Саша Тэмлейн

Под ногами троллей

Посвящается Юлии Рослик

С искренней благодарностью Анатолию Столярову за подробные консультации касательно мореходного дела

А знаете ли Вы историю Аррен?

О, тогда вам непременно стоит послушать!

Ибо печальнее — и прекраснее — истории не случалось в подлунном мире.

Садитесь ближе к костерку, придвигайтесь теснее — и я расскажу Вам историю, что принёс мне восточный ветер. Имена в этой истории — сказочные; земли — придуманные края Мира фантазий; герои — рождены между сном и явью; и лишь сама история — настоящая. Пожалуй, я бы не осмелился рассказать её, но Аррен попросила меня — а разве я могу отказать?

Часть 1. На пристани

Глава 1. Мальчик и девочка

Аррен сидела на крыше небольшой халупки на краю города и смотрела на свинью, развалившуюся в соседском дворике. Свинья была чрезвычайно важная и самодостаточная. Задними ногами она лежала в сарае, а передними — в луже с грязью. Недавно прошёл дождь, и земля раскисла. Аррен подумала, что она бы и сама не отказалась этак завалиться в лужу помоев, похрюкивать и блаженствовать до конца дней.

И тут ей в нос ударил острый камешек.

— Ай! — пикнула она, потому что было больно.

Ухватившись на торчащий кусок стропила, она свесилась с крыши и увидела «доброхота». Внизу стоял донельзя довольный мальчишка с непослушными вихрами и бесовской улыбкой.

— Слазь давай, королевна! — крикнул он, потрясая деревянным клинком.

Аррен показала ему язык и уселась поудобнее.

В бёдра впивался всякий мусор, сидеть на покатой крыше неудобно — но оно того стоило. Домик стоял в небольшом овражке: города с крыши почти не видно, зато открывался отличный вид на заливные луга — трава шла волнами, ветер гладил её, как большого зелёного котёнка.

— Слазь, кому говорю! — возмутился мальчишка. — Мы же договорились, пойти к кладбищу!

— Сам проспал, — буркнула Аррен, обращаясь к угольному коту, возлежащему рядом. Девчонки он не боялся, лениво урчал и изредка подёргивал хвостом. «Доброхот», видимо, и сам понимал, что виноват, а потому сменил тактику.

— А я кизила принёс, — сказал он.

Девочка фыркнула и зажмурилась. Солнце едва поднялось, но так шпарило, что Аррен буквально ощущала, как загар ложиться на неё слоями — один, другой, третий.

И нос подозрительно зачесался — того гляди, облупится.

Она опёрлась о прохудившуюся крышу локтями, откинулась назад, и ей открылось небо — бескрайнее, голубое. Облака были двух видов: одни мчались по небу, подобно куче кудрявых барашков; наверно, за ними гнались какие-то небесные волки. А другие были тоненькими, выстиранные, как потасканные привидения.

Паренёк потоптался на месте и решил прибегнуть к последнему аргументу:

— Место здесь дурное, — вкрадчиво поведал он. — Занозу вгонишь.

Аррен фыркнула и чуть съехала вниз, вовремя ухватившись за обломок доски.

Спускаться она не собиралась.

— Ну всё, — возмутились внизу. — Сейчас я сам заберусь.

Послышался треск и изобретательное сквернословие — малолетний «разбойник» ломился через малину, раздвигая колючие ветви руками и оцарапавшись. А заодно изодрав рубаху. Сама-то Аррен взобралась на крышу с другой стороны — перепрыгнув с невысокой кирпичной стены в конце тупичка.

Хозяева дома возмутились бы такому вторжению — но уже более тридцати лет пребывали в Царстве Льва. А слава у халупы и впрямь, была дурная: горожане прозвали её «ведьминым логовом»; место было жутковатое. Когда-то давно, стоял на окраине бревенчатый дом — обычный, из одного этажа: не то, что резные «замки» в серёдке Пристани.

А потом он сгорел.

Не так, чтоб сгорел — Ари видела пару таких домов — от них остались чёрные опоры; но будто бы угорел: почернел, скособочился. Завалился набок, точно пьяница; а крапива, шиповник и малина до того разрослись, что подойти к сенцам стало невозможно. Вдобавок, земля под ним слегка просела — такое случается со старыми домами — и халупа словно утонула: крыльцо заросла трава, а пышно распустившаяся календула заслонила окна.

Ставни давно рассыпались, и заглядывать в окна было жутковато — там стояла темень даже в солнечный день. Комнаты поросли пылью и паутиной. Взрослые не любили «ведьмино логово»; зато оно совершенно не пугало котов, обожающих греться на крыше или покосившемся плетне.

Не боялась его и Аррен.

Было, конечно, ощущение жути — осознавать, что здесь некогда случилось Страшное. А под крышей, может, живут одичалые домовые или ещё какая нечисть. Но солнышко грело, из города доносился людской говор, и страх расползался, истаивал в голубом небе, лишь изредка подкрадываясь лёгкой приятной дрожью.

— Ох, ведьмина сыть!

Послышался очередной треск — на этот раз громкий, сочный, словно над ухом раскусили яблоко. Паренёк наступил ногой на крылечко, и гнилые доски лопнули, издав душераздирающий стон и подняв в воздух тучу трухи и пыли. Нога непрошенного гостя провалилась в вязкое нутро.

— Благие боги!

Аррен свесилась с крыши.

— Къертар, ты там живой? Кончай валять дурака!

Он поднял к ней смеющееся конопатое лицо.

— Я тебя достану!

— Дуралей! Кости переломаешь!

Он осторожно высвободил стопу из западни, пощупал щиколотку.

— Сама-то как забралась?

Девочка в ответ фыркнула.

— Ещё чего! Нашла, как — значит, место моё!

На самом деле особой её заслуги в этом не было. Она обнаружила проход, когда за ней гналась ватага Рябого Горда.

Протиснулась меж неказистыми доминами, и оказалась в тупичке, отгороженном стеной — кирпичной, заросшей вьюном. Вскарабкалась наверх — и поняла, что до «ведьминого дома» недалеко. Между кустами шиповника (в человеческий рост), стеной соседнего дома (тоже заброшенного) и крапивой, был свободный пятачок.

Он весь зацвёл роскошными гладуиолусами.

Туда она и спрыгнула.

И обнаружила, что ничего страшного во внутреннем дворике нет — его так же, как и весь остальной город, заливало солнце; розы, которые никто не стриг, лебеда и картошка росли вперемешку; мак зацветал среди мать-и-мачехи и чертополоха. Города отсюда, изнутри, не было видно — она нашла крохотное потайное убежище.

Она слышала голоса Горда, Флина и всей их шайки — недоумевали, куда она подевалась. В конце концов, порешили, что её утащили призраки. Они ушли, а она обнаружила, что с крыши покосившегося амбара можно перебраться на крышу дома — ветхую, в дырах.

Но какой с неё открывался вид!

— Я тоже найду, — упрямо заявил мальчишка.

Аррен состроила ему рожицу.

— Призраков не боишься?

— Ногу сломать боюсь, — искренне посетовал он. — Кто ж меня, без ноги, в воины возьмёт?

— Ну и сиди дома, с ногой, — обиделась она.

— Дома и без ноги сидеть можно, — возразил он, и ухватился пальцами за край крыши.

Домик порядок осел, так что ему лишь пришлось подпрыгнуть. Пальцы соскользнули, и он рухнул в крапиву. Аррен хихикнула и чуть не покатилась кубарем вниз. Къертар поднялся с серьёзным лицом, посасывая пальцы. Философски вытянул занозу. Обошёл дом по кругу, похрупывая травой — мокрица и вьюнок так густо оплели землю, что казались сплошным ковром. Чертыхнулся, провалившись в невидимую канавку.

— Вроде здесь можно ухватиться, — с сомнением сказал он.

— Вроде можно, — согласилась Аррен.

Он поставил ногу на осклизлую поленницу, в незапамятные годы наваленную у стены дома. Дрова заскрипели, но выдержали. Мелькнула юркая тень — из щелей выбежала и скрылась в траве ящерица. Поленья заросли мхом, и противной чёрной слизью. Мальчик поморщился. А затем резко перенёс на них вес и ухватился за торчащее вверху бревно. Дрова заскрипели и поехали под ногами, но он ухватился второй рукой, громко фыркнул, подтянулся и оказался рядом с Аррен. Кот лениво потянулся и посмотрел на него одним глазом.

— Я забрался!

Къертар выпрямился горделиво — ни дать ни взять, король, ведущий войска в захваченный город.

— Герой, — серьёзно сказала девочка.

— А то, — осторожно он ощупал доски под руками.

И уселся рядом.

Старые доски скрипнули. Мальчик замер, а потом, когда осознал, что крыша под ним проваливаться в тартарары не спешит, облегчённо выдохнул. Слева открывался вид, от которого захватывало дух — громадная равнина аж до самых гор: они прорывали укутывающее их зелёное покрывало и обнажали меловые склоны. Между горами и городом в траве блестела змейка — то текла река Быстроюжная.

— Ух ты, — сказал Къертар. — Красота.

Она смотрела вдаль, а он смотрел на неё, и самодовольная ухмылка победителя сменилась на обычную улыбку — тёплую и славную. Он устроился поудобнее и подставил лицо солнцу. От крыши до города было не слишком и далеко; но вот со стороны равнины начинался небольшой откос холма. Падать было футов двадцать.

Къертар поёжился.

— Страшновато.

Аррен улыбнулась ему — а потом ответила, немного невпопад:

— А я не боюсь. Ничего не боюсь.

Мальчик хмыкнул и подвинулся на дюйм ближе к ней:

— Уж я знаю.

Она и впрямь не боялась — ничего, чему положено страшить девчонок в её возрасте: змей и пауков, оспы и чахотки, смерти и голода, и презрения подружек. Подружки и без того её недолюбливали, болячки обходили стороной, а пауков с Къертаром они нередко ловили, чтобы попугать других девчонок. Благо, на островах они водились здоровенные — чёрно-жёлтые, с орех величиной.

Къер порылся в карманах и вытащил что-то слипшееся и ароматное.

— Держи, — протянул он ей ладонь. — Кизил.

— Спасибо, — сказала она, вытащила из склеившейся массы один плод, и сунула в рот.

Фрукт был кисловатым и очень вкусным.

Мальчишка хмыкнул и отряхнул рукав от трухи и паутины.

— Главное, не провалиться вниз, — мудро заключил он.

Они молчали, как порой бывает с лучшими друзьями: зачем слова, когда языком главного не скажешь? А погода была на загляденье — как раз такая, когда не хочется не то, что говорить, но и думать. Лето выдалось на Островах жаркое. На каменной мостовой (единственной в городе) можно было жарить блины: рукой коснёшься — опечёт. Хорошо, хоть изредка поднимался ветер: он дул с такой силой, что железные флюгера так и вертелись на крышах: точь-в-точь хвост собачонки, завидевшей угощение.

— А как ты думаешь, приплывёт ли в этом году Король? — вдруг спросил мальчик.

Такое за ним водилось: разморенный на солнце, он напряжённо думал.

— Зачем ему Острова? — отозвалась Аррен. — Других мест разве нету?

— Другие-то места, конечно, есть, — сказал мальчишка. — Но и Зелёные Острова входят в Королевство. Вот бы повидать! В позапрошлый раз я был слишком мелкий, не помню ничегошеньки. А в прошлый меня тётя заперла в кладовке. Я не виноват, что её собака такая кусачая, и я накормил её вареньем.

Они снова замолчали, следя за ползающими облаками — а ведь это такое дело, за которым можно наблюдать бесконечно. И вот тут я понял, мой дорогой читатель, что рассказал Вам много про Къера и Ари, и почти ничего — про Острова. А ведь это непорядок — ведь именно на них наша героиня родилась и выросла. А коли неинтересно, так пропускайте и читайте дальше: кого же в наши-то дни интересует история и география?

А росла Аррен, надо сказать, немало — целых пятнадцать лет!

Лежат эти острова в Закатном океане, и солёные воды его горят, точно медь, когда солнце принимает свои вечерние ванны. Холмы на островах — зелёные и мягкие, валяйся на травке в удовольствие, а к морю они спускаются обрывисто и неприветливо. Деревья там небольшие, да всё больше кряжистых, по-гномьи приземистых пород — сплошь яблони да груши, да сливы одичалые. А величавых красавцев клёнов, тополей или буков — не найти.

Тихая да мирная это страна: один только городок, на самом крупном острове — Рыбном: и зовётся он незатейливо — Келарден, что говоре островитян значит «Пристань».

Войны, голод и болезни обходят этот счастливый край; сказать по правде, не происходит тут ничего примечательного. Разве что корабль приплывёт из Большой Гавани, что на Западном Берегу. Да и то: лежат острова в стороне от торговых путей. Только если бурей зашвырнёт корабль в местные воды, да бросит команда якорь у Лобастого взгорья, набрать сладкой ключевой воды. Да ещё редко — ух, как редко! — приплывают из Гавани короли, и клянутся им старейшины Келардена в верности.

Там, за Гаванью — большая страна, да только не видела её Аррен никогда: сказывают, там горы до небес, и реки — такие, что и не переплыть. И вздымаются вверх башни Семистолпного Града, столицы Первого Царства, и сидят на престолах Четверо Благих Королей, и правят этим чудесным краем.

Ох, что бы отдала Аррен, только б их повидать!

Да кому она нужна — кроха из деревушки рыбацкой?

Нет, никому!

Впрочем, тут я покривил душой.

Был всё-таки мальчик, которому она небезразлична.

И мы с вами его уже повидали. Звали его Къертар (уж такие диковинные имена заведены в Келардене), и был он поварёнком. Работка, конечно, не ахти, но мальчик он был что надо — стройный, вихрастый, лицо в конопушках, а волосы — как огонь. И глаза его были — как море в полдень, а уж как играл на свирели! Казалось, холмы подходили, чтобы послушать.

И дружили мальчик и девочка — не разлей вода!

Весь остров Малый излазали, заглянули в пещеры, шахты посетили, что пустуют ещё со времён Старого Короля: ходы в беловатой, меловой почве, укреплённые балками и деревянными столбами. Удили рыбу в речке Быстроватой — какая там речка, название одно! Устроили убежище на ветвях Согбенной яблони — здоровенного дерева, что растёт в рощице на склоне Холма.

На Могилах Прежней поры побывали: на кладбище троллей, что однажды спустились со Студёных гор, и разграбили множество деревень, и дошли до острова Малого. Встретил их здесь отважный король Ригор, и разбил наголову, и немало людей полегло в этой сече. Солдат похоронили за городом, на холме Достославном, а троллей — на Заброшенном Погосте, о котором ходила дурная слава, и куда детей не пускали.

Сказывают, будто горят там зелёные огни, и тени ходят, скрючившись в три погибели, и раздаётся хохот из-под земли. А ещё сказывают, будто тролли — те, что погибли от мечей латников короля Ригора — хоть и мёртвые, а ждут: ждут, когда их сородичи спустятся со Студёных гор, и вернутся на Зелёные острова.

Дурное, словом, место, не для детей.

Да разве остановишь их, неугомонных?

* * *

Аррен вдруг поняла, что засыпает — а спать на крыше никуда не годится. Обопрёшься о гнилую доску — и поминай, как звали! Она пихнула Къера, который прикрыл глаза и, казалось, о чём-то мечтал.

— Ну что, пойдём на Кладбище Троллей?

— Конечно, пойдём, — охотно согласился тот. — Я такую нору там нашёл — закачаешься! Вроде барсучья, а может и нет. Человек поместится. Наверно, глина обвалилась, а там старые ходы были.

— А к угощению не опоздаем? — засомневалась девочка.

Паренёк задумался.

— Успеем, — беззаботно ответил он. — Пока старейшины расшевелятся…

К празднику Первого Глотка с окрестных деревень на Пристань везли на пробу сидр, квас, пиво, брагу и мёд; для детишек тоже хватало угощения — медовые яблоки; груши, тающие во рту; кизил и виноград. Брагу Аррен не любила — как-то дядя Хворт влил ей в горло несколько капель.

А вот квасу бы выпила, по такой жаре.

Но девочка ужасно не любила толкотни — улицы будут запружены телегами, ревущими ослами, упрямыми мулами, клячами-доходягами. Вот Къер — тот в любой толпе, как рыба в воде.

— Ты оставайся, если хочешь, — предложила она, сглатывая комок в горле: без Къертара было бы совсем одиноко.

— Да ладно, — великодушно отмахнулся тот. — Подумаешь, праздник. Экая невидаль. Да и потом, к самому веселью всё равно поспеем.

Аррен ощутила такой прилив благодарности, что у неё защипало глаза. Это было бы совсем уж глупо — разреветься при разговоре с лучшим другом, поэтому она упрямо сжала губы.

— Хотела бы я уйти из Келардена, — сказала она.

— Мда, уходить-то особо некуда, — согласился приятель. — Один городок на все Острова. Я вот всё думаю — нужно тебе податься За Море.

— Да кто меня там ждёт? — буркнула она, продолжая липучий, как утренняя зевота, давний спор.

— Ждёт, не ждёт, — упрямо продолжил мальчик, — а подаваться надо! Ты только представь! Первое Царство! Горы высотой до небес! Реки шириной с пролив Бальфарас! Леса больше, чем весь остров Малый! Деревья, деревья выше Рыбьего Хребта!

Аррен слышала об этом, но представить не могла.

— Я отправлюсь, — сказал мальчишка. — Вырасту и непременно отправлюсь. Совершу множество славных подвигов, и меня похоронят, как героя.

Девчонка фыркнула.

— Пошли уж, вояка!

Она легонько пихнула его локтем и стала спускаться.

Для этого пришлось согнать кота, но тот не особенно обиделся — мяукнул, встряхнулся, царственно облизнул лапу и сиганул на забор соседнего дома. Аррен осторожно спустилась со стены и спрыгнула на землю, слегка отбив пятки. Къертар слез вслед за ней.

— Эх, — задумчиво сказал он, — а ведь я там меч оставил.

Она хихикнула:

— Заберёшь в следующий раз, если не сожрут духи!

И пошла на него, сгорбившись и едва ли не касаясь костяшками пальцев земли, как ходят (согласно поверьям) тролли.

— Чур, чур тебя, — расхохотался он. — Так что, на Погост?

Девочка призадумалась.

— Погоди, — нехотя сказала она. — Домой схожу, платье переодену. Мне в этом ещё на Праздник идти.

Къер скептически воззрился на её перелатанный наряд, к тому же изрядно выпачканный в трухе, но смолчал. Он не хуже Аррен знал, что с нарядами у неё было туго.

И не то, чтобы она переживала, но…

— Иди, — вздохнул он. — Я тебя на Погосте подожду. Встретимся у Статуи Тролля. Не хочу в город возвращаться — не дай бог меня мамашка углядит, вмиг работу придумает. Даром что Праздник.

— Иди, лодырь, — напутствовала его девчонка, но получилось необидно.

А пошла по мостовой наверх.

Домой идти совершенно не хотелось — мать могла отвесить оплеуху ни за что, да и вообще приказать целый праздник просидеть взаперти. У Къера была сумасшедшая тётушка Ксанья, но Аррен дома ждала беда почище — собственная мать.

Аррен ещё помнила времена, когда мама рассказывала сказки про Косматого Дровосека и Добродушного Медведя; как вместе ходили на базар за покупками; как, смеясь и проливая чай, рассматривали разложенные на столе карты Дальних-дальних Земель. Но счастливые времена канули в прошлое.

Мать уже давно была словно чужой и, как бы это сказать, опасной — Аррен приучилась её бояться и жалеть.

В городе поговаривали, что Эйла не простила мужу гибели сына: он ушёл на север и не вернулся. Но старый Фёльквард, что видел Первое Нашествие Троллей, однажды сказал Аррен, когда та ошивалась подле его дома (там рос изумительно вкусный кизил) — «я думаю, воробушек, после смерти Мерри, твоя матушка, конечно, повредилась умом, да только обида её куда старее: не простила она Скогольду, что вывез он её из Вороньего Замка, из прекрасных земель Первого Царства. И обрёк на вечное прозябание на островах».

Тогда не слишком поняла Аррен его слова, но запомнила; а потом поняла — и призадумалась. Брата она не помнила — так, ореол золотистых волос вокруг головы да мягкий, словно медовый голос — но с пронзительной ясностью однажды поняла: брат её был для матери всем — он, красивый, подобно королям древности, примирил её с унылой действительностью скучного провинциального края.

Аррен не так уж много знала о Крае-за-Морем; но по рассказам путников представляла Первое Царство как чудесный край грёз, где каждый день — балы, в золотобагряных лесах разъезжают кавалькады наряженных всадников, и лесные звери приветствуют Благих Королей. Немало дивных сказок ходило о Крае-за-Морем, и что было правдой, а что вымыслом — даже старый Фёльквард сказать не мог.

А в городе становилось людно — она поднялась по улочке Рыболовецкой, перешла в проулок Скорняков и оказалась напротив Торгового Ряда. Город выглядел так же, как и во время всех прочих праздников — торговцы до сипоты ругались друг с другом, сварливые соседки наполняли воздух визгом, оглохшие стражники отчаялись навести хоть какой-то порядок.

Стражу в Городе уважали, но не боялись.

Охранять Город было не от кого, да и разбойников на Островах отродясь не водилось. Слишком маленькие эти Острова, славно игрушечные — за один день можно едва ли не любой пройти.

Кое-где попивали бражку; ослы ревели, пахло свежим конским навозом.

Сутолока, толкотня, суета.

Вот чего Аррен не любила больше всего!

Впрочем, протиснувшись между рядами с капустой и морковкой, она оказалась напротив дива дивного — в клетке сидела пёстрая птица, размером не меньше ворона. Тело у неё было жёлтое, а голова красная, и на ней — хохол!

От удивления Аррен притормозила и ухватилась за лоток с огурцами.

А птица наклонила голову и сказала:

— Доброго тебя дня, иноземная красавица!

— А… — глубокомысленно ответила девочка, и тут её сбил с ног пузан в засаленном фартуке. А потом наступил на ногу. Вздохнув и оглянувшись, Аррен поняла, что через площадь не протолкнуться. Тогда она принялась работать локтями и, в конце концов, очутилась там, откуда и начинала — в проулке Скорняков. Вся Рыболовецкая улочка была запружена подводами. Отряхнувшись от налипшей на рукава петрушки, она повернула налево — к улице Грязной — и остановилась, как вкопанная.

Возле дома с резными петушками стоял Къертар — но не только он. Раскрасневшись, ему что-то втолковывала рослая, с завидной фигурой девица: спустя мгновение Аррен признала в ней пухлощекую Фанью. Фанья была дочерью молочницы — и уж то ли по этой, то ли по какой другой причине, но изгибов и выпуклостей ей было не занимать. На ней было красивое синее платье, не иначе, как привезённое из-за Моря: Аррен даже подивилась, что Фанья делает в нём на такой загаженной улочке.

Аррен вдруг отчаянно ясно ощутила себя тощей и некрасивой замарашкой; отступила в тень и спряталась, пока они её не заметили. Она не подглядывала, нет; подобное вообще было не в характере Аррен. Но волею Судеб ей было прекрасно видно улицу — и двоих; а не смотреть она не могла.

Къертар смеялся — так, как до этого смеялся только с ней. Губы его лукаво изгибались, а в глазах плясали озорные чёртики. Аррен знала, что по Къеру сохнет половина девчонок Пристани (и они вместе смеются над ними) — но лишь сейчас поняла, почему. Къер стоял небрежно, облокотившись о стену — этакий бывалый воин, отмахивающийся от расспросов млеющих дам; а Фанья волновалась, она привставала на цыпочки, перебирала пальцами и, казалось, алела. Кожа у неё была светлая-светлая, и румянец проступал на щеках прямо-таки, как маки.

Аррен закрыла глаза. Её сердце билось сильно-сильно, хотя она и не понимала почему. Ладони вдруг вспотели. Губы пересохли. Девочка сжала веки так сильно, что глаза заболели — не хотела смотреть. А когда снова открыла глаза — они целовались.

А может, это Фанья целовала его.

Во всяком случае, их губы соприкасались.

Аррен захлебнулась воздухом.

Отступив назад, она бросилась бежать — куда глаза глядят, а глядели они в сторону улочки Южная. Она мелькнула мимо старика Фёлькварта, перекидывающегося в кости со старшиной Бельком, услыхав вдогонку: «Ты куда это, пострелёнок?», пронеслась по улице Мясников, и оказалась напротив своего дома — довольно солидного особняка, с резным крыльцом и росписью, со ставнями и занавесками на окнах.

Она влетела на порог и пулей промчалась по лестнице. Фавра была дома — она и жила у них, в одной из нижних комнат. Аррен услышала её кряхтение.

— Это ты, что ли, воробей? Праздник вскоре, иди умойся хоть!

Но она не хотела слышать ни о чём.

Дом, город, все его обитатели — вызывали отвращение.

Но дом — особенно: старый, с коврами, изъеденными молью и выцветшими гобеленами — отец купил его, когда разбогател на Северных островах. Она прошла мимо комнаты мамы — оттуда веяло запахом южных благовоний и каким-то особенным значительным МОЛЧАНИЕМ, поднялась по лестнице на чердак и притворила за собой дверь.

Чердак был старый, неубранный, повсюду клоками лежала пыль. Смели её по углам и забыли, а в ней завелись пауки. И всё же, здесь ей стало полегче — солнечные лучи падали через прохудившуюся крышу — медовые, яркие.

Наконец, она дала волю слезам. Неудивительно, что Къертар заигрывал с Фаньей — право слово, есть на что взглянуть: вся ладная, озорная, бесовская, грудь колесом. Сказать по правде, Аррен тоже была хороша, но не догадывалась об этом — просто красота у неё была на заморский лад. Старики поглядывали на неё, и вспоминали: что в Семистолпном все девы такие — высокие, стройные, с локонами инеистыми.

И мать Аррен была такой — когда привёз её отец из Первого царства, едва ли не с самих Великаньих Гор. Профиль гордый, нос прямой, шея лебединая. Красавица была мать Аррен, по имени Эйлагерла — но холодная и замкнутая, будто чуралась простых обычаев острова Рыбного. Видно было, что Аррен со временем пойдёт в неё; а пока напоминала чумазого мальчишку с непокорной гривой нечёсаных волос.

Толи дело — Фанья…

Девушки с Островов были совсем другие — румяные, круглощёкие, «сдобные».

«Вот пусть он с ней и гуляет, — разозлилась Аррен. — Бегать мне за ним, вот ещё».

Пылинки танцевали в лучах, золотые, медвяные. Кровлю надо бы подлатать — да вот отца дома не было: уплыл он на Холодные острова, и до сих пор ещё не вернулся. Покупал пушнину, сало, соль; продавал безделушки, толчёный перец, вино.

Исполнилось Аррен четырнадцать лет, и друг, сказать по правде, у неё всего один. Друг у неё был только один, и наверно, поджидал её у могилы Старого Тролля, а она дулась на него, и не могла простить. Нельзя сказать, что хорошо она поступила — ведь обещала придти и встретится с ним. К тому же был праздник, и по всему выходило, что они оба его пропустят — Къертар, ибо будет поджидать её в условленном месте, а Аррен — поскольку никакая сила не вытащит её с чердака.

Обида была такой сильной, что у Аррен на глазах выступали слёзы.

Сказать по чести, злилась она не на поцелуй. Но как он мог улыбаться пухлощёкой Фанье, и в глаза его смеялись, как всегда? Это же была Её улыбка, улыбка Аррен, она так ждала его огоньков в глазах! А теперь — что же получается тогда? Не возился ли он с ней просто со скуки — а потом не смеялся ли над нею в компании других девчонок?

«Чтоб тебя, чтоб тебя, чтоб тебя! — бессильно повторяла она и сжимала кулаки. — Чтоб тролль тебя разодрал да шкуру сушиться повесил!». Обида была тем сильнее, что она понимала — ведь, в сущности, Къертар её не предал. Да, они проводили кучу времени вместе, в поисках гнёзд чаек или старинных кладов, но он ведь и не обещал, что однажды сделает предложение Аррен, дочери безумной Эйларгерлы…

И тут вдруг всплыла у неё перед глазами сцена из прошлого: переулок, в котором ужасно воняло — видно, где-то поблизости сдохла кошка, у выхода из тупичка — трое парней, а рядом с ней — только Къер. И рожи у парней препаскудные.

Кулаки у Къера — ободраны, и вид такой, что парни вдруг засомневались, а очень ли им это надо? Над верхней губой у её защитника расплывался огромный синяк, волосы слиплись от крови — длинная царапина пролегла над бровью. Но не это самое страшное — выражение лица у Къера было такое, что Аррен поняла: если бы у него в руках был нож, а эти подонки подошли ближе…

И испугалась, жутко испугалась — не за себя, а за него. А потом на переулке послышался грохот: должно быть, конь понёс, возок опрокинулся, и парни по шумок испарились. А Къер так и стоял, тяжело дыша, а потом вдруг обмяк, словно из него вытащили вязальную спицу, повернулся к ней и улыбнулся.

Или, вот ещё был случай: когда у Ифтильды пропало колечко (подарок одного шалопая), всё, конечно, свалили на Аррен. Собственно, после этого её и перестали пускать на ночлег, и устроили натуральную травлю — по всему городу в неё летели тухлые капустные листы, при её появлении все начинали перехихикиваться, а едва она отвернётся, повышали голос до преувеличенно громкого шёпота: «Блаженная!».

Тогда они с Къером решили пойти, поискать земляники — вообще-то, земляника на острове не росла, её завозили с Южных островов, и выращивали рядом с заморской картошкой. Неподалёку от города, в излучине реки, был брошенный хуторок — три домишка и огороды. Земляника там вымахала здоровенная, словно её поили колдовским зельем.

Едва вышли из города, как наткнулись на Ифтильду с компанией.

— Верни колечко, оборванка! — обидно крикнула бывшая подружка, а парни кругом захохотали.

Тогда Къер вышел вперёд, и спокойно, как-то по-взрослому, сказал:

— Такой дуре ряженной, как ты, и кольцо не поможет. Век в старых девах проходишь.

Ифтильда открыла рот и закрыла, побледнела.

Даже парни остолбенели от наглости. Впрочем, семью Къера уважали: насмешки сами собой, как-то поутихли. А Ифтильда — вот уж чудо из чудес! — однажды догнала её в узком переулке и даже извинилась. Сбивчиво, отчаянно краснея. Впрочем, больше они всё равно не общались.

А Къер ей потом сказал, когда они сидели и удили рыбу в камышах возле плакучей ивы:

— Знаешь, если тебя оскорбляют дураки, это всё равно, как услышать похвалу от умного.

Картины прошлого поблекли, и она вновь вернулась на чердак.

Девочка уткнулась лицом в колени и зарыдала.

Ели она не нужна и Къертару…

Будь он проклят, проклят, проклят!

До сегодняшнего дня она и не задумывалась о свадьбе — первая посмеялась бы, скажи кто об этом, а то и засунула насмешнику за шиворот комок грязи. Но теперь… Выходить замуж за Къертара она по-прежнему не желала (сама идея свадьбы вызывала у неё серьёзные сомнения), но вот видеть, как он улыбается этой Фанье…

В глубине души, Аррен, конечно, знала: Къертар её не бросит. Но тем сильнее была обида — понимать, что останешься лишь другом для того, кого ещё недавно и не мог помыслить кем-то иным. Обида разъедала, и слёзы текли — горькие, хотя и немного себялюбивые.

А ведь праздник уже начинался…

Пусть он ждёт, ждёт сколько угодно — она не выйдет к нему навстречу.

Вот так и рассорились они с Къером из-за сущей ерунды (как оно всегда и случается с наилучшими друзьями): а впрочем, может, и не ерунды — смотря с какой стороны посмотреть. Обычно они ссорились по раз тридцать дню — и тут же мирились, ибо не могли прожить друг без друга.

Но на этот раз всё было по-другому.

На миг раскаяние посетило девочку — праздники в Пристани бывали редко, неправильно было, лишь Къертара этого удовольствия из-за глупой ссоры — но она лишь сжала кулаки. Если так, то на праздник не будет смотреть и она — это казалось справедливым.

На улице становилось шумно — должно быть, начинались приготовления к веселью. Даже слишком шумно — крики, галдёж, звон… оружия? Аррен оцепенела. Оружие? Откуда — в мирном Келардене? Может, приехал погостить один из Королей? Она утёрла слёзы — размазала их по лицу. И даже почти решила спуститься — посмотреть, из-за чего сыр-бор.

И в этот миг на лестнице послышались тяжёлые шаги. Толстуху Фавру она узнала сразу — ещё до того, как открылись двери. Немного глуповатая, но неизменно благодушная старуха была, казалось, чем-то встревожена. Тяжело отдуваясь, она опиралась на косяк.

— Аррен, дочка, — наконец, сказала она. — Иди спрячься в Общинном Доме.

— Зачем? — растерялась девочка.

— Слушай, что тебе говорят! — буркнула толстуха. — Дольше проживёшь. Сказывают, война пришла. Тролли идут.

Аррен окаменела.

— Вот-вот подоспеют. Иди уже, бестолковка!

Как Аррен оказалась на улице, она не помнила.

Она не узнавала родного города — повсюду опрокинутые локти с едой, яблоки втоптаны в грязь, все спешно вооружаются, лица у всех угрюмые. Да какое там оружие в Келардене? Войны-то уже лет двести как не было!

Аррен кинулась к Бельку, капитану городской стражи.

— Бельк, Бельк, — задыхаясь, выпалила Аррен. — Скажи, откуда идут тролли?

Бельк даже не заметил её — он ругался с одним из старейшин. Ругались они яростно, лицо стражника побагровело, став цвета тёртой свеклы. Тогда Аррен бросилась к знакомому Хевру — молодому воину, кузену рябой Тисвильды. Воин, в отличие от капитана, был довольно бледным — казалось, его вот-вот стошнит. Он стоял на расквашенном яблоке, и вёл себя довольно странно — то возьмётся за рукоять меча, то отпустит.

На шее пульсировала жилка, а щека у него подёргивалась.

— Хевр, — всхлипнула она, и сердце заколотилось, как сумасшедшее, — откуда идут тролли? С какой стороны?

— Чего ты, мелкая? — удивился тот. — А ну-ка марш в Общинный Дом.

А потом смилостивился:

— Да как и в прошлый раз, с Гор спустились, через Погост пойдут. Видать, уже там…

Мостовая покачнулась, и мир перед глазами Аррен потемнел.

Глава 2. Под ногами у троллей

Она бросилась к дому Къерта — высокому, трёхэтажному особняку, где жило несколько семей. Над ним трепетал флаг с изображением рыбы — дядя Къерта принадлежал к дворянскому сословию, хотя и очень бедному, как и все на островах.

Мать Къерта встретила её у порога — высокая, пожилая, но всё ещё красивая женщина с правильными чертами лица.

— Малышка, — удивилась она. — А где Къер, ты его не видела?

Аррен дёрнула головой и отступила назад.

Она прислонилась к стене, и ужас овладел её существом. Ведь лучший друг наверняка ещё ожидал её на Погосте, удивляясь, почему она не идёт… Аррен сжала кулаки и прижалась разгорячённым лбом к холодной каменной стене. Ласковый взгляд матери Къера жёг её, как огонь.

— Думай, думай, — тихонько простонала Аррен.

Впрочем, что тут думать?

Она поняла, что на Погост её не пустят, изловят по дороге и запрут — а потому бросилась бежать узкими улочками, где под ногами поскрипывали гнилые капустные листы, от окна к окну протягивались верёвки с развешенным бельём, и пахло так, что в ином случае Аррен непременно зажала бы нос. Она бежала к северо-западу, где город вклинивался меж двумя холмами — Горбом и Быком.

По дороге встречались испуганные мальчишки, дородные женщины, которые волокли корзины скарба, старики, растерянно ковыляющие по мостовой… Но ни одного юноши или мужчины — похоже, Бельк собирал ополчение в центре города.

На улочке Кривоватой едва не налетела на солдата, облачённого в прохудившуюся кольчугу (должно быть, фамильная ценность). Солдат был бледным и напуганным. Он опирался на копьё так, словно ему стукнул восьмой десяток — но, тем не менее, ломким голосом покрикивал на отдувающихся женщин и ребятню, веля собираться поживее. К счастью, он не заметил её — Аррен свернула на соседнюю улицу, и добежала до места, где город кончается.

Пристань — маленький городок, и стен у него нет.

Лачуги становились беднее, кончилась каменная мостовая, а затем и дощатый настил — и она очутилась на пустыре, поросшем чертополохом и полынью. Слева полого тянулся вверх Горб; справа круто вздымал голову Бык. Дорога огибала его у подножия.

И тут уж Аррен припустила, что было духу.

Ей повезло — никто её не приметил.

Набежали облака — небо затянуло, стало прохладнее.

Белёсое варево клубилось в небесах, а солнце выглядывало в ярко-синие разрывы. Голова Быка осталась позади, и она бежала по дороге, неторопливо петляющей среди невысоких холмов. Взгорье заслонило город, и больше она не видела ни лачуг, ни суматохи…

До Погоста было недалеко — не больше часа. Но если они высадились, как в прошлый раз, на Мелком пляже, прошли наискось остров Малый, вдоль Рощи Кряжистого Дуба, переправились через брод у Винного Кубка — то и впрямь, к Погосту вскоре подоспеют…

Она бежала, сбивая ноги, глотая слёзы, которые закипали в глазах — и тут же высыхали на ветру. Ветер дул — ровный, сильный, прямо в лицо, словно удерживая, отталкивая от выбранного пути. Но она сжимала кулаки и бежала — вперёд, вперёд, вперёд.

Тролли! В россказнях бывалых воинов и стариков-рыбаков — тролли представали пред внутренним взором Аррен как громадные чудовища, способные ударом кулака уложить телёнка. Они были заросшие и косматые, с бледной кожей. Жили в горах, вечно воевали друг с другом, но порой появлялся у них клан, способный поработить остальные — и тогда они неудержимой оравой обрушивались на плодородные долинные земли.

Студёные Горы — там, где они обитали — стояли на Заснеженных островах; а сами острова были столь малы, что поживиться на них троллях, практически, было нечем. Они грузились на неказистые, но надёжные корабли прибрежных гоблинов (последние, мирные, торговали с Келарденом рыбой) — и обрушивались на Зелёные острова.

А Къертар поджидал её у могилы Старого Тролля.

В сущности, это была не могила — просто заморский скульптор во времена Ригора Второго велел высечь статую громадного тролля, усекновенного недрогнувшей рукой рыцаря Джекила из Хайда. Лицо рыцаря, вонзающего клинок в глотку монстра, казалось Аррен одухотворённым. И ей всегда хотелось знать — а было ли у него время одухотворяться, когда над тобой нависает этакая образина?

Давным-давно приток Быстроватой размыл на кладбище небольшой овражек. Но однажды река изменила своё русло, вальяжно перекинувшись на соседние холмы: поговаривали, что это Повелитель Моря так тряхнул своими владениями, что холмы и горы поменялись местами. Овраг высох и зарос ежевикой. Вот этот-то овраг, у подножия величественных каменных статуй, и прозвали Могилой Тролля. Летом там здорово было прятаться в жару. К тому же ягода на его склонах росла крупная, невероятно вкусная — и, главное, её было много — мало кто из городских детишек осмеливался забредать на Погост.

А ночью, говорят, у Статуи Тролля собиралась всякая нечисть; но Аррен-то знала точно, что единственной нечистью, перекусывающей у ног громадины была она сама с Къертаром. На Кладбище она забрела давным-давно, когда от обиды хотелось умереть. Мать выгнала её из дому за грязные руки за столом, и помниться, она подумала: «Вот сожрут меня тролли, значит, так и надо!». Ей представлялись страшные, согбенные фигуры, выползающие из-под земли, с глазами, зелёными и большими, как плошки. Или красными, как уголья. Как они разберут, растащат её на косточки, и будут глодать в своих подземных жилищах — мёртвые, что поджидают возвращения живых.

Впрочем, тролли её не утащили — зато на обратном пути она подралась с ватагой мальчишек с Кривого переулка — и познакомилась с Къертаром. Так что день, который начинался так паршиво, оказался одним из лучших в её жизни.

Какой чепухой казались ей былые страхи!

Погост, заросший колючими кустами и высокой, по грудь, травой — был самым безопасным местом на свете, где они с Къертаром нередко играли в прятки, или в троллей и рыцарей, или в пиратов и торговцев.

А теперь, и вправду, пришла война.

И Къертар ждал, ждал её в овраге.

Ждал на кладбище, куда должны были придти тролли.

Те самые ужасные тролли, которыми пугали детишек уже последние две сотни лет.

И он торчит там по её милости — ведь должны были встретиться ещё утром, чтобы обследовать подземный лаз, недавно открывшийся после обвала — а затем отправиться на Праздник — вместе. Наверняка решил, что что-то её задержало, и сидит на краю оврага с ежевикой, чертыхаясь и болтая ногами.

Злой, голодный — но такой великодушный…

Боже, какая же она дура — ненавистная себе самой дура! Они давно могли бы быть на Пристани, заперлись бы в Общинном Доме, а весть Королям наверняка отправлена, и корабли из Гавани уже выплыли. Им бы только чуток продержаться, самую малость — Бельк с ополчением задержат троллей…

Но ещё не случилось ничего страшного.

Она ещё может, может, должна спасти его! Непременно спасёт.

Главное, добежать, добраться, быстрее…

И тогда они вернутся в город — и Короли, конечно же, пришлют дружину…

Несподручно бежать и плакать — но её щёки были мокрыми от слёз.

Она сбила все ноги — по утоптанной пыльной дороге. Но вот дорога, словно река, измельчала и превратилась в тропку — теперь она неслась по сухой траве, порой наступая на колючки или острые камни, ноги болели, и, казалось, даже распухли, ей не хватало воздуха, лёгкие горели.

Время словно размылось.

Кругом трава, трава — и небо.

И страшное чувство, что она уже опоздала.

Ей казалось, она сошла с ума — сколько она уже бежит?

Образы из прошлого наплывали один за другим:

— А ты, значит, Аррен, — сказал мальчишка, усыпанный веснушками, как Король Бранд — драгоценными камнями (Аррен однажды видела его, на Церемонии Владения Островами, когда ей было восемь лет). — Здорово ты их отлупила. Смотри-ка, улепётывают!

Она буркнула что-то в ответ.

Дорога удлинялась, была бесконечной.

Холмы медленно отдалялись, а Погост приближался — но медленно, как медленно!

— Не слушай их, — серьёзно сказал Къертар. — Дураки на мельницах глупости чепуху языками мелют.

— Все так говорят, — беспомощно сказала Аррен.

— Все и дураки, — твёрдо заключил он.

А затем мысли, воспоминания ушли — только муторный, тошнотворный бег по равнине, когда сердце подскакивает у горла, и кажется, вот-вот разорвётся. Солнце то скрывалось за облаками, то выглядывало, превращая пыльную дорогу в золотой расплав.

Она бежала, и отчаяние гналось за ней по пятам — если не успеет, то больше некуда будет ей успевать. Она не могла бы остановиться ни на мгновение — ноги словно сами знали, что делать — и несли её вперёд. И вот, наконец, она вбежала в тень. Тень была глубокой и прохладной. Поросшие травой склоны заслоняли солнце.

Аррен упала на четвереньки — перед глазами плавали красные круги, в груди кололо, она не могла дышать. Внутренности скрутило. Ноги кровоточили. Слабость накатывала волнами — хотелось упасть и лежать, лежать… От бессилия потекли слёзы. Если нужно — она доползёт, ужом доберется туда. Оставалось только перевалить через Спину Тролля — невысокий, но крутой холм, и за ним — Погост. Ну же! Совсем немного!

Ну же!

— Знаешь, когда мне стукнет пятнадцать, — задумчиво сказал Къертар, пуская по воде очередную «лягушку» из подобранной гальки, — попрошусь на корабль к моему дяде, Боргольду. Он меня возьмёт, не сомневайся! Он так и сказал — мне тогда как раз тринадцать стукнуло, и я вырезал новый меч вместо сломавшегося об башку Ферка — ну так вот, он мне и говорит: «Кер!» — и треплет меня по голове. Вообще, терпеть этого не могу, я хотел его руку сбросить, но тут он говорит, значит, моей мамаше: «Настоящий боец растёт. Вот как борода у него проклюнется — возьму его к себе. Корми получше, не жалей. Пойдём к Южным островам — продадим там меха, речной жемчуг, моржовьи бивни — разбогатеем, а он оттуда себе жену привезёт — чёрную, как твоя сковородка, а то и две!» — и смеётся.

А смех у него знаешь, такой утробный, словно в бочку ухает.

Я тут меч на пол выронил, а мама — сковородку. А он глядит на нас — и того пуще смеётся. Мать сковороду на место поставила — и сердится, о фартук руки вытирает:

«Не нужна ему черная жена, да ещё и две! Ишь чего удумал!»

А Боргольд так хитро на неё смотрит и говорит:

«Это уж ему решать».

Тут его мать и огрела веником, а я его слова — навсегда запомнил.

— И что, возьмёшь — чёрную? — даже открыв рот от удивления, спросила Аррен.

— Ой, на черта, — махнув рукой, сказал Кер. — Жена ещё какая-то, подумаешь. Вот острова другие, море, земли чужие — это да!

На мгновение он посерьёзнел.

— Ты не смотри, что Бор на медведя похож, он дядька что надо. Поплаваю с ним годика два, а там и тебя попрошу взять — глядишь, и согласится. Ну что тебе на этом Рыбном безвылазно сидеть?

Он пустил по воде ещё один «блинчик».

— Невиданное, конечно, дело — женщина на корабле, однако, сказывают — в старину и не такое бывало. Слыхала песню о Люсиэнде Прекрасной, что плавала до Края Света? Тот-то и оно! А Боргольд — он старинные были любит. Как расскажет — заслушаешься! О реках, что текут из моря прямо вверх, о Стране Лилий в Закатном Океане…

— Д а я… — судорожно обхватила Аррен колени. — Меня и тут-то не особо любят.

Къертар бросил на неё пронизывающий, внимательный взгляд — у него одного из мальчишек и получалось такое — будто он тебя раздел (тьфу, тьфу, не в пошлом смысле, конечно) — и прям всё внутрях видит, что у тебя там делается. Аррен его даже побаивалась порой — а ну, никак он мысли читает?

— Так это тут, — наконец, веско сказал Кер. — Ты себя-то со стороны, видала? Мой отец — с Южных островов, у меня неугомонность в крови. Вечно влезу куда-нибудь.

Он рассмеялся:

— Влезу и влезу, и мамашка: «Кьер, ты опять!». А я ей этак степенно отвечаю: «Кровь такая, матушка, изволите видеть». Она и смеётся, и наказания как не бывало.

Мальчик просеял песок между пальцами.

— Но ты — другая. Клянусь Золотым Львом! Спокойная у тебя кровь, северная, глубокая. Ну, знаешь, как река: течёт себе спокойно, но если уж снега в верховьях сойдут — всё вода снесёт, ничего не пожалеет.

Аррен кивнула. На Островах, такого, конечно, не случалось — но отец рассказывал про полноводные реки Заморья.

— Ты острая как лёд, и холодная, как снег, — закончил Къертар. — Но надёжней друга не найти. Пропадёшь ты тут, на островах. Тут вроде как на вереске спать — и мягко и удобно, и всю жизнь проспишь. За морем тебя что-то ждёт — уж не знаю что, но нутром чую — ты весь мир перевернёшь.

Они оба смеялись.

— Вот станешь великой правительницей, что спасёт Царство от нашествия злобных тварей, а я — твоим верным рыцарем и паладином.

Он вскочил, и сделал шутливый выпад несуществующим мечом.

— И буду защищать тебя, доколе стоит Царство и зеленеют Острова!

Къертар преклонил колено.

— Прекрасная королева, примете ли вы моё служение?

Она церемонно коснулась пальцами его макушки.

— Вставайте, бравый рыцарь, ибо негоже столь отважному воину стоять на коленях. Докажете ли вы мне свою отвагу и честь, достав во-он то яблочко с вершины дерева?

Мальчишка задумчиво взглянул на громадное, раскидистое дерево, змеящееся корнями у самой реки.

— А то, и докажу.

Она обхватила его обеими руками.

— Кер, ты что, с ума сошёл?! Не смей идти. Я пошутила! Там ветви совсем тонкие, старые. Упадёшь — костей не соберёшь!

Он оторопел.

— Во славу прекрасной дамы, — пробормотал он, не пытаясь выбраться из объятий.

— Во славу прекрасной дамы, — буркнула она, — оставайся живым.

Она неловко оттолкнула его.

— У меня, кроме тебя, — наконец, сказала она. — И друзей-то нет. Я умру — правда, Кер, я не смогу здесь жить, если тебя не станет. Когда уплывёшь — возвращайся поскорее.

— Я тебя не брошу, — серьёзно сказал мальчишка. — Вот увидишь.

А она — она его бросила.

«Обманулся ты во мне, Кер — какой из меня друг, нет надёжности и в помине».

Слёз уже не было, они высохли, в горле пересохло, глаза распухли. Карабкаясь по обрывистому склону, резко поднимающемуся в небо, она начала свой путь через Спину Тролля.

Всё непременно должно закончиться хорошо. Она твердила это, как заклинание. Ведь в сказках всегда кончается хорошо — вот дядя Фёльквард столько историй рассказывал, и всегда герои в них побеждают зло — главное, отдать этому все свои силы. А она — отдаст.

«Я спасу его».

«Непременно спасу».

Её бросало то в холод, то в жар. Осталось совсем чуть-чуть. Что она увидит на Погосте? Добрались ли сюда тролли? Или нет? Комок стоял в горле, глинистый склон, поросший чертополохом, расплывался из-за слёз. Она цеплялась за сухие пучки травы и ползла — всё выше и выше.

«Пожалуйста, — молила она. — Пожалуйста, древние боги ушедших времён, спасите его. Сбросьте меня со скалы, убейте меня, сделайте так, чтобы я всю жизнь прожила на Рыбном — но спасите его!»

Надежда отчаянно расправила крылья — и она преодолела последние шаги. Какое-то время она лежала, лицом уткнувшись в траву, не решаясь смотреть. «Пожалуйста, пожалуйста, — молила она. — Пусть они не пришли».

Она подняла голову — и её сердце словно провалилось в чёрную, бездонную яму.

Тролли стояли лагерем на Погосте.

Они были громадными и страшными — в точности, как в сказках и легендах. Высокие и согбенные, словно горбатые великаны, они расхаживали среди могил. На них были кольчуги, серебрящиеся, когда на них падали лучи солнца. Шлемов они не носили — но таскали с собой щиты, выше человеческого роста, изукрашенные грубо намалёванной медвежьей мордой. Они жгли костры, дым тонкими струйками поднимался к небесам, но ветер рвал его — и уносил на запад.

Слева кладбище ограничивал другой холм — Рыбий Хребет, и ей подумалось, что это очень удобное место для засады — недаром именно здесь их разбил Ригор Отважный. Но воины Королей были ещё далеко, в пути, а троллей — очень много. И доберутся они до Пристани куда быстрее. Может, не стоило запираться в Общинном Доме, лучше бежать? Скрыться в холмах?

Мысли пронеслись быстро, словно стрелы — но казались какими-то чужыми. Её руки похолодели. Кровь отхлынула от кончиков пальцев. Ей казалось, она сошла с ума — всё происходящее было невозможным, такого просто не могло быть.

Она опоздала.

Тролли заняли Погост.

И Кер, наверно, уже мёртв — она не видела его нигде.

А значит, и ей незачем жить.

И тут, внезапно, её сердце ёкнуло, и она до боли закусила себя за губу. Он должен был дожидаться её в Могиле Тролля — а ведь овраг длинный и глубокий, изрыт норами, к тому же зарос кустами до такой степени, что сверху попросту не разглядеть, что делается внизу. Если Кер вовремя сообразил, что происходит что-то неладное, он мог затаиться, подождать до ночи, и…

Она всхлипнула.

Если бы не её обида, ничего бы этого не случилось.

Они бы ждали вместе со всеми, смотрели, как Бельк разоряется на старейшину, со всеми ждали, когда корабли Королей заметят сигнал с маяка и повернут к острову Рыбному. Все бы сторонились её матери, ну и пусть, она держала бы Къера за руку, она простила бы даже Альфиссу Наглую, она простилась бы с мечтами о дальних землях — только бы Къер стоял рядышком, и они вместе дожидались нападения троллей.

Но может, Къер ещё жив — тогда ночью, когда стемнеет, он выберется из оврага, и направится к городу… Солнце уже перевалило через половину василькового неба и неумолимо клонилось к закату. Будет ждать, даже если он не придёт — под взглядами троллей, она не отступит. Но почему тролли не идут к Келардену?

Они успели бы его разграбить до прихода Королей…

Но нет — тролли жгли костры, тролли распрягали лошадей — массивных тяжеловозов, похожих на битюгов. Тролли устраивались на ночлег. «Может, это место священно для них? — подумала Аррен. — Пожалуй, они желают оказать честь павшим».

Она свернулась клубочком на самой вершине, укрывшись за шершавым валуном. Ноги нещадно болели, она, наконец, выдернула занозы и, как смогла, очистила царапины от грязи. Холодно не было. Ветер дул по-прежнему, но солнце спускалось, и, наконец, осветило восточный склон холма. Лучи согрели Аррен. Она лежала и думала о том, что мир рассыпается, что она проклята, что она предала свою дружбу и боги наказали её за это.

Облака стали сверху сиреневыми, а снизу золотистыми — словно варенье и сироп. Небо темнело; на западе оно ещё полыхало абрикосовыми красками, а на востоке — стало густо-синим, и на нём затрепетали первые робкие льдинки звёзд.

Ветер, наконец, стих, и девушка сама не заметила, как провалилась в сон.

И снились ей спящие внутри горы тролли — которые откликались на зов живых. И просыпались — полусгнившие, ужасающе страшные — лохмотья кожи и кости, и черепа, где в глазницах горели зеленоватые огни — словно колдовские светлячки Гиблых болот. Они выбирались из своих подземных темниц.

Смерть, пришедшая наказать Жизнь.

Она проснулась и снова расплакалась — как она могла уснуть, когда Къертар там, внизу, поджидал её? Усталость вязла своё — она снова оказалась предательницей. Ведь всем известно: если долго реветь, а потом долго бежать — то сон весьма ловко сцарапает вас в свои объятия. Было очень темно: должно быть, предрассветный час. Луна закатилась — хвала Богам! — но звёзд очень много, облака разошлись, и погода была ясной.

«Король успеет привести войска, — внезапно поняла Аррен. — Но почему тролли медлят?»

Пить хотелось ужасно — и есть. Горло горело, словно его натёрли наждаком. Но ручьи здесь не протекали, а еды не было и подавно. Она осторожно спустилась чуть ниже, по склону, чтобы размять ноги. Всё тело затекло от ночёвки на земле. Её мучил страх (даже ужас!) и сомнения — смог ли Кер выбраться, прошёл ли он мимо неё, или он ещё в балке? Со стороны кладбища доносились крики, барабанный рокот — тролли не спали.

Если она спустится вниз — то не вернётся назад.

И в тот же миг, ей стало спокойно — впервые за всё это время.

Это было спокойствие приговорённой. Она должна спуститься вниз и пройти овраг. Сейчас, когда мрак сгустился — её единственный шанс. И, если она умрёт — то так и лучше: этим она заплатит за своё вероломство. Тогда, возможно, они смогут встретиться с Кером в Последних Чертогах, куда забирают всех воинов после смерти — ведь она не сомневалась, что он сражался и погиб достойно.

Но, если он ещё жив… Она сжала кулаки так, что ногти разодрали кожу.

Пора было идти.

Пора.

Она осторожно выглянула из-за валуна.

Костры горели, как и вчера днём — но стали зеленоватыми. Изумрудные языки пламени взлетали вверх — ух, ух! Пожирая пищу — ветви нарубленных в лощине деревьев — он ревел и трещал, она слышала этот треск даже с вершины. Тролли сидели вокруг костров — сидели неподвижно — они казались каменными изваяниями, как и Старый Тролль, которого победил рыцарь Джекил. Она судорожно вздохнула — и начала свой путь вниз.

Спускаться приходилось осторожно и тихо — в полумраке, вслепую отыскивая для ног опору. Она расцарапала лицо и рассекла ладонь. Хваталась за корни, за колючий шиповник, сдерживала вскрики и слёзы — только бы не выдать себя. Наконец, круча закончилась, и начался пологий спуск — тролли были совсем близко.

Они что-то бормотали в темноте, и это походило на «Бурурум! Бурурум!»

Негромко рокотали барабаны — и били глухо, будто из-под земли.

Она легла на землю и пролежала так несколько мгновений — силы оставили её. Ноги были как ватные, а сердце, казалось, подобралось наверх, и булькало в самом горле.

«Иди, Арри», — сказала она себе, и осторожно, сгибаясь, едва ли не на четвереньках, стала пробираться к лагерю троллей.

К счастью, холм с этой стороны зарос чем-то вроде сухостоя; поваленные деревья, ежевика, небольшие овражки и громадные пни — всё это помогло ей подобраться к ставке почти вплотную. Сама того не замечая, она подошла притык: будь у неё копьё, она могла бы убить им великана-тролля. Если бы, конечно, хватило отваги и сил…

На глинистой земле горел костёр. Огонь жадно вгрызался в сучковатые дрова, выплёвывая искры и с треском разгрызая особенно упрямые поленья. У него был странный, неестественный, зелёный свет, и в этом свете лица сидящих вокруг чудовищ казались мертвенно-бледными. Их чёрные волосы свисали космами. Лица у них были противные и сморщенные — крючковатые носы, низкие лбы, маленькие глазки — словно у карликов, что вымахали выше Белька.

Аррен на миг окаменела — а затем поспешно отступила. Казалось, они дремали — а потому не заметили её. Дремали в полном вооружении — опираясь на топоры, клинки и копья. А барабаны всё рокотали, и сама земля словно отвечала им — дрожью.

«Бурарум! Бурарум!».

Овраг был слева — и, едва не разревевшись от облечения, она спустилась в него. Пятки заскользили по влажной глине. Теперь троллей не было видно, но небо то и дело подсвечивало зеленоватым, и рокот не стихал. Слева и справа — были поросшие колючками склоны, вверху — звёздное небо.

«Кер?» — спросила она, и тут же поняла, что её пересохшее горло не произнесло ни звука.

«Кер!» — чуть громче позвала она, и надтреснутый голос показался ей ужасно громким в тишине безлунной ночи.

Овраг ответил ей молчанием.

Сжимая кулаки и сглатывая слёзы, она пошла дальше — продираясь через кусты, ступая в вязкую глинистую жижу под ногами. Овраг петлял и петлял, он казался бесконечным — и всё-таки, закончился.

Надежда осыпалась, как ель, которую привозили с Севера в дни Рождества.

О чём она мечтала?

Не дура ли? Слишком поздно. И всегда было поздно, и она это знала. Её лучший друг погиб из-за неё. Этого не изменить. И где-то лежит его хладный труп… Он ждал её тут, ждал весь день, пока не пришли тролли. Теперь ей остаётся только сброситься вниз с Топкого Утёса, или, переодевшись мальчишкой, уйти в войско Короля Освальда, сражающегося с великанами на северной границе. Или просто выйти и показаться троллям. Она не сможет жить с этим. Настал её черёд умереть.

Она поняла это так ясно и прозрачно, что рассмеялась.

И в этот миг кто-то схватил её за руку.

— Дура, ты чего? — прошипел до невозможности знакомый голос. — Сдохнуть хочешь?

Всхлипнув, она бросилась ему на шею. Её мокрая щёка коснулась его щеки.

Он вздрогнул.

— Тише, — наконец, сказал он. — Сюда.

Они пробрались в нору, в половину человеческого роста — она была холодной и неглубокой. Вдвоём они там поместились еле-еле. Она прижалась к нему, дрожа.

— Это я виновата, понимаешь, Кер, я, — пробормотала она. — Я… я, кажется, ревновала тебя к Фанье…

Никогда ранее не смогла бы она сказать ничего подобного.

— Если бы не я, мы были бы в Общинном Доме…

Она почти шептала, ему на ухо. Кер молчал, и она сжалась в предвкушении его ответа. Он дрожал — и она вдруг поняла, что он беззвучно смеётся.

— Ну, мы ещё живы, — едва слышно сказал он. — А тролли не будут тут сидеть вечно. Только говори потише. Не знаю, что это за яма — наверно, барсучья нора или нечто навроде, хорошо, что сухая. Пролежим до утра и уйдём.

— Ты не полезешь геройствовать?

Мальчишка фыркнул:

— Один против армии троллей? Я не трус, но и не идиот.

Она прижалась к нему.

А Кер бормотал:

— Они точно что-то затевают. Земля трясётся и огонь зелёный. Никогда такого не видал.

Рокот, и вправду, нарастал.

Къертар, помолчав, сказал:

— И, знаешь, зря ты переживала из-за Фаньи. По-моему… — он поперхнулся. — Кажется… я люблю тебя.

Было темно, но она явственно ощутила его улыбку.

— Конечно, вроде как глупость говорить такое, но здесь, в яме под троллями — думаю, можно. А потом, дядя Боргольд говорит, что у воина непременно должна быть жена. Вот я и подумал — раз уж всё равно никуда не деться, то это будет мой лучший друг, которому я доверяю больше себя. А ты что скажешь, Ар? Пойдёшь за меня, когда я вернусь, осиянный подвигами и славой?

Он наградил её лёгким тычком в бёдра. А она ничего не сказала. Она лежала и думала, что этот день — самый страшный и самый лучший день в её жизни. И через долгий-долгий миг кивнула.

— Если уж некуда деваться, — шепнула она. — То я бы предпочла, чтобы мой муж — был самым храбрым воином Зелёных Островов, такой, что смог бы с лёгкостью выспаться на сырой земле, под войском троллей.

Къертар хотел рассмеяться, но пришлось понизить голос, и у него вырвалось какое-то фырканье. И они лежали так близко, что их губы сами нашли друг друга — они и опомниться не успели, как целовались. Это был робкий, ребяческий поцелуй — и всё же он ослепил их, подобно удару молнии. Ничто в жизни Аррен — ни до, ни после не могло сравниться с этим касанием губ в темноте под землёй.

Они оба дрожали, как в лихорадке — и им казалось, словно земля дрожит вместе с ними.

А затем края оврага и вправду обвалились.

— Великие боги! — пробормотал мальчик (или юноша?) — Что это?

Земля покрылась трещинами, она расступалась. Она стонала, как бывает во время обвала — и этот стон, казалось, исходил из самых её недр. Трещины расширялись, они расходились, растворялись — будто ворота. Ворота в Подземные Чертоги Вечности.

И из этих трещин выходили существа — не мёртвые, но и не живые, светящиеся, как гнилушки, с лицами, похожими на черепа, обтянутые кожей. Они были громадными, как тролли — с руками, достающими до земли, с ногами, кривыми и короткими, но смертельно худые, словно истощённые долгой смертью и долгим голодом.

Овраг расселся, его стены вспучились, а дно поднялось наверх. Барабаны взревели так, что звук болью отозвался в ушах. Ослеплённые, оглушённые, ошеломлённые дети покатились по склону — прямо под ноги троллям.

Наверху огонь костров достиг невиданной вышины — пламя с рычанием закручивалось в спирали — и поднималось до небес. Звёзды поблёкли, и даже небо казалось зеленоватым. Тролли всё ещё сидели — будто каменные изваяния, а среди них, повсюду, из трещин в земле выбирались чудовища, отвратительные до такой степени, что я не смог описать бы их.

Они светились в темноте и, припадая на пальцы рук, медленно выпрямлялись.

«Так вот оно что, — мелькнуло в голове у Аррен. — Старые тролли не умерли — они ждали! Или умерли и продолжали ждать в смерти… Сказки не врали. И те, кто спустились с Гор, остановились здесь, чтобы позвать своих сородичей на месть. Вот почему они не пошли сразу на пристань. Вот почему заночевали».

Понимание затопило её, как цунами. Они с Къертаром оказались у одного из костров: исцарапанные, избитые, беспомощные. У них не было даже оружия — да и чем бы оно помогло против такого числа чудовищ? Она неосознанно нашла ладонь Къера — и сжала. Здесь, под звёздами, рядом с ним — мысль о вечном покое не казалась такой уж страшной.

А затем, вслед за чудовищами, поднялись на ноги и тролли — небо светлело, приближался рассвет. «И этот рассвет зальёт кровью улицы Келардена» — подумала Аррен. Звёзды поблекли, жемчужный свет сочился в небесах. И в этом свете спустившиеся с гор монстры увидели детей.

Побледнев, Къер заслонил собой девочку.

Заслонил так спокойно и уверенно, словно делал это всю жизнь.

— Убирайтесь, — глухо сказал он. — Можете убить меня, но не троньте её.

Костры, разведённые троллями, догорали. Лишь зелёные угли мерцали, как ведьмины самоцветы. Напротив мальчишки стоял горный воин — громадный, косолапый, облаченный в блестящую кольчугу, сжимающий в руке громадную секиру. Плащ укрывал его широченные плечи, а лицо было осунувшимся и каким-то волчьим. Он угрюмо смотрел на Къертара.

Мальчишка сглотнул.

Аррен вцепилась ему в руку.

— Нет, Къер, нет!!!

Но он оттолкнул её. Тролль медленно, неторопливо, словно отмахиваясь от надоедливой мухи, взмахнул топором. А затем развернулся и медленно пошёл на восток. От его поступи подрагивала земля. Следом пошли и другие.

Она стояла, онемев, а мимо шли чудовища, монстры из страшных сказок, следовали, гремя оружием и клацая доспехами, тяжело ступая, и живые мертвецы шли рядом с ней. Они проходили мимо — чудовищные, неописуемые тени, один вид которых заставил бы побледнеть опытного воина — и ни один не обратил внимания на неё.

А один прошёл совсем рядом — мрачный, тяжеловесный, его лицо уродовал шрам, а волосы были сальными и длинными. Он толкнул её щитом. И только тогда, застонав, она упала на грудь Къертара — её защитника, её рыцаря. Лицо его было мертвенно-бледным. Удар чудовищного топора раздробил ему рёбра, разорвал бедро. Густая кровь, черноватая в неверном рассветном свете, оросила траву.

Но глаза его были открыты.

— Нет, нет, нет… — шептала она. — Нет, нет, нет…

Девочка отползла в сторону, опустилась на колени.

— Я убила тебя, — сказала она. — Убила.

Холодный огонь горних звёзд вошёл в её сердце — а все чувства, напротив, умерли. Вот только слёзы — она думала, что не сможет больше плакать — но они лились. Аррен нашла в траве руку друга и снова взяла в свою — та была ледяной.

— Если бы не я…

Но Къертар ещё дышал. Он закашлялся, выплюнув багряный сгусток.

— Нет, — просипел он. — Нет. Ари, послушай…

На его губах выступила розовая пена, щёки подёргивались.

— Не вини… себя. Живи… уезжай с острова…мир за Морем…

Слёзы текли и текли по её щекам.

— Не умирай! Не уходи… не бросай меня!

Губы мальчишки чуть шевельнулись — их тронула слабая улыбка.

— Не брошу…никогда.

Его тело вздрогнуло — в конвульсии — и затихло. Она упала на его грудь и разрыдалась. Тормошила его. Прижималась к губам, пытаясь вдохнуть в него дыхание жизни. Но тщетно. И тогда она подняла голову — и закричала. Это был страшный, клекочущий вой — такой, казалось, не могла исторгнуть глотка человека. Она бросилась на колени перед идущими чудовищами — и умоляла:

— Убейте, убейте и меня! Твари, монстры, чудовища! Тролли, прекрасные тролли! Убейте меня — чтобы я могла лежать рядом с ним!

Они прошли мимо, не замечая — то ли посчитали обезумевшую девочку недостойным противником, то ли отдавая дань погибшему…Ведома ли троллям человечья речь, и поняли ли его? В любом случае, они не тронули Аррен. Они поднимались на холм и исчезали — оставляя её один на один с безумием.

Когда девочка поняла, что мольбы бесполезны, она легла рядом с Къертаром, и укрылась краем его дорожного плаща. Она баюкала голову мальчика у себя на плече, гладила щёки и шептала ему что-то, шептала. И лежала так долго, что все одежды её пропитались кровью и стали алыми.

Тролли ушли, и вслед за ними летело вороньё.

А за холмами занимался рассвет. Небо розовело и бледнело.

* * *

Послышался шум битвы — к холмам подоспело воинство Короля. Но Аррен не поднялась, чтобы выглянуть из-за холма — хотя какая девчонка (навроде Аррен, конечно), не мечтает взглянуть на битву? Хотя бы узнать, кто побеждает…

Воины Короля нашли её ближе к вечеру, когда воронам уже было чем поживиться. Благой правитель разбил бивак у самой Спины Тролля. Посланные разведчики — те, что нашли её, впоследствии говорили, что у неё было такое выражение смертельного горя и покоя на лице, что они поначалу сочли её мёртвой.

Глава 3. В гостях у короля

Когда Аррен проснулась, на неё смотрел русоволосый юноша. Сказать по правде, это был вовсе не какой-то там просто юноша, а целый Король Эдвард. Именно он, а вовсе не Король Освальд (который успел отплыть довольно далеко), поспел со своим воинством к Спине Тролля. В момент получения скорбных вестей, брат Освальда стоял с тремя кораблями у Макового острова, где безуспешно пытался наладить отношения с нереидами, а оттуда намеревался отплыть на север — приструнить обнаглевших пиратов.

Увидев огни на маяке, он велел немедленно сняться с якоря — и как раз поспел к Пристани, чтобы спасти её от разорения. Впрочем, плыть на север ныне ему было не с кем — в битве у Спины Тролля полегла едва ли не треть его людей, и ещё половина — тяжело изранена. У самого короля рука была на перевязи, а на голове — здоровенный синяк.

Аррен, разумеется, не узнала Эдварда — она ведь не видела его никогда, но догадалась, что он король — по тонкому обручу с самоцветами, охватывающему царственную голову (с отнюдь нецарственными вихрами). Перед глазами у неё плыло, словно она ушиблась затылком — но, на деле, то было последствием испытаний, тяжёлого горя и недоедания. Наконец, глаза перестали её подводить, и она увидела…

А кого именно, я вам сейчас расскажу.

Для начала, она увидела самого Короля — тот склонился над ней так низко, что она могла разглядеть даже крохотный прыщик на великосветском носу. Волосы у Короля были светло-русые. Глаза — блекло-голубые, при другом освещении казавшиеся болотно-зелёными. Но, при всей неопределённости, это был приятный молодой человек — на вид ему было не более двадцати пяти лет (как известно, в четырнадцать кажется, что после двадцати пяти уже наступает старость), с тонкими губами и ястребиным носом, а выражение лица было мягкое и открытое — и в тоже время, суровое и твердое.

Икнув (это получилось у неё непроизвольно), Аррен села, и тогда рассмотрела ещё двоих — крайне невысокого человечка, буквально ростом ей по грудь; он был облачён в роскошные фиолетовые одежды, и подпоясан широчайшим алым поясом. (К слову сказать, на самом короле одеяния были скромные и непритязательные). Не успела Аррен удивиться карлику, как её внимание привлек ещё один незнакомец: барсук!

Во всяком случае, НАВРОДЕ барсука — чуток повыше, чем бывают эти зверьки, в изобилии водившиеся на Зелёных островах. Но самое удивительное было другим — барсук стоял на задних лапах, и на голове у него красовалась корона!

Маленькая такая, но самая настоящая — из золота, и с изумрудами.

От неожиданности Аррен села, и Король Эдвард поспешно выпрямился, чтобы не столкнуться лбами. Теперь, когда прыщика у него на носу уже было не разглядеть, он стал не в пример симпатичнее. Проследив её взгляд, юноша улыбнулся.

— А! Вижу, внимание нашей гости привлекли вы, мой дорогой друг! Милая леди! Тот, кого вы видите перед собой, это, вне всякого сомнения, достойнейший и почтеннейший Бебдедефегус Аристофаниус Трампфлер, из благородного рода Верных Барсуков.

Правильно истолковав отобразившееся на лице девочки недоумение, Эдвард покачал головой.

— Ох уж мне эти Острова! Они так далеко от Королевства, что про нас здесь слагают всякие небылицы, а правды и не видать. Дорогая моя гостья! Беб — друг нашего величества. Кхм! Ну вроде как бывают Умные Дрозды и Мудрые Вороны, так вот он — говорящий барсук.

Эдвард улыбнулся ей.

— Причём, знаете, у своего народа, он король, — заговорнищески подмигнул он. — Хотя до моей красоты ему, безусловно, далеко.

— Рад застать вас в добром здравии, дочь Евы, — сказал барсук, и слегка поклонился (голос у него был мягкий и негромкий).

После чего он с полупоклоном обернулся в сторону короля и продолжил:

— Что же касается вашей прелести, — иронично уведомил царственную особу он, — то ни в коем разе не стану подвергать её сомнению — надеюсь лишь, что ваше высочество не уведёт из моих владений всех обворожительных барсучих.

Король Эдвард стукнул себя по колену и рассмеялся.

— Уел ты меня, приятель, ну уел!

Аррен снова икнула.

С её стороны это было весьма непозволительно (всё же она находилась перед королевскими особами), но я думаю, мы с вами её извиним. Всё-таки не каждый день видишь перед собой покрытых синяками королей и говорящих барсуков.

Карлик справа кашлянул.

— А, кхм, — спохватился король (или, по крайней мере, издал некий смущённый звук). — Позвольте мне также познакомить вас, прелестная леди, с вернейшим из моих союзников и благороднейшим из гномов, уважаемым Дуфлином, сыном Трора, сына Дейна, да не укоротиться никогда его борода и не иссякнут подгорные жилы.

Гном церемонно поклонился.

— Ох, — (уже во второй раз!) спохватился король, — мы тут что-то болтаем-болтаем, а ведь гостье нужен отдых.

Он виновато пожал плечами.

— А ведь матушка уж стала переживать, проснётесь ли вы. Сейчас вам принесут пообедать — вы два дня провалялись в беспамятстве — и вам следует снова поспать. Не беспокойтесь ни о чём — я оставляю рядом с вами Бебдедефегуса, он сумеет позаботится о вас, коль возникнет нужда.

За всё это время Аррен не сказала ни слова — ей казалось, будто случилось нечто страшное, но что — она не могла вспомнить, хоть убей; и всё вокруг казалось ей чудесным сном. Гномы? Карлики? Волшебные барсуки? Короли?

Наверно, она находилась в большом шатре — потолок сужался кверху, был затянут тканью и расписан чудными узорами. Порой ветер трепал ткань, и тогда драконы начинали гнаться за единорогами, а то и наоборот — единороги — за драконами. Ничто здесь не напоминало о Келардене, и это было хорошо — ибо в груди у Аррен ворочалась страшная, чудовищная убеждённость в том, что произошло нечто ужасное. И если она вспомнит, что именно — то не сможет с этим жить дальше.

Поэтому она покорно съела салат с трюфелями и суп с острыми специями, которые принесли две девушки в передниках, а потом откинулась на атласные подушки — и уснула. И снилось ей, будто страшный, ужасный великан подносит их с Къертаром на ладони к своей пасти, а она толкает Кера вперёд и кричит: «Не меня, не меня!»; а потом ей снилось, будто она в мамином доме и убегает от чудовища. Но чудовище повсюду следует за ней, словно тень — сверкают его когти, блестят глаза. Вот скалиться ей поверх комода, вот страшно улыбается из стенных шкафов. А потом она смотрит на ноги — и вправду, это её тень. Тень чёрная, колышется на стене, смеётся над ней.

Проснулась она вся в слезах — но не смогла вспомнить сновидения.

В шатре никого не было, но, должно быть, наступил день — за стенами слышался шум, голоса, стук конских копыт. Поколебавшись, она скинула одеяло (оно было узорчатое и расшито звёздами), и спустила ноги на землю. Впрочем, земля — это громко сказано: трава была устлана пушистейшим из ковров, идти по которому было так же приятно, как ступать по мураве.

Оказалось, что она одета в золотистую пижаму, украшенную малиновыми райскими птицами — но кто и когда её переодевал — она не помнила. Наконец, она откинула полог шатра, и увидела равнину — громадную, зелёную равнину, к которой с юга подступало море, а с запада — Спина Тролля — и вся эта равнина, от речулки Среброюжной до города Келардена, была уставлена шатрами. Шатрами алыми и синими, чёрными и золотыми. Они расцвели посреди изумрудной травы, словно маки и гладиолусы, настурции и первоцветы. Она обернулась и увидела, что её шатёр был белым — ослепительно белым, как снега севера, как жемчуг из Южных Морей.

Но не самой большой диковиной были шатры — диковинным был народ вокруг. Народу было немало — в основном высокие пепельно-русые юноши в полотняных штанах и рубахах (а порой в кольчугах и с алебардами). Но хватало и других — дородных бобров в парадных мантиях; пенногривых тонконогих лошадей и красавцев единорогов; кряжистых, основательных гномов, с боевыми секирами и молотами; странных чернокожих людей в пёстрых чурбанах.

А ещё — и это поразило Аррен больше всего — здесь были кентавры! Статные и гордые, гнедые и в яблоках, она читала про них в сказках, но никогда не думала, что они существуют. Ходило, конечно, поверье, что кентавры сопровождают Королей на Большой Королевской Охоте, но кто же станет верить бабушкиным сказкам!

Однако вот — бабушкины сказки разгуливали по травке, и нисколько не гнушались своей взаправдошности. У Аррен голова пошла кругом. И тут ей кто-то услужливо подвинул плетёное кресло — опустив голову, она убедилась, что это её знакомый: благородный барсук.

— Негоже этак рано вам вставать из постели, — недовольно проворчал он. — Однако, свежим воздухом подышать не помешает.

— Спасибо, ваше королевское величество, — зарделась Аррен (она знала, что следует говорить в таких случаях).

— Ох, вот ещё, — поморщился барсук. — Ну да, по-людскому разумению, так я и король; однако, по-нашему, барсучьему, никаких королей нам не надо. Но должен же кто-то гостить у Четырёх Тронов? Кум мой сказывает, у него дела в Волглом Логе, а у тестя — зима на носу. Вот и выбрали меня, как самого покладистого — можно подумать, у меня дел нету, или зима только к одному тестю и подступает! Вот типун бы ему на нос, хорошо, что не слышит жёнушка…

Трампфлер выразительно покачал головой.

— Так и пришлось плыть с королём Эдвардом на Ближние острова, оттуда — на Недалёкие, а с них на Далёкие — да разве их и упомнишь! Одно утешение — король из Эдварда неплохой, с друзьями мягкий и сердечный, а уж в лютой сече — суровее воина не найти! Видала бы ты, как он крошил этих троллей! Вообще-то, не людскому это разумению, чтобы с войной на троллей идти.

— Это почему же? — полюбопытствовала Аррен.

— Как почему? Да потому! — фыркнул барсук. — Тролль, он в поперёк себя шире, а в высоту — с двухэтажный дом. И вот прёт на тебя этакая громадина! Да ему ваши клинки — что тебе зубочистки. Однако же, — тут он замялся, — есть в нездешних королях что-то такое… отчего всё им удаётся, и в доспехах тролля они прореху найдут, и супротив дракона не боязно им выйти. Конечно, ко всему этому, неприлично сказать, везению, потребна смелость да отвага, а порой и форменное сумасшествие, однако…

Тут он понизил голос.

— Не иначе как хранит их само дыхание Золотого Льва.

В этот миг что-то кольнуло в груди у Аррен.

— Золотого Льва? — переспросила она.

— А как же! — воскликнул барсук. — Хранитель Дома Четырёх, великий Золотой Лев, повелитель Земель Нездешних. Кто, как не он красуется на стяге Короля Эдварда?

«И впрямь, — подумала Аррен, — ведь Лев — геральдический знак Царства. По легенде, он берёг Первых Людей, когда они пришли из-за Моря».

Тем временем число шатров уменьшалось — они исчезали, как исчезают из травы цветы, сорванные пылкой рукой влюблённого. Поначалу гномы выдёргивали колышки, затем фавны сворачивали ткань и, наконец, бобры перевязывали её верёвками.

— Что происходит? — спросила Аррен у барсука.

— Вестимо, — сказал тот. — Нет нужды Королю Эдварду тут задерживаться: следует ему плыть на Большие острова, там подлечить дружину, дождаться царственного брата Освальда — и повернуть на север, чтобы выбить пиратов из Моря Гроз.

Аррен обернулась: громадные корабли покачивались на якоре, чуть поодаль от берега. Их носы украшали драконы, полосатые паруса были свёрнуты, а на флагах скалился Золотой Лев. Они походили на настоящие плавучие горы — совсем непохожие на те скорлупки, на которых уходил в плавание её отец или Боргольд.

— Эд раздаёт последние указания, — доверительно сообщил ей барсук. — Тяжко раненые останутся у вас, а прочие поплывут с нами. Он набирает всех желающих — отряд его сильно поредел. Так что юноши из рыбацких деревень ныне могут попасть на корабль Короля — а там, глядишь, дослужиться и до рыцарства. Небольшое поместье в Зелёных лугах — плохо ли, а?

В груди у Аррен опять что-то ёкнуло.

— А девушки, — спросила она. — Берёт ли он девушек?

Барсук посмотрел на неё, и полосатые брови поползли на полосатый лоб.

— Ну-у… — медленно и растерянно пробормотал он. — Говорят, в далёкой древности, ещё до Пришествия Людей, предки наши жили в стране, где на креслах Властительного Града сидело два короля и две королевы; и вступали они в битву, когда враг был силён, а поражение — близким.

Барсук помялся.

— Король Освальд — тот отказал бы сразу. Но король Эд — чтит древние обычаи, хотя они и похожи на сказки.

Аррен нервно рассмеялась.

— Ты и сам похож на сказку, мой маленький друг, — неожиданно сказала она.

Трампфлер оскорбился.

— Я не так уж и мал! Вечно вы, люди, меряете всё великаньими мерками… А впрочем, — он перебил сам себя. — Смотри-ка, Эд возвращается! Небось углядел вас в кресле, вот неугомонный! Вот вам и шанс — у царственного оболтуса мягкое сердце, не посмеет вам отказать! Чуть что, я скажу — вам нужен мотив для лечения!

— Спасибо, мой дорогой друг, — искренне сказала Аррен, и наклонилась, чтобы поцеловать барсука в нос.

Тем временем Эдвард и впрямь приближался — ныне это был не тот великовозрастной шалопай, каким его запомнила девочка вчера в шатре. Синяк замаскировали пудрой, но главное — он сидел на коне прямо и горделиво, и твердо правил уверенной рукой. Волосы в лучах июньского солнца горели, как огонь. На нём была царская мантия и богато расшитый камзол; меч приторочен к седлу.

Осадив коня, он спрыгнул на траву и легонько поклонился Аррен.

— Рад видеть вас, прекрасная леди. Могу ли я поздравить вас с выздоровлением?

Наверное, Аррен, залилась бы румянцем, как маков цвет — но уж больно она была бледна. Во всяком случае, щёки её порозовели. Она привстала и неловко поклонилась.

— Эй, эй, не гони лебедей, — добродушно заворчал барсук. — Слышишь, Эд, ты бы её так не пугал — гостья-то ещё не вполне оправилась.

— Ужель я не могу сказать прекрасной даме, что красота её подобна звёздам над холмами? — возмутился король и тут же рассмеялся. — Да, да. Ты прав, как всегда, дружище барсук. Должно быть, Лев наделил ваш народ особенной мудростью — иначе, почему я, рано или поздно, соглашаюсь с тобой?

— Думаю, Лев не наделил нас торопливостью, — буркнул Трампфлер, но было видно, что он польщён (хотя и сложно представить эмоции на мордашке барсука — но уверяю вас, они там были).

Аррен вновь зарделась:

— Увы, я стою перед вами в пижаме…

— Какие пустяки! — воскликнул король. — Не стоит и речи. Вам подыщут одежду.

И в этот миг тень пробежала по его лицу.

— Мы скоро уплываем…

Барсук легонько пихнул ногу Аррен. Но, прежде чем она успела что-то сказать, Король помрачнел ещё больше — омрачившая его лицо тучка превратилась в грозовую тучу.

— Прости меня, прекрасная незнакомка, но человек, которого ты обнимала на Кладбище Троллей, мёртв. Ты не вполне здорова, но я не вправе более скрывать эту скорбную весть. Он получил ужасную рану — и прожил едва ли долго. Я думаю, он спас тебя, ценой собственной жизни, а потому мы похоронили его с почестями, у холма Старой Груши.

Сердце Аррен ёкнуло и провалилось во мрак.

И в этом мраке оно замерзло и рассыпалось на тысячу осколков. То, что случилось, предстало перед её внутренним взором — она увидела это столь же ясно, как белую гриву королевского скакуна.

— Простите, мой государь, — с трудом узнала она свой голос. — Это я, и лишь я повинна в его смерти. Казните меня.

Собравшиеся на лугу потом говорили, что Король долго молчал. Наконец, он снял с себя плащ, свернул, подложил на траву, уселся на него, и попросил рассказать ему всю историю. Поначалу молчала и Аррен — с лица её отхлынула кровь, в нём не было ни кровинки. Спустя долгое время, она стала рассказывать — и надолго запомнили эту историю — и барсуки и кентавры, и гномы, чтобы пересказывать её долгими зимними вечерами — подросшим жеребятам или дочерям в Подгорных Чертогах.

Когда Аррен закончила, солнце склонилось к закату, и все шатры исчезли с луга.

Выслушал её Король, поднялся он, и объявил свою волю.

— Дитя моё, — мягко и грустно сказал он. — Защитник твой повёл себя, как настоящий мужчина, и вовек прославится он в свитках героев. Ты же виновна — но вина твоя не из тех, что караются смертью. Раз он повелел тебе жить и простил тебя — то, я полагаю, ты должна жить, ради его последнего повеления. Разве благородно было бы обмануть его? Он пожертвовал ради тебя всем — не в моём праве отнимать его дар. Меру же своей вины ты определишь сама.

Тишина стояла над полем, которое стали называть Полем Битв — такая тишина, что было слышно, как ветер хлопает полами королевского шатра — последнего шатра, оставшегося неубранным.

И тогда Эдвард сказал:

— А ещё я предлагаю тебе, дитя, отправиться со мной. Лучше дорогих лекарств исцеляет горе вид новых земель, запах солёной морской воды и солнце, играющее бликами на бурливых волнах. Горе погонится за тобой — и отстанет. Но оно может нагнать тебя, коли ты останешься в Келардене.

Тяжело дышала Аррен, стоя перед Королём, бледная, словно смерть. Но не на него смотрела она — а на солнце, садящееся за холмами.

— Благодарю тебя, мой король, — сказала она. — Благодарю за прощение и за дар. Ты простил меня, но простить себя — мне не под силу. Я мечтала отправиться с тобой и увидеть далёкие земли, но не имею на это права — я останусь и умру в Келардене.

— Коль на то будет воля твоя, — ответил ей Эдвард.

И больше не сказали они ни слова. Но барсук заметил, сколь преисполнен печали был взгляд короля. Кентавр Хайльк показал девочке могилу Къера; на коленях стояла на ней Аррен, когда корабли снялись с якорей, расправили полосатые паруса и направились на юг — чтобы навсегда исчезнуть с горизонта острова Рыбьего.

Никогда более Эдвард не возвращался сюда.

Тем временем к острову подкралась ночь; и всё то, что Аррен видела — и барсуков, и единорогов, и фавнов, пёстрые шатры и Король — будто отступило во мрак, показалось ей то ли сном, то ли видением. Пенные полосы от уходящих кораблей на нефритовых волнах исчезли, исчез и тот яркий, красочный карнавал, что так захватил её. «Так вот какие они, Короли», — подумала она. Но даже воспоминание о них казалось бледным, словно она повстречала их века назад.

И лишь одно было настоящим — смерть Къера и то горе, которое воцарилось внутри неё.

Казалось, оно въелось в неё, будто ржа.

Она закуталась в плащ и свернулась калачиком на мягкой земле. Там, под ней, дремал её возлюбленный — но никогда он не проснётся, подобно троллям, дабы вернуться в этот мир. Она будет жить, раз пожелал он. Но великие подвиги и далёкие страны — не для неё, ведь она не захочет расстаться с ним.

Никогда.

Солнце садилось, заливая горизонт алым, Келарден погрузился во мрак, лишь отдельные золотые искорки горели в окнах домов; но земля была ещё тёплой. Дорожки слёз в который раз пробежали по её щекам, и она уснула. И приснилось ей, будто кто-то присел на сырую землю рядом с ней. Луна взошла, и трава серебрилась и волновалась, будто призрачное море.

— Это ты, Къер? — спросила она.

И она обернулась, и увидела его — такого настоящего, словно во плоти — и в то же время, луна светила через него.

— Ты снишься мне? — спросила она.

— Наверно, да, — улыбнулся он. — Смотря, с какой стороны на это посмотреть.

Он повернулся, и она не увидела на его лице ни горя, ни боли, ни обиды — только бесконечное сострадание и сожаление.

— Послушай, Ари, — сказал он (хотя губы его не шевельнулись). — Не вини себя. Что произошло, то произошло. Не стоит спать на сырой земле. Ты простудишься и заболеешь. Возвращайся в Келарден.

Его волосы были как тополиный пух в лунном свете, а глаза сверкали, как звёзды, отражающиеся в тихой реке. Аррен зарыдала и отвернулась.

— Къер, уходи, уходи, я умоляю тебя! И никогда больше не приходи в мои сны. Я не выдержу этого… Я не смогу.

Она поднялась и стояла, сжимая и разжимая кулаки.

— Мы увидимся тогда, когда отворится Последняя дверь — там, у Края Мира, когда мне останется сделать последний шаг.

Он улыбнулся ей и кивнул; а затем наклонился, и легонько дунул в её лицо — и в этот миг земля ей показалась мягкой-мягкой, словно перина, и тёплой, как кресло у очага. Она провалилась в глубокий сон, и больше ей не снилось ничего.

Глава 4. Возвращение домой

Аррен проснулась рано — едва поднялось солнце. Небо на востоке светлело; а на западе ещё горели редкие звёзды. Это было угрюмое зрелище — а может, Аррен так казалось. Красный отсвет, который лёг на холмы и море, напомнил ей о крови. Крови, которая сочилась, и не хотела останавливаться.

Девочка закоченела на земле. Она с трудом поднялась на ноги: щёки горели, пальцы не слушались, дыхание вырывалось с сипом. Равнину слово укутало в инеистое покрывало: она провела рукой по траве, и обнаружила, что она мокрая. Едва ли не каждой травинке висели крохотные сверкающие шарики. Она погрузила ладони в эту утреннюю влагу и умылась росой.

К западу равнина понижалась, и Келарден лежал перед ней, как на ладони.

Она вытряхнула из волос комочки земли и повернулась к Пристани.

Поначалу она шла медленно, и на неё напал мучительный кашель. Но постепенно, от ходьбы, разогревалась, да и солнце поднялось повыше — небо стало голубым, как яйцо дрозда, его жаркие лучи высушили росу и обласкали одинокую путницу. Кашель прошёл, но теперь ей казалось, что у неё жар — её мутило, а холмы перед глазами расплывались.

Первым, кого она увидела, был Рябой Горд.

Он поджидал её, опираясь на дрын. Он — и ещё двое — Горбатый Мерк и Косой Флин. Больше никого рядом не было. Хлипкие домишки, заросшие мхом, лишайником и паутиной, бесхозные коты, лениво греющиеся на солнышке, да сивоватый пьянчужка, валяющийся в канаве — вот и вся компания.

Она почти поравнялась с мальчишками, когда Горд сказал:

— Кер велел нам не цепляться к тебе — и где он теперь?

Голос у него был хриплый и какой-то скрипучий.

Мерк сплюнул в канаву, а Флин поскрёб в волосах пятерней.

— Вечерком, — добавил Горд, — значит, как солнце село, прискакала к нам страхолюдина — и не конь, и не человек — а Ведьмак знает что. И говорит, значит, что Къертара закопали с другими воинами, а ты — в шатре у короля. Ишь ты!

Аррен остановилась и посмотрела на Горда. Взгляд у того оказался тяжёлый и злой.

— А чего он там вообще, Кер-то, делал? — буркнул он. — Никак тебя полез спасать, дурёху. Заигралась там, у Могилы Тролля, а тут на тебе, и живёхонькие гады — на-кося выкуси!

Мальчишки загородили дорогу.

— Когда б не ты, Кер был бы жив, — подал голос Флин. — Это ты, Блаженная. Ты его убила.

Она вздрогнула, как от удара. А затем наклонила голову и пошла — прямиком мимо парней, на редкость неприятного вида — у Флина давно немытые волосы слиплись сосульками, от Мерка воняло, как из выгребной ямы. А на сучковатой палке главаря виднелись буроватые пятна — следы засохшей крови.

— Эй, ты куда? — опешил Горд.

А она просто шла — мимо её мучителей, в город, который после побоища выглядел отнюдь не так жизнерадостно, как всегда. Возле мусорных куч вразвалочку прохаживались чайки — никто их не гонял. Даже нищие — и те тихонько лежали у стен, не выпрашивая медяки.

Если бы они навалились на неё, заставили нахлебаться из грязной лужи — или даже били ногами — она бы ощутила только облегчение.

Но нет — её провожала тишина.

Город был не таким, как всегда: не кричали весело зазывалы, не сплетничали кумушки, стражники не подпирали стены, задумчиво опорожняя кружки с квасом. Повсюду была грязь, лица редких прохожих — угрюмые, горожане убрали с балконов ковры, которые нередко свисали до самой земли. Попадались мужчины, перевязанные побуревшим тряпьём, и бледные, заплаканные женщины.

А ещё ей показалось, что все смотрят на неё — только на неё.

Хотя нет — не все. Толстуха Жижи, торгующая грушами, виноградом и инжиром — отвернулась, когда она прошла. Фирз, племянник матери, сделал вид, что изучает воронье.

Аррен бы заплакала — но слишком много слёз было пролито. Ей казалось, что она пустая, сухая до самого донышка. И такая же мёртвая, как высушенная сельдь. У самого дома ей в спину попало яблоко. Оно ударило пребольно, между лопатками — так, что она едва не навернулась со ступеней.

Она не оглянулась, чтобы посмотреть, кто его кинул.

* * *

Она отворила резную арочную дверь — особый шик, который отец заказывал у Мастера Ырама — и очутилась дома. Было тихо и пусто; мать, очевидно, как всегда, лежала на подушках. Не раз и не два Аррен поддавалась обманчивому очарованию этой тишины. Она валялась на кровати и думала о дальних странах: о рыбинах по имени Кит, об Островах, на которые спускается радуга и тонет в беломраморных колодцах. О прекрасных рыцарях, что выкрикивают драконам приглашения на бранный пир; о заморских сладостях, что иногда привозил отец.

А затем слышался дикий, истерический крик, и что-то летело в стену, и грохало, и разбивалось. И её мечты осыпались, как побёлка со стены. Наутро Фавра невозмутимо выметала осколки. Аррен же с давних пор ходила по дому осторожно — однажды, когда ей было десять, она наступила на расколоченную фарфоровую чашку и здорово проколола ногу.

Она тяготилась пустотой этого дома, его мертвенной тишью; но сейчас это было её единственное убежище. Она хотела только одного — закрыться в комнате, забиться в дальний угол, и сидеть там до скончания дней.

— Это ты? — донёсся визгливый голос матери.

Аррен смолчала.

Она зашла в кухню и достала краюху хлеба. Спустилась в подпол за маслом — конечно, не таким вкусным, как в шатре у короля — твердым, солоноватым, обычным маслом Островов. Налила из жбана молока. Голод мучил, живот сводило, а руки тряслись от усталости — но она не смогла съесть ни кусочка.

Мякиш застревал в горле, глотка выталкивала его. Как только она ощутила вкус масла на губах, её едва не вывернуло. Она постанывала от беспомощности. Плечи подрагивали, но слёз не было — она разучилась плакать.

Она поднялась наверх, по скрипучим ступеням из лиственницы; оказалась на галерее, устланной ковром. Она ещё помнила времена, когда он был роскошным: алые, синие, зелёные краски полыхали на нём, настоящими самоцветами. Теперь он вытерся, потускнел от пыли и лежал как-то неровно, вспучившись у дверей.

— Это ты, Фавра? — вновь послышался капризный голос.

Аррен прошла мимо комнаты матери — на дверях были вырезаны легкомысленные птички; мимо комнаты отца — дубовые створки хранили молчание.

— Когда же ты приплывёшь? — шепнула она.

Нечасто бывал отец дома, хотя и любил Аррен.

Давным-давно, он придумал неё историю, будто она — зачарованная принцесса, и однажды приплывёт за ней король, и заберёт в Страну Сказок, и они будут жить-поживать, и добра наживать — на пуховых перинах, на соболиных тронах.

«Так и будет, принцесса».

Отец любил её, а мать любила брата.

Брат, высокий, золотоволосый, весёлый, с почти девичьим именем Меригольд, погиб три года назад, в стычке с пиратами у берегов острова Зимний. Отец видел его смерть и привёз домой его меч; с тех пор Эйлагерла и Скогольд почти не разговаривали.

Те, кто видели эту сцену — тётушка Вилья да кузнец из Косого проулка — рассказывали Аррен, как мать её упала на колени, и страшно, безумно, протяжно, до сипения в горле, выла над окровавленным плащом сына, в который был завёрнут его меч.

«Лучше б я этого не видела, дочка — сказала Фавра. — Как только припомню эту сцену — аж дурно делается».

Сама Аррен этого не видела, но сцена раньше представлялась ей страшной — она так и представляла мать, стоящую посреди дороги, и воющую на луну. Это было из разряда вещей, о которых не стоит говорить.

Мать с тех пор значительно изменилась — и отдалилась от отца Аррен: да и Скогольд, казалось, не стремился побывать дома — всё чаще стал пропадать по своим торговым делам, порой не возвращаясь в уютный Келарден по целому году. Приплывал всегда с деньгами и подарками для Аррен: ерошил её непослушные вихры и катал на плечах. Но стоило ему взглянуть на холодное, застывшее лицо Эйлы — и тепла в доме как не бывало…

Отец и мать не разговаривали друг с другом — он молча передавал ей мешочек с монетами, отсыпался дома, навещал старинных друзей, заканчивал свои дела в Келардене — и уплывал опять. Нечасто его корабль можно было увидеть у побережья Рыбного. И лицо у него каждый раз было виноватое — серые глаза выискивали на пристани Аррен и словно говорили:

«Прости меня доченька, за те дни, что мы не погуляли среди холмов Келардена, прости, что не подсаживал тебя на Старую яблоню, прости, что не покупал тебе на ярмарке леденцов».

Одно только утешение было у Аррен: все кругом судачили, что, дескать, возвращается он ради неё. И она точно знала, почему он не может оставаться надолго: глаза Эйлы, когда она смотрела на него, были просто страшными.

Было тут и ещё кое-что, что-то, чего не знал никто, кроме Аррен. Однажды ночью, восемь лет назад, отец и мать кричали друг на друга: впрочем, у них это было заведено. Девочка поднялась и подкралась к двери. И вот что она услышала:

— Не смей. Не смей, — голос матери был каким-то тонким и отчаянным, словно она вот-вот сломается.

— Потом будет поздно, — голос отца был глухим, раздраженным. — Товар, я всё купил. Плыть надо сейчас. Завтра выплываем.

— Арфальк не вернулся! — взвизгнула мама. — Пираты…

Она захлебнулась собственным голосом и замолчала.

— Пираты были всегда, — фыркнул отец. — Ты что, хочешь, чтоб мальчишка сидел дома? Няньку из него хочешь сделать? Посудомойку?

За дверью наступила тишина — нехорошая тишина. Аррен поспешно отступила: сообразила, что сейчас будет. Отец вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Её он не заметил. А пираты и вправду были — в те годы они даже напали на порт Фельсандир и сожгли его дотла. Взяли на абордаж и корабль Скогольда: на его счастье, рядом проплывал корабль Короля — на его счастье, пираты увидели флаг с Золотым Львом и отступили.

Скогольда спасло чудо — но чудо уже не пригодилось Мерри. Ему саблей перерубили горло; он не прожил и минуты. Похоронили его по корабельному обычаю, в море. Старик Фёлькварт сказал, что её отец только потому не сошёл с ума, что ему нужно было кормить её. Её, Аррен. Между матерью и отцом особой любви давно не было.

Мерри в городе любили, по нему горевали.

Отец осунулся, под его глазами пролегли тёмные круги.

И вот теперь Аррен, наконец, поняла его. Из-за него погиб Мерри. Из-за неё Къертар. Вся их семья проклята.

Впрочем, отца она давно простила.

Только бы он приезжал почаще! Если бы не он, она бы уже сошла с ума.

Ведь мать стала словно чужая, порой могла отвесить оплеуху — просто ни за что. Аррен всё чаще уходить из дома, прятаться у подружек, а то и вовсе — забираться в самую глубь острова, и сидеть там, на краю меловых обрывов, бесцельно глядя вдаль. Ей всегда казалось, что там, вдали, за ярко-синим морем, блестевшим на солнце так, что болели глаза — там лежит что-то, что она обязательно должна понять.

Домой она не возвращалась — ведь по правде, вернись она или нет, мало что поменялось бы — мать почти безвылазно сидела в своей комнате, задёрнув шторы; бывало и такое, что Аррен не возвращалась, ночевала у Тисвильды Рябой или Джессики Пухлой — и мать поутру, даже не задавала вопроса, где она была. Если бы не толстуха Фавра, что за небольшую плату убиралась, мыла полы и готовила густую (и не слишком вкусную кашу), Аррен казалось, что мать бы просто умерла с голода. Она могла лежать в своей спальне целыми днями, а потом вставала, и, безучастная, ходила по дому, словно привидение — а потом вдруг впадала в другую крайность — становилась неестественно весёлой, примеряла наряды, танцевала посреди просторных комнат, выбегала на рынок — и возвращалась с совершенно ненужными покупками.

Подруги Аррен поначалу даже были рады, что она проводит у них столько времени — они тащили её на веранды и чердаки, перемывали косточки здешним парнишкам, да хвастались новыми украшениями. Девочка ещё помнила звонкий голос Тисвильды:

— Ари, смотри, смотри, какую штуку мне подарили!

Она одевала ожерелье из тигрового глаза — и вся сияла.

— Красивая, — улыбалась Аррен.

Подружка и вправду казалась в этом момент красавицей — несмотря на рябое лицо и редкие, рыжеватые волосы, которые всегда выглядели словно немытые.

У Аррен украшений не было — ни серёг, ни бус — мать, казалось, забыла об её существовании, и уже давно не прикупала ничего из одежды. Жили они в богатом, старинном доме, а ходила девочка, как последняя нищенка — в одежде, чисто выстиранной и залатанной, но отнюдь не новой. Соседи жалели девочку, да порой отдавали её одёжку подросших дочерей; а кое-кто и посмеивался над дочерью Эйлагерлы. Самое глупое во всём этом было, что у Эйлагерлы серёг хватало: были у неё в шкатулках и кольца, и перстни, и даже диадемы. Но забыла мать о существовании дочери — а может, и видеть её не хотела — ибо было что-то в Аррен такое, что чрезвычайно напоминало ей отца. Моряки сказывали, что давно нашёл себе Скогольд новую жену, на Далёком острове, но продолжает возвращаться — из жалости.

Однако, прошли годы — и перестало ладиться у Аррен, как с парнями, так и с девчонками. Бывшим её подругам надоело, что она вечно напрашивается на ночёвку; парни выросли и вправду уплывали из Келардена — кто юнгой на корабле, кто по торговым делам. А кто-то и оставался. Однако, немногие желали возиться с замарашкой, дочерью сумасшедшей.

А единственный её друг теперь лежал мёртвым.

На Поле Битв, присыпанный землёй.

Она отворила двери в свою комнату — когда-то роскошную, но уже давно пустую и неприветливую; упала на кровать и наконец-то разрыдалась.

* * *

Аррен спустилась вниз к обеду. Глаза у неё опухли от слёз, от голода мутило, царапины и порезы распухли и болели немилосердно. Фавра только всплеснула руками — и увела её в свою комнату, умыть и перевязать. Сначала она промыла ранки вином, жгучим, как уксус, потом протёрла смоченной в воде тряпицей, и наконец, смазала целебной мазью. Мазь щипалась, и от неё шёл приятный холодок.

На тарелке уже лежала каша — вязкая и липкая, как всегда. Но теперь даже она казалась Аррен вкусной. Впрочем, заставить себя есть она по-прежнему не могла: ковырялась ложкой в тарелке, не в силах поднять глаза.

— Ох, да что ж это за горе такое, — сказала Фавра. — Как же это приключилось-то, а, доченька?

И тут Аррен опять (в который раз по счёту?) залилась слезами, и рассказала — всё, всё. Фавра, покачиваясь, сидела напротив неё — не слишком-то красивая, со складками жира и бородавкой на носу, а потом вдруг, охнув, и с кряхтением приподнявшись, пересела рядом. И прижала её голову к своей дряблой груди.

— Да бывает-то всякое, доченька, — сказала она. — Ты уж… ты ешь.

И Аррен, захлебываясь слезами, стала ковыряться ложкой в каше и запихивать её в себя. Впрочем, после первого глотка внутри словно что-то лопнуло, и горло, наконец, стало пропускать пищу. Каша была горячей, она обжигалась, и всё равно ела — словно наказывая себя.

Фавра задумчиво гладила её волосы, словно большого котёнка.

— А я вот, знаешь, — вдруг сказала она. — Когда-то мы ходили на холмы. Был там один паренёк, Пелиас. Не слишком красивый, тощий такой, как дрын, но любил меня зато, ох любил. Ну я тогда, знаешь, не такая была. Впрочем, худой я точно не уродилась.

Аррен от удивления оставила ложку на тарелке. Весь мир казался ненастоящим, и только голос Фавры словно убаюкивал её, успокаивал. Раньше она думала, что Фавра всегда была большой и толстой стряпухой. Фавра молодая? Как это может быть?

— И что же случилось там? — спросила она, только бы не было этой тишины.

— Ну, там, на холмах, этого тебе ещё пока не след знать, — вздохнула Фавра. — Но однажды не пошла я в условленное место — тут со мной впервые в жизни заговорил Ольд Большой, а он, знаешь, такой красивый был: волосы, белые, как лебединое перо, на щеках румянец, глаза только водянистые. Лупатые, рыбьи какие-то. Как бы не глаза, первый парень бы был. В общем, зазвал меня к себе домой. Дурная я тогда ещё была, молодая, навроде тебя.

Она снова вздохнула — все складки старческой плоти заколыхались.

— А Пелиасик мой наутро не пришёл. Оказывается, высадились на Взлобье пираты, воды набрать — и забрали его. Небось продали где-то в Флоссе или в Пустыне. Так я больше и не видала его никогда.

Тишина повисла в комнате, как паутина по углам.

— А потом родила, значит, от Большого, ток в жёны он меня, конечно, не взял. Сынок-то мой, на Дальнем острове, плотником работает. А какая у него жена! Ох, ох. Чёрная, как сажа. Ездил он когда-то на Остров Южный и купил её там. Ходит в тюрбане — видала такие штуки?

Фавра с трудом поднялась.

— Знаешь что, а иди-ка ты, воробушек, погуляй. А я тут приберусь немного.

Аррен покорно встала, доев последнюю ложку. Выходить из дома было страшно. Пока она сидела здесь, за столом, и не видела кроме Фавры никого — можно было даже притвориться, что ничего и не произошло. Вроде всё, как всегда. Но если только она выйдет…

И в этот момент двери распахнулись.

На пороге стояла мать Къертара, Ларна, его отец и сестра. Ларна — бледнее всех, у неё со щёк отхлынула кровь, сделав их мраморно-белыми.

— Ты убила моего сына, — сказала Ларна. — Ты убила его.

Лицо господина Хогла было страшным — красное до такой степени, что казалось, кровь вот-вот хлынет у него из носа. Верхняя губа отползала вверх, а по рукам — сильным, волосатым рукам кузнеца — то и дело пробегала мелкая дрожь.

Но Аррен не смотрела на Хогла, она смотрела на Ларну.

Мать Къертара стояла неподвижно, словно соляной столп, только кусала губы. Она не сказала больше ни слова — только смотрела и смотрела, и от этого взгляда у Аррен поднялась в животе жгучая боль. Она вдруг вспомнила, как Ларна была добра к ней, едва ли не единственная во всём городе. Как наливала ей борщ, как дарила одёжку подросшей Ойлы. И внезапно поняла, что больше этому не бывать.

— Мы же запрещали тебе! Запрещали, — внезапно завизжала сестра. — Ведьмин погост для троллей! Ты, кусок дерьма! Да Къер, да тебя…

И она внезапно бросилась вперёд — пальцы растопыренные, глаза выползают из орбит.

Дорогу ей медленно перегородила Фавра — гора живой плоти, она встала между столом и скамейкой, и там просто не осталось места.

— Убью, — твердила Ойла, — убью! Размозжу твою голову о пол, выдеру глаза, рот разорву.

— Ну, ох, — сказала Фавра и легонько придержала её своими лапищами.

— Тебе здесь не жить, — сказала Ойла. — Я всё расскажу, всё всем расскажу! Все будут знать, что ты убила Къертара! Завела его на гибель, а самой — хоть бы хны! В шатре сидела?! У короля?! Даже тролли на тебя, селёдку, не польстились…

Хогл повернулся и вышел, а затем вдруг задержался в дверях. Не оборачиваясь, он лишь слегка повернул голову и обронил:

— Ей тут не жить.

— Мы привечали тебя. Кормили, одевали, — бесновалась Ойла. — Да чтоб ты сдохла, тварь, паршивка, мерзавка, таких, как ты, у Къертара могли быть десятки, сотни! Сдохни, сдохни!

Послышался скрип. Аррен обернулась и увидела мать — та спускалась с лестницы в ночной рубахе. На миг у неё ожила надежда: вдруг всё образуется, вдруг хотя бы сейчас, она обратит внимание на неё! Но нет: мать прошла к столу, безучастно налила себе молока. Фавра в раздражении оттолкнула от себя Ойлу; та в остервенении плюнула на пол. Ларна же словно и не заметила сумасшедшей Эйлагерлы; она всё ещё смотрела на Аррен — прямо в глаза.

— Ты убила Къера, — прошептала она совершенно беззвучно.

Девочка поняла это по её губам.

Что случилось дальше, Аррен не очень помнила. Кажется, она качалась по полу, ревела и что-то кричала; ор стоял такой, что сбежались соседи, молча заглядывая через дверь. Лавра взяла Ойлу за руку; та кричала и вырывалась, но потом её ухватил своей клешнёй Хогл, и девчонка стихла. Они ушли.

Потом опять было как-то смутно — слёзы всё не кончались. Она билась на полу в истерике, перемежая рыдания со звериным завыванием. А мать — мать с выражением холодного равнодушия переступила через неё — и ушла к себе.

Наверно, Фавра отвела её наверх. Окончательно у неё прояснилось в голове только к вечеру: она лежала в кровати, и подушка была мокрой от слёз. Комната матери пустовала, да и Фавра, наверно, поднялась к себе. Было холодно и неуютно. Аррен поковыряла холодную кашу — и насильно запихнула в себя несколько ложек.

Уже темнело — она запалила на столе толстую свечку. Руки дрожали. Из открытых ставен залетал ветер — морской, солёный. Огонёк на фитильке колебался — по стенам метались уродливые, страшные тени.

Наконец, хлопнула входная дверь: на пороге стояла мать. Она была одета в роскошное выходное платье — но рукав разодран, словно она пробиралась огородами.

Губы у неё были сжаты, а в руках — нож.

— Это ты убила Мерри, — сказала она. — Это ты, мерзавка.

Мать метнулась к ней — каким-то жутким звериным движением; Аррен закричала и поднырнула под стол. Задыхаясь от ужаса, выбралась из-под него с другой стороны и бросилась в открытую дверь. Луны не было; город тонул в таком мраке, словно его измазали сажей. Очутившись в темноте, она будто ослепла.

Ей показалось, словно мать спустилась с крыльца и крадётся за ней.

— Нет, нет, — всхлипнула она — но это всего лишь нищий выискивал место поуютней.

Она бросила назад один лишь взгляд — среди черноты тусклой медью горел проём дверей; мать стояла возле стола, задумчиво поглаживая его. А затем подняла глаза, и их взгляды пересеклись. И Аррен бросилась бежать — сама не понимая, зачем и куда.

Глава 5. Ведьмин дом

Поначалу Аррен бежала; потом она перешла на шаг. Глаза привыкли к мраку, и смутные очертания домов выступили из тьмы. Обычно в это время улицы обходила стража: стучали сапоги, косматое пламя разгоняло ночь. Но сегодня на улицах не было никого. Измученная событиями последних дней, Арен шла, куда глаза глядят. Сначала ей хотелось просто умереть; потом захотелось забиться в какой-то тёплый закуток и согреться хоть немного. Ветер задувал со стороны моря, и пробирал до костей.

Тёмные улицы казались ей какими-то чужими, словно она видела их в первый раз в жизни; но потом она сообразила, куда забрела и пошла по направлению к Ведьминому Дому.

В тупичке ей пришлось пробираться на ощупь — настолько было темно. Рискуя свернуть себе шею, она спрыгнула в дворик и здорово оцарапалась о розы.

— Ну где вы, призраки, — прошептала она. — Можете съесть меня со всеми потрохами — хуже уже не станет.

Как-то странно было находиться тут, когда Къера уже нет; она вытерла глаза рукавом и подошла к окну. Раньше она никогда не забиралась внутрь дома — есть там призраки или нет, всё равно было страшновато. Но теперь ей было всё равно.

— Ау? — робко сказала она, но в доме было тихо и пусто.

По крайней мере, здесь не было ветра.

Она устроилась прямо посередине, на жёстких досках, положила голову на ладони, и уснула. Сон обрушился на неё, как камнепад. Ни страха, ни желаний у неё не осталось. Это был сон без сновидений — глубокий, как смерть.

Но вот, прошло время, и она проснулась — или ей показалось, что она проснулась?

У дальней стены стояла девочка.

Девочка была босой и маленькой, даже меньше чем Аррен. Она походила на дымку, на утренний туман, который рассеивается с первыми лучами солнца. Сквозь неё была видна печь и стена.

— Привет, — сказала девочка. — А ты чего тут?

— Меня выгнали из дома, — сказала Аррен.

— Выгнали?

— Ага. Мама с ножом.

— Надо же, — удивилась девочка. — Это интересно. Расскажи.

— Ничего интересного, — буркнула Аррен. — А ты, вообще, кто?

— Я — Лярша, — сказала девочка, и вдруг непостижимым образом оказалась рядом с Аррен. Совсем недалеко — руку протянуть. Только цепочка следов — поблёскивающих отпечатков ножек, состоящих из капелек росы, протянулась от стены до средины комнаты. От девочки веяло прохладой. — Можно, я рядом посижу?

— Сиди, — согласилась Аррен.

В доме посветлело: от неожиданной гостьи (или хозяйки?) исходило ровное, серебряное свечение.

— Скучно мне тут, — пожаловалась Лярша. — Никто к нам не заходит. Сижу тут и сижу.

— К кому это, к вам? — полюбопытствовала Аррен.

— Ну, к нам, — неопределённо махнула рукой девочка. — Нас тут много. И тётка Марш, её в дверях придавило. И бабка Фельга — она на печке угорела. И мелкий, Джинкс. Он только вещами пуляться умеет. Барабаш, одним словом.

— А чего ж они, — спросила Аррен, — не выходят?

Девочка сделала большие глаза.

— Стесняются, — преувеличенно громким шёпотом пояснила она. — Живые-то к нам редко заходят. А мы тебя знаем. Ты на крыше сидишь.

— Сижу, — глупо подтвердила Аррен.

— А зачем? — поинтересовалась девочка.

— От мамы прячусь.

— Надо же, — удивилась её новая знакомая. — А у меня мамки нету. Померла, когда я совсем малая была. От ветряной болячки. Не помню её совсем. А в прошлый раз с тобой мальчик был. Куда он подевался? Можешь его привести?

— Я его убила, — сказала Аррен, и огромный ком встал в горле.

На глаза навернулись слёзы.

— Он мёртв.

Она легла животом на пол, и ощутила, как темнота надвигается на неё.

Ни говорить, ни слушать — больше ничего не хотелось.

— Ну, ну, — неожиданно мягко сказала девочка. — Будет тебе.

Что-то коснулось её лба — мягкое, как пуховая перина. Она открыла глаза. Туманная девочка взъерошила ей волосы рукой. Странное дело: от самой девочки исходил холодок, как из погреба, но касание было нежным, тёплым — точно нагретый воздух с нагорья. И в то же время живительное, как глоток кваса в жаркий день.

— Мы все тут мёртвые, — сказала девочка. — Ну и что с того.

Аррен поднялась — и вдруг поняла, что они больше не вдвоем.

Вокруг неё сидело ещё трое — высокая, не слишком красивая тётка; она смотрела на гостью с сочувствием. Сухонькая старушка в цветастом платке и пухлощёкий карапуз: мальчишке был едва ли годик, он игрался с пылью, подбрасывая в воздух, и дуя на неё.

Аррен чихнула.

— Будь здорова! — весело сказала прозрачная девочка. — Сейчас я тебе всех представлю.

— Да уймись ты уже, торопыга, — сказала тётенька. — Аррен, девочка, я Марш.

Она обернулась в поисках малыша.

— А это Джинкс… Ох, мама, последите за внуком! Ну что он делает?

— Пущай дитя развлекается, — сказала старушка скрипучим и очень тёплым голосом: каждая его нота повисала в воздухе, как аромат сидра. — Эй, негодник! Прости его, доченька! — обратилась она к Аррен. — Вот уж оболтус!

Та обернулась и увидела, что жизнерадостный карапуз непостижимым образом умудрился насовать ей сзади в волосы пыли. Она чихнула ещё раз.

— Здоровьечка тебе, живи, не помирай, — хихикнула Лярша.

— Ляра! — возмутилась Марш. — Нельзя так говорить!

— Это почему?

У Аррен голова пошла кругом.

От привидений стало совсем светло; комнату заливало молочным сиянием.

Лярша и Марш вступили в пререкания; похоже, что они занимались этим не один десяток лет, и им это не прискучило. Малолетний Джинкс принялся сосредоточенно расшатывать кирпич в печи.

— Послушай меня, внученька, — сказала Фельга, бледная, как небо перед рассветом. — Горе твоё, конечно, непоправимое, но и оно пройдёт. Главное — живи. Просто живи дальше.

И тут Аррен заметила, что привидения перестали препираться, и смотрят на неё — серебристые, как паутина, блёклые, мерцающие. А потом они исчезли. Воцарилась темнота.

И она снова уснула, и снились ей залитые солнцем луга, и наливные яблочки, тянущиеся к земле, и река, шумящая у корней ивы. И ей было тепло — тепло и спокойно, как бывает в тени в жаркий летний день. Проснулась она, когда солнце уже поднялось высоко. В дневном свете дом изнутри совсем не показался ей страшным; однако, ужасно хотелось есть.

Она выбралась во двор. Густое переплетение вьюнка, венериного винограда и сочной травы под ногами похрупывало. Немного поколебавшись, она отвесила скособочившемуся дому глубокий поклон — и ей показалось, что пустота комнаты внутри в ответ усмехнулась. Выбралась она тем же путём, что и забралась сюда; на улицах Келардена было людно.

— Вон она, блаженная, — донёсся голос; что ж, она привыкла.

Домой она шла, опустив голову. Смотреть в глаза знакомым было жгуче больно. Добиралась захолустьем; идти через Площадь побоялась. Ей казалось, словно за плечами у неё висит что-то Страшное; и это Страшное вот-вот нагонит её и убьёт.

Перед дверью дома долго мялась; и, наконец, легонько толкнула её рукой — будто бы дверь качнул ветер.

— Это ты, что ли, Ари? — донёсся голос. — Давай, заходи. Да иди же ты.

Аррен послушно скользнула в дверь, и притворила её за собой.

Фавра стояла посреди кухни, и была явно взволнована.

— Нельзя тебе тут, оставаться, нельзя, — пробормотала она, и сунула в руки девочки туго увязанную котомку. — Вот, я тут тебя собрала. Матушка-то твоя совсем ополоумела. Наслушалась на улицах чего-то, и придумала, дескать, ты убила Мерри. Это ж удумать!

Аррен показалось, что стены кухни надвигаются на неё.

— А куда я уйду? — жалобно сказала она. — Меня никто и переночевать-то не пустит.

— С Боргольдом уходи, — веско сказала Фавра. — Нечего тут и думать. Думаешь, я не знала про ваши разговоры с Къером? Он дело говорил, хоть и от горшка два вершка. Боргольд любит выпить, и любит полапать. Но нутро у него без гнильцы.

Она качнула головой.

— Иди к нему, он поймёт.

— Но, — в отчаянии уставилась в пол Аррен. — А как же он… Къертар.

— Да уж, Къертар, — отдувалась Фавра. — Вот ведь дело-то.

Она уселась на скамейку. Дерево протяжно скрипнуло.

— Присядь-ка, доченька.

Аррен послушно села. Губы у неё дрожали, и пальцы были ледяными.

— Тут вот ведь какое дело, — сказала Фавра. — Ей-боги, клянусь Львом, я такого не видывала. Приснился мне твой Къер сегодня.

Девчока вцепилась в скамейку так, что пальцы почти отнялись.

— Приснился, вишь ты, и говорит: «Пусть не плачет больше. Прощаю её за всё. Пусть уплывает из Пристани. Уплывает непременно! Худо ей здесь будет. А в море мы ещё увидимся».

Аррен плакала, слёзы стекали с подбородка и капали на колени.

— Я ему и говорю: «а чего ты мне это говоришь, мелкий бестолковец? Иди с ней поговори». А он мне: «Так она мне запретила».

Большая рука толстухи опустилась ей на волосы и пригладила.

— Иди уже, — голос её был тёплым, как масло, когда оно растает. — Хорошего парня подобрала. Ишь ты! Из самого Царства Льва о тебе заботится. Сколько не живу, такого не видала.

Аррен утёрла нос. Слёзы внезапно высохли, на душе впервые воцарилось спокойствие — так робкий росток пробивается после зимы.

— Спасибо тебе, — неожиданно для себя сказала она. — Ты одна меня и любила.

Толстуха отвернулась. Голос её прозвучал как-то глухо.

— Да любит тебя матушка. Просто… люди уж люди. Иди уж. Послушайся своего Къертара. А я за матушкой твоей пригляжу. Вон, меня полоснула, — с какой-то детской обидой посмотрела она на перевязанную руку. — Но куда я уйду? От голода помрёт, болезная.

Аррен крепко-крепко обняла её.

— Спасибо тебе.

Так они и сидели; наконец, Фавра отодвинула её.

— Ступай.

— А где матушка?

— Наверху. Нож я у неё отобрала.

Аррен шмыгнула носом.

— Я наверх схожу.

Девочка поднялась и долго стояла перед дверью. Из-за неё доносились какие-то вздохи и скрипы; ничто не напоминало ей мать — ту, настоящую. Внезапно острая жалость затопила её.

— Мама, — тихонько сказала она. — Я ухожу.

За дверью воцарилось тишина.

— Поплыву с Боргольдом. Я буду беречь себя, правда.

Комната молчала.

Аррен повернулась и спустилась по лестнице; в душе был какой-то тихий и странный покой. Фавра зачем-то прикрыла лицо рукой. Девочка неловко потопталась перед ней.

— Ладно, — сказала она. — Ухожу.

Фавра отняла ладонь. Лицо у неё было красное, слёзы лились из маленьких глазок.

— Ну, ты хоть… там…

Аррен наклонилась и поцеловала её в лоб.

Она взяла котомку и вышла на улицу — и воздух внезапно показался её необыкновенно чистым и ясным. Она остановилась и вдохнула его глубоко-глубоко. За дверью слышались рыдания Фавры. А затем створка захлопнулась, и её жизнь изменилась навсегда.

* * *

Все по-прежнему смотрели на неё, но Пристань казалась ей далёкой, словно она смотрела в уменьшительное стекло. Неизменные яблоки и сырая капуста, гуси на улицах и свиньи во дворах, старик Фёльквард и кумушки — всё это по-прежнему осталось на местах, и в то же время — словно кануло в прошлое.

— Она идёт, она!

Она слышала шёпоток, и впервые ей было всё равно.

«Къер, — шепнула она, — кажется, я понимаю тебя».

Солнце светило в спину, согревая. На одной из улочек, она увидела Фанью: вид у неё был такой бледный, словно она сама стала привидением. Аррен захотелось подойти к ней, пожалеть — но ноги несли её дальше. Она спустилась по ступеням и свернула на улицу Корабельников; повеяло гниловатой рыбой, потом и чем-то чужеземным — пряностями с дальних Островов.

И тут кто-то ухватил её — обернувшись, она увидела высокого, щекастого парня с препротивной ухмылочкой на лице.

— Ага, да это же ты! — фальшиво-жизнерадостно сказал он. — Ишь какая расфуфыренная: сразу видно — от Короля.

Одежда на ней и впрямь была та самая, подаренная королём Эдвардом. Аррен напрочь об этом забыла. Её новый знакомый судорожно оглянулся: людей на улице почти не было.

— А знаешь что, цыпа, давай-ка пройдём с тобой кое-куда…

Аррен рванулась, но пальцы, впившиеся в ключицу, казалось, были стальными. Она отчётливо поняла, что попала в капкан. Чего хотел от неё ражий детина? Узнать, не одарил ли её чем король на прощание? Она отчаянно оглянулась — но нет, кто придёт на помощь. Аррен низко опустила голову. Ей было жалко себя до слёз — но вместе с тем к ней пришло какое-то смирение. Должно быть, это расплата. Собравшись с духом, она подняла глаза… и в этот миг кто-то расквасил мясистый нос её мучителя кулаком.

Кровь брызнула прямо на золотистую рубаху. Парень покачнулся, и кто-то сделал ему подножку. Его голова глухо стукнулась об угол дома, он всхлипнул и затих.

— Живой, — фыркнул знакомый голос. — Очухается к вечеру.

Она невольно села на землю: вокруг неё стояли Мерк, Горд и Флин.

— Ты того… — неловко сказал Флин. — Ежели чё. Ну…

— Да, — согласился Мерк. — Кер бы он, того.

Горд молча дёрнул щекой.

* * *

Дом Боргольда был большой и одряхлевший — с деревянными колоннами и даже кариатидами. Кариатиды, вырезанные из светлого дерева, стояли по сторонам от дверей. У той, что слева, трещина пролегла через щеку; от этого казалось, она ехидно ухмыляется. К дверям, как и у дома Скогольда, вело четыре ступеньки.

Девочка толкнула тяжёлые сворки — они отворились с протяжным скрипом-вздохом, и очутилась в светлом помещении, с лавками и столом. За последним сидели люди — довольно нарядного вида. Аррен решила, что это охрана: в мелконаборных кольчугах, высоких сапогах. Шлемы они сняли и положили рядом, на лавки; там же лежали и клинки — настоящие мечи, в потёртых ножнах. Их было троё: один безусый, второй постарше, и третий — с сединой в бороде.

По столу стучали резные кости; рядышком лежали мелкие монеты. Охранники проводили девчушку равнодушными взглядами и вернулись к игре.

— Боргольд у себя, наверху, за дверью с изображением льва, — всё-таки снизошёл франтоватый молодчик с лихо подкрученными усами. — Не заблудишься, девочка?

Аррен помотала головой.

Сердце снова отчаянно застучало.

Она пошла вверх по лестнице, и каждый шаг отдавался в груди глухим «Тук!», «Тук!».

Дом торговца выглядел так, как некогда выглядел дом её отца: резные перила, роскошные ковры, гобелены на стенах — но здесь всё это было вычищено, отполировано, ухожено. Сразу было видно — дом любили. В пушистом ворсе тонули ноги; он приятно щекотал пятки. Доспехи рыцарей, чешуя драконов на гобеленах — так и блестели, вышитые золотой нитью.

Она прошла мимо дверей — первая, вторая, третья…

Вот и она!

Сердце подпрыгнуло и затрепыхалось.

Поверх панели из резного дуба была прикреплена голова льва — бронзовая, начищенная до блеска. Она была оскаленной и грозной, и всё же… было в ней нечто такое, от чего всё внутри переворачивалось. Лев не казался злым.

Губы пересохли, а пальцы задрожали — но она упрямо толкнула дверь.

Кабинет был роскошен — не утомлённой роскошью востока, но сибаритством человека, избороздившего все моря и ценящего удовольствия жизни. В другом конце кабинета стоял стол, на который можно было улечься, по меньшей мере, втроём. (Если, конечно, быть такой худышкой, как Аррен). Стену слева украшало резное панно; на стене справа висела карта — от неё захватывало дух: она была нарисована яркими красками на дорогой белой бумаге; там были и горы, и моря, и острова, и всё, что пожелаешь. И даже крохотные каравеллы, упрямо бороздящие волны, и чудесная рыба Кит — она пускала фонтанчики, нежась в скалистых заливах.

Помимо этого, в кабинете было всё, что можно представить: астролябии, гномоны, клепсидры и песочные часы; компасы в виде плавающего кораблика в плошке с водой; резные фигурки каравелл. Растения, совершенно невиданные и пышные, в керамических кадках; и наконец, пёстрая, какая-то несуразная птица в куполообразной клетке. Птица висела вниз головой; она внимательно посмотрела на Аррен чёрным глазом и пробормотала себе под клюв:

— Нет, вы видели такое?

После чего засунула голову под крыло.

И всё же, из всего этого великолепия, прежде всего бросался в глаза сам Боргольд. Он и впрямь напоминал большого, грузного медведя; был одет в простую, поношенную рубаху, и так резко выделялся из всего вокруг, что Аррен показалось, будто он нависает над ней, подобно великану.

— Это кто ещё такая? — буркнул он. — Что за малявка?

— Я Аррен, — сказала девочка, от волнения переминаясь с ноги на ногу.

Его взгляд будто прожёг её насквозь.

— Аррен, значит, — наконец, пророкотал он.

Долгое время он рассматривал её, изучал — так, как торговец на рынке изучает барашков, или коллекционер — редкого жука. Наконец, хмыкнул.

— И чего же желает от меня дочь Скогольда?

Она вытерла вспотевшие руки о бёдра.

— Заберите меня, — едва слышно пошептала она. — Возьмите на корабль юнгой.

Девочка сглотнула.

— Я не могу оставаться в Келардене.

— Вот оно, значит, как, — сказал, наконец, Боргольд. — И почему же ты хочешь уйти?

— Меня убьют, — просто сказала Аррен. — Убьют или затравят.

Она поколебалась.

— А может, сойду с ума.

Моряк вздохнул.

— Да, я слышал эту историю, не приведи Лев… Но почему ты пришла ко мне? Не к Вистольду Сизому или Шарфальду?

— Къер, — вырвалось у Аррен. — Къер велел мне пойти сюда.

Она побледнела, её прошиб холодный пот.

Брови у моряка приподнялись.

— Вот, значит, как…

Молчал он долго, задумчиво поигрывая фигуркой какого-то заморского божка на столе.

Внезапно, его губы растянулись в улыбке:

— Экий паршивец! Велел, а?

А потом снова омрачилось.

— Хороший он был паренёк, твой Къертар. Ты ведь тоже так думаешь, верно?

Аррен кивнула, не в силах говорить. Слёзы душили её.

Боргольд сплюнул прямо на ковёр.

— Хороших людей Лев забирает быстро, а всякое дерьмо плавает. Видать, и я не так уж хорош, как думаю, — он хохотнул.

И снова посерьёзнел.

— Ладно, к ведьме комедию. Беру я тебя. Къертар мне как-то говорил про тебя — а у мелкого паршивца взгляд был намётанный, в людях он не ошибался никогда. Капитан бы из него вышел на загляденье.

Аррен замерла, онемев от счастья, не в силах поверить своим ушам.

— Но, — вдруг слабо возразила она, не понимая, зачем она это говорит. — На улицах про меня говорят…

Капитан презрительно цыкнул зубом.

— Если бы слушал всё, что говорят, то никогда бы не привёз даже свой первый груз. Каково тебе без него, малышка?

— Пустота, — медленно сказала Аррен. — Бесконечная, тягучая пустота, которая никогда не заполнится. Словно у меня внутри рана, с коростой, и она не заживает. А я чувствую, что всю жизнь буду его помнить. Это как болезнь, которую ничем не вылечить. Я никогда никому не буду нужна.

Она закрыла лицо руками:

— И мне никто никогда не будет нужен. Почему он в Царстве Льва, а я здесь? Это я, я, взяла его за руку и довела до Алых Врат. Я недостойна жить. Недостойна жизни.

Слёзы застилали её глаза, она не видела Боргольда, но слышала его голос.

— Знаешь что, девочка, — хмуро сказал он. — Я знал Къертара. Он был совсем мальчишкой — и совсем мужчиной. Он бы не отдал жизнь за того, кто и козьих катышек не стоит. И ещё — заканчивай-ка реветь. Мне на корабле плаксы не нужны.

Он с шумом захлопнул учётную книгу, в которую до этого вносил записи гусиным пером.

— Давай-ка собирайся. Завтра мы отплываем.

Аррен протяжно, со всхлипом вздохнула.

— Вы всё-таки берёте меня?

И тут Боргольд внезапно хохотнул — его смех походил на обвал в горах.

— Попробовал бы я не взять! Этот мелкий паршивец приснился мне сегодня ночью! И сказал, что, если я тебя не возьму, он к чертям собачьим наведёт мой корабль на рифы!

Аррен застыла — словно её прибили гвоздями к полу.

— Къертар сказал?

Тепло медленно поднималось у неё изнутри — затапливая её, заливая, растекаясь.

А Боргольд хохотал. Наконец, он гулко хлопнул кулаком по столу.

— Нет, этот негодяй уморит меня даже после смерти! И где это такое видано, чтобы сопляки указывали старшим! Ха-ха! Иди-ка, Флибус покажет тебе комнату.

Он дёрнул за свисающий с потолка шёлковый шнурок, едва его не оборвав. Двери отворились, и в них заглянул худосочный юноша чахоточного вида. Аррен низко поклонилась, сглатывая слёзы; и уже совсем обернулась, чтобы уйти, когда густой, басовитый голос заставил её обернуться:

— Я доверял Къертару, а он — тебе. Смотри-ка, не подведи.

Глава 6. В море

— Щас, щас мы вас проводим, юная госпожа. Вы уж пожалуйте за мной.

По дороге Флибус болтал без умолку.

При ближайшем рассмотрении он оказался симпатичным молодым человеком, только бледным, как погребальный саван. Волосы у него был того самого цвета, что частенько называют «вороново крыло», и который здорово смотрится на всяких там героях и эпических витязях. Что касается Флибуса, то он лишь подчёркивал его бледность. Одет Флибус был в потёртый кафтан и штаны бархатной ткани; на поясе висела чернильница и кинжал. Кинжал малюсенький — для очинки перьев.

— А теперь сюда, юная госпожа!

Они поднялись по лестнице, рассохшейся и скрипучей; оказались на верхнем этаже. Ковры здесь были победнее, а двери — поплоше; юноша повёл её в конец коридора.

— Ну и лето в этом году, — воскликнул он. — Жарища! А вы этак с господином Боргольдом отправляетесь, да?

Аррен открыла рот, чтобы ответить, но Флибус не дал.

— А я тут всё время сижу, — посетовал он. — Не годится моё здоровьечко для морской качки. Вот ведь незадача!

В конце коридора он забрался на сундук, упёрся ладонями в потолок — и тот неожиданно откинулся, открывая проход наверх.

«Да это же чердак», — сообразила Аррен.

Парень ловко подтянулся и исчез наверху — как большой паук. А потом свесился вниз, протягивая ей тонкую руку с длинными пальцами. Она вздохнула и взялась за неё.

— Вот мы и тут, — по-рыцарски галантно сказал Флибус, помогая ей восстановить равновесие.

— Ух ты, — совершенно честно сказала Аррен.

Комнатка была крохотной, и всё-таки, сразу же ей понравилась. Во-первых, она не протекала, в отличие от ИХ чердака; во-вторых, было в ней что-то по-настоящему ЖИЛОЕ. И пахло здесь замечательно: свежеструганным деревом и корицей — наверно, рядом хранили пряности. На полу, вместо кровати, лежало сложенное в несколько раз одеяло; в комнатке было так тесно, что она едва ли не уткнулась в грудь Флибусу. Потолка у неё не было — только скошенная стена, превращающая комнату в «треугольник». Две стены и пол; три шага в длину. И всё-таки, это было куда лучше её мёртвого, пустого дома, который Аррен ненавидела.

— Да, вот тут ты и будешь жить, — вздохнул её провожатый. — Вернее, ночевать. А завтра утром уплывёте с капитаном, куда глаза глядят. А мне сиди тут, смотри на холмы.

— Спасибо, Фли, — неожиданно для себя сказала девчушка, и сама не поняв почему, потянулась и поцеловала его в щёку. — Глядишь, и до тебя очередь дойдёт. И тогда уплывёшь.

Юноша схватился за щёку, словно на ней горел огонь. Смущённо закашлялся — и кашлял долго, с надрывом — а затем неловко кивнул и начал спускаться. Аррен же легла на одеяло — и, против ожидания, уснула: сказывались испытания последних дней.

* * *

Когда Аррен проснулась, внизу было шумно; поначалу она заробела, а потом, взяв волю в кулак, откинула крышку. В коридоре было полно людей — таких людей, каких она никогда не видела. Чёрных и худощавых, цвета жирной остывшей сажи. Глаза их блестели, как звёзды, а на головах были тюрбаны — зелёные, как неспелый виноград.

Спускаться было высоковато, однако, если сначала поставить ноги на комод… Она захлопнула крышку обратно, опасаясь свалиться. В животе забурчало; отчаянно хотелось есть. Прикусив губу, она решила развязать собранный ей Фаврой узелок. Может, там найдётся ломоть хлеба или хоть пару монет?

Ломоть был, большущий и пахучий, завёрнутый в тряпицу. Наверно, когда его положили, он был совсем свежий, а теперь немного подсох — но всё ещё был ужасно вкусным. Девочка запустила в него зубы — и хрустящая корочка проломилась, запуская в духовитое нутро.

Хлеб она съела до последней крошки; теперь хотелось пить.

Она задумчиво развернула собранные кухаркой вещи. Тут и вправду было всё, что нужно: парочка платьев, тёплые носки, носовой платок… И деньги. Денег было много — Аррен охнула, когда поняла, что добрая стряпуха положила ей едва ли не свои сбережения. «Скогольд мне много платит, да куда они мне».

— Фавра, Фавра, — прошептала Аррен, и бережно завязала узелок.

И вернуть бы — так старуха обидится; а потом, ей вдруг показалось, что тучная келарденка куда лучше Аррен знала, что ей может понадобиться в пути. Корабль, море — что её там ждёт?

Она снова откинула дверную крышку. Спрыгнула на комод, а оттуда — на пол. Зрелище, наверно, было ещё то — но на неё лишь слегка покосились. Чёрнокожие люди исчезли; чуть поодаль стояли приземистые толстяки — лица у них были сморщенные, как печёное яблоко, и они напомнили девочке королевского гнома (звали его, как мы помним, Дуфлин — однако, это имя напрочь вылетело у девочки из головы). А за ними — вот уж вовсе диковина! — отчаянно спорили и ругались невысокие желтолицые человечки.

Двери открывались и закрывались, какой-то мужчина с козлиными (покрытыми мехом, и с копытами) ногами, переругивался с бородачом в узорчатом халате. Аррен сглотнула, и тихонько пробралась мимо них — сначала на второй этаж, потом на первый. Уже знакомый ей франт с напомаженными усами приветливо махнул ладонью — она толкнула двери и очутилась на улице.

— Кто хочет козьего молочка, кто хочет козьего молочка? — донёсся голос из переулка; да, Келарден не менялся.

Солнце стояло высоко и даже припекало; в городе медленно наводили порядок. Уже не было опрокинутых телег, раскатившихся во все стороны груш, расквашенных сапогами брюквин или кочанов капусты. На её по-прежнему косились, но её это уже не волновало; Келарден оставался здесь, а её здесь уже не было. Ей казалось, будто она уже уплыла, далеко-далеко, и ничто из бывшей жизни не может её тронуть.

Она купила у разносчика крынку молока за мелкую монету.

Молоко было холодным, чуть кисловатым.

Она вдруг подумала, что всю жизнь хотела выбраться из Келардена, но никогда не верила, что сможет это сделать; во всяком случае, не так скоро. И всё-таки, Брогольд берёт её собой, и скорее всего, она никогда не вернётся, никогда. Уплывёт так далеко, как только можно: в Первое Царство, а ещё лучше — на Жаркие Острова.

Туда, где никогда больше не увидит глаз Ларны.

У Хогла взгляд тоже был тяжёлый, а пальцы такие, что её голова лопнула бы в их тисках, только захоти. Но странное дело — его она не боялась. И Ойла словно отошла в прошлое, с её проклятиями и бесноватостью; но вот Ларна…

И всё же, многие её не любили; а уж теперь…

На миг девочка подумала, а не вернуться ли наверх? В доме Боргольда она была в безопасности. Но потом пересилила себя — ведь, возможно, она видит пристань в последний раз. Усадьба капитана стояла совсем неподалёку от моря: спустившись по узкой, зажатой между домами улочке, она увидела его ласковое голубое сияние. На воде играли солнечные блики; далеко-далеко, на грани видимости, угадывались очертания острова Маков.

И тут она увидела Тисвильду.

Вид у последней был какой-то жалкий; она кусала губы и явно кого-то поджидала.

Увидев Аррен, она радостно вскрикнула и увлекла её за руку в тупичок. И там внезапно бросилась ей на шею и разрыдалась.

— Эй, эй, Тис, ну ты чего?

Аррен растерянно гладила её по плечам.

Они с Тисвильдой разругались давным-давно; но вдруг ей вспомнилось, что до этого они были лучшими подругами. Тисвильда подняла глаза: она и никогда не была особой красавицей, а сейчас, с подпухшими глазами и искусанными губами, была на редкость некрасива.

— Ари, — сказала она, — послушай… Помнишь, как я не пустила тебя к себе ночевать? Ну, тогда?

— Угу, — кивнула Аррен.

Бывшая подружка всхлипнула.

— Да я ведь… вот ведь дура я тогда была… Ревновала тебя к Къертару… ну он, ведь, знаешь… мы все по нему сохли.

— Угу, — сказала Аррен.

Тисвильда вытерла глаза.

— Хотела увести его, чтоб он был моим. Да куда мне, дуре такой некрасивой? А впрочем, он не смотрел и на Жанку — всегда смотрел только на тебя.

— Угу.

— А теперь оно вот ведь как обернулось… А перед тем, как это случилось, у меня прям такое тяжкое предчувствие было, а я так и знала, что что-то будет! Ужасное предчувствие было, и нутро тянуло, и Къертар мне два раза снился…

Аррен молчала.

— Да я ведь что, — заторопилась подружка. — Я вот…

Она дрожащими руками вытащила из небольшого узелка ожерелье: прозрачное — кошачий глаз. Зелёное, как первая листва, он вспыхнуло, как солнышко, в грязном проулке.

— Оно ведь вот… — неловкими движениями одела его на шею Аррен. — Оно тебе. Это мне мамка привезла, из-за Моря. Но это неважно… Носи, не потеряй.

Она отступила, словно задыхаясь, и посмотрела на подругу.

А ожерелье и впрямь смотрелось на Аррен чудесно: яркое и чистое, оно вспыхивало на её груди зеленоватыми слёзами моря. И волосы Аррен казались рядом с ожерельем светлей; а глаза — глубже, темнее.

— У тебя ведь днюха сегодня, помнишь? — всхлипнула Тисвильда и, повернувшись, убежала.

Аррен долго смотрела ей вслед; стихли рыдания и поступь каблучков. «Спасибо, Тис», — наконец, беззвучно прошептала она. Она повернулась и прижалась горячим лбом к холодной стене — точно так же, как и тогда. А потом медленно сползла на землю и обхватила колени.

А ведь и впрямь, ей сегодня исполнилось пятнадцать.

* * *

Этой ночью ей снова снилось что-то странное: колодец и юноша с глазами древнего старца; скит и старец с ясным взглядом ребёнка. Снились долины в глуби гор, где стояли древние замки; снились кавалькады всадников, бредущих через золотой осенний лес. В этих снах ничего страшного или пугающего; словно её хранило чьё-то мягкое дыхание.

А затем она проснулась, ибо наступило утро.

И то утро было совершенно особенным — таким оно не бывало ещё никогда.

Она слышала внизу тяжёлую поступь и поскрипывание сапог; ругань — перчёную, солёную ругань моряков. Всё шумело, стучало, смеялось, звенело. Боргольд намеревался отплывать. Послышалось шуршание — дверца её комнатки приоткрылась.

— Эй, ты как, одета? — весело спросил ей Фли.

— Я спала в рубахе, — сказала она.

— Смотри, скоро отплывают, — предупредил он. — Я тут тебе одежду принёс. Не бойся, я зажмурюсь.

Крышка приоткрылась, и в комнату упал тюк тряпья.

— Одёжку Джессика подбирала, — пояснил он. — Ну, на глаз. Не в платье же по кораблю разгуливать? Штаны там, рубаха, сапоги. Новёхонькие, между прочим. Получше, чем мои. Эк ты капитану приглянулась! Ну всё, всё, ухожу.

Крышка захлопнулась.

Невольно рассмеявшись, Аррен рассмотрела одежду.

Да, та была вполне ничего: одёжка, конечно, латанная, но лучше, чем ничего; рубашка даже выглядела «с претензией», будто в незапамятные времена её шили отнюдь не на бедняка. Слегка жала в груди, и Аррен решила, что её перешьёт. Со штанами та же беда — в бёдрах узковаты, и чуть-чуть короче, чем надо.

Зато сапоги подошли, как влитые — словно их тачали на неё.

Ожерелье она спрятала в самой глубине котомки, а потом откинула крышку.

* * *

Внизу было людно, но мужчин почти не было: сновали молоденькие девушки и тётушки постарше. Флибус стоял у комода.

— Ну что, спрыгнешь? — спросил он.

— Подстрахуй, — вдруг неизвестно почему испугалась она.

Спрыгнула она ловко, оставив ещё одну отметину на давно растрескавшемся лаке; а потом уселась на столешницу и уже аккуратно спустила ноги на пол.

— Скоро поплывут, — сказал Флибус с непонятным выражением.

Его взгляд внезапно задержался на небольших холмиках, обтянутых её новой рубашкой.

— Одёжка тебе идёт.

Аррен зарделась:

— Да ну тебя!

Они прошли вниз; стражников за столом больше не было, дом наполовину опустел.

— Уже на пристани, на корабле, грузятся, — пояснил секретарь. — Вернее, завершают погрузку. Большую часть уже затащили позавчера… ты смотри, не опоздай. Боргольд ждать не любит — а то и вообще, не будет…

— Я мигом, — сказала Аррен и покраснела до корней волос. — Где у вас тут уборная?

Флибус опять закашлялся, силясь что-то сказать и, наконец, просто неопределённо махнул рукой. В указанном направлении судачили три тётушки. Аррен вздохнула и направилась к ним.

* * *

Уже скоро она стояла в самых дверях; яркое солнце после полумрака особняка почти ослепляло. Между домами узким краешком было видно море: оно было синим-пресиним, как всегда в солнечный день. Она вышла на ступеньки и неловко обернулась — уходить не хотелось ужасно. Дом Боргольда словно стоял особняком от всего Келардена: здесь никто не знал её, и никого не знала она. Здесь никто не обвинял её в смерти.

Флибус торчал в дверях.

Аррен помялась, засмущалась, но всё же подошла — и снова поцеловала его в щёку; ей показалось, что так будет правильно.

— Ты береги себя, — попросила она.

И тут же у неё слегка невпопад вырвалось:

— Мёд тёплый пей.

Парень рывком кивнул.

— У тебя парень есть? — запинаясь, скороговоркой проговорил он.

И тут же отчаянно об этом пожалел — Аррен поняла это по его лицу.

На миг у неё к горлу подкатил комок, но она пересилила себя.

— Нет, нету.

Провела рукавом по глазам, надеясь, что они блестят не слишком.

Парень сглотнул, глядя ей под ноги:

— Так может…

Она улыбнулась, подошла и обняла его — так, как до сих пор обнимала одного только Къера.

— Я уплываю, — просто сказала она, и он всё понял.

— Да, уплываешь…

— Прости меня, Фли.

— Иди уже, — улыбнулся он своей обычной виноватой усмешкой.

И она пошла.

* * *

Она вновь спустилась по узкой улочке, где встретила Тисвильду; и на миг задержалась под навесом, испугавшись. На пристани было людно — на отплытие Боргольда пришли посмотреть многие. У моря собрался почти весь Келарден.

Отсюда был хорошо виден корабль — он был такой крохотный, игрушечный, казалось, уместился бы на ладони. Аррен выросла на Острове, который жил почти исключительно торговлей; и она, конечно же, сразу же узнала корабль, дремлющий на волнах. Это был кеч; иногда на юге его называли гукер. В его облике было что-то хищное и стремительное: казалось, он застоялся в бухте, словно боевой конь в стойле, и готов сорваться и устремиться — туда, где бушуют бури и волны поднимаются до самых небес.

Обычная девчонка, пожалуй, больше ничего бы не подметила, но Аррен, целыми днями любовавшаяся с кораблями из пристани, вместе с Къертаром, конечно же, увидела сразу многое. У него был длиннющий нос (в корабельном деле это называется словом «бушприт»). К этому бушприту крепилось сразу три паруса — но их названия Аррен не помнила: по крайней мере, они именовались также длинно и замысловато. Именно из-за этого носа у корабля и был такой нетерпеливый вид, словно он стремиться вперёд; и в этот миг Аррен вспомнила его название — Львиный Клык. Оно удивительно подходило этому стройному и упрямому шедевру корабельного дела.

Вверх устремлялись две высоченные мачты, сделанные из прочной корабельной сосны; на них крепилось ещё пять парусов; сейчас они были убраны, разумеется. Ванты — тросы в виде верёвочных сеток — тянулись от мачт к бортам и здорово напоминали паутину, развешенную каким-то исполинским пауком.

Она знала о кораблях многое; например, знала, что брюхо кеча, под самым килем, нередко набивали камнями и щебёнкой — тогда его не могла перевернуть даже буря. Знала, что под кормовой площадкой находятся каюты; знала, что на вершине мачты бывает смотровая «башенка». Знала, как часто корабли не доплывают до дома — напарываются на рифы или становятся добычей пиратов. И даже пару разу стояла на палубе корабле — пока он лениво покачивался на грязно-бирюзовых волнах, на якоре у берега.

Но сейчас, глядя на хищный, ястребиный силуэт кеча, она отчётливо поняла, что он станет её домом на долгое, долгое время. И ей вдруг показалось, что тот пристально смотрит на неё — не так, как смотрит человек, а так, как смотрит нечто более старое, умное и могучее.

Тучка набежала на солнце; холодный ветерок дунул на пристань.

Дрожь пробрала её с головы до пят.

— Я не подведу, — шепнула она невесть зачем. — Не подведу.

И ветер стих, и жаркое солнце снова хлынуло на плечи.

Аррен вздохнула и пошла вперёд. Обогнула роскошный, полуразрушенный особняк эпохи Короля Джека и оказалась в толпе народа.

Необычно быстро (как оно и бывает в маленьких городках), просочился слух, что Аррен плывёт вместе с Боргольдом. Все смотрели только на неё. Многие видели — или хотя бы слышали о кентавре, который принёс весть о победе и о смерти Къера. И о том, что Аррен ночевала в шатре у Короля. В таком крохотном поселении все всегда у всех на виду; а Аррен и без того была притчей во языцех — из-за чудаковатой матери. Ей завидовали, презирали или ненавидели; а кому-то было просто любопытно — но уж равнодушным не оставался никто.

Вокруг неё мигом образовалось пустое место — словно она была прокажённая.

— Это она, — зашептали вокруг. — Блаженная.

Зато Аррен снова стало видно море — и корабль на нём.

Кто-то кинул камень, и он оцарапал ей щёку. Кто-то говорил за её спиной:

— Не трожь её. Пусть плывёт.

А она просто смотрела вдаль.

Шёпоток внезапно смолк — и тишина вокруг неё была просто хрустальная.

А затем кто-то тронул её за плечо.

Сердце у Аррен упало в пятки — оно даже пропустило удар, словно раздумывало: а не перестать ли биться? Зажмурив глаза, она обернулась… и в полном изумлении увидела Рябого Горда. Он держался в толпе независимо, как драчливый воробей среди крикливых чаек.

— Уплываешь, — сказал он.

Она кивнула.

— Ну ты там… — он помялся и вдруг протянул ей спелое яблоко, — не пропади.

Она шагнула вперёд и тоже с ним неловко обнялась.

Горд засопел у неё над ухом, а затем рывком отодвинул её от себя. Взял за плечи и развернул её к морю.

— Вон твои, — сиплым голосом сказал он. — Катись уже.

В море выдавался помост из необструганных досок; к вбитому в дно шесту и впрямь была привязана лодка. Аррен слыхала от отца, что в больших городах делают бревенчатые пристани, с чугунными болванками-кнехтами, и к ним «привязывают» корабли. Но на побережье Келардена слишком мелко; к нему не подошёл бы даже небольшой парусник. Поэтому на воду спускали шлюпки или лодки; с помощью их и перевозили людей и перетаскивали поклажу. Аррен всегда жалела об этом: ведь если бы подле Пристани было немного глубже, она могла бы любоваться кораблями вблизи — роскошными дромонами, галеасами, каравеллами.

В лодке было пятеро мужчин, а шестой стоял на помосте, выискивая взглядом кого-то в толпе. Спустя мгновение их глаза встретились.

Он коротко кивнул.

Аррен повернулась, и робко и совершенно некуртуазно поклонилась парнишке.

Тот только фыркнул.

Люди вокруг молчали — только кричали чайки.

Она пошла через толпу, словно окунулась в пенящееся и кипящее осеннее море; и, наконец, оказалась на помосте.

— Добралась, — сказал поджидающий её мужчина со странной смесью неудовольствия и одобрения.

Он был одет в потёртые брюки и засаленный кафтан; рыжая борода топорщилась, а глаза походили на синие льдинки. От него несло потом, солью и чем-то острым, вроде перца.

— Давай, — хмыкнул он. — Лезь, что ли.

За её спиной опять поднялся шум — келарденцы что-то говорили, кричали. У неё зазвенела голова. Она закрыла бы уши, чтобы не слышать: но что-то странное стало с её слухом: Аррен не могла разобрать не словечка. «Наверно, ты и не хочешь этого слушать» — подсказал её внутренний голос. Она обернулась — и увидела презрительную улыбку бородача: тот стоял лицом к толпе, самоуверенно скрестив руки на груди.

А грудь у него была широкая, как у быка; руки — оплетены венами и мышцами, как канатами. Сожжённые солнце до черноты и заросшие поверх загара чуть серебристой «шерстью» — словно у него в роду были медведи.

Аррен уселась на помост, спустив ноги вниз. Под почерневшими досками плескалась вода — мутно-зеленоватая, с обрывками гниющих водорослей и плавающей щепой. И тут её подхватили сильные руки и усадили в лодку — она и опомниться не успела. Судёнышко качнуло, и ей на сапоги чуть плеснуло водой.

— Аа! — она на миг запаниковала, но вот она уже сидит на сиденье, среди моряков Клыка. Дно лодки покачивалось — туда-сюда. Её вдруг охватил ужас: если сейчас выпрыгнуть, то она ещё успеет доплыть до берега. Но если они отплывут… Вода казалась бездонной, опасной, холодной. Волны, вроде бы совсем небольшие, поднимали и опускали лодчонку; ей каждое мгновение казалось, что она сверзится.

— Ну вот и всё, девочка, — ухмыльнулся ей невысокий мужичок без переднего зуба. — Теперь ты в команде Льва. Мы своих не бросаем.

И ей вдруг стало спокойно-преспокойно — настолько спокойно, насколько до этого было страшно. И она вдруг поняла, что вцепилась в скамейку так, что пальцам стало больно. Она медленно расцепила их — почти против воли. И тут же в лодку спрыгнул рыжебородый северянин; она закачалась пуще прежнего. Он бросил под ноги верёвку, которую, должно быть, отвязал от столба.

— Ну что, поехали? — голос у него был густой и рокочущий, почти как у Боргольда.

Моряки взялись за вёсла, которые до этого просто мокли в воде; заскрипели уключины.

— И-иэх! — сказал щербатый.

Лодка стронулась, помост начал отдаляться.

Аррен вдруг заметила отца Къера — он выделялся среди толпы и стоял у самого берега. Тем временем, пристань становилась всё меньше, а корабль всё больше; ужас вновь охватил её. Под ногами было невесть сколько футов глубины; и вода стала темнее, непрозрачной. Волны стали больше, и этак ехидно покачивали лодочку.

«Всё, теперь я не доплыву», — обречённо подумала Аррен.

Ей и до этого приходилось бывать на кораблях — но теперь она уплывала навсегда. Животная паника поднималась откуда-то изнутри. Её замутило, голова закружилась. Девочка крепко зажмурила глаза: «Хватит, — твердила она себе, — хватит». Она шумно выдохнула, приоткрыла один глаз — и увидела, что юноша напротив смотрит на неё с улыбкой. В ней не было ничего ехидного, и всё же паника стыдливо отступила.

Ей стало легче. Плыть, на самом-то деле, было неплохо: сиди и смотри, как приближается корабль, как волны покачивают лодчонку. Солнце припекало; воздух был таким свежим, каким он бывает только в океане. Где-то внутри груди родилось ощущение беспокойной радости — то самое ощущение, что заставляет моряков покидать натопленные дома и плыть неведомо куда; и паника ушла совсем.

Матросы работали справно; вскоре лодка приблизилась к кораблю.

Вблизи «Клык Льва» казался просто огромным — Аррен пришлось задрать голову, чтобы посмотреть на него. Просмоленный борт возвышался настоящей рукотворной горой (Настоящая просмоленная гора!). Сверху скинули лестницу; её подсадили первой. Лестница была верёвочной, а ступеньки плоскими, деревянными. Забираться было жутковато, и она ободрала локти. Но затем, наконец, её ухватили за запястья, рванули — только и мелькнул роскошный резной фальшборт — и вот она уже стоит на палубе, растерявшаяся, слегка ошалевшая.

Терпкий запах дерева; матросы в потрёпанных куртках; высоко-высоко над головой, словно лес — реи, забранные паруса, марсы, ванты. Палуба слегка «ходила под ногами», но совсем не так, как утлая лодка! Лица, обращённые к ней, улыбаются.

Келарден позади.

И тут её охватила буйная радость.

Она дома! Именно так — дома!

Кто-то отвесил ей приветственного тычка, от которого она едва не покатилась кубарем через всю палубу — оказалось, Боргольд.

— Добралась, малявка, — прогудел он, и тут же развернулся, переругиваясь с крысиного вида стариком в халате. Наконец, он рявкнул что-то, вынудив собеседника пригнуться, как от сильного ветра, и проревел:

— Якорь тащи! Ну что, сучьи потроха? С благословения Льва, отплываем! Бараньи лбы! Паруса!

Он ещё долго рычал что-то, пересыпая свою речь словечками навроде «марсель, брамсель, кливер и стень-стаксель», но они не говорили Аррен ничего. «Ветер хороший, выйдем на парусах», — вот и всё, что она поняла. Шлюпку подняли на борт лебёдками; привязали к борту и укрыли парусиной. Матросы потянули за верёвки; паруса расправились с оглушающим треском, от которого у Аррен заложило уши. И в тот же миг корабль качнуло — он зарылся носом в воду. Пена за бортом взметнулась, и несколько капель попало ей на лицо.

Снасти стенали и скрипели — словно скоморох распевался перед выступлением. Аррен показалось, будто корабль с наслаждением зевает после долгого сна. А затем он, наконец, стронулся с места.

Ощущение качки усилилось — Аррен показалось, что палуба уходит из-под ног. Она заглянула за борт — вода была мутно-зеленоватой, дна не угадывалось. Ветер задул с удвоенной силой, и оглушительно хлопнул парус. Весь корабль самодовольно закряхтел и заскрипел; за бортом забурлила пена. Пристань начала удаляться — и это было так же странно, как если бы небо упало на землю.

Аррен отчётливо видела, как отец Къера, покачав головой, повернулся и ушёл — и ни разу не оглянулся. И вдруг ей показалось, что заметила Тисвильду — та сморкалась в платок. Аррен неловко махнула ей рукой, а Тисвильда махнула ей тем же платком, которым только что так некуртуазно попользовалась.

Корабль набирал ход. Аррен поняла, что никогда не видела Пристань со стороны моря: она казалась такой маленькой, крохотной — настоящая дыра на окраине мира; и тут сердце у неё защемило. Она видела речку Быстроюжную — её светлые воды вливались в море чуть правее. Вдруг выросли и отчётливо прорисовались в небе холмы: она протянула ладонь, и вся Спина Тролля уместилась от кончиков пальцев до запястья.

Один из моряков, которого она раньше никогда не видела, хлопнул её по плечу:

— Ну вот и отбыли.

Островок уменьшался, будто съёживался; а небо и море вокруг становились необъятными. Небо вдруг показалось ей похожим на гигантскую опрокинутую васильковую чашку; на земле вечно что-то мешает его рассмотреть — дома, холмы, деревья — но здесь…

— Плывём, сестрёнка, — улыбнулся ещё один матрос, и ЕГО она узнала: тот самый пижон из особняка Боргольда.

Ветер дул ровно, сильно; корабль зарывался носом в воду, а потом словно подпрыгивал вверх. Аррен стало чуть-чуть дурно. Над ними парили и выкрикивали что-то чайки; а потом они отстали. Только крохотная белая точка висела высоко-высоко — буревестник.

Остров стал маленьким, как зелёная виноградина, а потом и вовсе исчез.

* * *

Корабль шёл ходко, быстро; матросы занимались своими делами: тянули канаты, «подбирали паруса», то и дело слышалась крепкая, ядрёная ругань или сальные шутки. Спустя какое-то время Аррен, словно прикипевшая к бортику, обнаружила рядом с собой Боргольда. Тот самодовольно пощипывал седеющую бороду.

— Через недельку будем в Тартааше, — задумчиво, ни к кому не обращаясь, сказал он.

А может, он говорил с морем.

Погода стояла ясная — облачка пенились только у самого горизонта, да одно, прозрачное, словно привидение, протянулось на востоке.

— Жувр, — подозвал капитан. — А покажи-ка юнге её каюту.

Они спустились почти в самый низ; моря и неба здесь видно не было — так тем страннее было то, что палуба под ногами покачивается.

— Ты девчонка, так что, — буркнул одноглазый Жувр, и махнул рукой.

Каюта у неё была всего с одним гамаком, но до невозможности крохотная.

«Должно быть, здесь провозили особо ценных гостей, — подумала Аррен. — А может, рабынь?»

Горло у неё пересохло, а потому она просто поклонилась — и едва не кульнулась из-за ходящего ходуном пола. Жувр (угрюмый парень весьма разбойного вида) хлопнул дверью, оставив её одну. Она пристроила в уголке котомку и пожевала чуть-чуть завёрнутого в тряпицу сыра. Спуститься в камбуз она не решилась. Наконец, Жувр принёс ей воды и вяленого мяса; когда самый солнцепёк спал, она снова выбралась на палубу и встала у борта.

* * *

За кораблём оставался пенный след, словно он взрезал волны большим ножом. Солнце медленно клонилось к закату. Её никто не трогал и ни о чём не спрашивал; а у неё в голове теснились мысли, такие громадные и неоформленные, что высказать она бы их не смогла.

Наконец, наступила ночь.

Она упала внезапно, и в бархатистой темноте одна за другой стали загораться звёзды. Громадные и льдисто-яркие. Корабль покачивался, мягко зарываясь носом в волны; и Аррен плакала, но понимала — это её последние слёзы. Она оплакивала Къера, Пристань, маму и Фавру; Тис и дом, полный воспоминаний и моли. Корабль плыл под звёздами, в почти угольной черноте.

Мягкое серебристое облачко, похожее на отражение луны в реке, появилось рядом с ней. Оно разгоралось и разгоралось; и вот стало похоже на мальчика.

— Это ты? — улыбнулась Аррен сквозь слёзы.

— Да, это я.

— Я ведь просила тебя не приходить.

А он улыбнулся в ответ:

— Но я ведь тебе и не снюсь.

В угольной ночи она не видела ни корабля, ни моря, ни островов; и даже корабль словно размывался — она слышала его вздохи и стоны, но не видела ни парусов, ни снастей. Они вдвоём — только она и Къертар — плыли в этом мраке неведомо куда. Звезды горели над их головами, как и в ТУ ночь.

— Зачем ты пришёл? — спросила Аррен.

Къер взъерошил ей волосы, и она узнала это мягкое, призрачное прикосновение:

— А я и не уходил.

Они слушали плеск воды. Ветер капризно хлопнул парусом, корабль жалобно охнул в ответ. Аррен на миг показалось, словно они зависли между морем и небом: не было никакого корабля, были только звёзды, ветер, она — и он.

— Я сидел рядом, когда ты лежала на моей могиле, — сказал он. — Я был с тобой в шатре Короля. И я буду с тобой всегда.

Ночь был не слишком тёплой, но ей показалось, будто её завернули в шерстяной плед.

— Я не стою этого, Къер, — шепнула она.

— Знаешь, — только фыркнул он, — я ведь тебя и не покупаю.

Они долго молчали.

И девочке было тепло — словно на палубе царил жаркий летний день.

— И ещё, — сказал Къер. — Послушай, Ари. Я буду рядом — но больше никогда тебе не явлюсь. Ты должна жить дальше; а ежели я останусь — ты и так и не сможешь по-настоящему уплыть из Келардена.

— Спасибо, — сказала она так тихо, что сама не услышала свои слова.

Она сидела так до самого рассвета.

Рулевой заметил, что она шепчется о чём-то с ветром, но ничего не сказал. Наконец, краешек солнца появился из-за моря; он плеснул на воды винного огня и объял облака золотистым пламенем. Аррен спала; и на лице её, заплаканном, была улыбка. Рулевой скинул с плеч подбитый мехом плащ и укрыл её.

А затем вернулся к своему посту.

Корабль упрямо взрезал кипящие пеной волны.

Начинался новый день.

Часть 2. В море

Глава 1. В брюхе у Льва

Когда Аррен проснулась, она подумала, что кровать раскачивается.

А затем вдруг поняла, что это не сон. В комнатушке царил мрак, и она ничегошеньки не видела. Всё кругом тихонько поскрипывало и постанывало, будто разные части корабля перешёптывались друг с другом.

Она находится в утробе «Льва».

Осознание этого пришло к ней не сразу — оно затопило её медленно, как прилив, что, порой добирается до самих домов в Келардене.

Наконец, это произошло и с ней.

В её душе был прилив — поднимаясь откуда-то изнутри, он затопил её невероятно тёплым, почти забытым ощущением — словно её завернули в плед и усадили у огня. Тепло растекалось из живота; оно покалывало кончики пальцев, оно пьянило и утешало.

Так ощущаешь себя в кроватке, когда тебе рассказывают добрую сказку; так ощущаешь себя, когда пьёшь чай, в который плеснули (для сугреву, совсем чуть-чуть) вина.

— Я дома, — снова прошептала себе Аррен, — я дома.

Она зажмурила глаза, крепко-крепко, так, что из-под них выступили слёзы; и тихонько фыркнула в пустоту — то ли разрыдалась, то ли рассмеялась. Выбираться из гамака ужасно не хотелось — а вдруг это пунцовое, радостное, золотое чувство покинет её, уйдёт, рассыплется искрами? Но нет, тепло не уходило; оно разлилось внутри, словно в животе Аррен открыли маленькую печку. И от этого было так светло и так радостно, что Аррен судорожно вздохнула. Она посидела на краю гамака, будто рассматривая этот малиновый свет, что затопил её от кончиков пальцев ног до самой макушки; и казалось, изливался в темноту. Потом коснулась босыми пятками пола.

Гамак раскачивался, а пол нет; и это было так странно, странно.

— Неужто так может быть? — спросила она у темноты.

И темнота ответила ей — должно быть, резко подул ветер, и корабль негромко охнул.

«Да, — сказал ей корабль. — Теперь всё будет хорошо. Теперь твоя жизнь в моих руках. Теперь я несу тебя».

Конечно, наверно, темнота молчала — но Аррен услышала именно эти слова.

Она замерла, потрясённая этим чудом, этим неизъяснимым ощущением волшебства; боясь пошевелиться, чтобы не разрушить очарование.

— Неужто ты и впрямь говоришь со мной? — поддавшись искушению, вновь спросила она.

И снова дрожь пробежала по кораблю — где-то, наверху, ветер рвал паруса.

«Да, — сказал кеч. — А ты могла сомневаться?»

И Аррен вздрогнула, замерла, не решаясь более испытывать на прочность чудеса.

* * *

Она попыталась подняться наверх тем путём, что вёл её Жувр; конечно же, заплутала, и очутилась на палубе нескоро. Здесь, наверху, её встретил день — роскошный, блистательный день. Небо было до половины заполнено кучерявыми облаками — они походили на здоровенные пузатые башни, с контрфорсами, забралами, бойницами; или на вытянутые галеасы; или галеры. Целая череда стройных «галер» тянулась с востока на запад — наверно, они отправлялись по своим торговым делам.

Ноги сами собой принесли её на резную транцевую корму, с узорами и крохотными фигурками — приглядевшись, она поняла, что это миниатюрные львы: они стояли на задних ногах, и на них были короны.

— А ты что, наверху, тут делаешь? — удивился высокий, покрытый шрамами матрос. — Уже с полчаса, как в рынду ударили. Иди-ка вниз, а то пропустишь обед!

И тут Аррен ощутила, что она неимоверно, просто какими-то великаньими мерками голодна: казалось, она бы съела целого быка. Внутренности скрутило при одном упоминании. Она поблагодарила матроса и спросила у него:

— А почему вы сами не идёте есть?

— Да вот, отобьют склянки, — непонятно сказал он, — вахта закончится, и спущусь посплю. Уже почти семь часов на ногах!

Она неловко кивнула ему, и оправилась обратно — вниз.

И разумеется, опять заплутала.

«Клык Льва» по меркам гукера был довольно большим кораблём; и комнатушек и переходов в нём оказалось неожиданно многовато.

Опускаясь и поднимаясь по трапам, держась руками за переборки, кажется, сама не желая того, она обнаружила каюту капитана; Аррен удивилась, насколько жилой и уютной она была. Затем, по пути ей попался: кубрик (там в гамаках спали матросы), кают-компания (едва засунув туда нос, Арен услышала крепкую морскую брань — испуганно отпрянула, и только затем сообразила, что адресовалось не ей); какой-то непонятный закуток (кладовку?) — и в конечном итоге, коридор.

Коридор был устлан ковром.

Ковёр был под ногами добротным, но порядком вытертым. Идти было непривычно, Аррен то и дело швыряло от одной стены к другой. Наконец, она приноровилась переносить вес то на одну ногу, то на другую; и всё равно пару раз пребольно стукнулась головой.

Путь завёл её в тупик; под ногами был большущий люк. К счастью, рядом было что-то вроде рычага для его открытия; Аррен приподняла его и проскользнула внутрь. Она спустилась по скрипучим ступеням из граба, и…

Вдруг поняла, что заблудилась.

Наверно, мои дорогие читатели тут воскликнут: какого чёрта ей понадобилось лезть вниз? Хорошо им судить, когда они сидят в уютных креслах — тут уж всякий бы разобрался в чертеже корабля! Сказать по правде, Аррен так растерялась от всех этих новых в её жизни событий, что мы не будем слишком её винить.

По крайней мере, я уж точно не стану.

По ходу, она оказалась в трюме; и там ей вдруг невероятно понравилось.

Потолок поддерживали столбы из бука — «пиллерсы»; отец как-то рассказывал ей о снастях, корпусе и такелаже — и кое-что она да запомнила.

А между ними чего только не было!

Здесь стояли здоровенные пузатые бочки, укреплённые бронзовыми обручами — наверняка в них везли вино и масло, а может (чем Ведьма не шутит?) и квашенную капусту с клюквочкой, и знаменитые островные солёные огурцы.

Сверху, на балках, висели колбасы и прочие копчёности; а также пучки каких-то диковинных трав. В здоровенных ящиках, составленных пирамидой, почивал до прибытия неведомый Аррен груз; нечто не слишком понятное лежало и свёртками, умотанное в промасленную пергаментную бумагу.

А вот и оружие — копья, клинки, доспехи — хищно поблёскивали из угла.

Хотя «Клык Льва» и считался мирным торговым кораблём, но без оружия в Море никогда не выходил ни один здравомыслящий моряк. Личное оружие наверняка хранилось в кубрике, ну и там, по каютам, а здесь лежало ничейное — запасное.

У входа, зацепленный за крюк, висел старинный фонарь; в нём теплился крохотный огонёк. Ещё один фонарь висел в конце трюма. В этом полумраке собранные внутри сокровища казались таинственными, притаившимися.

Обёрнутые в мягкие пледы, почивали амфоры — такого вина не делали в Келардене, это было восточное. Трюм был не слишком высоким и не слишком широким; и всё же, среди всего этого нагромождения вещей, тюков, ящиков и бочек легко было заблудиться, как в лабиринте. Аррен подумала, что здесь можно спрятаться, и никто её вовек не найдёт.

А ещё — здесь явственно ощущалось само присутствие кеча: как будто она забралась через глотку и оказалось в самом брюхе у Льва. Могучее, спокойное, вдохновляющее.

— Я доверяю тебе, — вдруг сказала в пустоту Аррен. — Я верю тебе. Неси меня.

* * *

Кухня — она же камбуз — была довольно просторной; как раз, чтобы вместить матросов. Посередине стоял длиннющий стол; моряки сидели на лавках, просунув под столешницу ноги. Комната освещалась раскачивающимися под потолком лампами, отчего тени метались, туда-сюда, как ошалелые.

Кухня была отделана просто роскошно; не хуже, чем на иных кораблях кают-компания. Стены с мозаикой из красного и чёрного дерева; надраенные до блеска бронзовые детали; картины на стенах — красивые и наверняка дорогущие; уж всяко не каждый может их себе позволить. А изображено на картинах было море: море, море, сплошное море. Порой с парусниками, порой без; иногда у берегов, иногда — бескрайнее, ограниченное лишь рамкой. Жемчужно-розовое в лучах рассвета; седое, злобное, в брехливой буре. Картин было с десяток: стоило посмотреть на одну, как тут же вспомнился дикий гул ветра, который летел и завывал на лету, будто бешенный гончий пёс; а переведешь взгляд на другую — и вспоминалась тёплая, ласковая вода у бухты, которая, словно парным молоком, окутывает ноги.

Сразу было заметно, что камбуз — место для матросов «Клыка» особое, а обеденная церемония — нечто вроде священнодействия.

Она уселась рядом с матросами, робко поджав ноги; и тут же пред ней поставили совершенно невообразимое блюдо — должно быть, печёное мясо, с зелёным горошком, с несколькими ломтиками лимона, с тремя густо-бирюзовыми перышками лука, с ароматной подливой…

У неё тут же потекли слюнки — сколько времени она уже не ела?

— Ешь, — ласково сказал кто-то за спиной, и она даже не видела этого человека, только слышала его приятный, скрипучий (будто несмазанный) голос, ощущала его аромат — аромат кухни и всевозможных чужедальних специй.

От него пахло и кардамоном, и гвоздикой, и перцем (причём сразу же и чёрным и красным), и апельсинами, и луком, и сладкой пастилой. И, не в силах обернуться, Аррен и впрямь стала есть — помогая себе аккуратной вилочкой и ножом. Она вспомнила свои дни, когда жила впроголодь, зачастую вообще не приходя домой; и слёзы сами собой потекли по щекам.

Но она решительно утерла их рукавом — нет, здесь, в Море, она не будет плакать.

А потом перед ней поставили стакан вкуснейшего клюквенного компота, а потом подали десерт — и Аррен всё-таки плакала, закрыв лицо руками — но никто ей ничего не сказал.

А потом, наконец, она потихоньку осмелела, и стала присматриваться к сидящим за столом. Матросы «Клыка» были разными, и такими диковинными, словно Боргольд подбирал их по принципу наибольшей непохожести друг на друга. Вот уже знакомый ей щёголь из дома капитана; он изысканно накалывал ломтики мяса на зубцы вилки и возмущённо размахивал или перед лицом кряжистого, какого-то скособоченного мужичка. Растревоженное таким образом угощение слетало со столового прибора и аккуратно приземлялось у кого-нибудь на лбу или на плече. Одни отчаянно ругались на бестолкового франта, а другие с философским видом отправляли мясо в рот, и оно оканчивало свой скорбный жизненный путь в крепких матросских желудках.

Вот сам капитан — он внушал Аррен такую робость, что она боялась на него даже смотреть. В чуть вытертом бархатном кафтане, щегольской рубахе, пенящейся кружевами у горла, с запонками в форме серебряных жаб… Он орудовал ножом и вилкой быстро и ловко, и в то же время — неторопливо, запивая большие порции мяса кроваво-красным вином из бокала.

Вот тот громадный, рыжебородый верзила, что спас её от толпы на пристани; едва Аррен посмотрела на него, как запомнившийся ей щёголь оскорблено тыкнул в его сторону вилкой.

— Фош! Ты хоть и штурман, но, во имя благого Льва! Ты ничерташеньки не понимаешь в обычаях Пряных Островов!

— Если хочешь себе чёрную жену, так и скажи, — усмехнулся бородач.

— А ты что думаешь, Жувр? — повернулся франт к другому, тому самому крайне неприятному матросу, что отводил её вчера на ночлег.

— Я думаю, что мясо очень вкусное, — мрачно буркнул тот. — Ларс отлично приготовил его, а вы оскорбляете его беседой.

— Ха! — сказал пижон. — Какая чушь! Да Ларс и сам большой охотник поболтать!

А потом подали новые блюда и новые порции; и Аррен совсем перестала слушать. В том, как готовили на борту «Клыка», было что-то чудодейственное; изголодавшаяся девочка целиком погрузилась в мир этого маленького кулинарного колдовства.

* * *

А вечером её ждало ещё одно потрясение.

Она вышла на палубу, подышать свежим ветром; да и что там, греха таить — ей хотелось припомнить разговор с Къером. Хоть он и ушёл, и обещал, что более не вернётся, его тень, его голос, его присутствие будто ощущались в плеске пены, в поскрипывании канатов и гулком хлопанье парусов. Солнце садилось в море, медно-алой монетой, разливая чайного цвета полосу в морском просторе.

«Неужто ты и впрямь отправился со мной?» — шепнула она, и закусила губу, ибо в глазах снова выступили слёзы.

Но ответа не было — только ветер играл её волосами, да из корабля доносились мягкие, приглушённые звуки — «Клык Льва» был подвижным, своенравным и живым. Шорохи, постукивания, и стон натянутых канатов — и никакого ответа… или это и был ответ?

А потом она вдруг поняла, что она не одна; рядом стоял тот самый гигант-бородач из Северных Островов.

— Это Зеркальное Море, — негромко сказал Фошвард.

Море и впрямь казалось зеркальным. Громадная, блискучая гладь от горизонта до горизонта — волн почти не было, и они словно плыли по дорогущему королевскому зеркалу из стекла и альмагамы.

— Здесь вода уже не синяя, — добавил Фошвард. — Загляни вниз.

И Аррен, привстав на цыпочки, выглянула за резной борт — и изумилась.

Вода и впрямь, была какой-то особой; она нежно светилась. В ней был приглушённый блеск перламутра; и мягкое сияние жемчужины. За то недолгое время, что Аррен провела на борту «Клыка Льва», она привыкла, что вода в глубине сгущается, темнеет; но здесь, в Зеркальном Море, всё было наоборот. Свечение поднималось из глубины; будто под волнами загорелось невидимое солнце.

— Это ещё что, — сказал Фошвард. — А ведь скоро будут кувшинки.

«Кувшинки», — изумлённо шепнула Аррен.

Она не поняла — но постеснялась спросить.

А чуть позже необходимость в этом отпала.

Её ноги ужасно заныли — ещё бы, всё время стоять на цыпочках! — но она всё стояла и стояла, не в силах оторваться от покатого бока корабля, уходящего в пенистую кипящую воду.

— Воробушек, смотри, не сверзись, — сказал ей Фошвард, но она лишь хлюпнула носом.

И тогда она увидела цветок.

Он плыл по волнам величаво, словно маленькая каравелла.

У него были лепестки цвета алебастра и карминно-золотые прожилки.

Что он делал посреди морских просторов?

Куда уходили его стебли, корни?

Он был неуместен в Океане — и, в то же время, столь уместен в этом волшебном море… Аррен точно знала — цветы не растут в солёной воде. Если полить огород кадкой из моря, цветы завянут. Но этому цветку было всё нипочём.

А затем она увидела и другие.

Цветы покачивались на глади вод, и их было столько, что ей показалось — выпал снег.

Одни из них были махонькими, не больше ладошки ребёнка, другие — громадными, больше самой большой орхидеи. Они качались на волнах вальяжно, словно миниатюрные каравеллы — чудесные живые кувшины из хрупкого белого золота листьев и медово-алых прожилок.

— Великий Лев!

Аррен смотрела и смотрела на них; было в этих цветах что-то необыкновенное, чудное, словно нереальное: ничего подобного не могло существовать в подлунном мире. Казалось, они произрастали прямо из Сказки.

Они дрейфовали на гребешках волн, как совершенно невиданная флотилия.

И вот, спустя совсем недолгое время, корабль уже плыл среди них — он уже вошёл в эту небесную чистоту и солнечную белизну, и раздвигал носом волны ароматных лепестков. Аррен даже здесь, за фальшбортом, ощущала их запах — он будто напоминал о чём-то, что невозможно выразить — но нельзя забыть.

— Кое-кто говорит, — всё так же тихо сказал моряк, — что это кусочек Моря Лилий, что лежит у самого Конца Света; кто знает, может, и правда. Я сам его не видел, но бывалые моряки говорят…

Он помолчал.

— Каким-то чудом оно очутилось здесь; может, стряслась какая катастрофа, а может, Лев просто подарил его нашему краю. Впрочем, погоди: это ещё не все чудеса.

Фошвард велел спустить за борт ведро; когда оно вернулось, оглушающий аромат кувшинок стал куда сильнее. Ведро поставили на палубу, и Аррен показалось, словно они выловили из Океана само солнце — так ярко сияла набранная вода.

А посередине плавал цветок.

Вблизи стало заметно, что это не кувшинка, не лилия — и вообще ни один из известных Аррен цветов; у его лепестков была сахаристая изнеженность орхидеи, прозрачная стеклянность хризантемы и сочная хрупкость тюльпана. Он напоминал крохотную луну, что уронили в колодец — такое мягкое, молочное сияние исходило от него. Светились и прожилки — словно огненные реки в мраморной белизне лепестков.

Матросы собрались вокруг ведра — и лица их были странными; Аррен никогда ранее их такими не видела. Каждому зачерпнули по глиняной кружке воды — и вот диво! — вода в ведёрке не кончалась. Наконец, дали испить и Аррен.

Ей показалось, это вовсе не вода.

Она не касалась нёба, языка, губ; в неё словно просачивалось чистое сияние. Ослепительный целебный свет, который заполнил всё её существо; и он был освежающе сладким.

— Туда, где Край Света кончается,

Где сладкие волны качаются… —

шепнула они и сама удивилась — откуда взялись эти слова?

Одного глотка ей хватило — Аррен показалось, что она насытилась надолго, если не навсегда. Ветер совсем стих, и паруса обвисли, и всё же — вот ещё чудо! — корабль будто шёл сам собой. А поверхность моря стала идеально ровной, гладкой, словно утюженная скатерть — и такая же белая.

— Как такое может быть? — шепнула Аррен. — Почему мы плывём?

— Никто не знает, — прошептал в ответ штурман (он всё это время стоял рядом, а она каким-то чудом о нём позабыла). — Здесь никогда не бывает ветра; и всё же, мы никогда не спускали здесь шлюпку. Нет нужды грести — море само несёт на Запад.

— Подводное течение? — спросила Аррен.

— Не думаю, — ответил Фошвард. — Иначе Зеркальное Море давно бы перемешалось с другими; его вода перестала бы быть сладкой, а лилии унесло бы далеко в другие страны.

Солнце почти совсем утонуло; только краешек его аркой блестел над гранью вод. Алое сияние, наконец, угасло, и в жемчужном, послезакатном свечении казалось, словно они плывут среди призраков — пахучих, серебристых.

И вот, наконец, море закончилось.

Вода стала обычной, волны вновь набрали былую мощь, и небрежно заиграли с «Клыком». И Аррен подумала, что это даже хорошо — ибо аромат Зеркального Моря вызывал такие сильные чувства, что сердце её болело, и казалось, вот-вот разорвётся.

Когда совсем стемнело, она вернулась в свою комнатушку, и с ногами забралась на гамак; ощущение робкой радости — совсем беспомощной, словно огонёк свечи, что может задуть любой порыв ветра — разгоралось в ней. Она забралась в гамак, что оказалось не так уж просто: наверно, вчера её принёс сюда и уложил моряк.

Слёзы навернулись на глаза, сколько она не пыталась их сдержать.

— Неужели я дома? — тихонько спросила она у темноты.

«Да, — ответил ей кеч мягким дыханием. — Ты дома».

Глава 2. Остров Трупный

На юг, до Тартааша, они шли пять дней. За это время разительно потеплело (хотя и Зелёные Острова нельзя назвать слишком уж холодными — снег там выпадает только раз в году) — может, потому что мир Аррен намного меньше нашего с вами, а может, они попали в тропическое течение — судить не берусь.

Погода наладилась: горизонт был таким чистым, словно его только что вымыли, протёрли тряпочкой и ополоснули. Редко-редко какая-нибудь одинокая тучка сиротливо мчалась по небосводу, должно быть, горько сетуя, что отделилась от сородичей. И ветер дул — сильный, ровный, восточный.

Однажды рядом с Аррен облокотился о деревянный леер (это такая штука в самом верху фальшборта, чтобы не вывалиться с корабля) высокий, сухощавый чёрный человек. Действительно чёрный — глядя на него, можно было подумать, что рядом наступила ночь.

— Это ветер из-за Края Мира, — сказал он, и голос его был звучен, подобно пению труб. — Он несёт корабли со всего мира в Страну Льва. Говорят, его дыхание благословляет; в такую пору легко излечиваются болезни; и даже земля родит обильнее. Когда дует восточный ветер, следует заключать сделки, нужно выбирать жену или мужа, и астрологические карты составлять лучше всего.

Аррен уставилась на него — было в нём нечто такое, отчего просто невозможно было не смотреть. Он улыбнулся ей полными кофейными губами; и глаза его блеснули — на чёрном лице они мерцали, как алмазы. На нём была белая хламида — настолько белая, насколько он был тёмный; она сияла, как Рождественский снежок. А на голове был зелёный тюрбан.

— Кто вы? — спросила она.

И пожилой человек (впрочем, возраста его она не смогла бы определить) легко поклонился ей, словно знатной даме:

— Меня зовут Харат Олифандер Мельвезер, дитя. Я маг.

— Маг? — шепнула она.

Неужто они вправду существуют?

О, она слышала о далёких землях, где люди, обитая в скитах из звериных шкур, часами сидят на голой земле, с закрытыми глазами. Она слышала о тех, кто добровольно отказался от любви, богатств, семьи — от всех благ земных — ради того, чтобы обрести покой.

Слышала она и о том, что эти люди (величаемые чудесным именем «магус») могли движением руки остановить дождь и разогнать облака; желанием сердца повелевать волнами и пучинами морскими; но никогда не думала, что увидит одного из них.

— А вы… вы… — задохнувшись, начала она; но так и не смогла ничего сказать.

Он остановил её мягким касанием ладони:

— Всему своё время, дитя.

Тем временем, она неплохо освоилась на корабле. Хотя формально Аррен числилась юнгой, но работой её никто не загружал — скорее возились с ней, как с большим котёнком. Но и сама Аррен обузой быть не хотела, а потому она с прилежным усердием пополняла свои знания в морском деле.

Во-первых, она уяснила, что то, на чём она плывёт, можно назвать кораблём, а можно и судном: судами называли торговые барки, пиноты, шхуны, а кораблями — военные галеасы, каравеллы, кечи. Именно на кече она и плыла; впрочем, с давних пор их использовали в морском купеческом деле под названием «гукер».

А всё же, душа у него определённо была военная, вольная; корабль так гордо стремился вперед, словно вознамерился пересечь все земные моря. Паруса весело похлопывали, снасти певуче скрипели; было у «Клыка Льва» что-то такое, что в наши времена назвали бы «характер».

Не раз и не два Аррен казалось, что он наблюдает за ней; и тогда она съёживалась от страшного и сладкого предвкушения.

Примет ли корабль её?

Станет ли она своей?

Помимо этого, Аррен уяснила, что везут они обычные северные товары: мех, соль, искусные поделки-безделушки из Королевства. А в Тартааше купят то, что ценится на Островах: крепкое, сладкое южное вино, кое-какие пряности, сушёные фрукты. Боргольд покупал и продавал только то, что мало весит. Мало весит, да дорого стоит — и выручал немало.

А ещё Аррен перестала бояться качки — приспособилась, приноровилась к ней. Рубаху она перешила (сразу после того, как десятый матрос подряд, глядя куда-то пониже её глаз, весело заверил её, что она на ней отлично смотрится), а штаны разносились; голову пришлось повязать банданой — солнце шпарило неимоверно.

Она начала разбираться в оснащении корабля. У кеча было две мачты: передняя, намного выше — грот, и задняя — бизань*. К его длиннющему носу крепилось сразу три треугольных паруса — они тянулись от грота до пресловутого «бушприта». Но самый большой парус был на самом гроте — в него можно было завернуть весь особняк Боргольда.

* (к слову сказать, на других кораблях, они обычно именуются наоборот: передняя — бизань, а задняя — грот).

Когда паруса хотели убрать, их подтягивали к поперечным перекладинам и обвязывали. Когда же нужно было их расправить — тянули за канаты («концы») внизу — и они с треском распрямлялись, наполняясь солёным ветром. На верхушке грота располагалась крохотная смотровая башенка («ласточкино гнездо»); там вечно торчал узкоглазый матрос Крыса — поразительный человечек, с такой сноровкой скользящий по снастям вверх-вниз, словно родился мангустом.

К островку с многообещающим названием Трупный они причалили на третий день, на полпути до Тартааша. В противовес наименованию, островок выглядел весьма жизнерадостно: высокие, ноздреватые скалы поднимались прямо из воды, а их верхушки поросли яркой зеленью. Подойти к нему не было никакой возможности — у острова не было даже пляжа. Зато были гроты — низкие овальные пещеры, которые темнели у самого основания. Почти доверху залитые водой.

Они обогнули половину острова, когда открылась небольшая уютная бухточка: галечный пляж и крутой подъём наверх. Паруса убрали; сбросили тяжеленный якорь — бронзовую загогулину, до этого закреплённую у левого борта (весила она как тридцать Аррен).

— Ну что, с нами поплывёшь? — спросил у неё тот самый, медведеобразный гигант, который спас её на пристани.

Она молча кивнула.

Она уже освоилась в общей столовой (порой и помогала на «камбузе» — кухне) — и даже разговорилась с «франтом»: как выяснилось, его звали Пьерш. Но штурмана Фошварда (а это был именно он) всё ещё побаивалась.

— А что до названия, — улыбнулся он в усы, — так это дело давнее. Бывал тут пиратский капитан Блёжурд; и как-то увидел, что труп плывёт по поверхности воды. Он подивился и велел плыть вслед за ним — так и нашёл остров.

Аррен вздрогнула.

— Течение тут сильное, — пояснил штурман. — И вода особенно солёная. Ничего вниз не пропускает. Да смотри сама.

Девочка перегнулась через борт — и вправду, увидела: чего там только не болталось! Щепа, ветки, листья, и даже кукла с оторванной ногой. Трупов, хвала богам, не наблюдалось.

— А чего там, — наконец, осмелев, спросила девочка, — на острове? Интересного, кроме воды?

Матрос улыбнулся, запустив в бороду всю пятерню.

— Красиво там.

* * *

К пляжу они подошли в лодке, на вёслах. У самой кромки воды, между морем и галькой, валялись огромные кучи гниющих водорослей — а чуть подальше, на камнях, сухие. Здесь же были и доски, деревянные ложки и даже здоровенная драконья голова — вытесанная из тиса, конечно. Пьерш философически пнул её ногой:

— Вот так закончатся всё устремления людские.

Прозвучало это пафосно, а потому никто ему не поверил.

Лодку вытащили на берег, чтобы жадное море не слизало её назад; и отправились вглубь острова. А места были, по правде сказать, чудаковатые.

Пляж был всего-то шесть шагов в ширину, и состоял из крупной чёрной гальки — базальта. Между угольными камнями порой поблескивало что-то красноватое и розоватое — сердолик и яшма.

— Не бери, — сказал Пьерш, — говорят, несчастье приносит. Видишь, красная, как кровь? Вот кровь и принесет…

Аррен поспешно отдёрнула руку.

Сразу за пляжем начинались какие-то причудливые каменные скульптуры. Тачал их величайший мастер — ветер: и всё же, они были столь фантасмагоричны и искусны, что верилось в это с трудом. Вот этот валун напоминал дракона: припал к земле, жадно пожирает Аррен глазами; вон тот — заморский зверь каркодил: длиннющий, пасть как у щуки, и с зубами.

А вот это — Лев.

Лев был громадный и величавый; и казалось, он чем-то опечален.

При взгляде на него Аррен почудилось, что она должна что-то вспомнить — но что именно, она так и не поняла.

Наконец, они преодолели базальтовый зверинец… и в мгновение ока оказались в джунглях. Ну, это были не совсем такие джунгли, как на Влажных островах, где лианы переплетаются со стволами пальм, а пёстрые цветы размером с тыкву растут на ветвях деревьев. Нет; и всё-таки джунгли были самые натуральные.

Громадные замшелые деревья росли куда угодно, но только не вверх; папоротники были выше девочки, плющ обвивал самшит и граб; ноги погружалась в мох едва ли не по колено. Почва была влажная, раскисшая, она хлюпала, чавкала, то и дело норовила провалиться вниз, обнаружив хитроумную каверну.

Тропы как таковой не было — приходилось то прыгать с камня на камень, то брести по колено в грязи. Из ветвей то и дело вспархивали пёстрые птицы; из-под ног разбегались лягушки, и ящерицы. Стрекозы были размером с зимородка; жуки не мельче жабы вальяжно восседали на камнях.

Повсюду висела роса — блестящая, как крохотные лунные камни.

И вдруг тропа всё же появилась — она вилась по склону тропы, ютилась между валунами, терялась в зарослях плюща и выныривала между двух согбенных дубов, давно почивших (только их скелеты, заросшие плесенью и лишайником, обрамляли «инфернальный» вход).

Они прошли между ними…

…И вот тогда-то у Аррен захватило дух.

Они стояли на вершине горы, а под ними — простирался остров.

Он был не таким уж и большим — скалы, похожие на зубы, обрамляли его по краю, а в середине — тянулась узкая долина. Почва окончательно набрякла влагой — и Аррен понимала почему: из расселины в двадцати футах от неё, со свистом и рёвом, вырывался сверкающий поток. Он обрушивался вниз, поднимая тучу мелкой водяной пыли — она повисала в воздухе, словно облака.

И там, спустя добрую сотню метров, поток разбивался о каменные зубы.

Над водопадом стояла радуга.

Слёзы брызнули у Аррен из глаз.

Это было так прекрасно — что невозможно рассказать.

Она никогда не видела ничего, кроме своего острова. Кроме моря, и неба, и луговых равнин, и поймы реки, и меловых взгорий. А это — было совсем другое: скалы, опасные и хищные, не то, что пологие холмы Келардена; реки буйные и безумные, ни в какое сравнение не шли с тихой, ласковой Быстроюжной.

— И водица здесь, — вдруг непонятно почему сказал Фошвард, — сладкая, как поцелуи южанки.

— Вы привели меня посмотреть? — шепнула она, и он скрыл улыбку в бороде.

* * *

Спускались они тем же путём.

Под конец, изгваздались в грязи не хуже воробьёв — когда те купаются в лужах, а потом обсыхают на солнышке. Впрочем, была от этого и кой-какая польза: комарья над ними стало виться меньше. Их сопровождал оглушительный хор лягушек, хотя ни одной они не видели; громадные стрекозы всё так же блестели слюдой на солнце.

Ноги Аррен по колено стали мокрыми, грязь затекала в сапоги; а руки — все исцарапаны. Теперь они спускались вниз, порой скользя на камнях и невольно срывая со склонов «подушки» мха. Аррен как-то попыталась ухватиться за плющ, но только порезалась; потом едва не повернула ногу; и, наконец, очутилась у Каменных Зверей.

И тогда услышала голоса.

Услышали и другие. Моряки помрачнели.

Матросы «Клыка» сгрудились за каменным «драконом» и выглянули на пляж.

И вот что они увидели.

Возле лодки собралось пятеро мужчин. Вид у них был довольно странный: роскошь в одежде соседствовала с нищетой. У одного на плечи был накинут рваный плащ — а под ним, богатое блио; у другого — золотая цепь на изорванной рубахе. Все они были с оружием — одна сабля, один ятаган и три коротких меча. Лица у них были на редкость отталкивающими; и выглядели они очень, очень опасными.

— О, дьяволы! — шепнул Жувр. — Они нам лодку подпортить хотят.

— Нас шестеро, — буркнул Фошвард, — а их пятеро. Я узнаю вон того, рыжего. Это пираты Бройда. Порубим их на ведьмино дерьмо.

То, что произошло дальше, запомнилось Аррен навсегда.

Моряки молча, обнажив клинки, без угроз и жалоб, вышли из-за камней; пираты увидели их, и тоже потянули из ножен оружие. И началась резня, которую можно было бы назвать даже бойней: настолько жуткой, изуверской она была.

Матросы Боргольда отчаянно сражались. Аррен как-то ожидала по услышанным в детстве песням, что обе стороны будут сыпать оскорблениями или боевыми кличами; но ничего подобного не было. Только скрип гальки под ногами, сиплое дыхание, редкие вскрики или сдавленные проклятия. Всё это было очень страшно, до боли в животе страшно — и до тошноты по-настоящему.

Она вжалась в покрытый ракушками валун. Сердце билось беспорядочно, то вздрагивая, то замирая; внутренности скрутились узлом. Один из нападавших рухнул прямо рядом с ней: живот вспорот, пальцы скребут по базальту, глаза выпучены. Аррен отчаянно пыталась не смотреть на вывалившиеся сизоватые кишки; в горле пересохло, она задыхалась, словно рыба, выброшенная на берег. Девочка вцепилась в камень так, что разодрала ладони до крови; ноги были ватными. Она хотела убежать — и не могла.

— Аааа!

А затем рядом с ней появился здоровенный флибустьер, настоящий великан: пузо почти как у тётушки Фавры, пуговицы отлетели — расходится заляпанный кровью кафтан; борода всклокочена, лицо жёсткое и страшное.

В руках у него был меч.

Он на мгновение заслонил ей солнце — и в отчётливом, ослепляющем прозрении девочка поняла — он её убьёт. Его не остановит ни то, что она ребёнок, ни её беспомощность — в этой битве не было ни чести, ни благородства, ни сострадания.

И тогда с отчаянным вскриком, словно зверёныш, Аррен кинулась вперёд и боднула его головой в пузо. И отлетела — оглушённая: его локоть задел её висок. Великан покачнулся; солнце окрасило его блёклые волосы зловещим ореолом.

И в тот же миг Аррен увидела самое страшное зрелище в своей жизни: его глотка вдруг раскрылась, и оттуда брызнул пурпурный, яркий фонтан. Кровь попала на неё, она оросила валун и камни. Меч выпал у пирата из руки; он на миг поднёс ладони к горлу, словно пытаясь закрыть рану — и повалился на бок, нелепо, подломив ноги.

За ним стоял Керс — один из матросов Боргольда.

Его клинок был красным.

Он бросил на Аррен мрачный взгляд — не сказал ничего, не ободрил, не кивнул — и бросился опять в схватку.

А она не могла не смотреть.

Зрелище было страшным.

Торговцы и флибустьеры дрались вовсе не так, как дерутся рыцари на турнирах, или мальчишки на деревянных мечах. Уж Аррен-то знала: когда держишь в руках палку, олицетворяющую клинок, главное не попасть противнику в голову, не выбить глаз. Ведь в конце концов, это всего лишь твой приятель из Косого переулка…

Но здесь, но чёрном пляже у безлюдных скал, не было правил, не было пощады: ножи погружались в животы, пальцы вырывали кадыки, выдавливали глаза, поверженные хрипели и сучили ногами — и их товарищи проходили прямо по ним, дробя кости и мозжа суставы. Чудовищное, бесчеловечное зрелище — явно не для глаз маленькой девочки…

Но ничто не может длиться вечно — и бой закончился.

Должно быть, команду «Клыка» хранило само дыхание Льва: лишь один погиб, насмерть раненный в спину, а остальные остались живы; но ранены все поголовно были серьёзно. Шарк, друг Жувра, сжимал живот подле бедра и непрерывно ругался: между пальцев сочилась тёмная кровь. Ливард, тощий высокий парень без одного глаза, волочил ногу; Лас, помощник Фошварда, то и дело утирал кровь со щеки.

Аррен, словно сквозь вату, слышала голоса:

— Кишки задело?

— Не, по мышцам. Ерунда, потерплю.

Матросы усаживались на землю, ножами кромсали рубахи, перевязывали раны. Лён и шерсть быстро пропитывались кровью. Наконец, она вновь увидела Керса; он присел рядом с Фошвардом.

— Они прошли во-но там, — донеслось до неё. — Видишь, тропка у скалы? Должно быть, как и мы, высадились за водой, услышали голоса… Пляжа тут только два, так что сразу пошли сюда. Хотели потопить нашу лодку, да не вышло; теперь вон смирненькие лежат.

— Что б меня оборотень сожрал, — буркнул Фошвард. — Ты прав. Однако ж, выходит, здесь их корабль; какого рожна теперь ждать — непонятно.

И глаза всех оборотились на море: а ну как, и вправду, там здоровенный галеон, битком набитый «волками моря»? И в тот же миг раздались радостные возгласы: небольшая каравелла, чуток поменьше кеча, торопливо уплывала на юг.

— Проваливают, собаки! — кривовато улыбнулся Фошвард. — Завидели наш флаг и драпают! Боргольда знают в этих краях.

— А как они узнали-то? — усомнился Лас. — Мы тут пятерых положили; верно. Повезло нам, что они без кольчуг были или доспехов — видать, тоже, не ожидали нас. Но на корабле-то откуда про это знать?

— Узнали и узнали, — отмахнулся Фошвард. — Может, у них свой маг. Глянул в волшебный шар — и готово. По мне так, с глаз долой — и ветер попутный им в задницу. Столько крови нам подпортили… мерзавцы.

Мельферда хоронили у высокой, напоминающей палец, скалы; рукоятками клинков и ножами вырыли могилу, опустили в неё холодное тело, засыпали сверху и навалили здоровенный камень — чтобы птицы или звери до него не добрались.

Моряки стояли кругом мрачные; и даже Аррен, которая почти не знала юнгу, ощутила горечь.

— Ну, — буркнул, наконец, Фошвард, — он уже в Царстве Льва, а нам ещё пора потрудится.

А работы и впрямь, хватало.

С тех пор, как они отправились за водой, миновал целый день; солнце садилось за горами, расцвечивая небо в багрянец и пурпур. Ощутимо темнело — от каменных «скульптур» наползали густые тени. Море казалось серым, неприветливым. Корабль покачивался на волнах, обратившись носом к Тартаашу — словно поджидал их.

Жувр и Фошвард растаскивали трупы флибустьеров; негоже было бросать их на солнце — они могли принести заразу. Им вырыли неглубокую могилу за камнями, и забросали галькой. Кровь поблёскивала на базальте, заставляя сердце девочки отчаянно колотиться.

Аррен оставили подле гагатово-чёрного «дракона»; всё одно толку от неё было мало, да и смотреть на искорёженные, застывшие лица она не могла. Перед её глазами то и дело вставал тот, самый страшный миг — когда огромный бородач появился перед ней: от него смердит потом, он заслоняет солнце, блестит клинок. И вот, она отчаянно пихает его, он спотыкается, в его горле открывается алый фонтан, кровь орошает её, она падает на колени… Слабость охватила её тело, ноги были будто не свои.

Её мутило.

— Как же ты поплывёшь дальше? — жалко спросила себя саму она.

Ведь дальше — она вдруг это ясно поняла — будет всё только страшней и страшней; и ей тогда придётся стать смелее — или и вовсе, не стоило отплывать.

Ей показалось, будто каменный Лев смотрит на неё — сурово и выжидательно.

И тогда она кое-что поняла.

— Я буду отважной, — шепнула Аррен, стиснув кулаки, и обернувшись лицом к морю — туда, где на небе уже загорались первые звёзды. — Я не подведу, Къер. Клянусь тебе.

Усилием воли она выкинула страшную сцену из головы; скрипнув зубами, заставила себя посмотреть правде в лицо.

— Я пойду дальше, — шепнула она.

И тёплый восточный ветер на миг коснулся её лица.

А за спиной раздался страшный треск, будто львиный рёв — побледнев, она обернулась, и увидела, что каменная скульптура треснула. Вдобавок, она окуталась тенями, и — Аррен могла поклясться — морда, ещё недавно казавшаяся ей столь страшной, ныне улыбалась.

Жувр ухватил её за плечо; обернувшись, она увидела, что на волнах уже покачивается лодка. Плечо Жувра было подвязано и пропитано красным.

— Пошли, девочка, — мягко сказал он. — Ты и так натерпелась тут.

Глава 3. Подарок Тайны

Сказать по правде, для девочки с крохотного острова, Аррен и без того повидала немало чудес. Пираты, Море Лилий, тролли и фавны, барсуки и Короли…

Но ещё большее чудо ждало Аррен впереди.

* * *

Привыкнуть к морю было непросто. Даже туалет назывался забавным словом «гальюн» — что уж говорить об остальном! Каждый раз, просыпаясь, Аррен думала, что откроет глаза — и увидит потолок своей комнаты. Из окна видны уличные лотки и босопятые мальчишки, а если присмотреться — размазанные в небе затылки холмов-великанов. И вот-вот донесётся крикливый глас тётки Франьи…

Но вместо этого — кругом царило шуршание и шёпот, будто кто-то расхаживал и бормотал во сне. Корабль кренился — то на один борт, то да другой, словно Ванька-увалень, что никак не определится, на каком боку спать.

Мрак был таким густым, что Аррен не могла рассмотреть своих пальцев. Стены казались призраками стен, неупокоенными и вопиющими об отмщении. Комната Аррен была втиснута между кладовкой — и ещё одной кладовкой; место хватало на один гамак. И всё же, Аррен вскоре привыкла к уюту деревянного чрева и дыханию зверя-корабля — качка баюкала, утешала.

Ей было хорошо.

«Неужто я дома? — шептала она сама себе. — И вправду дома?»

* * *

На четвёртый день она стала общаться с матросами; и один из них — тот самый франт — взял её под своё крыло. Он оградил её от неуместных расспросов, и всегда оказывался рядом — когда нужно было провести её по запутанному чреву «Льва», или напомнить, что отбитые склянки напоминают об обеде.

Поначалу Аррен испугалась, что он будет распускать руки; но Пьерш был мягок, предупредителен и ненавязчив. Всего за пару дней он стал ей кем-то вроде наставника и старшего брата.

Боргольда она не видела; он засел в капитанской каюте, с картами и фолиантами. Корабль вёл Фошвард. Она всё ещё немного побаивалась его, и предпочитала смотреть издали — за его громадной, высоченной фигурой, руками, перевитыми жилами, лицом, красноватым, словно ободранным ветром. Волосы у него были особого рыжего цвета, который Аррен был знаком: густо-соломенный, кирпичный. Так бывает, когда в молодости шевелюра пылает, как огонь; а затем тускнеет и угасает. У него был массивный подбородок, высокий лоб, кустистые брови; глаза на свету вспыхивали небесной синевой, а в полумраке казались сероватыми.

— Откуда он? — шёпотом спросила она у Пьерша, когда они любовались морем.

Солнце поднялось высоко, оно превратило волны в сапфир — каждый, кто был на море, знает, что погожим днём оно похоже на неспокойную, живую драгоценность, разлитую в круглой чаше горизонта — от края до края.

— Фошвард из Островов Зимних, — сказал Пьерш. — Он был там одним из князей — хёвдингов, по-ихнему. Но затем его прокляла ведьма, которую он отверг, его невеста погибла, людей перебили в бою у стен Вирденгарда.

Аррен в изумлении взглянула на Фоша.

Неужто такой человек мог плавать на торговом корабле, под началом Боргольда? Северянин стоял у штурвала; его плечи были широко расправлены, а иссечённое шрамами лицо непроницаемо. На миг — лишь на миг! — Аррен почудилась в его взгляде боль: от неё он словно помолодел.

— Но почему… — спросила она, — почему… — не в силах подобрать слов.

Пьерш задумчиво ущипнул себя за ус.

— Никто не знает, — признался он. — Но ходят слухи, что сама Владычица Моря явилась к нему, и пообещала, что приготовит для его возлюбленной лучшие покои в Подводном Царстве, если он придёт на корабль Боргольда.

Пьерш помолчал.

— Говорят, Фош бросился тогда с самой высокой скалы — в пучину, что поглотила его Арвьегьяэл. Ни кубки вина, ни пьянящая утеха бранного пира, ни ласки дев молодых — ничто не радовало его. Хотел он быть вместе со своей Гьяви. И тогда, в глубине, посреди густой синей пустоты, пришла к нему Она.

Голос моряка стал напевным, словно он рассказывал одну из полузабытых Саг.

— И была она прекрасна, как сон, и бестелесна, словно рассвет. Сотканная из морских течений, с ожерельем из жемчужин, с волосами цвета зелёной холодной воды, она предстала перед ним, и взяла его на свою ладонь.

«Довольно скорби, — сказала она. — Я знаю, куда ты стремишься, старый моряк, но прошу тебя, повремени. Дозволь мне пронести тебя ещё немного, на своей груди, в мире, где светит солнце, пока не истечёт срок — я обещаю, что позабочусь о твоей Гьяви».

И долго Фошвард смотрел на неё.

«Гьяви со мной, — сказала ему Владычица Морская. — Во дворце с башнями из коралла и перламутра, где мурены щиплют водоросли с колонн из порфира, а крабы украшают собой пилястры, ждёт тебя она».

«Тогда к чему это всё? — спросил её Фошвард. — Дозволь же холоду пучин войти в моё сердце, где рыбы сожрут моё брюхо, а кораллы прорастут через рёбра. Дозволь мне опуститься на дно, и увидеть, что я потерял».

«Не вышли ещё Сроки, и не исполнилось, что суждено, — сказала ему королева. — Гьяви просит тебя подождать».

«Я буду ждать вечность, коль таково её желание, — ответил Фош. — Но скажи мне, о Повелительница Рыб и Королева Морских Чудовищ, чего мне ждать?»

«Отныне твоей возлюбленной открыты пути земные, что в иных верованиях зовутся дорогой дхармы, нитями Мойры или пряжею Норн, — ответила ему Владычица. — Достойно ли воину отказываться от брани? Великодушно ли мужчине отказываться от долга? Не все дела земные завершены, не всё ещё избыто. Но, коль будет на это воля твоя — сегодня же опустишься на дно».

«Во имя Гьяви, — ответил Фошвард. — Я буду ждать».

Более месяца он пробыл под водой — и вот нашли его на песке у речки Среброюжной. Море вынесло его на берег нежно, словно давнего любовника; уложило на песок во время прилива и покинуло во время отлива. Его нашёл Дженкинс, племянник Боргольда; мы перенесли его в особняк и там выхаживали — почти месяц.

Пьерш покачал головой.

— Непостижимо, как он вообще выжил: его перенесло течением от самого острова Скального до Зелёных Островов. И всё рассказывал в бреду про свою Гьяви и Владычицу, что подобна буре и подобна штилю — и нет для неё описания на языках земных.

Наконец, он замолчал и посмотрел на келарденку.

И тут же рассмеялся.

— Рот закрой, — посоветовал он. — Чайка залетит.

Аррен обиженно потупилась.

— Ну, ей-боги, — мягко попенял он ей. — Наша новоиспечённая юнга, если будешь верить во всё подряд, недолго ты проходишь в Море! На Островах полным-полно чуднейших баек, а моряки — первейшие привиралы.

И Аррен, залившись краской, кивнула — а ведь история казалась ей такой чудесной!

Как она могла быть такой легковерной!

Но затем вдруг вспомнила лицо Фоша; и боль, что сделала его на миг молодым — и вдруг усомнилась, а была ли это просто байка? Моряк и впрямь напоминал корабль, который морем выкинуло на берег: со скользким, тёмным днищем, обросшим густой бахромой водорослей и струпьями ракушек.

А жизнь тем временем бурлила вокруг неё.

— А я вот навещал тётку Хлою…

— Красное вино удалось в этом сезоне…

— Скоро полюбуемся на морских девок!

Обрывки разговоров долетали до Аррен. Корабль жил — своей особенной, вольной жизнью, так непохожей на жизнь на берегу. Он всегда был наполнен какими-то звуками: поскрипыванием и треском, хлопаньем ткани, стоном натруженной лебёдки. И даже ночью в нём не было тишины — в корабельном дереве тихонько пели сверчки.

«Тихий корабль — мёртвый корабль».

Слова отца сами возникли в памяти.

Даже у кораблей был отмеренный им Судьбою срок.

Аррен знала — порой корабли уставали настолько, что их настигала ветхая, беспощадная старость. Они ломали киль, или дряхлели настолько, что пересекать моря на них было опасно. В Королевстве корабли отпускали в Море: подводили их к океаническим течениям, и покидали — на шлюпках. И корабли устремлялись — в основном, на восток: туда, где, по преданиям, лежала Страна Золотого Льва. Порой им ставили паруса — и корабли уходили к самому Краю Мира, исчезали за гранью горизонта.

Ходило поверье, что, если душа у корабля была отягощённая, чёрная — то он долго не мог пойти ко дну, и скитался по морям и проливам угрюмым призраком; и на призраке танцевали под завывающую музыку ветра скелеты, и мертвецы вели корабль из одной грозовой бури в другую. Если же корабль прожил достойную мореходную жизнь — то такие суда устремлялись прямиком на Восток, дабы вместе с бесконечными потоками сине-зеленой воды перевалиться через край мира и исчезнуть в радугах Последних Водопадов.

А ещё, говорили про Кладбища Кораблей — обширные мелководья, где множество барк, военных кораблей, торговых пинотов и дромонов нашли свой последний приют. Порой мачты этих упокоившихся на илистом морском ложе великанов торчали над поверхностью воды; корабельные кладбища могли тянуться десятки миль — словно чудодейные острова, они были населены.

К примеру, Осьминожий Погост был заселён потомками пиратов, что однажды сели на мель у Кайманового Протока вместе с целым трюмом чернокожих невольниц; их дети, шоколадно-коричневые, воинственные и надменные, торговали сокровищами с затонувших галер, искали раковины на дне, мародёрствовали и порой даже нападали на проходящие мимо судна — на небольших джонках. А вот Деревянный Остров у островов Кокоса населяли мирные раскосые дикари; они семьями жили прямиком в каютах, продавали безделушки, рыбачили, варили знаменитые супы из кальмаров и даже устроили на Кладбище небольшой ежегодный базар.

Вот так и Фошвард: он был похож на корабль-призрак, что всё плывёт и плывет, не ведая покоя. И его нос всё также встречает рассвет, а за кормой угасает день, хотя давно никто не стоит штурвала, и лишь кости рулевого белеют под жарким тропическим солнцем… И всё же, он не сломался: старый, но крепкий, отяжелевший от моллюсков и крабов, что облюбовали его днище — но всё ещё способный расправить паруса — и добраться до самого Конца Света…

— Я думаю, она ждёт его, — шепнула Аррен, — его Гьяви.

Пьерш пристально посмотрел на неё, но ничего не сказал.

* * *

На обед столы ломились от лакомств. В нежной зелени петрушки и укропа возлежала громадная кета; вареные раки стыдливо краснели на столовом серебре; красная икра, сёмга, нарезанные колбасы… Глаза у Аррен разбежались от этого великолепия. Керс, тот самый седовласый мужчина, которого она видела в особняке Боргольда, и который спас её на острове Трупном — подвинул ей блюдо с фаршированными баклажанами.

— Сегодня праздник Льва, по зелёноостровному исчислению, — подмигнул он. — Вот Ларс и старается.

Ларс, тот самый повар-кудесник, что запомнился ей с первой же трапезы, расхаживал за спинами обедающих, но сам не садился; иногда отщипывал по кусочку того или иного блюда: после вареных раков довольно улыбнулся, а после кеты чуть заметно поморщился. К рыбе подали вино — прозрачное, чуть желтоватое; Аррен налили сока. Во главе стола сидел капитан; его грузная, массивная фигура, тяжёлый, пронзительный взгляд, роскошный, расшитый серебром камзол — всё это внушало Аррен благоговейное почтение.

— Поблагодарим Льва, — буркнул капитан, — что на этом паршивом свете, есть Море, куда можно уплыть подальше от сварливых жён и вонючих городков. За жаркие губы островитянок, за полные трюмы и попутные ветра!

— Да будет так! — донёсся в ответ одобрительный рёв.

Многие матросы были перевязаны после стычки на Острове Трупном, но за столом царил шум и оживлённое веселье. Аррен знала, что на большинстве кораблей благородные трапезничают отдельно от матросов; более того, даже и капитана зовут за общий стол не так уж часто — обычно он обедает в своей каюте.

Но здесь, на «Клыке Льва», всё было по-другому. Камбуз состоял из двух комнат — одной громадной, чтобы вместить экипаж, и второй поменьше — где Лас и готовил свои изумительные блюда. Оттуда, из-за дверей, тянуло волшебным запахом, ещё сильнее подогревая аппетит. Да и сам Лас, казалось, весь пропитался, прокоптился этими ароматами, гвоздикой, перцем, запахом поджаристого бекона, духовитостью лавра и яичницы.

Здесь, в этой большой комнате, собрались все — все, кто не был занят на вахте. Капитан Боргольд, штурман Фош, юнги и боцман, матросы и волшебник…И Аррен вдруг подумала, что они были семьёй — да, большой, громадной семьёй, куда, по случайности, попала и она сама.

— Жувр! — со смехом попросил Пьерш. — А ну-ка, расскажи нашей гостье про Жену Рыбака?

Взгляды всех собравшихся немедленно обратились на Аррен; она до невозможности смутилась и поперхнулась; янтарно-жёлтая, вкуснейшая, солёная икра по пять оболов за фунт, икра, которая лопалась на зубах, едва не пошла у девочки носом.

— К дьяволам истории, — буркнул Жувр, бросив на островитянку мимолетный взгляд. — Я ещё не пробовал раков.

— И всё же, эта история была бы кстати, — неожиданно прогудел Боргольд, утирая губы батистовым платком, до нелепого маленьким в его лапище.

Жувр вздохнул и положил вилку на скатерть.

— Это старинная матросская причта, — угрюмо сказал он. — Впервые я услышал её на Диковинных Островах. Приятного в ней мало, она мрачная и тёмная, как и большинство из подлинных историй Моря.

Он взглянул на Аррен, и девочке вдруг показалось, что его взгляд пронзил её насквозь — словно её насадили на раскалённый шомпол. И теперь, очевидно, будут проворачивать, чтобы пропеклась получше. А затем матрос снова опустил голову, и длинные сальные волосы скрыли лицо.

— Однажды у морского короля родилась девочка, — сказал он. — Долгие годы росла она среди коралловых дворцов, играла с раками, навроде тех, что я собираюсь сожрать, обгоняла косяки рыб и вместе с дельфинами поднималась на поверхность, чтобы поддразнить моряков. Но не ведала она, что в тот же день и в тот же час у рыбака в небольшой деревушке на берегу моря родился мальчик, и назвали его Эйлджероон.

Взяв кусочек хлеба, Жувр принялся его намазывать густо-жёлтым маслом, а затем, с раздражением, отложил ломоть в сторону.

— Эйлджерноон не только рыбачил, — продолжил он, — но ещё и добывал жемчуг. А жемчуга у побережья было видимо-невидимо: да только вот глубоко прятались раковины, и приходилось нырять за ними всё ниже и ниже, оставаясь под водой всё дольше и дольше — а ведь всякому известно, как это опасно. Море неохотно отдаёт свои секреты. И чем глубже ныряешь, тем сильнее болит в груди, и в глазах темнеет, и жадная Глотка Моря только и поджидает, чтобы навечно захлопнуть за тобой крышку Рундука-на-Дне.

Аррен краем глаза увидела, что моряки отложили вилки и ложки; разговоры стихли, и даже стук столовых приборов о фарфор сам собой прекратился: все слушали Жувра, хотя наверняка он рассказывал не в первый раз.

— Эйл нырял и нырял, — сказал моряк, — ибо хотел накопить денег, дабы взять в жёны прелестную Джейнмаринзою, дочь торговца рыбой. Джейн была хохотушкой и веселушкой, и привечала бедного рыбака, хотя и не выделяла его слишком среди других знакомых. У неё были чудесные карие глаза, и волосы цвета мёда, и Эйл собрал уже девятнадцать жемчужин, а после двадцатой, решил, что позовёт её замуж.

Аррен забыла про крабов и про икру; она, не отрываясь, смотрела на моряка, чей глаз был скрыт повязкой, а второй — каштановыми сальными прядями.

— А ещё, когда ныряешь слишком глубоко, порой бывают видения, — продолжил он, — и однажды Эйл увидел одно из них.

За столом царила тишина.

— У видения были синие волосы, и глаза, подобные бериллам; а кожа — белее липового мёда. Увидел её Эйлджерноон, и понял, что влюбился. Много жемчужин с тех пор нашёл он; но так и не сделал предложение дочери купца. И нанизал он жемчуг на нити, и сделал ожерелье — роскошное украшение, достойное герцогини, и с тех пор нырял вместе с ним — но раковин не искал. И вот, однажды, в зелёном полумраке подводного мира, встретил он Тайну, и надел ожерелье на её тонкую шею. Так обвенчались они, и нерушимым был их союз.

Порою Тайна выходила на берег, ибо была она родом из нереид, что не имеют хвоста, но имеют хорошенькие ножки. И вместе смотрели они на звёзды и на луну; и целовались, и обменивались клятвами, столь же глупыми, сколь и жаркими. Но однажды проведал про их проделки Король Морской, и тогда настал их невинным шалостям конец.

Король явился Эйлу во время неистовой бури, на гребне одной из чёрных волн; и повелел ему забыть Тайну — раз и навсегда. В противном случае, — сказал король, — я утоплю эту деревню, обрушу берег, и упокоится он на дне морском до истечения времён.

В мучениях проводил свои дни Эйл.

Но однажды Тайна явилась ему сама.

В слезах упала она к его ногам.

«Я говорила с отцом, мой возлюбленный, — поведала она, — и сказал он, что скорее лес вырастет на дне морском, чем ты станешь моим мужем, а я — твоей возлюбленной. Отныне нам не суждено увидеться, ибо отец мой в гневе страшен, а я не хочу быть повинной в смерти других людей».

И луна той ночью была особенно яркой, а звёзды — сияли, как алмазы, и тем более горьким было их расставание.

Но не смирился со словами Тайны Эйл. Отправился он на Острова Алые, где встречаются мангры — деревья, что могут расти в воде. Долгие годы понадобились ему, чтобы собрать денег на корабль, разыскать мангровые деревья и собрать их семена. И отправился он к месту, где видел Тайну в последний раз, и выбросил семена в море — и делал так год за годом, каждый раз.

Аррен ощутила боль в груди — и поняла, что забыла дышать.

— И хоть никогда не виделись они, но собирала на Дне Морском семена деревьев Тайна, и шептала над ними колдовские слова, и высаживала в густой белый ил. И вот — над морем поднялись стволы, развернулись первые листья, зацвели цветы. И тогда понял Морской Король, что ошибся он в своём решении — скором и неправедном.

— И что, — спросила Аррен, затаив дыхание, — тогда они, наконец, смогли быть вместе?

А Жувр, подняв голову, вновь метнул на неё свой раскалённый взгляд.

— Прошли века, — неожиданно мягко сказал он. — Века, прежде, чем деревья смогли подняться из воды. Но в жилах Эйла не текла кровь богов или Королей. Он умер намного раньше, и мягкая земля приняла его.

Аррен сжала кулаки, чтобы не расплакаться; к её горлу что-то подкатила, словно обжигающая волна, глаза защипало.

— Это всего лишь сказка, — прошептала она.

— Как знать, — неожиданно пробормотал Жувр. — Я видел его могилу на Диковинных Островах.

* * *

После обеда Пьерш позвал её на палубу; впрочем, она стремилась туда сама. Море не утомляло её, хотелось смотреть на него снова и снова. Зелёные Острова остались позади, а кругом было нечто новое, неизведанное, опасное.

Море!

Сколько она мечтала о нём, сидя на вершинах меловых холмов!

Мечтала и грезила, но не думала, что ей доведётся отправиться в него так скоро… Тревожное ощущение наполняло её сердце — и ощущение щемящего счастья. Она плыла навстречу своим грёзам. То, о чём они всегда мечтали с Къером, свершилось…

Совсем не так, как она хотела.

Не так.

Но Къер бы рассердился, если бы она заревела…

Море пугало Аррен и завораживало, подобно колдовскому зеркалу. Стоит налететь буре — или морскому чудищу позариться на их кораблик — и «Клык» пойдёт ко дну. О, сколько Аррен слышала таких историй! О морских змеях, что переворачивали корабли, о Кракенах, что опутывали мачты щупальцами и утягивали несчастных в зелёные пучины.

Море и опасно и бездонно.

И сколько уже его рундук принял кораблей!

Но ни один из тех, кто находился на борту «Клыка», казалось, не жалел об этом. Они отдали свои судьбы в руки богов, отправились во владения Королевы — и ежечасно рисковали своей жизнью.

А значит, забыть о страхе должна была и она.

Порой у Аррен замирало сердце, когда она представляла, как далеко они от любого из островов; если корабль пойдёт ко дну, вряд ли кому-либо не удастся спастись. Но затем её вновь завораживала красота морских просторов, и страх уходил, уступая место чему-то новому — будто в мучениях, и в панике, в сомнениях рождалась новая Аррен. Море будто очищало её, а ветер выдувал все горькие воспоминания — и Аррен, с замиранием сердца отдалась этому движению, этому странствию — навстречу Неведомому, в поисках своей новой «Я».

— Иди сюда, — позвал её Пьерш, и она подошла к резному фальшборту.

На горизонте появилось крохотное пятнышко.

Как Аррен не напрягала глаза, она так и не смогла рассмотреть — это небольшая туча или же остров.

— Что это такое? — спросила она, и Пьерш усмехнулся.

— Подарок Тайны.

Тучка приближалась и расширялась; ветер дул сильно, ровно.

— Я побаиваюсь Жувра, — вдруг сказала Аррен. — Он ведь был пиратом, верно? Он очень страшный, — и сама расстроилась тому, как по-ребячески это прозвучало.

Пьерш улыбнулся; его пальцы выбивали по дереву гулкую барабанную дробь.

— Не думаю, что тебе стоит его бояться, — наконец, сказал он. — У Жувра своя История. Хвала Льву, наш капитан в людях не ошибается…

— У него взгляд, как раскалённая сабля, — сказала Аррен.

— Он сам — как лезвие бритвенной остроты, — хмыкнул Пьерш. — Но, клянусь Львом, тебя он не тронет. Иначе я сам выпущу ему кишки. Впрочем, наврядли это случится: я хожу с Жувром по морям уже третий год, и он несколько раз спасал мою жизнь. Знаешь, чтобы плавать по морям, нужна смелость; попробуй всё-таки найти её в себе.

Моряк помолчал.

— Мы несколько раз попадали в бурю, — наконец, сказал он. — Море под ногами кипит пеной, паруса рвутся, волны просто слизывают людей с палубы. Корабль скрипит, словно вот-вот разломится. Если позволить страху овладеть тобой — пиши пропало.

И в этот миг Аррен вспомнила своё обещание каменному льву — там, на Острове Трупном.

— Знаешь, почему я попросил Жувра рассказать тебе эту историю? — тихо спросил Пьерш.

Аррен опустила голову и спросила:

— Почему?

— Нужна была немалая смелость, чтобы всю жизнь искать семена мангровых деревьев… Выходить в море, зная, что Король гневается на тебя. Немалая смелость — и бесконечная любовь к Тайне.

— Это всего лишь сказка, — сказала Аррен.

Пьерш рассмеялся.

— Ты так думаешь?

Аррен подняла голову.

Тёмное пятно приблизилось, и оказалось не островом и не тучей; перед Аррен предстало самое удивительное из всего, что она видела доселе.

Громадные стволы, обросшие мхом, зеленоватые, толще самого большого дуба, поднимались из воды. Эти титанические, невообразимые исполины верхушками тонули в небе, а корнями уходили в тёмные водяные глубины.

Прямо из воды рос лес.

* * *

Аррен вскрикнула. Она непроизвольно ухватила Пьерша за руку.

— О, Лев!

А он всё ещё смеялся, смеялся, хохотал.

— Сказка, говоришь?

Громадные, ветвистые деревья росли прямо в воде, поднимая свои роскошные кроны высоко в небо. Плоские корни уходили в прозрачную воду, теряясь в глубине. Они подплывали всё ближе: вблизи стало заметно, что многие стволы в диаметре больше всей длины корабля; величественная живая колоннада — она бросала вызов здравому смыслу.

— Как это возможно? — шептала Аррен.

Никогда она не видела ничего подобного.

Замшелые корни поднимались из воды громадными арками — под некоторыми из них мог проплыть корабль.

— Я не верю, — шептала Аррен. — Не верю…

Даже Море поменяло свой цвет: перегнувшись через фальшборт, она увидел — они плыли по невероятным мозаичным волнам: течение, что несло «Скорпиона» было изумрудно-зелёным, а плыли они посреди апельсиновых заливов, алых проплешин и фиолетовых лакун.

— Это большие мангровые леса, — сказал Пьерш. — Но моряки его зовут «Подарок Тайны».

— Вот оно, Второе из Чудес, — услышала Аррен раскатистый, хриплый голос — и обернувшись, поняла, что рядом с ней стоит Боргольд. Он смотрел на мангровый лес так, как смотрит плотник на дом, который только что построил. — Разве можно увидеть нечто подобное на берегу? Ты довольна, что покинула Келарден, дитя?

Аррен кивнула, не в силах изъясняться словами.

Море стало густым, как сироп; сильный, ровный ветер едва-едва тянул кеч по вязкой поверхности этого невиданного залива. А ещё море благоухало. Тонкий запах фиалок, густого клубничного безе, ржаного хлеба — всё было перемешано в этом удивительном аромате. Несколько раз Аррен видела, как по разноцветной поверхности моря, словно посуху, расхаживают какие-то дивные существа, похожие на пауков на суставчатых ножках. Девочка подумала, что они не уплывут далеко по этому мармеладу — наверное, придётся спустить лодку и грести.

— Деревья испускают особые масла, — пояснил Пьерш. — От них море загустевает и красится в разные цвета.

Они подплыли почти к самым стволам.

— Якорь за борт, — гулко проревел Боргольд, и лебёдка заскрипела.

— Здесь дальше не пройти, — пояснил он. — Подождём ИХ.

— Кого, «их»? — одними губами, шёпотом спросила Аррен у Пьерша, но тот лишь улыбнулся и покачал головой.

Аррен запрокинула голову, чтобы увидеть кроны этих колоссов — и увидела, что солнце кажется зеленым: листва была такой густой, что сплошняком закрыла небо. Корабль покачивался в сладкой пудинговой жиже, возле одного из лесных «чудовищ»: на поверхности мангра росли громадные, больше Аррен, паразитические цветы — и грибы, больше, чем двухэтажный особняк Скогольда. Грибы напоминали Аррен «чагу» — плоские, горизонтальными «балкончиками» они усеивали склизкую тёмно-коричневую кору. Присмотревшись, Аррен различила на поверхности грибов какие-то строения: словно кто-то выстроил домики поверх этой гротескной, маслянистой пародии на волнушки.

— Так кто же, всё-таки, такие, они? — пихнула она Пьерша локтем.

А тот толкнул её в ответ и беззвучно произнёс:

— Смотри.

Они пришли.

Они не плыли, а шли по поверхности Моря, передвигаясь мягкими, крадущимися шажками. Аррен в панике ухватилась за локоть Пьерша… пришедшие были… не людьми! Даже в троллях, что проснулись из Вечной Смерти на хребте Рыбном, было что-то знакомое, понятное. Но эти существа… не имели ничего общего со знакомым Аррен миром. Покрытые лиловой, фиолетовой чешуёй, с раскосыми золотыми глазами, с гребнями и наростами на руках и стороны спины…

— Великие боги! — вырвалось у неё. — Кто это такие?!

— Древние люди, — ответил ей Пьерш. — неужто ты не слыхала про них?

Аррен задохнулась.

Она и впрямь знала кое-какие легенды, где говорилось, что люди не были первыми в этом краю. Задолго до того, как Лев привёл людей из-за Моря, в лесах и болотах уже кишела жизнь. Жизнь странная, чуждая — и нередко злая. Во времена Первой эпохи люди изгнали Хозяев Мира, заперли их в дремучих джунглях и на дне морей. Никто на Зелёных Островах никогда не слышал о Древних Людях — и Аррен думала, они ушли навсегда…

Синекожие чудовища оказались совсем рядом — так что Аррен могла рассмотреть их жабры по обе стороны от шеи, их странные, заострённые уши, их выпуклые глаза. Монстры привязали к носу корабля канаты — и перекинули их куда-то вглубь леса. Канаты натянулись, корпус корабля заскрипел — и «Клык Льва», наконец, сдвинулся с места.

Аррен в панике обернулась, но никто не протестовал.

Словно так и нужно — моряки стояли вдоль бортов без малейшего оттенка страха.

Якорь пришлось убрать — они вытянули его обратно, покрытый водорослями, словно бородой невиданного морского божка; за бронзовой рогулиной тянулся со дна противный ил.

— Что они делают с кораблём?! — прошептала Аррен. — Похищают нас?

Стоящий рядом Керс только фыркнул, а Пьерш пояснил:

— Нет, мы с ними торгуем.

Корабль прошёл под высоченным корнем — словно под кривой деревянной аркой, поросшей длиннющими пейсами мха. Ароматы становились всё сильнее; невиданные напарники бросали всё новые и новые канаты, кто-то в глубине леса подхватывал их, и этот невидимый Кто-то легко тянул корабль, увлекая его в самую чащу.

С повязанными парусами, в вязкой, карамельно-тягучей тишине, они погружались всё глубже и глубже в эту зачарованную чащу. Аррен подмечала всё больше и больше странного: на корнях сидели какие-то невообразимые существа — словно помесь каракатицы и гигантской мухи — они удили рыбу в фиолетовой воде, закидывая туда свои собственные ноги.

Возле одного из деревьев роились блестящие, порхающие существа — несколько шлепнулось на корабль, и Аррен с удивлением поняла, что это рыбы. У них были длиннющие, перистые плавники, которыми они работали, как крыльями.

У следующего дерева корни поросла громадными, пятнистыми мухоморами; внезапно роскошный бело-красный гриб выбросил прозрачные щупальца и поймал в воздухе пролетающую мимо чайку. Аррен с содроганием отвернулась.

Порой в деревьях открывались глаза.

— Так выглядел мир до Человека, — негромко сказал Пьерш. — Здесь вместе живут те, кто никуда не уходил — и те, кто пришёл позже.

— Не верю своим глазам, — прошептала Аррен.

Пьерш вздохнул.

— Мы просто гости на этой земле.

Наконец, они остановились.

Деревья сгрудились, и обрамляли нечто вроде небольшого озерца. Небо крохотной бирюзовой лакуной светилось вверху. Не было нужды даже в якоре — Аррен подумала, что они влипли в море, словно муха в варенье.

Первые Люди подступали всё ближе и ближе — и на миг ей перехватила горло паника. Что они с ними сделают? С завоевателями, захватчиками, исконными врагами? Теми, кто лишил их дома, вынуждая скрываться в самых заброшенных уголках земли?

Она бросила взгляд на капитана — но тот не выказывал ни малейшего беспокойства…

— Они нас не тронут? — с замиранием сердца она спросила у Пьерша.

Тот лишь пожал плечами:

— Кто знает…

Первые Люди собрались внизу; они обступили корабль плотной волной.

Аррен в ужасе смотрела на этих первобытных чудовищ, древних Владык Мира.

Наконец, Боргольд наклонился поверх леера и пропел:

— Файельоррэ намариэлле нариэ!

Аррен ни за что не смогла бы этого воспроизвести, но голос капитана, обычно сиплый и низкий, на этот раз разнёсся по лакуне звонко и чисто, словно удар гонга.

И тогда из толпы выступила одна — Аррен отчего-то сразу подумала, что она девушка: мягкие, грациозные движения, чуть более мелкая чешуя, нежная бирюзовость кожи… её громадные глаза, чуть раскосые, полыхали ярким ало-золотым пламенем.

Она легко поклонилась капитану — и с лёгкостью кошки взобралась на борт.

Очутившись среди людей, она сказала:

— Льевелла, — и встала на одно колено.

Здесь, вблизи, её чуждость была ещё более явной. Аррен вдруг заметила, что глаза её закрываются дополнительными веками — она моргала слева направо, а не сверху вниз. Пальцев оказалось четыре; ногтей на них не было вовсе. Зато рот был полон зубов — острейших перламутровых зубов, что сделали бы честь любой акуле. И открывался он куда шире, чем обычно.

Капитан подал ей руку.

— Лейвелло, — серьёзно ответил он.

Девушку обступили матросы; ничуть не смущаясь повышенного внимания, она сбросила с плеч небольшую котомку. Уселась в позе лотоса прямо посреди палубы и развязала мех. Посреди грубо выделанной шкуры неведомого Аррен животного лежали настоящие драгоценности — сверкающие, полные внутреннего сияния, зелёные.

— Янтарь, — кто-то сказал у неё за спиной. — Янтарная смола Морских Мангров. Более она не встречается нигде.

Аррен видела янтарь — но обычно он был тёплого, карамельного оттенка, или же цвета густого гречишного мёда. Зелёный янтарь заворожил её. В нём были крохотные пузырьки — словно смола кипела, а потом так и застыла, схваченная временем в матовые слюдяные желваки. Камни были наполнены дивным, потусторонним сиянием — их хотелось поглаживать и никогда не отпускать.

И тут Аррен подняла глаза, и поняла, что с точно таким же выражением, с каким сама девочка смотрит на янтарь, капитан смотрит на незнакомку.

«А ведь и впрямь, — подумала Аррен. — По-своему, она прекрасна».

И в этот миг она тоже по-новому взглянула на неё.

Да, девушка была красива. Красива, как опасная, смертоносная хищница — словно змея, выползшая погреться на солнце. Её пальцы были изящны, движения — грациозны, а глаза — полны таинственного огня.

— Лейон, фальтопериа, — сказала девушка и протянула ладонь.

— Эсвельда, — чуть поклонился капитан.

Он протянул хищнице мешок из туго завязанной козьей кожи; та с детской непосредственностью тут же распутала узелок. Аррен вскрикнула от удивления: внутри мешка лежало несколько статуэток, стеклянные фиалы… и свитки.

Девушка открыла несколько флаконов и принюхалась; на её лице отобразилось задумчивое выражение.

«Духи, — сообразила Аррен. — ну да, конечно же».

Здесь всё благоухало, словно в будуаре модницы; наверняка Первые Люди были величайшими знатоками и тончайшими ценителями ароматов.

— Фейвел джиури эйфель чан, — сказала девушка, и развернула один из свитков.

И вдруг продекламировала:

У меня были рыжие волосы,

И глаза, как зелёное яблоко.

А на сердце — косые полосы,

Сердце пело, молилось, плакало.

Каждый вечер под тёмною тиною

Вспоминало милого странника.

Капли лета сгорели рябиною,

Сердце вылилось маленькой ранкою.

Их теперь соберёшь по росинке,

Для любимой нанижешь кораллами,

Заколдуешь, замолвишь слезинки

И подаришь, как капельки алые.

Спой же песню любовного яда

Не для той, что вовек не ждала,

И не прятала карего взгляда

И волос вороного крыла.[1]

Она прочитала их мягким, грудным голосом — словно сыграла мелодию на сложнейшем музыкальном инструменте, и Аррен подумала, что в жизни не слышала подобной красоты.

Девушка бережно свернула свиток.

— Это хорошие стихи, — с неожиданно правильным «королевским» акцентом сказала она. — Благодарим тебя, Боргольд-фаль. И приглашаем на Праздник Листвы.

Капитан лишь молча поклонился, и Аррен подумала, что впервые видит на его лице такую сложную смесь чувств. Девушка нежно коснулась его ладони своими тонкими пальцами.

— Мы давно не виделись. Нам следует-хочется о многом поговорить, Боргольд-фель. Ты проведёшь меня к себе?

Капитан молча взял её ладонь в свою.

— Впрочем, погоди-подумай, — вдруг мягко, мелодично сказала девушка.

Теперь она смотрел прямо на Аррен.

— Подождёшь-простишь меня, Борголь-фаоль?

Капитан отрывисто кивнул.

Дочь древнего народа отпустила его руку, мягко погладив своими удивительными пальцами напоследок, и приблизилась к Аррен. Её движения были текучими и мягкими, не похожими ни на что, виденное Аррен ранее — словно в теле девушки вообще не было костей.

Келарденка замерла, остолбенев, посреди палубы.

А гостья остановилась за один шаг до неё.

— Не бойся меня, маленькая-филь, — попросила она. — Я лишь хочу взглянуть на жилы судьбы в твоём стебле.

И столь мягок и приятен был её голос, что Аррен, неожиданно для себя, кивнула.

Пришелица вновь уселась на палубу, скрестив ноги, и прикрыла глаза.

— Я вижу, вижу, — сказала она. — судьба-путь вплетена и Первый Корень позади.

С чешуйчатых пальцев сорвалось нечто крохотное — и тут же пустило корни в палубу, вгрызаясь в дерево, расползаясь сеткой крохотных нитей. А затем вдруг оно выбросило стебель — сочный, зелёный стебель, и на нём распустился невиданной красоты Цветок.

Запах, подобный воспоминаниям, запах подобный боли, окутал Аррен.

А затем горе сменилось радостью.

Бутон потянулся к ней — громадные золотые тычинки, фиолетовые лепестки, пульсирующий стебель, что ежесекундно менял цвет — и вдруг раскрылся, оглушив её чувствами, словно музыкой — словно её душа была инструментом, и кто-то сыграл на ней невыносимо прекрасную мелодию.

А затем развелся туманной дымкой.

— Цветок признал её! — воскликнула девушка.

Она покачала головой.

— Илле вайя… Много горя предстоит тебе, но много и радости ты принесёшь в этот мир.

Она потянулась, и Боргольд отдал ей руку, чтобы подняться.

— Прощай, избранная Тропой Соцветий, — сказала ей девушка-змея на прощание.

И глаза её были полны сочувствия.

— И помни, что какие бы испытания не настигли тебя — народ шиаль всегда поддержит тебя. И пусть нашу радость выразит Праздник! В мир вновь пришла одна из Желающих.

Она повернулась к Боргольду.

— А теперь веди меня, мой оойль эаль.

* * *

Они ушли под руку — могучий, кряжистый капитан — и девушка, подобная фантасмагорическому сну, что привиделся в жаркий день. Ушли и скрылись в глубине корабля. Наступила тишина — и Аррен вдруг поняла, что все смотрят на неё.

— М-да, — наконец, сказал Лас. — Народ шиаль всегда поддержит тебя! Нет, вы слыхивали такое? Должно быть, она пошутила.

— У этих чёртовых змеюк на уме всегда одно, а на словах другое, — буркнул Керс. — И не то, чтобы они специально врут — нет. Просто нам их не понять.

Жувр пожал плечами.

И один лишь Фошвард остался невозмутимым, как льдина в северных морях.

Наконец, народ разошёлся, перешёптываясь и изумляясь — Аррен то и дело ловила на себе озадаченные взгляды.

Она придвинулась к Пьершу.

— Что это вообще всё значит?

Он до невозможности странно посмотрел на неё.

— Народ шиаль взял тебя под защиту, — наконец, сказал он. — Я читал об этом, но думал, что это сказки. Они терпеть не могут людей, и уничтожают южные города. Нет никого страшнее, чем шиаль, в гневе! Они управляют деревьями и зверьми, птицами и ветрами. И вдруг — они берут под защиту тебя! Невиданно, что и говорить.

Аррен оцепенела.

А Пьерш, наконец, рассмеялся и тряхнул головой.

— Ладно! Такие вещи не для моего разумения. Давай-ка лучше развлечемся и полюбуемся на праздник. Праздник у шиаль — это стоит увидеть! Поверь мне.

Девочка робко оправила рубаху.

— Скажи, — тихо сказала она, — остальные возненавидят меня за это?

Парень недоуменно уставился на неё:

— Мм? Ты про что? Ах, это…

Он шутливо толкнул её локтем («У меня там скоро будет синяк», — подумала Аррен) и сказал:

— Да нет, расслабься. Они ребята неплохие, просто Сиэль их огорошила. Скоро придут в себя. А потом, знаешь — шиаль тельвергиты живут, конечно, мало где, и всё же, их помощь может нам однажды здорово пригодиться…

— Шиаль тельвергиты?

— Да, так зовут они себя сами. Вернее, не совсем так, но, ей-лев, мне это не выговорить.

— А… Сиэль?

— Сиэль… — задумчиво протянул Пьерш, поняв невысказанный вопрос. — Она подружка капитана. У них там настоящая любовь, ей-лев, мне этого не понять. Боргольд вроде как на ней помешался, а Сиэль разделяет его чувства. Или принимает? У них всё не так устроено, как у людей. Ты ведь знаешь, у него даже жены нет: вернее, есть — в Торталассе и Мельфашре. Ну там всё чин-по-чину, в Харраане разрешается иметь несколько жён. А тут…

Он сделал жест, словно силясь выразить нечто необъяснимое.

— Знаешь, что они там делают, вдвоём-то?

Аррен смутилась.

Пьерш покачал головой.

— Она ему читает стихи.

— Стихи? — изумилась девочка.

— Именно так, стихи… Шиаль в совершенстве владеют всеми языками и больше всего любят поэзию. Но почти никогда на наших языках не говорят. Считают их очень грубыми… мы торгуем с ними стихами, в обмен на янтарь.

Аррен потрясла головой.

— Это ещё что, — улыбнулся и взъерошил её волосы парень. — Вскоре ты увидишь Праздник…

* * *

Праздник остался в памяти у Аррен навсегда.

Вначале им пришлось перебраться на плоский корень, аркой поднимающийся из воды. Он был таким широким, что на него легко можно было бы уместить корабль. Синие люди спустились на корабль и привязали канаты повсюду — к носу корабля и корме; к резному фальшборту, и даже к мачтам. Они буквально за мгновения сплели верёвочные лестницы — словно пауки, что развесили над кораблём паутину. И Аррен снова подумала, что они попали в ловушку, как мухи.

Канаты были привязаны так густо (и переплетены между собой), что лезть по ним были почти также легко, как по верёвочному трапу, цепляясь за ступеньки-балясины. И всё же, Аррен на всякий случай страховал Крыса — тот самый забавный маленький человечек, что почти никогда не спускался с марсов. И почти всегда молчал, а если и изъяснялся, то в основном жестами или маловразумительными звуками.

Не так давно, Аррен, к своему ужасу, поняла, почему: у матроса попросту не было языка.

И вот, наконец, они ступили во владения Первых Людей.

Под ногами Аррен что-то спружинило, и она заскользила. Её мягко и уверенно поддержало синекожее чудовище, что стояло рядом. Аррен замутило, когда она осознала, на какой она верхотуре. Она не удержалась и бросила взгляд вниз: крохотный кеч чуть покачивался над сиропной гладью пурпурных вод.

Аррен застонала от ужаса.

Тем временем верёвки, идущие к мачтам и марсам, ослабили; теперь корабль был привязан лишь несколькими толстыми канатами за нос и за корму. Девочка видела, как внизу бросили якорь: крохотный с этакого расстояния, совсем игрушечный. Какое-то мгновение он лежал на упругой желеобразной массе, а затем начал погружаться.

Её прихватили под руки, и повлекли дальше от воздушной пропасти, и Аррен послушно перебирала ногами. Под сапогами что-то хрустело и лопалось: посмотрев вниз, она обнаружила множество белых грибов, похожих на трухлевики, и какие-то сочные курчавые листья, не похожие ни на что, виденное ранее.

Она осознавала, что её держать под руки не люди, и всё же, от этих монстров с бирюзовой кожей исходило такое ощущение спокойствия, что она расслабилась и доверилась им.

Они вошли в удивительный, мохнатый лес; деревья были совершенно прозрачными, а листья у них — громадными, с целую ладонь. Аррен видела, как пульсируют в них жилки; как алый сок перетекает внутри стеклянисто-зеленоватых стеблей. Здесь, наконец, её отпустили, она смогла оглядеться, и снова вскрикнула от удивления: у её провожатых было по четыре руки! Да, они явно принадлежали к тому же роду, что и возлюбленная Боргольда, но… были мужчинами! Если девушка была полностью обнажена, то они носили нечто вроде камышовых юбок; их плечи были шире, лица — грубее.

И — четыре руки!

Идущий рядом Пьерш подмигнул ей.

Под ногами стали попадаться крупные белые цветы — порой настолько крупные, что их приходилось огибать по дуге. У них, казалось, не было ни стеблей, ни корней; они впивались жадными присосками в саму древесину мангров.

Затем изумительный прозрачный лес уступил место новому диву: лесу, у которого не было ни стеблей, ни листьев. Странные, шероховатые жёлтые растения, похожие на кораллы, впивались в плоть дерева и поднимали вверх свои узловатые ветви. На конца ветвей зеленели тёмно-зелёные продолговатые шары, похожие на мохнатые огурцы. Не удержавшись, Аррен пощупала канареечно-охристые стволы: они были сухими и мёртвыми.

— Эти штуки, — сказал ей Пьерш, — они живые только на самых кончиках. Кстати, их можно есть. Скоро увидишь.

Наконец, леса закончились…

И они увидели Город.

Город был вырублен прямо в древесной коре.

Дома и улочки, храмы и пирамиды.

Кое-где дома были инкрустированы зелёной янтарной смолой.

И всё это заплетали растения. Они гибкими лозами проникали внутрь зданий, алыми соцветиями распускались на крышах.

— О боги! — воскликнула Аррен. — Они здесь живут?

— Нет, — ответил ей Пьерш. — Шиаль не причинят вреда ничему, что живёт. Это старый, людской город, заброшенный много столетий назад.

— Его вырубили люди? Но как это возможно?

Парень пожал плечами.

— Шиаль любят собираться здесь. Они сидят и смотрят, как смола, наросты и лианы уничтожают дело человеческих рук. Шиаль безразличны к людям, но… Природа восстанавливает свои права. Мы здесь лишние…

Они остановились у окраины города.

Чуть ниже ветвь обрывалась, и открывался головокружительный вид: густо-синяя вода с алыми проплешинами на поверхности, и деревья — деревья, в сотню раз больше Келардена. У самых развалин, где город превращался в прозрачные джунгли, сидели синие люди. Лесу, к слову, всё было нипочём: он продолжал расти и там, где ветвь резко ныряла вниз; наверняка продолжал расти и на её нижней стороне…

Аррен усадили между Фошвардом и тоненькой девушкой с чешуёй цвета морской волны; она сидела, обхватив колени. Увидев Аррен, она кивнула и слегка улыбнулась, не открывая рта и не демонстрируя зубов. Вид у неё был дружелюбный. Аррен осторожно опустилась на бархатистые листья неведомого растения; сидеть было уютно и удобно.

Смеркалось; небо вверху потемнело.

Набежали тени.

Белые цветы, что усеивали всё вокруг, засветились — словно призраки или волшебные фонари. Потусторонний белый свет окутал руины. Время текло мягко и будто незаметно; Аррен заметила. Что все молчат. Ей подали немного прозрачного сладкого сока в осколке плода; она выпила, и необыкновенная лёгкость снизошла на её тело.

Синих людей кругом было видимо-невидимо; их чешуя слегка светилась в темноте. И многие смотрели на Аррен; но никто ничего не сказал. Девочка увидела, как Хозяева кладут ладони на сухое дерево, плоть громадного Мангра — там, где мох и цветы расступались. Повинуясь вспыхнувшему желанию, она сделала так же; и вдруг — а может быть, ей почудилось? — она ощутила биение этого ствола жизни. Внутри него текли соки — так, течёт кровь по жилам — и ворочалась своя жизнь: удивительная, непонятная.

Темнота сгустилась; удивлённая Аррен осознала, что хрустальный лес тоже светится. Алые жилки внутри прозрачных стволов горели тревожным рубином.

И тогда началось.

Девочка, сидящая рядом с ней, запела — тихим, вибрирующим голосом, похожим на контральто. И деревья вокруг ответили ей вспышками перламутрового огня.

Всё новые и новые голоса вступали, подхватывая мелодию; вначале тихие, словно шёпот ветра в заброшенном доме, но затем — обретая силу набата.

И лес отзывался: он пульсировал и менялся.

Его заливало синее пламя; затем он тускнел — и отвечал багровым заревом; спустя мгновение — становился прозрачным, а затем — мерцал зеленоватым нефритом.

Шиаль пели, лес пел вместе с ними.

А затем соседка Аррен протянула руку — зыбкую тень в ночной темноте — и коснулась чего-то, доселе невидимого. И это Что-то вдруг вспыхнуло — яркой, ослепительной, индиговой вспышкой. Аррен в изумлении отпрянула — прямо перед ней висело нечто наподобие медузы, вяло шевелящее щупальцами, с лилово-синим крестом поверх спины.

Шиаль, напевая, нежно поглаживала это создание — а затем, с улыбкой, подбросила его вверх — и оно стало подниматься — словно яркая фиолетовая свеча, в чёрных небесах.

Аррен огляделась, и поняла — таких «фонариков» кругом были тысячи. Шиаль подбрасывали их, они играли с ними, смеялись. Девочка было протянула руку, чтобы погладить один из них, но Фошвард удержал её руку.

— До локтя отнимется, на неделю, — негромко прогудел он. — Ядовитые они. Тут только смотреть можно. Не наш это мир.

И Аррен смотрела.

И слушала.

Мелодия, что исполняли шиаль, ласкала, как ласкает ноги прибой. Исполненная на дивном, звучном языке, она походила на вдохи прибоя, дыхание парусов, сердитый рёв тайфуна, скрип уключин… А ещё — Аррен казалось, она слышит, как растут деревья; пробивается первый росток меж прошлогодней листвы; как распускается тугой бутон и жужжат навязчивые шмели. Если бы лес мог спеть морю любовную песню, подумала Аррен, то она была бы именно такой…

А потом шиаль запели на наречии, понятном Аррен: и не было у этой песни ни ритма, ни рифмы; ни начала, ни конца. Немногое из неё Аррен запомнила — а поняла и того меньше. И всё же, она выжгла узор в её душе, будто кто-то капал на обнажённое сердце расплавленным золотом.

Привет, мой летящий огонь золотых листьев клёна,

Я хочу обнять тебя и удержать в руках,

Как холодный неуловимый блуждающий огонёк,

Который все видели, но никому ещё не удалось поймать;

А у меня получится.

Я смогу.

Хочу.

Хочу —

Держать тебя в объятиях и не упускать;

Тёплую и нежную, как свитер из кашемира

И славную; и сладкую, как ноябрьский эль.

Хочу пить тебя и целовать твои губы,

Вкуса мягкого белого вина;

Хочу чувствовать тебя,

Как прикосновение тёплого осеннего ветра к щеке.

С лёгким привкусом горечи,

Словно у цикория или имбиря.

Ты мягкая и податливая,

Как глина из Урука;

Наверно из такой глины Господь лепил людей в Курдистане

(Что некогда назывался Эдемом).

Не знаю, с чем сравнить тебя —

С мягкими лепестками настурции,

Или с касанием крыла бабочки;

Или с тёплой водой реки,

В которой плывут упавшие лепестки.

Хочу смаковать тебя,

Как смесь ликёра с ромом;

И оставить тебя на десерт,

Как булочки с кленовым сиропом —

Или вареньем из вишни.

Я возьму тебя за руку и проведу по ассирийским могилам;

И по могилам Лагаша и Киша.

И ты расскажешь мне, что говорил Гильгамеш

И о чём повествует книга Дагона.

А может быть, мы и Ктулху вызовем,

Вот повеселимся;

И узнаем правду о планете Нибиру.

И я подискутирую о морали с Хаммурапи,

А ты заведёшь беседу о последней коллекции блузочек с Шаммурамат.

И узнаешь, что нынче модно в ландшафтном моделировании?

И не вышли ли ампеля из моды?

А потом мы спустимся в Тайную комнату у лап Сфинкса —

ту самую, обнаружение которой повлечёт за собой конец света —

И вкусим мудрости из Атлантиды; и эзотерического знания из Лемурии;

И причастимся к елею познаний масонов;

И узрим зерно истины в трактатах Гермеса Трисмегиста.

А потом мы забудем обо всём

И поднимемся на высокое звёздное небо,

Вскарабкаемся по пирамидам Судана;

И пусть норд-зюйд-вест

Выветрит у нас из головы всякие глупости

Всю ненужную пыльную мудрость,

И мы будем целоваться, как дети,

И я забуду о метафорах и сравнениях,

И мы забудем о том, что мы взрослые,

И забудем о книгах, и газетах и поликорректности,

И нравоучения родителей забудем мы тоже.

И мы будем чистыми и невинными,

Как в первый день творения,

И я бы сказал, что мы будем как tabula rasa —

Но и латынь я позабыл тоже,

И сердца наши будут стучать,

Пальцы дрожать,

И мы будем молча целоваться

В свете бесчисленных звёзд.

И я выкину из головы все аллюзии,

И всё лукавое словоблудие и пустопорожние откровения

И ты положишь мне голову на плечо,

И снова будем счастливы, как в детстве.

И нам будет горячо и нежно,

И светло и просто,

И пирамиды будут темнеть в ночи.

Забудем — и снова вспомним,

Сделаем круг на карусели богов,

На колесе Сансары.

Пойдём назад — или вперёд?

По спирали Гегеля.

А потом я снова возьму тебя за руку —

И проведу по апокрифам,

И коанам;

Разрешу перед тобой все древние каламбуры

И развяжу узел в городе Гордионе.

Я позвоню и наберу номер скандинавской богини;

Пусть нам зарезервируют три билета до счастья

И дадут дробный перрон.

И я поведу тебя через Ады великого Ада

К Дереву чувственных наслаждений;

Разве что придётся нам предохраняться от улыбок —

Но как сложно, глядя на тебя, не улыбаться!

Мы спляшем макабр на кладбище со скелетами,

Продегустируем новейшие сорта амброзии —

Из крупного жёлтого винограда со склонов Олимпа,

Полученные расчудеснейшей ферментацией,

Троекратной перегонкой и креплёные.

Выпьем боли и ненависти из Садов Отчаяния,

На Хеллоуин притворимся мёртвыми — как простые смертные.

Я договорюсь, и нам продадут билеты до Кэр Пэдриваля

Последние, одиночные, по блату —

И нас подвезёт высокий крепкий старик с седыми космами;

И мы расплатимся с ним мелкими 10-центовыми монетками,

И он скажет: «Ахеронт нынче спокоен, ни одного парома не перевернулось»,

А мы ему скажем: «Столько эонов, а исправно работает!»

И когда мы будем плыть обратно, босоногие мальчишки — или тени мальчишек? —

Предложат нам за доллар по букету асфоделей,

А я нарву тебе их сам, как самый распоследний романтик.

И я проведу тебя по зелёным холмам иберийского мира грёз;

А потом мы устроим тебе конную прогулку,

Только за плечи Хирона держись покрепче.

Поболтаем со Сфинксом,

Купим новых патентованных капканов для снарков,

Возьмём по ванильной коле и разопьём её с данаидами.

И светлые звёзды будут над головой.

Ложись со мной в это поле,

Рядом ложись во ржи,

И там есть пропасть, но мы не провалимся в неё.

Тёплый Зефир ерошит мне волосы,

Поцелуй меня, как целует Аида Персефона в последний день зимы.

Ты прости меня, что увожу тебя,

Ты прости, что целую тебя

С полынной горечью.

Хочу чтобы стала ты чистой и прозрачной, как весенний родник,

И лёгкой, как танец,

И сладкой, как гречишный мёд.

Хочу напоить тебя сладкими воспоминаниями,

Яркими красками лета,

Запахом корицы и лакрицы.

Напоить тебя прозой и поэзией.

Выпей немного Говарда Филиппса Лавкратфа

И запей Эдгаром Алланом По.

Он немного горчит, но послевкусие будет изумительное.

Хочу, чтобы растаяли твои заструги,

Чтобы рухнули твои храмы

Старых Богов.

Пусть холодные алтари будут заплетены в хмель и вьюнок;

И распустятся на жертвенниках колокольчики.

Хочу открыть тебе новые Двери в шкафу,

Двери не для боггл-бу.

Двери, через которые войдут львы и прекрасные принцы.

Хочу провести тебя по манящему аромату грёз,

Показать все оттенки запахов и ароматы оттенков.

Сладость дать — без безумия,

Радость — без отчаяния.

А потом полежи ещё немножко со мной на лугу с эланором,

И я положу голову тебе на грудь.

И ты будешь тёплой и ласковой, и такой любимой;

И ты будешь нежно перебирать мои волосы.

И я захочу дать тебе имя, как-то назвать тебя,

Но я забыл твоё имя.

да и зачем тебе оно?

Быть может, мне называть тебя Счастье?

Я не знаю…

Хочу, чтобы ты видела не лужи,

А отражение звёзд в лужах;

Чтобы мир был как имбирный пряник —

Сладкий и жгучий, обжигающий;

Хочу дать тебе погладить жар-птицу,

Прокатить на единороге,

Который передвигается иноходью,

Что бы это не значило;

Хочу чтобы ты была счастлива, как в детстве,

Когда удавалось утаить от мамы конфеты;

Хочу покатать тебя на карусели,

Под маленькими такими неудобными, знаешь, крашенными лошадками.

Пусть тебе заказным письмом придёт открытка от Деда Мороза.

Я сам напишу его, и отправлю из Лапландии.

А ты побудь моей снегурочкой.

А я буду Серым Волком;

Поиграем с тобой в дровосека и Красную Шапочку.

Хочу вытащить скелеты из твоих шкафов

И сплясать с ними макабр;

А потом отвести их на кладбище —

Неудобно ведь скелетам в шкафах, стоять неудобно.

Закупи себе в шкаф ярких золотых блузочек;

Добавь в шкаф красного апельсина.

Добавь туда зелёного бархата

С холмов Корнуола;

Синей глади из моря Чермного.

Красного солнца туда плесни, алых маков.

Хочу, чтобы ты была как коктейль на пляже в Калифорнии;

Вся из себя яркая и трёхцветная;

Как гирлянды на мохнатых ветвях на Новый Год.

Антидепрессантом была, как серотонин в шоколаде.

Шипящей, как газированный грейпфрутовый сок.

Знаю, у тебя внутри тоннели и переходы;

Но я не боюсь их.

Хочу выпить чашечку кофе, поболтать с твоими привидениями;

Мы сыграем с ними в нарды и в преферанс и весело проведём время.

Хочу целовать тебя под алым лотосом;

Вычерпать дёготь из твоего мёда.

Хочу кормить тебя с ложечки тростниковым сахаром.

Хочу читать тебе сказки с фонарём под одеялом.

Катать тебя на лошадях.

Можем попробовать

«Чайку над волнами» —

А можем целоваться, пробуя друг друга губы.

А когда уйду, растворюсь или исчезну,

Главное, помни меня просто как сказку,

Сказку Р. А. Лафферти,

Рассказанную в ночь перед Рождеством.

Если я рассыплюсь ворохом золотых искр —

Просто помни меня как глоток горячего какао,

И как нежный поцелуй перед сном.

Пусть я светлым буду твоим привидением…

Я могу раствориться,

Исчезнуть в глубинах твоей памяти,

Но на самом деле мы не забываем —

Просто обманываем сами себя.

За маленькой запертой дверцей

Всегда живёт частичка памяти —

И иногда эта дверца приоткрывается,

И тонкие лучики света тогда тянуться из-под неё.

Иди сюда, я поцелую твои губы — шоколадные.

На сладкий шоколад похоже, на швейцарский —

И на горький, одновременно.

Навсегда запомню твои губы, они чуть горчат — многовато какао.

Порошка какао, а масла в самый раз.

И я — я буду помнить тебя.

Хочу познакомить тебя с драконами —

У меня много знакомых драконов —

Один из Дейла, а прочие откуда-то из под Манчестера.

И мы будем разговаривать с ним о Сартре и философии экзистенциализма.

Хочу перевести тебя, как древний текст,

Догадаться о смысле всех иероглифов,

А потом хочу изменить тебя,

Поиграть в тебя, как в слова-кошельки Льюиса Кэррола.

Хочу переписать тебя, как Снорри Стурлусон — Старшую Эдду.

Ты сладкая, как плитка шоколада

С белым изюмом — сама не сознаёшь своей сладости.

Вот идёшь ты из ванны, закутавшись в полотенце —

Лужицы на полу оставляешь,

Пакет портится.

Хочу познакомить тебя

С традицией эротофилимахии

В Дель Арте;

с эротической традицией венецианских пьес;

Хочу научить тебя смехотворчеству.

Хочу, чтобы научилась воспринимать мир, как

Большую кружку горячего крепкого шоколада —

Если быстро пить, можно обжечься,

Но вкусно же, клянусь Сетом и Митрой, Таммузом и Иштар!

Хочу, чтобы засыпала в обнимку с плюшевыми мишками;

Чтобы гонялась на распродаже за свитерами Tommy Hilfiger'а.

Я бы хотел рассказать о тебе гекзаметром;

Я хотел бы написать о тебе на санскрите;

Нарисовать твоё имя египетскими иероглифами;

В символизме начертать тебя.

Начертать твоё имя летящей арабской вязью;

Воплотить твою ноту строками из Шекспира и Бёрнса.

Пропеть тебе о любви на мелодичном языке эльфов;

Зашифровать тебя символами Фетского[2] диска.

Но увы, нет соответствия между формой и содержанием;

Язык мой беден и груб;

Я бы хотел навестить тебя, отправившись в Скифию —

Подобно Овидию,

Но Норны свили уже свои нити —

Отличный свитер получился у них,

Нарасхват будет на рождественской распродаже,

И на этом свитере, алым по серому, вышито —

Лишь преобразовав свою улыбку в мегабайты и килобиты нулей

И единиц, я могу поцеловать тебя.

И я целую тебя.

Ты же знаешь.

А затем, песня, наверно, всё-таки кончилась, ибо они начали новую, и новая была ещё чуднее предыдущей. А затем девочка из Народа, что появился намного раньше человека, коснулась её лба своими тонкими пальцами, и Аррен вдруг увидела мир — волшебный, неописуемый мир, мир без человека. Громадные деревья доставали до облаков своими листьями, и животные, подобных которым не видел никто и никогда, вольно расхаживали в тени этих исполинов.

И у Аррен в глазах закипели слёзы, ибо поняла, чем пожертвовал человек, дабы завоевать этот мир. И тогда, повинуясь внезапному импульсу, она спросила:

— Расскажи мне про Цветок. Мне сказали, что я избрана Тропой Соцветий — но что это обозначает?

Девочка из Первых Людей долго молчала, взирая в лазурную тьму.

А затем сказала:

— Порой приходят в мир те, кого мы зовёт Цветами Судьбы. Множество несчастий ждёт их; но, расцветая, они меняют судьбы Мира.

Аррен слушала, а вокруг танцевали создания, полные фиолетового огня.

Девочка продолжила, и её напевный голос хрустальным звоном рассыпался во мраке, вспыхивал вместе с огнём музыкального леса.

— Некогда мой народ заселял все леса и просторы, болота и моря, — сказала она. — Мы жили на севере, там, где ныне лишь безлюдные пустыни, полные замёрзшей воды и камней. И там, среди снега и холодных ночей, мы знали каждое дерево, каждое озерцо и каждую птицу. Есть на севере травы, что восходят лишь после того, как мороз прихватит их своими жадными зубами; и лишь после зимы поднимаются они и трогаются в рост. Таков и Цветок Судьбы.

Песня возвышалась, достигая своего апогея.

Лес светился нежным перламутром.

— Всегда, когда появляется на земле Цветок, тяготы и горести преследуют его. Горькие утраты постигает он, и нет ему утешения среди детей земли. Через Поцелуй Боли пробуждается он от спячки, через страдания начинает расти.

Аррен слушала, затаив дыхание.

— Смерть гонится за ним, — продолжила шиаль, — смерть раздувает его паруса. И лишь благодаря боли он вызывается над травами земными, гордо поднимает голову и простирает ветви свои. Но вот, наступает пора мудрости; с ветром говорит цветок, и слушает голоса трав земных. Коршун приносит ему вести с запада и востока, солнце согревает его своими лучами. Именно в эту пору постигает Цветок пути судьбы.

Песня поднялась до изумительного, чистого альта — и замерла, будто растворилась в тишине.

— А затем наступает пора цветения, и тогда многие увидят красоту Цветка — и поймут её. После цветения придёт и пора приносить плоды: и плоды этого цветка будут таковы, что насытят многих. Но не для себя он цветёт, не для себя пускается в рост — подлинный Цветок приходит в мир лишь ради тех, кто нуждается в нём.

— Но не может ли быть такого, — воскликнула Аррен, — что цветы рождаются лишь среди вашего народа — а я ведь человек!

И девочка с кожей цвета бирюзы покачала головой.

— Мы видим пути мира, — сказала она. — Мы видим его цветы и ростки. Все в мире едино и переплетено; и мы и люди — лишь разные ветви одного могучего Древа. Мы не питаем ненависти к людям, хоть и не любим их. Не ради людей или шиаль приходят в мир Цветы — но лишь ради судеб целого мира. Весь мир радуется и танцует, узрев приходя Цветка; и нет разницы для него между птицами и деревьями, Первыми и Вторыми Людьми.

Она мягко коснулась Аррен своей тоненькой рукой.

— Мы с твоим народом давние враги. Но тебе не стоит бояться нашего гнева, — сказала она. — Довольно лишь произнести «илле вайо» — и любой из народа шиаль поможет тебе.

А затем всё закончилось — образы из её головы ушли, и песня кончилась.

Деревья всё ещё немного светились, угасая, и девочка рядом с ней сказала:

— Мы проводим вас на ваш корабль.

И вновь потянулись в глубину леса лианы; они выплывали из зарослей так же неторопливо и величаво, как до этого — погружались в них.

Вот деревья расступились, между ними появились лакуны. Взошла луна — она была большой и яркой; и разлила на поверхности Океана серебряную дорожку. Деревья вставали в темноте зыбкими призраками. И всё-таки, даже в смоляной, непроглядной ночи, море не было удручающе-чёрным: вверху раскинулись сыпучие созвездия: смарагдами и яхонтами — и мелкой серебряной пылью. А внизу, меж древесных исполинов, зависли лиловым роем уже знакомые медузы. Несколько светляков спустились вниз и облюбовали мачты; корабль загорелся, словно его украсила Рождественская иллюминация. Аррен почудилось, что деревья — это громадные столбы, что поддерживают небесный свод; а жуки — фонари, развешенные рукой Незримого.

Они стояли на борту корабля, и его гордый нос взрезал темноту, усеянную фиолетовыми звёздами — небесными и земными.

А в путь их провожала последняя песня.

…Построила дом на песке аллегорий —

оттуда любуюсь эзоповым морем.

Явись ко мне вечером на матепитье —

мы будем творить церемонно событья!

Лишь космос, привычнейший наш собеседник,

не сможет прийти — беспардонный волшебник

пленил его в замке, судьбой позабытом,

и вдаль улетел на пегасе маститом.

Проникнем с тобой сквозь закрытые двери,

из страшного замка похитим потерю.

В те двери стучаться, пожалуй, без толку —

используем лучше случайности фомку…[3]

И вот, наконец, Подарок Тайны оказался далеко за кормой.

Как заворожённая, Аррен смотрела на древесные исполины, поднимающиеся из глади вод. На Зелёных Островах она слышала байки о нереидах; особенно в деревушке Неприветливая, что ютилась между Пузатыми Холмами, чуть выше по течению реки. Поговаривали, что — в отличие от русалок, которые не могли выходить на берег из-за хвоста, и лишь изредка выползали погреться на песочке — нереиды порой навещали людские селения, и даже выходили замуж за моряков. Дочери Моря ничем не отличались от обычных смертных — разве что волосы у них были цвета водорослей, густо-зелёные; или синие — цвета прибоя.

Неужто сказка про возлюбленную рыбака — правда?

А затем её пронзила новая мысль: ведь Боргольд и его возлюбленная — ничем не отличались от влюблённых из сказки. Она — морская дева, он — обычный моряк… История повторялась.

Вот почему он попросил Жувра рассказать сказку об Эйле.

А затем один из матросов велел ей придти к капитану.

* * *

Аррен робко толкнула дверь каюты. Капитан внушал ей страх — смешанный с восторгом и печалью. Рядом с ним она остро ощущала раскаяние и собственную беспомощность. Ведь вместо неё должен быть плыть Къер…

Боргольд сидел за столом, почти таким же громадным, как у него в кабинете. И выражение лица у него было какое-то странное. Прикрыв двери, Аррен робко осмотрелась — в отличие от особняка, каюта капитана была обставлена скромно, почти аскетически. Пробыв в море всего четыре дня, девочка догадалась, почему.

Во время качки всё плохо закреплённое отрывалось и летело, и могло убить растяпу. Только на стене висела картина — изумительной красоты девушка на морском дне собирает падающие сверху семена. Капитан, наконец, тряхнул головой, и на его лицо вернулось обычное выражение — саркастически-недовольное.

— Ну, чего стоишь, — прогудел он. — Не кариатида, чай. Садись.

Аррен присела на краешек высокого трёхногого стула.

— Вот что, — напрямую, без обиняков, сказал дядя Къера. — Ты хотела выбраться из Пристани, и мы тебе помогли. Завтра мы проплывём мимо Островов Вишни, у меня там живёт кузина…

Его тон смягчился.

— Немного сварливая, но… Нора — хорошая женщина и присмотрит за тобой.

Аррен ощутила, как её захлестнула боль.

— Присмотрит?!

— Ну не можем же мы тебя взять с собой, в самом деле, — ворчливо отозвался капитан.

— Но… почему? — сказала она. — Я… я… в моём возрасте мальчишки уходят в море.

— Ты не мальчишка, — хмыкнул Боргольд. — Сказать по правде, Море не для малявок, наподобие тебя. Не могу сказать, что я особенно люблю твою мать… но не хотел бы смотреть ей в глазах, когда обнаружится, что мы скормили тебя акулам.

Он покачал своей громадной головой.

Аррен ощутила, как кипучая, алая злость поднимается у неё изнутри.

Не помня себя от негодования, она вскочила и упёрлась в столешницу рукой.

— Я всё равно уйду в море, — пообещала она. — Никто меня не удержит. Я сбегу. Буду питаться сухарями. Прятаться в трюме. Я обещала Къеру уйти в Море — и уйду. Слышите меня? Без вас или с вами!

Капитан откинулся назад и рассмеялся.

— Ладно, ладно, малявка! Хо-хо. Теперь я верю, что ты дружила с Къером.

Аррен замерла, с безумно колотящимся сердцем, осознавая, что натворила.

Накричать на капитана — на борту его же корабля!

А Боргольд задумчиво щипал себя за бороду.

— Ну что ж, — наконец, сказал он. — Да будет так. В конце концов, наши дороги определяет Лев — и никому не удаётся избежать воли Его. Ты поплывешь с нами на самый край света — или дальше. Там будет множество пиратов, акул и морских чудовищ, малявка. Боюсь, это не то, о чём мечтает каждая келарденка.

— Я не боюсь.

Она не знала, о чём мечтают другие девушки Пристани — но в точности знала, о чём мечтает сама. Боргольд удивлённо приподнял брови.

— Не боишься?

А Аррен подумала о Спине Тролля, о траве, что серебрилась в свете луны, о крови, что пропитала плащ того, кто был ей дороже всех сокровищ Мира.

— Я оставила самое дорогое на Поле Битв, присыпанное мягкой землёй, — прошептала она. — Разве есть на свете что-то более ценное? А больше я не боюсь ничего: морские змеи, холодная сталь и даже позор не пугают меня.

Боргольд пронзил её долгим испытующим взглядом.

— Что ж, — наконец сказал он. — Кто знает, может, я заполучил не такого уж и плохого юнгу. Намного лучше, чем ожидал.

И Аррен почувствовала, как неудержимая улыбка растягивает её губы.

И уже куда, куда громче она крикнула:

— Ура!!!

Аррен уже приотворила дверь, чтобы уйти, когда внезапно её одолело любопытство.

— Скажите, — кивнула она на золочёную клетку с распушившимся попугаем. — А он и впрямь говорит, или мне показалось?

— Конечно, я говорю, зеленоостровная тупица! — возмутилось пёстрое создание. — Я отношусь к древнему и почитаемому роду Говорящих Птиц, что изредка встречаются в Королевстве и на Островах.

— А ты не дерзи, — посоветовала ему дочка Скогольда. — Подумаешь, говорящая птица! Я и барсуков видала.

И показала оторопевшему питомцу язык.

Когда Аррен ушла, Боргольд некоторое время смотрел на дверь. А затем усмехнулся в усы. Толкнул клетку со здоровенным попугаем.

— А ведь скажи, характер есть у этой девчонки!

Попугай перевернулся вниз головой, не удержавшись на жёрдочке.

— Ага! — подтвердил он. — Ага!

* * *

А ночью Аррен приснился сон.

Она стояла в лесу.

Солнце ещё не взошло, фонари выхватывали из мрака дебрей деревья, поливая их нежно-кремовым светом, делая похожими на торты. Снег скрадывал очертания и сглаживал углы; на елях лежал белыми покатыми шапками, пригибая ветви — словно сахарная патока на пончике. Там, где на сугробы падал свет луны, снег серебрился морозной парчой. Спали деревья, укутавшись в снеговые шубы.

На Зелёных Островах снег шёл только раз в году — на Рождество. Аррен было любопытно, отчего праздник так называется? И никто не мог толком объяснить; более того — и говорить не хотели. Один только Фёлькварт сказал, что праздник этот древний и дивный; ещё тех времен, когда люди не пришли из-за Моря.

До Рождества стояла дождливая погода; Грязь хлюпала под ногами, а её сестрица Слякоть заполняла переулки. Но вот, в канун случалось чудо. Снег начинал валить так, словно собирался похоронить и домишки, и здание ратуши. И был он такой липкий, влажный — Самый Нужный Снег, чтобы лепить из него снежки.

И играть в свирепых Чудищ Севера.

А потом он становился суше; вырастал пуховыми сугробами, всё выше и выше; всё валил и валил, укутывая землю, застилая её высокими подушками, лебяжьим покрывалом, будто хотел согреть. Взрослые наряжали ёлки и готовили Рождественского Гуся; а дети отправлялись по домам — выпрашивать конфеты.

И над всем этим царило ощущение Волшебства.

Говорят, в эту ночь можно было увидеть Джека Фроста, духа Зимы; а ещё — фей, что присаживаются на крыши и весело болтают на коньке ногами. Чародеи гойсают по небесам в каретах; призраки наряжаются в самые праздничные лохмотья. Аррен их никогда не видела, но старики сказывали…

А теперь она будто очутилась в краю, откуда никогда и не уходило ощущение Рождества. Невидимая и неслышимая, она стояла на краю поляны и смотрела на это дивное место — ни дать ни взять, гравюру из Сказки…

Сколько она простояла — кто знает?

Но вот, наступил день. Всё засверкало и заиграло, ослепительно белое, будто выстиранное и выглаженное бельё. А затем послышался смех, говор, веселье; вдруг из-за деревьев выехала кавалькада из четырёх всадников. Это были высокие юноши в тяжёлых, подбитых соболем плащах, и льдистые короны мерцали у каждого на челе. Они задорным гиканьем пустили коней вниз по склону; лошади брели по колено в снегу, поднимая ногами целые фонтаны. У ног лошадей бежали крупные светлые собаки; они проваливались в снег почти по шею.

Один из юношей взял горн и затрубил; а потом утёр губы и сказал:

— Что-то наша свита приотстала.

— Ещё бы! — ответил ему парень слева. — Ведь у него нет наших чудных Древних Лошадей! Верно, Филипп?

Конь, на котором он сидел, повернул морду и укоризненно ответил:

— Верно, и всё-таки не стоило уходить так далеко вперёд, мой государь. Кто знает, какие опасности могут подстерегать нас в этом лесу?

— Опасности? — со смехом воскликнул его всадник. — Хотел бы я посмотреть на те опасности, что рискнули бы явиться в Королевство!

— И всё-таки, с позволения вашего величества, — ответил ему конь, — я бы этого не хотел. Пусть правит здесь Мир и Довольство; а дерутся пусть лишь подвыпившие юнцы на пирах. Немало опасностей на белом свете, перед которыми даже Первое Царство не устоит.

* * *

А затем картина сменилась, и она увидела горы.

Седые волны разбивались о подножия утёсов; пена с шипением оседала на камнях и тут же схватывалась морозом. На верху горы стоял город — высокие стены, с массивными зубцами, пузатыми башнями (и всего башен было семь).

Зима царила и здесь — жестокая, невообразимая зима.

Сосульки свисали стеклянистыми пиками; они походили на клыки невиданных зверей. Там, где черепицей были выложены стоки с крыш, протянулись вниз длинные радужные ледяные колонны. На каменных дорожках снег напоминал рассыпанную манную крошку; с боков, где его никто не разгребал — густо забодяженную манную кашу. Сугробы ластились к ногам статуй, словно игривые щенки.

Мягкие комья с шумом обрушивались с крыш; тёплыми муфтами снег окружил перила и столбы, заборы и крылечки. А крыши поросли ледяными бородами — множество сосулек оторачивали их, весело поблёскивая на солнце.

Воспарив на невидимых крыльях, промчалась Аррен над согнувшимися от тяжести снегового пледа яблонями и грушами, над замерзшим фонтаном в центре шестиугольной площади и очутилась во дворце. Дворец был громадным, он подпирал небо своими башнями. Быстрокрылым призраком она минула коридоры, устланные пёстрыми коврами, уставленные вазами и доспехами.

И очутилась в тронном зале — великолепнейшем тронном зале: стены его сокрыты гобеленами, пол выложен мраморной плиткой, а потолок терялся в вышине. На троне, устланном пышными мехами, сидел король, и Аррен узнала его. Это был тот самый юноша, что со смехом беседовал с конём. Да только не юношей уже был он; волосы его посеребрила седина, морщины прорезали чело.

— Так что же нам делать, дорогой мой Трамфлер? — вопросил он, и Аррен с изумлением узнала того самого барсука, что приезжал с королём Эдвардом.

Барсук тоже постарел; они с королем были в тронной зале одни.

— Не знаю, мой государь, — со вздохом ответствовал он. — Зима пришла, и боюсь, не хуже, чем Та Самая, Страшная Зима детских сказок… И не ведёт ли её сама Ведьма, именем которой мы проклинаем врагов?

— Какая чушь, мой друг барсук, — неуверенно сказал король. — Но, если это действительно так, то… да поможет нам Лев! Если уж чудовища из детских сказок оживают, то отчего бы не явиться и ему самому!

Старик покачал головой.

— Скажи мне, мой друг барсук! Неужто я был плохим королём? Неужто обделил нищих или покарал невиновных? Чинил ли обиды гостям нашего Королевства, позволял ли твориться всяческому беззаконию?

— Отнюдь нет, мой повелитель, — склонился перед ним Трамфлер. — Вы были мудрым и великодушным властителем.

Владыка поднялся и ударил в пол посохом.

— Так отчего тогда, — воскликнул он, — Лев посылает мне испытания? Мне осталось немного, и я возлягу в чертогах с моими предками. Но нестерпимо больно мне видеть, как погибает моя страна! Как вырубают деревья, кои я помню ещё с младенчества!

Его голос набрал силу, и стал как будто трубным.

— О Тельпериль Ауленриллэ! — воззвал он. — Чудесная няня моя! Дриада, ветвь от ветви рябиновой красы! Кто сгубил тебя, кто срубил под корень, оставив лишь горькую юдоль печали тем, кто помнил тебя и знал?

Он отшвырнул посох, и тот звонко покатился по полу.

— Да будь же проклят тот Лев, что допустил такое! Довольно. Довольно лжи. Нет никакого Льва, и к нам пришла Зима.

— Но надежда, — ответил барсук. — Быть может, её тёплое дыхание вернёт нам весну?

— Надежда? — горько рассмеялся его собеседник. — Даже у надежды есть корни, и если их не поливать, цветы завянут. Долго цвела моя надежда, но ныне — нет ни единого бутона на ней.

— И всё-таки, мой друг, — ответил ему Трамфлер, приставая на задние лапы, чтобы заглянуть ему в глаза (и, как подумалось Аррен, в сердце), — порой спасение приходит во время самой страшной Зимы.

А затем он вдруг низко поклонился и прижал лапы к груди.

— Не отчаивайтесь, мой сир. Иначе Королевство погибнет с вами.

— Я не боюсь смерти, — глухо ответил король. — Мои братья дремлют в саркофагах из мрамора и жадеита — пора и мне спуститься к ним. Ну что ж, будь по-твоему, мой старый друг. Я дам последний шанс надежде. Коли Лев существует, и сердце его открыто к нашей беде — пусть даст он знак. Иначе завтра же я велю повалить все статуи этого лживого Бога, которому не место на нашей земле!

Барсук горестно покачал головой.

— Не следует так говорить со Львом.

— Только так и стоит с ним говорить, — устало сказал король. — Я требую у Него ответа за всё то зло, что он допустил.

И в этот миг вдруг зацвели деревья на гобеленах; Аррен увидела, как нарисованные деревья дали ростки и плоды. И стало вымышленное — настоящим; из белого мрамора, из шёлковых покрывал пустились в рост ветви, набухли на них бутоны и распустились крупные белые цветы. И услышала Аррен голос — такой, что и не опишешь; полный густого, мягкого мёда, ласкового тепла и золотого жара.

— Дитя моё, — сказал этот Голос, что казалось, исходил отовсюду, — я послал тебе испытания, но я же укажу тебе и путь. Ты усомнился во Мне, и позволил холоду захватить твоё сердце. Ты отринул посох — знак твоей власти над тварями земными; так не поступают короли. Ты принял под скипетр свой детей моих; так достойно ли отказаться от них в час нужды? И наказание твоё будет суровым, ибо королей я сужу иной меркой, нежели иных. Готов ли ты принять моё наказание, сын мой?

И остановился король, как громом поражённый, посреди тронного зала.

А затем упал на колени.

— Скажи мне лишь одно, — со стоном воскликнул он. — Придёт ли весна?

— Кто знает?

И полон скорби был Голос.

— Я не всемогущ, дитя моё. Я верю в то, что весна придёт. А ты?

И выпрямился король, и лицо его было белым, как мел.

— Я приму любое наказание, Лев мой, — ответил он. — Казни меня как хочешь, но приблизь наступление Весны.

«Так вот, что это голос, — подумала Аррен. — Лев!»

И ответил ему Лев:

— Сын мой, — грустно и мягко сказал он, — не казни себя. Я могу принять твою жертву, но осчастливит ли она тебя?

И ответил ему король.

— Лев мой, — сказал он горделиво и строго, — если твоя душа болит за детей твоих, то и подданные мои — дети для меня. Не в силах я выносить их страданий. Прими мою жертву, но спаси их.

И долго молчал Лев, а когда ответил, в его словах почудились Аррен слёзы.

— Да будет так, — сказал он. — Я приму твою жертву, король града Семистолпного, что возвышается над волнами.

Король вскинул голову, ярко блеснув глазами.

— И весна придёт?

— Сын мой, — возразил ему Лев, — мне это неведомо.

— Но как же так, — вскричал король. — Ведь ты, владыка всех дел земных, и ты — не знаешь, придёт ли весна?

— Я всего лишь друг, — грустно сказал Лев. — Друг, что приходит в час нужды. Весна не подчиняется мне. Многое подвластно мне — ветра пустыни и просторы неба, пучины моря и леса Шайхры. Но людские души неподвластны моей воле. А весну приносят с собой они…

Король прошептал:

— И кто же тогда приведёт её?

— Девочка, — ответил ему Лев. — Девочка, на плечи которой ляжет вся боль дочерей Евы. Ей суждена юдоль слёз — но и вознаграждение будет велико.

— И ты повелишь ей придти в Королевство?

— Кто я такой, чтобы повелевать ею? — мягко спросил Лев. — Я лишь попрошу.

* * *

И тогда сон Аррен закончился, и долго она думала, что бы он мог обозначать.

Впрочем, вскоре её одолели совсем другие заботы.

Плавание подходило к концу, и город восточных владык уже поджидал её.

Часть 3. Славный, славный город Тартааш!

Глава 1. Подать швартовы!

Велик, велик город Тартааш!

Возлежит он на золотых песках, пронзает небо зелёными минаретами, попирает твердь дворцами из камня и кедра. Горят серебряные звёзды над беломраморными усыпальницами, цветут яблони и сливы, ревут ишаки в ночи. Полон он тайн и опасен; прилавки ломятся от спелых фруктов, а черноокие девы его — прекраснейшие на Южных островах.

Непременно посетите Тартааш!

* * *

Солнце выползло из-за горизонта, точно разбухший шар — поначалу огненно-маковый, расплывшийся, как тётка Фавра; его окружали лиловые облака. Потом он поднялся чуть-чуть повыше, стал стройнее и начал походить на начищенную до блеска монету — такого цвета бывает в кружке крепкий чай. Небо было чистым; только на востоке, у окоёма, клубилось похожее на галеон, облако.

Аррен смотрела на тёмную, опасную синь за кормой, перегнувшись через резные «перила». Море завораживало её. Корабль качали настоящие водяные горы — громадные, сизо-зелёные. Одна такая гора — побольше Спины Тролля. С поверхности вода казалась прозрачной; однако дальше, в глубине, цвет мрачнел и сгущался. Порой в море мелькали косяки рыбы или плавали водоросли; два раза она видела дельфинов.

Страшно было даже подумать, сколько здесь до дна.

— О-хо-о! — прокричал сверху Крыса.

Она резко выпрямилась, и у неё закружилась голова.

Далеко на горизонте появилось крохотное пятнышко. Оно не уменьшалось, а росло, отчётливо проступая на синеве небес. Аррен зажмурилась. Третий остров в её жизни!

Каким он будет?

И в этот миг ветер дунул изо всей силы; корабль словно сам рванулся к новому порту. Его нос наклонился вниз, и девочке почудился громадный вздох, пронёсшийся от бушприта до ахтерштевеня. Аррен в который раз подумала, что корабль похож на живое существо. А затем штормовой порыв унялся, и они снова пошли ровно — «Клык Льва» скользил по бездонной водяной глади, оставляя за собой вязкий пенный след.

Боргольд вышел из капитанской каюты и стоял на полубаке.

— Вот он, Остров Песка, — сказал он с непонятным Аррен выражением.

Его брови густо сошлись, а лоб прорезали морщины; но на губах плясала улыбка. Келарденку охватило неуёмное волнение, и вот, наконец, остров приблизился настолько, что она смогла его рассмотреть.

— Копыто Осла, — сказал кто-то, и спустя мгновение она поняла: это название того, что она видит — узкого мыса, глубоко вдающегося в море.

Море посветлело, оно стало светло-бирюзовым. Волны теперь уже не казались такими страшными. Если раньше они качали корабль небрежно, словно ненужную игрушку, то теперь несли бережно и ласково, будто долгожданного ребёнка.

И вот каким увидела Остров Аррен.

Берег был скалистым и желтоватым: отвесными скалами он поднимался в небо. Зелени было мало, и она была чахловатой — то тут, то там за породу цеплялось скрюченное деревце или клочок травы.

— И… пошли!

Матросы ухватились за верёвки, скрипели снасти, громадные паруса хлопали, корабль скрипел — и по нему словно пробежала дрожь сытого удовлетворения. Они развернулись и пошли вдоль берега; в небе появились чайки. Они резко, сипло кричали, будто чему-то возмущались. А затем берег резко вильнул вправо, и увидела…

Её глазам открылась бухта — просторная и широкая; её окаймляли горы.

И вода в бухте была изумительного оттенка — цвета пылающего сапфира.

Небесной синевой бухта устремлялась вперёд — и за ней вставал Город. Город, подобного которому Аррен не видела никогда.

Он был грозен и прекрасен одновременно.

Пронзали небо башенки-минареты; в рассветной нежности алели купола. Громадные особняки утопали в зелени; широкие каменные лестницы сбегали к морю. От него веяло ощущением могучей — и не вполне доброй — силы; словно пресыщенный вельможа, город возлежал на холмах. Рядом с горами затаились царские усыпальницы — размерами они превосходили высочайшие из дворцов.

По бокам от города скалы расступались; а за ним тянулась долгая бесплодная равнина. В бездонно голубом небе он вырисовывался ясно и чётко.

— Тартааш, — сказал Боргольд.

Корабль зарылся в воду, обдав девчонку снопом солёных брызг; а затем ветер стих. Должно быть, его заслонили горы. Паруса обвисли, словно раздался тихий, довольный вздох. Корабль покачивался на волнах, будто любуясь Тартаашем.

— Зарифить паруса! — внезапно проревел шкипер у неё над ухом, и Аррен даже присела от неожиданности.

На баке и полубаке закипела бурная деятельность; паруса «убрали» — подвязали особым морским узлом, «рифовым» (он крепкий, но легко и просто развязывается, одним рывком за свободный конец). На талях спустили на воду кормовую шлюпку и подали на неё буксир (такую толстую верёвку). В неё село несколько самых дюжих матросов; вспенили воду вёслами — и корабль, наконец, стронулся.

Они медленно вплывали в ослепительную синеву, скользили по берилловому морскому лону. Несколько кораблей стояло в бухте на якоре — их паруса были забраны, а палубы — опустели. Они проплыли мимо них, словно вдоль величавых призраков.

А город всё приближался.

Великий город Тартааш!

Горы, окружающие бухту, нависли над ними — а впереди надвигались каменные здания. Аррен следила за ним, как заворожённая. Город был похож на сказку — чарующую, жестокую восточную сказку, подобно тем, что некогда рассказывала её мать.

Солнце тем временем разгоралось; оно стало раскалено-белым, как угли в печи. Оно светило в спину Аррен — со стороны кормы, по направлению к острову. Ласковая нежность рассвета ушла; небо окончательно расчистилось — на нём осталась только парочка прозрачных, кисейных мазков, словно кто-то извозил его в извёстке.

Солнце играло золотом на гребешках волн.

— Приготовить якорь с левого борта!

Они подошли так близко, что Аррен могла рассмотреть деревья на берегу — диковинные, похожие на винные бутыли, увенчанные пучком салатово-зелёных опахал; она таких ранее никогда не видывала. Рос тут и обычный инжир, и деревья, которые издали можно было принять за сливы. Некоторые из них росли в деревянных кадках, а другие пробились через белый камень — он громадными, отёсанными глыбами слагал мостовую.

Девочка подумала, что город никак не мог быть возведён руками людей — разве что великанов. Сразу от моря Город круто поднимался вверх — выложенными цветной мозаикой лестницами, порой украшенными портиками и колоннами. Да уж, Тартааш нимало не походил на крохотный Келарден, в котором Аррен родилась и провела всю свою жизнь: он ослеплял, подавлял, устрашал.

И восхищал.

И пристань здесь была — самая настоящая, не то, что в Келардене. Широкий настил из громадных брёвен, выдавался далеко в море, крепясь на массивных сваях. И кранцы* здесь были: толстенный слой верёвок оплетал срубы.

* Со стороны моря пристани густо оплетают верёвками — «кранцами»: тогда, если корабль и подойдёт вплотную, верёвки не дадут повредить борт.

Боргольд хрипло, отрывисто отдавал команды.

— Отдать якорь!

Они сбросили якорь с борта, противоположного причалу; вначале якорная цепь разматывалась с катушки легко, быстро; затем её придержали. Корабль медленно и величаво развернулся к причалу кормой; Аррен стало страшновато. Ей казалось, они вот-вот врежутся в него, и тогда…

Сбросили второй якорь (с правого борта), и отпускали его медленно, втугую.

— Подать швартовы!

Причал бы всё ещё далеко — футов семьдесят, не меньше. Дюжие матросы швыряли на берег «выброски», обвязанные линем; люди на пристани подобрали их. Затем матросы «Клыка» привязали к линю канаты потолще. Те самые люди на берегу вытянули канаты к себе; обвязали ими парные тумбы на пристани — кнехты. Кнехты были выполнены в форме причудливых божков.

Божки были покрыты зеленоватым налётом.

Аррен подумалось, что можно было бы бросить и сразу толстые канаты — швартовы — однако весили они столько, что это не под силу человеку. Всего канатов было шесть — по три с каждого борта. С помощью лебёдки («шпиля») матросы «Клыка» медленно подтянули корабль к берегу. Даже не верилось, что этакую махину может сдвинуть сила человеческих рук.

Корабль подошёл вплотную, просмоленная деревянная корма с душераздирающим скрипом и скрежетом на миг коснулась причала. Аррен даже подумала, что верёвки воспламеняться, хотя они и мокли в воде: с такой силой корабль провёл по ним своим корпусом. Спустя мгновение, корабль будто оттолкнулся от причала — и закачался в прозрачной морской воде.

— Подать якоря с носа!

Аррен пробрала дрожь.

В швартовке корабля было что-то пугающе-мистическое.

— Ну вот и причалили, — сказал Пьерш.

Повсюду слышалась ругань и разговоры на разных языках; многих из них Аррен никогда не слыхала. Гортанные звуки, присвистывания и пощёлкивания делали речь чужеземцев похожей на птичий щебет или рычание зверей; а другие, напротив, шепелявили и говорили в нос. Раскрыв глаза, Аррен широко смотрела на стоящие рядом корабли: они были громадны, намного больше «Клыка». Резные фальшборты, носы, украшенные чудищами или драконами из светлого дерева; мачты, выше самых высоких деревьев Келардена.

Их корабль походил на отважного львёнка, что прикорнул под боком у слонов; и Аррен охватила благоговейная дрожь. Впрочем, она припоминала, что уже видела подобные громадины — за шатром Короля Эдварда; но это было давным-давно, в другой жизни, а может и вообще — привиделось ей или приснилось. Должно быть, здесь было глубоко, раз такие колоссы могли подойти вплотную. На самом деле, так и было: берег у Тартааша резко обрывался вниз, во владения невиданных Морских Королей. Зато вода, как и Келардене, была мутно-грязной: чего в ней только не плавало! Аррен даже присматриваться не решилась.

— Подать сходни!

С корабля сбросили длинные доски, сбитые между собой.

И люди здесь были не такие, как в Келардене. Они подошли так близко, что Аррен могла рассмотреть узоры на халатах; люди здесь были смуглые, с крупными носами и густыми чёрными локонами, и в цветастых одеждах. Встречались и другие — цвета старого дерева или даже совсем чёрные — такие, как Харат. Но более всего поразили девушки — невзирая на жару, они были закутаны в длинные, полосатые одежды, а на голове — тюрбан; либо же были почти совсем голыми — прозрачные накидки или набедренные повязки скрывали уж слишком мало; и Аррен подумала — «Как они не сгорят со стыда?»

Пьерш проследил её взгляд.

— Рабыни, — сказал он. — Невольницы. А вообще, привыкай: тут юг, и обычаи совсем другие…

На берег они отправились вдесятером; Боргольд остался на корабле — этого требовали обычаи Тартааша. Матросы вооружились, Жувр и Фошвард надели кольчуги, и, в целом, выглядели весьма внушительно.

— Тут нельзя показывать слабость, — пояснил Пьерш. — Они как стервятники, любую слабину мигом чуют. Глаза выклюют и глотку выдерут. Одно у них хорошо: девушки горячие, вино крепкое и самоцветы они продают подешёвке.

Аррен снова зарделась.

По меркам Келардена она была почти взрослой: кое-какие её подруги уж и замуж собрались. Но Аррен росла в стороне от всех, и назвать себя искушённой в таких вопросах не могла. К тому же, на Островах, да и вообще в Империи, выходят замуж поздно — в отличие от сопредельных Хараана, Феоланды, Страны Песка.

Пристань в Тартааше была громадной, вымощенной шестиугольными камнями; плиты так тесно были пригнаны друг к другу, что между ними не росла трава. Прямо здесь, на пристани, был разбит и небольшой рынок — оттуда тянулись острые, щекочущие нос незнакомые запахи. Впрочем, стоило ветерку перемениться — и тут же все ароматы перебивала ужасающая вонь свежей и чуть подгнившей рыбы.

Аррен держалась ближе к Пьершу, опасаясь потеряться.

Людей на пристани — было немеряно.

Они щеголяли в невиданных одеждах, напомнивших Аррен домашние халаты; правда, без пуговиц — подвязывались широкими кусками ткани. На головах у южан красовались чалмы — девочка подумала, что при такой жаре это совсем недурно. Аррен несколько раз оттоптали пятки, а затем толпа и вовсе стала густой, как каша тётки Фавры.

Она привстала на цыпочки и выглянула поверх голов — её разобрало любопытство.

И вот что она увидела.

На деревянном помосте, застеленном скомкавшейся тканью, стояли мужчины и женщины — в основном, в одних лишь набедренных повязках. Руки у стоящих были связаны за спиной. Помост охраняли высокие меднолицые южане; лица у них были жёсткие, а взгляд — колючий и холодный. Вдруг Аррен встретилась глазами с одной из стоящих на сооружении девушек — и увидела в её взоре столько тоски и боли, что невольно отвернулась.

— Невольничий рынок, — буркнул Пьерш, проследив её взгляд. — Варварский обычай. Не дай Лев туда попасть.

Матросы «Клыка» протолкались через толпу и очутились на небольшой улочке, зажатой меж каменными домами, прошли гуськом — и оказались вне пристани, в самом Тартааше.

Вблизи город был красив, очень красив. Обрамлённая кандалами из тёсаного камня, бежала вода в каналах; в керамических кадках росли деревья — чем дальше, чем диковиннее. Попадались статуи — львы с головами ястребов, тигры с головами людей. Между особняками из раскалённого камня раскинулись сады: яблони, сливы, неведомые Аррен породы. Внезапно она охнула от удивления: кто-то вёл навстречу ей диковинного зверя — лохматого, высокого, с высокомерной мордой и двумя горбами. Животное задумчиво пожёвывало губами, и окинуло Аррен взглядом, полным высочайшего презрения.

— Верблюд, — улыбнулся Пьерш. — Да не крути ты так головой по сторонам! То ли ещё будет! Все чудеса Тартааша только начинаются. Взгляни!

Аррен взглянула вперёд — и впрямь, у неё ослабели ноги.

Над улочками, круто взбирающимися вверх, возвышался, вставал в чистых небесах, словно нависал огромный, неправдоподобных размеров дворец — тонкие башенки, нанизывающие облака, купола, сверкающие малахитом и позолотой, ажурные решётки из резного камня.

Подножие дворца тонуло в садах; пышная зелень окаймляла его, как оправа окаймляет драгоценный камень.

— О боги, — прошептала Аррен.

— Дворец самого шаха, — сказал Жувр. — Издали-то он красив, но приближаться к нему не следует. Оставим шаха заниматься своими шахскими делами, а сами навестим старьёвщика.

— Ну что ж, к скупщику, — сказал Форшвард.

И они пошли.

* * *

Велик, велик город Тартааш!

Башни, что поцелуями касаются небес, подземелья, где таятся ужасные демоны, невольничьи рынки — и сады, где распускаются все цветы мира. Искусные палачи и прелестнейшие танцовщицы — непременно посетите Тартааш!

Глава 2. Мальчик и Лев

Мальчика звали Рамда.

Рамда сидел в темнице.

На самом деле его, конечно, звали Рамбадар Мафусаил Альдазир, но никто не называл его так. Кроме его покойной матери — но мать давно была на Небесах, в Царстве Благого Льва.

Темница была всего в три шага шириной: шаг туда, шаг обратно — стена.

Темница находилась прямиком под зданием писцов: у неё даже было небольшое окно, и если привстать на цыпочки, то можно было увидеть тротуар. Тротуар был вымощен охристым песчаником; на стыках плит росла жёсткая, чахлая трава.

Кроме Рамбы, в темнице не было никого: ему приходилось сидеть, обняв ноги, расхаживать по комнатушке или рассматривать тупающие по камням ноги. Порой ему удавалось подманить к себе воробьёв — крошками того хлеба, который ему выдавали вместо завтрака, обеда и ужина. Есть хотелось всё время; к тому же, напротив располагалась пекарня, и духовитый запах сводил Рамду с ума.

А иногда, ранним-ранним утром, в щель между домами, можно было увидеть проклятые купола Яджуидара, из-за которых он и попал сюда. Они казались прозрачными, словно горы, когда смотришь на них издалека; зловеще-алые, словно призраки, вопиющие об отмщении.

Рамда вздохнул и снова уселся на пол; стоять на цыпочках и рассматривать развалины было утомительно.

— Ну что ж, попался ты, словно мышь Льву, — горько пожаловался он собственной тени; больше разговаривать в темнице всё равно было не с кем.

И вдруг тень заколыхалась, заклубилась и стала и впрямь похожей на льва; мальчик в испуге попятился. Тень оскалила клыки и зарычала:

— Думаешь, тебе тяжело? Подумай о своей сестре!

Мальчик подумал, что от голода ему просто чудится, и робко возразил призраку:

— Моя сестра лежит на подушках, и наверняка есть и пьёт досыта; а я сижу тут, и горло у меня пересохло, как колодец в пустыне.

— Тебе тяжело сейчас, но будет легко потом, — возразил Лев. — Сестре же твоей легко сейчас, но жизнь её будет погублена, если ты ей не поможешь. Довольно жалеть себя.

И тут Рамда ощутил горький укол раскаяния; он вскочил на ноги и стиснул кулаки.

Слёзы брызнули из его глаз.

— Но что я могу сделать? — простонал он.

— Было бы желание, а пути найдутся, — тень задрожала и истаяла словно дым. — Вскоре я пошлю к тебе тех, кто протянет тебе руку.

— Постой! — воскликнул Рамда. — Неужто это Ты, Господин, и ты явился нам потому, что мы всегда верили в Тебя?

И тихий голос, неверный, словно шелест ветра в пустыне, сказал ему:

— Каждому будет дано по вере и заслугам его.

И тень исчезла, а Рамда, перепуганный и ошеломлённый, так и остался стоять посреди темницы, гадая — быть может, ему это приснилось?

* * *

Лавка старьёвщика располагалась между храмом Баала (так назвал его Жувр — для Аррен это было лишь здание с быками у фасада) и небольшим фонтаном, где чистая, холодная вода извергалась из гипсовой головы тигра, в округлую мраморную чашу. В чаше плавали белые лепестки. Матросы наполнили фляги и напились; Аррен тоже. Вода была до странности студёной; он неё мёрзли руки, который она сложила ковшиком, и ломило зубы.

К дверям старьёвщика (а также менялы и скупщика краденного, не гнушающегося даже пиратами, как поняла Аррен из пояснений Фошварда и Жувра), вело три ступени, изрядно пошарканные, словно по ним ходили толпы посетителей. Дверь была высокая, арочная, дубовая, и утопала в стене; у девочки возникло ощущение, что её не вышибить и тараном. И уж точно разъярённый покупатель не высадит её плечом. Вместо дверного молотка на ней висела голова какого-то божка; голова чрезвычайно ехидно и препаскудно ухмылялась. Однако Фошвард к ней не притронулся — вместо этого он постучал в дверь каким-то странным образом: два быстрых, резких удара, потом пауза, и снова три, один за другим. За дверями послышалось шарканье.

— Открывай, — буркнул штурман, — свои.

Аррен отчётливо услыхала старческое кряхтение.

Внутри что стукнуло (снимают засовы, догадалась она), двери скрипнули, и она увидела согбенного старичка, подслеповато щурящегося снизу вверх на великана Фошварда.

— Какие-такие тут свои ходят посерёд… — задребезжал он.

И вдруг выпрямился, будто вырастая на целую голову, в глазах его мелькнуло понимание, и он широченно улыбнулся желтовато-чёрными зубами.

— А! Так вот какие свои! — весело воскликнул он, и фамильярно, совершенно по-панибратски обняв моряка за плечи, настойчиво провёл его внутрь, цепким, острым взглядом окинув улицу. — И вы тоже, тоже заходите, гости дорогие, — в голосе вновь проснулась стариковская ворчливость. — Нечего там стоять, улицу мозолить. Чай не изваяниями родились.

В движениях старика было что-то паучье, и Аррен вдруг подумала, что она попала чудовищу на съедение. Но делать нечего — матросы вошли, и она прошла вслед за ними.

Не оставаться же в Тартааше одной?

Аррен осторожно ступила в полутемную комнату, и тут же двери за нею затворились. Она услышала стук и щелчки — это её новый неприятный знакомый задвигал засовы, навешивал щеколды. Наконец, он удовлетворённо прищёлкнул языком, прикрыл дверь шёлковым гобеленом и повернулся к ним.

И Аррен ахнула от изумления!

— Великий Лев! — невольно сорвалось у неё с языка.

Старик окончательно выпрямился, расправил плечи, которые оказались вполне себе богатырскими (не такими, конечно, как у Фошварда, но уж точно не хуже, чем у Пьерша), морщины на его лице разгладились, и сверкнула весёлая озорная улыбка.

И Аррен в этот миг отчётливо поняла — это вовсе никакой и не старикан, это юноша: юноша, не взирая трупно-жёлтую кожу, истрёпанный халат и грязный, засаленные космы.

— Ох, Фош, дружище! — сказал этот диковинный фигляр. — До чего же я рад тебя видеть! А ну-ка, погоди. Ты тут располагайся — а я быстренько обернусь, только грим смою и голову ополосну. Да и выпить заодно вам приготовлю.

— Валяй, — добродушно махнул рукой штурман. — А выпивку мы и без тебя найдём. Я помню, как у тебя тут обустроено. С каких это пор ты стал столь привередлив к своей внешности?

Парень запрокинул голову и расхохотался.

— Мой дорогой Фош! Пижоном, как ты знаешь, я был всегда, а ведь сегодня у меня в гостях дама!

Все взгляды немедленно обратились на Аррен, и она стала красной, как варенный рак.

А юноша в драном халате преувеличенно галантно поклонился ей.

— Словом, я быстро вернусь, — подытожил он.

Он провёл их полутёмному коридору, освещённому позеленевшими бронзовыми лампами; откинул ковёр на стене и большим фигурным ключом отпёр небольшую дверцу — чтобы пойти в неё, Фошварду пришлось едва ли не согнуться в два раза. Впрочем, внутри было просторно. Хозяин гостеприимно махнул рукой — и испарился, словно джин в восточных преданиях про могучих чародеев и проклятые сокровища.

А Аррен наконец, смогла оглядеться.

Место, куда она попала, было воистину удивительным!

Комната старьёвщика совсем не походила на богатейшие дома Келардена; но всё-таки, была обставлена с роскошью. Под ногами был ковёр; ворс был таким густым, что Аррен подумала — на нём вполне можно спать. Вдоль стен стояли софы, кресла и оттоманки, а в центре комнаты — изящные столики — табльдоты. Табльдоты из резного чёрного дерева; столешницы инкрустированы перламутром и слоновой костью. На них стояли курильницы и вазы с фруктами; большей части плодов она не знала.

Вот, вроде бы виноград, но белый; вот плоды, похожие на апельсины, но крупнее и краснее, а вот и вовсе нечто, покрытое волосами, как руки штурмана Фошварда. Стены комнаты были укрыты гобеленами; сцены на них были удивительными: морские девы, чудовища из Горних Миров, крылатые люди из преданий народа шиаль.

— Ну что ж, — сказал Жувр. — Хотя бы выпьем!

Он бесцеремонно направился к шкафчику в углу; открыл его: свет ламп блеснул на бутылях тёмного стекла. Моряк благоговейно расставил их на столиках.

— Рундийское, — с придыханием произнёс он — так, словно намеревался поцеловать прекрасную даму.

Взгляды матросов обратились к вину; Аррен подумала, что давно не видела столь вдохновённого выражения.

— Кто он, — тем временем тихонько пихнула Пьерша она, кивая в сторону двери. — Ну этот… полустарик.

— О! — сказал тот, не отводя взгляда от запыленных бутылей и облизывая губы. — Это Келлар. Самая загадочная фигура на Островах. Он живёт тут более ста лет; а если кто спросит, почему — то говорит: «я слишком часто пью дыхание Льва». Здесь, в Тартааше, и впрямь восточный ветер преобладает; однако я никогда не слышал, чтоб от этого молодели. Бьюсь об заклад, он что-то темнит; вот только что?

Аррен онемела от удивления; Жувр успел разлить вино по высоким стаканам из великолепного, прозрачного стекла, прежде чем она успела сформулировать следующий вопрос:

— Но кто же он тогда? Неужто не человек?

Пьерш задумчиво фыркнул.

— Кто ж его знает? В мире немало существ, что выглядят как люди, но ими не являются; кое-какие Младые Боги, рослые полугномы, а в лесах Королевства, говорят, встречаются речные нимфы и зеленовласые дриады. Некоторые полагают, что он — сын звезды — одной из тех, что освещают наш небосвод — ведь, как известно, дети звёзд живут долго и не стареют. Но если бы это было так, то в темноте он был слегка светился; однако же я не замечал за ним ничего подобного.

Всем, кроме Аррен, раздали стаканы; моряки медленно, смакуя, опорожнили их. Аррен подумала, что это походило на священнодействие. Впрочем, и Аррен налили, совсем чуть-чуть, на донышке стакана: питьё было сладким, терпким и словно горело на губах; девочка пришла к выводу, что оно ей скорее не понравилось, чем понравилось.

Пьерш удовлетворённо, глубоко вздохнул и продолжил.

— Келлар отчего-то благоволит к Королевству; немало наших капитанов у него в друзьях. Сказать по правде, тяжко бы нам пришлось без его помощи. Человек он или не человек — не знаю; однако ума, знаний и полезных знакомств у него хоть отбавляй. Сказывают, раньше он жил на других Островах — и тоже не старел; повезло нам, что он перебрался в Тартааш.

И в этот миг вернулся сам хозяин.

Он переоделся, и теперь меньше всего походил на сморщенного старого гнома (каковым предстал пред очами Аррен в дверях). На нём была шёлковая рубаха, бархатные штаны и бархатный же камзол; сидела вся эта одежда на нём, как влитая. Его волосы были причёсаны и даже слегка напомажены; и выглядел он как самый настоящий дворянин из свиты Короля.

Аррен внезапно ощутила робость: на Зелёных Островах так не наряжался никто.

Келлар плюхнулся в кресло и с наслаждением вытянул ноги:

— Эй, эй! Я смотрю, Вам тут неплохо! Вы хоть оставили немного, негодяи?

Жувр перебросил ему полную бутылку; Келлар поймал её так ловко, словно только и жонглировал ими целыми днями. Аррен смотрела на него во все глаза: дитя звезды, Юный Бог или сын дриады — любопытство мучило её, словно жажда в летний день.

Наконец, почти не понимая, что делает, она подалась вперёд и спросила (быстрее, чем сообразила, что именно сорвалось у неё с языка):

— Кто Вы, Господин?

Келлар в этот момент как раз вкручивал изящный серебрёный штопор в упрямую тёмную пробку; он поставил бутыль на пол, смахнул со лба пот, и задумчиво посмотрел ей в глаза.

— Это долгая и грустная история, — наконец, сказал он. — Но, если ты пожелаешь, я расскажу её тебе, дитя.

По лицам Фошварда и других, Аррен поняла, что произошло нечто необыкновенное; вроде как небо решило объяснить, отчего идёт дождь. Потупившись, она так сжала стакан, что испугалась, что он лопнет.

— Но почему мне? — едва слышно спросила она.

Келлар рассмеялся.

— Не могу врать детям, — пояснил он. — Ей-богу, только взрослые заслуживают того, чтобы вешать им лапшу на уши. Однако, — тут пробка с оглушительным хлопком вылетела из бутыли. — Давайте выпьем, друзья мои, а воспоминания оставим на потом.

И они пили и пили; поднимали стаканы, и чокались, и смеялись, вспоминая былое. Аррен услышала множество диковинных тостов: «за жирное брюхо владетеля Тартааша, да не сократится в веках глупость его», «за воинскую отвагу правителя Хараана, благодаря которой Королевство спит спокойно (правитель Хараана, насколько знала Аррен, никогда не с кем не воевал)», «за прекрасных дев и их незадачливых мужей», «за Люсиенду и Сюзанну, да прославятся они в веках (этот пост пили стоя, без обычных шуточек и прибауток)». Кое-какие посты и воспоминания были совсем уж непотребными, явно не для ушей юной леди; матросы вспоминали об её существовании и тушевались.

Невысокий гном, держащийся с необыкновенным достоинством, принёс еду; к Аррен подвинули невысокий столик и поставили на него суп, от которого пахло так, что «подложечкой» немедленно засосало; невероятно аппетитный плов и салаты из диковинных плодов. Запивать всё это можно было зимней свежести шербетом; а ведь были ещё фрукты, и сладости — грильяж, пахлава, изюм!

Аррен съела столько, что ей показалось — она сейчас лопнет. Комната начала куда-то уплывать, а она — усыпать. И в этот миг двери снова отворились.

Нагнувшись, в них прошла изумительной красоты женщина: кожа у неё была такого цвета, как и у Харата; угольно-чёрная, словно её облили смолой или измазали в саже. Глаза — огромные, яркие, светились на её лице, как алмазы. Губы — необыкновенно пухлые, а нос — чуть-чуть вздёрнутый; Аррен никогда ранее не видела подобных дев. Волосы её были уложены в сложнейшую причёску, что напоминала башню; шею украшало сверкающее колье, а уши — серьги, похожие на крохотные пирамидки.

Лицо вошедшей отображало беспокойство.

Келлар, завидев её, привстал.

Их взгляды встретились; она прижала палец к шубам.

— Они идут.

Взглянув на каждого из присутствующих (Аррен показалось, словно в неё вонзили копьё, пригвоздив к креслу), дева повернулась и исчезла, опустив за собой гобелен.

Келлар вздохнул.

— И кто же к тебе идёт, дружище? — спросил его Фошвард, пощёлкивая пальцем по стакану.

— Неприятности, друг мой, неприятности, — пробормотал юноша и встал. — Прошу меня извинить; никуда не выходите и ведите себя, прошу, потише. — Я скоро вернусь.

Поколебавшись, он извлёк из кармана баночку и несколькими мазками наложил грим на лицо; оно стало пергаментно-жёлтым, будто старая слоновья кость. Накинул на плечи рваный плащ, закутался до самого горла и перед самой дверью сгорбился, словно его внезапно разбил паралич. Створка хлопнула; Келлар исчез.

— Кто это была, — одними губами спросила Аррен Пьерша.

— Фейна, — так же тихо ответил он ей. — Его пятая жена. Она нас недолюбливает, говорит, он из-за нас пропадёт.

— А что, и вправду пропадёт? — испугалась Аррен.

— Да где там, — махнул рукой моряк. — Он и без нас прекрасно с этим справится. Однако, его не так-то просто взять.

Аррен поёрзала на стуле, словно терзающий вопрос жёг ей пятки.

— А почему пятая? — наконец, спросила она. — А что стало с первыми четырьмя? Он их отравил?

— Почему отравил? — недоумённо уставился на неё Пьерш и тут же расхохотался. — Да живы они, живёхоньки. Здесь где-то, в доме. Просто по законам Тартааша можно иметь сразу до десяти жён.

Аррен как сидела с открытым ртом, так и застыла; вообразить себя пятой женой, например, Пьерша, она никак не могла.

— А они не ругаются друг с другом? — наконец уточнила она шёпотом.

— О, ещё как ругаются, — захохотал в ответ Фошвард. — Но Келлар говорит, оно того стоит.

Аррен вдруг вспомнила про то, как Боргольд прочил Къеру в жёны двоих чернокожих; и ей взгрустнулось. Она сцепила пальцы на стакане. «А ведь, — подумала она, — был бы он в живых, хоть бы десятерых себе взял! Я бы и словечка не сказала…»

От грустных размышлений отвлекла её вновь хлопнувшая дверь; за ней стоял Келлар. Он скинул плащ, выпрямился и был вновь похож на себя.

— Неприятные вести, — сказал он. — Совершено покушения на сиятельного шаха. Порт закрывается, никого не выпускают.

Келлар задумался, его лоб прорезала глубокая складка.

— Вот что, — наконец, сказал он. — А оставайтесь-ка вы на ночь у меня; нынче на улицах будет неспокойно.

Фошвард кивнул, и матросов развели по их комнатам; Аррен отвела маленькая девушка с кожей цвета начищенной меди и огромными миндалевидными глазами; Аррен подумала, что это ещё одна жена Келлара, но спросить постеснялась.

Комната у Аррен была роскошная.

Пол выложен мозаикой из кусочков различных пород дерева; кровать — огромная, мягкая, как море и под балдахином. Балдахин был расшит звёздами и полумесяцами, и казалось, будто ты попал в вечернюю сказку. У кровати стоял ночник: он был из стекла, а на нём — нарисованы скачущие газели; стоило запалить огонёк, и тени газелей возникали на стене: громадные, изящные. А ещё в комнате было окно, с муслиновыми занавесками: комната Аррен находилась на третьем этаже, и, подойдя к окну, она увидела Тартааш.

Его освещали фонари, и кое-где — факела; пока они ели и пили, сгустилась ночь. Звёзды были громадные, не то, что на Островах: они походили на жемчужины, подвешенные в небесах. Ночные улицы тонули в сумраке; бронзой горели окна.

Аррен подошла к кровати и повалилась на неё; и тут же, среди бархатных и атласных подушек, её захватил сон.

* * *

Проснулась она засветло, и всё же, ей показалось, отлично выспалась.

Небо только-только бледнело; звёзды гасли, и краешек солнца появился из-за городской стены. Тартааш просыпался; она видела, как по улицам ведут мулов, как торговцы раскладывают товар на прилавках, как мальчишки носятся суетливо, поднимая пыль, а белобородые старики степенно молятся на улицах. Всё это было так странно, непривычно, непохоже на Келарден — и, вместе с тем, в чём-то похоже.

Позавтракали они внизу; фруктами и шербетом.

Келлар ещё до рассвета ушёл по делам; прислуживал им гном и несколько девушек.

Аррен смотрела на них во все глаза: среди них не было ни одной одинаковой. Её вчерашняя знакомая — маленькая, с раскосыми глазами; высокая, с капризными губами шатенка в платье вельферского покроя; стройная, как камыш, девушка в длинных белых одеждах. Но все они были красивы, какой-то особенной красотой. Аррен внезапно подумала, что понимает Келлара: он коллекционировал жён, как некоторые коллекционируют безделушки или вырезанные из дерева корабли.

Келлар вернулся, когда солнце поднялось довольно высоко.

— В общем, можете пойти прогуляться, — сказал он, умывая лицо и ополаскивая руки в небольшой чаше. — Пока всё тихо-мирно, глядишь, и обойдётся. Думают, что убийца был откуда-то из Фелардены — а значит, к вам не будут особо цепляться. Сходите на базар, покажите девочке город. А можете посидеть у меня — меня вы не стесните.

Фошвард задумчиво посмотрел на Аррен.

— Ну что, воробушек, хочешь посмотреть на Тартааш?

Аррен виновато кивнула.

* * *

Они отправили Керса на корабль — предупредить Боргольда, а сами вышли в город.

А он, и правда, был великолепен!

Для Аррен всё было непривычно; например, ужасно странно было идти по камням; но ещё странней, что все дома в городе — каменные. Солнце накаляло их, и ей казалось, будто она попала в печку. Громадную такую печку, где её хорошенько прожарят, а потом подадут на стол великанов. А уж базар! Он был размером небольшую деревушку. Над прилавками были натянуты полосатые, белые или зелёные тенты; под ними сидели тучные южане и поминутно утирали пот со лба.

Повсюду слышались крики; то возмущённые, то довольные, то призывные.

Одину раз Аррен даже услыхала родную речь:

— Ты что продал мне, козёл криворотый!

Пьерш купил ей местных сладостей — финики и засахарённые бананы. После них Аррен ужасно захотелось пить. И тут ей здорово повезло: на углах — вот это невидаль (!) — торговали водой. Самой настоящей такой водой: её набирали из бочки и подавали в кружках всем желающим. Вода была и впрямь очень вкусная: посмеиваясь, Фошвард купил ей стакан.

— Нашим, островитянам, всегда жарко с непривычки, — пояснил он.

А на самом краю базара Аррен нашла нечто и вовсе невиданное: возле потресканного горшка стояла девушка, стройная и закутанная в полосатый халат; перед ней останавливались юноши и мужчины, бросали в горшок монетку и целовали её.

— Жрицы богини Лакшми, — пояснил Пьерш. — говорят, её поцелуй благословляет, а деньги она потом раздаёт детворе.

А штурман купил Аррен сандалии — в сапогах, и впрямь, было жарковато.

После базара они отправились посмотреть город.

Пьерш, а иногда Жувр объясняли ей, что она видит.

— Вот это храм Сета, главного бога тартааршцев, — пояснял Жувр. — Поклоняются они также и Мардуку, и Инанне, и Гору, и даже Льву, но только храмов Льва у них совсем немного, а жаль. Да и обычаи ужасно странные; впрочем, Лев — он Лев у любого народа. Говорят, у него девяносто девять имён; я лично не слыхал ни одного.

На углах улиц нередко гнездились скульптуры: выражение лиц (или морд) было у них угрюмое и настороженное. А рядышком росли высоченные, неизвестные Аррен деревья: зелёные и узкие, как веретено.

— Кипарисы, — сказал ей Пьерш. — Выглядят красиво, а вот стоять под ними нельзя: говорят, можно заснуть и не проснуться.

Возвращались они другим путём, не тем, что шли на базар; и тут у Аррен порвалась сандалия.

— Вот ведьма! — вырвалось у неё.

Она присела на корточки и потрогала разорвавшуюся тесёмку; переодеваться в сапоги не хотелось ужасно. Можно было бы пройти босиком, но для этого нужны были каменные ступни — мостовая разогрелась так, что на ней впору было зажаривать грешников.

Вздохнув, она попыталась привязать тесёмку; но ничегошеньки не получилось.

И в этот миг она внезапно увидела… глаза.

— Ай!

Аррен подпрыгнула от неожиданности; всё-таки не ожидаешь увидеть чьи-то глаза подле собственной ноги. И лишь спустя мгновение поняла, что глаза принадлежат мальчику — он сидел в подвале, а окошко из него выходило на улицу. Проём был достаточно большим, чтобы через него прошла голова; но плечи уже не поместились бы.

— Ты кто, — невольно спросила Аррен.

А мальчишка ответил:

— Я Рамда.

Он, не отрываясь, смотрел на неё.

А потом, кусая губы, спросил:

— Лев сказал мне, что пошлёт мне кого-то на помощь. Это ты, правда?

Глава 3. История Рамды

— Лев? — изумилась Аррен.

В тот миг, как она услышала это слово, на её словно упала мягкая сень; и стало чуть-чуть свежее в душном Тартааше.

Аррен про Льва знала немного — почти ничего.

По преданиям, именно Лев привёл людей из-за Моря. Лев развевался на стягах Первого Королевства; им клялись, его молили об удаче. Но Аррен никогда не слышала о храмах Льва; не видела его изображений. Ему не ставили статуй, как в святилищах Мардука; ему не посвящали песен. Говорили о нём изредка и всегда странно; словно те, кто знали, не в силах были ничего рассказать. Его никогда не называли Богом; он просто-напросто был Львом — да и кем ещё Он мог быть? Порой он упоминался в легендах — и всё же, сказания чаще всего о нём молчали.

Он просто был — задолго до начала времён, до того, как воссияли на небе первые звёзды, как заговорили реки, и море нежным шёпотом легло на берег. Он был прежде бурь и прежде всех штилей; был Тем, кто ожидает На Краю Мира — и ходили на островах сказки о Его Стране, далеко-далеко на востоке — туда, куда не доплывал ни один корабль.

— Лев, — повторила Аррен. — Но кто этот Лев?

И в тот же миг на её плечо опустилась рука Фошварда: она увидела его серебристую «шёрстку» и мозолистые пальцы.

— Во имя всех даров мира, — обратился к глазам штурман. — Мальчик, к тебе действительно обратился Лев?

— Я видел Его тень, — сказал Рамда. — И она была страшной, но величавой.

— Ох, — сказал кто-то за спиной Аррен.

— Он обратился ко мне, и велел спасти сестру, — Рамда закрыл глаза руками, — а я не могу этого сделать, пока сижу в темнице.

Между его пальцев текли слёзы.

Внезапно он отчётливо понял — никто его не вызволит, ибо даже чужеземцам из самой Страны Льва это не под силу. Он здесь, скованный камнями зиндана; здесь и останется — пока не продаст самого близкого для него человека.

И в этот миг что-то коснулось его лба.

Он открыл глаз, и увидел, что высокий краснолицый человек взъерошил его волосы.

— Во имя всех восходов и закатов, — сказал этот великан. — Не будем привлекать внимание. Мы вернёмся после захода солнца. А ты, мальчик, — он вновь посмотрел на Рамду, — не унывай. Тот, кто прости помощи во имя Льва, всегда её получит.

* * *

Аррен показалось, будто услышала голос того, кого она давно знала — но, сколько не силилась, вспомнить не могла. А ещё ей показалось, будто у неё в груди загорелась звезда.

— Но Лев, кто этот Лев? — спросила она у Фошварда, но то лишь хмыкнул и улыбнулся.

— Вы встречали его во время странствий?

— Однажды я видел его, — сказал Жувр. — И это было страшно.

— Неужто он такой ужасный? — удивилась Аррен.

— О, он страшнее всего на свете, — сказал Пьерш. — Будто стоишь на краю пропасти — и до неё шаг ногой.

— Но почему его тогда все так любят?

— А разве, — спросил Пьерш, — ты никогда не мечтала посидеть на краю пропасти?

— О Льве нельзя рассказать, — наконец, сказал Форшвард. — Он просто есть. Многие встречали его во время странствий; но описать не смог бы ни один. Каков он, Лев? О, это зависит от того, кто его видит: для одних он страшнее грозовой тучи, с дождём из молний; а для других — верный друг и наставник. К жителям Королевства он особо благоволит; но, сказать по правде, нет для него различий в странах и народах, языках и островах. Где бы ты ни была, его можно встретить, и не скрыться от него даже на дне глубочайшего из ущелий.

Долго шли они в молчании; и, наконец, увидели дверь скупщика Келлара.

* * *

Историю Рамды обсудили за столом; подавали поразительно вкусные, но непонятные Аррен блюда. Здесь были (о ужас!) лягушачьи ножки в остром соусе; паштет из телятины и гусиных яиц; вкуснейшее филе с укропом и кардамоном; нежная рыба с гвоздикой и чесноком. А также бесчисленные восточные яства — названий их Аррен не знала, но уплетала за обе щёки. За время плавания она слегка похудела; матросы то и дело подкладывали ей самые сочные куски.

— Попросить во имя Льва, — покачал головой Келлар после обеда и, переодевшись, преобразился в высокого одутловатого торговца с накладной бородой; его перевоплощения были столь удивительны, что каждый раз оставляли Аррен с открытым ртом.

Изменилось буквально всё: он засунул в нос небольшие шарики, за губы — деревянные палочки, и уши сделал оттопыренными маленькими шариками воска. Затем намотал вокруг головы тюрбан; мазки синеватой краски отобразили тени под глазами; он прихватил массивный посох с набалдашником в виде ястреба и до того перестал быть похожим на себя, точно в комнату шагнул другой человек.

Тяжёлым, брезгливым взглядом он окинул всех собравшихся:

— Пойду, разведаю новости, — и медленно, грузно удалился.

Аррен помотала головой:

— Я просто в это не верю!

А Фош, усмехнувшись, подлил ей гранатового сока:

— Второго такого, как Келлар, не найти.

За столом они остались вместе с его жёнами: всеми восемью. Аррен пыталась на них не смотреть — и не могла. Та самая, чернокожая девушка, статная и строгая, сидела прямо напротив неё; и всякий раз, когда Фейна обращала пытливый взгляд на девочку, та едва не роняла вилку. Внезапно, она поднялась, и негромко сказала:

— Если Келлар попадёт из-за вас в неприятности, прокляну.

И все ощутили некую силу, разлившуюся воздухе.

Фейна сузила глаза:

— Боль настигнет даже тебя, маг.

Она ушла, вместе с ней ушли и прочие жёны.

Впрочем, перед уходом она вдруг коснулась тонкими длинными пальцами плеча Аррен:

— Но тебя проклятие не коснётся, дитя.

На Аррен словно дохнуло прохладным ветром после жары пустыни; она так и застыла, не донеся кусок паштета ко рту.

— Кто она? — шёпотом спросила Аррен, когда осталась наедине с матросами.

— Дочь народа тлалор, — вздохнув, ответил Фош. — Некогда ярость Льва была обращена против них. Великий город Тлацелитан был разрушен, а те, что выжили, навечно несут Печать. Злыми силами она обладает, злыми. Иной бы побоялся, да только не Келлар. Ему всё нипочём — то ли и впрямь не боится, то ли делает вид. С тлацелитанцами даже не торгуются на базарах; проклятие их тяжело и настигает также верно, как молния настигает дерево, стоящее одиноко в поле.

Штурман обернулся к магу, который деловито разделывал кусок мяса:

— Скажи мне, Харат, отчего Келлар не боится демонов?

Маг отложил вилку в сторону и аккуратно протёр салфеткой нож.

— Он попросту не верит в них, друг мой.

— Как можно не верить в то, что существует? — буркнул штурман и опрокинул стакан вина. — Разве ты не веришь в солнце, что восходит над холмами? Я неоднократно видел демонов и уверен в их существовании.

— По вере каждому и дано будет, — мягко ответил маг.

— Это ерунда, — буркнул Фошвард, но уже не так уверенно.

— Многое мы видим, но не всё из этого существует в действительности, — терпеливо возразил ему маг. — Скажи мне, друг мой, неужто тебе не доводилось видеть в небе города, подобные Тартаашу, или корабли, будто плывущие по небесной глади?

— Конечно, доводилось, — сказал штурман. — Каждый моряк видывал такое.

— Тогда скажи мне, друг мой, неужто они реальны — или лишь обман глаза и рассудка?

Штурман «Клыка Льва» призадумался.

— Я слышал, — неохотно сказал он, — будто это туман и испарения моря играют с глазом дурную шутку; а в Тартааше говорят, подобное встречается и в пустыне. Однако же города эти существуют в действительности; просто располагаются от нас в сотнях миль.

— Ты умён и мудр, друг мой, — улыбнулся маг. — Но позволь мне задать тебе ещё один вопрос. Если закрыть глаза и крепко надавить на них пальцами (ну или просто сильно устать или треснуться головой) — ты увидишь огненные точки перед глазами. Скажи мне, дорогой друг, существуют ли они в действительности, вблизи или вдали от нас? Неужто существует где-то край огненных мух, что прилетают к незадачливым морякам?

Фошвард открыл рот и закрыл.

Аррен рассмеялась.

— Поистине, — поднял бокал Пьерш и залюбовался игрой света в алом вине, — правду говорят в Тартааше: «не спорь с магом — всё равно останешься в дураках».

А Харат рассмеялся в ответ:

— Увы, друг мой, я не хотел обидеть кого-либо из вас. Волшебники Шайджры полагают, что окружающий нас мир — не более чем иллюзия, и лишь в той самой мере реален, в которой мы нуждаемся в нём. Правда это или нет — мне сложно судить; я лично думаю, что мир этот столь же подлинен, сколь и фальшив; однако мы углубились в высшие сферы, а наши дела сегодня намного проще.

Он, наконец, подцепил кусочек мяса и с чисто восточным изяществом отправил его в рот.

— Сегодня ночью я помогу вам спасти мальчика.

— Сказать по правде, — внезапно сказал Фош, — ты можешь отказаться. Я не вправе тебе приказать — ты просто плывёшь с нами.

Харат улыбнулся:

— У меня со Львом собственная история.

— Неужто, — воскликнула Аррен, которая до этого сидела тихо, как мышь, — неужто и в твоих странах верят во Льва?

— Дитя моё, — сказал маг, — люди верят во всевозможную ерунду; так отчего бы им и не верить в громадного благого льва, родом из северных земель? — он помолчал. — За свою жизнь я видел множество львов; но это Лев был особенным. Сказать по правде, не так уж важно, верю ли я в него; куда важнее, верит ли Он в меня.

За столом долго царило молчание.

— Но, если мир лишь иллюзия, — внезапно спросил Керс, — то для чего же желать и добиваться; и для чего нам завтра рисковать своими жизнями?

— Друг мой, — сказал ему маг, — даже в игре стоит играть по правилам; и даже в игре есть свои победы и поражения. К тому же, порой иллюзия столь прекрасна, что и сама имеет право на жизнь.

— Но если жизнь не более чем игра, — вновь спросил его Керс, — скажи тогда мне, Харат, отчего же правила игры столь жестоки?

— Другой мой, — посмотрел на него маг, и глаза его были полны глубочайшей печали, — боюсь, мы выбираем их сами.

* * *

Келлар вернулся к вечеру; он в раздражении сбросил тюрбан на пол.

И вот что он сказал.

— Мальчик заключён в зиндан по велению эмира Джашаха; но отчего — мне неведомо. Молчат стражники, молчат сплетники во дворце, молчат даже стены, имеющие уши. Щедрые посулы и крепкое вино не помогли развязать языки и отворить врата красноречия этих тупоголовых ослов.

Он выплюнул деревянные фигурки, и речь его стала более внятной.

— Впрочем, имеющий уши да услышит, и вот что мне удалось узнать.

Келлар налил себе стакан вина.

— Мальчика зовут Рамда. Отцом его был Гасан — благороднейший из воинов Тартааша. Погиб он давным-давно, от рук пустынных демонов, когда маленькому Рамде было шесть; а мать умерла год назад — от морового поветрия. С тех пор Рамда и сестра его Сималь живут у доброго чайханщика Гельзердеша, помогают с посудой и моют полы. Прекрасна была Сималь, и немало горячих сердец воспылали огнём страсти из-за неё. Но не было горя у детей Гасана, пока Рамда не забрался в запретный город Яджуидар.

— Яджуидар! — воскликнул Жувр. — Город злокозненных демонов, город проклятых сокровищ, город давно почивших королей, город смерти. Город, где духи и тени стерегут алмазы и лалы, золото и серебро.

— Неужто здесь есть такое страшное место? — тихо спросила Аррен.

Ей невольно припомнился Погост, и жуткие мёртвые тролли, выбирающиеся из глинистой земли — окутанные болотным светом чудовища, истончённые голодом и ненавистью к живым.

Вместо ответа Келлар подошёл к окну и откинул занавески — его дом стоял на краю взхолмья; внизу тянулись улочки, путанные улочки, похожие на лабиринт; а за ними — и пустыня. Пустыня жёлтым покрывалом стелилась до самых гор. И у их подножия, призраком давно ушедших веков, поднимались вверх купола.

Кроваво-красные купола.

Они были так далеки, что едва видны из Тартааша; и всё же, было в них что-то зловещее, нечто такое, что приковывало взгляд. Неприятной, режущей глаза кляксой они пятнали горизонт. Казалось, они угрюмо смотрят на Аррен — низкие, приземистые здания — так змея припадает к земле, перед тем как укусить.

— Яджуидар, — тихо сказал Келлар. — Зло у края песков.

А Аррен вдруг поняла, где ей найти новый дом для заполняющего её зла.

* * *

— Могу я пойти с вами? — перед самым сном спросила Аррен.

Затаив дыхание, она ждала ответа.

Фошвард долго смотрел на неё, потом вздохнул.

— Пожалуй, в нашей компании, да с Харатом… — он пожал плечами.

— Безопаснее, чем где-либо ещё в Тартааше, — подхватил Пьерш. — К тому же, Лев тебя послал ему на помощь, быть может это что-то да значит.

Жувр пожал плечами и отвернулся; Керс, хмыкнув, ничего не сказал.

Так всё и решилось. Аррен боялась оставаться одна.

Кто знает, не вернутся ли голоса?

Они ждали почти до самого утра — пока не сгустится тьма и Тартааш не утонет в ночи.

Аррен стояла у окна, в своей комнате, и город показался ей громадным озером тьмы, в котором, тут и сям, расцветали огненные цветы: багряные — факелов, медвяно-жёлтые — фонарей. Иногда эти цветы передвигались, словно светящиеся кувшинки, что плавают зеркально-аспидной глади ночного озера. А вокруг — вокруг города — простирался громадный Океан Мрака. Моря она не видела, горы же вставали в небе угрюмо-тусклыми привидениями, скрывающими жемчужный хоровод звёзд.

Наконец, она легла на кровать и уснула; разбудил её Пьерш:

— Пора идти.

Они выдвинулись вперёд — вереница невидимых во мраке теней.

Факелов и фонарей не брали — Келлар вёл их по улочкам, так уверенно, будто сам возвёл эти дома. Время от времени Аррен слышала его бормотание: «Так, это дом прелестной Гульбаж, её муж заведует ключами от зернохранилищ… а это дом маленькой Изиль, да благословят боги её чудесные ноги, а это сад скряги Фархиля, да отвиснет его пузо до самых ног!»

Наконец, он очутились на той самой улочке; Аррен каким-то непостижимым образом её узнала. Факел был здесь лишь один — он горел шагах в тридцати от них, прикреплённый скобой к стене; мрак он почти не разгонял. Косматое пламя, развеваемое ветром, напомнило ей причёску пурпурно-рыжей Ифтильды.

Маг встал на колени перед темницей Рамды, и тихо позвал:

— Ты слышишь меня, дитя моё?

И мальчик ответил ему:

— Да, мой господин.

* * *

Отчаяние сменялось надеждой, подобно тому, как облака то скрывают солнце, то вновь являют людскому взору. Рамда не видел небо, но он видел, как мостовая то окутывалась жарким теплом, то скрывалась тенью. И вместе с тенью боль укутывала его сердце в колючее покрывало. Неужто можно полагаться на чужеземцев, которые, как известно, привозят лишь несчастья и болезни? Пришла ночь, и Рамда плакал, сидя на земле и обняв себя за колени — в конце концов, он был всего лишь маленький мальчик. Сон не шёл.

И в тот миг, когда надежда окончательно истаяла, сгорела, как догорает фитиль у свечки, кто-то позвал его из темноты.

— Ты слышишь меня, дитя моё?

И мальчик ответил ему:

— Да, мой господин.

Его сердце забилось так сильно, словно вознамерилось проломить грудную клетку, и он до боли укусил себя за губу, чтобы не вскрикнуть от облечения.

— Знаешь ли ты, — сказал незнакомец, — что большие вещи отбрасывают большие тени, а маленькие вещи и тени имеют скромные?

Рамда кивнул, потом сообразил, что его не видят, и выдавил из себя:

— Да.

— Но порой, — мягко продолжил незнакомец, — даже у большой вещи может быть маленькая тень — всё зависит от того, где стоит солнце.

Рамда снова кивнул, и смахнул со щёк слёзы:

— Я понимаю.

Голос чужеземца ещё потеплел, и Рамда увидел его ладонь, окутанную мягким, перламутровым свечением.

И вот что он сказал:

— Возьмись за неё, и ничего не бойся. И ни за что не отпускай.

Сердце мальчика отчаянно колотилось, и смятение охватило его. Там, по другую сторону стены, стоял, несомненно, могущественный колдун — как мог он, Рамда, доверится ему? А ну как он превратит его во что-нибудь мерзопакостное, например, мышь?

— Верь мне, Рамда, — попросил человек. — Во имя Льва.

И тогда мальчик, окончательно искусав губы и сглотнув комок в горле, взял его за пальцы.

И в тот же миг потерял опору под ногами.

Пол темницы будто ухнул вниз!

Мальчик закричал, но голос из его глотки вырвался какой-то тихий, тонкий. Стены подвала вдруг шагнули в разные стороны, словно пьяные стражники, а рука мага стала огромной, и Рамда отчаянно уцепился за неё — крохотными, розовыми пальчиками.

И — о ужас! — его руки были покрыты шерстью!

* * *

Харат вытащил из темницы маленького мышонка, и засунул за пазуху.

— Ну вот и всё, — улыбнулся он. — Идём домой.

Обратно шли быстро, таясь. Хотя, сказать по правде, чего им было боятся? Ношение мыша за пазухой — не преступление. Двери им отворила чернокожая Фейна; Келлар собственноручно запер их на все замки, и только после этого они вдохнули свободно.

Собрались все в обеденном зале, и Рамда, разумеется, вместе с ними.

А куда ему, бедному мышонку, было деваться?

* * *

Когда Рамда понял, в какую передрягу попал, от ужаса он заорал. Но его крохотное мышиное горлышко извергло лишь тонюсенький писк; волшебник-великан подхватил его свой рукой — и сунул за пазуху.

Всю дорогу Рамда отчаянно царапался и кусался; он надеялся проскользнуть через рукав наружу и оказаться на свободе. Однако маг крепко держал его рукой, да и зубки у мышонка были совсем маленькие. А впрочем, что ждало его на свободе? Самое настоящее королевство мышей и хищных птиц! Теперь бедному Рамде всю жизнь предстояло прятаться по щелям, искать себе пропитание на пирамидах помойных куч, и каждый миг опасаться гигантских человеческих ног и злобных серых крыс.

Как только Рамда призадумался о своей доле, то ему стало жалко себя до слёз. От расстройства новоявленный мыш даже перестал царапаться. А может, и вправду, не лучше ли остаться у волшебника, сидеть в коробке, показывать фокусы и доживать свой мышиный век?

Впрочем, эту мысль Рамда додумать не успел.

Ибо в этот момент его вытряхнули на стол.

Вначале Рамда не понял, куда попал: повсюду здоровенные горы золота и серебра, и глиняные холмы, и фрукты — такие, что ими целую армию Великого Шаха (да живёт он вечно!) накормить можно.

Но потом увидел под ногами (ох, нет, не под ногами, а под серыми лапами!) большущую ложку, всё понял, уселся на мохнатый мышиный зад, и горько расплакался. Зрелище мышонка, сидящего на собственном хвосте и утирающего громадные росинки-слёзы розовыми лапками, было таким комичным, что матросы невольно расхохотались — их смех показался Рамде раскатами грома.

А затем его сняли со стола и посадили на пол; маг пробежался пальцами по его шерсти, и вот вдруг лапы стали расти, расти, а хвост всё уменьшаться, и наконец, совершенно изумлённый, испуганный, осоловевший и сбитый с толку мальчуган предстал перед собравшимися.

— Ничего не бойся, — улыбнувшись, сказал ему великан, которого Рамба запомнил ещё в первый раз — суровый северный воитель, покрытый шерстью, как белые медведи.

— Расскажи нам свою историю, — попросил его маг, который теперь не казался таким уж страшным — это был высокий сухопарый человек в восточных одеяниях.

— Мы хотим помочь тебе и твоей сестре, — завершил последний, с по-волчьи заострённым лицом, смягчённым улыбкой.

— Да постойте же вы! — воскликнула Аррен. — Он еле на ногах держится от ужаса и пережитого. Дайте ему выпить и поесть.

И перед Рамдой поставили стакан восхитительно оранжевого сока; а ещё ломоть хлеба — такого свежего, словно его только что испекли; и плов с кусочками мяса, так бессовестно щекотавший ноздри, что мальчик в мгновение ока запустил в него свои пальцы.

Не успел он поесть, как его стало клонить в сон; так бывает после недоедания, как известно (а если хорошо поесть, то даже и с толстяком может приключится). Однако на миг ему привиделась в бронзовом кувшине оскаленная голова Льва; и тогда он протёр глаза и сбивчиво, путаясь и повторяясь, начал свой рассказ.

Пожалуй, я перескажу Вам его вкратце, без всяких «аа», «хм», «мда» и «кхм», иначе мы тут с вами и заночуем. Ведь всем известно, что люди не говорят так, в книгах; но право слово, если бы мы передавали их речь дословно, то для читателей это было бы подлинной пыткой.

А история Рамды была очень проста.

— Я, как дурак. Забрался во владения демонов, — глотая слёзы, рассказал он. — В этот проклятый Яджуидар. И видел там следы, среди пыли, на полу — следы, что не могли принадлежать человеку; и голоса за стеной — человеческая глотка не исторгли бы такие звуки. Они словно сипели, и выли и хохотали, и всё сразу.

Мальчишка вздрогнул.

— И я видел воина шаха (да живёт он вечно!) — он искал сокровища, должно быть. Воин привязал лошадь у статуи человекобыка, вошёл в храм и не вышел; а только голова его выкатилась, и лицо его было искажено так, словно он увидел саму Эрешкигаль.

Он повесил голову.

— А на завтра, я, как дурак, рассказал мальчишкам о том, что было. Всего через день я предстал перед очами блистательного Джаншаха.

«Мальчик, — сказал мне блистательный, — до меня дошли слухи, что ты был в Запретном Городе и вернулся; правду ли говорят?»

«Это чистая правда, — ответил я, — мой государь».

Этим и подписал себе приговор.

«Видел ли ты там несметные сокровища, о которых упоминается в сказках?»

«Многое я видел, но ни монет, ни драгоценных камней, ни дорогих браслетов или сундуков не видел я там, мой государь».

«А что же ты видел, сын Гасана? — спросил меня эмир. — Расскажи мне».

И поведал я ему о следах и голосах, и о том, как демоны убили воина — тоже поведал.

И сказал мне блистательный:

«Скажи мне, мальчик, выходит, что эти духи — демоны, обитающие в Запретном Городе, могут убить любого? Не остановит их ни острая сталь, ни крепкие засовы?»

«Думаю что так, государь, — ответил я».

«Так отведи же меня туда, — вкрадчиво попросил эмир, — отведи, и я щедро одарю тебя из своей сокровищницы. Отведи туда, где видел следы и слышал голоса. Ты один оправился в Запретный Город и вернулся; должно быть, боги охраняют тебя».

Но в этот миг ужас обуял меня.

Я вспомнил то, как катилась голова солдата по песку, оставляя алые следы.

«О, мой господин, — воскликнул я, — это дурное место, не стоит туда ступать добрым людям».

И эмир улыбнулся мне.

«А кто сказал тебе, малыш, что я добр? — расхохотался он. — Я слышал, у тебя есть сестра? Ныне же ночью она будет в моих покоях — почивать на подушках из атласа и шёлка, а тебя я брошу в темницу. Если не отведёшь меня в Запретный Город — заставлю стать её моей наложницей, а затем продам на рабский рынок — выбирать тебе».

И заплакал тогда Рамда, ибо знал, что для его сестры горше смерти подобное унижение.

Впрочем, со временем он совладал с собой и продолжил рассказ.

— Увы, не верил я эмиру Джаншаху, — завершил он. — Правду сказал эмир: нет добра в сердце его. Думаю, хотел он завести меня в Запретный Город, дабы принести в жертву демонам и задобрить их; а самому завладеть сокровищами. Сестру же он мою всё равно обесчестит, ибо нельзя верить таким людям, у кого на губах мёд, а в сердце — свернулась гюрза.

* * *

Долго молчали матросы «Клыка», а затем Келлар сказал:

— Думаю я, что-то в этой истории нечисто. Вовсе не сокровища ищет эмир в Яджуидаре.

А затем улыбнулся и мягко потрепал Рамду по голове — тот с непривычки отшатнулся.

— А твою сестру мы спасём, не беспокойся. Есть у меня люди во дворце, есть и люди в доме Джаншаха. Есть и те люди, что с удовольствием посадят блистательного на кол или вздёрнут на дыбе.

* * *

Тем временем эмир Джаншах, высокий человек с капризными чертами лица, не подозревая о желаниях Келлара, в ярости расхаживал по комнате, как запертый лев.

— Во имя Баала, Мардука и Ашторет! — воскликнул он. — Поведай мне, о Газнав Ави, как мог мальчик пропасть из запертой и охраняемой тюрьмы!

Высокий евнух с бабьими чертами лица, весь сжался, в ужасе взирая на своего повелителя.

— Воистину, — залепетал он, — это деяние непостижимое и необъяснимое. Не иначе как духи пустыни пришли этой ночью и выкрали его. Дверь цела, стражники ничего не слыхали; и даже окошко нетронуто. Мальчишка словно испарился! Может, за ним пришли демоны из Яджуидара?

— Со стражников живьём содрать кожу, — нетерпеливо бросил эмир. — И призови ко мне всех магов, колдунов и астрологов, факиров и хиромантов; я хочу узнать правду, даже если мне душу придётся продать за это. Клянусь, если я найду этого мелкого мерзавца, он пожалеет, что не обратился в мышь!

Глава 4. Мечта эмира Джаншаха

Долго расхаживал по покоям Джаншах, огонь нетерпения сжигал тело его.

И уж совсем он решил зайти к дурнушке Сималь, как вдруг, внимание эмира привлекло одно из знамён, висящих на стене; некогда воины подобрали его на поле, где войска Тартааша наголову разбили один из отрядов Королевства. На знамени был изображён Лев; и Джаншаху вдруг почудилось, будто он совсем, как живой.

— Сын мой, — сказало ему чужеземное чудовище, — оставь в покое стражников. Их не за что наказывать, они исправно несли свою службу — ибо это я помог мальчику выбраться из темницы.

Джаншах отпрянул и потёр глаза; такого просто не могло быть.

А в следующий миг он выхватил из ножен саблю.

— Отвечай мне, — прорычал он, и рука его дрожала от ярости. — Ты чужеземный демон? И как ты пробрался в мои покои?

— Сын мой, — ответил ему Лев, — запретных мест в этом мире нет для меня. Но тебе не стоит меня бояться; ибо не наступило ещё Время.

— Я убью тебя, — сказал Джаншах.

— Ты можешь это сделать, — согласился Лев. — Но сабля тебе в этом не поможет. Ты можешь убить меня лишь в сердце своём. И ты почти убил меня — но быть может, ты ещё остановишься на краю пропасти. Впрочем, я не о том пришёл говорить с тобой. Отзови колдунов; если пожелаешь, я открою тебе правду и помогу выполнить самое заветное твоё желание.

Джаншах отчаянно сжал рукоять сабли; густая, багряная ярость заливала его.

— Я не верю посулам иноземных монстров, — буркнул он. — Но, впрочем, скажи мне, что за желание?

— Ты мечтаешь отправится в Запретный Город Яджуидар, — спокойно сказало чудовище, — и получить там силу демонов, дабы расправится со своим дядей — шахом и самом воссесть на престол Тартааша.

— Во имя всех демонов! — сорвалось с губ эмира. — Не стоит говорить об этом так громко.

Поколебавшись, юноша вложил клинок в ножны; убедился, что дверь плотно притворена и обернулся к ожившему знамени.

— Допустим, то, что ты говоришь — правда, омерзительное отродье, — нахмурившись, сказал он. — Как же ты поможешь мне?

— Я скажу тебе, где мальчишка, — просто сказал Лев. — Если ты пообещаешь мне отпустить стражников, не тронуть мальчишку, забыть о его сестре и быть милостивым ко всем чужеземцам в этом городе до истечения месяца Льва.

Мрачная улыбка появилась на лице Джаншаха.

— Что ж, я поклянусь, — медленно сказал он. — Поклянусь своей рукой, что всё будет по слову твоему. Только скажи мне, где трусливый Рамдабар! Выходит и с вами, северными чудовищами, можно иметь дело. Когда я стану шахом Тартааша, я возведу тебе столько храмов, сколько захочешь — и отолью статую из чистого золота.

— Чтобы воззвать ко мне, не нужны храмы, — ответил ему Лев. — А чтобы увидеть меня, довольно закрыть глаза. Что ж, эмир Джаншах, да будет по слову твоему: мальчик по имени Рамдабар ныне находится в доме старьёвщика Келлара. Но опасайся отныне своей руки — ибо она не вполне принадлежит тебе.

Но Джаншах, эмир Тартааша, уже не слышал последних слов: наполненный злой, кипящей радостью, он сбежал по лестнице и крикнул:

— Газнав Ави! Отправь Джелайя в дом скупщика Келлара, и вели подать мне вина!

Испуганный евнух явился перед очами эмира, опасаясь, что последует новое наказание; однако спустя мгновение сердце его успокоилось — эмир был счастлив, счастлив той чёрной горячей яростью, которая ведома людям мстительным и злопамятным.

Эмир принял чашу вина и сделал большой глоток.

— Ах да, — ухмыльнулся он. — Совсем забыл. С этих стражников ещё не успели содрать кожу?

Евнух поклонился:

— Как раз начали, мой господин.

Джаншах бросил чашу на пол и раздавил её сапогом.

— Когда закончат, — прошипел он с пляшущими огнями в глазах, — пускай зальют в глотку каждому расплавленного олова — поистине, такой награды они заслужили!

* * *

Всю ночь матросы, Келлар и маг обсуждали, что делать с Рамдой; предлагали даже выкрасть его сестру и увезти на корабле на Острова. Рамда от таких предложений сжимался, как нашкодивший щенок перед колотушками; ничего кроме Тартааша, он не видел, и Острова ему казались чем-то далёким и очень страшным.

Наконец, моряки вытащили трубки и принялись пускать дым; комната заполнилась сладковатым ароматом вишни. Аррен задремала в кресле; когда забрезжил рассвет, её разбудили и дали немного сока.

А то, что произошло далее, она запомнила навсегда.

Фейна ворвалась в комнату, словно Ведьма из детских сказок — такой её Аррен не видела никогда. Волосы чернокожей поднялись и развевались над головой, вились, точно змеи; глаза, и без того большие, ещё расширились и походили на огромные озёра лунного огня. Вслед за ней телки тени — насыщенные, густые; казалось, будто она бредёт по колено в смоле.

— Они пришли, — взвыла Фейна нутряным, сиплым, скрежечущим голосом. — Они уже у порога!

Побледневшие матросы ухватились за клинки, а Фейна выбросила руки вперёд, и с них стекло пламя — абсолютно чёрное пламя, вязкое и клубящееся как дым — но от него дохнуло жаром, как из очага. Пламя устремилось к дверям; казалось, ещё мгновение — и оно пожрёт их.

— Нет, Фейна, нет! — вскрикнул Келлар.

Он встал между девушкой и проходом.

Его возлюбленная завыла, словно раненный волк, вскинула голову назад и рухнула на колени; вязкое, смоляное пламя едва-едва не достигло Келлара, свернулось в клубок и вернулось назад. Оно медленно протекло через полные кофейные губы (Аррен в ужасе ощутила запах палёной кожи), и целиком оказалось внутри призывавшей.

Та упала на пол, судорожно всхлипывая и рыдая; Келлар опустился перед ней на колени и погладил лоб.

— Ну-ну, всё хорошо, дорогая моя…

Матросы настолько остолбенели от произошедшего, что лишь спустя мгновение осознали, что в двери уже колотят.

— Друг мой Фельстром, — попросил Келлар, бережно укладывая голову негритянки себе на колени. — Открой нашим гостям, пожалуйста, дверь.

Невесть откуда взявшийся карлик откинул крючки и отодвинул засовы; в комнате оказалась сверкающая кольчугами и шлемами тартаашская стража. Вперёд вышел полный человек с каким-то «масляным» выражением лица, он недоумённо уставился на стоящего на коленях Келлара (и только тут Аррен сообразила, что тот без грима — и совершенно на старика непохож), ещё более недоумённо — на собравшихся островитян и, довольно равнодушно — на столпившихся девиц.

— Господин мой, великий и блистающий эмир Джаншах, — начал он, наконец, ни к кому не обращаясь (и рассматривая паутину на потолке), — велел сказать, что ему ведомо, что вы укрываете преступника, мальчика по имени Рамдабар. Вам надлежит выдать его немедленно, и тогда гнев Джаншаха не падёт на вас.

Рамду давно отправили спать в одну из верхних комнат; матросы переглянулись, но ничего не сказали.

Старьевщик же, нежно погладив кофейную кожу своей избранницы, сказал.

— Я сын уважаемого скупщика Келлара. Сказать по правде, я прибыл лишь вчера, и, как видите, моя жена, — тут его кадык дёрнулся, — тяжело больна. Сиятельные и блистательные стражники Тартааша! Не могли бы вы оставить нас с ней наедине? Клянусь копытом Мардука и рогами Эрешкигаль, я непременно отдам вам мальчика, как только найду.

Стража за спиной толстяка начала переминаться с ноги на ногу; было видно, что некоторые (особенно самые молодые), тронуты той мукой, которую отображало лицо юной чернокожей. Однако слуга Джаншаха лишь нетерпеливо мотнул головой.

— Мне поведали, что вы будете лицедействовать и упираться; а потому мой господин велел передать вам вот что: ныне ночью явился к нему сам Лев, этот ваш божок, и рассказал, где находится преступник. Если уж сами боги желают того, чтобы вы выдали его, негоже вам, ничтожным вшам, препираться.

Лица матросов в изумлении обратились к тартааршцу.

— Что ж, — наконец, сказал Келлар. — Однако, ежели Лев и впрямь являлся твоему господину — и коль он действительно столь сиятелен и бесстрашен — пусть тогда Джаншах сам придёт ко мне.

А губы вдруг тронула улыбка; и Аррен подумала, что если бы эта улыбка была обращена к ней, она бы давно бежала без оглядки. Старьёвщик будто бы невзначай приподнял голову Фейны, и все увидели, как меж губ её клубится пламя — багрово-чёрное, словно угли в сердцевине пожара. Южане отшатнулись, ибо в тот момент лицо девушки было как открытая книга; и они прочли судьбу свою в глазах её.

Келлар нежно погладил её по щеке.

— Ещё не время, любовь моя, — шепнул он. — Ещё не время.

Не прошло и пяти ударов сердца, как дверь за посланниками блистательного эмира захлопнулась.

* * *

А спустя какое-то время эмир Джаншах и впрямь явился сам.

Отважен и честолюбив был эмир, и много у него было достоинств, кроме одного — милосердия не было в сердце его. Фейну тем временем увели наверх; она непрерывно кашляла кровью, но маленькая миндалеглазая девчушка (как выяснилось, её звали Туя), шепнула Аррен:

— Она оправится.

Келлар спустился далеко не сразу; и был мрачнее тучи.

Спустился и Рамда — бледный, как мертвец, он стоял неподалёку от Фошварда.

Двери распахнулись, и Джаншах вошёл.

Одет был эмир в шёлковую джуббу, подпоясанную узорчатым поясом; она была белее, чем снег в горах. На поясе висела сабля в богато изукрашенных ножнах. Чалмы он не носил; густые чёрные волосы ниспадали на плечи. Красные сапоги оставили на полу грязные следы.

— Так вот каков ты, ростовщик Келлар, — с неприятной улыбкой сказал эмир. — Много я слышал о тебе, вот и довелось узреть.

— Глазами многого не увидишь, — коротко и без малейшего подобострастия поклонился Келлар. — Что привело столь сиятельную особу ко мне?

— О! — воскликнул эмир. — Должно быть, сами боги. Не будем же играть в кота и мышь, любезнейший Келлар; ибо вижу я рядом тобой мальчишку, на котором есть вина передо мной.

— И в чём же его вина, о блистательный?

Тонкая усмешка заиграла на губах у гостя.

— Поистине смехотворна, мой мудрейший хозяин; мальчишка отказывается провести меня, его законного повелителя в Город на краю песков.

Рамда задрожал и прижался к руке Фошварда.

— Быть может, он боится, что ты не выполнишь своих обещаний, о светлейший? — равнодушно осведомился Келлар.

— Мои обещания в моей власти, — признал эмир. — Я могу их взять, но могу и отобрать.

— Но какова тогда цена твоему слову, о блистательный?

Надолго задумался Джаншах; рука его оглаживала эфес клинка.

А Аррен невольно залюбовалась им.

Джаншах был красив, но какой-то особой, злой красотой — утончённой, яростной, себялюбивой. Его тонкие губы то и дело кривились, лоб хмурился, тёмные, как вода в глубокой заводи, глаза, глубоко запали. «Вот так, должно быть, и выглядят демоны, — подумала девочка с островов. — Прекрасные, тёмные и бесконечно жестокие внутри».

— Есть доля истины в твоих словах, — наконец, сказал эмир, — хотя и не крупнее она макового зерна. Да будет так! Поклянусь я языком и губами своими, что говорю правду, и, ежели мальчишка проведёт меня в Город Сокровищ, отпущу я его живым, и освобожу сестру его.

— Отныне есть вес в твоих словах, эмир Джаншах, — сказал ему Келлар. — Однако, я бы на твоем месте поостерёгся, когда бы не было у меня лишнего языка или губ.

Эмир недовольно топнул ногой:

— Довольно пустых речей! Или мальчишка идёт со мной, или я отберу его силой.

Губы эмира сжались в тонкую линию, и он посмотрел прямо в глаза мальчишки.

— Моим людям в особняке даны приказы, — тихо сказал он. — Скажи мне, Рамбадар, готов ли ты допустить, чтобы твоя сестра умерла?

Мальчик задрожал, как осиновый лист.

А ответил эмиру Харат.

— О блистательный эмир города Тартааш, — мягко сказал он. — Ты можешь быть уверен, что все нити ныне у тебя в кулаке, однако на деле нити держит одна лишь Судьба. Многие вошли в Город Сокровищ — но немногие вернулись назад. Ступив на пурпурные мостовые, быть может, получишь ты, что желал — но что ты станешь делать с этим даром?

— Ты сладкоречив, как и любой маг, — прорычал эмир. — Я знаю тебя, Харат из Шимуна! И в словах твоих столь же мало смысла, как и в речах любого из моих чудодеев! Довольно болтовни!

Он выхватил саблю.

— За дверью мои люди. Сам Лев мне выдал этого зверёныша! Во имя всех демонов и богов — я заполучу его! Более того, — злая улыбка искривила его губы, — если я не увижу Яджуидар, я велю убить здесь всех — включая эту малявку!

И острием сабли он указал на Аррен.

Девочка оцепенела.

Время словно замерло для неё.

Мысль о собственной смерти до сих пор была так далека — словно герои из сказок Фёлькварта, и вот, сгустилась для неё, и смотрела с острия клинка.

Тяжёлая тишина повисла в помещении. Матросы с «Клыка» выглядели мрачными, Аррен видела, как сжимают их ладони эфесы клинков.

— Рамда пойдёт с тобой в развалины, — спокойно сказал Келлар. — Однако, я с ним оправлюсь и я.

Эмир долго смотрел на него, и на его скулах играли желваки. Наконец, он усмехнулся и бросил саблю в ножны.

— Клянусь Мардуком! Но кто этот мальчонка для тебя?

— Никто, — сказал Келлар, — и что с того?

— Пойдём и мы, — добавил Фошвард.

Джаншах обвёл их взглядом и расхохотался.

— Да будет так! Северные безумцы! Мы выйдем завтра вечером — и, дабы не повстречать ненужных ушей и глаз, встретимся у Холма Смерти. Думаю, демоны неплохо поживятся за наш счёт — но может, нам удастся утолить жажду наших сердец!

* * *

— Мы все отправимся в Яджуидар, — мрачно сказал Фошвард. — Иначе, кто знает, что взбредёт в голову этому сумасшедшему эмиру. Отправимся все, включая Аррен.

Матросы, имён которых Аррен так и не запомнила, хмуро перешёптывались; но возражать не стал никто. Всем вместе, и впрямь, было безопаснее: эмир Джаншах уже не первый год славился непредсказуемостью и вспыльчивым нравом.

— Но ты, Харат, можешь не идти, — завершил штурман. — Ты маг, и вряд ли эмир так уж страшен для тебя.

Чернокожий волшебник только улыбнулся.

— Друг мой, — ответил он. — Уже давно плыву я с вами. Как знать, быть может, для этого я и сел на ваш корабль; и кто сможет уверить меня, что это не моя история?

Впрочем, возражать, разумеется, никто не стал; Аррен видела, как у многих отлегло от сердца. Они отправлялись прямиком к демонам в пасть; с чародеем в компании у их безумной авантюры появлялась хоть какая-то надежда.

Солнце стало клониться к закату. Они поели, хотя никому кусок не лез в горло — завтра они отправлялись прямиком в зубы Смерти.

— Я много слышал про Яджуидар, — внезапно сказал Жувр. — И, вместе с тем, мало. Может быть, ты знаешь больше, друг мой?

Келлар подошёл к окну и посмотрел на алое пятно развалин на горизонте.

— Эта история старая, как ключница Мельфирь и не очень-то приятная, друг мой. Ты точно желаешь её знать?

Жувр лишь хмыкнул:

— Я не боюсь ни демонов, ни людей.

— Ну что ж, — сказал Келлар. — Пожалуй, вечереет.

Он зажёг на столе свечу, устроился на лавке напротив Аррен и раскурил трубку.

Старьёвщик надолго задумался, взирая куда-то вдаль; табачный дым свивал ароматные кольца у него над головой.

— В древности, — наконец, сказал Келлар, — король Имбад, владыка земли Хараан, отправил свои корабли на юг. И нашли они остров, что нарекли Островом Песка, и нашли город, который основали не люди. Жители этого города поклонялись демонам и каждое полнолуние приносили в жертву девушек, из народа рыбаков, что ютились в хижинах у побережья. Они закалывали их на алтарях, и багряная кровь блестела в лунном свете. Военачальник Асмад, сын Имбада, разрушил стены и взял город приступом. И отправил гонцов в Хараан.

«Твой сын жив, — сказал гонец, и возрадовалось сердце старого короля. — Но отказывается он возвращаться в Шимун, и ныне будет править в Стране Песка!»

Посадили на кол посланца, разгневался король. Долгую ночь он мерил шагами тронный покой. А затем велел отправить корабли. И сели на триремы солдаты короля — много гордых воинов в шлемах с плюмажами и кольчугах, что горели на солнце. Но назад вернулся лишь один. Перебрался он через пролив на украденной лодке. Несколько дней скакал на лошади, от посёлка к посёлку, пока его лошадь не пала у самого дворца. Он потребовал аудиенции — и его пустили, хотя он и совершенно обезумел. «Яджуидар больше не принадлежит людям! — выкрикнул он, распростёршись на мраморных плитах в тронном зале. — И твой сын более не человек!» Пена пошла у него изо рта, искуснейшие лекари не смогли его спасти. Долгое время не было вестей из Страны Песка, но рассказывали окрестные племена, что барабаны там бьют день и ночь, и багровые тени но ночам заливают скалы.

И вот однажды вышла из Яджуидара армия — армия, подобной которой не знал мир. Воины её были похожи на людей, но не являлись ими. Они были облачены в доспехи, которым не страшны были ни стрелы, ни копья. Залив Кушаф они переплыли на плотах; потоками крови умыли побережье и поработили горцев. И однажды встала армия Асмада под дворцом короля в Хараане.

Странные создания шли вместе с ней — бледные и непохожие на детей человеческих. Древнее проклятие пустынь — гули и вампиры шли вместе с новым королём демонов. Долгое время не сдавалась столица Хараана — Шимун. Наёмники и гвардия держали осаду. А затем Асмад послал своего слугу — странного, сморщенного человечка, сообщить отцу свою волю. И сказал посланец: «Или Шимун сложит оружие сегодня ночью, или к королю Хараана наведаются гости из самого ада». Посланца убили; и оказалось, что у него вместо ног были толстые змеи. Двадцать стражников стали ночью вокруг ложа короля; жрецы Мардука и Изиля окружили его. Но ни спасла его ни сталь, ни благосклонность богов. Страшные крики раздались в полночь в царских покоях; племянник Имбада, Ормад, увидел лишь чёрный пролом в стене — да лужи крови на полу. Велел он заделать проход в преисподнюю, куда утащили царствующего монарха, и объявил по всему Шимуну: тот, кто сумеет уничтожить Асмада, станет новым королём Хараана.

И объявился во дворец жрец Аслана, и протянул Ормаду клинок, странный и тяжёлый. Поведал он, что выкован этот клинок из небесного металла и способен противостоять порождениям зла. И подпоясал чресла Ормад, и вышел на битву против Короля Демонов. И сразил его на холме Джанах, где поныне являются демоны и утаскивают случайных прохожих в свои чёрные подземные города.

И явился к нему за наградой жрец; но Ормад велел вздёрнуть его на дыбе. Короновали Ормада во дворце; и новый повелитель Хараана повёл войска на Яджуидар. Но когда дошли они до края пустыни, странные голоса с неба обратились к Ормаду. И поведали они ему, что если он ступит на плиты зачарованного города, то сам станет новым королем демонов. И отступился шах, вернулся в Шимун.

Много столетий спустя, Джейрат Хан привёл людей в Страну Песка. Давно забылись старые сказки, и у побережья бухты был построен город — прекрасный и величавый, город, что был сановнее любого вельможи, и привлекательнее любой блудницы. И получил он название Тартааш. Но вот беда — пропадали люди в Стране Песка. Повсюду виделись странные тени и слышались странные голоса. Прошли сотни лет, как опустел Яджуидар. И странники, что порой забредают в развалины, рассказывают о демоническом смехе, что звучит между колонн, о пустых колодцах, из которых доносится шёпот, о кровавых призраках, что являются по ночам. Ни один из горцев не осмеливается заночевать в Городе Демонов.

Келлар помолчал.

— Такова история Яджуидара.

Свеча, догорев, с шипением погасла.

Аррен осталась в кромешной тьме.

* * *

Привкус страшной чёрной истории всё ещё горел у Аррен на губах; закат догорал далеко за пустыней, а сон никак не шёл. Она заглянула к Фейне — пятой жене Келлара. Тот сидел у её изголовья, но, увидев Аррен, кивнул и вышел.

Аррен неловко присела на колченогий стул.

Негритянка была укрыта тонким покрывалом; на её голове была смоченная водой тряпица, глаза закрыты. Губы её по-страшному растрескались, дышала она с сипом, едва выталкивая воздух из себя.

— Зачем ты сделала это? — сказала Аррен.

Вопрос просто вырвался из неё, непрошенный — так, как зверь вырывается из клетки.

— Ведь должно быть, было больно?

Веки Фейны затрепетали; она открыла глаза и посмотрела на девочку.

И тут — уж Аррен никак этого не ожидала — ведьма рассмеялась.

— Разве же это боль? — шепнула она.

— Я думаю, да, — судорожно вздохнула Аррен.

Фейна покачала головой.

— Девочка моя, эта боль, как и все царства земные, как все надежды и устремления людские, как сама жизнь — пройдёт.

— Ты не хотела причинить ему зло? — Аррен коснулась её руки — сухой, горячей, будто она держала твердый огонь.

Фейна чуть нахмурилась; её черты исказились.

— Он… он… — наконец, сказала она, — он как ребёнок, играющий с огнём. На нём лежит благословение Льва, но даже милосердие Льва не бесконечно. Келлар слишком добр и чересчур наивен, а наша жизнь — она полна боли и несчастий.

— Он не хотел, чтобы ты убила тех людей, за дверью, — сказала Аррен.

Фейна отвернулась.

— Рано или поздно они всё равно умрут. Мы все умрём. Все, кроме Келлара. Ему я не позволю умереть — лучше умру сама.

— Неужто он дороже тебе всего-всего в этой жизни? — прошептала Аррен.

Ведьма лишь грустно посмотрела на неё.

— Девочка моя! Он и есть вся моя жизнь — без него я давно мертва.

* * *

И вот снова наступила ночь — её третья ночь в Тартааше.

Джаншах, Рамда, чернокожая колдунья, жена Келлара — всё это причудливо перемешалось у неё в голове. Аррен не спалось. Неожиданно она услышала лёгкий стук; девочка натянула одеяло до подбородка (а впрочем, она всё равно спала в пижаме) и отозвалась:

— Кто там?

— Это я, Пьерш, — невнятно, через полотно двери, донеслось. — Можно я войду?

Она зябко поджала пальчики на ногах:

— Входи.

Пьерш приотворил и двери и тут же плотно прикрыл их; в руках он держал толстую свечу. Свеча была из свиного сала и здорово чадила; тень Пьерша казалась длинной, словно бесконечной — она протянулась через комнату и стену.

— Привет, — неловко ляпнул матрос. — Да я так, на минуточку. Можно посижу?

Она сконфуженно кивнула, всё ещё не особо понимая, чего он от неё хочет.

Пьерш вздохнул, присел на краешек кровати — она подтянула к себе коленками ноги — поставил свечу на столик, потёр руки, будто они у него замёрзли, и сказал:

— Ар, ну расскажи, хоть как ты вообще? Боргольд рассказал мне всю историю. Ну, насчёт Къертара. Да я и сам его малёк помню — вихрастый, непоседа, а как на что взглянёт — будто насквозь видит, и лицо такое сосредоточенное, и губами шевелит. Всё, что не узнает — враз запоминал! И всё у него прям ладилось — никогда такого не видал.

Пьерш некуртуазно шмыгнул носом и утёр его рукавом:

— Тут вишь, какие дела закрутились, однако я вдруг подумал, что тебе, небось тоже не легче…

Аррен обхватила руками колени; она смотрела в стену — и не видела её.

— Пьерш, — наконец, тихо сказала она. — А ты и прямь хочешь знать, как мне вообще?

— Конечно, — вскинул голову он, его кадык заходил ходуном.

Аррен вздохнула — но как-то неуверенно, будто её грудь заключили в клетку.

— Жизнь без Къера, — сказала она, и голос её прозвучал в ночной тишине скорее намёком, нежели словами. — Я не смогу тебе объяснить, Пьерш. Ты не поймёшь.

— Ну ты попробуй, — отозвался он.

— Хорошо.

Она раскачивалась, и её тень раскачивалась вместе с ней.

— Это вроде как пытаешься дышать, а каждый вдох — словно глоток из лезвий. А потом будто стало полегче, тише — но не потому, что боль ушла, нет — просто я к ней притерпелась.

Аррен посмотрела на Пьерша глубоко запавшими глазами:

— А потом вдруг вспомнится — и обожжёт, будто кожу изнутри обдерёт. А ещё вроде бы, знаешь, как сделал страшное: и надо бы жить, да не можется, и жизнь эта в горле комом стоит. Застревает…

Пьерш, казалось, превратился в статую — так неподвижно смотрел на неё.

А Аррен долго, долго смотрела на него.

— С вами мне хорошо, тепло, — наконец, сказала она. Будто тёплым ветерком обдувает. Только знаешь, не моё это, словно заёмное — всё время в дар, в долг я живу…

— Ты это, ерунды-то не говори, — буркнул Пьерш.

— Да нет, — отозвалась Аррен. — Поверь мне, так оно и есть.

А юноша вдруг потянулся и коснулся её щеки, ни с того, ни с сего.

— Знаешь что, Ар, — неожиданно сказал Пьерш. — По-моему, ты навыдумывала себе, а на деле-то ничего такого и нет. Ежели и есть твоя вина в смерти Къера, то небольшая; а что дурные языки говорят — ну… за то они ответят в Царстве Льва.

Аррен вдруг стало спокойно-спокойно, и обжигающе больно: она повернулась и зарыдала, уткнувшись лицом в подушку.

— Ну, ты того, — покаянно сказал Пьерш, — не реви в подушку, перо промокнет. Я пойду.

На миг он задержался, помялся у кровати, будто хотел её погладить, да так и не решился; наконец, вдохнул и отворил дверь. Скрипнули петли, застонали ступеньки. А затем дверь захлопнулась и оставила Аррен один на один с ночью. На какое-то мгновение на неё вновь навалился ужас содеянного; а затем вдруг с востока, со стороны моря, подул ветер — и на неё снизошло спокойствие.

— Это никогда не исцелится, — прошептала она.

Но эта мысль почему-то её не испугала: пока здесь, внутри, жгло, пока дёргало и мучило, словно огромная заноза, пока здесь, чуть повыше живота, тянуло и болело — она не забудет Къера. Но миг он даже будто привиделся ей — со своей всегдашней грустной, кривоватой и понимающей улыбкой. Это был не сон и не явь — может, воспоминание?

Она плакала и плакала; ну и пусть перо промокает, пусть! Слёзы жгли, но будто бы исцеляли; какой-то необыкновенно мягкий, похожий на перину покой окутал её, и она уснула.

Глава 5. Город Демонов

А утро было великолепно!

Небо было таким ясным, что казалось глазурованным; ни единого пёрышка облаков не было на нём. На блистательной глади бухты можно было рассмотреть белые платки парусов; желтоватые, обрывистые горы словно втиснулись в небо, опасаясь, как бы кто-то не занял их место.

Аррен проснулась. И долгое время пребывала в том удивительном, волшебном состоянии между мечтой и явью, когда не знаешь — ты уже проснулся или тебе всё это чудится? Наконец, стук и голоса внизу убедили её в том, что она уже не в мире грёз. Она с наслаждением потянулась. Ветерок залетал из приоткрытых ставен; узорные, солнечные пятна лежали на покрывале. Вставать не хотелось просто ужасно.

Она спустила босые ноги вниз, какое-то время поболтала ими над пушистым ковром и, наконец, встала на него. Ворс щекотал пятки. Аррен переоделась; сменила пижаму на обычное платье. Сейчас, в свете солнца, неторопливо, с расстановкой, выплывающего из-за Края Мира, всё произошедшее вчера казалось сном.

Добрым или дурным — кто знает?

Ей на миг показалось, что она спустится вниз — и вдруг окажется, что всё ей приснилось: Фейна, вдыхающая пламя, Рамда, превращённый в мышь, визит блистательного эмира… И вправду, разве могло такое быть на самом деле? Это всё чепуха, ерунда, ей просто приснилась восточная сказка.

Увы, обеспокоенные лица матросов внизу убедили её, что всё было взаправду…

— А, это ты, воробушек, — прогудел Фош. — Садись, поешь.

Позавтракали чечевичным супом, лепёшками с мёдом и финиками.

Восточная еда казалась Аррен с непривычки чересчур перчёной, сладкой и жирной одновременно.

Пьерш толковал ей с видом ценителя:

— Без жира и сладостей в сильную жару или сильный холод с ног свалишься; вон на Северных островах вообще сало с хлебом едят, дикость-то какая! А перец, гвоздика, кардамон — нужно, чтобы всякую гадость из живота вывести. У нас то её почти не водится, а вот тут, на юге — навалом. Будешь потом, как беременная, с животом ходить.

— Почему как беременная? — изумилась Аррен.

— Потому что, — наставительно пояснил Пьерш, — гадость змееподобная внутри заведётся и тебя разопрёт.

Аррен замутило.

Она подвинула к себе чашку горячего, противного чая со специями и залпом выпила.

Потом поднялась наверх — проведать Фейну.

Ведьма спала; её губы покрылись корочками, а дыхание было частым; девушка разметалась по покрывалу. У её постели всё также сидел Келлар; он задумчиво играл её густыми, рассыпчатыми чёрными волосами — поверх одеяла они походили на свернувшихся в кольца змей. Аррен тихонько прикрыла дверь.

* * *

Эмир Джаншах расхаживал по покоям. Его губы растягивала усмешка, а порой с них срывалось рычание. Если бы эмира кто-то увидел со стороны, то счёл бы бесноватым. Обутый в грязные сапоги, он делал три стремительных шага вперёд — по роскошному, белому ковру — и три назад; а затем вдруг остановился посреди комнаты — и захохотал.

К слову сказать, покои его были обставлены с приторной роскошью; тончайшая роспись стен — небрежно скрыта шкурами тигров; масляные светильники на стенах давали тусклый свет: окон в комнате не было. В кадильнице курились благовония; зелёный дым стекал вниз, пухлым облаком расплываясь у ног.

В углу стояла кровать под синим балдахином. Ложе было устлано тончайшими шелками; на нём возлежали три невольницы, следящие за господином испуганными глазами. Они были тоненькими и стройными; на них были алые набедренные повязки из атласа, расшитые бисером.

Но наложницы с телами цвета золотистого лотоса не прельщали более Джаншаха; он был похож на стервятника, учуявшего добычу.

* * *

Выдвигаться решили ближе к вечеру.

Келлар переоделся в драный полосатый халат; грязновато-белая чалма не первой свежести и чувяки завершали его наряд. Они вышли из дома и заперли за собой дверь. Солнце садилось и светило через кипарисы расплавленным зелёным золотом, словно гигантская лампа. Город нежился в вечернем мареве. Сумеречный залив отливал латунью; солнце расплескалось в нём, будто тонуло.

Вначале они шли через район зажиточных горожан; на пути попадались аккуратные, ухоженные дворики с апельсинными деревьями и сикоморами.

Порой им встречались девушки, с лицами, пресытившимися от сладострастия, в башмаках на высоких каблучках, с обнаженными плечами, с ожерельями из тигрового глаза и большими золотыми серьгами в ушах. Их бронзово-тёмные волосы отливали порфиром заката. Девушки смеялись переливчатым, серебристым смехом — и томно окидывали северных чужеземцев манящим взглядом из-под неправдоподобно длинных ресниц. Аррен тартаашские прелестницы показались отвратительными, как пересоленный суп.

Встречалась и стража в расстёгнутых от жары нагрудниках: бороды у них были густыми, длинными, почти до пояса, кудрявые, иссиня-чёрные. Шеи — толстые, как у быков; лица красные, носы походили на клювы.

Шли дородные горожане в длиннополых рубахах, отороченных бахромой; измождённые рабы в лохмотьях; носилась обычная городская непоседливая детвора. Бродячие собаки, лошади с лоснящимися спинами; осёл с раздутым животом. Память Аррен словно ухватывала картинки, намереваясь оставить их в памяти навсегда.

Вот две здоровенные псины гоняют по закоулочкам крохотную собачонку; визг и ор стоит страшный. А вот белая лошадь, вымазанная по брюхо, печально отворачивается от облаивающего её кутёнка.

Над гончарными печами поднимался дым; резкий запах кунжута долетал из маслодавилен. Аромат лепёшек с мёдом, конского навоза, нарда и ладана, пота и соломы — всё перемешалось в Тартааше. Проезжали телеги и порой — колесницы; песок похрустывал под копытами лошадей. И точно так же, как и в Кедардене, на заборах сидели кошки — только сами заборы были глиняными, высокими.

— Пьерш, — вдруг спросила Аррен, — а ты смог бы тут жить?

Юноша задумался и не отвечал довольно долго; его сапоги выбивали из дороги крохотные облачка пыли.

— Шут его знает, — наконец, сказал он. — Тартааш, он, понимаешь, вроде как скаредный ростовщик: пока дела у тебя идут отлично, его улыбка слаще мёда, а вот как только приходится ужать потуже пояс…

Он не договорил.

Свернули, прошли мимо канала — там стройные кипарисы отражались в латунном зеркале вод. Затем они направились вниз — по пыльным, присыпанным песком улицам, к краю пустыни. Приличный район закончился — потянулись нищенские трущобы Тартааша. Будто с города сорвали маску, и он явил своё истинное лицо.

Здесь была изнанка Тартааша — сырой кирпич стен, осыпающиеся окна, вонь нечистот в канавах… Здания становились приземистыми, будто их пригибала к земле злая доля. Повсюду росли пыльные пальмы с мохнатыми стволами и опущенными, будто измочаленными листьями; под ногами лежала сухая, глинистая пыль. Некоторые крыши были земляными, и на них густо, будто ковром, поросла трава.

На многих стенах, обращённых к пустыне, был намалёван чудной зелёный знак — как пояснил Рамда, от злых духов пустыни.

По старинным сказаниям, в песках жили демоны — там у них были свои храмы и города. Выглядели они как люди, лысые, с красными глазами и когтями; в песке они ощущали себя как рыба в воде. А если понравилась им какая горожанка — то могли и умыкнуть её, запросто — цоп, и нет её — в свои подземные города. И от этих богопротивных браков появлялись порой на свет дети демонов — до невозможности уродливые, ехидные и скаредные. Рамда думал, что большинство купцов Тартааша как раз из них.

И вот, наконец, город закончился.

Поначалу ещё встречались туи, сикоморы и тамаринды; они росли рощицами, словно кумушки, что собрались обсудить сплетни. А потом они исчезли; зелень окончательно уступила место пустыне. Земля растрескалась, словно кожа у нищего бродяги, коротающего дни и ночи под слепящим южным солнцем; и даже чахлая трава встречалась всё реже. Трещины на лице смазывают маслом, а трещине в земле — дождём; но скупой была на дожди земля Тартааша.

А затем и впрямь начались пески.

Дорога, виляющая меж холмами, исчезла; потянулись невысокие, заросшие колючками барханы. Песок был хрустким, слежавшимся, проламывающимся под ногами. А потом стал рассыпчатым, как хорошая мука — ноги вязли в нём едва ли не по колено.

* * *

Сималь сидела на краю обтянутого шёлком ложа, и раскачивалась, как старуха Мезеш — девушка не раз и не два видела, как дряхлая, безумная карга, отжившая свой век, с кожей, растрескавшейся, как сливы под солнцем, легонько покачивалась, туда-сюда, что бы она не делала. А теперь самой Сималь хотелось качаться — и это было страшней всего.

Конечно, есть в Тартааше девчонки, что охотно поменялись бы с ней, приняли её участь — почётно попасть в гарем эмира, почётно, но вот почётно ли попасть в гарем Джаншаха? Эмир был известен своей капризностью и жестокостью: захочет, прирежет, захочет — обесчестит и на улицу выкинет. Кому она будет нужна — испорченная, осквернённая, отвергнутая?

Нет, ни одна девица в здравом уме не возжелала бы ласки Джаншаха.

Мерное движение заменяло потребность думать. Взад-вперёд, взад-вперёд, и страшные, чёрные Врата Поступка, что маячат перед ней, будто отодвинулись, утонули в туманной зыби. Голову ужасно ломило, словно её кто-то сжал, пытаясь раздавить. Боль расползалась жадной, ядовитой змеёй от виска к затылку, плеснула огня в глаза, постреливала в ухо. Неужто выхода совсем, совсем у неё нет?

— Я не хочу, — шептала Сималь, — не хочу. Лучше я убью себя.

На миг она и впрямь представила, как это будет: соорудить петлю из ткани, захлестнуть… за что её зацепить? А впрочем, вот — за светильники на потолке. Как только фантазия стала осуществимой — она приблизилась, стала страшной. Если вешаться — то надо быстро, резко, чтобы хрустнула, сломалась шея, иначе долго будет висеть, мучиться… Язык вывалится, ты попытаешься снять петлю — но не сможешь… Теперь Сималь смотрела на светильники, не могла отвести взгляд.

А ещё говорят, что повешенные непременно обгаживаются.

Сималь передёрнуло.

«Тогда нож», — подумала она.

Ножа у неё не было — но ведь можно попросить его, например, чистить персики.

Холодное, острое лезвие входит в грудь. Направить его правильно — между ребрами. Напротив того самого горячего, что вздымается, колотится и захлёбывается в груди.

И вновь картинка была до ужаса, болезненно яркой: вот, она приставила лезвие, колеблется… Чтобы не передумать, резко вгоняет в грудь. Оно идёт плохо, туго — куда больнее, чем ей казалось. И тут, в последний миг, когда уже ничего не изменить, к ней приходит ужасное, звериное, отчаянное желание жить. И она лежит в луже тёмной крови, и умирает — и последняя её мысль: «какая дура!»

Вдруг ей показалось, что её голова лопнет — и ей совсем не придется ничего решать.

И тогда ей явился Он.

Это походило на видение: когда человек находится на грани жизни и смерти, его часто посещают безумные мысли, странные образы, поразительные по своей смелости мечты — и самые глупые надежды.

Её надежда была в облике Льва.

Лев был огромным и золотым, и он него исходило мягкое сияние, которое смягчило и растворило её боль.

— Не стоит совершать непоправимое, дитя, — сказал Он.

Сималь свернулась клубочком на постели и разрыдалась.

* * *

Аррен впервые ехала на лошади так долго (в Келардене на них только изредка катались), что натёрла себе такие места, о которых в приличном обществе даже не говорят. Воины эмира ждали их у холма Смерти. Они сидели на песке, на стёганных покрывалах, или стояли, держа лошадей в поводу. Лошади были навьючены, но поклажа была лёгкой — до Яджуидара было недалеко. Южане были одеты в мелконаборные кольчуги, скрытые под джуббами или плащами; на головах были шлемы, внизу обмотанные тюрбанами. Лица были повязаны платками, оставляя лишь яркие, неспокойные глаза — подобные платки необходимы, чтобы не вдыхать мелкую, рассеянную в воздухе пыль.

Джаншах, одетый бедно и неприглядно, легко вскочил на коня и хлестнул его плёткой:

— Вперёд, — только и сказал он.

* * *

Ехали до Яджуидара долго.

Ещё нет-нет, да и встречались деревья — настоящие одряхлевшие чудовища — сухая, растрескавшаяся кора, раскинутые скелеты ветвей, вспучившие, разломавшие корку песка узловатые корни.

А потом и впрямь началась пустыня.

Песок, песок, снова волны песка.

Вначале сидели на лошадях, а затем вели их в поводу; солнце окончательно утонуло в абрикосово-кровяном мареве за скалистыми отрогами.

Горы, сколько они не шли, не казались ближе; только выросли вверх, закрывая собой половину меркнущего небосвода. Море было видно едва-едва — ослепляющей полоской; зато скалы придвинулись, нависли. Ветер завывал в ущельях, сметал песок с барханов.

Смерклось; в городе позади зажигали огни. Аррен вдруг подумала, что едва различает своих спутников — они тонули в темноте, как картошка в супе. Темнело тут куда быстрее, чем на Островах. Не успеешь оглянуться — и вот: барханы тянуться смутными тенями, и всё становится неправдоподобным, нереальным; а ещё стало страшно — будто чудища прячутся за каждым холмом, идут у тебя за спиной, а ты их не видишь.

— Но что же едят люди Тартааша? — чуть ли не шёпотом спросила Аррен у Пьерша. — Здесь же один сплошной песок, как в часах — или на берегу реки. Где же квадраты полей, огороды, посеянный лён, рожь или ячмень?

— Город живёт торговлей, — ответил ей моряк. — Впрочем, и впрямь, расположение у него необычное. Отсюда, — он взмахнул рукой, — и вплоть до Солёных Гор, лежит пустыня. В ней есть места, где вода проступает из песка — оазисы. Ты только представь себе: посреди барханов — озерцо и рощица пальм!

Пьерш смахнул пот со лба: хотя солнце село, дневная жара до конца ещё не спала — накопленный жар отдавали скалы, камни, мёртвые пески.

— Ну вот, — продолжил он. — Через них идут караванные пути. В оазисах стоят форты; их держат в руках местные князьки, которые платят дань шаху, «царю городов» — дяде нашего приятеля Джаншаха. А там, за пустыней, и лежат плодородные земли. Крестьяне и рабы распахивают землю и собирают урожай; а потом волы, ослы, мулы, лошади и верблюды несут зерно, фрукты, изюм, вяленое мясо и мёд в Тартааш.

Аррен представила эту огромную страну и у неё закружилась голова.

Пьерш усмехнулся.

— Да ладно, тебе, Ари! Королевство намного больше…

Он вернул на место платок, что защищал его рот от пыли (перед разговором пришлось его опустить). Теперь его речь звучала слегка невнятно.

— К тому же, понимаешь, тут не всегда так мрачно. Весной тут проливаются такие дожди! Кажется, сам Тартааш смоет, унесёт в море. Вода собирается в горах, и из ущелий вырываются настоящие реки! А потом русла пересыхают. К счастью, нам не придётся их пересекать — лошади все ноги переломали бы.

Они снова замолчали.

Тем временем взошла луна. Она посеребрила барханы и подарила каждому из странников тень — причудливую, зловещую. Спутники Аррен выглядели не лучше — Царица Ночи заострила их лица, придала щекам саванную бледность. Они казались мертвецами из могил. Тишина стояла какая-то особая, словно обморочная; она пригибала к земле. От гор тоже протянулись тени — такие густые, что в них, казалось, можно утонуть; добравшись до них, они погрузились в подлинную ночь. Оставленный Тартааш сиял далеко позади, облитый молочным лунным заревом; а они, словно цепочка призраков, уходили всё далее и далее к владениям усопших.

Голоса снова проснулись в Аррен; они сулили и обещали.

Но она лишь крепко сжимала стремя — и ничего не отвечала.

Жара окончательно ушла, и начал подкрадываться холод — леденящий, декабрьский холод южных пустынь. В какой-то момент Арен поняла, что, вместо того, чтобы смахивать пот со лба, она зубом на зуб не попадает.

* * *

Они добрались до Яджуидара глубокой ночью. Город стоял напротив ущелья; вновь появилась над краешком скал луна. В её колдовском свете город заливала болезненная бледность, как у свежеупокоенного мертвеца.

Заночевать решили за высоким, поросшим кустарником барханом; бок холма скрывал город мёртвых, и от этого возникала иллюзия умиротворения. Коней распрягли; поклажу сложили на песок. Выставили часовых; из наломанного сушняка запалили костёр. Небо над пустыней было красивым — звёзды высыпали на чёрный небосвод, как затейливые светлячки; а если пристально смотреть на звезду, то можно было увидеть, как она подмигивает — то ли самой Аррен, то ли своим соседкам по хрустальным воздушным чертогам…

Огонь жадно вгрызался в скудное угощение — внутри багровый, и оранжевый на кончиках облизывающихся языков. Он деловито раскусывал хворост, сыто урчал от удовольствия, громко трещал и ругался, если попадалась непокорная ветка…

— На, держи…

Пьерш протянул ей флягу с терпким вином.

В Келардене пробовать крепкие напитки такой малышне, как она, не одобрялось, но сейчас, после леденящего холода ночи…

Аррен разбудили шум, крики, шаги.

— Клянусь Баалом, — бесновался Джаншах, — как можно спать и не заметить, что ваших товарищей утащили в преисподнюю?

Южане стояли над чем-то, плотно, кругом. Лица у них были бледные.

Утро было прохладным, и Аррен ужасно не хотелось выползать из-под стёганного одеяла, но любопытство пересилило. Кутаясь в походный плащ, она подошла к другим — тартаашцы были народом угрюмым и неприятным, но рядом с Фошвардом, Харатом и Келларом она ничего не боялась — и в ужасе отпрянула: на песке лежал труп.

Приглядевшись, она узнала одного из тех, кто сторожил этой ночью. Его горло было перерезано от уха до уха, и кровь давно впиталась в песок. А на лице застыло такое выражение, словно он увидел нечто такое, что испугало его куда больше смерти…

«Я тоже так могу, — шепнуло что-то внутри неё. — Мы можем».

«Молчи, — в отчаянии попросила она. — Замолчи!»

Джаншах пнул мертвеца ногой.

— Эта падаль валяется здесь, а где Ферлах?

— Его утащили пустынные демоны, — буркнул один из солдат. — Все знают, что у них здесь города. Прямо под холмами, и они бьют в свои барабаны, и по ночам охотятся на живых. Мужчин убивают, а девушек уволакивают к себе.

— Ты хочешь сказать, что Ферлах был девушкой? — фыркнул Джаншах. — Это мог сделать какой-то дикий зверь.

Солдат покачал головой и отвернулся; Аррен замутило. А ещё ей показалось, что ни один зверь на такое неспособен — уж очень аккуратно был сделан надрез — словно инструментом для бритья… или очень острым когтем.

Быстро позавтракав, лепёшками и запив их водой (Аррен давилась, припоминая лицо погибшего), они перевалили через холм.

И тогда Яджуидар предстал перед ними во всей своей мрачной красоте.

Ветер наметал песок на красные плиты, и наверно, совсем бы похоронил под собой город — но тот стоял на скальном возвышении. Поэтому пустыня лишь прилегла своей охристо-золотой грудью на его улицы и тротуары; но чуть далее, в гору, это жуткое творение давно забытых зодчих восставало в своей первозданной неприятной надменности.

Было в Яджуидаре что-то такое, отчего Аррен сразу могла сказать — он был недобрым. И строили его недобрые люди… Или не люди.

Во-первых, его цвет.

Город был омерзительно, пульсирующе кроваво-красным. Он напоминал фонтан крови, противоестественный цветок, выросший из сухого лона пустыни. Во-вторых, очертания его домов. Здесь не было высоких, устремляющихся в небо зданий. Даже величественные, огромные храмы казались какими-то приземистыми, припавшими к земле. Люди невольно остановились у того края, где жёлтые волны песка накатывали на блестящий, алый камень тротуаров.

— Какого дьявола вы встали? — выругался Джаншах. — Это всего лишь камень, всего лишь мёртвый город!

— Город, полный призраков, — сказал кто-то в отряде.

И, тем не менее, они вошли в него.

Углубились во владения смерти.

Поначалу, странники ещё брели в песке: ноги проваливались едва ли не по колено, сыпучий, жёлтый прибой пустыни поглотил ступени, утопил в себе здания, обволакивал статуи.

— Вперёд, — велел Джаншах, — вперёд.

Казалось, город тонул, но отчаянно цеплялся за жизнь, хотя и знал, что ему суждено.

Здесь было полным-полно быков с головами людей, и Аррен показалось, будто они следят за нею — их лица были злыми, очень злыми. Весь город, с массивными фасадами, тёмными проёмами окон, куда барханным золотом заплывала пустыня — весь этот древний, угрюмый, недобрый город, казалось, следит за ней.

Но вот, наконец, пустыня кончилась, и город лёг пред ними во всём своём угнетающем величии. Улицы поблёскивали, словно свежепролитая кровь, пузатые, словно разбухшие колонны поддерживали потрескавшиеся фризы, выщербленные ступени вели в гору.

Повисла нехорошая тишина — все разговоры смолкли.

Аррен подумала, что город ждёт.

— Ну что, — сказал Джаншах, и его голос показался девочке сиплым, словно карканье, — так где же ты видел следы, мой милый Рамда?

Мальчик вздрогнул и втянул голову в плечи; затем робко оглянулся, вытянул шею — Аррен показалось, будто город манил его могильной гнилью, как поле боя — вороньё, и, наконец, кивнул головой.

Они обернулись.

Следы всё ещё были на месте — отпечатки громадных, широких лап, идущие между колоннами и заканчивающиеся у колодца.

Аррен вдруг подумала, что демоны должны являться ночью; но в этом странном, страшном, безлюдном месте посреди жестокой пустыни, чудовища могли придти и днём. Солнце вверху превратилось в слепящий диск, и жар, словно от тигля, спускался сверху удушающими волнами. Жувр на миг присел возле следа: тот отчётливо виднелся посреди мелкой пустынной пыли.

— Странно, что не замело, — заметил моряк.

— Замело, — ответил Рамда; его колотило. — Это новые.

Все невольно оглянулись — но никого кругом не было. Повисла такая особая, звенящая тишина, когда не поймёшь, то ли это шумит в ушах, то ли и впрямь кругом такой тонкий, хрустальный звон: точно издевательский смех на грани восприятия. Здания будто придвинулись; они жадно смотрели на них тёмными провалами окон.

Он ждали.

Южане задрожали и посереди; Аррен видела, как суровые воины испуганно жались друг к другу и к лошадям, как мальчишки. И только один Джаншах ничем не выдал своего волнения; его губы сжались в тонкую линию, глаза сверкали, а ладонь так сильно сжала рукоять клинка, что на руке вздулись жилы.

— Что ж, превосходно, — ответил он. — А куда зашёл тот умерший солдат, мальчик мой?

Рамда, поколебавшись, кивнул на одно из зданий; лица всех пришедших немедленно обратились к нему. В отличие от прочих, оно было выстроено целиком из чёрного камня; камень был тусклым, как остывший уголь из печи. Аррен подумала, что никогда такого не видала.

С востока его засыпал песок; он поглотил фасад и большую часть колоннады. Красная плитка вокруг фундамента треснула; здание словно погрузилось в землю. Окна оказались на одном уровне с тротуаром; рядом с одним из них лежало что-то вытянутое, полузасыпанное песком — поначалу они не обратили на него внимания.

— Во имя Инанны, — холодно рассмеялся Джаншах, и пнул находку сапогом. — Кажется, мы нашли свой подарочек!

Аррен заметила, что солдаты из отряда смотрят на своего повелителя с ужасом.

Матросы из «Клыка Льва» молча стояли вокруг Рамды; они были здесь лишь невольными зрителями. Фошвард ни на миг не сводил взгляда с «блистательного эмира», а его мозолистая рука ни на миг не покидала рукоять клинка. Жувр тонко усмехался, его пальцы, будто танцуя, перебегали по эфесу; даже Пьерш казался сосредоточенным и мрачным.

И в этот миг вдруг выступил вперёд Харат.

Он сказал:

— Блистательный эмир Джаншах! Ты и впрямь достиг того, чего желал. Но не стоит ли повернуть назад? Я вижу многое в этом мире, что сокрыто от глаза прочих. В этом храме — указал он посохом — скрывает зло, что древнее нашего мира. Долгие эоны странствовало оно между звёздами, пока не опустилось на эту землю. Человеческая жизнь для него ничто; оно забавляется с людьми, как ветер — с песчинками.

— Что ж, тем лучше, — сказал Джаншах. — Я нашёл эту силу, и она будет моей.

Харат покачал головой.

— Поверь мне, блистательный эмир — у этой силы не может быть хозяев, а вот ты — можешь оказаться ничтожнейшим из её рабов. Некогда этим миром управляли силы, которые нам не дано постичь. Но даже эти силы преклонялись перед тем, что ныне дремлет в храме — то, что ты желаешь пробудить, было богом демонов этих пустынь!

А затем мир вдруг изменился.

Она словно видела Мир Теней и Мир Людей — слитые воедино. И самая чёрная тень ворочалась внутри храма. Это была сама сердцевина темноты; будто средоточие безлунной ночи. Чернее самых страшных помыслов, и глубже бездонных провалов, что порой находят на Юге — существо, что дремало в развалинах, на мгновение пробудилось.

Пробудилось и посмотрело на неё.

Аррен показалось, будто ей заложило уши; она на миг ощутила присутствие чего-то столь могучего, столь великого, и столь безразличного к судьбам людей, что ей показалось, будто её окунули в ледяной океан. Острый штопор из боли ввинтился в её мозг; ноги ослабели, сердце захлебнулось.

А спустя мгновение наваждение исчезло.

Наполовину оглушённая, ослепшая, со звоном в ушах и тупой болью в затылке, она осела на покрытые пылью плиты. Мир теней исчез; её вновь окружали руины.

Но что же произошло?

Все лица обратились к магу.

— Оно на миг пробудилось, — тихо сказал Харат. — На миг ему показалось, словно стоит выйти из сна. Но нет; оно не сочло нас достойными его внимания.

Аррен заметила, что воины, Рамба и даже матросы побледнели и стоят на ногах еле-еле. Спустя мгновение девочка поняла — то, что дремало внутри храма удостоило её своего ВЗГЛЯДА. Оно рассматривало Аррен, как та рассматривает кузнечиков или сверчков; рассмотрело и презрительно отвернулось. Впрочем, ощущение тяжёлой, давящей силы осталось — словно крохотный маячок на границе подсознания.

Зло дремало.

* * *

— Не всегда стоит будить тех, кто спят, — сказал Харат.

Эмир Джаншах колебался; он кусал губы.

— Во имя всех демонов! — наконец воскликнул он и обнажил клинок. — Нелепо было бы зайти сюда и отступить. Я иду в храм.

Он сделал первый шаг и поставил ногу в сапоге на ступень, чёрную, как помыслы отцеубийцы; а затем вдруг обернулся и губы его искривились в усмешке.

— А мальчишку…

И в этот миг изумление исказило черты его. Он силился что-то сказать — и не мог.

Его лицо потемнело, как бывает с южными народами — когда кровь приливает к их щекам, они становятся цвета червонного золота. В бешенстве он попытался острым клинком что-то начертить в пыли — но вдруг и рука его перестала его слушать.

Эмир глотнул воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба; наконец, он повернулся и шагнул на ступени.

— Он поклялся своими рукой и языком, — тихо сказал стоящий рядом Келлар. — Более они ему не принадлежат.

Но и дальше с эмиром произошло нечто странное: его правая рука, в которой был зажата сабля, вдруг поднялась и приставила ему клинок к горлу. Серый, как саванная пыль, Джаншах повернулся к воинам, и сказал:

— Мальчишку… наградить… сестру… отпустить.

Аррен подумала, что глаза эмира вылезут из орбит; но он совладал с собой и, задыхаясь, поднялся ещё на одну ступень. Но, в этот момент случилось ещё кое-что.

Один из солдат эмира сорвал с себя платок, что прикрывал ему рот и нос от ветра и пыли; сбросил с плеч плащ и швырнул на исшарканные вечностью плиты поношенный тюрбан. Аррен обнаружила, что под мотками ткани скрывался суровый, истрёпанный жизнью воин. Ему было около сорока, в бороде поблёскивала седина, мясистые ноздри хищно раздувались, длинныё белёсый шрам пролёг от виска почти до самого глаза.

— Довольно, — сказал он. — Довольно, шелудивый пёс. Это я, Бешрам, слуга твоего дяди, узнаешь меня?

Джаншах зарычал и спустился вниз: казалось, голос вернулся к нему.

— Ты, сын собаки и внук осла! — рявкнул он. — Что ты делаешь в моём отряде, и где Рамшар?

Бешрам сплюнул в пыль.

— Рамшар кормит стервятников за холмом Сикоморы; впрочем, ты разделишь его судьбу. Все твои приспешники — северные недоноски могут идти куда хотят. Впрочем, будь на то моя воля, я скормил бы их шакалам.

— Ты угрожаешь мне? — рассмеялся Джаншах. — Мне? Когда у меня — двадцать людей, а у тебя — песок за спиной?

— Самовлюблённый дурак! Спесивый осёл! — фыркнул Бешрам. — Половина людей в отряде — моя! Я купил их, как ты покупаешь на рынке изюм! Кого-то привели ко мне деньги, кого-то — прекрасные наложницы, а кто-то — получит свой дом на улице Тиамат! Великий Кобад Хан давно подозревал, что ты замыслишь нечто подобное. Только такой ишак, как ты, не смог бы догадаться, что шах следит за каждым твоим шагом.

Джаншах посерел, казалось, ему не хватает воздуха.

Клинок в его руке задрожал.

— И что же меня ждёт? — угрюмо спросил он.

— С твоей спины сдерут кожу и посыплют солью, — угрюмо скривился Бешрам. — Запустят в твой живот голодных крыс, а затем зальют в глотку кипящий свинец. И двумя крысами в Тартааше станет меньше.

Джаншах облизнул губы; его скула подёргивалась.

— Половина моих людей — твоя, — прошептал он. — Но лишь половина!

Он раскачивался на носках сапог, словно в полузабытьи.

А затем внезапно вскрикнул:

— Сразись со мной, Бешрам! Сразись, как мужчина с мужчиной! И тот, кто победит, — по его лицу пробежала судорога, — тот и поведёт людей дальше!

Его голос упал до мрачного шёпота, а глаза сузились:

— Ибо, если победу одержу я, у Города появится новый владыка.

Бешрам облизнул губы и шумно выдохнул, удивительно похожий в этот момент на разъярённого быка.

— Да будет так, сын шлюхи, — взревел он. — Я прирежу тебя, как поросёнка, прямо на этих камнях.

То, что было дальше, было красиво и страшно одновременно — Аррен не могла отвести глаза. Двое тартаашцев, сжима я в руках клинки — высокий, стройный Джаншах узкую саблю; тяжёлый, грузный Бешрам — кривой ятаган — кружили друг вокруг друга, словно волки. Каждый надеялся поставить противника напротив солнца; ослепить его и поразить. Но оба были опытны для того.

Вот скрестились клинки — пока что осторожно, нежно, почти ласково. А вот — с яростной, страстной силой, высекая искры. Оба противника рычали, сипели и «хакали»; песок фонтанчиками вздымался у них ног.

А затем — всё произошло быстро, страшно, кроваво — и совсем не так, как в песнях.

Бешрам покачнулся на ступени; Джаншах с торжествующим, каким-то нутряным вскриком ринулся к нему; слуга шаха отшвырнул в сторону ятаган и вонзил в пах изменника длинный кинжал. Кольчуга оказалась слишком короткой; вскрик Джаншаха перешёл в вой, и в этот миг — самое страшное — он не попытался зажать рану, ударить саблей, убежать, спастись — нет. Он вдруг облапил противника своими руками, потянулся к горлу, и впился в него зубами.

Бешрам захрипел.

Она покатились по ступеням, пачкая их в крови; у самых ног собравшихся они распростерлись в пыли. Бешрам сучил ногами, зажимая рану рукой; но всё тщетно — спустя мгновение его руки бессильно заскребли по плитам. Джаншах же, словно призрак, поднялся — кровь хлестала по его ногам, и снова рухнул на красный камень. И тогда он пополз — то на четвереньках, то ужом — поскуливая, как подыхающий пёс, по чёрным ступеням наверх. За ним тянулся густой кровавый след.

Наконец, он добрался до верхней ступени, и затих.

Его голова легла на камень, как на мягчайшую из подушек.

И тогда началось.

Харат встал между храмом и остальными.

— Назад, — шепнул он одними губами, — назад.

Над телом эмира сгустились тени.

Аррен показалось, словно зыбкие, не вполне подлинные существа выглядывают в раскалённом воздухе пустыни — выглядывают из некоего иного мира. Вот мелькнула прозрачная, как вода, рука; а вот лица — но лица страшные, словно гротескные маски карнавала — искажённые жадностью и похотью.

Вдруг резко похолодало, будто на них дохнуло ветром с покрытых снегом гор; едва слышный, но яростный вой донёсся со ступеней храма. Тени сгустились; теперь над телом эмира словно клубилось дьявольское, нечистое варево. Аррен почудился хохот и тихий шёпот — холодными змеями ей втекало в уши такое, чего она предпочла бы никогда не слышать. Это было не то ощущение гнетущей силы, что раньше; о нет. Здесь была сладостная гниль разложения, трупная мерзость падали.

Вязкие, смоляные тени просачивались в тело Джаншаха; так нечистоты стекают вниз по канавам; и вот его глаза открылись.

Но его глаза уже не были глазами человека; в них горели странные, фиолетовые огни. Он поднялся рывком, словно тряпичная кукла. Аррен на миг даже показалось, будто стоит он не сам — будто его держали за шкирку те, густые чёрные тени…

— Шшшш… — странное, змеиное шипение сорвалось с губ эмира.

Возможно, он пытался что-то сказать — но это не было человеческой речью. На скулах его заиграли желваки, и вдруг он выскалился — дико, радостно, как зверь, и засмеялся. Ничего человеческого в этом смехе не было.

А затем стало происходить нечто ещё более страшное.

Тело эмира стало усыхать, оно стало жёлтым, точно пергаментная бумага, а потом покрылось расползающимися, сизоватыми трупными пятнами. Кожа на щеках впала, губы обтянули белые зубы, волосы клочьями опадали на плечи. И только глаза оставались жутко, неправдоподобно живыми — громадные белёсые яблоки в глубоко запавших глазницах.

Джаншах завыл — завыл, как умирающее животное, крутанулся на месте и протянул руку — к одному из своих солдат. Тот подпрыгнул, как ужаленный — и, быстрее, чем кто-либо успел понять что произошло, упал. Взгляд Аррен невольно обратился к воину — и она в ужасе отшатнулась: он умирал. Умирал страшно, покрываясь язвами, загнивая, разлагаясь на глазах.

А эмир напротив, воспрял — на его щеках появился румянец, кожа на миг разгладилась и посветлела. А лишь на крохотное мгновение — а затем всё вновь вернулось на круги своя. Наряд болтался на эмире, как на вешалке; он стал похожим на живой скелет, обтянутый мумифицировавшейся кожей.

Аррен навсегда запомнила его глаза — полные невыразимой боли и страдания.

Он посмотрел прямо на неё и шепнул:

— Убейте меня.

А затем указал пальцем на келарденку.

И тогда между ней и живым трупом встал Харат.

Никто не заметил, как он это сделал — он словно всегда стоял там.

Харат протянул открытую руку и легонько коснулся ею чего-то невидимого — будто толкнул воздух.

И на груди эмира появился знак.

Аррен глядела и не верила своим глазам. Знак огненной ладони явственно проступил на его кольчуге; запахло горящей плотью. Эмир пошатнулся и упал; и в тот же миг густым, вязким киселём из него вырвались на свободу тени. Они сгустились противоестественным варевом над головой Харата; девочка видела оскаленные головы, когтистые руки, длинные языки.

Волшебник стоял молча, спокойно скрестив руки на груди; и тени, взвыв в бессильной ярости, исчезли.

И в тот же миг будто что-то лопнуло в мироздании: зазвенела до предела натянутая струна, и город на мгновение стал просто городом, а храм — просто развалинами.

Харат опустился перед Джаншахом на колени.

— Они были так голодны, — тихо сказал эмир. — Так ужасно голодны.

Его глаза остановились, и черты разгладились; плоть снова вернулась на лицо эмира, и казалось, будто он просто спит. Спит — в огромной красной луже.

Харат закрыл ему глаза.

— Его губы и язык до самого конца принадлежали Льву, — сказал он. — Это и спасло его — позволило ему умереть.

* * *

— Великий Лев! — сказал Фошвард. — Я никогда бы не поверил, если бы не увидел. Ты видел, Кел?

Келлар пождал плечами:

— Я видел, как эмир обезумел; видел, как у солдата случился эпилептический припадок. Сдаётся мне, мой дорогой Фош, ты видело нечто иное? В любом случае, опасности не было: я бы прикончил взбесившегося эмира одним ударом клинка.

Все в изумлении обернулись к солдату: и впрямь, он был жив! Только глаза его закатились, и он судорожно дышал, будто пробежал всю пустыню от Тартааша до развалин без остановки. Язвы сошли с его лица, и ничто не говорило о колдовской болезни.

Фош лишь покачал головой:

— Келлар, приятель — ты просто не видел того, что видели мы.

Старьёвщик пожал плечами, а Харат улыбнулся штурману:

— Не торопись с выводами, друг мой. Келлар и впрямь мог бы убить эмира — именно потому, что не видел вселившихся в него бесов.

Впрочем, Аррен совсем не интересовал их разговор.

О, Аррен волновало совсем другое!

— Но почему, — воскликнула она, обращаясь к магу, — почему ты не сделал этого ранее?

Маг склонил голову.

— Не стоит лишать человека жизни, если избрать любой другой путь. Если же ты ведёшь речь о магии… Я покажу тебе, дитя моё.

В одно мгновение стало тихо; южане и матросы окружили мага и девчонку плотным кольцом. Чародей подошёл к стене одного из кровяно-красных зданий и положил на неё ладонь; и вдруг поверх неё, с оглушительным треском (о Боги!) пролегла сетка трещин. Матросы отпрянули; смотрели на волшебника в ужасе, смешанным с благоговением. Аррен вскрикнула от восторга.

— А теперь смотри, дитя.

Он подошёл и мягко положил ей ладонь на лоб. И она вдруг увидела, как с каждой трещиной, пролегающей в холодном камне, исчезала с лица детей одна улыбка; пропали яркие бабочки; завяли, едва проклюнувшись из земли, ростки. А с появлением самой большой трещины, расколовшей стену едва ли не надвое, вдруг побледнела и исчезла высокая стройная девушка — у неё была кожа цвета какао, и она целовала остолбеневшего мага (у того было выражение крайней растерянности на лице).

— Я поняла, — сказала Аррен.

— У всего есть своя цена, — маг грустно улыбнулся ей.

— Но та дева! — воскликнула она. — Неужели из-за меня…

— О нет, — улыбнулся Харат. — Она не умерла. Ты лишь отобрала у нас один поцелуй.

Аррен в раскаянии повесила голову, но маг ласково потрепал её по макушке.

— Дитя моё! Никому не дано предвидеть своё будущее. Я лишь вижу пути — множество путей. По какому из них пройдём мы? То ведомо лишь Льву. Ты отобрала у меня один поцелуй; но кто знает, сколькими вместо него вознаградит меня Лев впоследствии?

Аррен подняла голову. Она порывисто вздохнула.

— Но кто этот Лев? — спросила она. — Я так много слышала — и ничего не знаю о нём. Ты великий маг, Олифандер! Наверняка ты видел его?

Харат замолчал и молчал долго. Наконец, он улыбнулся и присел на обломок колонны у стены.

— Да, я видел его, — сказал он. — Но сказать по правде, это постыдная для меня история. Тогда я был молод и довольно глуп, и служил при дворце шаха Ямурдташа. И вот однажды затеял он войну с сопредельным королевством, и должен был выставить тысячи своих людей против тысяч чужих, ибо враги его прислали войско. И вошёл тогда в мои покои шах Ямурдташ, и сказал: «Настало твоё время отработать свой хлеб, кудесник. Или завтра под моими врагами провалится земля — или я велю насадить тебя на кол».

Сказать по правде, до этого я лишь развлекал правителя фокусами, стихами и игрой в шахматы; да и к этому не лежала моя душа. Я мечтал провести жизнь в уединении и постичь как устроен мир и как можно им повелевать. Но кое-что я мог, и тогда я обратился к древним чародейским книгам, ибо хотел сохранить себе жизнь.

И я нашёл, как обрушить землю под ногами воинов, и низвергнуть их в геенну огненную.

И вновь Харат помолчал.

— И тогда ко мне пришёл Лев. Поначалу я решил, что это сбежал один изо львов зверинца Ямурдташа, и испугался. Но этот Лев был совсем не такой: животные в зверинце были старые и облезлые, их грива висела клочьями, а взгляд был тоскливый и потухший. А у того Льва, что пришёл ко мне, вид был величественный, а взгляд — грозный и благородный.

Он улёгся возле стены, и вопросил меня:

— Ты долгие годы смирял свою плоть и укреплял свой дух; от многого ты отказался, дабы получить ещё большее. И ныне ты получил великую силу, власть над зверями земными и помыслами людей; огонь и вода покорны твоей воле. Ты проникал взглядом в самую суть вещей; ты умел увидеть мир в росинке, и росинку — на расстоянии множества миль. Завтра Ямурдташ просит тебя выйти в поле — и погубить множество людей; скажи мне, сын мой, этого ли ты хотел?

И великая робость внезапно охватила меня, и горечь, и ответствовал я:

— Нет, не этого я хотел.

— Так скажи мне, чего же ты хочешь, дитя моё, — сказал мне Лев. — Ради чего ты отвергаешь дары земные?

И великая гордость и страсть вошла в моё сердце, и я заговорил:

— Желаю я возвысится над тварями земными, дабы помыслам моим подчинялись ветры, пучины морские признавали меня, и желаю, чтобы судьбы людские были подвластны мне.

— Что ж, — сказал мне Лев, — да будет по слову твоему.

И внезапно увидел я, что не стою более в своих покоях, а стою в скромной хижине на краю моря, и вижу пожилую женщину и высокого старца; с радостью склонились они над колыбелью, в которой хныкал малыш. И понял я, что не видят они меня, и незримо я присутствую между них.

— Взгляни, — сказал Лев, склонив голову — вот жизнь, которая тебе подвластна. Протяни руку, если угодно, и отними её.

И поднял я руку, но не хотел причинять зла младенцу — ибо каковы могут быть прегрешения его? Но соблазн на мгновение коснулся сердца моего. И подошёл я к колыбели, и посмотрел в его лицо; и был он заплаканным и сморщенным, а вдруг увидел меня — и улыбнулся. Правду говорят, что младенцы и кошки видят то, что сокрыто от глаза людских! И раскаяние охватило меня. Отошёл я от колыбели и опустил руку.

— Не желаю я власти над судьбами людскими, — сказал я Льву. — Ибо кто я такой, чтобы отнимать жизнь, коль не могу даровать её?

Лев взглянул на меня, и тогда я понял, отчего была опущена его голова — ибо глаза Льва были полны слёз. И сказал он:

— Ты сделал верный выбор, сын мой.

Вот мгновение — и оказались мы над морем; оно было синим и безбрежным, и по нему плыл крохотный корабль, будто я был чайкой и мог посмотреть на него сверху.

— Взгляни, — в очередной раз сказал мне Лев. — Вот море, оно подвластно твоему сердцу. В воле твоей наслать бурю на хляби морские — и усмирить её.

И простёр я руку, и ухватил ею течения, и ощутил в себе власть и силу — призвать тайфун или ураган; тучи признали мою власть и охотно подчинялись помыслам моим. Но взглянул я на корабль — и узрел там девочку, маленькую девочку, что плыла из родной страны; и заглянул я в сердце её, и увидел там горе — горе, страшней которого нет на свете. И удержало сострадание руку мою.

— Не желаю я власти над морем, горами и ветрами, — ответил я Льву. — Ибо полны они жизни, жизни, что дарована не мною.

И лицо Льва смягчилось.

— Знай, — сказал он, — что если поддался бы ты гордыне, эта буря была бы губительна для одного тебя.

Он утёр слёзы лапой, и вновь объяла меня зеленая тьма, и море исчезло, и увидел я город — огромный город, заброшенный, но великолепный, и лежал он посреди пустыни, где не было ни травинки, ни единого деревца: ужасный и чудесный открылся мне тогда вид.

— Узри, дитя моё, — сказал Лев. — Это Чарн. Его сгубила людская глупость, и злоба, и гордыня. Никто не выжил в этом мире. Если желаешь, то протяни свою руку — и город этот погибнет по слову твоему. Рухнут колонны и обвалится мостовая; храмы и дворцы, дома и колодцы обрушаться в бездну.

И долго я взирал на этот город, но затем обернулся ко Льву.

— Не я созидал этот город, — сказал я ему, — не мне его и рушить. Кто знает, быть может, он послужит уроком тем, кто придёт однажды, из других миров.

И вот, исчез Чарн, Мёртвый Город, и вновь я сидел в моей комнате, а напротив меня стоял Лев. И глаза его смотрели на меня с заботой и любовью; и подумал я, что не видывал доселе зверя прекраснее.

— Ты сделал выбор, сын мой, — сказал он, и голос его был подобен раскатам грома. — Отныне не оступись.

И низко поклонился я Ему в волнении; ибо понял, кто Он на самом деле и для чего пришёл ко мне. И вот повернулся Лев, дабы уйти, но внезапно взволновалось сердце моё, и я упал ему в лапы.

— Не уходи, о Господин и Повелитель мой! — воззвал я к нему. — Ибо ожидал я тебя всю жизнь. Многое я узнал, но многое мне ещё неведомо! Скажи мне, Повелитель, для чего я живу, и что есть смерть? И есть ли что после смерти, и для чего создан мир, и из чего состоит солнце и луна, и отчего они не падают в море?

И остановился Лев, и рассмеялся.

И сказал он мне:

— Дитя моё! Разве, открывая книгу, начинаешь ты читать её с конца? Разве, выслушивая мудрое изречение, ты упускаешь его начало? Разве, утоляя жажду, ты наслаждаешься лишь вторым глотком?

— Но Государь! — вскричал я в величайшем волнении. — Скажи мне хотя бы одно! Ты указал мне путь, но смогу ли я пойти по нему? И не была ли моя жизнь напрасной?

И подошёл ко мне Лев, и дохнул мне в лицо. И никогда я не ощущал себя более таким храбрым, как в этот миг, и многое открылось мне.

— Нет ничего напрасного и случайного, — сказал мне Лев. — Всему есть своя мера и своё значение. А путь — моё дыхание придаст тебе силы, но сможешь ли ты пройти по нему — зависит лишь от тебя самого.

— Но Господин, — склонил я голову, и слёзы пробежали по моим щекам. — С тех пор, как я пришёл в мир, одни лишь горести преследуют меня; неужто такова судьба моя? И отчего жизнь так жестока ко мне, Государь?

Лев потёрся об меня гривой; он поднял голову — и я увидел, что глаза его полны грусти.

— Ты пришёл в этот мир, дабы помогать другим; их горести — это твои горести, их радости — это твои радости. Твой путь тяжёл, но ты сам выбрал его.

И вновь я поклонился Льву — отныне в моём сердце был покой.

Наступило утро — и не стал я низвергать в подземное пламя врагов шаха Ямурдташа.

— Но как же ты выжил? — воскликнула девочка. — Ведь шах обещал посадить тебя на кол!

— О, — рассмеялся маг. — Это весьма поучительная, но поверь мне, совсем другая история.

Долго молчала Аррен.

— Какой он, Лев? — наконец, спросила она.

— О, его невозможно описать, — улыбнулся ей маг. — Он громадный и золотой, и словно тёплый ветер с гор, и словно глоток живительный воды, когда умираешь от жажды — если ты понимаешь, о чём я.

Аррен вздохнула и закрыла глаза.

— Как ты думаешь, увижу ли я его?

— О, непременно, — сказал Харат. — Я думаю, он ждёт тебя в конце пути.

— Но мир велик, — возразила Аррен, — а людей так много! Как знать, что он не проглядит меня?

— Дитя моё, — улыбнулся ей Харат. — Помнишь, я рассказывал тебе о колыбели и корабле? Так вот, тем мальчиком в колыбели был я; а корабль, который я мог пустить по дну — тот самый, на котором мы плывём сейчас. Ни о чём не тревожься и ничего не бойся; в конце концов, быть может, я был рождён лишь для того, чтобы Лев послал меня к тебе.

И снова Аррен долго молчала; ей стало зябко, и она закуталась в тёплый плащ.

— Я так мечтала овладеть магией, — сказала она. — Я так надеялась, что смогу победить всех своих врагов!

— О нет, — грустно сказал Харат. — Нет, моя девочка. Ты смогла бы не победить их, а всего лишь убить. Взгляни ещё раз, дитя моё.

И наклонился он, и провёл ладонью над песком; и вдруг проклюнулся из него и распустился невиданный красоты цветок — распустился так быстро, что Аррен не успела и охнуть.

— Но как?! — воскликнула она. — Как это может быть?

— Дитя моё, — улыбнулся ей Харат. — Этот цветок зацвёл бы здесь и сам, ибо семя его лежало в земле; и я видел его через золотые искры песка. Видел, как оно дремало и желало взойти; и лишь немного помог ему. Но однажды, когда звёзды сошли бы со своих мест, когда моря и горы поменялись бы местами, и через пустыни пролегли бы реки, он бы тронулся в рост — и расцвёл. И нашёл бы его мальчик, и сорвал для девочки, что прекраснее всех во всём мире; и они бы любили друг друга — так, как более уже не любят.

— А теперь? — взволнованно воскликнула Аррен. — Теперь они не встретятся?

— Кто знает? — сказал Харат. — В будущее ведёт множество путей. Но, кроме того, — склонился он над цветком, — смотри.

И Аррен с содроганием сердца увидела, как цветок поник головой и завял; спустя мгновение на его месте была лишь бурая пыль.

— Он был недолговечен, как и всё, созданное магией, — тихо сказал Харат. — Ибо зацвёл в неурочный час. Моё волшебство истощило его силы, заставив взойти через песок; увы, он не вынес этого испытания.

Аррен долго молчала.

— Так вот почему ты не пользуешься магией, — наконец, сказала она. — Я поняла. Но скажи мне, ты видишь судьбы людей на много веков вперёд и цветы под песком — неужто это не прекрасно?

Харат долго смотрел в пустынное небо.

— Быть может, это чудесно, — сказал он. — Но я всё чаще думаю об одном. Неужто нежданный дар — такой, как родник в пустыне или цветок в саду — не желаннее того, о коем ты давно знал? Знать обо всём — печальнейшая юдоль на свете. Тот, кому открыты пути судьбы, лишён нечаянной радости; тот, кто овладел волшебством, навеки утратил веру в чудеса.

— Но что же мне делать? — воскликнула она со слезами на глазах. — Как мне жить? Чего же Лев ожидает от меня?

На этот раз дольше всего молчал Харат; но наконец, он ответил.

— Дитя моё, — наконец сказал он. — Ты мечтала о магии, ибо надеялась стать сильной, дабы мир никогда более не смог причинить тебе боль. Но вместе с болью приходит и радость, а вместе с горем подлинное веселье. Кто знал бы цену настоящему счастью, если бы до этого не постиг горечь утраты?

Он покачал головой.

— Представь себе день, бесконечный день — без ночи, без сиреневых сумерек, без восходов и закатов. Ты хочешь захлопнуть перед миром двери, чтобы через них не прошли враги; но ты ведь закроешь их и для друзей. Тоскливо и горько тебе будет в своём могущественном одиночестве, дитя моё.

Аррен утерла слезы.

— И как же мне поступить?

Харат повернулся и смотрел на пустыню.

Рассвет бросил медвяно-нежные краски на его лицо и одежды.

— Просто живи, — сказал он. — Позволь окунуться себе в этот мир, словно в море. Позволь и ему проникнуть в тебя. Познай радость и горе, боль и слёзы счастья. Просто живи. Я думаю, именно этого хочет Лев от тебя.

Аррен всхлипнула:

— Я так и сделаю.

И в изумлении увидела, как Харат низко склонился перед ней.

— Надеюсь, ты сможешь этого достичь, дитя. Ибо я не смог.

* * *

Спустя мгновение он выпрямился и обернулся к стоящим позади солдатам.

— Вы слышали повеление своего господина, о мальчике и его сестре? — мягко сказал он. — Доколе он поставлен над вами, вам следует выполнять его.

Сказать по правде, блистательный эмир Джаншах уже ни над кем не был поставлен; но воины в ужасе покосились на труп господина, на трещины в стене и низко поклонились магу.

— Вижу, слова мои дошли до ваших ушей, — улыбнулся он. — Ныне же нам следует покинуть это место, ибо слуги Того, Кто Дремлет, притаились, но сам он ещё грезит в развалинах.

Ни одной просьбы воины Тартааша не выполнили бы с такой радостью, как эта.

И вправду сказать — вдруг голодному царю демонов, что почивает на горах костей и пепла в черном храме древнего города, будет мало крови блистательного эмира? Тем более его кровь порченная, греховная и не вкусная?

Лучше убраться от греха подальше — и как можно скорее!

И они отправились назад — мимо жутких поваленных колонн, увенчанных скалящимися ликами демонов, мимо пилонов, барельефов и вычурной резьбы, отражавшей дух создателей этого давящего, жутковатого города. Гнетущая атмосфера окутывала развалины. Казалось, духи и призраки, блуждающие среди колонн, следят за ними.

А затем началась пустыня, и Яджуидар остался позади.

Глава 6. Велик, велик шах Тартааша,

да живёт он вечно!

У самого края песков их поджидали.

Это был невысокий человечек с куцей, словно козлиной бородкой; он бросился под копыта лошадей, так что его едва не затоптали. Отдышавшись, он ухватился за стремя Келлара.

— Ни шагу далее, — прошипел он. — Вы должны идти за мной.

— Кто ты такой? — спросил Келлар.

— Меня зовут Хакхамани, — ответил старик. — Вас ожидает Повелитель Городов.

Фошвард положил руку на саблю, однако старьёвщик поймал его взгляд и покачал головой. И они пошли — вернее, поехали, ибо пески закончились, и кони вполне могли нести всадников — через загаженные помётом дворы, мимо пыльных туй и чинар, по мягкой траве, что рвалась из земли к солнцу. У стен, на стёганных одеялах сидели то ли нищие, то ли просто бездельники — в синих ватных халатах, изодранных до степени узорчатости, они ели самсу, курили потрескавшиеся трубки и пили воду из тыквенных сосудов.

Кипарисы, кедры, пальмы шли сплошной чередой; вот кварталы стали побогаче, появились каналы, деревья простёрли над ними свои ветви, и небо казалось мозаикой из синего, зелёного и золотого. Порой прохожие пахли благовониями; и всё же, окраинам Тартааша было ещё далеко до сказочного великолепия порта и улиц, что вели к дворцу.

Наконец, их проводник остановился.

Домик был совсем небольшой; он прятался между чайханой и лачугой, где дубили кожу. Его окружала глинобитная стена — невысокая, но ней причудливой росписью расползлись трещины. Во дворе росла старая шелковица — просто огромная, её кора рассохлась, а пыльный дворик внутри густо-густо усеивали раздавленные ягоды. И аромат стоял такой приятный, кисло-сладкий.

Помимо шелковицы, в дворике росло несколько вишенок и кустиков айвы; низенькая скамейка, да виноград, оплетающий столбы и ветхий навес — вот и всё. Виноград превращал синюю эмаль неба в калейдоскоп; солнце начертало прихотливую роспись золотом в пыли. Под тугими, растопыренными листьями винограда, покрытыми выпуклыми жилками, надсадно, натужно гудели здоровенные, сине-золотистые и зелёные мухи.

Хакхамани провёл их к покосившейся двери. Достал из кармана фигурный, громадный ключ и вставил в замочную скважину; дверь смиренно заскрипела, открываясь. Внутри оказалась уютненькая комната: ковры лежали на полу и висели на стенах. Окна были занавешены гардинами; единственный лучик света пробивался меж ними, воспламеняя пылинки и выбивая яростные искры солнца из ручки стоящего на полу кувшина.

Внутрь вошли Келлар, Фошвард, Жувр, Аррен и Харат; прочие остались во дворе.

— Нужно подождать, — сказал Хакхамани.

Он уселся прямо на пол, налил всем немного пунцово-красного, гранатового сока из кувшина, в пиалы. Подвинул ближе к Аррен блюдо с чёрным (по цвету, почти как маслины), виноградом, и другое — с какими- то невиданными сладостями, посыпанными мукой. Аррен опасливо откусила кусочек: он буквально таял во рту, оставляя странный привкус мёда и перца.

Наконец, дверь открылась, и в неё вошло два человека — Аррен таких никогда не видела. На них были двойные кольчуги (это когда под одним слоем колец есть ещё один), широкие пояса, лица их были сплошь покрыты шрамами, словно их кромсали ножом. Бороды не были завиты в косички или вообще как-то уложены; они торчали торчком. У одного был перебит нос; у второго не было уха.

Они окинули комнату тяжёлыми, угрюмыми взглядами и встали по обе стороны от двери. Но даже они не привлекали столько внимания, сколько тот, что зашёл за ними следом.

Он был высоким и грузным; лицо у него было умным и немного насмешливым. Жестокость таилась в уголках глаз, но полные губы улыбались приветливо.

Аррен с удивлением увидела, как их сопровождающий уткнулся головой в ковёр, и что-то забормотал. Если бы она прислушалась (и если бы понимала по-тартаашски), она разобрала: «Прости этих северных нечестивцев, мой господин! Им неведомо, как следует приветствовать подлинного царя». Впрочем, Фошвард и Жувр, очевидно, кое-что поняли: вздрогнув, они уставились на гостя, и затем медленно наклонили головы.

Однако, увидев это движение, южанин поморщился, словно ему на язык попала муха; он легонько качнул головой и сказал на языке Королевства:

— Ох, не будем здесь устраивать эти восточные церемонии, — его речь была удивительно правильной, словно он вырос на Островах, а слово «восточные» он так тонко выделил интонацией, что это показалось издёвкой.

Гость уселся на ковёр прямо напротив Аррен; довольно усмехнувшись, он подвинул к себе блюдо с тминными лепёшками.

— Отчего же ты не ешь, дитя? — спросил он. — Тебе не нравится угощение?

— Очень сладкое, — сказала она.

— Да, — согласился незнакомец, — таков и весь Тартааш.

Он налил себе немного рубинового вина; однако пить его не стал, а лишь задумчиво покачал в чаше.

— Не будем же уподобляться глупому путнику, что так и не смог выбрать меж двумя постоялыми дворами, и ночью его прирезали разбойники, — сказал он, — перейдём сразу к делам нашим. Вы убили Джаншаха, и хотя этот шелудивый сын осла и был моим племянником, я вам благодарен.

— Джаншаха убил ваш слуга, Бешрам, — спокойно ответил ему Харат. — Я лишь изгнал из него демонов. Прочие же и вовсе к этому непричастны.

Полноватый гость впился взглядом в лицо мага; затем кивнул сам себе, словно чем-то удовлетворенный.

— Что ж, это хорошо, — сказал он. — Хорошо для вас, ибо иначе я бы приказал вас всех прирезать. Да, Джаншах был той ещё паршивой овцой, но всё-таки, кровь царей священна.

Сказав это, он улыбнулся Аррен и отведал тминной лепёшки и смахнул крошки с губ. А та сидела, словно её поразил столбняк: неужто этот толстяк и был царём городов, владыкой Тартааша, шахом Кобад Ханом?

И она только что избежала страшной казни.

— Глаза людей не лгут, — сказал, наконец, шах, отпив немного из своей чаши, — и ты, маг, не врёшь. Я не хотел бы, чтобы на мою страну обрушился гнев Королевства; однако вам, северянам, придётся уплыть. Уплыть завтра утром. Джаншах ошибался — даже Бешрам не ведал всей правды. Моих людей в отряде было куда больше половины. И всё же, негоже простым людям видеть, как сцепились тигры.

— Судьбы людей — в руках богов, о царь городов, — сказал Харат, и Аррен не увидела на его лице ни тени страха. — И даже ты, повелитель, не будешь царствовать вечно. Твоя судьба настигнет тебя в Месяц Льва.

Кровь прилила к лицу царя, но он сдержался.

— А что станет с людьми Джаншаха? — вдруг вырвалось у девочки.

Кобад Хан благодушно посмотрел на неё.

— Они умрут. Вернее, уже мертвы, хотя ещё не знают об этом. Мои виночерпии напоили их отравленным вином.

Девочка в ужасе оттолкнула блюдо со сладостями.

Повелитель Тартааша рассмеялся.

— О, не бойся, дочь Льва! В рахат-лукуме нет яда. Это оскорбило бы сие царственное лакомство.

Кобад Шах запустил пальцы в мучнистое блюдо и положил несколько ломтиков на кумачёво-красный язык.

— Понял ли ты меня, слуга Боргольда? — спросил он.

— Мы отплываем завтра утром, — проворчал Форшвард. — О величайший из повелителей, дозволено ли нам однажды будет вернуться в Тартааш?

Южанин хохотнул, и поглотил ещё немного рахат-лукума.

— За вашу учтивость добавлю вам ещё один день. Не стоит уплывать без наших товаров — ведь они лучшие во всём Море. Славьте щедрость повелителя Царя Городов! Но отныне, не показывайтесь в Тартааше, — здесь его ноздри гневно раздулись, — пока не минёт месяц Льва.

Из-за двери послышались крики; Аррен, сидящая ровно, будто омертвевшая, схваченная морозом, поняла — там умирают солдаты Джаншаха. Никто не должен был вспомнить о Яджуидаре…

— Что случится с мальчишкой? — спросил Жувр.

Шах поморщился.

— С этим мелким щенком? Пусть живёт, и прославляет великодушие Кобад Хана. Сестру его я тоже решил отпустить: мой доверенный Хакхамани взглянул на неё и пришёл к выводу, что она не привлекательнее козы.

— Милосердие повелителя безгранично, — бесстрастно ответил Жувр. — Да живёт он вечно, как небо.

— Но вот кто по правде интересен мне, так это ты, благородный Келлар, — благодушно сказал Кобад Шах. — Доволен ли ты моим городом, о старьёвщик?

— Твой город достоин всяческой похвалы, — улыбнулся скупщик краденого. — Поистине, где бы ещё я мог бы завести восемь жён?

Южанин захохотал.

— Что ж, Келлар, живи, как живёт крыса под носом у кота. Доколе не наступит время, я не трону тебя.

* * *

Когда они шли через дворик, Аррен старалась не смотреть на тела — они лежали в жутких, изломанных позах, кое-кто скрёб пальцами землю. Над ними стояли воины с равнодушными лицами; их сабли были обнажены. «Почему жизнь так жестока? — спросила она себя. — Могла ли я спасти их?». Матросы «Клыка» стояли рядом, напуганные и бледные.

Наконец, они выбрались на улицу; Тартааш был всё таким же, лениво-чопорно-сонным.

Рамда держался поближе к Аррен; девочка подумала, что для бедного мальчишки произошло слишком много.

— Ты остаёшься? — задумчиво почесав бороду, спросил у скупщика Фош.

Келлар рассмеялся, словно ему рассказали анекдот.

— Конечно нет, дорогой друг мой. Я уплыву через недельку — но не на вашем корабле.

— И бросишь всё?

— Мой друг, — развёл руками старьевщик, — мы приходим в этот мир нищими, и уходим — не в силах забрать с собой ни гроша. Так стоит ли горевать о дарах земных, когда сама возможность дышать под угрозой?

— Как думаешь, а нам — стоит ли верить Кобад Хану? Может, уплыть сегодня?

Келлар поморщился, словно съел кислую вишню.

— Отплыть в один миг у вас всё равно не получится, друг мой. Если бы наш милейший царственный толстяк возжелал и впрямь убить вас, он бы сделал это сегодня. Королевство — сильный враг, Тартааш не осмелится плюнуть ему в лицо. Для вас имеет смысл положиться на Льва. А вот я попросту испарюсь — ни единая кошка не поймает такую мышь, как я.

* * *

Ночевали они у Келлара.

Дом показался ей притихшим и ошеломлённым — должно быть, старьёвщик рассказал новости своим жёнам.

«Интересно, заберёт ли он их с собой?» — подумала она.

Вечером Аррен подошла к Харату.

Маг стоял, любуясь в окно на мигающие звёзды, рассыпанные драгоценностями по чёрному бархату ночи.

— Харат, — тихонько сказала Аррен. — Скажи, а что это за существа были в городе? Это были демоны пустынь? И что за тварь дремала в чёрном доме?

Кудесник, улыбнувшись, посмотрел на неё.

— Нет, чудовища из города не имели ничего общего с демонами песков, — наконец, помолчав, ответил он. — А сущность из дома — и вовсе не имеет ничего общего с этим Миром. Но это долгий и тёмный рассказ, дитя. На что он тебе?

Но Аррен шепнула:

— Я хочу знать.

— Ну что, ж, — вздохнул Харат. — Тогда слушай. Есть пустота, что лежит между звёздами — там, далеко-далеко, над солнцем и луной. И в ней обитают твари, которых невозможно вообразить. Мне не ведомо — сотворил ли их Лев, или они древнее Льва, но они стары — очень стары, и злы — очень злы.

Он помолчал.

— Хотя, впрочем, сейчас я солгал тебе: они не питают к людям подлинной злости. Нет в земных языках слов, чтобы описать их чувства; но люди для них — не более, чем игрушки, а людская жизнь — ничего не стоит. И потому не стоит их призывать из других миров; не стоит и общаться с ними. Всего этих существ великое множество, однако в нашем Мире их дремлет лишь трое. Один — в саркофаге из зелёного нефрита, глубоко под землёй, в разрушенном храме под джунглями Юга; другой — под волнами Зелёного Моря, и третий — в чёрном доме в проклятом городе Яджуидар.

Сам воздух нашего мира усыпляет их; и всё-таки, их можно разбудить.

Мысли твари из саркофага порождают демонов, что охотятся на людей в лесах Шимбарны; кошмары твари, что дремлет в Океане, производят на свет морских змеев и кракенов; а мысли того, с кем мы столкнулись — зародили в песках Демонов Пустынь. Демоны Пустынь возвели под песком города из камня; они плодятся там и редко показываются на поверхность.

— Значит, слухи были верны! — воскликнула Аррен. — А эти… существа, что вселились в Джаншаха — кто они? Неужто тоже порождения Того, Кто Спит?

— О нет, — сказал Харат. — Тьма притягивается к тьме, а к безразличию — злоба; те, кто заполнили собой тело эмира, некогда были людьми. Но столь были переполнены ненавистью и злостью, что после смерти переродились в демонов — и, словно ручьи сбегаются в низину, их притянула в город чёрная воля Спящего.

А Аррен думала о тварях, что некогда были людьми.

О том зверином, неутолимом голоде, что переполнял их.

— Неужто любой может стать таким? — почти беззвучно спросила она.

— Любой, — с грустью посмотрел на неё маг. — Почти любой, дитя моё.

* * *

Наутро происходящее (в который раз!) показалось Аррен дурным сном.

Разбудил её Пьерш, постучавшись в двери; она оделась, открыла двери — и замерла у окна. Ветерок залетал из приоткрытых ставен; узорные, светозарные пятна лежали на ковре. Пылинки, воспламенённые солнцем, сбегали на пол из окна огненной лесенкой.

— Ну, как тебе Тартааш? — с улыбкой спросил Пьерш, положив руку ей на плечо.

Аррен кивнула, не в силах выразить свои мысли словами.

Да, Тартааш ещё впечатлял.

И было в этом городе ещё что-то такое, что она с трудом могла выразить словами: он казался ей ветхим, старым, словно одряхлевшим воином, всё ещё способным держать клинок, и даже внушающим ужас; но уже смертельно уставшим от битв и собственных преступлений. Именно так; Тартааш казался ей сластолюбцем, которого не сломило сластолюбие; убийцей, который не был готов раскаяться. Но усталость, вековая усталость, висела над городом. И пах Тартааш совсем не так, как Келарден: её родной город пах рыбой, свежесрубленным деревом, ржаным хлебом, рыбачьими сетями; у здешних улиц был запах нечистот, перемешанный со сладковатым ароматом благовоний.

— Отправили Ласа рассказать всё Боргольду, — сказал Пьерш. — Ну и в передрягу мы на этот раз попали.

Завтракали они вареной фасолью, запеченной в глине рыбой и дивным угощением из сердец птиц. Птиц было жалко, но блюдо просто таяло на губах. Девочка заглянула к чернокожей Фейне; той уже стало получше, но она всё ещё лежала на подушках.

— Скажи мне, — вдруг робко попросила Аррен, — скажи, почему ты выбрала Келлара?

— Девочка моя, — улыбнулась ей ведьма. — Когда Келлар нашёл меня, тень тамариска заменяла мне крышу, я умирала от голода, и демоны, которым я продала душу, уже распростёрли надо мной крылья. Он выходил меня, спас от участи, что страшнее смерти.

Она помолчала.

— Но не это самое дивное. Он обещал, что даже демонам меня не отдаст.

— А какие они, твои демоны, — затаив дыхание, спросила-попросила Аррен.

Фейна, улыбнувшись, покачала головой.

— Тебе не нужно знать об этом, девочка. Но они красивые.

Аррен молчала.

— В пути мы встретили Сиэл, возлюбленную Боргольда, из народа шиаль, — наконец, сказала она. — Когда я слушала Песнь на Древе, Первые Люди рассказали мне о Пути Цветка. Слышала ли ты что-либо об этом, Фейна?

На этот раз какое-то время молчала колдунья.

— Шиаль — народ, исполненный мудрости, — ответила она. — Они не допускают ошибок.

Аррен вздрогнула.

— Я слышала о Пути Цветка, — продолжила негритянка. — И если возлюбленная Боргольда, признала Цветок в тебе — значит, такова твоя судьба.

— Но ты, — затаив дыхание, спросила Аррен. — ты видишь мои пути?

— Я вижу множество путей, — улыбнулась ей ведьма. — Как знать, пройдёшь ли ты хоть по одному из них?

Увы, Аррен сама не знала, утешают ли её или нет эти слова.

После обеда они отправились за покупками.

Аррен жадно рассматривала город, понимая, что видит его, скорее всего, в последний раз. Крыши, в отличие от Келардена были плоскими, и на многих спали — мальчишки, девочки и даже взрослые. На улицах, даже во двориках, да прямо перед забором, росли вишни, сливы (этих она узнала), а также миндаль, айва и урюк — про них рассказал Пьерш. Вода бежала в глиняных каналах, и в ней нередко мочила ноги детвора. А рядышком курлыкали степенные голуби — красивые, стройные птицы. Жувр объяснил, что они гнездятся в местных скалах, высоко-высоко — а стройные, в отличие от куриц или гусей, потому, что им нередко приходится улепётывать от ястреба…

— Впрочем, — добавил он, вот поживут век-другой в Тартааше, на объедках, и разжиреют, что твоя тётушка Фавра.

Аррен пребольно ткнула его локтём в бок: Фавру не смел обижать никто.

Когда-то она боялась Жувра, но теперь он не вызывал у неё опасений — осунувшийся, с жестокой линией губ, с неприятным смехом и вечно небритой щетиной, на самом деле он всегда оберегал Аррен; если Пьерш был её другом, Фош — взял под крыло, то Жувр следил за ней так, как опытная, матёрая овчарка следит за своим кутёнком — чтобы не дай Собачий Бог, не влезла куда не надо…

В Келардене вместо голубей были чайки — там они, сипло крича, дрались за объедки среди мусорных куч. Зато коты были везде совершенно одинаковые: вот здоровенный, матерый котяра с дважды сломанным хвостом, ухо совсем оторвано, поперёк мордахи — шрам — но сколько самодовольной уверенности, дикой пружинистости, царственного котячьего достоинства…

Он лениво поглядывал на голубей, спрятанный за колесом телеги; время от времени он поднимал голову и глаза его зелёно поблёскивали.

Жувр проследил за взглядом Аррен и рассмеялся.

— Наверняка, шах здешней подворотни. Постой-ка! Да ведь я его знаю! Мы привезли его когда-то из Келардена! Да чтоб меня протащили под килем! Это же Васька!*

* Сокращённо от благородного островного имени Васисуалий.

Жувр остановился и наклонился над котом.

На того упала тень, но он даже не пошевелился: в вальяжности местных ушастых было что-то от флегматичного величия сфинксов — каменных кошек, украшающих фасады домой. Всем видом кот словно говорил: «вот, тенёк, вот и хорошо — ну а тебе-то чего надо?»

Жувр покачал головой.

Его пальцы на миг отпустили эфес меча, дрогнули… и вернулись на место.

— Нет, — с сожалением сказал Жувр, — не позволит. А ведь я его рыбёшкой когда-то кормил, потрохами баловал.

Матрос сделал шаг назад и рассмеялся.

— Мы его на острове Крохотном нашли, — сказал он. — Уж не знаю, что он там делал, а только сидел один в пустом доме и питался одними только чайками — а ведь ещё поди поймай! Отощал, все рёбра наружу, просто страшно было смотреть. Один сплошной скелет, клубок когтей и клыков, и только глаза — зелёные, злые, несчастные, большущие.

Жувр хмыкнул.

— В сетку пришлось ловить, на руки не давался. Потом погулял по кораблю, пообвыкся. Коты, они ведь вообще такие — к месту привыкают, не к человеку. Человек для них так — дрессированный великан, что тащит мясо. А как прибыли в Тартааш — сиганул по сходням так, что только мы его и видели.

— И что, — удивилась Аррен. — Неужто никогда потом не видали?

— Да как сказать, — сказал Жувр, вытаскивая из кармана трубку. — В ночь перед отплытием, мы уж и сходни собрались поднимать — ан вдруг Керс зовёт меня: «Иди-ка погляди! Клянусь потрохами ведьмы! Экая невидаль». Я подошёл, а там — и смех и грех сказать — лежит на фальшборте семь мышей. Здоровых таких, упитанных, а поверх их — крыса.

Моряк рассмеялся.

— Прям подношение, ни дать, ни взять! Это с нами расплатился так, поблагодарил, значит.

Аррен снова повернулась к коту. Тот слушал их разговор с прикрытыми глазами, но подёргивал ушами — будто прислушивался и ничего не упускал.

— А тут, глядишь, — с восхищением протянул Жувр, — отвоевал себе-таки, разбойник, место под солнцем. Видишь, какой подрапанный? Однако на площади лежит спокойно. Значит, это место — его. Задал взбучку всем местным котам и стал сам себе эмиром. Ну да долгих лет ему! А нам и пора идти.

И в этот миг кот поднял голову и глаза его встретились с глазами Аррен.

Странное это было дело — глядеть в глаза животного; и на миг Аррен показалось, будто бы он всё понимает. А потом кот лениво потянулся, встряхнул и зевнул — и махнул им лапой! Девочка остолбенела. Ан нет, нет! Просто провёл по лицу лапой, будто умываясь! Чёрт-те что мерещится спозаранку.

Они с Жувром уже ушли, пробираясь улочками к базару, а ей всё чудились яркие зелёные глаза и прощальный взмах лапой.

На этот раз они не пошли на овощной рынок; зато заглянули туда, где продавали одежды и драгоценности. Там они и повстречали Пьерша. Что он там делал — бог весть…

Аррен, как заворожённая, перебирала пальцами платья из тончайшего льна — сквозь них можно было читать книгу; она разглядывала и поглаживала подвески из самоцветных камней. Вот бирюза, такая же синяя, как вода в бухте; вот нефрит, молочно-белый, сохраняющий тепло рук; а вот камень-змеевик — простенький и дешёвый, но в нём, среди зелёной «шкуры» сверкали крохотные солнечные искорки — игриво и маняще. Малахит, сердолик, ляпис-лазурь и крапчатая яшма — здесь, разложенные на бархате, лежали камни со всех частей Мира. Наконец, Пьерш вздохнул, и купил ей амулет в форме скарабея: на простенькой верёвочке, тёмно-фиолетовый, из лазурита.

— Носи, на память.

Аррен покраснела.

Вернулись поздно вечером. Солнце садилось. Гладь залива казалась выполненной из пунцового стекла. В ней отражались корабли. Они покачивались на волнах, словно дремали; возле одного из них — громадной триремы — суетилась пузатая лодчонка.

Забрали, всё, что оставили у Келлара.

Сердечно распрощались с хозяином и его жёнами.

Ночевали на корабле.

А утром и впрямь отбыли.

* * *

Отвязали швартовы, подняли и привязали по борту якоря.

Спустили на воду шлюпку — нужно было вывести корабль из бухты, где горы спинами заслоняли ветер. Посадили за вёсла самых дюжих моряков — и корабль, наконец, стронулся.

Тартааш оставался позади.

С грязной водой его каналов, соляной коркой на камне причала. Всё уплывало в прошлое — худые, облезлые, пегие коты на пристани, со сломанными хвостами и рваными ушами; девушки с улыбками сладкими, как карамель. Багряные тротуары города мёртвых; пряный плов у Келлара; безумный эмир и мальчик Рамда.

Тартааш оставался позади.

За бортом плескалась бутылочно-зелёная вода; чайки с противными криками падали вниз за рыбой. Аррен смотрела на купола, вырисовывающиеся в акварельном небе юга, и думала, что этот город останется с ней навсегда.

«Куда, — с замиранием сердца спросила себя она, — Куда приведёт меня „Клык Льва“?»

Наконец, подул свежий морской ветер; паруса заполнились ветром, самодовольно затрещали; казалось, корабль пробудился от долгой спячки. Он блаженно зевнул; он набрал полную полотняную грудь воздуха — и устремился в новые края.

Рядом с ней стоял Пьерш.

— Знаешь, — вдруг тихо сказала она, — помнишь наш разговор о Къертаре?

Пьерш кивнул.

— Говорят, что время лечит, — тихо сказала Аррен. — Это всё ерунда; ничего оно не лечит. Оно словно покрывает целебной мазью — но под ней, всё та же рана. Смой лекарство — и заболит…

Чайки летели над кораблём, и кричали что-то хриплыми голосами, возмущаясь, что он уплывает. Они миновали здоровенный галеон — он был размером с крохотный город, с резными, покрытыми росписью бортами, узорчатым леером и горделивым носом.

— Но, в то же время… — Аррен замолчала, мучительно подбирая слова, — эта рана, она будто делает тебя другой. Словно с тебя сорвали кожу, и ты стал ощущать всё куда больнее, острее — и более чутко.

Она обвела рукой.

— Всё это, город и его мостовые, мальчик Рамда и старьёвщик Келлар — я будто вижу всё это другими глазами, вижу по-настоящему. Боюсь, если бы просто приплыла сюда с отцом, я не поняла бы, не увидела Тартааша…

— Ты повзрослела, — сказал Пьерш.

Аррен покачала головой.

— Нет. Я постарела, Пьерш. А детство… я словно потеряла его. Оно будто прячется где-то внутри, в закоулках моей души, и теперь навсегда останется со мной.

Она смотрела на остров, который уменьшался, будто уплывал вдаль, на всех парусах.

— Я никогда не стану взрослой.

— Станешь, — рассмеялся Пьерш. — Когда-нибудь.

И были волны, и были чайки.

— А ещё, знаешь, — сказала Аррен, — когда мы были совсем маленькими, ну, с Къером — мы мечтали о приключениях. Мечтали, как выйдем в это Море, сразимся с пиратами и морскими змеями, увидим древние города и развалины, полные демонов. И теперь — мне кажется, мои приключения начались. И, пусть не так, как я хотела… — она обратила на Пьерша глаза, полные слёз. — Но это будут лучшие приключения в Мире — иначе я разочарую Къера.

Она помолчала:

— Я сделаю для этого всё.

— Пройдёшь по краю пропасти? — тихонько спросил моряк.

— Пройду по краю всех пропастей.

Едва они покинули бухту, как задул сильный восточный ветер; они шли ровно по курсу, словно кто-то там, наверху, присматривал за ними. Корабль мягко качали волны, цвета поделочной бирюзы, небо было чистым, хотя на горизонте городились сдобные облачные башни. И ещё один удивительный разговор состоялся в утробе «Клыка Льва» — разговор с Харатом.

А говорили они об их гостеприимном хозяине из Тартааша.

Они тогда собрались на камбузе — в меню были острые блюда Страны Песка.

— Ох! — внезапно воскликнула Аррен, так и не донеся кусочек филе ящерицы до рта. — А я ведь таки не успела поговорить с Келларом! Мне так хотелось спросить у него многое, многое — я откладывала, откладывала и, наконец — забыла!

Сидящий рядом с ней Харат улыбнулся.

— Неужто это так печалит тебя, дитя моё?

— В нём была какая-то тайна, — призналась Аррен. — Это словно подзабытое слово, что вертится на языке — но никак не ухватишь. В нём была тайна.

И Харат согласился:

— Пожалуй.

— Но кто он такой?

— Он не из нашего мира, дитя моё, — волшебник ласково потрепал её вихры.

— Не из нашего мира! — воскликнула Аррен. — Неужто это возможно?

— Именно так, дитя. Существуют и иные миры, кроме нашего и Царства Льва. Именно поэтому он не стареет; время в других мирах течёт иначе, нежели в здешнем.

— Он обещал мне рассказать свою историю, — шепнула Аррен. — Но так и не рассказал.

— Тебе не стоит печалиться из-за этого, дитя, — улыбнулся ей маг. — Ваши звёзды стоят близко, совсем близко. Небеса говорят со мной, и я слышу их, как ты слышишь рокот прибоя или шёпоток ветра в ветвях. Он петух и двойной огонь; ты — единорог и речной дракон. Ваша встреча предопределена.

Послесловие

Осколки неба в зелени смокв были пронзительно-синими; пятна солнечного света ползали по камням мостовой, словно диковинные зверьки. Когда чайханщик Гельзердеш отворил двери, чтобы впустить немного ветра — и посетителей, он первыми увидел перед собой…

Высокая, статная девушка держала за руку мальчика — слегка осунувшегося, посеревшего.

Чайханщик прищурил глаза, пригляделся (увы, зрение всё чаще подводило его), а затем отшатнулся назад, прижал руку к груди:

— Девочка моя! Благодарение Мардуку! Да это же ты, Сималь!

— Знаешь, дядюшка Гельзердеш, — сказала девушка, держа брата за руку и кусая губы, — Я больше никогда не скажу, что твой чай невкусный.

И тот самый ветер, что осыпал её губки поцелуями, на невидимых крыльях воспарил над бухтой, набрал полные щёки воздуха, и с весёлым присвистыванием наполнил паруса.

«Клык Льва» летел к Востоку.

Часть 4. Прощание с «Клыком Льва»

Глава 1. Острова пряностей и их обычаи

Прошло время — ни много, ни мало, а целых два года; Аррен выросла, и теперь уже ничуть не напоминала ту вихрастую девчонку, которой отправилась в Неизведанные Моря из тихого городка на краю света. Впрочем, матросы по-прежнему звали её Воробушком — ласково и по привычке. Её волосы будто бы впитали солнечный свет — и приобрели тот мягкий, тёплый оттенок, цвета парного молока, в которое добавлен кусочек масла. Днём они полыхали золотом, будто корона; ночью, под нежными лучами игривого полумесяца, отливали инеистым серебром.

И каждый, кто видел Аррен, мог сказать — она родом из Королевства.

В ней больше не было угловатой нескладности подростка; она стала статной и красивой.

Пьерш сделал ей предложение, и они даже собирались пожениться, но появилось в Аррен нечто новое, непонятное ей самой: характер её остался мягким, бархатным, словно ножны клинка, но где-то внутри — лежала сталь. А ещё она стала легко вспыхивать, словно фитиль или пергаментная бумага — поссорились они с Пьершем, поссорились, и он остался на Острове Южном, и нашёл себе там жену с кожей гладкой и коричневой, словно косточки у хурмы. А она отправилась дальше — всё дальше и дальше, к краю самой последней пропасти — сама не понимая зачем.

За эти два года Жувр научил её обращаться с оружием; Фошвард рассказал про капризные ветра и морские течения; а Боргольд — обучил торговле. Аррен училась жадно, жадно и непрестанно, словно опасаясь чего-то не успеть. Помимо этого, Лас одолжил ей свои книги; бывалый моряк, как ни странно, оказался поклонником сказок и женских романов.

Пьерш, терпеливо и мягко учил её хараанскому языку — пока они не расстались; Харат сошёл на берегу острова Рыбка — и больше они его никогда не видели. Впрочем, перед уходом, он всё-таки поддался уговорам Аррен, и рассказал ей об основах гадания по звёздам и про Знаки.

А прошлое оставалось всё дальше и дальше; за упругой, прозрачной морской водой, которую взрезал своей грудью «Клык Льва». Аррен вдруг поняла, что не может вспомнить лица матери или Фавры; сама Пристань словно потускнела, отодвинулась, и осталась в прошлом призрачными тенями.

Качаясь в гамаке, Аррен всматривалась в покрытую пылью пустоту и сама себя просила:

— Ну вспомни, вспомни, — но тщетно: память, словно в шутку, подкидывала ей совсем ненужные картинки.

Зато многие острова она помнила отчётливо — каменные пристани, мраморные фонтаны, мозаичные мостовые. Рыбацкие деревушки с вечно голодными детьми и поросшими водорослями сетями; богатые столичные грады с безрассудно-высокими дворцами и вздыбленными спинами перекинутых через каналы мостов.

Солнце поднималось и опускалось, и сама жизнь казалась бесконечным переходом-путешествием, от одного острова к другому, по ярко-синему и вечному, морю Безбрежности. Здесь не было времени, и не было границ; она будто заблудилась в мягком шёпоте волн и посвистывании ветра.

Она видела море тихим и плоским, словно блюдце — и яростным и косматым, как седой великан. Она любила его и боялась — впрочем, он не мог причинить ей боли больше, что она уже несла в своём сердце. Порой ей даже казалось, что буря — яростная, отхаркивающаяся буря — вот то, к чему она действительно стремилась и чего ждала.

Когда матросы тянут за канаты, когда борт зарывается в воду, когда Боргольд хрипло кричит: «Не туда, сын осла! Бараньи лбы, тяните сильнее!» — именно тогда она чувствовала себя бесконечно, подлинно, на деле живой. Она смеялась в лицо бурлящему тёмному вареву, хохотала, встречая волны и брызги.

Она была с кораблём единым целым, и «Клык Льва» наконец-то признал её.

Сейчас, спустя долгие годы, Аррен сделала удивительное открытие: она любила мать. Сумасшествие Эйлагерлы словно отодвинулось, ушло куда-то, исчезло — Аррен не хотела о нём вспоминать. Зато всплывали из памяти тёплые руки, что подавали ей молоко и тарелку пряного супа; яркие сине глаза в сеточке морщин — куда, куда ярче неба. И старые сказки — «О Мудром Осле», «О русалке, что вышла замуж за дровосека» и «О каше, что сбежала из тарелки». Ох, как их рассказывала жена Скогольда! Аррен помнила каждое словечко — она поправляла Эйлу, если та забывала или ошибалась.

— Я вернусь, мам, я правда, вернусь, — частенько шептала снастям она. — Ты только подожди.

А ещё Аррен втайне радовалась, что не встретила в странствиях отца — уж он бы точно её отшлёпал и услал домой! И не посмотрел бы, что вон она уже какая — настоящая красавица и бывалый, можно сказать, моряк!

* * *

Они подплывали к Островам Пряностей.

Погода стояла прекрасная, высоко в небе парил альбатрос, а волны за бортом были синими-синими, и казались сладкими, как лазурные вина Феоланды. Остров вынырнул из-за горизонта, словно кролик из шляпы фокусника; сначала башенка, что повисла над гладью вод, а затем — скалы, цвета поджаристого хлеба, зелень, что пятнала их, будто лишаи, городок, что развалился в бухте, как лентяй-лежебока, что вот-вот скатится в море.

— Это самый западный остров Архипелага Пряностей, — сказал Жувр. — Остров Башни. И правит им Даниель Экостобрама Вингейц Фаренхайт Айзензайм де Тревиль де Мопасан де Сторнелло. Тот ещё типчик.

Аррен изумлённо уставилась на него. Имена перекатывались по языку моряка быстро, сочно, звучно, словно горох потрясли в решете. Однако Аррен всё же решила, для этого наверняка следует потренироваться.

— По бумагам он вроде бы как присягал Короне, — продолжил Жувр. — А на деле — себе на уме.

Городок всё приближался и приближался; нефритовые волны вблизи берега измельчали, покачивали корабль куда нежнее, чем в открытом море; однако ветер был хороший — шлюпку спускать не стали, подошли к причалу на парусах. Судов стояло в порту немеряно; они бросили якорь чуть поодаль и зарифили паруса.

На самом деле Аррен уже как-то бывала на Остовах Пряностей — просто с другой, восточной стороны. Удивительное место были эти острова! Все поросли джунглями, а жили на них племена — эбонитово-чёрные, как Харат — но дикие, совсем дикие. Они торговали громадными птичьими яйцами, фруктами, жемчугом, и даже — жёнами. У жён были кольца в носу и узор из крохотных шрамов на груди; и они ровным счетом не имели ничего против того, чтобы служить разменной монетой. Матросы «Клыка» такой товар не покупали; однако Аррен знала, что другие торговцы охотно скупают «чёрную кость» — и продают, на рабских рынках Тартааша, Хараана.

Спустили лодку; на этот раз на корабле за старшего остался Фошвард. В лодку сели Боргольд, Лас, Жувр и ещё пяток матросов; нашлось местечко и для Аррен. Они проплыли между двумя галеасами и пришвартовались на причале, старом и засаленном, но ещё вполне крепком.

Как ни странно, но за всё это время Аррен ни разу не побывала в Западных странах; они всё больше плавали по Южным Морям, среди островов меднотелых, красноликих и даже четвероруких народов. И теперь она во все глаза смотрела на сложенную из тёсанных камней башню, нависающую над головами у самой воды. У строения был угрюмый, какой-то даже «драматический вид»: ей бы очень подошли, для декора, вороньи гнёзда в стропилах, а также страшные, кровавые истории. От башни тянулась длинная стена; однако, спустя футов триста, она обрывалась — кладка разрушилась, часть стены рухнула и выглядела нелепо.

Восходящее солнце обливало стену своим теплом; и серый, невзрачный камень поблёскивал, словно покрытый тонкой, невесомой плёнкой позолоты.

Зато народ!

Народ на пристани были таким привычно, обыкновенно островным, был так похож на знакомых Аррен келарденцев, что на какое-то мгновение она даже обманулась — ей показалось, будто в толпе мелькнула спина толстушки Жижи. Сердце тут же кольнуло острой иглой, и она, затаив дыхание, перешагнула плетёные кранцы.

— Великий Лев! — вырвалось у неё.

И даже пахло здесь точь-в-точь как в Келардене. Рыбой, что солили прямо на пристани, свежей выпечкой, человеческим потом и струганным деревом. Ну и коровьим навозом, конечно, не без этого. Разве что чужеземного народа было побольше — то и дело мелькали полосатые халаты и пёстрые головные платки. Рабочий и торговый люд суетился, бранился и торопился куда-то — по своим делам.

И только одна Аррен застыла, как зачарованная, не в силах ступить и шагу.

— Эй, ну чего ты? — удивился Жувр. — Пошли, нам ещё к герцогу, засвидетельствовать своё прибытие.

Они протолкались через площадь, и направились к той самой башне — только не со стороны моря (там она стояла на краю скал), а со двора. По дороге Аррен заметила, что на неё смотрят — так, как смотрели бы на симпатичную островитянку, а не на диковинную чужеземку — и это тоже было щекочуще приятно, немножко страшно и до невозможности странно.

На краю базара нищий поднял шапку, умоляя её о монете; и она вдруг, смилостившись, дала. Не веря своим глазам, он попробовал кругляш на зуб, а затем поднялся (оказалось, что у него есть ноги, которых до этого не наблюдалось) и заковылял к ближайшей лавке — прикупить бражки.

Рынок будто догонял Аррен возгласами:

— Красавица, красавица, купи виноград! В твоих устах растаять, он, вправду, будет рад!

Арен поморщилась, однако следующие вирши были ещё почище:

— Не прячь улыбку! Отведай рыбку! Всё за монету! Отведай эту!

А в башню было не так-то просто попасть. Аррен в книгах читала, что проход к башне обычно расчищается от леса на полёт стрелы; а сама башня окружается рвом. Но тут всё было совсем не так. Единственный проход лежал через дворики — множество узких двориков, втиснутых между высокими домами, лежащими в тени — небо над головами плотно заплетал виноград. И Аррен подумала, что это куда лучше рва — ведь из окон можно обстреливать всех нежеланных гостей.

Впрочем, Остров Башни был мирной игрушечной землёй — кому здесь на кого нападать?

Наконец, они добрались до ворот башни — они были массивные, дубовые, но только вот сняты с петель и стояли, прислонённые к стене. Над ними возились мастеровые — очевидно, меняли доски, покрывали воском или делали нечто иное, Аррен непонятное.

У тёмного арочного прохода стояли стражники: один дремал, опираясь о кладку, а два других лениво играли в кости. Судя по всему, тот, что слева, лысый и с брюшком, проигрывал; он часто утирал лоб вышитым платком. Слева, худющий и похожий на крысу, азартно встряхивал стаканчиком и уговаривал сыграть ещё.

При виде моряков, стражник с лысиной облегчённо встрепенулся и попытался перекрыть проход копьём. Копьё выскользнуло из потной руки и покатилось по камням.

— Кхе, кхе, — сказал служака. — Однако, скажите, кто вы и зачем идёте к герцогу Даниэлю?

Боргольд вытащил из-за пазухи свиток и какую-то бляху; показал восковую печать.

— Мы к его светлейшеству, зарегистрировать прибытие. Корабль «Клык Льва», гукер, по торговым делам.

— Вона оно что, — сказал лысый. — Ну дык того, он опочивает. Жара, через ногу осьминога!

Жувр выразительно поднял бровь.

— Дело-то срочное, — почти нежно пропел он, и положил в руку стражника две овальных, неровных, но ярких монеты. — Никак не поспеваем, — присовокупил он, всё в той же певуче-комичной манере и положил ещё две в руку другого.

Стражники не менее выразительно покосились на третьего, дремлющего.

Жувр, не моргнув глазом, добавил каждому по монете.

— Ему отдадите, — ласково посоветовал он.

— Всенепременно, — согласилась стража.

Матросы остались у дверей; а Брогольд, Жувр, Лас и Аррен прошли внутрь.

Коридор был витой и длинный; он упрямо карабкался вверх, как мальчишка за птичьими яйцами. Шаг, и ещё шаг, и ещё шаг, и ещё. Аррен от скуки принялась считать ступени, но быстро сбилась — дальше сорока она не умела.

Свет проникал через узкие прорези, этакими радужными снопами; и отлично были видны всякие скабрезности на стенах. Здесь развлекались поколения посетителей; и Аррен вдруг тоже захотелось оставить свой след.

И вот, наконец, эта пытка бесконечным переставлением ног закончилась, и они оказались у двери. Дверь была прикрыта портьерой; они подняли её, толкнули резные створки и вошли.

Герцог сидел за столом.

Он сосредоточенно очинял перо, и у него был такой вид, словно это самое важное и ответственное занятие на свете. Наконец, он отложил перочинный ножик, и довольно уставился на дело своих рук. Повертел его в пальцах, покрытых пятнами от чернил, и небрежно засунул за ухо.

И только затем поднял на них глаза:

— Чем могу быть полезен?

И в этот миг герцог вдруг мучительно Аррен понравился: своей маленькой, изящной бородкой, ухоженными волосами, однако, без помады и благовоний; какой-то щепетильной аккуратностью в одежде и аристократической небрежностью.

Казалось, ему чудовищно лень жить — и он делает это просто по привычке.

— Мы по поводу регистрации, — прогудел Боргольд и положил на стол пергаментный свиток.

— Ах, да, — промурлыкал хозяин, и легко сломал печать. — Да, да, в самом деле. Слуги Королевства всегда желанные гости в моём порту.

И при этом неотрывно смотрел на Аррен.

А Аррен, впрочем, на него не смотрела — её настолько захватила комната, что она напрочь забыла об элементарной вежливости. Кабинет повелителя Башни напомнил ей чем-то кабинет Боргольда на Пристани; и всё же, потряс её намного больше. У капитана «Клыка» было немало роскоши; но эта роскошь была простой, понятной и доступной ТОГДАШНЕЙ Аррен; здесь… о, здесь было совсем другое!

Кабинет герцога Даниэля был изысканным произведением искусства — пристанищем человека умного, светского, образованного, и несомненно, испорченного. Здесь каждая деталь была подобрана к другой; не было ничего лишнего, словно хозяин Башни ежедневно долгими часами занимался декором комнаты.

Занавески из вечного шёлка «китан», ковёр нежнейшего палевого оттенка, крохотные столики из красного дерева; секретер с множеством ящичков; кальян и вазы, статуэтки и картины неведомых Аррен мастеров. Статуэтки живописали нагих юных дев; а на картине…на картине кентавры догоняли поселянку.

И детали были выписаны живо, ярко, со вкусом и таким правдоподобием…

И только тут Аррен оторвалась от картины и увидела, что герцог смотрит на неё.

Смотрит с выражением…которое, пожалуй, не опишешь лучше, чем вот так: «он смотрел на неё, как на дорогую игрушку, которую не отказался бы купить». Купить и оставить у себя — для интерьера.

Аррен впервые оценивали, как призовую кобылицу — и всё же, она бы слукавила, если бы сказала, что ей не понравилось. Взгляды герцога и девушки столкнулись; и он тут же отвёл глаза. Уголок его рта дрогнул в намёке на усмешку.

— Чудесно, — наконец, сказал он, и размашисто подписался на бумагах. — Оставайтесь у нас подольше.

Они спустились; третий стражник всё так же спал, прочие два всё так же играли в кости. На этот раз не везло худому; три круглые монеты перекочевали в ладонь лысого, и тот весело подбрасывал их и ловил, и посмеивался.

Боргольд с Ласом отправились распорядиться насчёт товара; а Аррен с Жувром прогуливались по рынку. Сказать по правде, в рынке не было ничего интересного — особенно, если сравнить с базарами Феоланды, Хараана, Тартааша; но сам запах!

Сами люди! Сам говор!

Такой родной говор Островов…

Аррен словно дышала, и не могла надышаться.

А затем привычка взяла своё.

— А расскажи свою историю, Жувр, — снова заканючила она, занудно, словно северная волынка.

Никакого ответа она не ожидала, с улыбкой рассматривая мальчишек, что воровали яблоки и у толстой купчихи. А Жувр вдруг вздохнул и ответил:

— Да что там рассказывать? Случилось всё как раз здесь.

Аррен остановилась как вкопанная.

— Здесь?

А Жувр отвернулся.

— Здесь, на этом самом базаре.

Он помолчал.

— Я рассказал только Пьершу, Жулю и Ласу; Фош и капитан знают сами.

— Клянусь, Лев замкнёт мои уста, — пообещала Аррен.

Но Жувр только фыркнул:

— Лев поднимает и опускает в море солнце, но, клянусь богами, подобная задачка ему не под силу. Ладно, воробьёнок, слушай.

Аррен тысячу раз просила рассказать ей эту историю; теперь дождавшись, она поняла, что всё кругом будто растворилось — базар, башня, остров, люди… Кругом был шум, но ей казалось, будто стоит тишина; и слова Жувра падали в эту тишину, словно камни.

— Да что тут в общем-то рассказывать, — сказал он. — Я был пиратом.

И Аррен словно задохнулась, ослепла и оглохла, но не слушать не могла.

— Царство Льва не для меня, — сказал Жувр. — Когда я подохну, демоны с наслаждением растащат на куски мою душу. Да, в общем-то, и Ведьма с ней. Ненавижу этих святош, что трясутся над своей душонкой, как торговец над протухшей селёдкой. Всё ходят, вымаливают прощение у Льва… думаю, он проглотит их, и не поморщится. Впрочем, мне и до святош-то далеко — моя дорога прямиком в ад.

Они шли мимо людей, и Аррен вдруг подумала, что даже не видит их лица.

И голоса — они были словно где-то очень далеко.

— Дыни, дыни, лучшие дыни!

— Квас и бражка, есть простоквашка!

А Жувр всё говорил:

— Особо добрым человеком я никогда не был; а уж хорошим и подавно. Ты спросишь, почему я до сих пор не пират? А вот ведьма его знает! Ну представь, что у тебя в сердце вроде как струна. Живёшь ты себе помаленьку. Живёшь, а она натягивается, натягивается… И в какой-то миг ты понимаешь — всё, ещё немного, и она лопнет.

Он вдруг остановился, и на него налетел купец в чувяках.

— Да, — бесстрастно шепнул он. — Это как раз было здесь. Вон у того лотка.

Они стояли напротив лотка с дынями.

Одуряюще пахло сладким; а Жувр всё рассказывал.

— Тут раньше помост стоял, с рабами, — молвил он. — Острова хоть и входят в Королевство, однако законы тут свои, больше восточные. Четверо Королей не наведываются сюда, дань герцог не платит, одно слово — фальшивка одна. Пятно на карте. Даниэлю-то смотри, всяко удобно: на Королевство не всякий замахнётся. Вот и не трогает Острова Пряностей ни Феоланда, ни Тартааш, а на деле тут наш сиятельный герцог — король и бог.

Над дынями вились мухи.

Много-много жирных чёрных мух.

— Давным-давно, лет семь назад, — продолжил Жувр, — приезжал сюда Король Эд. Жирный Борк мне потом рассказывал, герцог Даниэль у него в ногах валялся, клятвенно обещал всю задолженность по податям заплатить. В течение года выслать. Сбрехал, конечно. Сборы повысил, обобрал людей, как липку — и всё себе в карман положил. А в Семистолпный небось строчит жалостливые письма — дескать, неурожай, торговля хлипко идёт, буря, ураган, саранча… С огнём играет, но уж такой человек.

Моряк помолчал.

— Я мальчишкой на корабль попал. Вроде как собачонка, капитану приглянулся. Ох, что они творили в моей родной деревне! Ты, воробьёнок, и вообразить себе такого не сможешь — да и не надо тебе этого знать. А я вроде как возненавидеть их должен был — а вместо этого, сам ожесточился. Жить хотел, очень хотел жить. Воспоминания всплывали во мне, как овощи в супе, а я их давил… И теперь они сидят во мне — сизые, как утопленники.

Аррен вдруг озябла.

— Немало крови мы попортили Хараану и Феоланде! — Жувр хохотнул.

Аррен почудилось, будто из его лица на миг выглянула маска волка; словно зубы ощерились в ухмылке; показалась и спряталась.

— Плавал я на «Северном тигре». Ох, и награду за нас давали! Да всё без толку. Капитан у нас был сущая скотина. Сам маленький, но коренастый, тяжёлый, как бык, голова лобастая — любую опасность за милю чуял. А уж про выгоду — так я и вовсе молчу.

Матрос покачал головой.

— Сколько кораблей ко дну пустили, сколько деревень разграбили. Резали скот, по людям стреляли, развлекались… И никто его взять не мог — он был неуловимым, как дьявол. Пока я собственноручно не прирезал его ночью, придушив подушкой.

Несколько мух перелетели с дынь на Аррен; они вились над ней жирной чередой.

— И знаешь, что он у меня спросил? Я уж думал, он подох — с ножом в животе, подушку убрал, а они говорит: «Ты хоть любил меня?». Тут я и перерезал ему глотку.

Верхняя губа Жувра чуть-чуть дрогнула.

— А всё почему? А всё из-за неё, Сюзи.

— Ты её любил? — вырвалось у Аррен.

Жувр покачал головой.

— Ну как, любил, не без того. Сестра она моя была. Я и не помню её почти. Колыбельные мне пела. Мать-то у нас болела вечно, вот она со мной и возилась. Продали они её в Хараан — с тех ни разу её не видел. Только покупателя помню — жирный, скотина, что твой боров, ощупывал её, как мясо на прилавке. А я по её глазам сразу понял — не будет она жить. Пошлют её по делам на кухню, а там — нож… Как она смотрела на меня тогда с помоста — я ведь уже среди пиратов тогда был. А этот, приёмный папаша, значит, мой, поднял мне голову и говорит: «смотри!». Я и смотрел. Купили её за две серебряные монеты — недорого всё же стоит жизнь.

Муха уселась Аррен прямо на щёку; её затопило омерзение, но она не сдвинулась.

Руки отяжелели, их было не поднять.

— И что потом? — шепнула она.

Жувр пожал плечами.

— Ну, перерезал я ему глотку. Кровищи было — всю кровать заляпало. Закрыл ему лицо опять, подушкой, и говорю: «Конечно, любил». Он же меня, мерзавец, и кормил, и поил, и от ветряной болячки выходил. А только не простил я ему, что он девчонку ту на базаре продал.

— Сестру твою?

— Да нет, сестру-то я уже почти и забыл. Однако, разграбили мы одну деревушку, и забрали с собой человек десять — продать вот тут, на Острове Башни. Потешились с девчонками, конечно. Ну и выставили их на помосте. А сами сидели рядышком, в тенёчке, и смотрели. Гранаты ели. Как они там рыдали, как стонали! Весело нам было. Лихо.

Жувр потёр лицо ладонями.

— Как сейчас помню всё это. Грант был сладким, подгнил с одной стороны. Я его жевал и сплёвывал косточки; а потом поднял глаза — и увидел… её. Как она выглядела — да шут её знает. Может, я даже забавлялся с ней той ночью, не помню. Но глаза у неё на помосте были — точь-в-точь, как Сюзи.

Я прямиком к капитану, папаше моему приёмному, и говорю: как хочешь, а только эту девчонку ты мне оставь. А он мне: осёл ты драный, у тебя и гроша-то ломаного за душой нет. Да его-то впрочем, и впрямь-то не было — всё спустил до монеты в кабаке в Джинджаре. Я отработаю, — говорю ему. Буду пахать, как проклятый, кого надо — кишки выпущу, но девчонка за мной. А он этак зубы скалит и говорит: что, понравилось? Да ты глянь на неё, ни кожи, ни рожи, деньжат подкопишь, другую купишь! Или что, так припёрло? Видать, изменилось у меня лицо, потому что сплюнул он, через щель в зубах (двух передних у него не хватало), и процедил: Хрена тебе лысого, щенок. Перебьёшься.

Я тогда ему ничего не сказал.

До ночи наши пировали в кабаке; я же только кружки две и выпил.

Вышел на улицу — помню, звёзды такие яркие, будто золотые гвозди кто в небо заколотил. Ещё вечером проследил я, кто купил эту замухрышку. Забраться к нему в дом было делом плёвым; эта скотина дрыхла в кровати с обнимку с жёнушкой. Храпели, как два сивых мерина. Долго я смотрел на них, долго; помню, пальцем всё нож пробовал, едва не до кости располосовал.

А потом плюнул на них; обошёл весь дом. Нашёл троих спящих слуг; ну и её. Никого не разбудил — умею двигаться тихо, когда приспичит. Она-то не спала — лежала, всхлипывала на циновке, только плечики дрожали. Приставил ей к горлу нож, сказал, чтоб не кричала, вынес на улицу. Отвёл к реке, там, под обрывом отпустил.

А она смотрит на меня, и будто не понимает ни черта; и дрожью её бьёт, крупной такой. Бормочет что-то, как в лихорадке.

Взял я тогда нож, воткнул рядом с ней; мешочек золота рядом положил. У Кровавого Шерда занял, до налёта следующего.

— Вот, — говорю, — возьми да и прирежь меня, авось полегче станет. Да золото не забудь, дурёха.

А она смотрит на нож и смотрит, а потом в глазах вдруг раз! — и словно прояснилось что-то, ухватится за него, да как чиркнет мне по щеке! Кровища хлынула, словно поросёнка режут. А потом упала ко мне в объятия и сама рыдает. Долго плакала и рассказывала что-то, да я ни бельмеса на её языке не понимаю. А потом перевязала мне щёку, забрала мешочек и ушла.

Ни поцеловала, ни прирезала на прощание — ничего.

Только посмотрела — и так посмотрела!

До сих пор жил я себе и жил; а тут вдруг понял — струна слишком уж натянулась.

А капитан получил своё сполна.

Ночью всё это было; а прятаться я всегда умел.

Неделю они меня искали, а потом оступились; снялись и ушли на юг — на следующий день их король Освальд и потопил.

Муха противно перебирала лапками, подбираясь к глазу; Аррен, наконец, смахнула её и сказала тихо:

— К ведьме этот базар, Жувр, идём на корабль.

И робко, словно раскалённого железа, коснулась его руки пальцами.

— Я помню, как ты спас меня от пиратов в Сальфессе; помню, как оберегал в Тартааше. Скажи, у меня взгляд… как у той девчонки?

А затем крепко взяла его ладонь и сжала.

Жувр долго молчал.

— А Ведьма её знает, — наконец, хрипло скал он. — Я её ни шиша не помню.

Глава 2. Светлейший герцог Даниэль

Однако, вернуться на корабль у них не получилось; по дороге они встретили Ласа, который, как всегда, искал что-нибудь для кухни. Он и уговорил их пройтись по рынку.

— Осточертели эти блюда, южные, восточные, — привычно бурчал он. — Надо хоть чего-то родного, королевского попробовать! Эх, сейчас прикуплю свежей рыбки, эх! Картошечки, морковочки! Или вот, вообще — свёклы!

И они покорно шли за ним.

Была у Ласа такая черта: обидишь его — словно обидел большого ребёнка.

Куда деваться?

А на рынке, сказать по правде, было неплохо.

Мух, конечно, было много — эта гадость слеталась на запах свежего мяса и раздавленных фруктов, однако даже мухи были привычные, тутошние: жирные, зеленовато-сизые, ленивые. Не то, что мелкое, нудное комарьё востока или кусачие мошки юга. Торговцы гоняли их, ругались, изредка отмахиваясь здоровенными тесаками — так, что Аррен от испуга пригнулась.

— Вот ведь нечисть, — с душой сказал продавец винограда, и так богато и витиевато послал крылатых негодников в упоительное путешествие, что Аррен заслушалась.

Они брели между лотков, и Лас придирчиво приглядывался то к сельдерею (нет, слишком подвявший), то к бьющей хвостами рыбе в бочках (эта уже надоела), то к сизо-малахитовому укропчику (да, да, вот этого прикупить). Аррен и саму невольно захватила вдумчивость этого «путешествия»: она придирчиво щупала помидоры и ворошила перья лука, выбирая подороднее.

А Аррен знала, что за вкуснейшие блюда может приготовить Лас!

Нежная телятина с горошком, истекающая соком ветчина, благороднейшие антрекоты, тушенная капуста мягкости облаков; хрустящая золотая корочка цыпленка, пирожки с сыром, луковый суп, шпинат и сельдерей!

Миндальные бисквиты и немыслимые в море сливочные торты!

А грог! Лас умел подогревать его со специями, превращая дешёвое пойло в благородный эликсир, пиршество для аристократических желудков!

И все эти шедевры кулинарии он подавал с таким виртуозным изяществом, такой томно-светской «растяжечкой», что им казалось, будто они на подлинном пиру.

— Извольте-ка омлет, — говорил он, и на тарелке оказывалось что-то полупрозрачное, пронзительно-золотое, будто цыплёнок, с маслянистыми ломтиками трюфелей. От него поднимался умопомрачительный аромат иной, великосветской жизни, аромат балов, приёмов и паркетных зал.

Это страшно было даже есть.

И для каждого блюда у него было множество историй — порой смешных, порой пикантных, а порой — и вовсе не предназначенных для ушей невинной девушки. Аррен до сих пор краснела, вспоминая его рассказы про «аппетитные окорочка».

А травяные чаи, излечивающие болезни?

А крохотные цукатные сюрпризы — миниатюрные, на чайной ложке?

Смешливые восторги мимолётных кулинарных удовольствий немало скрашивали часы путешествий…

Наконец, они прикупили: перцы, лук-порей, помидоры, баклажаны и немного индейки; козий сыр и три дюжины яиц.

С каждым шагом Аррен открывала для себя что-то новое, давно забытое родное.

Бурёнки, вымазанные в грязи по пузо; отмахиваются хвостами от настырных кровососов. И выражение морд у них такое невинное, а ресницы длиннющие — заправские кокетки! Облезлая собачонка, которая, при виде Аррен, жалостливо подняла голову, надеясь на снисхождение — и Аррен (вот ведь добрая душа!) — отдала её последний кусочек булки, которую прикупила чуть раньше, и теперь жевала.

Собака обнюхала булку, толкнула её носом, а затем пренебрежительно отвернулась (наверное, решив, что ей вредно сладкое) и свернулась калачиком в тени лотка. Возмущённая Аррен «пфыркнула» от смеха — булку стало жалко, но не поднимать же её теперь из пыли?

Впрочем, спустя мгновение её захватили другие мысли.

Она поймала на себе пристальный взгляд высокого, чернявого паренька; смутилась и отвернулась. По счастью, его скоро скрыла толпа. Охваченная смутным смятением, обнаружив в себе чувства, о которых и не подозревала, Аррен стала вдруг пристальнее присматриваться к здешним девицам: казалось, ей захотелось узнать, как же должна выглядеть женщина. До сих пор она была в каком-то роде «своим парнем», но это ведь не могло тянуться вечно.

Смуглые, полногубые южанки или чёрные дикие островитянки не вызывали у неё чувства сопричастности, желания подражать.

Но здесь — здесь были девушки её народа, её обычаев…

Большая часть встреченных ею девиц были довольно-таки похожи: смуглые и вёрткие, они ввинчивались в толпу, как ужи, юбки липли к мокрым от пота бёдрам, и даже когда они стояли на месте, они нетерпеливо притопывали ножками или быстро-быстро тараторили что-то подружкам, словно выстукивали ритм на деревянных ложках. Наверно, Лев наделил их торопливостью; они не могли ни мига усидеть на месте.

Одни тащили корзины с бельём, другие с фруктами; третьи ругались с купцами на базаре, четвёртые возмущённо втолковывали что-то муженькам. Волосы у них были забраны в платок или под сеточку; носы — с крохотными горбинками, глаза — острые, быстрые.

«Красивы ли они? — подумала Аррен. — И красива ли я?»

Кожа у островитянок была карамельного цвета; а платья, мокрые от пота, облегали, как вторая кожа. Аррен невольно подумала о своих брюках и рубахе; должно быть, она выглядела замухрышкой.

Одежды мужчин тоже были совсем другими — такими, от которых она давно отвыкла: засаленные камзолы, высокие сапоги с ботфортами, пышные шляпы с перьями, треуголки… Порой Аррен ловила на себе их взгляды — тогда её вновь посещало это новое, мучительное чувство — ей отчаянно хотелось нравиться, притягивать взгляды, стащить себя эту старую, пропахшую морем одежду и купить новую — роскошное синее платье с оборками, столь фривольно зауженное на бёдрах и пышное внизу.

Эти чувства заставляли её сердце биться быстрее, подпрыгивать, словно взбалмошного лягушонка, а щёки — краснеть. И в то же время — ей было стыдно, нечеловечески стыдно своего нового открытия, своей новой «я» — стыдно перед матросами, с которыми она плавала почти два года, и которые привыкли её оберегать; матросам, считающим её своим «воробушком».

Да, был Пьерш, да…

Но с ним всё было так невинно-правильно, так порядочно, так по-детски, так наивно… С тех пор Аррен видела слишком многое, чтобы остаться всё той же, растерянной, маленькой девочкой, впервые ступившей на борт «Клыка Льва». Они играли с Пьершем в любовь — и даже верили в неё, как актёры в кукольном театре верят в свои пьесы. Наверно, иначе и нельзя: жизнь подкидывает нам сценарий, и между нами распределены роли…

Но вот спектакль закончился — и в какое-то мгновение они вдруг поняли: между ними не было ничего.

Но теперь — именно теперь! — Аррен впервые захотелось любить по-взрослому.

По-настоящему.

Она ещё не вполне понимала, что это значит; не понимала — но ощущала.

«Вот оно, значит, как», — говорила она себе, и сердце горячими рывками ёрзало в груди.

«Вот оно, значит, как», — думала она, и в животе что-то обмирало, застывало, тянуло, отравленной кисловатой сладостью, ощущением пустоты и вкрадчивой, нутряной дрожи. Она уже любила — но не совсем понимала кого; самое её тело, сама душа испытывала бесконечную, неодолимую потребность любить.

Аррен смотрела на синее, с лёгкой прозеленью небо, и небо вызывало у неё беспокойство, как у всех влюблённых. Она смотрела на море, и от моря у неё что-то внутри сжималось. А затем её внимание привлекла до невероятия прозаическая картина — неунывающие сороки на плетне; а рядом — весёлый поросёнок, ещё не подозревающий о своей драматической судьбе. Тягучая пронзительность существования ушла, и Аррен рассмеялась.

Лас покосился на неё, но ничего не сказал.

А у Аррен невольно расползалась улыбка на губах — она-то знала, что старого моряка не терзают такие вещи; он думал королевских колбасках, тартаашских каштанах, феоландских баклажанах, кулебяках с приправами из Джумжайя…

А впрочем, попозже он посетит один из домов терпимости — Аррен уже была взрослой девочкой и знала, как это делается.

И вот ещё — к слову сказать, что было странно в Ласе: он почти никогда не ел своих блюд. И тощим был — ну не совсем тощим, сухощавым: плечи широкие, а жира — ни капли. Он всё пробовал, облизывался, вдыхал аромат. И — не ел. Почти никогда своих блюд не ел…

А Аррен вдруг с отчаянной весенней пронзительностью поняла, что любит их всех.

Как же она их всех любит…

Жувра, с его страшным прошлым и вечно угрюмой физиономией; Боргольда — страшноватого, кряжистого, развалистого; Фошварда — надёжного и холодного; и даже Пьерша — да, любит, но совсем не так, как думала ранее — а скорее, как брата, старшего и бестолкового…

Она давно не могла себя представить без «Клыка Льва»; без этого моря, пронзительного и синего… Без облаков, что бежали по небу испуганными зайцами; без волн, что нежно качали корабль в солёной колыбели.

«Я люблю их», — сказала себе Аррен, и бесконечный покой снизошёл на неё: казалось, ничто больше не может нарушить безмятежную тишь её сердца.

* * *

Базар расползся почти на весь небольшой городок, втиснутый между невысокими, но обрывистыми скалами. Следуя за носом Ласа, они забрались в невероятную тьмутаракань. Дома были хлипкими, многие пустовали; зато прямо на улочках сдобные бабки торговали редкостным заморским фруктом — кукурузой.

Попадались и моряки — пахнущие морем, перцем, табаком, с золочёными пуговицами в форме львов, с сапогами, посеребрёными солью. Домишки подступали к самому морю — уже не обрывистому, как у Башни, а пологому, с жёстким морским песком, перемешанным с галькой, и редкой щёткой сухой травы. По дороге Лас купил Аррен черешни — толстой, рубиново-красной, расползающейся в пальцах. Она щёлкала её как семечки, сплёвывая в пыль.

Аррен показалось, будто здесь, в бедняцком квартале, городок похудел, осунулся, будто некогда цветущая, полнокровная женщина, что некогда переболела страшной чумной болезнью, и ныне — от неё осталась лишь жалкая тень с пятнами на лице, с жалобными глазами уличных оборванцев…

Порой попадались одряхлевшие, напоминающие развалины моряки с пунцово-алыми носами — от них пахло дорогущей малагой; порой — тощие, как скелеты, мальчишки…

— Знаешь, — вдруг сказал Жувр, — нам бы поосторожнее. Это вам не Зелёные Острова. Здесь полным-полно швали, — он неприятно улыбнулся, — навроде меня.

Аррен будто вдруг очнулась — и поняла, что некоторые из людей, что попадались им в переулочках, отнюдь не производили впечатления добропорядочных граждан; у них были колючие, острые глаза, какая-то особая небрежность в походке — и выглядели они очень, очень опасными.

— Да, и впрямь, — ответил Лас. — Надо бы нам… на корабль… шибче.

Он, будто невзначай, коснулся пальцами рукояти ножа; кустистые брови сдвинулись.

— Увлёкся, — признался он. — Старый стал.

На миг он призадумался, а затем решил:

— А ну-ка, Жувр… я и Аррен снедь понесём; а ты следи.

Бывший пират коротко кивнул; в его походке появилось что-то кошачье, а на губах заиграла недобрая улыбка.

Но засады они всё-таки не углядели.

Стрела с глухим стуком ударила Ласа в спину, и прошила насквозь — хищное железное остриё, разорвав рубашку, выглянуло из груди. Сила удара швырнула его вперёд — на колени, в пыль. Треснули о землю набитые битком корзины; с жалобным треском, они лопнули, и любовно выбранная снедь покатилась в пыль.

Вторая стрела чиркнула Жувра по плечу — тот, внезапно гибким, гнутким движением пригнулся, метнул куда-то нож — из-за дома донёсся вскрик.

Но Аррен не смотрела.

Она смотрела на лицо Ласа — растерянное, какое-то по-ребячьи удивлённое — и на то, как по его рубашке медленно расплывалось алое пятно.

И Аррен вдруг с леденящей ясностью поняла — больше не будет обедов в кают-компании, шутливых тостов и скабрезных шуток, умопомрачительно вкусного печенья и дрожащего апельсинового желе…

Лас широко открыл рот — он попытался вздохнуть, как выброшенная на берег рыба, а затем нелепо дёрнулся, повалился на бок, и застыл. Лицо его так и замерло в детской обиде.

А яблочки всё катились и катились, по дороге — спелые, золотые…

Дорожная пыль набрякала красным.

Глаза Аррен застили слёзы — но она ещё успела увидеть, как Жувр отбивается от двоих — они были одеты в драные полосатые хараанские халаты. Отбивается умело, ловко, с каким-то звериным ожесточением.

И, кажется, что-то ей кричит.

А затем её схватили за руку.

Она отбивалась, как дикий зверь — лягалась, кусалась, извивалась, как бешеная. Выла, орала, словно с неё живьём сдирали кожу. Наконец, её ударили кулаком под дых — она задохнулась, внутренности скрутило. Её протащили куда-то далеко — волокли безвольно, как куль с тряпьём. Девушка перестала сопротивляться, и только плакала — перед глазами всё ещё стояло лицо Ласа.

Наконец, ей сделали подсечку — и она упала на колени; она оглянулась и поняла, что находится в безлюдном дворике.

Руки стянули так, что она взвыла от боли; и её тут же между зубами протянули кусок ткани — она больно врезалась в уголки рта. Теперь она могла только мычать. На голову накинули цветастый платок; между лопаток кольнули ножом.

— Иди, — хрипло сказал незнакомый голос, и нож разрезал кожу.

И она пошла.

Безразличие сковало лучше любых цепей.

«Почему? — до изнеможения шептала она про себя, — почему? Почему снова я? Неужто я приношу одну только смерть?» А слёзы всё текли и текли.

Солнце светило через платок пятнистым маревом; она спотыкалась, несколько раз едва не упала. Её вздернули на ноги — за плечо, сдавив его до хруста в костях. Шли они долго; она слышала крики чаек и даже чьи-то голоса; но никто не кинулся к ней, не раскидал её обидчиков, не попытался помочь.

Осознание, что нужно что-то делать, пришло не сразу.

«Может быть, рвануться? — подумала она. — Но когда?»

Сейчас?

Или сейчас?

Когда голоса приблизились, заполнили её аляпистую цветную пустоту?

А потом она совсем решилась, напрягла ноги — и стало поздно.

Носки её сапог врезались в порог.

Её швырнули к колючей каменной стене; даже платка не сняли — а её руки были связаны позади, и сама она снять не могла. Сколько времени прошло? Сколько часов? Должно быть, наступил вечер: похолодало. Она отлежала себе плечо и спину — но даже не шевельнулась.

Воспоминания проходили перед ней яркой цветной чередой: вот она впервые видит «Клык Льва», этакая кедровая громадина, гордый нос, потемневший от воды борт, реи, что, казалось, нанизывают облака.

Вот Лас впервые угощает её обедом — вкуснятина неимоверная, даром что тарелка пляшет по столу, как взбесившаяся коза. Вот Тартааш — они ночуют у Келлара, унылой вереницей тянутся по пустым пескам. Вот Феоланда — помостки, выступление скоморохов…

Неужто больше ничего этого не будет?

Но больней всего было, когда перед глазами вставало лицо Ласа — такое привычное, родное, приветливое. С небольшой бородавкой, слева, на носу; из неё торчал пучок волос. Она так ужасно не нравилась Аррен — а ведь теперь вот, привыкла.

Лас будто бы смотрел на неё ласково, без укоризны — и тогда время будто трескалось, и разлеталось, и шло кровавыми потёками. И она до боли закусывала губу — чтобы не закричать.

Потому что она понимала — если закричит, то рассудок окончательно ускользнёт от неё.

Наконец, за ней пришли.

Кто-то невидимый пнул её в бедро.

— Вставай давай, — буркнул он, — разлеглась.

И они вновь пошли. Стало сыро, зябко — должно быть, наполз туман.

Голосов больше не было — город спал.

Обострённый слух Аррен выхватывал отдельные звуки из этой тишины: скрип запоздалой телеги, торопливый перестук подков, поскрипывание флигелей. И даже — или ей казалось? — шёпот волн и музыкальную песню снастей.

— Тут ступеньки, смори нос не расквась.

Она остановилась, как вкопанная.

Её больно ткнули костяшками пальцев между лопаток.

— Давай, давай, ноги поднимай, лошадка, — сказали за спиной.

Спустя сорок шагов она поняла, куда попала.

С неё сняли платок, и она увидела именно то, что ожидала — густой ворс ковра, изящные табльдоты, картины на стенах, статуэтки из диорита. За окном, и впрямь, плескалась ночь — она была угольной, лишь канделябр, полный зажжённых свечей, на столе, слегка разгонял мрак. Напротив неё сидел герцог — со своей неизменной понимающей улыбкой.

Даниэль кивнул, узел ослабили, и она, наконец, смогла выплюнуть кляп.

— Ну вот, мы и встретились, — сказал он. — Спасибо, что привёл её, Жертан.

— Одного из наших порешили, — буркнул человек. — А может, и больше — там остался этот бешенный, из «Клыка Льва». Доплатить бы.

Он говорил на хараанском, и герцог ответил ему так же.

— Неужто ему пригодятся деньги в аду? — удивился герцог.

Он порылся в верхнем ящике стола.

— Впрочем, держи.

Увесистый мешочек перелетел по воздуху и оказался в мозолистой руке того, кто связал Аррен. Он покачал его на ладони и засунул за пазуху.

— Мне остаться?

— Да, постереги нашу прелестную пленницу, если тебе не трудно, — с любезной усмешкой попросил герцог. — Что-то в её лице мне подсказывает, что она недовольна нашим милостивым гостеприимством…

Аррен облизнула пересохшие губы и закашлялась.

— Я рад, что наше повторное свидание состоялось так скоро, — улыбнулся герцог.

Он перешёл на язык Островов.

Злость затопила всё её существо.

Горячая, кровавая злость — она помогла ей придти в себя.

— Что, понравилась? — с какой-то безумной дерзостью воскликнула она. — Рассчитываете, что я буду ублажать вас по ночам?

Даниэль удивлённо приподнял одну бровь.

— Девочка моя, — мягко сказал он. — Это тут совсем не причём.

Он встал и подошёл к окну.

И долго, долго смотрел на город внизу.

— Ты хоть понимаешь, — наконец, сказал он, — что обозначают твои волосы и глаза, моя девочка? О нет, далеко не все жители Королевства выглядят так, как ты. Были ли похожи на тебя твои подруги, Аррен? Много ли ты встречала в странствиях людей с инеистыми волосами?

Аррен молчала — она и впрямь не знала, что сказать.

Даниэль покачал головой.

— Это королевская кровь, моя дорогая. Может быть, ты даже может претендовать на один из Тронов. Я заполучу за тебя столько золотых, что смогу купить десять таких кораблей, как «Клык». Цари будут торговаться за тебя.

Но Аррен не ответила — она смотрела в окно.

На небе, прямо напротив неё, горела алая звезда.

Красная, словно кровь.

А в следующий миг блеснул нож на столе — перочинный нож, которым герцог очинял перья. Наверное, в комнату залетел ветер и наклонил пламя свечи.

Рядом с ножом лежал череп — Даниэль использовал его, как пресс-папье.

Миниатюрный череп из оникса.

И в мраморной подставке — пять куриных перьев.

Глядя на неё, герцог сглотнул.

Его кадык двинулся туда-сюда.

Понимание затопило Аррен, как море порой принимает в себя города.

Теперь она знала, что такое Знаки.

— Вы умрёте, — медленно сказала она. — Через пять дней. Вам перережут горло. Вы нашли себе страшных врагов, ваша светлость. Вам не стоило трогать матросов «Клыка Льва».

Герцог с любопытством смотрел на неё.

— Что ж, всех заберёт Преисподняя, рано или поздно, — сказал он. — Любопытно будет посмотреть, как там всё устроено. Но ты этого не увидишь, девочка моя. Завтра я отправлю тебя на корабле в Хараан. Тебя ждёт помост.

И он снова погрузился в чтение бумаг.

— Ах, — внезапно отвлёкся на мгновение он. — Переоденьте её, в конце концов. Что за мужицкий наряд.

Жертан толкнул её в спину; и тогда Аррен вдруг с пронзительной ясностью поняла, что никто её не спасёт. Её и впрямь отправят на корабле — в далёкий, жаркий Хааран. Закуют в цепи и выставят на помост. Матросы не знают, где её искать. Никто ей не поможет, если она не поможет себе сама.

Детство Аррен кончилось.

Приложение

Часть I

Космогония мира Аррен

Что ж, пора, наверно, объяснить космогонию этого мира.

В целом, разумеется, у мира не было никакого названия — это был просто Мир с большой буквы.

Мнения Королевских мудрецов об его устройстве разделились — одни думают, что он круглый, как шар, а другие — что он плоский как блюдце; впрочем, истины не знает никто, ибо до Края Света никто не доплывал. Не доплывал, по крайней мере, официально — но кое-какие легенды бытуют, особенно в Море Лилий и у Запретных Островов.

Те, кто считают, что мир плоский, как блюдце — возможно, они и правы — полагают, что Океан, объединяющий все моря и омывающий Континент со всех сторон, ограничен Великими Пеларгейскими Горами; эти горы поднимаются до самых небес, выше облаков; а за ними говорят, стоит город эльфов, Звёздный Тирион — но, возможно, всё это сказки, ибо ни самих гор, ни эльфов никто никогда не видел.

У мира есть Солнце и Луна; они во многом похожи на наши — но многие мудрецы думают, что на самом деле, Солнце — парящая в воздухе гора, где живут огненные духи — ифриты (не говоря уже о саламандрах и жар-птицах). А луна — возможно, большой серебристый корабль, освещающий людям ночь; одни говорят, что его построила и подняла в воздух забытая раса мурийцев, а другие — что сам Лев попросил Короля Вингейла в незапамятные времена стать его рулевым. В общем, правды не знает никто.

Одно известно совершенно точно: этот мир из тех, что называют параллельными; в него можно попасть как из нашего мира, так и из множества других мест. Вот и попали, да ещё в незапамятные времена. Изначально в Мире жили лишь шиаль тельвергиты (по крайней мере, так они называют себя сами) — весьма странный народ с синей (иногда красной или зелёной) кожей и четырьмя (иногда двумя) руками. Ныне народ шиаль сохранился лишь на некоторых (в том числе Запретных) островах, и в глубине Алых джунглей.

Первые люди пришли в Мир с Земли — да, да, нашего с вами мира. Вместе с ними пришли и наши животные; появились наши растения. И так уж получилось, что семена нашего мира оказались куда более стойкими, чем местные — и вытеснили их почти повсеместно.

Поначалу люди попадали в Мир из разных мест — Шумера, Древнего Египта, Вавилона, Индии, центральной Африки. Их всегда было немного — и потому города и страны, которые они основали, были причудливой смесью всех культур и наречий.

Этих людей позволительно было бы назвать Древними Людьми; они вытеснили шиаль на самый край мира и возвели величественные монументы, памятники своего величия: пирамиды, зиккураты, высекли в камне статуи и воздвигли храмы.

Так закончилась Первая Эпоха Мира.

Вторая Эпоха началась с войны.

Порталы в наш мир и иные миры неожиданно распахнулись шире обычного — виной ли тому было особое положения звёзд, влияние магических сил или обычная случайность — кто знает. И в Мир пришло немало Новых Людей — как из нашего мира, так и из сопредельных миров, в частности, из Нарнии. Нарнианцы и ранее изредка оказывались здесь — диковинные говорящие животные, мыслящие дубы, гномы и кентавры — но теперь вместе с ними оказался решительный Король Ринальд. Он обнаружил, что в стране, на которой он волей судьбы очутился, процветает рабовладение и жертвоприношения; говорящие звери сидят в клетках, воля и желания женщин попраны и царит (по его мнению, конечно), полное беззаконие.

Король Ринальд был юн и горяч; а к тому же вместе с ним на земле этого нового мира очутилось немало всадников и копейщиков. Во славу Льва он долгие годы воевал и наконец, основал Первое Королевство — место, доселе откровенно невиданное. Ибо женщины здесь почитались наравне с мужчинами (фи!), на тронах сидел не один король, а сразу четыре (неслыханно!), а к пожеланиям барсуков, оленей и прочей живности прислушивались так, словно они были людьми.

В эту «Новую Нарнию» со всех уголков света стали стекаться потомки «Нарнии Старой» — правнуки гномов, которых занесла сюда нелёгкая; почтенные Медведи и единороги, кентавры и бобры. И вскоре, потомки Короля Ринальда обнаружили, что страна их густо населена. Немало и людей возжелали жить в королевстве с законами столь мягкими, что казались смехотворными; люди приходили и приходили, и клялись в верности перед Знаменем Льва.

Потомки Ринальда (к счастью или горю) оказались ничуть не менее воинственными: они превратили Королевство в громадную империю, что простёрла свою власть от островов до южных пустынь, от холодных гор до топких болот. Весь Континент им захватить, конечно, было не под силу — но не менее четверти они-таки отхватили.

Правда о Нарнии давно забылась; забылось даже как зовут Того Самого Льва — который красовался на стягах Четырёх Королей. Да и сами четыре трона занимали по праву наследования лишь мужчины — такие обычаи сулили грозные времена.

Но кое-какие легенды оставались; кое-что помнили деревья, великаны, кентавры — и как не странно, народ шиаль — они и вовсе не забывали ничего.

Что касается попаданцев, то они попадали и дальше — и во времена Петра Первого, и во времена Королевы Виктории. Но, очевидно, звёзды вновь изменили своё положение — и порталы стали такими узкими, что лишь изредка увидишь нашего человека Там; а уж, чтобы кто-то попал оттуда к нам — так и вовсе редкость.

О терминах и именах

Многие могут подумать: что делают в повествовании о Сказочной Стране такие несомненно английские меры длины, как «ярд», «фут», «морская миля», а также не менее английские словечки, термины и ругательства: «адмиралтейский якорь», «линь», «бизань», «чёрт побери!» Однако, спешу Вас заверить — это отнюдь не анахронизм; всё дело в том, что короли Первого Царства родом из Нарнии, а нарнианские короли — потомки благородного Френка из Лондона. Отсюда и весь английский говор; а впрочем, не забывайте и о славных Питере, Эдмунде, Сюзанн и Люси — ведь именно они сидели долгие годы на тронах в Пэр-Каравале.

Многие имена, распространенные на Зелёных Островах и в Королевстве, также имеют английское или французское происхождение: к примеру, Жижи — это искажённая Жизель.

О времени, верованиях и хронологии

Мир Аррен параллелен нашему, в том числе хронологически — однако, отстаёт по развитию технологий. И если ныне из нашего туда переместиться — то мы увидим… Аррен.

Христианство, мусульманство и буддизм в Мире Аррен не прижились — а вот кое-какие обычаи, технологии, предметы быта были позаимствованы. Именно поэтому в мире Аррен встречаются в одном порту дромоны, галеры и гукеры; именно поэтому водяные часы в Хараане не менее популярны, чем механические. Порох, к счастью, ещё не изобрели — вернее, изобрели, но он используется лишь для фейерверков. Зато во всём остальном фантазия тамошних жителей неистощима.

Именно «попаданцам» и обязана своим произрастанием на Островах злосчастная картошка (автор так и видит, как возмущённые критики собираются четвертовать несчастного автора за столь явное небрежение исторической достоверностью).

Следует, впрочем, учесть, что время в нашем мире и мире Аррен течёт по-разному.

Порой это приводит к неожиданным парадоксам…

О произношении имени Къертар

Имя «Къертар» восходит к древне-шиалийскому и обозначает «Верный». В Первом Королевстве его произносят как «Кертар», без задержки перед «е». На Островах Ближних и Дальних — чаще всего как «Кьертар», смягчая первую согласную, а на Севере — как К’эртар. На Зелёных островах, родине Аррен, встречаются все виды произношения, а также разнообразные сокращения — от Кер до Кьерт, Къэр и т. п.

О значении имени Аррен

Имя Аррен в переводе со старо-келарденского обозначает «воробушек».

География Мира Аррен

География мира Аррен, в сущности, проста: существует один громадный Континент, на самом севере которого располагаются Людоедовы Пустоши и Великаньи Горы; к югу от них — Королевство, ещё южнее — жаркий Хараан, а на юг от Хараана — Алые пустыни и Хищные Леса.

Между Королевством и Харааном вклинилась крохотная Феоланда; есть и ещё несколько карликовых государств.

К востоку от Континента лежат многочисленные острова. Часть из них входит в состав Королевства или присягали ему на верность; они называются соответственно: Ближние Острова, Недалёкие Острова и Далёкие Острова — а уж за ними, лежат все прочие: острова Пряностей, Рыбьи, и Зелёные — где родилась Аррен.

На север от Королевства лежат острова Холодные и Снежные, Зимние и Мёрзлые; на юг — Тартаааш (он же «Страна Песков»), Джубейя, Райские, острова Птиц. Острова, что входят в состав Королевства, пишутся с заглавной буквы — Острова; все прочие — с прописной.

Некоторые архипелаги настолько громадны, что их впору называть мини-материками.

До сих пор у нас речь шла о Восточном Море; к западу от Континента лежит и Закатное.

Но, сказать по правде, в Королевстве и на Островах мало что о нём известно; всё больше слухи и суеверия. Говорят, там обитают эльфы; говорят, там суша подходит к Краю Мира; говорят, там лежат такие страны, как Шайхра, Калифат и Вельфамея — загадочные страны волшебных сказок.

Впрочем, их всё равно никто не видел — ибо западный край континента оторачивают громадные Горы Предела. Может, и есть через них проход — но разве что далеко на Юге, среди Ползающих Болот и владений свирепых дикарей; кто ж в своём уме туда полезет?

О Море Лилий

О Море Лилий ходят небывалые слухи; дескать, лежит оно у самого Края Мира, и лилии там настолько огромные, что внутри них стоят деревушки, а то и города. А ещё говорят, будто бы увидеть его может лишь тот, кто всенепременно попадёт впоследствии в Царство Льва; впрочем, моряки приврать любят — что твои кумушки.

Да и кто бы смог это опровергнуть — или доказать?

О морских змеях

Морские змеи — суть злокозненное и препаскуднейшее порождение Того, Кто Спит На Дне Океана — в общем, даже говорить о них неохота, скажу одно: ежели такая зверюга напала на ваш корабль, то начинайте сразу молиться, и спускайте шлюпку — судно один чёрт пойдёт ко дну.

О народе шиаль

Об удивительнейшем этом народе, исконных владыках мира Аррен, почти ничего не известно: чужеземцев они не любят и людей к себе не пускают — за редким исключением. Говорят, будто бы на деревьях шодорз у них целые города; много ещё небылиц говорят.

Некоторые из шиаль живут в море — их расы отличаются друг от друга куда сильнее, чем расы людей. Морских шиаль порой зовут Людьми Моря; у них есть жабры, а ещё они дышат самой кожей. С ними торгуют нереиды, русалки и океаниды — эти морские народы предпочитают север, а шиаль тельвергиты — юг. А ещё говорят, что им починяются все живые существа — из тех, кто жил на этой земле до прихода людей. Врут или не врут — Лев его знает; мало кто добирался до шиаль и возвращался живым. С хараанцами они отчаянно враждуют; южане ещё помнят, как шиаль двинули на них древесных великанов — да не таких, как наши дубы и грабы — куда, куда страшнее.

А ещё говорят, будто бы шиаль хранят древнюю мудрость, и что в древности у них были корабли, позволяющие путешествовать от мира к миру: правда, как это сделать, ежели миры стоят на слонах, не совсем понятно. Хотя вот любопытно было бы слетать на хобот одного из слонов и пощекотать ему нос.

О народе Му

Об этой древнейшей человеческой расе — мурийцах — почти ничего не известно. Многому они обучились у шиаль; и пожалуй, были единственным народом, с которым последние охотно вели дела. Говорят, они обитали на островах к юго-востоку от Хараана. Впоследствии часть островов затонула (вместо тринадцати их осталось лишь пять), и с тех пор число тринадцать считается несчастливым, а вот пятёрка — счастливым. Именно поэтому на неё и оценивают знания в школах. А сами мурийцы то ли погибли вместе с островами, то ли сели на свои между-мировые корабли и улетели — один только Лев и знает.

Об эльфах

Единственный народ мира Аррен, о котором совершенно ничего не известно — это эльфы.

Часть II

Язык шиаль

(и краткий словарь шиалийского)

Язык шиаль по своему фонетическому, звуковому составу намного богаче, чем любой из земных языков. В нём есть звук, промежуточный между [р] и [л] — присутствующий в японском, но отсутствующий в русском; ом-ляут и ум-ляут, как в немецком; носовые согласные французского; звук щелчка, как у некоторых африканских племен. Человек может выучить шиалийский, но на это у него уйдут годы; Первые же Люди схватывают любой язык буквально на лету. Шиаль поют, когда привлекают брачного партнёра, или просто — под хорошее настроение; вероятно, они изначально относятся к «певчим» видам, так что нам до них далеко.

В языке шиаль есть абсолютно все звуки, которые использует человек: даже неблагозвучные «ш», «пф», «щ», «дж» и «ы». Но, в то же время, хотя шиаль и способны воспроизвести любой человеческий язык, они делают это крайне редко.

Грамматика языка шиаль необыкновенно сложна; с другой стороны — в ней отсутствуют исключения из правил, в отличие от земных языков. Не стоит даже пытаться воспроизвести сложнейшую систему времён, падежей, лиц, родов, условных модификаторов, суффиксов настроения и тому подобных грамматических изысков — но перевод приведённых в тексте слов, пожалуй, следует привести.

Шиаль — на самом деле произносится как [shi:áæèl] — и обозначает «человек».

Тельвергиты — на самом деле произносится как [telverhi: dę] — и обозначает «первый». Тельвергитами шиаль стали называть себя после пришествия людей, и это слово всегда произносится в «Интонации Горечи».

Файельоррэ намариэлле нариэ — мы рады, что вы пришли, хотя встреча наша исполнена горечи, и может привести к смерти, но мы рады, что вы пришли! (всегда произносится в интонации «Истинного Ликования»).

Льевелла — я предаю жизнь свою в ваши руки.

Лейвелло — твоя жизнь в моих руках, и буду хранить её, доколе мне позволит моя жизнь, моя гордость и моя честь.

Лейон, фальтопериа — оправдай же оказанную мной честь, о возлюбленный.

Эсвельда — твоя справедливость не вызывает сомнений (слово, подразумевающее готовность подчиниться не только естественному, но и наиболее правильному ходу вещей, даже если это подразумевает жертвенность). «Эсвельда» — так говорят шиаль, когда смерть приходит за ними.

Фейвел джиури эйфель чан — перевод этой фразы достаточно прозаичен: неплохие духи для скромных человеческих возможностей (в «Интонации Благодарности»).

В фразу включён суффикс —чан, подразумевающий уважение, и —фель, что обозначает «возлюбленный». «Фальтопериа» обозначает скорее, комплимент, сделанный возлюбленному: пожалуй, на наш язык это можно перевести, как «прекрасный, нежный».

Если вам интересно, как будет «человек» на языке шиаль, то очень просто: «у». Фрагмент сложного слова «джиури». Думаю, большего мы и не заслуживаем.

Фель — возлюбленный. Более точный перевод будет таков: тот, кого я выбрала на своё горе, но горе приносит мне радость, когда я рядом с ним. Фаль — уважительный вариант «фель». «Фаоль» — нечто наподобие «Мой Господин» (в Интонации Преклонения). Филь — имеет много значений, но в данном контексте просто «малышка» (в Интонации Любви и Уважения).

Илле вайя — словосочетание, по контексту близкое к африканскому восклицанию «Аой!» («Радость придёт, пришла в этот мир, радость, по сравнению с которой я мала, как моль, но даже маленькая моль танцует и пляшет в этой радости»). Для данной фразы используется настоящее-будущее время (наподобие аналогичного японского).

Буквально фраза переводится, как «Моль пляшет».

Оойль эаль — тот, кому я вверила всю себя.

Примечания

1

Стихи авторства Елены Калиниченко.

2

Ошибка автора: диск Фестский — найден в городе Фест (прим. верстальщика).

3

Тигрёнок.

Content

Саша Тэмлейн
Под ногами троллей

Часть 1. На пристани

Глава 1. Мальчик и девочка

Глава 2. Под ногами у троллей

Глава 3. В гостях у короля

Глава 4. Возвращение домой

Глава 5. Ведьмин дом

Глава 6. В море

Часть 2. В море

Глава 1. В брюхе у Льва

Глава 2. Остров Трупный

Глава 3. Подарок Тайны

Часть 3. Славный, славный город Тартааш!

Глава 1. Подать швартовы!

Глава 2. Мальчик и Лев

Глава 3. История Рамды

Глава 4. Мечта эмира Джаншаха

Глава 5. Город Демонов

Глава 6. Велик, велик шах Тартааша, да живёт он вечно!

Послесловие

Часть 4. Прощание с «Клыком Льва»

Глава 1. Острова пряностей и их обычаи

Глава 2. Светлейший герцог Даниэль

Приложение

Часть I Космогония мира Аррен

Часть II Язык шиаль (и краткий словарь шиалийского)

Примечания