, судорожный всхлип. Ирландец тяжело осел на колени. Кудрявая голова запрокинулась, в уголке рта показалась струйка крови.

Второй нападающий, не замедлившись ни на мгновенье, перепрыгнул через павшего соратника и понесся к северянину. Фенрис застыл. Взгляд устремлен в никуда, обе руки опущены. Казалось, северянину нет никакого дела до происходящего. Он словно уподобился камню. Но когда до ирландца осталась какая-то пара шагов, Фенрис коротко хакнул. Свистнула цепь, превращаясь в сверкающий росчерк, и тяжелый шипованный шарик смял хрупкие лицевые кости, убивая еще одного врага.

Пепельный засмеялся. Он смеялся долго, заразительно и безумно, сверкая белой полосой крепких зубов, и ощерившиеся в хищном оскале вальхи в нерешительности остановились. Воины Зеленого острова настороженно замерли, не осмеливаясь приблизиться к этому воплощенному символу смерти. И тогда из-за их спин, не церемонясь раздвигая людей, вышел рыжеволосый вожак с легким копьем в руках.

При виде нового врага Фенрис приглашающее кивнул. Мол, давай, подходи. Но рыжеволосый остался на месте. Ни один мускул не дрогнул на его лице, и всем стало ясно, что ошибки погибших товарищей рыжий не повторит. Однако Фенриса это не обеспокоило. Готовый к удару кистень исчез в отведенной за спину обманчиво расслабленной руке. Широко улыбнувшись стелющимся шагом телохранитель Тормунда заскользил вперед.

Фенрис ударил, подойдя вплотную, с каких-то двух шагов. Ударил резко и стремительно, но шустрый вальх успел закрыться копьем, и кистень змеей обвился вокруг тонкого древка. В глазах северянина вспыхнул огонь торжества. Он резко дернул цепь на себя, выкидывая вперед готовый впиться в податливую плоть, хищно блеснувший в отблеске костра нож. Отработанный годами трюк, до этого не никогда не дававший сбоев.

Вот только на этот раз все пошло совсем не так как задумывалось.

Рыжеволосый подался вслед за копьем. Но отнюдь не выбитый из равновесия и ошеломленный. Наоборот, он с готовностью использовал энергию рывка в своих целях. В последний момент вальх выпустил древко и, стрелой метнувшись вперед, немыслимым образом извернулся, пропуская руку с ножом под мышку, блокируя ее. Прижавшись к северянину близко-близко, вальх отклонился назад и всадил сложенные в подобие копейного острия пальцы в горло врага. Фенрис закашлялся. Брызнула кровь. Ирландец ударил еще раз. И еще. Жестко, хлестко, почти не отводя руку, круша хрупкие кости гортани, дробя мышцы и хрящи, превращая горло врага в кровавую кашу.

Фенрис стоял на негнущихся ногах, прижатый к лоснящемуся потом торсу ирландца. Несколько раз рука с кистенем порывалась подняться, но телохранителю Тормунда не хватало сил. Кашель перешел в надсадный хрип, потом бульк. Глаза северянина закатились, но он не падал.

Фенрис продолжал стоять, даже когда вальх выпустил безвольно обвисшую руку и скользнул ему за спину. В покрытой цветными узорами мускулистой руке возник похожий на серп нож.

Когда ирландец примеривался к превратившейся в кровавую кашу шее хищно изогнутым клинком, Хьяль мимолетно удивился: там еще осталось что резать. Много позже Хьяль удивится еще раз, увидев голову Фенриса. Скальд ожидал увидеть на лице мертвеца смесь ненависти и боли, но лицо северянина будет спокойным и умиротворенным. Хьялю даже покажется, что пепельный волк Тормунда счастливо улыбается.

Минутное замешательство, вызванное страшной смертью пепельного, прошло, и бой закипел с новой силой. Вот только гибель пепельного словно подорвала в людях Тормунда остатки боевого духа, чем тут же воспользовались нападавшие. Все попытки северян организовать сопротивление жестоко подавлялись. Небольшие группы викингов пытающиеся сражаться плечом к плечу безжалостно расстреливались засевшими в кустах, невидимыми лучниками. Утыканные стрелами еще живые люди со стонами умирали под ножами раскрашенных чудовищ.

Побоище явно входило в завершающую фазу. Единицы оставшихся на ногах норманнов уже не надеялись на спасение, стараясь лишь подороже продать жизни, и один за другим умирали под копьями, топорами и ножами дикарей. Убежать не пытался никто. Никто не молил о пощаде.

На поляне появились вальхи с веревками и сетями. Подобно чудовищным паукам они набрасывались на измотанных викингов, ловили и споро заматывали их в паутину. Отовсюду слышались безнадежные стенания и проклятия плененных воинов.

Последние способные сражаться викинги сгрудились вокруг вождей. Обнаженный до пояса Тормунд, багровый в пламени костров, со звериным рычанием размахивал секирой, раздавая во все стороны чудовищной силы удары. Рядом расчетливо и спокойно, больше защищаясь чем атакуя, сражался Агнар.

Вовремя заметивший непорядок рыжеволосый вожак нападавших с пронзительным криком указал в их сторону. Хлынувшие волной вальхи споро отрезали, оттеснили Агнара и Тормунда от остальных.

Часть ирландцев занялась непокорными вождями. Вальхи закружили вокруг Тормунда, уворачиваясь от чудовищных ударов. Верткий вальх кошкой повис на секире, другой кинулся на спину эстландца, еще один — под ноги. Мгновенье и толстый хевдинг исчез под лавиной погребших его цветасто-бронзовых тел. Плотная стена татуированных спин обступила Агнара.

Другая часть вплотную занялась последними держащими в руках оружие викингами. С трудом отбиваясь от мечущихся рассерженными рысями вальхов, Хьяль на мгновенье прижался спиной к ловко отмахивающемуся копьем седобородому эстландцу, тому самому, что на днях не поделил ожерелье с Асмундом. Они сражались в паре несколько секунд, как вдруг старик резко захрипел и повалился на землю, зажимая ладонями отбитый живот. Спина скальда оказалась открыта. Краем глаза Хьяль видел, как шишковатая короткая дубинка в мускулистых татуированных руках устремляется к его голове, но уже ничего не успевал сделать.

Жестокий удар опрокинул скальда колени. Все вокруг поплыло. Голова взорвалась еще одной вспышкой чудовищной боли, и земля резко устремилась навстречу.

Последнее, что видел, перед тем пришла тьма, Хьяль — молчаливо протягивающий рыжеволосому вальху рукоятью вперед меч Агнар.

Последней мыслью меркнущего сознания было — найдут ли Ульф и Асмунд их трупы среди этих бесконечных болот.

Поединщики

Асмунд шел по узкой, петляющей тропе, почти теряющейся среди высокой по колено, сочной, изумрудной травы, такой яркой, что она, кажется, отдала часть зелени низко нависающим небесам. Откуда-то сбоку слышен шум текущей воды, но старый викинг не может разглядеть что там. Из-за застилающего все вокруг тумана, он видит лишь тропу перед собой. Туман спереди. Туман по сторонам, и справа и слева. Туман густой пеленой смыкается сзади.

Асмунд не помнит, как оказался здесь. Не знает, куда и как долго он идет. Лишь шум воды, шелест травы под ногами да вездесущий туман. Странно, но Асмунд не ощущает поселившейся в последние годы в костях нутряной слабости. Мышцы его полны сил, тело энергии, дыхание глубокое и легкое, а сердце бьется спокойно и ровно. Ощущение возвращения былой мощи радует старого викинга, дарит ему ни с чем ни сравнимое счастье. Кажется, он может идти так вечно. Идти просто, чтобы ощущать радость самого процесса движения, наслаждаться переполняющей тело мощью.

Но тут тропа упирается в резко выступившие из тумана деревянные врата. Асмунд, ни на мгновенье не задумываясь, толкает тяжелые створки и делает шаг вперед в округлое кольцо деревянных стен. Ворота закрываются, захлопываются за спиной с протяжным противным скрипом, замыкая частокол в кольцо. Шум воды стих, как обрезанный. Туман здесь не столь силен, как снаружи, он не висит плотной стеной, лишь ползет толстыми белесыми змеями, просачиваясь сквозь щели в бревнах, позволяя разглядеть обстановку.

В десятке шагов перед старым викингом лежит плоский массивный камень. Над монолит возвышается деревянная скульптура. Седобородый воин в сетчатой кольчужной рубашке, сжимающий в руках копье. Глубокий прорез единственного глаза светится недобрым алым огнем.

Асмунд делает шаг вперед и внезапно оказывается прямо перед самым камнем. Покрытая темными потеками поверхность плиты пуста. Старик оглядывается вокруг, скользит взглядом по окружности стен, различая в переплетениях тумана застывшие в недвижности призрачные фигуры. Ему не нужно напрягать память, чтобы узнать их. Виглаф, Хельги, Асгейр, Тости, погибшие вчера, Хравн, Гудбранд, Торгильс, Хаген, что пали в боях с воинами Рыжего, братья Скельдунги — Сиггтрюг, Торольф и Токи и многие, многие другие молча смотрят на него.

Асмунд перевел взгляд на камень и вздрогнул, с трудом подавив рвущийся из груди крик. На темной ровной поверхности лежат дети. Два младенца не старше двух-трех месяцев отроду. Малыши, что-то лепеча и агукая, широко открытыми голубыми глазами смотрят в грозно нависшие над землей зеленные небеса.

Он узнал их сразу. Оба его сын родились летом — оба раза он был в походе. Асмунд увидел их в первый раз именно такими, и это воспоминание врезалось в память, сохранилось у него на всю жизнь. Асмунду плевать, что между Убе и Колем разница в несколько лет, а перед ним лежат одногодки-ровесники, Сердцем он чувствует — это его сыновья. Викинг тянет к детям ладони, но руки его повисают беспомощными плетьми. Ноги подкашиваются. На глазах теряя силы, в одно мгновенье превращаясь в старую развалину, Асмунд тяжело плюхается на колени.

В тени за спиной идола происходит какое-то движение и перед Асмундом, отрезая его от камня и лежащих на нем младенцев, возникает конунг.

— Ты уверен, Старый медведь, что со мной стоит идти обоим твоим сыновьям? Это может быть опасно. Давай, я возьму только Убе, а Коль останется в крепости.

Асмунд силится сказать, что он согласен, а еще лучше, чтобы оба его малыша остались с ним, что они еще слишком малы, чтобы умирать, но вместо этого губы как заведенные повторяют произнесенную накануне фразу.

— Я не для того воспитывал сыновей воинами, чтобы они отсиживались за крепостными стенами, когда друзья подвергаются опасности.

— Что же я не ожидал другого ответа, — спокойно произносит конунг и шагает обратно в тень.

Огонь под густыми бровями идола вспыхивает алым. Резной лик на глазах плывет и меняется, приобретая иные черты. В деревянных линиях Асмунд узнает лицо конунга. Рука истукана с жестким режущим скрипом вздымается вверх, занося иззубренное копье над доверчиво улыбающимися младенцами.

Асмунд кричит и изрыгает проклятия, но ни один звук не вырывается из его груди. Усталый, побитый жизнью старик стоит на коленях, широко как рыба открывая рот, но так же как рыба остается безгласен. В кольце деревянных стен царит первозданная тишина.

Асмунд принялся молиться. Он молится горячо и искренне. Обещает богам все что угодно. Обещает свою жизнь, свою душу, все, что они захотят, взамен за жизнь сыновей. Но боги безмолвствуют. Лицо истукана начинает вновь оплывать и меняться: черты становятся резче, щеки покрываются густой сетью морщин и шрамов, превращаясь уже в лицо самого Асмунда. Не в силах смотреть, как медленно и неотвратимо опускается вниз иззубренный наконечник, старый викинг закрывает глаза.

Свет на мгновение меркнет, и вот уже сам Асмунд распластанный лежит на жертвенном камне и над ним, хищно воздев окровавленное копье, зеркальным отражением возвышается злобно скалящийся идол. Вот только теперь тело истукана кажется вырубленным из темного камня, а вокруг камня неопрятной грудой валяются желто-белесые черепа. Копье начинает неумолимое движение вниз. Одновременно в до боли знакомых чертах проявляются какие-то новые нотки, что-то знакомое, но давным-давно забытое. Что-то не имеющее право на существование и жизнь.

Старый викинг видит, как копье, разрывая одежду и тонкую кожу под ней, входит в ходящую ходуном грудь. Чувствует чудовищную боль, пронзаемых мышц и ломающихся костей, когда…

Кто-то, не церемонясь, жестко и настойчиво трясет его за плечо.

— Асмунд! Асмунд! — требовательный голос кажется донельзя знакомым и, повинуясь его полному тревоги тону, старик открывает глаза.

Над Асмундом низкий прокопченный потолок ирландской хибары. Возле ложа стоят напряженный, сосредоточенный Ульф и молодой хирдман, кажется, Асмунд назначал его вчера в число стражей. Парень явно чем-то напуган. Да и Ульф выглядит странно.

Мелькнувшая догадка не замедлила подтвердиться.

— Вставай Старый медведь! У нас неприятности!

* * *

Асмунд смотрел на вытекающие из леса колонны воинов.

— Сначала появились вон те под знаменем с папоротником и начали ставить лагерь. Я уж было подумал, что к вчерашним всадникам подошла запоздавшая пехота. Но вскоре появилась еще одна орда. Видишь, там стяг с вороном колышется. Они поначалу даже сцепились из-за места, но тут из леса выехали вчерашние головорезы, наорали на обоих и начали располагаться в стороне. Потом из леса вышли в-о-о-он те с волком. А потом я побежал будить вас. Пока будил, появились еще с хорьком и какой-то тварью — полу львом полу орлом.

— Хм. Это не хорек.

— В смысле?

— Еще один волк.

— Да уж. Этому художнику руки бы за такого волка…

— Ульф, сколько их? — прервал словоизлияния возбужденного часового Асмунд.

— Хм. Сотни две.

— Нерадостно.

— Торгейр так же сказал. Только более образно, — вновь вклинился в разговор часовой.

— Этот ущербный был здесь?

— Куда без него. У Забияки нюх на такие вещи.

— И что сказала наша лиса?

— Многое, — емко ответил Асмунду часовой. — Порывался даже сходить за луком, но, когда убедился, что стрела не долетит, а ближе подходить они не дураки, пошел досыпать. Заявил, чтобы разбудили, когда под стенами встанет сам Малачи, не раньше. Мол, на всяких мелких сошек он размениваться не собирается.

— Иди буди. — По такому случаю Ульф обошелся даже без обычного хмыканья.

— В смысле? — опешил молодой хирдман.

— В смысле эта клятая ворона опять накаркала. Треплет языком аки племенный бык хером. А еще Хререка неудачником кличет. Тот хотя бы страдает сам по себе, и не вовлекает в это остальных. Твою … — Асмунд добавил еще несколько соответствующих случаю выражений.

Обычно не склонный к пустопорожней ругани Ульф в этот раз был склонен присоединиться к высказываниям старого викинга. Вид выползающего из леса блистающего сталью доспехов отряда всадников и мерно печатающей шаг пехотной колонны уже сам по себе нес мало радостного для осажденных. Но куда больше, чем блеск солнца на оружии и щитах, викингов угнетало развевающееся над воинами знамя. Раскидистый дуб на зеленом холме. Знамя Малачи, Короля Зеленого острова.

* * *

Малачи молча смотрел на стоящие перед ним две группки одетых в разные цвета людей. Даже в тесноте шатра они постарались встать как можно дальше друг от друга. И все же воздух между воинами едва не потрескивает от скрытого напряжения. Клан Ворона из Коннахтов и Народ папоротника из южных ольстеров. А ведь, если бы не килты разной расцветки, он бы их даже не отличил. Пожалуй только, папоротники чуть более широкоскулые. А так одно лицо.

— То есть, я правильно понимаю, что вы не поделили место под шатры? — устало вздохнул король Зеленого острова. Да, достались же ему подданные.

— Наш род древнее, чем эти… — в который раз затянул вожак Воронов.

Малачи еле заметно скривился. Неправильный ответ. Кажется, это понял и сам вождь, раз вовремя заткнулся. Глупо напоминать о древности рода человеку, о котором пару десятков лет назад не было ничего слышно.

— Господин, может их род и древнее, но они никак не проявили себя, служа Вам, тогда как мы всегда поддерживали все Ваши начинания. — Этот явно умнее, Малачи с интересом взглянул на говорившего. Несс, вождь Народа Папоротника. Может, решить спор в его пользу. Ну да ладно, пусть хоть сегодня победит справедливость. Король не собирался позволить глупому инциденту испортить себе настроение.

Малачи резко подался вперед.

— Я знаю, что вы режете друг друга почти каждое лето, и не обращаю на это внимание, раз уж это ваш старый добрый обычай. Но будьте любезны, впредь не выяснять отношения подле меня, и тогда я тоже буду к вам любезен. Иначе… — Малачи выдержал многозначительную паузу и закончил уже спокойным тоном. — Место получит тот, кто занял его первым.

— Но, господин… — Вперед выступил высокий мускулистый воин. Из-под туго перетягивающей голову повязки сочится кровь. Телохранитель вождя Воронов, кажется Мурхайл. Его рубанули в ходе возникшей, ммм, назовем это размолвкой. Ангус говорил, что ударил его лично Несс, да еще и ударил без предупреждения, ударил первым. Конечно, по закону Ворону положена вира, но, пожалуй, это как раз тот случай, когда о законе лучше забыть, чтобы впредь неповадно было прерывать своего короля, а тем более ставить его слова под сомнение.

— Я все сказал.

Стараясь выйти одновременно и при этом в узком проеме шатра не касаться друг друга даже краями плащей, воины враждующих кланов потянулись наружу. Взглядами, которыми они одаривали друг друга, можно было растопить лед. Взглядом, который бросил из под окровавленной повязки Мурхайл в спину улыбающегося вождя папортников Несса, можно было запросто вскипятить воду.

Малачи с легкой улыбкой наблюдал, как давние враги покидают его походное обиталище. Пока он может заставить их не убивать друг друга без приказа, можно быть уверенным в своей власти. Ну да ладно. Хорошего помаленьку. Вернемся к нашим северным гостям.

— Ангус! — Глава телохранителей тенью возник из-за плеча. — Пошли человека к северянам я хочу говорить с ними.

— Кого послать?

— Гм. Интересно. Так, кого нам не жалко. А пошли-ка ты нашего нового друга. Пора ему на деле доказать верность.

— Хорошо, господин. — Ангус еле заметно улыбнулся. Как и большинство северян, он не любил предателей.

* * *

Викинги торжественно-серьезно наблюдали, как снежным комом растет под стенами войско осаждающих, и ветер колышет знамена уже полутора десятков ирландских родов.

— Хм. Уже около трехсот-четырехсот человек. Как сказал бы Тристан, будь он здесь, весь цвет острова, — прокомментировал зрелище Ульф.

— Ближе к пяти сотням. И скорее всего, будут подходить еще. Слетелись, аки пчелы на мед, или вороны на падаль. В общем, нам хватит, даже если вернутся все до единого ушедшие в болота.

— Хм. И они даже не пытаются закрыть от нас мост. Хм. Понятно, что он хорошо простреливается с башен, но можно соорудить какие-нибудь переносные щиты, придумать что-нибудь. — Ульфа явно смущало полное отсутствие интереса вальхов к самой переправе.

— Видать смысла не видят. Они и так нас обложили аки стая волков заплутавшую корову.

— Хм. Может быть. Может быть. Но сдается мне, дело не только в этом. Хм. Хотя, глядишь, скоро сами все узнаем. — Ульф кивнул в сторону ирландского лагеря, откуда к крепости направился одинокий воин.

Вальх остановился в нескольких десятках шагов от ворот.

— Эй, лохланнцы! — на ломанном северном заорал он. — Владыка Зеленного острова король Малачи делает вам честь, желая говорить с вами.

Ульф вгляделся в лицо посла, коротко хмыкнул и быстро осмотрелся, нет ли поблизости Торгейра с его луком. Торгейр на стене был. Слава богам, без лука. Позой Забияка напоминал почуявшего добычу пса. Мысли его явно крутились вокруг оставленного в хижине оружия.

— Хм. Ну что же, теперь ясно, как они оказались здесь так быстро.

Асмунд демонстративно плюнул со стены вниз и набрал в легкие побольше воздуха, чтобы объяснить предателю, что о нем думает, но Ульф предусмотрительно положил на плечо старика руку.

— Не стоит. Иногда, когда на тебя не обращают внимания, это ранит гораздо больнее.

— Лохланнцы, что передать королю?! — продолжал драть глотку Конал. Даже отсюда было видно, как побледнело лицо сына Логери.

— Ну и? — хмуро поинтересовался Асмунд.

— Хм. Поговорим, чего не поговорить-то. Все одно время тянуть, — пожал плечами Ульф. — Эй пес, передай хозяину, что мы согласны!

— Косточку не забудь попросить! — голос Торгейра едва не срывался от злости.

Посол резко развернулся и сопровождаемый улюканьем и свистом, печатая шаг, направился в лагерь.

— И о чем мы будем с ним разговаривать? — проворчал старик.

— Агнар говорил, что Стирбьёрн, рассказывая о местных, упоминал один старый добрый вальхский обычай. Хочу посмотреть, насколько они его еще чтут.

* * *

Встреча происходила в нескольких сотнях шагах от стен крепости — Малачи не собирался сегодня проверять мощность лохланнских луков и меткость северных стрелков.

Король сидел на низком кресле за небольшим богато сервированным столом. Вокруг застыло несколько хорошо вооруженных, собранных воинов. По правую руку от Малачи опирается на тяжелый топор широкоплечий статный боец. Голубые глаза и светлые волосы выдают в нем норвежца. По левую, подчеркнуто глядя мимо северян, молчаливой статуей застыл Конал.

Викинги остановились в паре шагов. Король с интересом оглядел их. Один высокий мускулистый, со светлыми соломенными волосами и ярко-голубыми глазами. Другой кряжистый, почти совершенно седой. Возраст явно перевалил за пятый десяток, но крепкое тело может дать фору многим молодым.

Кресло у столика было поставлено только одно. Малачи — король этих земель и не собирается позволять в своем присутствии сидеть каким-то северным находникам.

Некоторое время они молча изучали друг друга.

Первым молчание нарушил Малачи.

— Вина? — Король говорил на языке северян без малейшего акцента. — Не бойтесь не отравлено. Как знаете. Я налью. — Малачи плеснул в кубок ярко-алой жидкости и оторвал ножку от запеченной в яблоках утки. — Если честно, надеялся, вы разделите со мной трапезу. Хотел показать островное гостеприимство, так сказать.

— Спасибо, конечно, но не надо нам ничего показывать, — медленно цедя слова, ответил старый.

— Ваши обычаи запрещают пить с врагами?

Старый викинг помотал головой. Светловолосый северянин вопрос попросту проигнорировал.

— Ну что же. Бывает и такое. Вот только, к сожалению, в моей стране такое вряд ли удастся. Слишком часто узнаешь, что человек, оказывается, твой враг, уже после того, как выпил с ним. Так что тут у нас не до брезгливости. — Малачи стрельнул глазами в сторону Конала и ехидно улыбнулся. — А теперь позвольте узнать, чего вы собственно хотите?

Король Зеленного острова умел удивить и выбить противника из колеи. Северяне ждали, что условия будет выдвигать именно он, угрожая расправой и штурмом. Но вождь вальхов смотрел на викингов, как на расшалившихся детей, которым проще дать занятную игрушку, нежели утирать слезы и сопли после тумака.

Викинги коротко переглянулись. Что-то явно пошло не так, но отказываться от предложенной Ульфом идеи было уже поздно.

— Перед ликом богов мы бы хотели предложить решить наши разногласия поединком, — осторожно подбирая слова, начал светловолосый.

Малачи резко подался вперед.

— Наши разногласия!? Поединком!? А вы, я смотрю, действительно безумны. Вторглись в мои земли, захватили мою крепость, убили моих людей и собираетесь ставить мне условия! Я позвал вас сюда не ради переговоров! Просто хотел посмотреть на людей, что решились бросить вызов мне, королю Зеленого острова! А вы еще осмеливаетесь, что-то требовать от меня!

Внезапно король откинулся на спинку кресла.

— Поединок? — Малачи поджал губы. — Что же старый, освященный временем обычай. Что вы хотите в случае победы?

— Три дня отсрочки штурма, — после небольшой паузы сказал первым пришедший в себя светловолосый.

— Хотите дождаться друзей с болот?

— Какое это имеет значение?

— А если и так?

Одновременно спросили лохланнцы.

— Да мне в общем-то без разницы. — Пожал плечами король. — Поединок это святое, и отказать вам в этом праве я не могу. Не поймут собственные сподвижники. — При этих словах король криво ухмыльнулся. — Более важный вопрос, что в случае победы получу я?

— На четвертый день мы выйдем за ворота…

— Без оружия и со связанными руками? — с усмешкой перебил старика король Зеленого острова.

— Нет. С оружием, со щитами и в доспехах. Можем сражаться, можем просто разойтись, как пожелаете. В любом случае на стены вам лезть не придется, — вмешался в разговор светловолосый.

— А смысл? — лениво спросил Малачи.

— Это хорошо укрепленная крепость. — Не оборачиваясь, седобородый ткнул пальцем в стены за спиной. — Зачем штурмовать то, что может достаться вам за просто так.

Король подпер подбородок рукой, размышляя.

— Мы можем в любой момент перейти мост и уйти на болота. — Мягко напомнил младший из северян.

— Конечно можете. Идите. Я вас охотно пропущу. — Король ободряюще улыбнулся. — Меньше возни со штурмом. Даже так, я торжественно клянусь, что не окажу вам никаких препятствий, решись вы или часть из вас перейти через мост. — Последнюю фразу король выделил особо. Будет здоров, если из-за жажды выжить среди северян произойдет раскол. Это будет хороший урок для подданных, если удастся уничтожить врагов по частям.

Некоторое время молча они сверлили друг друга глазами. Король отметил, что последнее его высказывание, с одной стороны обрадовало, с другой явно насторожило мнительных северян. Ну да он и не ожидал от этих варваров ничего другого.

Наконец Малачи наскучила затянувшаяся игра в гляделки.

Отхлебнув еще вина, с таким видом, будто делает северянам огромное одолжение, Малачи скучающим тоном заметил:

— Пожалуй, я соглашусь. Все равно нам ждать ваших друзей с болот, так что хотя бы проведем время весело.

— Когда бой? — деловито спросил седобородый.

— Когда пожелаете. Мне спешить некуда.

— Сегодня, в полдень. — Старый викинг умело скрывал эмоции, но хорошо разбирающийся в людях Малачи видел, что лохланнец испытывает огромное облегчение от такого разрешения дела.

Король Зеленого острова молча кивнул.

Северяне развернулись и направились в сторону крепости.

— Как думаешь, этот безумец сдержит слово? Можем мы ему доверять? — Когда они почти дошил до ворот, спросил Асмунда Ульф.

— А у нас что есть какой-то особый выбор? — Пожал плечами Старый медведь.

* * *

Когда солнце вошло в полную силу, ворота крепости открылись. Из них показался одетый лишь в свободные, подпоясанные ремешком штаны широкоплечий, черноволосый гигант. По правую и левую руку от него шли утренние собеседники короля. Спокойно и неторопливо викинги двинулись к вытянувшимся через всю поляну рядам вальхов. Малачи наблюдал за происходящим с удобного кресла. По сторонам гомоня толпятся главы подвластных ему родов. На стенах молча застыли затянутые в кольчуги северяне.

Воины остановились в десятке шагов от линии украшенных звериными мордами и волнистыми узорами щитов. Ряды ирландцев раздвинулись, и вперед вышел их поединщик.

— Твою …, — еле слышно выругался Асмунд. — Каким овсом они этого бычару вскармливали?

Ульф лишь раздосадовано крякнул.

Поединщик ирландцев превосходил Бьёрна почти на полголовы. Солнце яркими бликами отражается от щедро натертого маслом мускулистого торса и совершенно лысой головы. На вальхе только короткие облегающие мускулистые ноги штаны. С груди скалит зубы раскинувший когтистые лапы разъяренный медведь.

— Два тезки сошлись, — прокомментировал увиденное пялящийся со стены Торгейр. — Вот только, сдается мне, вальхский мишка больше нашего будет. Кастрированный, видать.

Ирландец, разминаясь, поиграл мышцами. Внезапно вальх нанес перед собой каскад резких ударов сжатыми кулаками, размашистых ударов ладонями, и в довершение сделал несколько маховых движений ногами. Тело бойца дышало мощью и силой. Движения то быстрые и резкие, как вспышки пламени, то медленные, тягуче-плавные, как вода приковывали-привлекали взгляд. Татуированный напоминал большого уверенного в победе хищного зверя. Ряды ирландцев взорвались одобрительными выкриками.

Бьёрн пренебрег внешними эффектами. В этот момент действительно подобный медведю, он медленно потянулся, повращал головой, руками. Кивнул, показывая что готов.

Темноволосый северянин и лысый вальх медленно двинулись друг другу навстречу.

Некоторое время они кружили вокруг, внешне лениво, на самом деле пристально следя за врагом в попытке прочитать противника, понять его манеру движений и тем самым предсказать развитие схватки.

Начал бой ирландец. Внезапно он метнулся к Бьёрну и резко выбросил вперед ногу, намереваясь вогнать таранной силы удар в пах викинга.

Бьёрн подставил под удар бедро, попытался схватить вальха за пятку, но тот оказался слишком быстр.

Под одобрительные крики толпы гиганты вновь закружили друг вокруг друга. Каждый пытался заставить противника встать против пышущего жаром, режущего глаза, слепящего солнца. Но вот танец наскучил бойцам. С диким ревом они кинулись друг на друга и замолотили кулаками, пытаясь пробить жесткий доспех тренированных мышц. Кулаки вонзались в упругую плоть, сминая ее, с треском сталкивались друг с другом, сбитые контратаками противника впустую месили воздух.

У ирландца оказались более длинные руки — серьезное преимущество в подобной схватке — и Бьёрн, пропустив несколько ударов подряд, отпрянул назад. Из рассеченной брови, заливая глаза, медленно сочилась густая алая кровь. В голове не смолкал мерный противный гул.

Надо что-то делать, — молнией мелькнуло в лихорадочно просчитывающем варианты мозгу.

Старый как мир трюк — если у тебя короткое оружие, подойди на такое расстояние, где это станет преимуществом. Бьёрн знал эту аксиому боя, и, как только ирландец чуть-чуть открылся при очередном мощном ударе, викинг кинулся на него, сбивая с ног. К сожалению, обладающий не меньшим опытом в сшибках вальх ждал чего-то подобного. Два перевитых канатами мышц тела, слившись в единый рычащий комок, покатились по траве, щедро пятная ее ярко-алым.

Бьёрн осознал, что маневр не удался еще до того, как они повалились на землю. Татуированный разгадал его и сейчас готовился подмять под себя. Избежать этого было уже невозможно, оставалось лишь по возможности смягчить последствия.

Лежа под оседлавшим его бойцом и получая по лицу удар за ударом, Бьёрн лихорадочно искал шанса изменить ситуацию в свою пользу. И, когда ему такой шанс представился, викинг его не упустил. Вальх слишком вложился в очередной удар, ослабив контроль над кажется уже поверженным противником. Извиваясь ужом, Бьёрн вывернулся из-под врага и вскочил на землю. Вот только вывернулся он лишь для того, чтобы тут же попасть в новый захват.

Вальх не собирался давать и так слишком упорно сопротивляющемуся врагу ни единого шанса. Прежде, чем Бьёрн успел надежно утвердиться на земле вальх, хитрым приемом блокируя руки, жестко обхватил викинга за шею и начал гнуть его вниз.

Ребра взорвались болью. Раз. Еще раз. Вальх доказывал, что прекрасно умеет работать коленями. Новая вспышка боли — в этот раз в области желудка. Бьёрн почувствовал, как под давлением мозолистых ладоней трещит позвоночник. Дыхание сбилось, воздуха катастрофически не хватает, а тот, что доходит до легких, безжалостно выбивается ударами озверевшего от ярости вальха. Перед глазами поплыли кроваво-красные круги. Бьёрн осознал, что, если он не вырвется из этой чудовищной хватки прямо сейчас, то, наверняка, умрет.

Викинг, зарычав, изо всех сил напряг мышцы и наудачу выбросил вперед ногу. Ему повезло, удачный удар по лодыжке на мгновенье вывел поединщика вальхов из равновесия, и невероятным усилием Бьёрну удалось вырвать из захвата руки. Кулаки викинга резко метнулись к ушам ирландца. Тот судорожно замотал головой. Довершая начатое, Бьёрн с размаху ударил лысого головой в переносицу. Захват потерял былую силу. Бьёрн вырвался и несколько раз ударил ирландца по лицу. Брызнула кровь. Кулак Бьёрна с треском врезался в кадык. Затем устремился к впадинке расположенной между налитых грудных мышц. Снова к лицу. Бьёрн бил размеренно, работая кулаками как двумя молотами. Чудовищной силы удар в живот подкинул вальха. Бьёрн тут же, обхватив его за шею, потянул на мгновенье потерявшего контроль над телом противника вниз, опрокидывая его на колени.

Даже стоя на коленях, татуированный, ревя как бешенный бык, продолжал месить воздух пудовыми кулаками. Чувствуя, что пора заканчивать бой, пока он сам не свалился от усталости, Бьёрн плавно скользнул меж мелькающих конечностей и резко ударил вальха основанием ладони в переносицу, вбивая хрупкие кости в мозг. В жутким всхлипом беззвольной грудой мяса татуированный гигант осел на землю.

Два молчаливых вальха из числа телохранителей короля, подхватив под руки, потащили тело павшего прочь.

— Что ж, — довольно констатировал Малачи, глядя вслед уходящими к крепости северянам, за поединщиком которых на зелени травы оставался четкий кровавый след. — У нас есть целых три дня, чтобы подготовиться к торжественной встрече наших столь неосмотрительных друзей.

Из леса за спиной короля, блистая оружием, толстой сытой змеей выползали новые ирландские отряды.

Проклятый клад

Хьяль пришел в сознание от проникающего даже сквозь помрачившийся разум шума. Кто-то истошно орал. Крики перетекали друг в друга, будоража сознание, прогоняя благословенную дрему, которую так не хотелось покидать. Скальд собрался было попросить невидимых крикунов заткнуться, но из горла вырвался лишь болезненный хрип. Закашлявшись, Хьяль рефлекторно открыл глаза.

Первое, что увидел скальд — трясущаяся темная пелена. Он созерцал ее несколько минут, прежде чем измученное сознание выдало ответ: да это же небо. Только теперь Хьяль понял, что его голова высоко запрокинута. Опустить ее удалось с большим трудом, настолько затекла шея. Видимо, он провел в таком положении очень долго. Прежде, чем удалось сфокусировать взгляд, прошло немало времени, но мир вокруг так и не прекратил трястись и содрогаться.

Еще не рассвело и все вокруг полнилось серым маревом сумерек. Хьяля поддерживали, почти несли на плечах Тристан и Убе. Ноги скальда беспомощно волочились по земле. Вокруг с довольными воплями, потрясая оружием и отрезанными головами, носились покрытые шрамами, татуированные варвары, ведшие северян, подобно скоту на заклание, по неприметной тропе, петляющей среди колючего и чахлого кустарника, куда-то вглубь болот. Раскрашенные лица безумным хороводом, пестрой каруселью мельтешили вокруг. Вальхи не жалели ударов и тычков, украшая изгвозданные, густо покрытые грязью тела северян все новыми и новыми алыми цветами боли. Викинги падали, но поднимались и продолжали, шатаясь и оступаясь, идти вперед. Хьяль удивился, поняв, что его руки не связаны. Да ведь никто из пленных не связан. Видимо, вальхи не считают, что они хоть сколь-нибудь опасны. Скальд рассмеялся. Что ж они заставят пленителей пожалеть о своей безалаберности. Смех вышел больше похожим на вороний грай и тут же превратился в кашель. Хьяль хотел спросить Убе, где конунг, куда их ведут и почему они еще не убили всех врагов.

— Тихо. Молчи. Вальхи бьют за каждое слово, — настойчиво зашептал ему в самое ухо Тристан.

Хьяль хотел было ответить, где он видел этих вальхов, но его слова потонули в новой волне криков.

Идущий с края колонны эстландец кинулся в сторону. Шагавший за его спиной вальх в один прыжок догнал беглеца и повалил лицом в болотную жижу. В воздухе мелькнуло хищно изогнутое лезвие боевого серпа. Опустилось. Взлетело, разбрызгивая бусинки крови. Опустилось вновь. С дикими воплями вальх терзал тело викинга, а на помощь ему со смехом и визгом спешили друзья. Вокруг павшего северянина закрутился человеческий водоворот.

«Словно голодные собаки, которым бросили кость», — сквозь марево боли подумал Хьяль.

Его начало тошнить. Тело затрясалось в болезненных спазмах, отбитую голову прорезали молнии боли. Тристан заботливо поддерживал его, но все равно скальд чуть не захлебнулся рвотой.

От толпы конвоиров отделился и направился в их сторону высокий вальх — лицо пересечено частыми змейками шрамов, почти цепляющих правый глаз. Хьяль через силу выпрямился, попытался издевательски улыбнуться и начал подыскивать соответствующую фразу про меченную рожу. Не успел — остановившийся в шаге от них, ирландец паскудно ухмыльнулся, что-то резко произнес и сильно ударил Тристана ногой в грудь. Руки сына Эйнар рефлекторно разжались, и Хьяль повалился лицом вперед.

От резкой встряски сознание вновь померкло, и скальд провалился в благословенную тьму.

* * *

В себя он пришел, когда мир заливали алым первые солнечные лучи. Северяне и их конвоиры шли среди высоких деревьев с раскидистыми кронами. «А вот и лес, в который мы так стремились», мелькнула в отбитой голове жалкая тень мысли. Вот только каким-то нерадостным выходит нам триумфальный приход.

Северян стало меньше. Много меньше. Ладно, если раза в полтора. А вот крашенных демонов вокруг наоборот — гораздо больше. К воинам ночи присоединились спокойные, седобородые, благообразные старики, распевающие протяжные гимны, несущие в руках высокие, покрытые причудливой резьбой жезлы. Улыбающиеся девушки осыпают окровавленных викингов ворохом зеленных листьев и ароматных цветочных лепестков. «Не хватает только радостных детей», — криво усмехнулся скальд. Стоп. А вот и дети. Они мельтешат под ногами взрослых, с жадным любопытством рассматривая приведенную отцами добычу.

Воины, женщины, старики и дети заполонили собой мир вокруг, оставив незанятым только небо над головой и землю под ногами. Будто говоря, это все, что осталось в этом мире для вас — земля, в которой вас погребут, и небо, куда при большой удаче вознесутся ваши души. Иногда в просветах меж телами мелькают какие-то неряшливые приземистые хижины, резные деревянные и массивные каменные столбы. Впереди нарастает громада зеленного холма. Избитые ступни чувствуют непонятно откуда взявшиеся среди болот ограненные булыжники.

Присутствие стариков, женщин и детей не делает мучителей менее жестокими. Наоборот, они, словно стремясь показать удаль, с гораздо большей охотой пускают в ход оружие и кулаки, оставляя на телах жертв синяки и болезненные порезы, толкают и бьют упавших ногами. Подражая взрослым, становятся смелее и дети. В ладонях маленьких извергов появляются камни и палки.

Камни градом забарабанили по спинам и плечам. Северяне закрывают головы и лица руками. У висящего без сил на плечах друзей Хьяля нет ни сил, ни возможности защищаться. Боль привычной вспышкой взорвалась в истерзанной голове. Скальд почувствовал, как по щеке теплым, липким ручейком заструилась кровь.

Хьяль закрывал глаза с улыбкой. Ему гораздо приятнее там, в теплой обволакивающей тьме, где так легко и спокойно. Там он, может быть, сумеет убедить себя, что все это ему просто привиделось. Эта простая мысль доставила скальду подлинную, ни с чем несравнимую радость.

* * *

В этот раз сознание возвращалось без боли и тошноты. Тело легкое и невесомое. Уши не режут истошные крики. Ни стонов ни, воплей, вокруг царит блаженная тишина. Лицо обдувает приятный ветерок.

Ему приснился дурной сон. Дурной страшный сон.

Хьяль улыбнулся и резко открыл глаза.

Вокруг на коленях стоят связанные пленные. Их руки жестко стянуты, перемотаны за спиной. Под согнутыми ногами зеленая-зеленая трава, сверху необыкновенно близкое небо. У неба легкий изумрудный оттенок, оно словно напиталось зеленью травы. По небу медленно и степенно плывут кучерявые громады облаков.

Хьяль не сразу осознал, что они находятся на вершине громадного холма, у подножия которого рассыпаны среди деревьев приземистые хижины. Хижин много — несколько десятков — по сути вокруг холма раскинулся небольшой город. Перед глазами открывается необозримый простор: широкий круг леса с петляющими стежками троп. За лесом уходят вдаль бескрайние просторы болот с редкими вкраплениями зелени рощ и черными пятнами бездонных трясин.

Холм, высокий, он господствует над окружающими деревьями, как могучий дуб над молодым орешником, и широкий, на плоской площадке вершины запросто умещаются и стоящие на коленях пленные и их необычайно торжественные мучители. Правда, только воины и седобородые, степенные старики; женщины и дети остались в деревне. Окружность площадки подобно зубьям чудовищной короны венчают каменные стелы в человеческий рост высотой и в два раза больше шириной. Хьяль ужаснулся, представив, каких трудов стоило доставить их сюда сначала через реку, а потом по ненадежной, зыбкой почве болот. Под гнетом собственного веса и времени стелы глубоко ушли в земле. Некоторые наклонилась, почти припадая к зеленному ковру. В плитах кляксами темнеют провалы — глубокие рукотворные выемки, из которых скалятся, глядя на мир, пустыми буркалами человеческие черепа. Сотни человеческих черепов. Плиты густо усеивают склоны холма, торчат чудовищными зубами сказочного великана из древних северных легенд.

В центре площадки широким кругом несколько десятков шагов в диаметре возвышаются статуи. Числом двенадцать. Одни из потрескавшегося дерева, другие из обветрившегося под воздействием неумолимого времени камня. Статуи разные: высокие и низкие, изображающие женщин, мужчин, и не слишком-то похожих на людей существ. А у подножий статуй…

«Вот и то, чего мы так жаждали, только вряд ли оно принесет нам радость», — грустно подумал скальд, ибо у подножия статуй за оградами из железных цепей лежат сваленные неопрятными грудами драгоценности. Чаши и кубки, браслеты и кольца отсвечивают в свете входящего в полную силу солнца золотом и серебром, зеленью и синевой драгоценных камней, насыщенной роскошью цветной эмали. Монеты с лицами, кораблями и символом креста блестят среди травы никому не нужной золотой чешуей.

В самом центре холма застыло еще одно изваяние. Каменный гигант едва ли не в полтора раза выше окружающих его далеко не маленьких скульптур. Воздевший руки к небу седобородый старик с насупленными кустистыми бровями и искривленным в ироничной улыбке ртом. Глубокие прорези глаз смотрят на стоящих на коленях у края площадки людей.

Скальд невольно сглотнул. Неведомый резчик вложил в эти зрачки столько безразличия и злой иронии, столько презрения ко всему сущему, что Хьялю захотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не чувствовать не себе их обжигающего внимания. Взгляд статуи не обещает пленникам ничего хорошего. Наоборот он выражает надежду сполна насладится их ужасом, каждым мгновением мучений. Статую старика не ограждают никакие цепи, а лежащая у подножия идола куда как большая груда даров не блестит на солнце, а, кажется, наоборот поглощает струящийся с неба свет. У резных ног истукана безмолвным укором живым лежат десятки человеческих черепов. Одни старые, опаленные солнцем до желтизны и дочиста обглоданные ветрами. Другие еще совсем свежие, некоторые сохраняют остатки кожи и клочья волос.

От молчаливо-торжественной толпы вальхов отделился высокий сухощавый старик, с пересеченным чудовищным шрамом лицом. Когда старик, пристально рассматривая, хватал узкими сильными пальцами лица северян, у скальда было вдоволь времени, чтобы наглядеться в его глаза. В холодных серых зрачках жреца Хьяль нашел лишь то же самое безразличное презрение, что и в глазах его застывшего в центре холма господина. Плевок одного из северян старик воспринял абсолютно спокойно. Он даже не удосужился вытереть щеку.

В абсолютной тишине узловатый перст указал на почти десяток викингов, сокращая их количество меньше чем до трех десятков. Повинуясь немому приказу, воины-вальхи потащили избранных пленных с холма куда-то вниз.

Хьяль не знал радоваться или печалиться тому, что ни один из воинов Агнара сейчас не бредет по тропе, подбадриваемый тычками и затрещинами. Он не знал, что ждет тех, кого увели, не знал, что ждет людей, оставшихся с ним на вершине холма, не знал, что ждет его самого, и уж тем более не знал, чья доля в итоге окажется лучше.

Один из молодых эстландцев, совсем мальчишка, на мгновенье вывернувшись из жестоких рук пленителей, обернулся. Парень успел крикнуть лишь одно слово «прощайте», прежде чем воины-вальхи сбили его с ног и подобно мешку поволокли дальше.

Этот крик будто прорвал плотину. Люди вокруг одновременно закричали, прощаясь с друзьями, угрожая и проклиная мучителей, призывая богов и богохульствуя. Вальхи не обратили на крики никакого внимания. Все также молча и торжественно они повели оставшихся пленных к центру площадки, внутрь круга из скалящихся статуй. Вальхи не стеснялись применять силу к сопротивляющимся, но Хьяль заметил, что ирландцы обращаются с пленными гораздо бережнее, чем когда их сюда вели. Вот только, почему-то особой радости, а тем более надежды на благоприятный исход в него это не вселило.

Их вновь заставили встать на колени. Старик опять принялся всматриваться в лица, в этот раз еще более тщательно, и у Хьяля появилось время осмотреть окруживших его истуканов.

Несмотря на то, что статуи стояли по кругу через равно расстояние, они словно бы образовывали четыре группы. Первая из групп — как раз напротив нее их поставили — три каменных обветренных монолита с почти стершимися лицами и едва различимыми контурами фигур.

Следующая группа — статуи из дерева. Дерево темное, покрытое глубокими трещинами. Здесь можно различить лица, но с трудом. Одна из статуй сидит на подобии покосившейся колесницы. У другой на теле заботливо прорисованы кости скелета, а вместе головы на узкие плечи нахлобучен здоровенный человеческий череп. Хьяль мимолетно удивился, в голове не укладывались размеры этого черепа. Его прежний владелец был настоящим гигантом. Однако сильнее всего в этой группе выделялась высоченный истукан — нахмуривший брови, устремивший руки вверх мужчина. Взамен левого глаза алым хищным светом блестит драгоценный самоцвет.

Следующие три статуи вновь из камня, но явно моложе первых. Три мужчины. Старик с окладистой бородой и блистающей на солнце левой рукой. Приглядевшись, скальд понял, что конечность окована толстым слоем серебра. Другая статуя — мужчина в самом рассвете сил с вислыми усами и мастерски переданным весельем в глазах — у ног его глубокий котел, а к боку прислонена массивная булава с округлым отполированным навершием. Третья — прекрасный юноша. Красоту молодого лица мастер передал столь бережно, словно срисовывал с любимого сына. В руку юноши вложено искусно сделанное цельнометаллическое копье. И наконец последняя группа — три женщины. Деревянные статуи похожи как сестры, но одновременно разнятся. Торс первой обтянут ржавой кольчужной рубашкой, в раскинутых руках зажато по короткому иззубренному дротику. Все тело второй украшено резьбой — перевитыми ветвями и листьями, травами и цветами, в выемку деревянной ладони вставлена рукоять хищно изогнутого серпа. Но сильнее всего в глаза бросается последняя статуя. Ее лицо столь же прекрасно, как лицо солнечного юноши, но одновременно искаженно в яростном оскале. На плечи женщины резчик усадил двух воронов, а одежду представил в виде густого оперения. Простертые вперед ладони пусты.

Наконец удовлетворившись осмотром, жрец вернулся к воинам. На холм поднялась еще одна процессия. Два седобородых старика, а между ними четверка воинов осторожно тащит объемный котел, в котором что-то утробно булькает. Резкий, пряный аромат разносится далеко вокруг, завлекающее щекоча ноздри.

Ирландцы подходили к котлу по одному и, зачерпывая мутное варево ладонями, жадно глотали темную жижу. Несколько мгновений и вальхи начинали как-то удивленно озираться, но вскоре удивление сменялось радостью сходной с экстазом. Зрачки их расширились, ноздри судорожно раздувались, вторя резкому сжатию и расширению легких, мышцы подобно канатам перекатываются под натянутой до предела кожей.

Когда все воины-ирландцы причастились от котла, единственный кто не участвовал в этой церемонии — старый жрец, меченный шрамом, молча указал на трех людей Тормунда. Рыжеволосый вожак вальхов, кивнув, щедро зачерпнул в чашу и направился к пленным.

По его сигналу избранным северянам, грубо схватив за волосы, высоко задрали головы. С легкой усмешкой медноголовый убийца заставил каждого из них щедро глотнуть из чащи.

Скальд со страхом и изумлением смотрел на менее удачливых братьев по несчастью. С воинами Толстого происходили те же самые изменения, что и с вальхами. Вот только в глазах хлебнувших смеси северян вместо эйфории и восторга щедро плескался ужас. Целые моря ужаса.

Хьяль попытался заговорить с одним из них. Ответом ему был больше похожий на поскуливание стон.

Жрец встал перед первой тройкой статуй и, замедленным речитативом произнося заклинания-молитвы, начал совершать медленные пасы руками.

— Это гости из далекого прошлого. Боги, в которых предки островитян верили, еще когда жили в бескрайних лесах далеко за морем. Езус, Таранис и Тевтат. Я думал, на острове о них давно забыли, а оказывается все еще чтут. — Охранники вальхи не обратили на заговорившего Тристана никакого внимания.

На каменном торсе Езуса с трудом, но угадывалось изображение раскидистого ствола, ветви которого населяют различные звери. Одна из рук бога была сделана из дерева. Толстенная деревянная жердь с искусно прорезанными пальцами вращалась на врезанном прямо в деревянное плечо бога шарнире подобно колодезному журавлю. Хьяль обратил внимание, что дерево, судя по цвету, перестало быть частью ствола совсем недавно.

О северянах, казалось, совершенно забыли, но вот старик подал воинам еле заметный знак и первого из отмеченной им тройки подхватили под руки и потащили к статуям.

Сухощавого эстландца подвели к статуе Езуса — бога с деревянной рукой. Жрецы замельтешили вокруг, закрепляя на ладони причудливо свитую веревку, пропуская ее по руку, чтобы другой конец свисал с обратного конца рычага. Когда все у них было готово, и отмеченный шрамом старик завел новую заунывную песню, эстландца подвели под простертую длань и накинули на шею веревочную петлю. Жрецы потянули за веревку с другой стороны, и рука начала медленно подниматься. Эстландец потянулся вверх, запрокидывая голову. Он тянулся все сильнее и сильнее, но вскоре был вынужден встать на цыпочки. Жрецы продолжали не торопясь сосредоточенно делать свою работу. Вскоре ноги северянина оторвались от земли и хрипящее, извивающееся тело начало подниматься в воздух. Жрецы никуда не спешили, и, прежде чем викинг замолк и обмяк окончательно, прошло немало времени.

Песнь старика оборвалась одновременно с последним стоном жертвы. Жрец замолчал, размеренно проделал несколько медленных пассов руками, кивнул помощникам, и второго северянина из избранной им тройки потащили к статуе бородатого гиганта со ступенчатым колесом в руках.

Хьяль окончательно убедился, что им предстоит. В принципе он ожидал чего-то подобного. На его родине часто приносили пленников в жертву. Вот только это редко оформлялось так торжественно. Северянам не была свойственна подобная религиозная предусмотрительность. Гораздо чаще врагов убивали прямо на поле боя, взывая к небесам и призывая Одина и Тора даровать процветание и победу, взамен за чужие жизни. Здесь же перед ним открывался явно столетиями отработанный ритуал. Хьяль сглотнул, понимая, что к вечеру он, скорее всего, будет мертв. Причем смерть эта выйдет крайней мучительной. Интересно какой? Судя по всему, для каждого из многочисленных божеств находчивые вальхи приготовили что-то особенно. Словно услышав безмолвный вопрос, рядом медленно и степенно, безжизненно и бездушно заговорил Тристан.

— Этот с колесом Таранис — бог дождя и грома. Следующий за ним Тевтат — бог рек и источников. Догадайся, как убивают людей в их славу.

— Уже догадался, — сухо ответил Хьяль, глядя, как статую Тараниса обкладывают хворостом и наполняют водой котел у подножия идола Тевтата.

Когда вальхи почитали жертвой повелителя грома, Хьяль несказанно радовался, что боги даровали ему крепкий желудок, а еще, что он находится на вершине холма и ветер относит дым в сторону. И все равно запах горелой плоти вонючим чадом забил легкие, намертво пропитав остатки одежды, а рядом кто-то не стесняясь самозабвенно и долго блевал. После этого смерть старика-эста, которого вальхи, до предела растянув удовольствие, утопили в ритуальном котле, показалось тихой и даже какой-то обыденной. Тем более, что когда голову старика вытаскивали из чаши, чтобы он не захлебнулся слишком быстро, викинг не кричал, а лишь бормотал какую-то неразборчивую околесицу о богах, грехах и смерти.

Жрецы перешли к новой тройке идолов.

— А это еще большая диковина, — зашептал Тристан. В его блеклом голосе появилось что-то похожее на возбуждение. — Помнишь, я рассказывал тебе о древнем народе Фир Болг, что жил на острове задолго до вальхов. Это их боги, боги Фир Болг. По крайней мере тот, с самоцветом вместо глаза. Это Балор, что в детстве отравился парами чудовищного яда, созданного фоморами на погибель народу Дану. С тех пор взгляд Балора убивает все живое. Фоморы использовали его дар в схватках с богами вальхов. Но чудесные способности не спасли гиганта. Балор пал в битве при Маг Туиред от копья Луга, знакомство с которым нам сегодня еще предстоит. А те двое — с черепом вместо головы и восседающий на колеснице, они не то, чтобы совсем фоморы, но и не полноценные Дану. Полубоги-полудемоны, сумевшие стать частью новой расы небожителей после ее победы.

Тем временем старый жрец, внимательно оглядывал пленных и, наконец определившись, ткнул пальцем в Убе. Два дюжих вальха подхватили сына Асмунда под руки и потащили к столбу, где накрепко привязали. В ладонях старика возникла ставшая уже привычной чаша с мутным отваром.

Пока снадобье впитывалось в кровь, рыжеголовый вожак вальхов торжественно готовился к предстоящей церемонии. Ирландец степенно принял из рук прислужника черный как ночь кривой лук. На пробу потянул тугую тетиву. Только теперь Хьяль обратил внимание, что снизу столб покрыт частой сетью светлых выбоин и темными жирными потеками.

В первый раз за день выдержка изменила Агнару. Конунг, оттолкнув пленителей, рванулся вперед, но, не пройдя и пяти шагов, сбитый ловкой подножкой повалился на землю. Охранники подняли викинга под стянутые локти и без лишних сантиментов вернули к остальным пленным.

Рыжеволосый вскинул лук. Короткий свист, и Убе зашелся в крике. Чернооперенная стрела, дробя коленную чашечку, пронзила ногу. Явственно слышно, как наконечник гулко входит в дерево столба. Через мгновенье Убе закричал еще громче — вторая стрела пронзила левое колено. Руки ирландца замелькали белыми птицами. Правое бедро, левое бедро. Правая ладонь, левая ладонь. Локти. Плечи. Несколько секунд и живой человек больше напоминает ветвистое дерево. Вопль не умолкает ни на секунду, по обнаженному телу ручьями стекает кровь. Убе уже не кричит, он, не переставая, воет на одной высокой, невыносимой для слуха ноте.

— Что они добавили в этот отвар? Он уже не на раз должен умереть, — просипел разом пересохшим ртом светловолосый тормундинг слева от Хьяля.

Вальхи жадно любовались гибелью старшего сына Асмунда. Коль тихо стонал, уткнув подбородок в плечо. Скальд быстро взглянул в сторону Агнара. В глазах конунга застыли отчаяние и отрешенная пустота.

Когда Убе, наконец-то, замолк, один из жрецов подошел к столбу, вгляделся в остекленевшие глаза северянина и молча кивнул. Рыжеволосый вскинул лук. Чернооперенная стрела вонзилась уже мертвому викингу в горло. Степенно и торжественно процессия направилась к следующему идолу, а старый жрец коршуном закружил вокруг пленных в поисках очередной жертвы для древних богов.

Однако скальду было уже наплевать. До этого каждый раз, когда старик подходил к ним, чтобы выбрать нового «счастливчика», внутри Хьяля все замирало. Его начинало мутить, в желудке нарастал липкий ледяной ком. Теперь же скальд ушел, словно нырнул глубоко в себя, лишь урывками воспринимая пояснения Тристана, который, словно сойдя с ума, беспрестанно и монотонно твердил про божественную природу каждого идола.

— Это Дон бог мертвых. — Перед статуей с черепом вместо головы три дюжих ирландца споро вырыли яму, куда ничком швырнули молодого эстландца. Парню развязали руки, но, кажется, в ожидании участи тот успел сойти с ума и даже не пробовал освободиться. Молча и сосредоточенно вальхи, под заунывное пение седого жреца, живьем закапывали викинга, а тот даже не пытался спастись и лишь стонал что-то неразборчивое. Стонал все глуше и глуше под нарастающей толщей черной жирной земли.

— Маннан — бог морской стихии на чудесной колеснице, что несет его над бескрайними синими просторами океана. Его символ соль. На побережье ее до сих пор добывают, выпаривая из морской влаги.

Хьяль слышал, что соль вредна, но не знал, что человека можно умертвить в муках, скормив ему всего каких-то две горсти белых кристаллов. Тело переевшего соли эстландца страшно корежило, пока, испустив судорожный вздох, он, наконец, не затих.

Вальхи перешли к новой триаде, как называл тройки богов сын Эйнара.

— Среброрукий Нуада, Весельчак Дагда и Лучезарный Луг. Это уже полноценные Дану. Боги солнца. Нуада — отец богов. В битве с фоморами Нуаде отрубили руку, и бог-кузнец сделал ему замену из лунного металла. С тех пор серебро — символ Нуады, и жертвы его казнят, вливая в рот расплавленный металл.

Хьяль порадовался, что хотя бы эта казнь проходит молча.

— Дагда Весельчак — его символы неиссякаемый котел, в котором никогда не переводится вкуснейшая каша, и всесокрушающая булава. — Хьяль равнодушно смотрел, как всесокрушающая булава в мускулистых руках воина-вальха, видимо временно принявшего на себя роль Дагды, методично взлетает и падает, круша хрупкие кости под аккомпанемент истошных криков жертвы.

Еще находчивей оказался красавчик Луг. Солнечный бог — победитель фоморов. Хьяль даже задумался, почему не Луга Тристан назвал весельчаком. Скальд и до этого видел, как людей сажают на кол, вот только не вниз головой. Когда Хьяль осознал, что, когда орущего человека насаживают через рот на остро заточенную осиновую жердь, это на самом деле очень-очень весело, он окончательно убедился, что сходит с ума.

— А это триада богинь войны и урожая. Ведь в этой стране одно без другого никак, — равномерным мертвым голосом продолжал Тристан. Грустная — это Морриган, что стирает одежду воинов, предрекая смерть. Помнишь, я рассказывал о ней. Морриган у нас попутно хранительница острова, владычица дождя и тумана.

С серпом — Маха, она любит наблюдать за битвами смертных, а после битв бродит по полям, отрезая головы павшим. Вальхи называют это «урожаем Махи». А та — с воронами — неистовая Бадб. За нее урожай с полей павших собирают пернатые слуги.

Первые две богини не смогли удивить Хьяля.

Подумаешь, обычное посажение на кол. Что оно после забав веселого затейника — малыша Луга.

Перерезание сухожилий с последующим расчленением и извлечением сердца. Что тут особенного, даже если оно производится посредством серпа.

А вот неистовая Бадб смогла повергнуть в панику даже, казалось бы, полностью отмершее сознание скальда.

— Ну вот, последний штрих к картине смерти и мы познакомимся с главой торжества, — загадочно прошептал Тристан, когда дошел черед до последней в круге статуи Бадб.

Отчаянно голосящего эстландца, того самого, что спрашивал про отвар, потащили к статуе женщины-ворона. Толчком повалив на землю, под песнопения седого жреца вальхи принялись деловито обматывать пленника тонкой бечевой, и вскоре он больше напоминал спеленутую гигантским пауком растолстевшую муху.

Выполнив задуманное, воины отошли от статуи на несколько шагов и выжидающе уставились в небо. Хьяль понял, кого они с такой надеждой высматривают, когда на левую ладонь статуи тяжело уселся черный как ночь ворон.

— Кхар-р-р? — вопросительно-довольно програяла, выжидающе глядя на сверток, лоснящаяся упитанная птица. — Кхарр! — будто подзывая друзей.

На правую ладонь сел еще один ворон. Третья птица уселась на плечо, по соседству с деревянной товаркой. Еще одна на резное запястье. И еще одна. И еще. Через несколько мгновений статуя больше напоминала какое-то удивительное дерево, на котором растут вороны.

Птицы с интересом рассматривали лежащий в подножия идола сверток. Самая смелая, не обращая внимания на людей, деловито спрыгнула вниз и попыталась долбануть вытаращенный в ужасе глаз. Эстландец дико заорал и заизвивался. Ворон, чуть отпрыгнув, наклонил голову, удивленно оглядев сопротивляющуюся добычу. Кажется, судороги жертвы лишь позабавили его. Рядом, поблескивая острым клювом, тяжело плюхнулась еще одна птица.

— Я слышал об этой казни, — еле слышно прошептал Тристан, — правда, ее не используют уже несколько сотен лет. На деревьях неподалеку, должно быть, свили гнезда священные вороны. Птицы приучены питаться здесь и уже не боятся людей. Ночью вороны слетятся к кормушке. Спеленутый по рукам и ногам, обреченный он не сможет не то что оказать сопротивления, но даже отогнать птиц. Его съедят заживо.

Хьяля затрясло. Он много где был и видел не мало, но то, что происходило здесь, с трудом укладывалось в его отбитой голове. Это была какая-то новая форма жестокости. Хьяль с ужасом ждал продолжения. Он боялся даже представить, что приготовил для них исполненный презрения седобородый бог, молчаливым истуканом застывший в центре холма.

Однако, как оказалось, на сегодняшний день их мучения были окончены. Старик-жрец произнес еще несколько протяжных заунывных молитв, обойдя статуи по кругу, и кивнул рыжеволосому вожаку воинов. Пленных грубо поставили на ноги, и поминутно оступающихся, с трудом держащихся на затекших ногах людей поволокли прочь.

Когда они спустились с холма по утоптанным булыжникам тропы и пошли среди каменных монолитов к светящемуся десятками костров поселению, Хьяль едва сдержал крик при виде одной из возвышающихся у обочины стел. Из темных провалов камня на него незряче смотрели десятки знакомых лиц. Лица тех, кого вальхи положили в беспощадной ночной рубке; лица пленных, не выдержавших тягот пути до проклятого богами холма; лица воинов, которых ирландцы увели утром в деревню.

Ведший процессию старик остановился и внимательно всмотрелся в глаза северян, выискивая следы страха и растерянности. Он явно остался доволен увиденным. Однако, как показалось скальду, еще больше старого жреца обрадовала жаркая ненависть и холодная решимость отомстить, что была написана на лицах некоторых викингов.

— Тот, кто пришел сюда незванным, останется здесь навсегда, — на чистом северном сказал старик, с улыбкой отвернулся и больше не обращал на них внимания.

Когда пленных провели сквозь гомонящую, празднующую деревню и бросили по нескольку человек в тесные пропахшие кровью, потом и страхом деревянные клетки, уже темнело. Вскоре багряный диск солнца окончательно исчез за черной стеной леса, утонув в глубине болотной бездны, и мир вокруг затянула темная пелена ночи.

* * *

Хьяль никогда не видел подобного. Клетки были сделаны из переплетенных, тесно прилегающих друг к другу толстых древесных ветвей. Дно выстелено засохшей травой. Прелые пучки густо пятнают грязно-бурые потеки, видимо, следы пребывания предыдущих «дорогих гостей».

— Что старик сказал, когда нас бросали в клетку? — спросил Хьяль, едва дыхание восстановилось. Скальду дико хотелось пить, а вот голода, как ни странно, он не испытывал совершенно. Наоборот, предложи ему кто-нибудь еду, Хьяль бы, скорее всего, отказался. Слишком живы в сознании были видения смертей, запах горелой плоти и довольные глаза пернатых хищников. А тут еще так и не сказавший ни одного слова после смерти брата Коль, молчаливой безучастной ко всему тенью съежившийся в углу.

— Старик? Про Агнара и Толстого или про меня и тебя? — хмыкнул Тристан. — Риг, значит вождь. Бард — почти то же самое, что и ваш скальд. Ну а о том, что такое галл-гойдел мы с тобой уже беседовали. Видимо, хочет приготовить для нас что-то особенное. Для меня уж точно. Никто не любит полукровок. Но это будет завтра. Нас, как самый лакомый кусочек, оставили напоследок, хотят продлить удовольствие.

Они надолго замолчали. Быстро темнело. Полная луна почти не видна из-за постоянно набегающих облаков, но Хьяль радовался тучам и тьме. Диск ночного светила сегодня напоминал скальду хищный оскал черепа. Вдалеке не переставая орал, отданный на растерзание воронам эстландец. Рев-вой, в котором не осталось почти ничего человеческого, терзал натянутые нервы похлеще тупого ножа. Ему вторила грустная песня, что, постоянно срываясь на плач, тянул тормундинг в одной из клеток неподалеку.

— Значит, мне как поэту положена особая казнь. Что ж. — Скальд грустно ухмыльнулся. Какова страна, таково и признание.

— Хьяль, давно хотел спросить, почему тебя называют Безумным скальдом? — Тристан задал вопрос вполголоса, чтобы не слышали рассаженные по соседним клеткам воины Тормунда.

— Хотел, да не решался? — сухо заметил скальд. — А теперь подумал, что все равно умирать, а умирать с неудовлетворенным любопытством — радость маленькая. Что ж, слушай. Ты, наверное, знаешь, что на севере стихосложение подчинено строгим законам. Особый строй вис вместе с использованием кенингов, словосочетаний, заменяющих простое наименование, позволяет создавать узорчатое полотно стиха. Но для этого слова в висах должны быть выстроены особым образом. И дело здесь не только в рифме, но и расположении слов в строке и предложении, ударении. На этом порядке основана прочность стиха. А есть еще дополнительные смыслы, отсылки к висам знаменитых скальдов древности, и еще куче всего. Это похоже на ткацкое искусство. Скальды севера подчиняется этим законам, складывая стихи. Подчинялся им когда-то и я. А потом однажды понял, что законы северного стихосложения — вовсе не высшая справедливость, что другие народы сплетают слова по-другому, и у них получается по крайней мере не хуже. Я осознал эту истину в Финнмарке, а потом не раз видел ее подтверждение в других землях. В итоге я решился попробовать иные способы плетения слов, и у меня получилось. Вот только это не всем понравилось. Есть конечно ценители, вот только где-то один на сотню. В итоге, я продолжал создавать стихи, как это издревле принято у нас, но, случается, отхожу от канона. Сейчас я редко читаю эти неправильные стихи кому-либо, потому что большинству они не приятны, а некоторые вообще считают их чем-то сродни колдовству. Однако, пока я был молод, горяч и пытался отстоять свою точку зрения, успел заработать стойкую славу безумца.

— В Финнмарке ты научился этому у тех ведьм, о которых постоянно жужжат люди?

Хьяль усмехнулся.

— Тристан, нет никаких ведьм. Нет, и никогда не было. Ни прекрасных. Ни ужасных. Н-и-к-а-к-и-х.

— То есть ты их выдумал?

— Ничего я не выдумывал. — Скальд тяжело вздохнул, осознав, что клетка и ожидание утренней казни, не те обстоятельства, в которых стоит травить обычные байки. — Ну что ж, слушай. Когда мне стукнуло восемнадцать лет, поздней осенью под главенством Торбранда Глухого, свояка Агнара, мы пошли за данью к финнам. Мы ходили туда каждый год и не ждали неприятностей. Однако неприятности ждали нас. Кетиль Бык — один из наших тамошних соседей — считал тот край своей вотчиной. Была засада. Погибли все, кроме меня. Раненых добили — Кетиль надеялся по возможности сохранить свою роль в случившемся в тайне, справедливо считая, что в этом случае Агнар будет винить в первую очередь финнов. В бою я получил копьем в бок. Рана была столь ужасна на вид, что со мной не стали возиться-добивать. Я остался лежать на промерзшей земле да там и сдох бы, если бы не два старых финна. Братья, они являлись для своего народа чем-то вроде колдунов и жрецов в одном лице, поэтому жили вдали от поселений племени. Они подобрали и выходили меня. Ту зиму я провел у них.

Хьяль прервался, ожидая неизбежных вопросов о финнах и их колдовстве, но Тристан был на удивление сдержан.

— Вот так. О том, что тогда произошло на самом деле, знает лишь конунг. Остальные с удовольствием кормятся побасенками о ведьмах, которые сами же и сочиняют.

— Что было дальше?

— Весной к тем берегам пристали наши ладьи. Агнар действительно подумал на финнов. Все шло к резне. Мне повезло, я успел в деревню прежде, чем пролилась кровь. Меньше, чем через месяц, усадьба Кетиля заполыхала со всех сторон. Агнар тогда был молод и уважал обычаи, он предложил хозяину выпустить женщин и рабов и сразиться строй на строй. Кетиль растерялся. Одно дело расстреливать людей из луков с высоких холмов, другое — организовать мечущихся в дыму и пламени воинов. В общем, они вывалились толпой овец. Овцами и умерли. Кетиля убил Агнар. Отрубил башку. Одним ударом. Никого из его воинов мы не пощадили.

— То есть, ты провел ту зиму у двух бесноватых стариков, — усмехнулся внезапно осознавший иронию ситуации, Тристан.

— Да, а воспаленное воображение людей, подобных Забияке, дорисовало остальное. Кстати, — Хьяль грустно улыбнулся, — именно из-за этих финнов мы и находимся здесь. Когда была та заваруха, после которой наш толстый друг начал точить на нас свои гнилые зубы, конунг послал меня к ним узнать: нет ли поблизости места удобного для засады. Я тогда провел у финнов всю ночь. Они гадали на меня и на конунга. Я не просил — захотели сами. В том, что касается меня, как всегда промолчали, только ехидно поулыбались и посоветовали быть осторожнее с женщинами. А вот будущее конунга, а значит и всех нас, их тогда сильно встревожило. Они терзали испещренные тайными знаками оленьи кости до самого утра, а потом попросили передать Агнару следующее: путь, который ему предложит старый друг вместе со странным подарком, приведет многих к гибели, но, если конунг не хочет увидеть закат рода, ему придется пройти этот путь до конца.

— Прямо так и сказали? — удивился Тристан.

— Конечно, нет. Они же нойды — колдуны. Среди таких по простому говорить не принято. Они долго и торжественно вещали что-то о пастухе и его долге перед стадом, но, осознав, что вымотанный дорогой я все равно ничего не запомню, наказали передать в точности хотя бы эти слова. Такому скудоумному мол и этого хватит.

— Смотрю, они с тобой не особо церемонятся.

— Я им жизнью обязан, — просто ответил скальд.

— Ну что же, предсказание вроде бы хорошее, — попытался подбодрить мрачнеющего на глазах друга сын Эйнара. — Так что будем надеяться…

— В их голосах не было радости, — перебил его Хьяль. — На утро они словно прощались со мной навсегда. И если вспомнить, что сейчас происходит на севере, то, чтобы не увидеть закат рода, Агнару действительно лучше пройти этот путь до конца и умереть завтра на жертвенном алтаре. И всем нам вместе с ним.

Тягостное молчание прервал донесшийся от соседних клеток шум. Несколько ирландцев, разгоняя ночную тьму огнем факелов, подошли к клеткам и принялись сосредоточенно разглядывать пленных. Северяне отчаянно матерились и щурили глаза от яркого пламени, но вальхи плевать хотели на их недовольство. Медленно прохаживаясь вдоль цепочки узилищ, они внимательно вглядывались в лица жертв. Наконец ирландцы подошли к клетке с Тристаном, Колем и Хьялем.

Покрытый сложной вязью многоцветной татуировки и шрамов вальх, близоруко щурясь, долго смотрел на них, после чего коротко выругался.

— Говорит, что все вы на одно лицо, — тихонько пояснил Тристан.

— Кто из вас, лохланнских скотов, бард? — на ломаном северном вопросил вальх. — Клянусь, сегодняшней ночью скоту-барду не причинят вреда.

— Зато завтрашним утром придумают что-нибудь особенное, — хрипло рассмеялся какой-то весельчак в соседней клетке, перекрывая плач сошедшего с ума соседа.

— Э, кажись, это по душу Безумного скальда пришли, — вполголоса заметил другой тормундинг.

— Назовешься? — шепотом спросил Тристан.

— Ему можно верить?

— Ты про «не причинят вреда»? Кто знает, хотя смысл ему клясться, если мы и так в полной его власти.

— Тогда, почему бы и нет, хоть удовлетворю любопытство. Интересно же, чего им от меня хочется. Эй, ты искал барда? Я бард. — Незнакомое слово далось с большим трудом.

Вальх оглядел скальда, видимо, сравнивая с описанием, которое ему дали, и довольно кивнул.

— Пойдем, скот, тебя хотят видеть.

Клетка со скрипом отворилась, и в грудь Хьяля уперлось копье задававшего вопросы вальха. Другие ирландцы испытующе оглядывали пленных, словно предлагая выкинуть что-нибудь такое, что позволило бы пустить в ход оружие.

Трое стражников повели скальда по узкой петляющей тропинке. Двое сзади, один спереди. Они не слишком-то следили за ним, но копий из рук не выпускали.

Тропа уползала все дальше от клеток в сторону смутно вырисовывающейся в неверном свете немногочисленных звезд громады холма. Вальхи по широкой дуге обогнули подножие, и скальд остановился, не веря глазам. Перед ним прямо в склоне загадочно темнела маленькая, всего в две трети человеческого роста, словно игрушечная дверца. Потемневшая от времени древесина досок покрыта легкой ажурной резьбой.

Говоривший с ним ирландец, широко улыбнувшись, «гостеприимно» распахнул дверь и кивнул скальду, приказывая идти внутрь. Хьяль, пригнувшись, шагнул в черный провал входа. Совершенно не к месту вспомнились рассказы Тристана о полых холмах и их далеко не всегда дружелюбных волшебных обитателях.

Несколько шагов по давящему на плечи коридору и еще одна дверь. Хьяль в нерешительности замер, но конвоир грубо толкнул его вперед, заставляя войти.

Скальд инстинктивно заслонил глаза ладонью. Помещение, в которое он попал, было заполнено светом. Свет слепил, больно резал привыкшие к тьме глаза. Прошло несколько томительно долгих мгновений, прежде чем северянин наконец смог осторожно разлепить судорожно сжатые веки и осмотреться.

Хьяль стоял в просторном круглом зале с куполообразным потолком. Зал освещают десятки масляных ламп на бронзовых треногах и закрепленные на стенах факелы. Полукруглый свод поддерживают толстенные деревянные столбы. Столбы густо покрыты причудливой резьбой. Люди с головами оленей и олени с головами людей. Женщины, кормящие грудью извивающихся змей. Стаи птиц и стада коров. Задравшие морды к небу волки и плывущая над ними луна. Оскаленные в крике человеческие лица. На больше всего было изображений вооруженных серпами воинов. Воины, повергающие врагов и танцующие на их трупах. Воины, вспарывающие животы. Воины, режущие глотки. Бесконечные процессии воинов на фоне рядов кольев с отрубленными человеческими головами. Взгляд скальда скользнул по стенам, которые подобно сотам улья покрывает бессчетное множество ниш. Из каждой пялится пустыми глазницами по желтому черепу.

В центре зала возвышение, на котором стоит массивный трон. Время выбелило дерево почти до костяной белизны. На троне сидит седой как лунь старик, что управлял церемонией днем. Пронзительный взгляд белесых глаз. Левую глазницу косой чертой пересекает багровый шрам. От этого кажется, что старик постоянно улыбается. Вот только улыбка эта вызывает оторопь и невольный мороз по коже. Из-за нее старик чем-то напомнил Хьялю статую бога войны на перекатах и одновременно идола, стоящего на вершине холма.

— Позволь поприветствовать тебя на моем острове, Безумный скальд, много слышал о тебе. — Северный жреца был безупречен. — Жаль, что наше знакомство происходит в столь не располагающей к длительному общению обстановке, но хочу, чтоб ты знал — для меня честь общаться с тобой.

— Я тоже рад, — осторожно ответил скальд, — но еще больше обрадовался бы, узнав, с кем имею дело.

— Ты не знаешь, кто я? — Притворно удивился старик. — Тогда отгадай загадку. Из страны озер на ясеневых челнах, — начал он сильным хорошо поставленным голосом, — сквозь кипящее море на Эрин зеленый, подчиняя вождей, чтоб остаться в веках, он сумел выше стать самых сильных владык, но судьбу обмануть не способны и боги.

Старик в ожидании уставился на скальда.

— Не отгадал, — скорбно вздохнул он. — А ведь когда-то моим именем пугали детей по всему острову. — Это обстоятельство явно доставляло говорившему большое удовольствие. — Жаль, что те славные времена в прошлом. Я часто думаю, что, наверное, зря не стал отрицать свою смерть.

— Вообще-то и сейчас пугают.

— Значит, догадался, — довольно констатировал старик.

— Догадался, — просто ответил скальд. — Вот только понять не могу, что оживший мертвец делает посреди затерянного среди проклятых болот вальхского святилища.

— Правда хочешь знать? Тогда слушай. — Тургейс, человек, которого уже не один десяток лет считали мертвым, легендарный северный вождь, когда-то правивший едва ли не половиной острова начал рассказ. Седой старик, чей взгляд устремлен в глубины прошлого.

— Это святилище Кром Аннаха бога-господина намного более древнего, чем племена дану и даже фоморы. — Голос Тургейса полнился торжеством. — Кром Аннах — повелитель миров, владыка холма. Бог королей и правителей. Господин богов. Ему поклонялись племена, правившие островом до прихода христиан. Ему поклонялись на заре времен, на самой заре создания людей богами. Ему приносили жертвы на высоких холмах, в окружении статуй других богов, кои для него как дети для отца. Мест поклонения хватало и здесь на Эрине и по всему обитаемому миру. Вот только за морем они исчезли гораздо раньше, сгинули под пятой новых богов. Но у людей Эрина хорошая память. Здесь продолжали чтить властителя богов, даже когда над большей частью подлунного мира простерлась черная тень креста. Здесь оставались его последние святилища. Одно из них — равнина поклонения или точнее место поклонения — Маг Слехт. Одно из многих, по воле злой судьбы ставшее самым известным. Ведь именно там при большом стечении народа святой Патрик воздел ладонь, и истукан Крома пал и раскололся на части, и благодарные люди подняли святого на руки и прославляли за содеянное, ибо он избавил народ от власти зла. — Старик криво усмехнулся. — На самом деле была темная ночь и тяжелая кувалда. На счастье святого холм, на котором испокон веку почитали древних богов, не охранялся — никому и в голову не могло прийти, что кто-либо осмелится на подобное святотатство. А утром люди были так потрясены произошедшим, что даже не стали наказывать славящего свои деяния и кричащего, что он избавил их от зла, безумца. В их головах никак не могло уложиться, что древний бог не смог за себя постоять. Патрик ушел невозбранно, а вожди родов плакали, как дети, глядя на обломки веры. Глупцы. Они не понимали, что боги нуждаются в людях столь же сильно, сколь люди нуждаются в богах. Если даже не сильнее. Патрик везде рассказывал о крушении идола, и племена покорялись распятому богу, пораженные силой его служителя. Как же ведь он поверг божество, что древнее, чем сам мир. Тогда Кром Аннах и стал Кром Круахом — Кромом Поверженным — бледной тенью былого величия. Одно за другим святилища угасали, гибли от рук христиан. Пока не осталось одно — последнее святилище, затерянное среди бескрайних просторов Черных болот. По иронии судьбы — самое древнее святилище Зеленого острова. Слава богам, о нем в то время мало кто помнил. А после того, что произошло, жрецы его справедливо решили, что лучше им пока уйти в тень. Христиане пару раз совались сюда, но Черные болота уже тогда надежно хранили свои тайны. Со временем память о святилище окончательно стерлась из сознания людей, и упоминания о древнем боге стало возможно встретить лишь в маловнятных легендах. Так продолжалось несколько столетий.

Старик еле заметно улыбнулся.

— Впервые я побывал здесь за много лет до гибели. Я тогда странствовал. В историях, что так любят про меня рассказывать, я начал покорение острова, едва сойдя с корабля. Так вот — это неправда. В течение почти трех лет я просто путешествовал по стране с ватагой таких же сорвиголов. Потом из них был сформирован мой ударный отряд. Позже один из них меня предал. В святилище я попал случайно. Привлеченный древними легендами влез в болота и, также как вы, угодил в плен. Тогдашнее святилище было тенью того, чем оно стало теперь. А нынешнее святилище лишь тень той древней твердыни, что когда-то заставляла дрожать не только Зеленый остров, но и весь подлунный мир. Ну да ничего, мы вернем к жизни былую славу. — На мгновенье кулаки старика сжались, а взгляд остеклен, но Тургейс быстро взял себя в руки. — Извини, отвлекся. Священной стражи, что когда-то охраняла все подходы к древним статуям, уже почти не осталось, но того, что было, за глаза хватило одинокому искателю приключений. Однако меня не убили. Тогдашний верховный жрец углядел во мне что-то такое, что-то видимое лишь ему, и вместо орущей на алтаре жертвы бродяга-северянин стал почетным гостем.

Я провел здесь несколько месяцев. Мы подолгу разговаривали со стариком. Я и до этого был покорен красотой этой земли, можно сказать, прикипел к ней с первого взгляда, но здесь, слушая напевные сказания о ее древности, о ее богах и героях, о бескрайних равнинах и тенистых рощах, полюбил Эрин всем сердцем. Полюбил больше, чем можно любить женщину, брата или ребенка. Знаешь, случается иногда такое родство душ. Так вот подобное родство у меня с этой страной.

Старик часто сокрушался, видя, что происходит с его Родиной. «Правители потеряли с ней связь, их семя ослабло, а кровь стала жидкой. Они продают и предают свою землю, грызутся подобно псам за объедки, не обращая внимания на то, что в этой грызне пожирают сами себя», — часто говорил он. «Нам позарез нужно единство, нужна сильная власть, она нужна нам, как воздух, но я не вижу среди всей этой кучки стервятников правителя, достойного этой страны».

Именно тогда я впервые задумался о том, чтобы объединить остров под своей рукой. Объединить не только из жажды власти, но и чтобы сделать эту страну мощной и сильной. К моему несказанному удивлению старый жрец не рассмеялся, выслушав мечты нищего бродяги. Теперь я понимаю, старик видел: я действительно болею за его родину, она близка моей душе, и эта любовь породнила нас. Он не засмеялся. Просто сказал, что я еще не готов, что я еще не врос в землю, и она не приняла меня. Он предложил мне принять древнюю веру и присягнуть Крому, у подножия статуи которого мы часто вели наши беседы. Жрец рассказал мне о его силе и мощи. Я отказался. Я не собирался отказываться от богов севера и был тверд в вере.

Старик был огорчен, но не настаивал. Он попросил разрешения вопросить древних о моей судьбе и судьбе моих начинаний. Я не возражал. Мы вопросили богов, и их ответ был отрицательным. В его предсказаниях я погибал. Помню слова, переданные жрецом в священном экстазе. Утробные слова, произнесенные так, что их вряд ли бы смогло вымолвить человеческое горло: «Может быть, ты и победишь, но в итоге тебя все равно ждет смерть».

«Смерть ждет каждого из нас», — ответил я, ибо все уже для себя решил. Не прошло и седмицы, как с мешком за плечами я покидал болота, унося в сердце прощальные слова старого жреца: «Ты не овладеешь землей, пока не польешь ее своей кровью и не бросишь в нее свое семя».

Внезапно старик наклонился вперед, всматриваясь в лицо скальда.

— Не смеешься, даже не улыбаешься. Молодец. Правильно. Мне бы очень не хотелось тебя убивать прямо сейчас.

Тургейс криво усмехнулся.

— Перед уходом старый жрец вновь уговаривал меня принять свою веру и присягнуть Крому и древним богам острова. Он считал, что они могут сжалиться и спасти меня, защитить от гибели. Но я вновь отказал. Тогда я верил, что воинственные боги моей скалистой родины не оставят меня на моем пути. Позже я узнал, что жрец посвятил меня седому Крому без моего ведома.

О дальнейшем ты слышал. Походы, реки, сожженные селения. Молитвы одноглазому. Капища по всей стране. Мне уже тогда казалось — большая часть бед этой земли от неправильной веры. Христос — не тот бог, чтобы сдерживать местных волков. Я же приносил жертвы богам войны и власти, и они услышали мои молитвы. Я побеждал, и мне покорялись. Даже легендарные короли Тары не имели такой власти над островом. И все же судьба оказалась сильнее, прошло немало лет, но в итоге пророчество старого жреца настигло меня.

О моей смерти рассказывают множество историй. Легенда о свидании с королевскими дочерями и переодетых борцах это еще так — цветочки. Мне приходилось даже слышать, что Тургейса в награду за грехи пожрал чудовищный дракон. Надо признать, многие из этих баек распространял я сам. Правда, дракон это, по-моему, уже слишком. Знаешь, за всю долгую, насыщенную событиями жизнь не видел ни одного дракона. А ведь в свое время просто грезил ими. Было бы что рассказать богам на небе, какое бы это небо ни было. Это стало почти навязчивой идеей. Однажды я даже две седмицы высидел на берегу какого-то забытого всеми богами озера в горах скоттов, о котором местные рассказывали, что в его глубинах обитает чудовищный змей. Пялился в воду до рези в глазах, но так и не дождался. Потом, уже обзаведшись дружиной, наведался туда еще раз и объяснил местным, как это плохо распространять подобные слухи. Надеюсь, доходчиво объяснил.

Но мы отвлеклись. Королевские дочки, вервольфы, драконы. На самом деле все было намного проще и прозаичней. Было предательство друзей. Была засада. Жаркий безмятежный полдень, и сыплющиеся с неба стрелы, вонзающиеся в незащищенную доспехами плоть. Меня ударили секирой в лицо. Представь, северная секира, врубающаяся в щеку. Полторы ладони стали. Хруст тонких костей. Я лежу на траве и гляжу уцелевшим глазом в небо, а эти стервятники кружат вокруг, добивают моих воинов и все ближе подходят ко мне. А я лежу и, нет, даже не думаю, а именно понимаю, что все это логично, закономерно, и предопределено. И дело здесь даже не в вере. Вера лишь символ. Эта земля не приняла меня, потому что я не был готов пожертвовать для нее действительно дорогим мне — я не был готов пожертвовать ради нее свободой. Все эти походы, завоевания — пыль. Они были нужны не этой земле, они были нужны мне самому. Что меня связывает с этой страной, спрашивал я себя. Спрашивал и понимал, старый жрец прав — земля это не только черный перегной, скользкие черви и зеленая трава. Земля — это не людские племена, возводящие дома и разводящие скот. И даже не древние боги и населяющие озера и вересковые пустоши духи. Это все вместе, все разом и одновременно что-то большее. Она не дает долгой жизни их собственным вождям, потому что им плевать на нее. Они готовы предавать и продавать ее ради сиюминутной выгоды, поэтому им нет здесь покоя. Земля не защищает их. Я полюбил этот край, эту землю всей душой, как только ступил на зеленый берег с борта длинной ладьи. Поэтому она так долго хранила меня, но я так и остался чужим ей. Выходец из фьордов льдистого севера я так и не стал для этого края изумрудных лугов и черных болот своим. Меня не связывало с ней ничего кроме пролитой крови. Вот только это была чужая кровь. Мой крах был предопределен изначально. И тогда я вспомнил прощальные слова жреца. А ведь он прав подумал я. Моя кровь должна смешаться с их кровью, мое семя должно пасть в их почву, чтобы связать меня с цепочкой тех, кто придет после меня и продолжит мое дело. Их боги должны стать моими богами. Я поклялся, что, если выживу, сделаю все, чтобы эта земля стала единой и сильной.

Я закрыл глаза, и когда открыл их, увидел, что надо мной стоит, раскинув руки и заслоняя собой, седобородый суровый старик. Я сразу узнал его. И это был не Один, в честь которого я выпотрошил и развешал на деревьях столько людей.

Убийцы прошли мимо. Один из них почти перешагнул через меня. Позже я часто гадал, почему так вышло? Да я выглядел ужасно с рассеченным залитым кровью лицом. Но они знали, кто я. Знали, что я за человек. На их месте я бы отрезал трупу голову, а тело сжег, чтобы потом не мучиться сомнениями весь остаток жизни. Но они прошли мимо.

А может быть, я умер там в тот золотой летний полдень.

Тому, что меня не съели забредшие на поле ночью за поживой волки, меня уже почти не удивило. Встать на ноги я смог только через два дня. Я пришел сюда через половину охваченной резней страны. Один, без оружия, жестоко страдая от воспалившихся ран. Войдя в рощу, я в очередной раз убедился, что у хозяина холма на меня какие-то свои далеко идущие планы. Ибо в роще меня ждали.

За несколько дней до моего возвращения верховный жрец, живший так долго, что все вокруг уже забыли, что он когда-то тоже был молод, покончил с собой. Перерезал горло ритуальным серпом. Старика похоронили по древнему обычаю. Тело лежало на ветвях священного дуба, пока его не склевали птицы. Кости были погребены под корнями дерева. Перед смертью верховный жрец назвал приемника. Хозяин святилища назвал мое имя.

До сих пор удивляюсь, как они согласились на это. И еще больше, как на это согласился я сам. Но кто мы перед ликом судьбы и волей богов.

Я стал новым верховным жрецом и, следуя последним указаниям наставника, возлег с одной из священных дев. В ее жилах текла кровь древних королей Тары, а еще она была изумительно красива. Как и было предсказано, Илейн родила мне двух сыновей — близнецов. Одного — чтобы служить богам, другого — чтобы править людьми. Правда, о том, что Илейн умрет родами, старик не сказал ни слова.

Дальше все просто. Когда, в одном из карликовых королевств неподалеку умер правитель одного из ничего не значащих вырождающихся родов, я решил — вот он удобный момент. На интриги и борьбу за власть я вдоволь насмотрелся еще на севере. Мой младший, разница была в пару минут, но кто я, чтобы спорить с богами, воссел на трон, когда ему не было и десяти. Было создано пророчество и насчет этого. На то мы и жрецы, чтобы в нужный момент создавать подходящие пророчества. Регентом при нем стал Ангус, пожалуй, единственный из моих прежних соратников, которому я мог доверять. Северянин-регент это не понравилось соседям. Нам пришлось юлить, подкупать, стравливать вождей друг с другом. Несколько лет уступок и унижений. Тем временем старший был посвящен богам и стал предводительствовать в священной страже. Я воссоздал ее почти заново. Первенцы из знатных семей, доставленные сюда в младенчестве. Они не знают другого дома кроме святилища, другого отца кроме меня, другого вождя кроме моего сына. Священная дружина стала главным доводом, когда мои мальчики возмужали и начали мстить. Сейчас сыновья контролируют треть острова, и территория эта с каждым годом растет.

Пламя факела заиграло в глазах седобородого воина.

— Наступает время новых вождей. Я здесь. Харальд на севере. Эпоха племен проходит. Им на смену вновь идет эпоха империй. Мы создадим империи огнем и мечом! Мы переломим хребет племенным князькам, что, прикрываясь длинными родословными, разбазаривают нажитое предками, неспособные понять, что в единстве сила!

При этом заметь. Я не собираюсь искоренять христианство или тем более уничтожать христиан. Но я не вижу в этой вере силы, способной объединить эту страну. Какие-то другие да. Но не эту. Если уж вожди за те триста лет, что здесь молятся на крест, не осознали, что на самом деле значит любовь к ближнему, то и дальше уже не поймут. А вот страх и сила. Это да. Это они понимают. Это у них в крови. Так что пусть простой люд верит в Христа и ходит в церковь. Вожди же и их воины тоже могут почитать распятого, но при этом должны помнить, что у этого острова есть свои боги. Боги более древние и могущественные. Боги, которых не обязательно любить, но которых необходимо уважать и бояться. Боги, которые провозгласили моими устами, что эта земля должна быть единой и сильной. И она будет единой и сильной чего бы это ни стоило! Это будет даже не вера. По крайней мере, не вера сродни христианской. Это будет понимание своего долга и осознание неотвратимости расплаты в случае уклонения от него. Древние боги станут символом, основой и составной частью нового порядка. Повторюсь, мне плевать на крестьян и пастухов. Но вожди будут присягать на верность и приносить жертвы Крому и Дагде! Будут отдавать сыновей в священную дружину!! Будут биться и умирать за славу и единство острова!!!

— Одна вера для овец, другая для волков?

— Ну, можно сказать и так. При этом, заметь, я не режу овец. По крайней мере, не режу без повода. Я вообще считаю, что сытые и спокойные овцы — основа силы и процветания любой страны. А вот волков, настоящих волков будет становиться все меньше. Им придется превратиться в собак и охранять с каждым годом тучнеющие овечьи стада. Или умереть. Видишь, в моей империи даже у волков есть выбор.

— Резня год назад? — осипшим голосом спросил Хьяль.

— А ты догадлив. Мы создали тот хаос вполне осознано. Чуть поднажали тут. Чуть передавили там. И вот уже полыхает мятеж. Ты спросишь зачем? То распределение земель, что было здесь, нас никак не устраивало. Когда сын миловал мятежников, во главу угла ставилось вовсе не сколь деятельное участие тот или иной вождь принял в летних событиях. Хотя это конечно тоже. Но главное, что волновало нас: где лежат его земли и высятся его укрепления. Отныне во всех ключевых точках: на пересечениях дорог и рек, за мощными стенами старых крепостей, между слишком уж самостоятельными вождями — везде сидят верные моему сыну люди. И главное, Хьяль, мы не дадим им врасти в землю. Главная ошибка большинства объединителей — подмяв под себя шмат земли, они рассаживают там наместников, дают им полную власть, да еще и право передавать эту власть сыновьям. А через сотню другую лет наследники этих горе-правителей удивляются, почему это страна больше походит на лоскутное одеяло. Да потому, что они сами плодят себе сильных врагов. Я не дам людям засиживаться, Хьяль. Пусть это плохо скажется на процветании земель, но лучше недополучить часть урожая, чем наблюдать последствия еще одного вражеского вторжения или братоубийственной бойни. Наместники должны помнить, что они лишь слуги одного господина и что господин…

— Братоубийственной бойни подобной той, что была здесь год назад? — бесцеремонно прервал старика Хьяль.

Тургейс добродушно улыбнулся, но эта улыбка не смогла обмануть скальда. Так улыбается сытая гадюка, только что заглотившая жирную мышь.

— Попробуй, скажи тем же коннахтам, что они братья с уладами, так они твои же кишки тебе же на горло намотают. Если прежде не передерутся за право сделать это первыми. Нет, Хьяль, здесь даже междоусобицы не назовешь братоубийственными. В этой стране нет подлинного братства. Но будет. Обязательно будет. Они у меня полюбят друг друга, я тебе это обещаю. Они станут настоящими братьями, даже если мне придется утопить их в крови.

Внезапно старик подался вперед, подобно хищной птице нависнув над застывшим у подножия трона-кресла скальдом.

— По глазам вижу, что ты хочешь сказать. Как можно быть таким монстром? Так скажи это вслух! Давай, говори! Было бы здорово услышать подобное от вестландца, одного из чудовищ, порождений бездны, коих проклинает весь мир!

Вспышка прошла, так же внезапно, как наступила. Тургейс устало откинулся на спинку кресла. По восковой коже стекают крупные капельки пота.

— Я был прав, что позвал тебя. Ты действительно способен хоть чуть-чуть, хоть самую малость, но понять меня. Про тебя говорят правду, Хьяль. Ты не только Безумный скальд, ты еще и неправильный викинг. Дай отгадаю: некоторые люди слишком много видели, чтобы остаться прежними. Только знаешь, каждый выносит из этого что-то свое. Ты однажды задумался: действительно ли сила дает подлинное право делать все, что тебе вздумается. А я однажды осознал, что есть цели, оправдывающие любые средства. И если уж мне не жалко умереть за мечту самому, то почему я должен беречь чужие жизни. Это, кстати, касается и тебя. Поверь, мне искренне жаль, но любой чужак, пришедший за сокровищами, должен умереть. Этот обычай нерушим и… мне, правда, жаль, Хьяль.

Старик устало взмахнул рукой. За спиной Хьяля возник приведший его сюда ирландец. Вальх молча кивнул, и повинуясь ему Хьяль направился было в сторону выхода, но через пару шагов резко развернулся.

— Могу я задать еще один вопрос?

— Конечно, спрашивай, — любезно разрешил хозяин холма.

— Зачем ты позвал меня?

— Я хотел посмотреть на знаменитого Безумного скальда. В отличие от моего божественного господина мне не интересны вожди. Я слишком хорошо знаю, что творится в их головах, чтобы испытывать хоть какое-то любопытство. А вот поэты. М-м-м. Каждый из вас уникален. У каждого свое шило внутри, свой источник вдохновения. А ты необычен даже для поэта, Хьяль Безумный скальд — живая легенда севера. Ты известная и интересная личность. Я описал тебя воинам и приказал обязательно взять живым.

— Описали воинам? Вы знали, что мы идем?

— Конечно, знал, — мягко улыбнулся старик. — Я пристально слежу за всем, что происходит на моем острове. Скажу больше, я пристально слежу за всем, что происходит в мире. И я знаю о том, что творится на севере, едва ли не лучше самих северян. Я знал о вашем намерении еще до начала вашего похода.

— Тогда почему..?

— Почему разрешил захватить крепость? Потому что моему младшему нужны периодические встряски, чтобы однажды он вдруг не решил, что всемогущ. Я не хочу, чтобы он учился на моих ошибках, не хочу, чтобы ему пришлось умирать, чтобы понять, чего на самом деле от него хотят боги. Твое любопытство удовлетворено?

— Вполне.

— Тогда прощай, Хьяль.

— Прощай, Тургейс.

Внешне невозмутимый Хьяль с абсолютно прямой спиной, печатая шаг, направился к выходу из зала-пещеры. Он позволил себе вздрогнуть, лишь когда за спиной с протяжным скрипом сомкнулись двери обиталища истинного господина Зеленого острова.

* * *

В это же время в стоящей поодаль от остальных клетке шел совсем другой разговор. Агнар сумрачно и хмуро смотрел на вальяжно откинувшегося на толстые ветви узилища Тормунда.

— И все-таки он обманул меня. — Толстый хевдинг не выглядел испуганным. Озлобленным — да, может быть. Но страха в его глазах не было. — Дряхлые старики, женщины и дети. Ну, да. Ну, да, — Тормунд раздосадовано крякнул. — Знаешь, ведь я предполагал что-то подобное, но этот одноглазый так хорошо играл роль. Да тут еще ты после разговора с ним не подался в бега, а дисциплинированно захватил так нужную мне крепость.

— По этой причине ты и предложил сотрудничество? Проверить Рольва?

— Не только. Но ты прав, это была одна из причин. Я не слишком доверял одноглазому и надеялся вызнать подробности того, что нам предстоит у пленных из крепостного гарнизона. К сожалению, мой человек, владевший тем блевом, что здесь называют речью, поймал грудью стрелу во время штурма. Не повезло. А просить твоего полукровку я как-то не решился. Ведь я верил тебе еще меньше, чем твоему другу — одноглазому. Еще больше я укрепился в подозрениях, когда ты так радостно согласился остаться в крепости. Мои люди были готовы по сигналу кинуться на твоих орлов, не люблю, когда меня обманывают, но вдруг ты принимаешь мое предложение, берешь с собой несколько человек и идешь с нами. Тут я и подумал: значит на болотах безопасно. Одноглазый не стал бы отправлять не смерть старого друга. А оказывается — вот он какой коварный. Отправил близкого человека на смерть, а сам повесился и ничего тебе не сказал. Или все-таки сказал?

— Подумай хорошенько, если бы я догадывался о чем-то подобном, пошел бы с тобой сюда? — спокойно спросил Агнар.

— Хм. Кто знает границы вестландского безумия и жажды наживы. Хотя, это уже слишком даже для вестландца. Так что получается, твой друг нас обоих поимел?

— Получается так, — хмуро подтвердил Агнар.

— Ну и как это — ощущать себя обманутым? — Голос Тормунда был полон неприкрытого ехидства.

— Наверное, так же, как ты ощущал себя после того фьорда в Финнмарке.

— Ха. Достойный ответ. — Неожиданно улыбнулся Тормунд. — То есть, тебе тоже очень неприятно.

— Не настолько, чтобы тащиться за виновником через полстраны, рискуя собой выслеживать его среди большого скопления народа и пытаться убить чужими руками.

Тормунд изобразил на лице удивление. — Агнар, не думаешь же ты, что я оказался на этом вашем тинге из-за тебя?

— И что же ты там делал?

— Присматривал, чтобы вы ни до чего дельного не договорились, — как ни в чем ни бывало заявил Толстый. — Даже особо утруждаться не пришлось. За меня все сделала кучка глупых индюков, собравшихся на ночь глядя у самого толстого индюка в шатре. Ну а то, что там оказался ты, Агнар конунг, да еще гуляющий без охраны, это я посчитал наградой богов за какие-то добрые дела, потому как уж и не помню, когда я им что-то подносил в последний раз. А уж эта история с золотом и этот ваш Кари. Здесь я даже не знаю, что и думать. Могу объяснить подобное совпадение только громадной удачей Харальда конунга.

— Даже сейчас, когда ты сидишь в клетке в ожидании казни?

— Что даже сейчас? — недоуменно переспросил Тормунд.

— Даже сейчас веришь в громадную удачу Косматого. Потеряв две ладьи его воинов и ничего не приобретя взамен, ты говоришь о какой-то удаче. И насчет подношений, сегодня ты сделал такую жертву богам — больше десятка человек только на холме, а скольким еще поотрезали головы в этой клятой деревне.

На мгновенье Агнару показалось, что его укол достиг цели. В глазах Толстого мелькнуло что-то похожее на неуверенность. Но только на мгновенье, тут же сменившись обычным бездумным весельем.

— Что Харальду две ладьи. Это для вас две ладьи — это состояние и целый флот. А что две ладьи для конунга Эстланда. У него их даже не десятки, а сотни.

Агнар понимал, что тут Тормунд перегибает палку. Вряд ли у владыки востока действительно сотни кораблей, но в чем-то Толстый прав. Потеря двух ладей точно не поставит Харальда на колени, что неминуемо произошло бы, случись это с двумя третями конунгов запада. Да, что правду таить, с ним самим.

— А то, что люди погибли, — как ни в чем ни бывало продолжал Тормунд. — Это да, это жаль. Но на то они и воины. Знали на что шли. Знали, что золото нужно конунгу.

— И для чего оно нужно конунгу? — осторожно спросил Агнар.

— А ты еще не понял? — Широко оскаблился Тормунд и, будто издеваясь, перевел разговор в другое русло. — Но ты прав людей действительно жаль.

— Тебе жаль людей? Даже трендов, что погибли за дело Харальда этим летом? — Агнар не собирался оставлять вопрос без ответа. — Не пытайся отрицать, что ты оказался в Финнмарке по его приказу. Свадебный дар конунга Эстланда тестю за красавицу дочь или что-то иное? Что-то большее, а Тормунд?

Черноволосый викинг спокойно выдержал сверлящий взгляд Агнара и спокойно, даже миролюбиво ответил.

— Зачем отрицать очевидное, тем более перед смертью. Да, я был в Финнмарке по поручению Харальда. И не только я. Нас там было много таких. Ну да об этом еще на вашем тинге говорили. Только решили, что на такие мелочи не стоит обращать внимания. А до нас там были мастера, помогавшие трендам строить ладьи. А до них хорошо разбирающиеся в хозяйстве советники и сведущие в вашей тактике, опытные воины. Объединение севера началась давно, Агнар, а вы, сдается мне, осознаете, что происходит, уже после того, как вас завоюют. Неспособные за сиюминутным ощущением мощи и независимости понять, что в единстве сила, вы обречены на поражение. Глядя на ваши дрязги на тинге, я окончательно убедился, дело Харальда победит.

— Жаль только, что ты не сможешь внести в его победу свой вклад, положив к ногам Харальда сокровища вальхов, — как бы невзначай вставил Агнар.

— Жаль, — поджал губы Тормунд и надолго замолчал.

Агнару вспомнился разговор с Хьялем, состоявшийся, кажется, целую жизнь назад. Начать он решил издалека.

— Тормунд, объясни мне недалекому: зачем все это Харальду? Он и так самый могущественный, самый богатый владыка севера. Куда ему еще больше богатства и власти. По примеру конунгов древности заберет их собой в могилу и будет хвастаться дорогими цацками в Вальхалле?

Несмотря на внешний сарказм, конунг был предельно серьезен. Почувствовав это, Тормунд не стал язвить.

— Харальд хочет подготовить север к обороне, — глядя конунгу прямо в глаза, четко проговаривая каждое слово, произнес он.

Ответ настолько шокировал Агнара, что несколько мгновений конунг не знал, что сказать.

— От кого ему обороняться? Должен признать, ты прав, и конунги запада иногда перегибают палку в междоусобицах, но…

— Речь идет вовсе не о вас. Агнар, ты никогда не задумывался, как к нам относятся в остальном мире? Как к нам относятся за пределами земель северной речи? — В голосе Тормунда появилась граничащая с фанатизмом убежденность. — А Харальд однажды задумался, и знаешь, что он понял. Что мы пугало, жупел для всех других народов. Чудовища, что на закате выходят из моря, чтобы грабить, насиловать и убивать, а на рассвете уходят обратно в морскую пучину. При этом мозгами-то они понимают, что мы такие же люди из плоти и крови. Но сознание странная штука, и для других народов мы одновременно монстры из морских глубин. Священники пугают нами мужчин, что мы убьем их. Мужчины пугают нами женщин, что мы их изнасилуем и убьем их. Женщины пугают нами детей, утверждая, что мы изнасилуем, убьем и съедим их. Нас на полном серьезе считают каннибалами и приписывают иные дурные наклонности. Надо заметить, весьма разнообразные. Как ты думаешь, когда они объединятся и решат покончить с нами? Ведь, если разобраться, на деле мы лишь окраина обитаемого мира. Собери все племена запада, добавь к ним восток и горные долины трендов, так ведь один Миклгард или пара серкландских городов больше населением, чем они вместе взятые. И если однажды люди с материка решат, что нас пора уничтожить, то помешать им сможет только море, а с некоторых пор оно не кажется мне надежной защитой.

— Зачем мы им? С нас же нечего взять. — В замешательстве заметил Агнар. Он ожидал любого ответа о мотивах поступков одного из сильнейших владык севера. Жажда славы, богатства, месть, похоть к женщине. Но то, о чем сейчас говорил Тормунд, было выше его понимания.

— По-моему, желание остановить постоянные набеги, укрепить торговлю, прекратить, наконец, порождаемый нами хаос — уже достаточная причина, чтобы объединиться, собрать флот и ударить по заклятым врагам. Но есть и другая причина, более серьезная — мы для них проклятые язычники. Мы не верим в распятого бога, что признали своим господином греки, франки, германцы, англы и прочие. И это едва ли не перевешивает все остальные наши проступки. Границы веры в Христа все ближе. Однажды последователи распятого бога охватят нас со всех сторон и… Ты слышал о больших походах против арабов? Харальд считает, что это лишь первые ласточки, предвестники большой беды. И еще он считает, что мы не арабы, мы слабее, и вряд ли выстоим против соединенных сил христианских государств.

— Война с арабами шла за земли и серебро.

— А с саксами? В их беспросветных лесах много плодородных земель? А серебра? Вспомни, как люди Карла Магнуса вешали саксов в их же священных рощах, как резали их словно свиней. Сколько лет прошло с тех пор? Пара десятков? Знаешь, что тогда в один день франки убили почти пять тысяч человек? Вера христиан особая, она не признает за другими, исповедующими иные веры людьми, права на жизнь.

Нет, Агнар, мир меняется. Меняется прямо на наших глазах. У войн появляется новая причина, а скорее, новое оправдание. Поверь мне, скоро резня будут вестись уже не только за землю и серебро, но и за право верить во что тебе хочется. Это произойдет не сейчас. И даже не через десять лет. И не через двадцать. Но произойдет. Обязательно произойдет. Если север не изменится, однажды люди со знаком креста на одеждах сбросят нас в море с тех берегов, что мы так долго заливали кровью, а потом зальют кровью наши берега. И что тогда вы будете делать, халоголандцы, хердаландцы, рогландцы, прочие ландцы.

— Что делали всегда — сражаться. — Агнар окончательно пришел в себя и был готов противостоять напору толстого хевдинга.

— Нет, конунг. На этот раз мы будем умирать. И дело даже не в том, что я так уж переживаю из-за этого. Как я уже сказал, мы, вряд ли, застанем эти времена. Да и если честно, мне-то плевать. Люди, подобные мне, всегда будут в цене. Как бы ни менялся этот мир, кое-какие вещи остаются неизменными. В том числе необходимость разного рода пророков и вождей в людях, готовых нести их идеи в свет, убивая других людей. Признаю, я сражаюсь за Харальда из-за богатства и власти, что он дает мне. Ну и просто потому, что мне нравится сражаться и побеждать. Но при этом меня искренне радует, что Харальд ищет чего-то большего. Я сражался за конунгов, которые хотели только богатства и власти — это не так приятно. У вождя должна быть цель, стремление к чему-то недоступному. Только тогда он может стать по-настоящему достойным вождем. В общем, мне нравиться чувствовать себя частью большого дела, Агнар, раз уж сам я такой обычный, ничем ни примечательный, ничего не желающий кроме богатства и славы головорез.

— Поэтому вы и делаете то, что по вашей мысли с нами сделают вымышленные они? Успеваете залить наши берега кровью прежде, чем их зальют кровью другие. Ужас в качестве оружия, насилие в качестве средства.

— Да, уж о насилии то ты, наверняка, знаешь очень много, вестландец, — последнее слово Тормунд выделил особо. — Да и как ты хотел? Никто из ваших вождей не смотрит дальше собственного носа и сиюминутной выгоды. Представь, Харальд выступит перед этим вашим тингом. И что вы ему ответите? Насколько далеко вы его пошлете?

Некоторое время они молчали. Агнар задумчиво, Тормунд, еще не отошедший от пламенной речи, тяжело дыша и едва не скаля зубы от злости.

— Надеюсь, ты не думаешь, что после этих откровений я прощу тебя, Тормунд? — медленно цедя слова, но при этом с явной грустью в голосе произнес Агнар.

Тормунд расхохотался. Он смеялся долго, высоко запрокинув голову и широко открыв рот, почти задыхаясь от переполняющего его веселья.

Нескоро успокоившись, толстый хевдинг утер слезы и, подражая серьезному тону Агнара, сказал.

— Надеюсь, ты не думаешь, что это имеет хоть какое-то значение, конунг. Утром мы оба умрем. Скорее всего, произойдет это медленно и очень болезненно. И наши голову займут свои места на этом их постаменте. Рядом. Навсегда. Так сказать, непреходящий символ единства северных земель. Только представь, голова Агнара конунга — одного из наиболее известных вестландских вождей, идеального викинга, живущего одним днем, и голова Тормунда Толстого — цепного пса Харальда Косматого, единоличного правителя восточного побережья, решившего изменить мир и засравшего это ваше викингское: каждый хозяин своей земли и мой длинный дом один во всем фьорде. Надо будет попросить поставить рядом головы тредна, дана, а, может быть, гаута и свева. Уверен, у вальхов есть. Они потом смогут их гостям показывать, у них ведь тут наверняка бывают гости, и рассказывать о том, как славно они нас порешили, пока мясо на черепах не истлеет.

Агнар едва заметно усмехнулся.

— Все у тебя хорошо получается, кроме головы дана. Я не хочу, чтобы моя голова стояла рядом с головой какого-то дана. Я уверен, что как раза голова дана и начнет вонять раньше всех.

— Одна из немногих вещей, в которых я с тобой полностью согласен, — оскаблился Тормунд в ответ. — Хотя есть еще одно обстоятельство, которое нас роднит. Знаешь, а ведь я сам и вестландец. Я из Глубокого фьорда, что в Хердаланде. Мне не было и десяти, когда к нам заглянули на огонек викинги из Мера, вспомнившие какую-то ссору, случившуюся два десятка лет назад. Моих родителей убили. Родню тоже убили. Проклятие, ведь у меня тогда даже друзей убили, таких же мальчишек, как я. Убили вообще всех, кого я знал. Не очень денек выдался, правда. В общем, так я остался один.

— Небось, сын славного конунга, — не удержался от жестокой подначки Агнар.

— Нет, простого дружинного. Не из последних, но и не ближника, — совершенно спокойно ответил Тормунд. — Ну, да не в этом дело. Следующие десять лет я провел чрезвычайно интересно и познавательно. Искал еду и ночлег. Шлялся с разбойной шайкой, пока ее до единого человека не перевешали. Снова искал еду и ночлег. Плавал по морю с агдирскими викингами, и не только агдирскими. И опять искал еду и ночлег. Наемничал на юге. Там кстати с едой и ночлегом было получше, хоть и не совсем хорошо. В общем, смотрел мир, пока не осел при дворе владык Эстланда. Тогда в Ослофьорде еще правил Хальвдан Черный. С его смертью и приходом к власти Харальда мои дела пошли в гору. Не без неудач, — признал Тормунд, заметив усмешку во взгляде конунга, — но в целом очень и очень хорошо. — У меня, наконец, есть еда и ночлег, а еще женщины, украшения, дорогое оружие и роскошная одежда. Но… знаешь, почему-то я часто думаю, как бы все-таки было здорово, если бы двадцать лет назад собаки из Мера не вошли на своих дранных ладьях в мой фьорд. И понимаю, что этого бы никогда не произошло, будь на нашей земле единый, сильный правитель. А теперь давай спать, конунг. Разговоры с тобой утомят кого угодно, а хочу умереть хорошо выспавшимся.

Тормунд отвернулся к стене, положил под голову изодранный плащ, закрыл глаза и вскоре как ни в чем ни бывало захрапел.

Агнар задумчиво смотрел на безмятежно посапывающего хевдинга, что столь безропотно принял скорую смерть. В отличие от него Агнар не собирался завтра умирать.

* * *

Северян разбудили, когда самый край солнца только показался из-за зеленной стены леса, и в притихшем мире правили безмолвные сумерки. Викингов грубо растолкали древками копий, одели на запястья стальные кандалы, пропустив через укрепленные на них кольца длинную тяжелую цепь, и, не снисходя до каких-либо объяснений, потащили на холм.

Конвоирующие сегодня были еще более торжественны и молчаливы. На холме викингов грубо пошвыряли на колени. Среди северян засновали жрецы с полными чашами густой, ароматной, тягучей жидкости. Вальхи пристально следили, чтобы каждый из пленных получил свою порцию, в случае сопротивления не стесняясь применять силу. Когда дошел черед до скальда, занявшийся им старик, схватив за волосы, высоко задрал голову и держал чашу у рта, пока Хьяль через силу не сделал несколько глубоких глотков.

Напиток огнем обжег горло и искрами взорвался где-то внутри. Тут же, словно вторя, что-то взорвалось в голове, и очертания окружающего мира поплыли маревом, причудливо переливаясь и растекаясь. Трава стала ярче, звуки громче, каждый шорох тараном бил в уши, грозя разорвать перепонки. Сам стук сердца сделался невыносим. Одновременно тело стало легким, почти невесомым, а конечности непослушными и словно бы ватными.

— Знаешь, что это значит, Хьяль? Что значит это пойло? Оно значит, что сегодня мы все умрем, — судорожно отплевываясь, прохрипел рядом Тристан. Однако скальда ничуть не обеспокоили повисшие в воздухе цветным туманом слова. Ему стало на все наплевать. Это равнодушие было даже глубже того, что он испытал вчера, глядя, как вальхи режут и жгут еще живых людей. Равнодушие было черным и безысходным. Равнодушие и апатия заполнили скальда полностью, подавили и захватили его суть, не оставив даже самой малости таким глупым и преходящим вещам, как надежда и жажда жизни.

Хьяль неотрывно смотрел на обступившие его молчаливой стеной статуи. Они казались единственным незыблемым и постоянным. Казались гарантом стабильности. Статуи казались вечными и всеобъемлющими. Они имели смысл, и это было единственное, что еще имело хоть какой-то смысл в этом подернутом призрачной дымкой, грозящем в любой момент растаять, растечься талой водой мире.

За деревом и камнем скульптур скальд увидел дышащие жизнью лица и удивился, насколько же он был слеп, раз не понял этого раньше. Старые, мудрые, изрезанные морщинами у тройки древних. Широкоскулые и кареглазые у богов народа Фир Болг. Лица солнечных богов мужественны и красивы. Лица богинь войны воистину прекрасны. Особенно лик Бадб. Бадб была ослепительна и совершенна. Богиня-ворон была великолепна, даже несмотря на заполняющую её глаза до самых краев ненависть.

Хьяль стоял в кругу богов, и те взирали на него с угрозой и ненавистью, насмешкой и презрением. Боги острова смотрели на сжавшегося в комок викинга, и в их взглядах были миллионы оттенков почти человеческих чувств. Вот только пощады и обещания жизни в этих древних глазах не было. Они уже приняли решение и вынесли приговор. Жалкая букашка, осмелившаяся потревожить покой их земли, должна умереть.

Хьяль до последнего тянул, избегая смотреть в центр круга, но какой-то глубинный зов с необоримой силой тянул его туда, где подпирала небо статуя седобородого старца. Хьяль противостоял до последнего, но, наконец не выдержав, сдался. Скальд обратил взор к лицу древнего бога и тут же словно провалился в бездну его зрачков, растворяясь в равнодушии, скорби и понимании тщеты всего сущего.

Вырвал из глубины глаз древнего бога скальда голос его верховного жреца.

— Сегодня мы чтим нашего господина. — Впервые на холме Тургейс заговорил на родном наречии. Принявший веру острова бывший король северян сидел на резном кресле, водруженном на плечи двух гороподобных вальхов, со всех сторон его обступили воины и жрецы. — Сегодня мы чтим Кром Аннаха — хозяина холма, владыку миров. Сегодня мы преподнесем ему щедрые дары. Сегодня мы преподнесем ему лучшие дары для господина вечности. Сегодня мы преподнесем ему души воинов.

Из строя ирландцев выступил вперед рыжеволосый вожак. Вглядевшись в лицо вальха, Хьяль явственно различил черты старого жреца и удивился, как же он был слеп раньше. Старший сын Тургейса, вождь священной дружины. Хьяль вздрогнул, вспомнив, вонзающуюся в горло Фенриса, подобную копью ладонь.

Ирландец вышел вперёд. Он почти полностью обнажен. Только короткая клетчатая юбка с широким кожаным поясом, на котором закреплен короткий меч. Мышцы узлами перекатываются под загорелой цвета красной меди кожей. В руках вальх держит длинное в полтора человеческих роста копье с узким наконечником, какие способны не только колоть, но при необходимости и хорошо резать.

Острие копья застыло в пяди от груди кряжистого, широкоплечего эста.

Жестко усмехнувшись, северянин подался вперед, так что из под проколотой стальным шипом кожи показалась капелька крови.

Вальх, коротко кивнув, отошел. Северянина тут же освободили, перед ним возникло несколько молчаливых воинов, протягивающих мечи, копья, доспехи и щит. Эст, довольно причмокнув губами, взял в ладонь тяжелый франкский меч. На пробу пару раз взмахнул крепким дубовым щитом. Некоторое время мялся, но потом решительно потянулся к искристому свертку кольчуги. Шлем на голову он одевал уже с видом полной уверенности в скорой победе.

Рыжеволосый равнодушно наблюдал за приготовлениями врага и лишь молча кивнул, когда, зло зарычав, викинг несколько раз звонко ударил мечом по умбону щита и с ревом бросился в атаку.

Вальх закончил бой в три удара. Два обманных — копье хищной гадюкой бросалось на северянина, вынуждая его ворочать тяжелым щитом, и третий — смертельный. Наконечник мимолетно, самым краешком задел узкую полосу кожи между шлемом и стальным воротником кольчуги, и оттуда брызнул, покрывая стоящих вблизи людей алой моросью, кровавый фонтан.

Вокруг рухнувшего на землю тела, сдирая кольчугу и вынимая из судорожно сжатых ладоней оружие, пауками замельтешили вальхские жрецы. Одно мгновенье и над полностью раздетым трупом, широко расставив ноги, стоит лишь рыжеволосый убийца. Воздетый серп резко рухнул вниз, и первая на сегодня светловолосая голова покатилась к ногам Кром Аннаха.

Глава священной дружины низко поклонился стоящему в центре холма древнему божеству и повернулся к застывшим в напряженном молчании северянам. Копье медленно потянулось вперед, выбирая новую цель.

Этот эстландец был похудощавее предшественника, но явно опытней. По глазам видно — тертый. Вместо меча и щита он попросил легкое копье, правда, от кольчуги не отказался. Викинг явно надеялся переиграть вальха по его же правилам.

Не вышло. Рыжеволосый не принял предложенной игры. Вместо этого он споро перехватил копье в обе руки, взяв оружие на манер шеста, какими на севере и в землях англов издавна выясняют споры пастухи. Ловко увернувшись от укола, в два скользящих шага вальх сблизился с не готовым к такому повороту эстом, и на викинга градом посыпались тяжелые удары. У Хьяля не хватило сноровки разглядеть, как именно идет бой. Он слышал только тупые звуки столкновения оружия и плоти да сдавленные болезненные вскрики.

Когда ирландец отпрянул назад, давая соратникам возможность насладиться зрелищем, викинг с трудом стоял на ногах. Лицо и руки эста покрывали многочисленные синяки, кольчатая рубаха кровавилась частыми порезами.

Описав широкий круг, древко копья резко ударило северянина по голени, вынуждая бухнуться на колени. Высоко занеся оружие, вальх шагнул вперед и резко выбросил сжимающую руку копье, вгоняя игольчатый наконечник в распахнутый в безмолвном крике рот.

И вновь мельтешение падальщиков вокруг мертвого тела, скольжение серпа, влажный хруст, и отрубленная голова занимает место у ног властелина холма.

В третий раз рыжеволосый встал перед шеренгой пленных. Копье плавно скользнуло указывая на сжавшегося между Хьялем и Тристаном Коля. Младший сын Эйнара поднял полные невыплаканной боли и безграничной тоски глаза. Кадык его судорожно дернулся. Скальд чуть не застонал. У кормчего нет никакого шанса против этого демона в человеческом обличье. У кого другого, может быть, но не у сломленного безжалостным убийством старшего брата Коля. На нем же и так со вчерашнего дня лица нет. Куда ему биться с этим порождением Хелль. Рядом тихо, но очень образно выругался Тристан. Облегченно вздохнул кто-то из эстландцев.

Младший Эйнарсон, словно загипнотизированная птица, глядя в полные холодной неистовой ненависти глаза врага, шагнул было вперед, когда между ним и копьем молчаливой стеной встал конунг.

Рыжеволосый улыбнулся. Кажется, его искренне позабавило желание вождя ненавистных лохланнцев умереть раньше положенного срока. И все же прежде чем согласиться вальх вопросительно посмотрел на отца.

Жрец степенно кивнул и добавил на северном, обращаясь к Агнару.

— В память о знакомстве с твоим отцом. Жаль, что оно вышло столь кратким.

Конунг вздрогнул, но задавать вопросов не стал. Вместо этого он принялся сосредоточенно разминать плечи и кисти. Никаких резких движений. Тело остается в покое. Лишь извиваются под кожей, сплетаясь и расплетаясь, змеи мышц.

Один из воинов-вальхов поднес Агнару щит, меч и шлем: «Может, хочешь копье?» — на ломаном северном спросил вальх.

— Нет, даже этого слишком много. — С этими словами конунг принялся стягивать с себя рубашку.

— Что он делает? — спросил Тристан. — Агнар такой же берсеркер, как Бьёрн.

— Погоди с вопросами. Сейчас и так все узнаем.

Конунг остался обнаженным по пояс. Кожа его была значительно светлее, чем у ирландца, но статью он не уступал рыжеволосому ни на йоту. Волосы конунг подвязал вытащенным из-за пояса узорчатым ремешком. Агнар хмуро оглядел обступившую холм чащу, словно что-то высматривая. Зло сплюнул.

Рыжеволосый ирландец с интересом следил за его приготовлениями. Когда конунг кивнул что готов, старый жрец щелкнул пальцами, подавая сигнал к началу боя.

Конунг принял боевую стойку. Ноги полусогнуты. Тело расслаблено. Меч перед собой, параллельно земле, на уровне глаз. Левая рука полусогнута, защищает грудь — сжатый кулак на уровне сердца.

Ирландец схватил копье левой рукой у наконечника, правую воздев к самому уху. Он теперь очень напоминал рыбака с острогой. Вот только удить ему предстояло отнюдь не рыбу.

Они застыли напротив друг друга. Воплощенное спокойствие. Медь против серебра. Огонь против льда. Зелень вересковых зарослей против стальной серости студеного моря.

Вальх ударил первым. Танцующим шагом он скользнул к Агнару и резко выбросил копье вперед. Конунг мягко подставил под удар меч. Копье, не дойдя до цели, отдернулось, чтобы тут же ударить с другой стороны. И вновь меч оказался чуточку быстрее.

Рыжий отступил на шаг, его глаза ничего не выражали, и слегка пританцовывая закружил вокруг жертвы. Раза три вальх останавливался, чтобы сделать несколько пробных выпадов, и шел дальше, заворачивая круг за кругом. Однако вождь северян каждый раз оказывался лицом к врагу и встречал копье точным движением меча, и рыжеволосый, не позволяя оружию столкнуться, отдергивал копье назад, чтобы тут же пустить его в ход вновь.

С каждым мгновеньем ритм боя нарастал, и вот уже вальх не останавливаясь кружит вокруг, нанося удары на ходу и периодически меняя направление движения. Удары сыпались градом, но каждый встречал выставленный в защитную позицию меч.

Внезапно вальх перестал кружить. Он остановился прямо напротив конунга, и копье в его руках уподобилось гадюке, острие заворочалось, заскользило великанской швейной иглой, превращаясь в стальной сполох. Сверху. Снизу. Слева. Справа. По ногам. Скользящий по глазам. Прямой в грудь. Ирландец был не просто быстр. Он был подобен молнии. Он был быстрее молнии.

За этим валом ударов тяжелому северному клинку было не успеть, и конунг опустил меч. Хьяль вздрогнул, глядя, как клинок повисает в безвольно упавшей руке. Но Агнар не собирался присоединяться к отцу в чертоге павших. Он был слишком хорошим бойцом, чтобы у него не оказалось еще одного сюрприза. Не успевает меч, успеет тренированное тело. Голова на несколько пальцев левее. Рука чуть назад. Нога подламывается в колене, пропуская острие в паре дюймов от лодыжки. Корпус скручивается, избегая очередного выпада, минуя встречи со стальным оголовьем копья. Казалось, тело Агнара окуталось призрачной дымкой, которая поглощает, гасит все направленные в него вражеские удары. Казалось, это может продолжаться вечно, но вдруг ритм боя сбился, и алым росчерком брызнула кровь.

Конунг не довернул до нужного предела корпус, и копье пронеслось, распарывая ему левый бок. Северяне разом судорожно выдохнули, ирландцы наоборот потянули воздух в себя для торжествующего крика, когда безвольно висевшая левая рука Агнара молнией метнулась вперед, обхватывая и зажимая древко копья, а правая высоко вскинула меч. Конунг тяжело рубанул по подставившемуся предплечью ирландца. На долю мгновенья Хьялю показалось, что вальх угодил в столь любимую им самим ловушку, но тот, бросив копье, хищной кошкой метнулся назад, разрывая контакт, уходя от разящего удара.

Они вновь замерли друг напротив друга. В руках ирландца как по волшебству возник короткий клинок. Кажется, он оправился и вновь готов к продолжению боя. Вот только впервые за время их короткого, но богатого событиями знакомства скальд заметил в глазах рыжеволосого следы неуверенности и… в этот момент люди вокруг Хьяля начали умирать.

Стоящий справа вальх молча осел на землю. Из затылка торчит густо оперенная стрела. С тихим стоном согнулся пополам его собрат по оружию. И ещё один. И ещё.

Меж заворожено как птица на змею глядящих на бой ирландцев возникли разъяренные светловолосые воины. Под толстым слоем покрывающей лица грязи блестят бельма глаз и сколотые в десятках потасовок зубы.

Они возникли словно из ниоткуда. Несколько десятков затянутых в железо теней, клином врубились в толпу опешивших от происходящего, растерявшихся вальхов. Взлетают вверх и резко опускаются разбрасывая кровавые брызги тяжелые секиры, беспрестанно рубят мечи, пронзают человеческую плоть наконечники копий. Ошеломленные вальхи гибнут почти без сопротивления. Кажется, даже священная дружина не способна остановить выкатившуюся из чащи стальную волну.

Пользуясь мгновением замешательства, Агнар кинулся назад и с силой опустил тяжелый клинок на связывающую пленников цепь. Подобно оголодавшим волкам те бросились на ненавистных мучителей и на вершине холма закрутился водоворот рубки. Пленители, пленники и их спасители перемешались словно в котле — не поймешь где кто. Северяне убивали вальхов. Вальхи убивали северян. Всё это с яростью, ненавистью и первобытным задором. Но затем, во многом благодаря рыжеволосому вожаку, вальхам удалось восстановить какое-то подобие порядка. Ирландцы, ощетинившись оружием, сгрудились вокруг статуи Крома и восседающего на кресле седобородого вождя. Викинги окружили их плотным кольцом беспрестанно наскакивая и отступая, пытаясь смять вражеский строй.

Молодой хирдман, резко отведя руку, метнул в восседающего на троне жреца дротик. Короткое копье молнией пронеслось над рядами сражающихся, но седобородый старик в последний момент всем телом качнулся вперед, ловя снаряд прямо в полете, и тут же единым, упругим, слитным движением направил его назад. Юный викинг, коротко вскрикнув, повалился ничком, являя миру торчащее меж лопаток зазубренное острие.

Оттолкнув Агнара, вперед устремился Асмунд.

Старый медведь в тот момент был страшен. Отбросив щит, схватив рукоять меча обоими руками, он, подобно демону, врубился в ирландский строй, раздавая чудовищной силы удары. Через мгновенье викинг исчез в сплетении тел, но было хорошо видно, где он идет. Там где шел кормчий во все стороны брызгала кровь, с криками и стонами валились на землю умирающие люди.

Однако почти тут же Агнару стало не до Асмунда, ибо вальхи с диким воем и звериным рычанием пошли в контратаку.

* * *

Асмунд не сразу понял, что перед ним закончились враги. Старый викинг самозабвенно рубил, резал и колол, со всех сторон окруженный орущими, умирающими людьми. В вихре боя кормчий почти забыл: куда и зачем идет. С каждым ударом, с каждой отнятой жизнью он словно терял, словно отдавал частичку пожирающей нутро боли. Сладостное безумие боя охватило его, стирая все прочие чувства. Асмунду казалось, что еще чуть-чуть, и он обретет долгожданный покой, обретет вечность. И вдруг впереди только два вальха-носильщика и безумный старик в резном кресле, застывшие у подножия радостно пялящегося на битву каменного истукана.

Одного взгляда в лицо жреца хватило, чтобы скорбь вернулась к Асмунду, заполнив все его существо. Кормчий с воплем кинулся вперед. С хриплым рычанием коротко рубанул одного из здоровяков по боку, вспарывая ребра. Вальх умер молча, даже не пытаясь защититься или отразить направленный на него удар. Тут же, без малейшей задержки, Асмунд ударом меча поверг второго носильщика. Кресло с грохотом рухнуло наземь, но Тургейс, извернувшись, ловко, как рысь, приземлился на ноги. Сжимая в правой руке короткий меч, а в левой нож, владыка Зеленого острова прижался спиной к каменному постаменту.

Асмунд разъяренным медведем кинулся на врага. Викинг не видел перед собой ничего кроме ненавистного лица. Он рубанул тяжело, с плеча, вкладывая в удар всю ненависти к убийце сына. С громким отчаянным звоном выставленный в безнадежной попытке защититься меч жреца разлетелся осколками, и Тургейс начал оседать, сползать по статуе, пятная свежей, дымящейся кровью серую груду черепов.

Асмунд тяжело вздохнул и скривился от резкой боли. Кормчий опустил глаза. Рубашка вокруг торчащей из живота рукояти ножа быстро становится красной, из-под нее упругими толчками выплескивается кровь. Старый викинг поднял голову. Сквозь застилающее взгляд дрожащее марево он увидел лицо идола. Кром Круах улыбался, довольно и сыто скалился, любуясь на творящуюся у своих ног резню.

Асмунд криво улыбнулся в ответ, уперся ступнями в землю и, отдавая последние силы, отдавая саму свою жизнь отчаянному рывку, резко налег на основание истукана. Старый викинг умер, как жил, в борьбе. Асмунд умер, повергая бога.

* * *

Агнар сквозь зубы шипит бесполезные приказы, густо перемежаемые ругательствами. Они с горем пополам отбились от вальхов, но и их собственная отчаянная контратака захлебнулась. Конунг клянет себя последними словами за то, что недооценил священную дружину. Первоначальное замешательство прошло. Столпившиеся вокруг истукана ирландцы уверенно отражают выпады северян, тогда как его люди все больше выматываются.

Конунг отчаянно по-звериному зарычал, видя, как все чаще воины, зажимая руками кровоточащие раны, выныривают из водоворота битвы и изломанными куклами остаются лежать на границе двух столкнувшихся стихий. Дети Зеленого острова наоборот полны сил. Воодушевляя своих людей, медноголовый вождь молнией носится вдоль строя, оказываясь на самых сложных участках боя. От его руки уже пало несколько бойцов-норманнов, и Агнару предельно ясно, что этот кровавый счет только открыт.

— Отойти! — срывая голос, кричит Агнар. — Отойти! — Он хочет дать хирдманам чуточку времени, чтобы перегруппироваться и собраться с силами.

Северяне стекают вниз и широкой линией охватывают вершину холма. Словно облитый стальной чешуей, толстый змей свернулся вцепившись зубами в собственный хвост.

— Бум! Бум!! Широкие лезвия секир плашмя долбят по коже щитов.

— Дзеньг! Дзеньг!! Звенят о стальные умбоны франкские мечи.

В центре кольца, на вершине холма волнуется многоцветное море голов. Визжат и воют в своей ярости подобные демонам ночи воины священной дружины.

Агнар понимает, что это его последняя атака. Последний шанс. Так же он понимает, что, по сути, эта ставка уже сыграна. Вальхи окончательно пришли в себя, и стоит викингам ввязаться в бой, как ирландцы волками растреплют строй, втянут северян в десятки поединков и вырежут. Агнар хорошо понимает это. Также как понимает, что отступать уже поздно.

— Бей-руби! — кричит конунг, чье лицо сейчас подобно оскаленной личине шлема-страшилы, ведя воинов, в безнадежное самоубийственное наступление.

— А-а-а-а-а-а-а-а! — надрываясь и хрипя, изрыгает крик сотня глоток. Оступаясь и оскальзываясь, черной саранчой норманны ползут вперед.

В этот момент земля под их ногами содрогнулась.

Стоящий в центре ирландского строя каменный исполин медленно накренился. С ужасным треском идол всей своей многопудовой массой рухнул на вершину холма. Рухнул, разваливая мгновенье назад несокрушимый строй. Рухнул, ломая кости и десятками давя доверившихся ему людей.

Из сотни глоток вырвался похожий на рев крик. Ирландцы вопили подобно диким зверям, угодившим в ловушку, бешенными волками выли от боли и безнадеги, плакали как дети от осознания краха питавшей их веры.

Холм тряхануло еще раз, и крики замерли в разом пересохших глотках. Хьяль явственно представил, как там, под толщей слежавшейся, спрессованной собственной массой земли, трещат резные деревянные колонны. Как на пол тайного грота сверху начинает осыпаться земля. Сначала тонкими струйками, ручейками, а потом и широкими потоками. Как по полой сфере потолка змеями ползут разломы, черными, пыльными реками заливая расставленные везде черепа.

С чудовищным, утробным треском холм сложился вдвое. Округлая вершина ушла вниз. Вслед за павшим господином повалились, давя людей, малые идолы. Покатились в образовавшийся котлован, гроздьями рассыпая черепа, каменные стелы.

От пылающей боевым задором рати вальхов осталось лишь воспоминание, что сейчас окровавленной грудой копошилось внизу. Стоящие по краю вершины викинги пострадали намного меньше. Лишь двое-трое стоявших впереди северян с отчаянным криком покатились вниз и исчезли в чудовищной мешанине предметов и тел.

Потрясенные произошедшим хирдманы застыли, открыв рты. В себя воинов привел резкий окрик вождя.

— Чего стоите!? Режь их!

Расталкивая людей, конунг выступил вперед. В каждой руке сжимая по мечу, Агнар с пронзительным криком бросился в полный стенающих людей котлован.

Словно очнувшись от сна, северяне с воинственным кличем понеслись за ним вниз, по осыпающейся земле, на ходу рубя попадающихся под клинки ирландцев. Все смешалось в безумном кровавом хороводе.

Сражаясь и убивая, Хьяль краем глаза видел, как конунг осыпает ударами растерявшего былую скорость и ловкость вождя ирландцев. Агнар все-таки встретился с врагом. Два великих бойца расплывчатыми тенями метались среди сцепившихся в смертельном танце вооруженных людей. Потом Хьялю стало не до того, чтобы смотреть по сторонам и гадать, кто победил. Тем более, что ответ он получил совсем скоро, когда воздух, перекрывая рычание и шум резни, прорезал дикий боевой клич. Этот звук привлекал, подчинял, принуждал, ему невозможно было противиться. Конунг, разом возвысившись над толпой, вскочил на поверженную громаду идола — хозяина холма и с ликующим криком воздел руки к небу. В правой окровавленный меч, в левой — какой-то округлый предмет. Что это за предмет стало ясно через мгновенье, когда солнце огненным бликом отразилось от заляпанных кровью волос старшего сына Тургейса.

* * *

Хьяль сидит на твердом каменном боку опрокинувшегося идола весельчака Дагды. Вокруг лежат мертвецы: вальхи и северяне вперемешку. Между окровавленными, еще недавно живыми и дышащими людьми, превратившимися в бездыханные куски плоти, в беспорядке валяются выбеленные ветром и временем черепа. Поваленные стеллы щедро раскидали скорбный груз, привнося собственные мазки в полотно безумного художника, дополняя открывающуюся картину светопреставления пониманием того, что, несмотря на то что время течет, кое-что в мире никогда не меняется.

Хотя, не меняется ли. В паре шагов не получивший в жуткой резне ни единой царапины Хререк удивленно ощупывает конечности в поисках вывихов и переломов.

Скальду дико хотелось напиться. А еще женщину. Хорошо бы Сольвейг, но сейчас Хьяль не стал бы привередничать. Хотя, нет, лучше все-таки Сольвейг. С ней можно было бы потом поговорить. Нет, не рассказывать ей обо всем этом. Молодым женщинам лучше не знать, откуда берется золото их украшений и тонкая яркая ткань для нарядных праздничных платьев. Хьялю хотелось просто поговорить: о море и косяках сельди скользящих в его глубинах, об урожае и осенней ярмарке, о том, какой в этом году будет зима. Без разницы о чем, лишь бы оно не касалось убийств и смертей, каменных идолов, древних пророчеств и щедро политого кровью золота.

Уцелевшие хирдманы бродили среди тел, оттаскивая в сторону трупы земляков, срывая с мертвых ирландцев серебряные медальоны и браслеты, гребли в специально захваченные мешки золотую чешую, что некогда щедро устилала подножия статуй, теперь же смешалась с черной землей. Несмотря на знатную добычу, в глазах людей поселилась тягостная пустота. Не слышно ни обычных скабрезных шуток, ни возгласов радости от особенно богатого трофея. Если северяне и говорят, то только шепотом. Над залитом кровью котлованом разносится лишь один громкий звук. Посреди ямы покрасневший от натуги Коль, не обращая внимания на кровь из рассеченного лба, заливающую глаза, раз за разом опускает тяжелый обух секиры, со звериной ненавистью впечатывая его в поверженного идола. Личина Кром Круаха идет трещинами и крошится, но глубоко врезанные в камень глаза все также пялятся в небо, а с каждым ударом теряющих очертания губ не сходит ироничная, полная ощущения скрытого превосходства улыбка.

После очередного безумного удара топорище не выдержало и с громким хрустом переломилось в руках кормчего. Отбросив бесполезные обломки Коль бухнулся на колени и начал колотить по ухмыляющемуся лицу кулаками, в кровь разбивая костяшки. Несколько оторвавшихся от грабежа хирдманов, несмотря на отчаянное сопротивление оттащили юношу подальше, где он, повалившись навзничь и запрокинув голову, по волчьи завыл.

Хьяль равнодушно наблюдал за происходящим. Ему было наплевать.

Рядом осторожно примостился Ульф.

Хьяль медленно повернулся и пытливо взглянул ему в глаза. Пара мгновений и Приемыш хмуро отвел взгляд. Они долго молчали. Один боялся спрашивать, другой отвечать на этот вопрос.

— Агнар? Ведь он знал обо всем этом. — Хьяль мотнул головой.

— Знал, — коротко ответил светловолосый викинг, не видя смысла отрицать очевидное.

— Откуда? Хотя, — Хьяль почти всхлипнул. — Глупый вопрос. Конечно же, от Рольва.

Ульф промолчал.

— Жажда мести и жажда золота. Что ж они нашли друг друга.

— Хьяль, — Ульф словно оправдывался, — Агнар хотел совсем не этого. Мы должны были идти за вами и напасть сразу после того, как вальхи перебьют людей Тормунда. Но у нас не сложилось. У крепости сейчас очень людно. Нам даже ссору и бегство разыграть пришлось. Да и потом не все шло, как было задумано. Мы насилу нашли вас — блудили по этой клятой трясине кругами. Да мне еще пришлось вволю поиграть в прятки, выслеживая их разведчиков. Асмунд вообще должен был остаться в крепости, но ему на днях словно какая-то вожжа под хвост попала. И если …

— Ульф.

К ним, тяжело ступая, словно разом постарев на добрый десяток лет, медленно приблизился конунг.

— Ульф, что остальные вальхи? — несмотря на то, что вопрос был обращен к Приемышу, Агнар настойчиво искал взгляда Хьяля. Скальд угрюмо отвел глаза.

— Женщины и старики? Покончили с собой. Все. Хм. Так даже проще. Вряд ли бы кто из воинов захотел оставить им жизнь после случившегося, а тем более сделать рабами. Слишком живо в памяти произошедшее в крепости.

— А дети?

— Детей они забрали с собой к своим клятым богам.

— Тормунд?

— Его воины храбро сражались, но когда окончился бой, кинулись к болотам и разбежались. Видать, не слишком верят в нашу доброту. Самого Толстого мы нашли под обломками одной из статуй.

— Мертв? — без особого интереса спросил Агнар.

— Нет. Что такому сделается. Так ногу вывихнул, да, может, ребро сломал. В общем жить будет. Парни спеленали его, так что теперь у нас есть пленный.

Конунг коротко вздохнул, кажется, у него не осталось сил даже на ругань, молча развернулся и направился прочь.

Прежде чем пойти за ним, Ульф, заглянув скальду в глаза, сказал:

— Хьяль я не собираюсь выгораживать его, но хочу, напомнить: ты сам вызвался идти сюда.

Некоторое время скальд невидяще пялился вдаль, затем тяжело поднялся и направился к Хререку. Отошедший от первоначального шока тот сосредоточенно ковырялся ножом в глазнице статуи Балора, пытаясь извлечь наружу кроваво-красный рубин. Хьяль бесцеремонно дернул молодого викинга за плечо, разворачивая к себе. Хререк было по-собачьи заворчал, но при одном взгляде на лицо скальда ворчание смолкло как обрезанное.

— Собери людей, разберите хижины на дрова и свалите трупы этих крашеных в одну кучу.

Бывший неудачник нерешительно посмотрел в сторону беседующего с Тристаном Агнара, но тот лишь рассеяно кивнул, подтверждая приказ. Хререк молча развернулся и отправился собирать хирдманов.

— Надо устроить Асмунду достойное погребение. — Еле слышно, для самого себя прошептал скальд. — И спалить этот рукотворный ад. Спалить до тла и тот развеять, чтобы он никогда не возродился вновь. — В глазах Хьяля впервые за много-много лет блестели колкие хрусталики слез.

Багряный рассвет

Малачи дремал на застеленном мягкими шкурами ложе в походном шатре. Ворвавшийся в сознание тихий шорох заставил короля резко открыть глаза. У входа в легком поклоне застыл Ангус.

Несмотря на бесстрастное лицо главы телохранителей, Малачи сразу понял, произошло что-то важное. К тому же Ангус не стал бы прерывать его сон по пустякам.

— Говори.

— К мосту подходят северяне.

— Те, которые бежали из крепости два дня назад.

— Судя по количеству, да.

Король поднялся с ложа и принялся деловито натягивать на плечи вышитый золотом зеленый дублет.

— Братик с первой ватагой досыта наигрался или вдруг жалость проснулась ни с того ни с сего. — Малачи улыбнулся удачной шутке. — А, может, узнав о моем предприятии, решил посодействовать делу единения вождей и, хорошо шуганув, выставил беглецов обратно.

Ангус лишь молча пожал плечами.

* * *

Малачи задумчиво смотрел на вьющуюся за рекой цепочку факелов. Лохланнцы даже не пытались скрыть приближения. Речная вода далеко разносила тяжелые шаги, приглушенную ругань и стоны раненых.

За спиной короля застыли конные телохранители. Мерное дыхание нескольких десятков человек. Еле слышный скрип сбруи, ржание лошадей, тихое позвякивание кольчуг. И ни одного слова. Не слышно даже приглушенного шепота. Воины ждут приказа в абсолютном молчании. Ангус хорошо вышколил бойцов.

Малачи недовольно поморщился. Вот кто бы вышколил его нового поданного. Находящийся по левую руку от короля Конал сейчас очень походил на учуявшего добычу ястреба.

— Ударить по ним сейчас! — Конь под юношей плясал, чувствуя волнение наездника. — Один хороший наскок и мы сбросим их в реку!

Малачи холодно улыбнулся.

— Ты слишком горяч. Надо быть рассудительней. Бери пример с Ангуса. — Действительно, молчаливой статуей застывшего чуть правее короля северянина, казалось, нисколько не трогало происходящее. — Вот он всегда думает головой прежде, чем говорить. Поэтому я и называю его правой рукой.

Глядя на насупившегося юнца, Малачи усмехнулся.

— Что мне это даст, кроме удовольствия? Это может показаться странным, но у меня нет никакого желания штурмовать собственную крепость. В ней как раз должна заканчиваться еда. Эти дурни взяли ее как раз перед подходом обозов с провизией. Так что поголодают пару-тройку дней — выйдут сами. С новыми ртами это произойдет гораздо быстрее. Деваться-то им по сути некуда. За спиной болота — там они уже были. Впереди мы — тоже приятного мало. Пусть выбирают. Мы подождем. Надо уметь ждать. Тем более, мне так редко удается общаться с подданными в столь непринужденной обстановке.

Король обернулся к Ангусу.

— Присмотри, чтобы никто не кинулся мстить лохланнцам за какого-нибудь дальнего родственника или пополнять родовое собрание голов.

Ангус молча кивнул. Малачи, широко зевая, развернул коня в сторону шатра и отправился досматривать прерванный сон.

Факела перевалили на другой берег. Огненный змей серпантином вполз на холм, и черный зев крепостных ворот без остатка поглотил окольчуженную колонну северян.

* * *

Раннее утро. Только начинает светать. Скальд стоит на башне, глядя на едва проступающую сквозь густой туман реку и исчезающие вдали черные пучины болот. Надо заметить, не самая радостная картина. Хьяль криво усмехнулся. Они будут сниться ему еще долго. Эта вонючая река и особенно эти проклятые всеми богами болота. Хотя, вряд ли особенно долго. Слишком короткой в неверных лучах восходящего солнца выглядит оставшаяся ему жизнь. Ведь в другую сторону смотреть хочется еще меньше. Там растревоженным ульем жужжит многосотенный ирландский лагерь.

В насыщенной многочисленными и далеко не всегда приятными событиями жизни Хьяля бывали разные ситуации. Вот только ни одна не казалась столь же безвыходной.

Внимание скальда привлекло какое-то движение внизу под стеной, на самом берегу. Клок тумана, унесенный легким утренним ветерком, поплыл в сторону, и скальд увидел девушку. Облаченная в простую светлую накидку она сидела на корточках, склонившись над темной речной водой. Сильные, оголенные до плеч руки полоскали белые полотна нательных мужских рубах.

У Хьяля появилось желание протереть глаза, но застывший в паре шагов Тристан тоже напряженно вглядывался в ту сторону. Значит, не привиделось.

— Надо позвать Торгейра, — задумчиво произнес Хьяль. — Кажется, сбылась его мечта. Полощущая белье вальхка.

— Не утруждайся. Он все равно ее не увидит.

Хьяль удивленно посмотрел на сына Эйнара.

— Ты думаешь, это служанка из лагеря Малачи? Вышла прополоскать белье прямо под башнями захваченной северянами крепости? — Тристан грустно улыбнулся.

— Хочешь сказать, что это Морриган, богиня о которой ты нам рассказывал? — голос Хьяля был полон неприкрытого недоверия.

— Я скорее поверю в явление Морриган, чем в глупость выросших в этих вечно воюющих краях женщин. Заметь, ее видим лишь ты да я.

Хьяль оглянулся вокруг. Действительно прохаживающиеся по стене часовые даже не глядели в ту сторону.

— Почему? — потрясенно спросил Хьяль.

— Ты северный скальд, и, как я понял, скальд не из последних. Я бард Зеленого острова. Говорят, тоже не самый плохой. Боги не чураются показываться поэтам, певцам и резчикам. Всем тем, кто передает тень их величия людям. Возможно, ее еще смог бы увидеть конунг, но уж никак не похожий на ворону потомок южан.

Скальд смотрел на склонившуюся над водой девушку и, казалось, слышал мерную успокаивающую, убаюкивающую песнь, что она напевала. Каким-то внутренним чутьем он осознал, что уже на следующий день не сможет ничего толком вспомнить. Только облаченный в белое силуэт полный мягкого внутреннего света.

— Пойдем. — Тристан мягко тронул его за плечо. — Боги не любят, когда смертные так откровенно на них пялятся. Даже богини.

Хьяль кивнул и медленно направился прочь. Уже у самой лестницы он обернулся и в последний раз посмотрел на одну из богинь Зеленого острова. Будто чувствуя этот короткий взгляд, девушка подняла голову и робко улыбнулась ему.

От белых рубашек по воде расходились мутные кровавые пятна.

* * *

Двор крепости полон людей. Северяне надевают лучшие наряды, начищают кольчуги, заплетают чисто вымытые волосы в сложные причудливые косы, натачивают мечи до поистине бритвенной остроты. Они готовятся сегодня со славой умереть. А умирать по северному обычаю следует так, чтобы это запомнилось надолго.

— Где вы ходите? — окликнул друзей Торгейр. — Плакали над судьбой на вершине стены? Думали: не проще ли скинуться вниз и решить все разом, но потом вспомнили, что тогда Чертог павших не светит и решили повременить? Так он вам в любом случае не светит. Не заслужили.

— А я туда и не собираюсь. — Тристан показал Забияке язык. — Что мне делать среди кучи немытых, пьяных мужиков, у которых всех разговоров, кто кому сегодня башку отрезал смачней. Девки эти ваши, как их там, валькирии, мне тоже никуда не сдались, в Эрине явно женщины красивее. И самое гнусное — вдруг по какой-то нелепой ошибке туда попадешь ты, Торгейр. Что тогда, до конца вечности терпеть твои несмешные шуточки и детские подначки. Вот еще.

Хьяль лишь усмехнулся.

— Тьфу на вас выродков. Берите барахло. — Торгейр оскалился и указал на внушительную кучу вещевых мешков. — Конунг приказал.

Тристан взвесил в руках увесистый мешок.

— Да, внушительно. — Любопытный галл-гойдел потянул завязки и заглянул внутрь. Содержимое мешка переливами засверкало, заискрилось на солнце. — По вашей вере надо умереть, имея не только оружие в руках, но и кучу золота за спиной? Интересный вы все-таки народ лохланнцы.

Хьяль пожал плечами и стал прилаживать мешок на плечо. Не очень удобно конечно, особенно учетом грядущей битвы… А все равно — это утро им не пережить.

— Может, Агнар надеется, что кто-нибудь сможет прорваться. Выжить гораздо проще, имея золотишко в запасе. Может, хочет, чтобы оно досталось врагу залитым нашей кровью. Может, надеется откупиться. — Хьяль улыбнулся собственной шутке — В общем, не знаю. Гейр, а ты чего мешок не берешь?

— У меня своя ноша. Поважнее твоей, кстати, будет. — Забияка гордо продемонстрировал Хьялю два небольших мешка, явно весящих меньше вместе, чем один мешок Хьяля.

— И что же там?

— Прощальный подарок.

— А поточнее?

— Много будешь знать, быстрее умрешь. — В свете предстоящей резни фраза прозвучала особенно жизнеутверждающе.

— В конец обнаглел, — констатировал Тристан.

— Гейр у нас обнаглел с самого рождения.

— Стройся! — раскатисто донеслось от ворот.

— Ты мне тоже нравишься, вальх, — невпопад заявил Торгейр, поднимаясь, — а Хьяль мне вообще как брат.

Грустный викинг и Безумный скальд озадаченно переглянулись, но предпочли промолчать.

Сбивая ряды, плечом к плечу викинги стальной колонной становятся у створок деревянных ворот. Молчаливый, собранный Ульф. Поджавший бледные губы, но внешне невозмутимый Гисла. Как всегда нагло ухмыляющийся Торгейр. Потерянный Коль и многие-многие другие. Кое-где тяжело ковыляют раненные. Никаких громких прощаний и лишних слов. Все что должно быть сказано — сказано еще вчера ночью.

— Открывай, — кивнул конунг, и Бьёрн, зарычав от натуги, потянул тяжелую балку.

С протяжным скрипом ворота распахнулись.

Блистая сталью оружия и доспехов, пестря ярким окрасом дощатых щитов, колонна северян, чеканя шаг, потекла с холма, растягиваясь поперек поля. Над плотными рядами гордо поднялось знамя с оскалившим зубастую пасть морским драконом. Мечи и секиры плашмя ударили о железные умбоны щитов, порождая чудовищный лязг. Воздух прорезал боевой клич нескольких десятков человеческих глоток. Чтобы порадовать богов и запомниться потомкам, смерть обязательно должна быть громкой.

— Бей-Круши!

Из-за леса показался багряный диск солнца.

* * *

Малачи сидит на породистом гнедом скакуне. По сторонам от короля срединных земель плотным кольцом возвышаются телохранители. Сверху знамя — раскидистый дуб на зеленом холме. Вокруг толпятся разряженные в лучшие наряды приближенные и доверенные вожди с охраной и слугами. Позади тянутся вдаль ряды воинов. Буйство красок расшитых золотом плащей. На ветру гордо реют цветастые полотна с эмблемами нескольких десятков знатных родов. Стоит несмолкаемый гомон. Лязгает сталь. Скрипит кожа.

В трехстах шагах напротив лохланнцы. Плотный строй, густо ощетинившийся копьями, укрытый тесной черепицей щитов. Сверкают начищенные доспехи и остро заточенные, жадные до крови наконечники пик. Сверху лишь один стяг — золотой изгиб на черном фоне — ощеривший пасть морской дракон.

Хриплый вой рога.

Щиты раздвинулись. Из рядов лохланнцев вышел с ног до головы облаченный в доспехи, словно облитый сталью воин. Из-под железной бахромы шлема свисают непривычно-темные для северянина волосы. Викинг передал щит и копье соседу, отцепил с пояса меч, взяв взамен в каждую руку по небольшому полотняному мешку.

Скользящей, танцующей походкой воин приблизился к строю ирландцев, остановился в паре шагов от спокойно созерцавшего его правителя вальхов, запрокинул голову и раскинул руки с мешками на манер креста. Голос, глухо доносящийся из-под скрывающей нижнюю половину лица бармицы, полон веселья.

— У нас для тебя есть подарок, король Зеленого острова. Надеемся, понравится. Хотелось бы доставить тебе удовольствие, прежде чем отправить в Хель. — Северянин, небрежно швырнув ношу на траву, направился к соплеменникам.

Малачи с загадочной улыбкой смотрел, как все той же танцующей походкой викинг возвращается в покинутый строй, и лишь затем кивком указал одному из телохранителей на мешки.

Воин не без боязни поднял «подарки». Осторожно потянул ткань. С северян вполне сталось бы засунуть в мешки по ядовитой змее. Пусть змеи и давно покинули Зеленый остров, клятые лохланнцы где-нибудь да достанут. Дерюга свалились на землю, открывая взорам собравшихся человеческие головы, одну с ярко рыжими, другую с совершенно седыми волосами…

Казалось, Малачи не обратил на «подарок» северян никакого внимания. Ничуть не изменившимся голосом он приказал ошарашенному телохранителю «убрать это».

Слишком поздно. Да и бессмысленно. Среди стоящих вокруг вождей уже ползет взволнованный шепот. Многие из них бывали в святилище и видели камни с выбеленными черепами. Они приносили кровавую присягу и знают, кому принадлежат эти головы. Люди поражены. Люди боятся. Нужен лишь один небольшой камешек, чтобы накапливавшееся несколько дней напряжение сорвалось лавиной и, набирая скорость, смяло все на пути.

Стоящий слева от короля Блиах молча развернул лошадь.

— Куда-то собрался? — лениво бросил в его сторону Малачи.

— Я ухожу. — Без особых церемоний расталкивая толпу конской грудью, вождь всадников направил скакуна к своим людям.

— Вроде бы я не давал на это разрешения. — Изогнул бровь Малачи.

Блиах не обратил на слова короля ровным счетом никакого внимания. Ближники вождя развернули коней и выстроились по обеим сторонам от господина, демонстрируя правителю Зеленого острова обтянутые кольчугами мускулистые спины.

По рядам собравшихся пробежал короткий шепот. Король недобро усмехнулся.

— Дай мне новую игрушку, — тихонько скомандовал Малачи.

Телохранитель подвел лошадь вплотную к гнедому короля и, скрывая движение крупом, протянул Малачи короткий, но необычайно мощный стальной лук, укрепленный на деревянном ложе. Король, не отпуская цепким взглядом спину мятежного вождя, на ощупь наложил на крученую из тугих сухожилий тетиву короткую толстую стрелу с граненым бронебойным наконечником.

Люди Блиаха успели отъехать на полсотни шагов.

— Эй, Блиах, у тебя есть последняя возможность извиниться!

Всадник не показал виду, что вообще слышал эти слова.

— Гордый значит. Ну как знаешь, — вполголоса заметил Малачи и приложил чудное оружие к плечу.

Глендан, брат Блиаха, краем глаза следивший за происходящим за спиной, успел предупреждающе вскрикнуть, но король уже нащупал пальцами железную скобу, приводящую оружие в действие.

Далее события сплелись в один плотный кровавый клубок.

Стрела впилась под левую подмышку мятежного вождя. Чудовищный удар швырнул Блиаха на конскую шею.

Глендан крутанулся и, почти не целясь метнул в Малачи короткое копье. Телохранитель, передавший королю злополучный арбалет, схватившись за торчащее из груди древко, повалился на землю.

Воины Блиаха, сгрудившись вокруг раненного вождя, с воем развернули храпящих лошадей, на ходу обнажая мечи. Дробный стук копыт. Конная лава накатила на разбегающихся в ужасе людей. Не успевшие расступиться погибли под подкованными копытами.

Малачи равнодушно смотрел на приближающуюся смерть. Глендан привстал в стременах, с уханьем занося топор. Тяжелая секира хищной птицей устремилась вниз. Ангус рывком послал коня вперед, заслоняя воспитанника своим телом. Он успел в последний момент. Широкое лезвие врубилось глубоко в плечо, бросая северянина на конский круп, и намертво завязло в кости. Спокойно, даже как-то лениво Малачи выбросил вперед меч, вгоняя в горло врага узкий клинок. Глендан умер с разочарованием на лице.

Все так же улыбаясь, Малачи дернул узду, отводя коня назад, позволяя сомкнуться вокруг себя кольцу телохранителей. Мечи скрестились с мечами. Топоры с топорами. Копья с копьями. На ближников короля, толкаясь конями и оттирая друг друга в стремлении лично добраться до убийцы вождя, полезли жаждущие мести бойцы Блиаха.

* * *

Воины и вожди нескольких десятков племен застыли, в удивлении открыв рты, глядя на закипевшую внезапно отчаянную рубку. Происходящее впереди не интересует лишь одного человека. Мурхайл способен видеть только затянутую в ярко-красный бархат спину Несса — вождя папоротников в десятке шагов впереди. Покрытая мозолями рука Мурхайла настойчиво тискает рифленую рукоять боевого ножа.

В толпу с диким ржанием врезалась, сминая людей, вывалившаяся из свалки умирающая лошадь. Шея животного разрублена. Тело всадника беспомощной грязной тряпкой волочится по траве. Мурхайл понял — другого такого шанса не будет. Раздвигая плечом застывших в шоке, не обращающих на него ровным счетом никакого внимания людей, воин мягко заскользил вперед.

В этот момент история Зеленого острова могла пойти совсем другим путем. Первый, самый страшный натиск закованной в железо конницы Блиаха иссяк. Воины Малачи, сгрудившись вокруг вождя, медленно пятятся, споро отмахиваясь от нападающих секирами и мечами, собираясь с силами, чтобы нанести ответный удар. Все еще может решиться в их пользу. Надо только стиснуть зубы и продержаться. Продержаться совсем чуть-чуть. Продержаться самую малость.

Именно в этот момент Мурхайл наконец добрался до обидчика. Нож с тихим чавканьем вошел под лопатку папоротника, и Несс начал беззвучно оседать на землю.

Сдавленного толпой, не имеющего возможности даже упасть умирающего вождя хватило лишь на то, чтобы вцепиться скрюченными пальцами в плащ стоящего впереди телохранителя. Когда обернувшийся воин увидел умирающего господина, он не сомневался ни одного лишнего мгновенья. Да и какие тут могут быть сомнения. Закатившиеся глаза, будто сведенное судорогой лицо вождя. И рядом воровато продирается через ряды плотно прижатых друг к другу людей клятый Ворон, с которым прошлым летом они не раз сталкивались в бою.

Вытянуть из-за пояса короткий топор в такой толчее ой как не просто. Еще сложнее занести его для броска. Неудивительно, что телохранитель промахнулся. В последний момент его пихнули под руку, и секира ушла на ладонь правее. Острое лезвие вонзилось в лицо младшего сына вождя озерных племен, что пришли с запада острова. Тринадцатилетний мальчишка, в поисках приключений тайком увязавшийся за отцом штурмовать захваченную северянами таинственную Черную крепость, жестоко выпоротый за это, но так и не раскаявшийся, умер мгновенно.

Обезумевшие от горя четверо старших братьев и их седой, но еще сохранивший царственную осанку отец в исступленной жажде крови обнажили оружие и начали прорубаться к обидчику прямо сквозь беснующуюся толпу. Со всех сторон посыпались ответные удары, в толчее и суматохе зачастую достававшиеся вовсе не тем, кому они предназначались.

Через несколько мгновений на лугу царил кровавый ад.

Несмотря на промах телохранителя, вождь папоротников был отомщен. В сумятице резни какой-то коннахт вонзил пытающемуся выбраться из затеянной им же свалки Мурхайлу в живот короткий меч. Вот только сам телохранитель Нэсса уже не смог бы этому порадоваться. Его исколотое тело воздели на копья все-таки пробившиеся через толпу братья так глупо погибшего мальчишки. Трое выживших. Отец и второй по старшинству сын пали в этом пути. Обезумевшие от горя и полученных в резне многочисленных ссадин и порезов озерные братья продолжили рубить все, что попадалось под их клинки. До заката солнца дожил лишь один. По иронии судьбы самый старший.

Он умер ночью от ран.

Кровавый водоворот резни ширился, захватывая все новые и новые жертвы.

* * *

Малачи парировал нацеленный в сердце клинок. Ответным выпадом поверг очередного противника наземь и резко дернул меч на себя. Теперь ему приходится убивать самому. Телохранителей вокруг не осталось. Ни одного. Все пришедшие с ним люди мертвы. Кого-то свалили бойцы Блиаха, кого-то воины других вождей, мечущиеся по поляне и без разбора рубящие все что движется.

Ну что ж, он выберется отсюда один. Вырвется из хаоса схватки и вернется в цитадель. Чтобы восстановить силы уйдет время. Но вовсе не так много, как хотелось бы врагам. Отец поднимался и не после такого. Отец… И где теперь отец? Малачи горестно усмехнулся и, опершись на стремена, полоснул по лицу лезущего под брюхо коню пехотинца ольстеров.

— Осталось немного, — Король зеленого острова не замечал, что давно уже говорит вслух.

— Еще чуть чуть. — Действительно, впереди уже явственно виден край беснующего в слепой жажде крови людского моря.

Перед гнедым Малачи возникла крайне не вовремя подвернувшаяся лошадь с обвисшим в седле человеческим телом.

— Проклятье! — с чувством ругнулся Малачи. Чертова коняга подвернулась совсем не к месту. Справа напирают несколько копейщиков уладов. У этих есть, что ему вспомнить. Слева прорубается, вовсю орудуя мечом, вождь мелкого южного клана. Видать загрустил о казненном два года назад младшем брате. Как это все не вовремя. — Чертова кляча! Но! Пошла прочь!

Малачи плашмя опустил меч на круп лошади. Опустил от души. Зашедшись в диком ржании, кобыла вскинулась на дыбы. Малачи толкнул затанцевавшую лошадь грудью гнедого, оттирая ее с пути.

Краем глаза Малачи заметил, как пришедший в себя от сотрясения всадник медленно и неуверенно поднимается в седле.

— Эй, Король!

Малачи обернулся на окрик.

— Блиах?!

В глазах мятежника мутная пелена. Из левого плеча торчит пронзившее плоть насквозь окровавленное острие стрелы, но правая рука крепко сжимает секиру. Широкое лезвие поднялось высоко вверх. Улыбаясь тонкими бескровными губами, Малачи вскинул меч защищаясь. Он знал, что умрет, еще до того, как, ломая тонкий клинок, тяжелый клюв топора рухнул вниз, глубоко врубаясь в ключицу.

* * *

Викинги стоят вплотную, прижав щиты друг к другу, готовые рубиться и умирать, но на них никто не обращает внимания. В нескольких сотнях шагов впереди вальхи столь увлеченно режут друг друга, что им нет дела до каких-то там северян.

— Пошли что ли. Раз уж тут всем не до нас, — выразил общую мысль необычайно задумчивый Торгейр, и викинги, закинув щиты за спины, молчаливой колонной направились на северо-восток.

Они как раз проходили мимо пыльного вихря рубки, когда из царящей на поле сумятицы вырвались и устремились в их сторону два человека. Впереди стремглав несется молодой вальх. За ним тяжело дыша, но неумолимо настигая, ломится лохматый здоровяк с окровавленным серпом.

— Э, да это же Конал. — Удивленно уставился на молодого ирландца Торгейр.

Конунг бросил короткий взгляд в сторону и холодно констатировал, — Ну что ж, сейчас он получит свою награду.

Чтобы увеличить скорость, беглец отбросил сначала щит, потом меч, затем настал черед доспехов и наконец украшений. Видимо, Конал до последнего надеялся, что преследователь польстится на дорогое оружие и драгоценности. Однако здоровяк несся за ним, с каждым шагом настигая жертву. Последним Конал швырнул за плечо массивный золотой браслет. Но здоровяк не обратил внимания и на эту явно стоящую не одну корову побрякушку. Он настиг беглеца почти у самого строя норвежцев. Опрокинув на колени ударом ноги и схватив левой рукой за волосы, ирландец несколькими точными ударами отделил голову Конала от туловища. По-звериному оскалясь, вальх продемонстрировал чудовищный трофей викингам и, не говоря ни слова, повернул обратно в гущу боя. Ненужное никому золото осталось лежать на траве.

Торгейр нерешительно остановился, — Если дождаться конца битвы, здесь можно будет собрать богатые трофеи.

— Неизвестно, чем и когда закончится эта битва, и не подтянутся ли сюда другие собиратели, — одернул его конунг.

— Жаль, — жалобно шмыгнул носом Забияка.

— Гейр, тебе мало той добычи, что мы взяли на болотах? Или Локи ко всему прочему был еще богом жадности? — усмехнулся скальд.

— Хм. Хьяль, Просто, ты забываешь, что Локи всяко не был богом здравого смысла. Только его верному последователю Торгейру могла прийти в голову идея собирать сокровища мертвых, когда у него за спиной мешки полные богатства, а к вечеру здесь может быть народу, едва ли не больше, чем было с утра. И вообще, это-то бы золото донести до Мирного уголка в сохранности.

— Донесем, — меланхолично заметил Тристан.

— Почему ты так уверен, грустный викинг? — тут же напустился на него Торгейр.

— Тому есть две причины. Первая. Мы отправимся домой на волне слухов. Сегодня здесь падет цвет срединных земель, и причиной считать будут именно вас. Я сомневаюсь, что даже наш тщедушный друг захочет связываться с воинами, убившими ужасавшего всех Короля. Хотя, этот-то как раз может.

— А вторая?

— Вторая, — еле заметно улыбнулся Тристан. — Вторая причина гораздо более важная. Без Малачи здесь через пару дней начнется резня и сведение счетов. Всем станет ни до вас, ни до золота, о котором к тому же немногие знают. Центр страны будет полыхать еще не один год, а вы будете грабить беззащитные земли, и никому не будет дела до ваших грабежей и бесчинств.

— Ты опять заговорил как христианский жрец, — рассмеялся окончательно пришедший в себя Торгейр.

— Я серьезно подумываю им стать. И буду молиться за то, чтобы ваши души обрели покой. А может быть, соберу войско и выставлю вас с острова на хрен. Должна же Ирландия хоть когда-то начать принадлежать ирландцам.

Торгейр никогда бы не допустил, чтобы последнее слово в этой истории осталось не за ним, но здесь даже он вынужден был промолчать.

Эпилог

Тристан оказался прав. Обратный путь не доставил особых хлопот. Центр острова полыхал, вальхам не было дела до северян, с таким наслаждением они убивали друг друга. Не было проблем ни с Логери, которого известие о гибели сына и пьянство окончательно превратили в неспособную связно говорить развалину. Ни с Тощим Брайаном. Избавившись от многолетней вражды, тот был слишком занят — с азартом присоединял земли ближайших соседей. В общем, обратный путь занял гораздо меньше времени, чем дорога к Черным болотам, и ни чем особым не запомнился. Чему, надо заметить, уже успевшие попрощаться с жизнью северяне были несказанно рады.

По возвращению к Эйнару люди, которым Агнар пообещал передышку, пустились во все тяжкие. Они много ели, много шутили, много смеялись и уж совсем непотребно много пили, заражая своим нездоровым энтузиазмом домашних Эйнара. Но тот только посмеивался. Эйнар был слишком рад, что его племянник вернулся из этого отчаянного предприятия живым, чтобы обращать внимания на такие мелочи, как поголовное пьянство. Тем более что с привезенного Агнаром золота ему причиталась немалая доля.

Задумчивыми в этом царстве безудержного веселья оставались лишь два человека. Конунг и его скальд. Вот только эта задумчивость не сближала их. Наоборот — Хьяль ощущал, как с каждым днем ширится разверзшаяся между ним и Агнаром пропасть.

Пропасть эта ширилась и ширилась, грозя превратиться в непреодолимый разлом, пока однажды ранним утром на самой заре скальда не растолкал Торгейр.

— Вставай, неудачник. — На лице Забияки застыла хищная ухмылка. — Конунг зовет.

— На хрена?

— Конунг зовет. Вот от него и узнаешь. — Ухмылка Забияки стала еще шире.

Хьяль обреченно плеснул в лицо холодной воды и понуро поперся во двор. Торгейр шел впереди, чуть не приплясывая от возбуждения. По тому, как был доволен Забияка, Хьяль понял, что ждать от раннего пробуждения чего-то хорошего ему лично не стоит.

Во дворе их поджидали хмурый Агнар и связанный Тормунд. Вот уж кто явно чувствовал себя даже хуже, чем Хьяль. Хотя Толстый хевдинг и пытался казаться безмятежным, скальд явственно разглядел в его глазах тупую щемящую тоску обреченности.

Агнар молча кивнул, и, пройдя сквозь ворота мимо заспанных часовых, вчетвером они направились прочь из крепости.

Все в том же молчании они отошли подальше от стен, остановившись на краю обрывающегося в морскую пучину скалистого берега.

— Торгейр нож. — Это были первые слова, которые скальд сегодня услышал от конунга.

Торгейр, ухмыляясь, потянул из-за пояса широкий клинок.

— Веревки.

— В смысле? — Забияка опешил.

— Веревки режь. В смысле.

Ничего не понимающий Торгейр зацепил ножом бечеву и вновь вопросительно посмотрел на конунга.

— Да разрежь ты их, наконец. А теперь оставь нас. Остальным скажи, что я отпускаю Тормунда.

Явно обалдевший Торгейр хотел что-то возразить, но взглянув в синие льдинки глаз своего господина, лишь горестно вздохнул и понуро направился в усадьбу. Скальд хотел было пойти вслед за ним, но…

— Хьяль, останься. Когда я умру, ты поведаешь окончание этой истории людям.

— Почему? — просто спросил Тормунд, в его глазах не было удивления, только бесконечная усталость. — Наш договор не оправдал себя. Он остался там, на болотах. Я в твоей власти.

— Я и сам не понимаю до конца. Если бы ты попал в мои руки раньше, я самое малое вправил тебе орла, и это было бы ещё большой милостью. Но в последнее время я видел слишком много смертей.

— С каких это пор вестландцу стало много смертей? — Тормунд болезненно поморщился, коснувшись опухшего покрасневшего запястья.

— С тех пор, как они стали бесполезны. Эта страна заставила меня на многое взглянуть по-другому. Мир меняется. Может быть, твой хозяин и прав насчет будущего. — Конунг на мгновенье задумался. — Так и передай ему. Харальд конунг, возможно, ты прав, и северные земли должны стать едиными. Но сначала подумай о цене. На моей земле тебя ждут кровь и сталь. Поэтому дважды подумай, прежде чем лезть к нам, Косматый конунг. Теперь у меня хватит средств, чтобы сплотить морских вождей и противостоять тебе.

— Тебе не кажется, что повторяешь их ошибки? — Тормунд кивнул головой куда-то вдаль, но Хьяль легко догадался, что хевдинг представляет луг некогда зеленый и безмятежный, сейчас залитый кровью и пыльный, на котором убивают друг друга сотни говорящих на одном языке людей.

— Может быть, но это наш путь и наша судьба. Потому что в одном ты все-таки прав — для вестландца много смертей не бывает. — Конунг криво ухмыльнулся. — Прощай, Тормунд Толстый. Для твоего блага лучше бы нам не встречаться вновь.

Хевдинг вновь, словно не веря, оглядел освобожденные руки, вдохнул так, словно без надоевших пут сам воздух пах совсем по-другому, и, резко развернувшись, зашагал прочь.

— Мы действительно будем сражаться? — спросил скальд, когда Тормунд отшагал достаточно далеко, чтобы не слышать их разговора. Спросил больше, чтобы затянувшееся молчание не походило на молчание обиды. Он внезапно понял, что после тех злополучных болот они впервые остались с конунгом наедине.

— Конечно, Хьяль. Правда, после всего увиденного здесь, в этой стране, я не уверен, что хочу победить в грядущей битве. И все же мы будем сражаться. Мы же вестландцы. Сражаться — наша судьба. Взятого здесь золота хватит, чтобы подкупить вождей, нанять воинов, построить корабли. Когда Харальд придет на наши берега, его будет ждать достойный урок.

— Извини, конунг, но если ты сознаешь, что, может быть, владыке востока лучше победить, зачем все это? Зачем подкупать вождей, зачем строить корабли…

— Зачем тащиться в такую даль за проклятым золотом? — закончил конунг, неотрывно глядя в полные невысказанного укора глаза скальда. — Потому что этот урок должен быть. Обязательно должен. Косматый должен понять, чего мы стоим. Знаешь, почему Малачи так обращался с поданными — да потому что он их ни во что не ставил. Со своими бесконечными дрязгами они не вызывали у короля ни капли уважения. Он не видел в них ни достоинства, ни силы и вел себя по отношению к ним соответственно. Отношение Харальда к людям запада будет во многом зависеть от предстоящей войны. Станем мы рабами. Или останемся свободными. Сохранит запад свою славу или обретет бесчестье. Это зависит только от нас. Если уж грядет новое время и новый мир, то наш долг выторговать для потомков достойную жизнь в этом мире.

— Конунг, если мы окажем Харальду сопротивление, то именно для нас будущего не будет. Для наших соратников, может быть, но заводил Косматый уничтожит, вырежет на корню вместе с семьями.

— Может быть, — равнодушно пожал плечами Агнар. — Время покажет. Но именно для этого я и оставляю часть золота на сохранение Эйнару. В случае чего нам будет куда бежать. И еще, Хьяль, извини меня за ту историю с болотами. Так не должно было выйти. Я много не учел. Я виноват перед тобой. Виноват перед всеми вами.

Переход был таким неожиданным, что Хьяль на мгновенье опешил. Скальд молча поглядел в полные боли и раскаяния глаза вождя и чуть помолчав медленно промолвил.

— Уже простил. Не сразу, но простил. Простил, когда понял, что это золото нам действительно необходимо и что ты страдаешь от смерти братьев едва ли не больше моего. А теперь пойдем к ладьям. Дома нас ждет множество дел.

Хьяль зашагал было к крепости, но вновь обернулся на окрик вождя. Конунг озабоченно-серьезно смотрел на него.

— Хьяль, извини, почти совсем забыл. Хьяль, я согласен.

— С чем согласен, Агнар? — удивленно спросил скальд, впервые за долгое время назвав вождя по имени. Он не помнил, чтобы в последнее время о чем-то просил конунга.

— Как это с чем?! С вашей с Сольвейг свадьбой. Она попросила разрешения перед самым отплытием. Если честно, я не знал, что ей сказать. Достойной партией Сольвейг может стать любой из владык севера. Но в итоге, подумав — я согласен.

Конунг произнес последние слова с соответствующей случаю торжественностью, а потом, глядя на вытянувшееся лицо и широко открытый рот скальда, от души расхохотался.

— Так и знал, что она тебе ничего не сказала.

* * *

На заполненной людьми пристани, сбиваясь с ног в суматохе последних приготовлений, носятся хирдманы Агнара. На борт поднимают тюки с подарками, корзины с едой, свернутые бухты канатов, тяжелые клубки кольчуг, пучки дротиков, копий, стрел. На всякий случай. Все-таки впереди обратная дорога через кишащие хищными ладьями моря. Однако воины не слишком беспокоятся, как бороться с этой опасностью они знают. Еще на борт поднимают завернутое в грубую дерюгу блескучее золото.

Довольный как угодивший в неохраняемую овчарню волк по сходням поднимается Забияка. В руках Торгейр тащит пухлый сверток, из которого доносится утробное поскуливание.

— Локи Фенриса несет, — хмуро прокомментировал увиденное один из хирдманов.

Торгейр лишь зловеще оскалился. Несмотря на все просьбы Забияки конунг запретил ему брать по щенку обоего пола. И как Торгейр ни стенал, что без чистой крови вся затея с выведением на севере новой боевой породы не стоит и выеденного яйца, Агнар был непреклонен. «И слава Одину, что не стоит. Мне эти людоеды в усадьбе не нужны. Гадай потом: то ли раб в лес убежал, то ли его твои волколаки съели вместе с костями».

Торгейр погоревал несколько дней, но потом смирился, и всей душой поддерживающие решение конунга дружинные вздохнули с облегчением.

После того, как Торгейр отчаялся и перестал донимать конунга слезными просьбами, он, видимо, опасаясь, что у него могут забрать и второго пса, даже не стал отлынивать от участия в погрузке. Наоборот, Забияка был необычайно деятелен и постоянно носился туда-сюда с корзинами и тюками, зубоскаля и задираясь.

— Работающий Торгейр. Асмунд бы порадовался, глядя на это, — с легкой грустью заметил Хьяль, глядя, как Забияка ловко перекидывает через борт очередной сверток.

— Хм. Это вряд ли, — ответил Ульф, но объяснять, что имеет в виду, не удосужился, а потом стало как-то не до того.

Наконец ладьи были загружены под завязку, настала пора прощаться. Провожать гостей высыпала почитай вся усадьба. хирдманы Агнара обнимали хирдманов Эйнара, с которыми успели сдружиться, улыбались и подмигивали женщинам. Те едва сдерживали слезы. К вестландцам здесь уже успели привязаться. Особенно к Гисле, в котором после возвращения внезапно открылся талант рассказчика. Воины Эйнара с удовольствием слушали рассказы подростка о путешествии и приключениях в срединных землях, а женщины просто затискали мальчугана, пытаясь подложить ему кусок повкуснее. Кроме того последние несколько дней Гислу частенько видели в обществе Гудрун, одной из дочерей Эйнара, и хозяин Мирного уголка, довольно потирая руки, уже поговаривал о возможном родстве с уважаемым Стирбьёрном. Гисла при этих разговорах отчаянно краснел, вызывая добродушный смех у хирдманов и еще большее умиление у женщин.

Свою немалую долю объятий и дружеских тычков получил и Хьяль.

Последним с родней прощался Агнар. Конунг пожал руки многочисленным кузенам, степенно обнял сначала серьезного Эйнара, затем не менее серьезного и еще более грустного чем обычно Тристана. Хьялю даже на короткое мгновенье показалось, что в глазах сына Эйнара что-то подозрительно блеснуло, но, скорее всего, ему попросту померещилось. Хотя сегодня у большинства глаза были на мокром месте.

Торжественность момента напрочь испортила Гудрун. Светловолосая, тонюсенькая девчушка внезапно выскочила из-за спины отца и под ободряющие крики толпы с отчаянным визгом бросилась и повисла у донельзя смущенного Гислы на шее, впечатывая ему в губы неумелый поцелуй.

Наконец воины поднялись на корабли. Весла ударили по воде, с каждым гребкам отдаляя изумрудные берега Эрина, направляя крутобокие драккары северян домой.

Ладьи почти скрылись за горизонтом, когда до берега долетел лишь слегка приглушенный расстоянием разъяренный крик конунга.

— Торгейр, отродье Локи, это что ещё за вторая псина в моем трюме!

Словарь

Асы — легендарное племя богов. Соответственно Асгард — расположенный то ли на небе, то ли где-то на земле город асов. Там же в числе прочего расположен воинский рай — Вальхалла.

Берсерк — воин, способный впадать в боевое бешенство, в этом состоянии уподобляющийся дикому зверю.

Брюнхильд — героиня ряда северных легенд, по некоторым версиям одна из валькирий Одина. Отличалась красотой, склочным характером и мстительностью. Стала одной из причин гибели Сигурда Драконоборца.

Валланд — скандинавское название земель, населенных франками.

Валькирии — полубогини, девы-воительницы, провожающие павших героев в небесный чертог Вальхаллу и прислуживающие им во время их ежевечерних пиров.

Вальх (вальхи) — скандинавское наименование кельтских народов, в особенности ирландцев.

Вальхалла — чертог, куда после смерти попадают героически погибшие в бою воины. Там они каждый день сражаются, а каждый вечер едят мясо, пьют пиво и предаются другим, хм, сугубо мужским удовольствиям.

Ваны — еще одно племя скандинавских богов, долгое время враждебное асам, но потом заключившее с асами мировую и обменявшееся заложниками.

Вестланд — западные районы нынешней Норвегии, гористые, изрезанные фьордами, пожалуй, самые никчемные в экономическом отношении. На тот период оплот викингской морали и основная база набегов скандинавов на саксонские и кельтские королевства и земли франков.

Висы — стихи.

Вправить орла (кровавый орел) — весьма специфичный вид казни. Что из себя представляла подобная процедура, не особо ясно. Большинство исследователей считают, что в данном случае легкие доставали через широкие надрезы на спине жертвы и раскладывали по бокам, делая человека похожим на гигантскую птицу.

Годи — жрец.

Грендель — чудовищный великан из северных легенд.

Драккар — боевой корабль.

Драугр — мертвец, которому не спится в могиле.

Йоль — северный эквивалент Нового года.

Йотун — ледяной великан, более цивилизованный вариант турса.

Кенинг — устойчивое стихотворное словосочетание, обозначающее какое-то понятие. К примеру, «зверь морской пучины» — корабль, и т. п.

Кнарр, кнарра — торговый корабль.

Конунг — правитель, вождь. В отличие от хевдинга, который может обладать не меньшим влиянием и силой, титул несет определенный налет наследственности и богоизбранности.

Локи — типичный трикстер, бог обмана и злых розыгрышей, при этом однако принимающий весьма важное участие как в рождении мира, так и его гибели.

Лохланн — Страна озер — ирландское наименование Норвегии (соответственно Лохланнцы — норвежцы).

Миклгард — северное название Константинополя.

Один — верховный бог скандинавской мифологии. Одноглазый, мудрый, владеющий магией. Отец воинов и вождь рати павших в бою героев.

Рагнарек — конец света, когда после трехгодовалой зимы чудовищный волк пожрет солнце, и из всех щелей полезут разнообразные чудовища. В общем, что-то очень нерадостное.

Руны — северная письменность. Значки алфавита в глазах тогдашних людей имели чрезвычайно большое мистическое и магическое значение. При помощи рун гадали, наносили порчу, лечили, проклинали, принуждали к любви и т. д.

Саксы — германское племя. Одновременно название однолезвийного тесака, представляющего что-то среднее между очень большим ножом и маленьким мечом, чрезвычайно распространенного в тот период среди команд военных кораблей скандинавов как из-за дешевизны, так и из-за удобства в тесноте абордажной схватки.

Серкланд — скандинавское название земель, населенных арабами.

Скальд — как и в некоторых других странах «больше чем поэт». Человек, способный к стихосложению, зачастую находился на службе у вождя, получая за стихи плату в виде даров. В отличие от современных поэтов скальд старался по возможности принимать участие в описываемых событиях, иначе оно как-то непочетно получалось. С учетом, что основным мотивом скальдической поэзии были военные походы, жили скальды интересно, но зачастую недолго.

Стрендхег — набег.

Тинг — собрание свободных людей определенной территории для принятия каких-то решений. Зачастую тинги приобретали периодический характер и становились местом общения и встреч в обычное время почти не связанных друг с другом отдаленных родов.

Трендалег — северные районы нынешней Норвегии, вследствие наличия обширных лугов располагающие к разведению скота.

Трондхейм — один из фьордов Трендалега, в тот период важнейший политический и торговый центр области.

Турс — ледяной великан. Раса чудовищ враждебная асам и всему живому.

Уль — бог-стрелок, покровитель охоты.

Фенрис — гигантский волк, сын Локи и чудовищной великанши, что в конце времен пожрет солнце.

Финнмарк — скандинавское название территории, заселенной финскими племенами. В целом весьма гуляющий топоним.

Фрейр — бог плодородия.

Фрейя — богиня любви.

Фризы — одно из германских племен, живших в тот период на севере Европы, известные торговцы и мореплаватели.

Халоголанд — территория на севере Норвегии, расположенная между Финмарком и Трендалегом.

Хевдинг — морской вождь. Человек с родословной похуже, чем у конунга, но с кораблем и дружиной, что зачастую значило гораздо больше, чем любая родословная.

Хель — скандинавский аналог христианского ада, только очень холодный.

Эриль — человек искусный в вырезании рун и в некоторых случаях способный с их помощью предсказывать будущее.

Эрин — северное наименование Ирландии.

Эстланд — юго-восточные районы нынешней Норвегии. Более-менее удобные в отношении сельскохозяйственных возможностей, в тот период к тому же весьма разбогатели за счет внешней торговли. В целом сами нечуравшиеся организовывать викингские набеги и при случае брать на абордаж купеческие корабли, правители Эстланда были кровно заинтересованы в прекращении подобных действий и особенно грабежа идущих в Ослофьорд морских караванов со стороны ближайших соседей. Это обстоятельство еще более обостряло и так сложные отношения владык юго-востока с другими вождями севера.

Content

Алексей Грай
Золото друидов

Пролог

Часть 1. Финская дань

Пепел и кости

Кьяртан Хорек

Наперегонки со смертью

В гостях у финнов

Западня

Большой тинг

Канун Йоля

Часть 2. Зеленый остров

Стирбьёрн Могучий

Мирный уголок

Вниз по реке

Два берега

Дворец снов

Драугр

Часть 3. Кровавое золото

Праздник начала весны

Черная крепость у Черной реки

Всадники

Король Зеленого острова

Трясина

Поединщики

Проклятый клад

Багряный рассвет

Эпилог

Словарь