Галина Вениаминовна Синило

Библия и мировая культура

Учебное пособие

Допущено Министерством образования Республики Беларусь в качестве учебного пособия для студентов учреждений высшего образования по культурологическим и филологическим специальностям

Рецензенты: заведующий кафедрой мировой литературы и культурологии Полоцкого государственного университета доктор филологических наук, профессор А.А. Гугнин; заведующий кафедрой русской и зарубежной литературы Белорусского государственного педагогического университета имени М. Танка доктор филологических наук, профессор Т.Е. Комаровская; архимандрит, ректор Минской духовной академии имени святителя Кирилла Туровского, заведующий кафедрой библеистики и богословия, доцент Института теологии БГУ доктор богословия о. Сергий (В.В. Акимов).

В оформлении обложки использованы репродукции картин И.Н. Крамского «Молитва Моисея после перехода израильтян через Чермное море» и Рембрандта Харменса ван Рейна «Возвращение блудного сына».

ВВЕДЕНИЕ

Cреди великих книг, существующих на Земле, есть одна, именующаяся необычно — Книга книг, что означает: «книга над всеми книгами», «самая лучшая книга», «превосходная книга», но также и «книга, состоящая из множества книг», «книга, внутри которой потенциально содержатся последующие книги». Как известно, эта книга — Библия, сыгравшая особую роль в становлении современной цивилизации и продолжающая оказывать влияние на культуру, на духовную жизнь многих народов, по-прежнему лидирующая в «Книге рекордов Гиннесса» по числу изданий, тиражей, переводов на различные языки. Неслучайно, обращаясь к Библии в тяжкую годину для своего Отечества, в страшном, голодном и мятежном 1918 г., и ища утешения на страницах великой книги, русский поэт Валерий Брюсов в стихотворении «Библия» писал:

О Книга книг! Кто не изведал

В своей изменчивой судьбе,

Как ты целишь того, кто предал

Свой утомленный дух тебе?

В чреде видений неизменных

Так совершенна и чиста

Твоих страниц проникновенных

Немеркнущая красота.

..Какой поэт, какой художник

к тебе не приходил, любя?

Еврей, христианин, безбожник —

все, все учились у тебя.

Неслучайно и то, что в ряду неизменно и неизбежно обращающихся к Библии и учащихся у нее первым назван еврей: «Еврей, христианин, безбожник…» Действительно, Библия связана прежде всего с еврейской культурой, еврейской судьбой, историческим путем еврейского народа, его духовными и эстетическими поисками. Как «портативное отечество евреев» определил в свое время Библию Генрих Гейне — шутливо и в то же время вполне серьезно: то духовное отечество, которое никто, никакие гонения отнять не могут.

Безусловно, Библия является главным творением еврейской культуры, главным ее вкладом в сокровищницу мировой культуры. Подчеркнем: это касается в равной степени и еврейского Священного Писания (Еврейской Библии), и христианского (Христианской Библии), хотя под названием Библия европейцы чаще всего имеют в виду именно христианское Священное Писание. Волею исторической судьбы обе Библии оказались взаимосвязанными. Точнее, Христианскую Библию невозможно представить без Еврейской Библии, а подавляющее большинство смыслов, духовных парадигм, знаменитых высказываний и афоризмов собственно христианской части Библии — Нового Завета — вытекает из еврейской ее части — Танаха, или Ветхого Завета. В то же время и то и другое является, в сущности, плодом древнееврейской культуры, ее открытий и внутренних споров, разрывов и разминовений, оказавших огромное влияние на развитие мировой цивилизации, особенно европейской.

Древнееврейская культура, давшая миру Библию, — одна из культур так называемого нового, или классического, Древнего мира, чье развитие приходится на 1-е тыс. до н. э. В то же время она очень тесно соприкасается со «старым» Древним миром, с архаическим Прологом к гигантской трехактной «драме» человеческой культуры: Древность (начало 4-го тыс. до н. э. — V в.), Средневековье (V–XVI вв.), Новое время (с конца XVI в. и поныне, хотя с рубежа XIX–XX вв. отсчитывают Новейшее время — но как фазу Нового). Древнееврейская культура непосредственно контактировала с богатыми и разветвленными культурами Египта, Аккада (а через него — более древнего Шумера), Ханаана, впитывала наиболее плодотворные традиции и репродуцировала совершенно новые идеи, испытывала притяжения и отталкивания, и только в этих притяжениях и отталкиваниях можно в полной мере понять специфику древнееврейской культуры, ее уникальность, в силу которой главным итогом ее развития стала одна из величайших в мире книг — Библия[1].

Язык, на котором создавалась древнееврейская литература (и соответственно записывались древнейшие библейские тексты), — иврит, единственный из языков классической Древности, продолжающий и ныне оставаться живым разговорным языком. Его письменная традиция насчитывает тридцать три столетия, а его история беспрецедентна. Принадлежа к западносемитским языкам, иврит примерно две тысячи лет до новой эры был языком еврейского народа, или народа Израиля, с Х в. до н. э. — государственным языком Древнего Израиля. Однако в первые века новой эры, когда еврейское государство перестало существовать, а народ большей частью оказался в изгнании, иврит постепенно становится мертвым, сугубо книжным языком, как чуть позже — древнегреческий и латынь. Тем не менее судьба иврита оказалась весьма отличной от их судеб. Почти два тысячелетия новой эры он был преимущественно языком Священного Писания и языком книжности, в то время как рассеянные по всему миру евреи начали говорить на других языках — так называемых языках галута (галут — букв. с иврита «изгнание»), или языках диаспоры, вобравших в себя множество слов из иврита, но подчинивших их иной фонетике и грамматике[2]. При этом классическим языком высокой книжной традиции, придававшим единство еврейской культуре, оставался иврит: на нем читали Священное Писание, на нем молились, на нем по-прежнему писали еврейские мыслители и поэты, и эта традиция не прерывалась в течение двух тысяч лет новой эры. Безусловно, иврит при этом менялся, впитывая новую лексику, порождая новые формы, но не настолько, чтобы перестать быть узнаваемым библейским языком. Именно библейский иврит в его чистейшем виде стал эталоном, на который ориентировались великие еврейские поэты Золотого века, творившие в мусульманской Испании (преимущественно в Кордове и Гранаде) в X–XII вв.: Шеломо (Соломон) Ибн Гвироль (Ибн Габироль), Моше (Моисей) Ибн Эзра, Йеѓуда ѓа-Леви (Галеви)[3]. С конца XIX в. благодаря усилиям поначалу немногочисленных энтузиастов, переселявшихся из России, из «черты оседлости», в которой жили евреи, в Палестину (и среди них особенно велика роль Элиэзера бен Йеѓуды, выходца из еврейского местечка под Полоцком), началось возрождение иврита. Ныне этот древний и в то же время — после двухтысячелетнего перерыва — живой, развивающийся язык, все с теми же в основе (при безусловных незначительных изменениях) фонетическим строем и грамматикой, является государственным языком Израиля.

Древний этап развития ивритской (еврейской) литературы начинается примерно с XIII в. до н. э. (к этому времени относятся первые письменные источники, хотя сама культура и питающая литературу фольклорная традиция восходят к началу 2-го тыс. до н. э.) и продолжается до первых веков новой эры, до начала изгнания народа и его рассеяния. Все самое ценное, созданное древнееврейской культурной и литературной традицией, дошло до нас в составе еврейского Священного Писания, священного канона. Под каноном в данном случае понимается строго закрепленный нормативный сборник текстов, отобранных и отредактированных многими поколениями мудрецов-книжников и обладающих сакральным (священным) статусом. Высокий авторитет религии на долгое время предопределил особое отношение к этим текстам: их не рассматривали как произведения литературы. Однако подобное застывание в каноне типично для древних восточных литератур: то же самое произошло с древнеиндийскими Ведами[4], древнеиранской Авестой[5], буддийским каноном Типитака («Три корзины [мудрости]»), записанным в начале новой эры на языке пали. Во всех случаях мы имеем здесь дело с типологически сходным процессом: тексты, не являвшиеся сугубо религиозными или культовыми при своем возникновении, обрели затем особый сакральный статус и культовый характер. На древнем этапе развития человечества религия, философия и искусство находились в сложном синкретическом слиянии. Религия аккумулировала важнейшие достижения духовной жизни человека и в сжатом, сгущенном виде передавала их последующим поколениям.

Еврейскую культуру неслучайно именуют «культурой Книги», а евреев — «народом Книги» (как ахл ал-Китаб — «люди Писания» — евреи определены в Коране). Сводным памятником древнееврейской культуры и фундаментом последующей еврейской культуры стала единая Священная Книга, Священное Писание иудаизма — ТаНаХ (аббревиатура-акроним, в которой согласные являются начальными буквами названий трех частей канона: Тора — Закон, или Учение; Невиим — Пророки; Кетувим, или Ктувим, — Писания; точнее, слово Танах является акронимом выражения Тора, Невиим у-Хтувим — Закон, Пророки и Писания, где по фонологическим законам [k] переходит в [h]; далее — Танах). Однако в религиозном каноне нашли себе место самые разнообразные не только религиозные, но и светские жанры: эпические сказания (мифологический, исторический, героический эпос), исторические хроники, религиознофилософская и любовная лирика, афористика и т. д. Как тонко заметил С.С. Аверинцев, «канон оказался построенным как маленькая литературная «вселенная», включающая самые разные тексты — однако в прямом или косвенном, изначальном или вторичном соотнесении с религиозной идеей»1. Но в более широком смысле канон стал своеобразной моделью Вселенной, вмещающей Бога и человека, мир во всех многообразных его проявлениях, человека во всех сферах его бытия.

Древнейшие сказания, вошедшие в Танах, начали формироваться еще в первой половине 2-го тыс. до н. э. Записывались же тексты Танаха между XIII–II вв. до н. э. Три его раздела канонизировались постепенно и окончательно оформились как единое Священное Писание ко II в. н. э., когда от иудаизма уже отделилось генетически с ним связанное христианство. Итак, закрепившись в первые века новой эры, иудейский канон прожил еще две тысячи лет и живет сегодня — одновременно несколькими жизнями, и уже в этом — отражение удивительнейшей судьбы великой Книги.

Во-первых, Танах живет по-прежнему как Священное Писание иудейской традиции, или Еврейская Библия — Biblia Hebraica (латинский термин, ставший международным). При этом слово Biblia заимствовано латынью из греческого, хотя оно вовсе не является греческим по происхождению. Как известно, греческое Βιβλια («книги», точнее — «книжечки», «свиточки») является производным от βιβλος — «свиток», «книга» (вернее, от его уменьшительной формы — βιβλιον) — и связано с ханаанейским (финикийским) городом Библ, который торговал с Египтом и откуда в греческие города поступал дешевый писчий материал — папирус. Греческое название Βιβλια (точнее, с определенным артиклем — τα-Βιβλια, что можно перевести как «истинные книги») стало применяться к текстам Танаха еще в III в. до н. э. в эллинизированном Египте, в Александрии, где еврейские мудрецы, толкователи Священного Писания, осуществили перевод на древнегреческий сначала Торы, а затем и всего Танаха. Это название появилось как калька одного из обозначений Священного Писания в еврейской традиции — Сэфарим, или (в современном произношении) Сфарим («Книги»; от иврит. сэфер — «книга»), и лишь позднее было отнесено к христианскому Священному Писанию. Таким образом, название Библия, которое в европейских языках является словом, стоящим в единственном числе (ср. нем. Die Bibel, англ. The Bible и др.), на самом деле таит в себе указание на множество: в Библию действительно входит множество книг, она является книгой, состоящей из отдельных книг. Само же выражение «Книга книг», часто применяющееся к Библии, также является калькой с ивритского обозначения Сэфер ѓа-Сфарим. Кроме того, канон в еврейской традиции именуется Сифрей ѓа-Кодеш — Святые Книги (Священное Писание), а также ѓа-Микра («[истинное] Чтение») — главное Чтение в жизни человека. Однако самое употребительное, емкое и смыслоносное название Писания — Танах.

Во-вторых, тексты Танаха без всяких изменений (если только не считать изменением перевод на другие языки) вошли в Христианскую Библию и стали ее первой частью — Ветхим Заветом («ветхий» — в значении «древний», «старый»; ср. нем. Das Alte Testament, англ. The Old Testament, белорус. Стары Запавет и т. п.), к которому прибавились тексты Нового Завета, записанные на греческом языке между 50 и 120 гг. н. э. и включающие 27 книг: четыре Евангелия (от Матфея, от Марка, от Луки, от Иоанна), Деяния Апостолов, 21 Послание и Откровение Иоанна Богослова. Канонизирована же Христианская Библия была в 395 г. Само переименование Танаха, составляющего четыре пятых Христианской Библии, конечно же, отражает христианскую богословскую интерпретацию: ветхозаветные события и смыслы понимаются как преддверие и предсказание («прообразование») того, что описано в новозаветных, Ветхий Завет — лишь как необходимая ступень более значимого Нового Завета. Однако только два Завета вместе составляют христианское Священное Писание, что в свое время афористично сформулировал Августин Блаженный в латинском двустишии: «Новый Завет в Ветхом скрывается, Ветхий — в Новом открывается». С точки зрения христианской традиции, Ветхий Завет, хотя он и является основой Нового, сам по себе не имеет логического завершения и смысла; Новый Завет как бы «снимает» все те смыслы, которые были сформулированы в Ветхом Завете. С точки же зрения иудейской традиции, Танах самодостаточен и вовсе не предполагает прибавления Нового Завета: он содержит в себе все, что необходимо для осмысленного бытия человека перед лицом Бога и другого человека.

В-третьих, в преображенном виде (в виде отдельных сказаний в вольном пересказе) сюжеты Танаха вошли в Священное Писание ислама (мусульманства) — Коран (VII в. н. э.), оказали влияние на его формирование (неслучайно пророк Мухаммад считал мусульман, как и иудеев, потомками Авраама — Ибраѓима). В Коране фигурируют многие персонажи Танаха, только их имена приобретают арабизированную форму: так, Ноах (Ной) становится Нухом, Авраам — Ибраѓимом, Йицхак (Исаак) — Исхаком, Йааков (Иаков) — Йакубом, Йосеф (Иосиф) — Йусуфом, Моше (Моисей) — Мусой и т. д. Есть в Коране и пророк Иса (Иисус Христос), сын Мирьям (Марии)[6], и пророк Йахъя (Иоанн Креститель), и т. д., но величайшим пророком, «печатью пророков» считается в мусульманской традиции именно пророк Мухаммад.

Таким образом, иудаизм и его Священное Писание — Танах — дают начало еще двум великим религиозным традициям — христианской и мусульманской. Уже один этот факт говорит и о значимости текстов Танаха, содержащихся в них духовных открытий, и о единстве судеб современной цивилизации. Именно эти три религии — иудаизм, христианство и ислам — являются монотеистическими (или просто теистическими), т. е. признающими Единого Бога как трансцендентную Высшую Сущность и как Бога Живого. Все три религии являются универсальными по своим принципам, т. е. надэтничными, не требующими для вхождения в свои ряды той или иной национальной принадлежности человека. В то же время в советском и постсоветском культурном пространстве только христианство и ислам (наряду с буддизмом) традиционно считают мировыми религиями, учитывая широту их распространения в мире, в то время как иудаизм определяют лишь как религию сугубо национальную — религию еврейского народа. Это неверно, ибо издревле принадлежность к еврейскому народу — общине Израиля, обществу Господню — определяется прежде всего соблюдением заповедей Торы. Народ Божий (избранный народ) понимается в Танахе не столько как этническая, сколько как сакральная общность, и евреем (иудеем) может стать любой человек независимо от происхождения. Без универсальных смыслов, открытых древним иудаизмом, не смог бы появиться универсализм христианства и ислама. Неслучайно все три религии часто именуют авраамитическими. Это определение подчеркивает, что в их основе — духовный опыт и нравственный подвиг Авраама, праотца еврейского народа и «отца всех верующих» (в определении апостола Павла). И все чаще и чаще мыслители, философы, культурологи говорят о единой иудеохристианской цивилизации и культуре, имея в виду в первую очередь европейскую цивилизацию и культуру.

Действительно, велико влияние Танаха в первую очередь на европейскую цивилизацию — разумеется, через христианство, родившееся на иудейской почве, но пришедшее в Европу в греческой оболочке. И это соединилось с воздействием на культуру Европы языческой греческой культуры — на первых порах через посредство Рима. Вот почему известный американский историк и публицист Макс Даймонт пишет: «После краха греческой цивилизации Европе понадобилось 16 столетий, чтобы осознать, что ее литература, наука и архитектура уходят корнями в греческую почву (речь идет об эпохе Ренессанса, когда Европа открыла для себя значение эллинской культуры. — Г.С.). Быть может, понадобятся еще несколько столетий, чтобы осознать, что духовные, морально-этические и идеологические истоки западной цивилизации коренятся в иудаизме»[7]. Имеются в виду в первую очередь важнейшие духовные открытия Танаха, которые можно, по-видимому, свести к трем основным моментам: 1) совершенно новое понимание Бога (идея монотеизма — Единобожия); 2) новое понимание взаимоотношений Бога и человека (идея Союза, или Завета, с Богом); 3) новое понимание законов человеческого общежития (примат этического начала во взаимоотношениях людей, что освящено авторитетом Бога). Все это нашло наиболее ясное и четкое выражение в знаменитом Декалоге — Десяти Заповедях (Исх 20:1–17).

Таким образом, религиозно-этическая основа европейской (христианской) цивилизации имеет преимущественно библейские (древнееврейские) корни, в то время как ее эстетика зиждется как раз на достижениях эллинского мира. Это отнюдь не означает, что античная цивилизация не дала ничего в плане этическом, а библейская — в плане эстетическом (очевидно огромное влияние Библии, ее образности и стилистики на европейское искусство). Речь идет об определяющем влиянии, и на протяжении всего существования европейской культуры в ней длится бесконечный диалог Иерусалима и Афин, евреев и греков. Несомненно, современная европейская цивилизация вырастает на скрещении двух равновеликих влияний — античного (и в первую очередь эллинского) и библейского (древнееврейского), которые в каждом регионе соединились с культурными традициями автохтонного населения Европы, на скрещении античного и библейского понимания времени. «Античное время, — писал М.Л. Гаспаров, — двигалось по бесконечному кругу, как звезды в небе, которое всегда было и всегда будет. Библейское время двигалось по прямой, как стрела, летящая от сотворения мира к светопреставлению. Европейская культура выросла из обоих этих корней»[8].

Следует заметить, что библейское время предстает, скорее всего, не как однозначно прямая линия, но как восходящая спираль, включающая в себя и постоянное возвращение к первоначалам, первоистокам, и поступательное движение. Концепция времени, заложенная в Танахе, глубоко диалектична по своей сути. При этом главным фактором является то, что время в Библии понимается как необратимое, а в связи с этим и история предстает не как бессмысленное скопление фактов, не как вечный круговорот («вечное возвращение»), но как осмысленный, направленный процесс, идущий в соответствии с замыслом Божьим и усилиями человека к определенной цели — к Мессианской эре, ко всеобщему торжеству Божественного добра. В основе истории, как понимает ее Библия, — диалог между Богом и человеком, Богом и человечеством. Именно он придает смысл истории.

Совершенно очевидно, что Библия оказала большое воздействие не только на духовно-этическую сферу европейской культуры, но и на развитие европейского искусства: чтобы увидеть это, достаточно пройти по залам любого крупного музея мира, где на уровне сюжетно-образного ряда значительную часть составляют сюжеты и образы, порожденные античным миром, и не меньшую часть — миром библейским. Но, разумеется, принципы библейской эстетики во многом (если не кардинально) отличаются от эллинских. Подчеркнем, что это вновь союз-спор взаимодополняющих и одновременно противоположных друг другу начал, различных подходов к миру и человеку, к уразумению места, занимаемого человеком в универсуме, различных принципов воплощения бытия. В противовес эллинской культуре зрения — культуре пластичных, скульптурных, архитектурных форм, простирающих свою власть и над поэтическим словом, — культура библейская является культурой голоса и слуха, культурой звучащего слова, бесконечного вслушивания в незримое и едва уловимое веяние Духа Божьего, в голос Божий. В связи с этим главная задача слова, звучащего в Библии, — уловить и выразить это веяние и этот высокий голос, равно как и ответное движение человеческого духа в его бесконечном «дорастании» до Духа Божьего. Именно поэтому Бог и человек практически никогда не становятся в библейских текстах объектами изображения, описания (к бестелесному, нетварному Богу подобный подход неприменим по определению), но всегда предстают как субъекты морального выбора. Это глубинно связано именно с различным восприятием мира и времени: если для греков важнее пространство, целостный космос, освоенная человеком ойкумена (экумена), то для евреев — время, точнее — мир, развертываемый во времени. Неслучайно впервые понятие «святость» в Библии возникает не по отношению к пространству, но по отношению ко времени: Бог, сотворяя мир, освящает Седьмой день Творения — Субботу (дословно — «отделяет [от будней, от профанного]»). Один из крупнейших еврейских религиозных мыслителей ХХ в. Авраам-Иошуа Гешель (Авраѓам Йошуа Ѓешель) пишет: «Библия занимается больше временем, нежели пространством, мир в ней рассматривается во временном измерении. Больше внимания уделяется поколениям и событиям, нежели странам и вещам. История для Библии важнее, чем география. <…> Иудаизм есть религия времени, направленная на освящение времени. В отличие от пространственно мыслящего человека, для которого время неизменно, повторяемо, однородно, для которого все часы подобны друг другу, как безликие, пустые скорлупки, Библия ощущает многообразный характер времени. Ни один час не подобен другому. Каждый — единственная, неповторимая данность, исключительная и бесконечно ценная. Иудаизм учит нас связывать святость со временем, со священными событиями… <…> Слово кадош («святой») впервые употреблено в Библии при поистине исключительных обстоятельствах: в Книге Бытия, в конце рассказа о сотворении мира. Сколь многозначителен факт, что это слово приложено к временному понятию: «По сему благословил Господь День Субботний и освятил его!» В описании сотворения мира нет ни одного пространственного предмета, наделенного свойством святости. Это представляет собой радикальный отход от привычного религиозного мышления. Взращенный на мифе разум ожидает, что Бог, по сотворении тверди и небес, создаст святое место — святую гору, святой источник, — где и будет основано святилище. Однако в Библии первой стоит святость во времени — Суббота»[9].

Все это непосредственно преломляется в специфике эллинской и библейской эстетики, каждая из которых опирается на своеобразное восприятие времени и универсума. Показательно, что если эллинское понятие космос («порядок», «вселенная») является именно пространственным, выражает неизменную упорядоченную структуру, покоящуюся в пространстве, то еврейское понятие олам («вечность», «век», «продолжительность», «далекое прошлое», «далекое будущее», «вселенная, движущаяся во времени») — понятие скорее временнóе, или временнóе и пространственное сразу. Неслучайно в своем переводе Пятикнижия Моисеева на немецкий язык выдающиеся мыслители ХХ в., основоположники философского диалогизма, иудейские экзистенциалисты М. Бубер и Ф. Розенцвейг передали понятие олам как Weltzeit — «мировое время», «мир, развертывающийся во времени», «мир как история». В свою очередь немецкий исследователь А. Иеремиас толкует олам как единство пространства и времени и передает его словом Weltlauf — «бег времени»[10].

Сопоставляя эллинское представление о космосе и еврейскую концепцию олама, С.С. Аверинцев пишет: «Греческий мир — это «космос», по изначальному смыслу слова такой «наряд», который есть «ряд» и «порядок»; иначе говоря, законосообразная и симметричная пространственная структура… Внутри космоса даже время дано в модусе пространственности: в самом деле, учение о вечном возврате, явно или латентно присутствующее во всех греческих концепциях бытия, как мифологических, так и философских, отнимает у времени свойство необратимости и дает ему взамен мыслимое лишь в пространстве свойство симметрии. Внутри «олама» даже пространство дано в модусе временного движения — как «вместилище» необратимых событий»[11]. Исследователь подчеркивает, что это самым прямым образом связано с идеей Единого Бога, трансцендентного оламу, сотворившего историческое время и разворачивающееся в нем мировое пространство, с Его кардинальными отличиями от эллинских богов: «Бог Зевс — это «олимпиец», т. е. существо, характеризующееся своим местом в мировом пространстве. Господь Бог — это Сотворивший небо и землю, т. е. Господин неотменяемого мгновения, с которого началась история, и через это — Господин истории, Господин времени. Структуру можно созерцать, в истории приходится участвовать. Поэтому мир как «космос» оказывается адекватно схваченным через незаинтересованное статичное описание, а мир как «олам», напротив, — через направленное во время повествование, соотнесенное с концом, с исходом, с результатом, подгоняемое вопросом: «а что дальше?» Высшая мудрость античного человека состоит в том, чтобы доверять не времени, а пространству, не будущему, а настоящему, и его олимпийцы не могут лучше обласкать своего любимца, как подарив ему сегодняшний день в обмен на завтрашний… Напротив, сквозной мотив Библии — Обетование, на которое не только позволительно, но и безусловно необходимо без колебания променять наличные блага… Будущее — вот во что верят герои Библии. Многократно повторяемые в повествовании Пятикнижия благословения и обещания, которые вновь и вновь дает Господь Аврааму и его потомкам, создают ощущение неуклонно возрастающей суммы Божественных гарантий грядущего счастья… Итак, греческий «космос» покоится в пространстве, выявляя присущую ему меру; библейский «олам» движется во времени, устремляясь к переходящему его пределы смыслу (так развязка рассказа переходит пределы рассказа, или мораль притчи переходит пределы притчи). Вот почему поэтика Библии — это поэтика притчи, исключающая пластичность: природа и вещи должны упоминаться лишь по ходу действия и по связи со смыслом действия, никогда не становясь объектами самоцельного описания, выражающего незаинтересованную радость глаз; люди же предстают не как объекты художественного наблюдения, но как субъекты выбора и действия»[12].

Глубинно это связано также с различным восприятием времени, что уже отмечалось ранее. Для греков, как и для язычников вообще, время циклично, поэтому история является частью природы и обладает свойством возвращения, как возвращаются времена года. Согласно замечанию А.Ф. Лосева, «это необычайно сужало и ограничивало античную философию истории и навсегда оставило ее на ступени таких концепций, как вечное возвращение, периодические мировые пожары, душепереселение и душевоплощение»[13]. Библия впервые размыкает замкнутый круг повторяющегося языческого времени и открывает время осмысленное и направленное, идущее к конечной цели, т. е. собственно историческое время. При этом библейские авторы (особенно пророки и апокалиптики) видят в истории не только восходящее, но и нисходящее, деградирующее движение. Поэтому библейское время сложно, многослойно, многоассоциативно. Так, сопоставляя художественные особенности гомеровского эпоса и Библии (на примере эпизода с жертвоприношением Авраама в Книге Бытия; см. Быт 22), Э. Ауэрбах отмечает, что именно у библейских героев «больше глубины во времени, в судьбах и в сознании; хотя их обычно до конца занимает то или иное происходящее событие, но они никогда не предаются ему без остатка, так, чтобы забыть о том, что было с ними прежде и в других местах; их мысли и чувства многослойнее, запутаннее, переплетеннее…»[14]. Исследователь подчеркивает, что «еврейским писателям удалось показать единовременно существующие слои сознания, накладывающиеся один на другой, и выразить разгорающийся между ними конфликт», что основные герои Еврейской Библии «намного богаче внутренним развитием», «более нагружены историей своей жизни», «яснее очерчены как индивидуальности, чем гомеровские герои…»[15].

Таким образом, греческие культура и литература основаны на созерцании мира как статичной структуры, покоящейся в пространстве, еврейские — на осмыслении потока времени, мировой истории и вплетенной в нее собственной судьбы, подчиненной замыслу и воле Господа. Отсюда — преимущественная пластичность эллинской культуры и динамичность (нацеленность на передачу динамики духа) культуры древнееврейской. Если для эллинского искусства, в том числе и литературы, крайне важно понятие формы, то в Еврейской Библии, как отмечает немецкий исследователь Т. Боман, отсутствует термин, который соответствовал бы понятию «форма»[16]. Библейских авторов прежде всего волнует сущность предмета или явления, их смысл, а не пластическая форма. И если для Гомера (а вслед за ним — и для всей греческой литературы) характерен такой прием, как экфрасис — объективированное пластическое описание предмета, явления, человека, то в Библии, по замечанию В.В. Бычкова, «внешний вид неподвижных предметов как бы расчленяется во времени, наполняется динамикой и движением процесса их изготовления… (Автор говорит об описании, казалось бы, самых «статичных» предметов, составляющих убранство Скинии Завета в Книге Исхода. — Г.С.) Здесь не дается описание самого предмета, как находящегося перед взором писателя, но образ его постепенно возникает (специально строится) в воображении читателя»[17]. Исследователь подчеркивает, что «это специфическая черта библейского художественного мышления вообще»[18]. Подобный подход, безусловно, касается и образов людей в Библии, ведь, согласно наблюдению Э. Ауэрбаха, «Бог не только создал и избрал их, но и неотступно пересоздает их, Он гнетет их, подчиняя Своей воле, и, не разрушая самого существа, извлекает из них такие формы, каких ничем не предвещала их юность»[19]. Подобный подход объясняет также, почему древнееврейская культура уделяла внимание в первую очередь не архитектуре, скульптуре, живописи, но таким видам искусства, как поэзия, музыка, пение. В.В. Бычков справедливо замечает: «Пением и музыкой славил древний еврей Господа. Греки сооружали своим богам храмы и статуи»[20]. Более того, сама греческая поэзия (эпическая в особенности) была «скульптурной», пластичной, живописной, в то время как древнееврейская пыталась передать прежде всего движение духа — Божь его и человечьего.

Наряду с классическими произведениями античной литературы Библия стала для европейской культурной и литературной традиции тем текстом, через призму которого можно исследовать своеобразие той или иной эпохи, глубже видеть ее интенции, силовые линии, новаторские поиски — и именно тогда еще яснее, когда они преломляются через великую устоявшуюся традицию. Для ряда эпох европейской культуры, как замечает С.С. Аверинцев, «библейская поэзия стала коррективом и дополнением к античному идеалу красоты и уравновешенной меры»[21]. Уточним, что это в первую очередь касается кризисных, так называемых переходных и переломных эпох в европейской культуре, наиболее остро ощущающих разрыв с традицией, — таких, как эпоха XVII в. (и прежде всего искусство и литература барокко), эпоха романтизма, эпоха декаданса и модернизма. В этом смысле само обращение к библейскому тексту и то или иное обращение с ним являются достаточно наглядным показателем художественной устремленности той или иной эпохи. Библейская эстетика, покоящаяся в первую очередь на категории возвышенного и позволяющая максимально приблизиться к выражению невыразимого, создать ощущение присутствия трансцендентного, в наибольшей степени заявляет о себе в так называемые переходные, переломные, «проклятые» времена — времена шатаний и потрясений, ломки старого и рождения в муках нового, во времена обострения социальных противоречий и катастрофичности сознания, пытающегося пробиться к Первосущности через хаос и суету.

Можно утверждать, что Библия стала одним из важнейших прецедентных текстов для европейской культуры, своего рода смыслопорождающим текстом — метатекстом, «на полях» которого, в диалоге с которым рождаются новые тексты. Но еще более значимо то, что Библия стала вечным спутником и духовным собеседником миллионов людей — глубоко верующих и сомневающихся, агностиков, скептиков, просто ищущих, мыслящих, взыскующих смысла. Так, например, великий немецкий писатель И.В. Гёте неоднократно повторял, что Библия явилась одной из важнейших книг, сформировавших его духовный облик, что он вложил в нее слишком много души, чтобы когда-либо суметь обходиться без нее. В «Поэзии и правде» он писал о том, что именно «Библия, превышавшая богатством содержания любую другую книгу, давала обильнейший материал для раздумий и множество поводов для суждений о делах человеческих…»[22]. Гёте предлагал читать и изучать Библию книга за книгой — в целостности и одновременно в уникальности каждой из книг: «…рассматриваемая книга за книгой, Книга Книг явит нам, зачем дана она нам — затем, чтобы приступали мы к ней, словно ко второму миру, чтобы мы на примере ее и заблуждались, и просвещались, и обретали внутренний лад»[23].

Попробуем и мы рассмотреть Библию именно так — книга за книгой, в единстве и уникальности Ветхого и Нового Заветов.

ЧАСТЬ I

ТАНАХ (ВЕТХИЙ ЗАВЕТ) В КОНТЕКСТЕ МИРОВОЙ КУЛЬТУРЫ

ТАНАХ (ВЕТХИЙ ЗАВЕТ) КАК ЕВРЕЙСКАЯ БИБЛИЯ И ФУНДАМЕНТ БИБЛИИ ХРИСТИАНСКОЙ

Структура и жанровый состав Танаха

И так, Библия сформировалась в лоне древнееврейской культуры, и древнейшая часть Библии, ставшая Ветхим Заветом христианского Священного Писания, является еврейским Священным Писанием, Еврейской Библией (Biblia Hebraica), чаще всего именумой Танахом. Канон Танаха (тем самым и Ветхого Завета) включает в себя 39 книг, очень разнообразных по содержанию и жанровым особенностям, но вместе с тем представляющих собой единое целое. Существуют также примыкающие к Танаху и созданные на позднем этапе развития древнееврейской культуры (преимущественно во II–I вв. до н. э.) так называемые внешние книги, не вошедшие в Танах, но признаваемые Христианской Церковью как девтероканонические (второканонические) книги — богоугодные, полезные для чтения, однако обладающие более низким статусом святости, нежели книги канонические (например, Книга Иудифи, или Книга Юдифь, Книга Товита, 1–3-я Книги Маккавейские и некоторые другие). В еврейской традиции канонических книг насчитывается 24, хотя это те же 39 книг со своими названиями и авторами, просто определенные из них объединяются вместе (см. далее). Они делятся на три больших цикла, или раздела, логически и хронологически продолжающих и дополняющих друг друга.

Первый из них — Тора (Закон), или Пятикнижие Моисеево. В него входят пять эпических и законодательных книг, автором которых, согласно религиозной традиции (как иудейской, так и христианской), является пророк Моше (Моисей)[24]. В оригинале они именуются (в соответствии с древней месопотамско-ханаанейской традицией) по первому значащему слову, в русской же традиции их названия пришли из греческого перевода Танаха — Септуагинты — и не являются переводом оригинальных названий: Берешит («В начале»), или Бытие (Книга Бытия); Шемот, или Шмот («Имена»), или Исход (Книга Исхода); Вайикра («И воззвал»), или Левит (Книга Левит, или Книга Левита); Бемидбар («В пустыне»), или Числа (Книга Чисел); Деварим, или Дварим («Слова»), или Второзаконие (Книга Второзакония; русское название является калькой с греч. Δευτερονόμιον, в свою очередь образованного от ивритского Мишне Тора — «Повторение Закона»).

В эпических книгах Торы представлены разнообразные модификации эпоса: мифологический (космогонический, антропогонический, этиологический), исторический, в отдельных эпизодах — героический. Однако в целом все Пятикнижие представляет собой единый религиозно-исторический эпос, в общую эпическую раму которого включен свод заповедей и законов, охватывающих все сферы жизни человека. Тора имеет в иудейской традиции особый статус: именно эти книги считаются богоданными — дарованными Богом в момент Синайского Откровения еврейскому народу, а через него — всему человечеству. При этом в самой Торе есть указания на то, что пророк Моисей записывал полученные им от Всевышнего разъяснения тех или иных заповедей и законов на различных стоянках во время сорокалетних скитаний народа в пустыне. Последняя же книга Пятикнижия — Второзаконие — написана от имени пророка Моисея, как его духовное завещание.

Второй раздел Танаха — Невиим (Пророки) — также открывается эпическими текстами: Книга Йеѓошуа бин Нуна (Иисуса Навина), представляющая собой древнееврейский воинский эпос; Шофтим (букв. «Судьи»; Книга Судей Израилевых) — древнейшая хроника с элементами воинского эпоса; хроникально-эпические 1-я и 2-я Книги Шемуэля (Самуила; в русской традиции — 1-я и 2-я Книги Царств), которые в Танахе объединяются в одну книгу; далее — 1-я и 2-я Книги Царей (в русской Библии — 3-я и 4-я Книги Царств), также являющиеся хроникально-эпическими и объединяющимися в Танахе в одну книгу. Все эти книги в Танахе образуют подраздел «Ранние, или Первые, Пророки». Далее следуют «Поздние, или Последние, Пророки» — 15 собственно пророческих сочинений — книг, написанных пророками (исключение составляет лишь Книга Пророка Йоны, или Ионы, представляющая собой скорее новеллу-притчу о пророке Йоне).

Пророческая книга — один из самых уникальных жанров, рожденных древнееврейской литературой. Ее отличает сложный жанровый синкретизм (объединение разных жанровых начал), точнее — синтетический сплав элементов гомилетических (проповеднических), нарративных (повествовательных), лирических (гимнов, плачей и т. д.), афористических и др. Написаны пророческие книги от первого лица, имеющего двойной смысл: это «Я» Бога, преломленное через «я» пророка (другими словами, устами пророка глаголет Сам Господь). Пророки — первые творческие индивидуальности в древнееврейской литературе, запечатлевшие в своих книгах собственный неповторимый духовный облик, хотя менее всего ставившие перед собой подобную задачу. В начале следуют книги трех великих пророков — Йешайаѓу (Исаии), Йирмейаѓу (Иеремии), Йехэзкэля (Иезекииля)[25], названные так и за свои размеры, и за особую значимость и величие религиозно-этических концепций, в них представленных. За ними располагаются двенадцать «малых», или «меньших», пророков, названных так вследствие небольших размеров их книг. При этом так они именуются только в христианской традиции; в еврейской же двенадцать пророческих сочинений, следующих за Книгой Пророка Йехэзкэля, образуют единую книгу под названием Трей-Асар (Двенадцать): Ѓошеа (Осия), Йоэль (Иоиль), Амос, Овадья, или Овадйа (Авдий), Йона (Иона), Миха (Михей), Нахум (Наум), Хаваккук (Аввакум), Цефанья, или Цфанья (Софония), Хаггай (Аггей), Зехарья, или Зхарья (Захария), Мальахи, или Малахи (Малахия). Таким образом, всего во втором разделе Танаха — 21 книга, или — согласно еврейской традиции — 8 книг. В Христианской Библии пророческие книги завершают ветхозаветный канон и являются крайне важными для понимания проповеди Иисуса Христа, сути евангельских текстов.

Третий раздел Танаха — Кетувим (Писания) — включает в себя книги самых разнообразных жанров, менее связанные между собой сюжетно или хронологически. Это самые философски глубокие и поэтически совершенные библейские книги, вдохновленные, согласно религиозной традиции (иудейской и христианской), Руах ѓа-Кодеш (Духом Святым), в то время как Тора непосредственно дана Богом, а пророческие книги зафиксировали непосредственно данное их авторам Откровение Божье. Отсюда проистекает еще одно — греческое — название третьего раздела: Агиографы (Писания Духом Святым).

Открывает Писания книга поразительной духовной и поэтической силы — Сэфер Теѓиллим (букв. «Книга Хвалений»), известная европейцам как Книга Псалмов, или Псалтирь, и представляющая собой антологию древнееврейской религиозно-философской лирики. Лирику в различных ее модификациях представляют также Шир ѓа-Ширим (букв. «Песнь Песней»; в русском Синодальном переводе — Книга Песни Песней Соломона) — лирико-драматическая религиозно-философская и любовно-эротическая поэма (по мнению некоторых исследователей, Песнь Песней представляет собой сборник любовной и свадебной лирики); Эйха (букв. «Как» — по первому слову текста), или Кинот (букв. «Плачи»; в русской Библии — Книга Плач Иеремии), — траурная поэма-плач об Иерусалиме, разрушенном в 586 г. до н. э. вавилонским царем Навуходоносором II (отсюда еще одно употребительное название — Плач на разрушение Иерусалима; типологически — та же жанровая форма, что и шумерские плачи о разрушенных городах); Коѓэлет (букв. «Проповедующий в собрании»), или Экклесиаст (греч. калька ивритского названия с тем же значением; в русской традиции — Книга Екклесиаста, или Проповедника), — лирическая философская поэма о бренности и абсурдности бытия, а также о поисках смысла жизни вопреки им. Лирика и эпос в соединении со скрытыми элементами драматизма переплавились в Книге Ийова (Иова) — лироэпической религиозно-философской поэме-притче, в центре которой находится сложная и болезненная для человеческого сознания проблема теодицеи — необходимости оправдания Бога перед лицом существующего в мире иррационального зла — страданий праведных и невинных.

Такие сложные философские книги, как Книга Иова, Экклесиаст, а также Сэфер Мишлей (Книга Притчей; в русской Библии — Книга Притчей Соломоновых), представляющая собой собрание древнееврейских афоризмов и поучений (жанр, типологически общий для всего Древнего Ближнего Востока), традиционно включают в «литературу премудрости» — именно в силу сложности и неоднозначности поставленных в них проблем, а также их дидактико-воспитательного значения. Так или иначе они связаны с различными модификациями жанра притчи, разновидностью которой являются и повести-притчи, входящие в третий раздел Танаха, — Книга Рут (Руфь) и Книга Эстер (Эсфирь). В них (как и в Книге Иова) конкретный сюжетный ряд служит для иллюстрации какого-либо религиозно-философского или этического тезиса или для постановки сложных проблем бытия.

В раздел «Писания» входят также исторические хроникально-эпические тексты: книги, написанные от имени непосредственных участников событий и носящие их имена, — Книга Эзры (Ездры) и Книга Нехемьи (Неемии), часто считающиеся одной книгой, ибо вторая непосредственно продолжает первую (одной книгой они являются и в Септуагинте), а также две книги Диврей ѓа-йамим (букв. «Слова дней», «Хроники»), или 1-я и 2-я Книги Хроник. В греческом переводе эти книги получили название Παραλειπομένων (Паралипоменон) — от παραλιπομένα («восполнение пропуска, пробела»); отсюда — 1-я и 2-я Книги Паралипоменон в русской традиции. Эти книги, завершающие Танах, представляют собой сжатое изложение Книг Царств с некоторыми изменениями и добавлениями. В одной из самых поздних книг, вошедших в канон, — Книге Даниэля (Даниила), первые шесть глав которой имеют жанровые признаки повестипритчи, оформляется также (с седьмой главы) жанр апокалипсиса (греч. «откровение») — Откровения о конце неправедной истории и преображении мира, Откровения, запечатленного в форме наглядных и в то же время наполненных сложной эзотерической символикой видений. Корни жанра апокалипсиса — в пророческих книгах: особый жанр пророчества-видения, а также представление о конце истории и приходе Мессии (от иврит. Машиах — «помазанный»), эсхатологического Спасителя, формируются еще в пророческих книгах, но становятся особенно важными для апокалиптики (общее название апокалиптической литературы, из которой в Танах включена только Книга Даниэля).

Книги, вошедшие в третий раздел Танаха, расположены в следующем порядке: Книга Хвалений, Книга Притчей, Книга Ийова; за ними следуют пять книг, обычно именующиеся Мегиллот («Свитки»), ибо они имеют особое богослужебное значение и оформляются для этого как отдельные пергаментные свитки (как особый свиток представляет собой текст Торы, используемый для литургии): Песнь Песней, Рут, Эйха, Коѓэлет, Эстер; затем следуют Книга Даниэля, Книги Эзры и Нехемьи и 1-я и 2-я Книги Хроник. В Христианской Библии они расположены иначе и не образуют единого раздела, как и Пророки.

Все тексты, вошедшие в Танах, являются в высшей степени поэтическими, т. е. художественными, ибо им присущ предельно уплотненный образный, метафорический язык, в них огромную роль играет ритм, хотя и не во всех книгах одинаковую. В целом деление на поэзию и прозу в древних литературах весьма условно. Самые древние литературные тексты (египетские, шумерские, аккадские и др.) имеют стихотворную форму. Проза возникает уже на фоне сложившейся поэтической традиции, когда сознание человека научилось не отождествлять язык художественной литературы и обыденную разговорную речь. Но и то, что мы считаем древней прозой, очень существенно отличается от прозы в современном понимании, ибо в первой более существенную роль играет ритм. То же самое относится и к библейским текстам: среди них есть книги чисто стихотворные (Псалтирь, Книга Притчей Соломоновых, Песнь Песней, Книга Иова, Экклесиаст, Плач Иеремии), но и остальные (например, тексты Пятикнижия) написаны особой ритмизованной прозой, которая часто — на вершине вдохновения и эмоционального напряжения — переходит в стихи: например, Благословение Иакова своим сыновьям в Книге Бытия (Быт 49:2–27), Песнь на переход через Тростниковое (Чермное) море в Книге Исхода (Исх 15:1–21) или Прощальная песнь Моисея в Книге Второзакония (Втор 32:1–44) и др. Одновременно в Танахе рождается и художественная проза, приближающаяся к нашему сегодняшнему пониманию этого слова: проза Книг Царств или назидательных повестей-притч, отличающаяся строгим лаконизмом, характерным приемом скрытой передачи эмоций героев только через их действия и лишь иногда в кратких афоризмах, справедливо относится к лучшим образцам древней прозы.

Очень долгое время — вплоть до начала XIX в. — библейские тексты рассматривались лишь как тексты Священного Писания, как тексты культовые, религиозные. Слишком велик был авторитет этих книг в каждодневной жизни человека, поэтому как памятники древней литературы, как явления искусства (несомненно, это только один из аспектов этих текстов, но крайне важный для проникновения в их суть) они не осознавались и не изучались, а лишь интуитивно переживались (свидетельство тому — огромное влияние Библии на европейское искусство). Одним из первых, кто подошел к Библии как к эстетическому феномену, увидел в ней прекрасные образцы древней поэзии, был выдающийся немецкий философ, писатель, филолог, основоположник фольклористики Иоганн Готфрид Гердер (1744–1803), крупнейший представитель немецкого и европейского Просвещения. Обратившись к ветхозаветным текстам, Гердер написал работу «О духе древнееврейской поэзии» («Vom Geist der hebräischen Poesie», 1782–1783), где впервые во всеуслышание заявил, что в Библии содержатся прекрасные образцы поэзии, в том числе и народной. Гердер также впервые предпринял попытку создания эквиритмических (т. е. передающих подлинный ритм оригинала) переводов отдельных фрагментов библейских текстов (в частности, Псалмов). Таким образом, литературоведческий подход к Библии — явление сравнительно недавнего времени, хотя мысли, образы и ритмы этого великого памятника духа и искусства вдохновляли поэтов, живописцев, композиторов на протяжении двух тысячелетий новой эры.

Давно стали привычными выражения «библейская мощь», «библейская образность». Само их возникновение, вероятно, связано с особым воздействием библейской поэзии, рождающей ощущение первозданной, стихийной, ничем не сдерживаемой поэтической мощи. Для европейских писателей и художников (особенно мастеров слова таких эпох, как барокко, романтизм, декаданс — рубеж XIX–XX вв., породивший целый ряд интроспективно-субъективистских направлений — импрессионизм, символизм, неоромантизм, эстетизм и др.) эталон библейской поэзии был не менее (а иногда даже и более) значим, чем античный идеал красоты, основанный на строгой соразмерности, уравновешенности, человеческой мере (последний был особенно важен для Ренессанса, классицизма, просветительского классицизма). Так, великий французский романтик Виктор Гюго писал: «У поэта должен быть только один образец — природа, только один руководитель — правда. Он должен писать, опираясь не на то, что уже было написано, а на то, что подсказывает ему его сердце и его душа. Из всех книг, побывавших в руках людей, он должен изучать только две: Гомера и Библию. Ибо эти достойные поклонения книги, первые по времени создания и по значению и почти такие же древние, как мир, сами по себе — целый мир для мысли. Вы находите здесь как бы все мироздание, взятое с двух его сторон: в гомеровском эпосе — как понимает его человеческий гений, в Библии — как видит его Дух Божий»[26]. Еще раньше младший друг Гердера Иоганн Вольфганг Гёте утверждал, что настоящему художнику в жизни нужны лишь две книги — Библия и Природа, и писал о первой: «…рассматриваемая книга за книгой, Книга книг явит нам, зачем дана она нам — затем, чтобы приступали мы к ней, словно ко второму миру, чтобы мы на примере ее и заблуждались, и просвещались, и обретали внутренний лад» (перевод А.В. Михайлова)[27]. Еще раньше, в самой Древности, в позднеантичное время, в I в. н. э., когда шла полемика между сторонниками эпигонского (подражательного) классического стиля и стиля новаторского, эмоционально-взволнованного и возвышенного, приверженцы последнего искали опору в переведенных к этому времени на греческий язык текстах Танаха. Так, неизвестный автор написанного по-гречески трактата «О возвышенном» (40-е гг. I в. н. э.), условно именуемый Псевдо-Лонгином, в качестве примера возвышенного приводит место из Книги Бытия — из рассказа о Днях Творения: «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет» (Быт 1:3; Синодальный перевод)[28].

Действительно, Библия, быть может, в наибольшей степени воплотила одну из основных категорий эстетики — категорию возвышенного. Размышляя об этом и предваряя свои переводы из библейских Псалмов, С.С. Аверинцев писал: «Греция дала образец меры, Библия — образец безмерности; Греции принадлежит «прекрасное», Библии — «возвышенное», то особое качество, которое в природе присуще не обжитым местностям, но крутизнам гор и пучинам морей. Тема греческой поэзии — статика формы, тема библейской поэзии — динамика силы. Грек Протагор сказал: «Человек есть мера всех вещей»; но Библия рисует бытие, как раз неподвластное человеческой мере, несоизмеримое с ней»[29].

Идея несоизмеримости Бога и созданного Им мира с чисто человеческой мерой, неподвластности Божественного бытия этой мере — одна из важнейших религиозно-философских идей Танаха, корректирующих индивидуалистический протагоровский подход, часто перерастающий в беспредельный эгоцентризм. Библейский теоцентризм (Бог в центре, Бог — единственная истинная мера всего) возвышает и человека, открывает перед ним величественную духовную перспективу, возможность бесконечного духовного роста, выражающегося в подчинении Высшему Началу, в постоянном «дорастании» до него. Теоцентрическая модель мира, лежащая в основе Танаха, является одновременно и антропоцентрической, ибо Бог и человек находятся в непрестанном диалоге, нуждаются друг в друге. Духовно-этическое начало, главенствующее в библейских текстах, определяет их неповторимую эстетику и поэтику.

В высшей степени как религиозно-этические принципы, так и эстетические, художественные, жанрово-стилевые черты Еврейской Библии (Ветхого Завета) предопределили подобные принципы и черты Нового Завета, обусловили духовное и стилевое единство всей Библии. Несомненно, понять духовные смыслы, особую эстетику и поэтику Нового Завета, то новое, что он принес человечеству, можно только в тесной связи с Ветхим Заветом, с тем, что наработала еврейская культура за две тысячи лет своего развития в Древности. Более того, Новый Завет, как и Библия в целом, непонятен вне контекста истории, ведь Библия в целом вобрала в себя всю мифологизированную историю, известную в Древности на Ближнем Востоке и в Средиземноморье, а также совершенно конкретную историю еврейского народа на протяжении двух тысяч лет до новой эры и первых веков новой эры. Чтобы понять смысл новозаветных текстов, нужно знать историко-культурный контекст, в котором складывались тексты как Ветхого, так и Нового Завета.

Мировоззренческие основы Библии. Бог, мир и человек в Танахе

В основе древнееврейской культуры лежит кардинально иное мировосприятие, нежели в предшествующих ей и развивающихся параллельно культурах, совершенно особый и ни на что не похожий в пределах Древнего мира тип мифологии. Эта мифология столь уникальна, что многие считают неуместным употребление применительно к Библии слов «миф», «мифология» (напомним, что греческое mythos означает «сказание», «легенда» и часто понимается на бытовом уровне как нечто несуществующее, как плод воображения). Однако если под мифом (и мифологией как совокупностью важнейших мифологем) понимать синтез духовного опыта той или иной цивилизации и культуры, систему выработанных ею запретов и дозволений, символическую модель мироздания, то тогда вполне возможно говорить о библейском мифе. Не случайно русский философ Н.А. Бердяев заметил: «Язык духовного опыта есть неизбежно символический и мифологический язык, и в нем всегда говорится о событиях, о встрече, о судьбе»[30]. Все мышление человека мифологично, и главное, что человек узнает о себе и мире, он запечатлевает на языке мифа. Русский религиозный мыслитель С.Н. Булгаков, указывая на трансцендентность содержания мифа, писал: «Не человек создает миф, но миф высказывается через человека»[31]. Говоря другими словами, через миф, через его расцвеченную народной фантазией оболочку выражаются сверхчувственные истины духовной реальности, истины Откровения. Это особенно характерно для библейской мифологии, но в принципе относится к любой мифологической реальности.

И все же библейский миф настолько специфичен, что долгое время бытовало мнение, будто еврейский народ не создал никакой мифологии, и одни считали это неспособностью к мифотворчеству и бедностью фантазии, другие — проявлением высоты духа. Речь идет в первую очередь о том, что за библейской мифологией стоит совершенно реальная история народа Израиля. По словам Н.А. Бердяева, «еврейская религия есть Откровение Бога в исторической судьбе народа, в то время как языческие религии были Откровения Бога в природе»[32]. Действительно, первое кардинальное отличие библейского мифа от других — то, что он является мифом Священной истории, в то время как языческий миф — это миф Священного космоса, связанный с обожествлением природы, частей мироздания, природных стихий и явлений. Само же формирование мифа Священной истории (т. е. особого восприятия и осмысления истории) невозможно без краеугольного камня библейского миросозерцания — идеи Единобожия (монотеизма). Она нашла наиболее четкое выражение в первой из Десяти Заповедей — «Да не будет у тебя других богов сверх Меня [перед лицом Моим]» (Исх 20:3)[33], а также в молитве, являющейся иудейским символом веры и именующейся по первым ее словам Шма, Йисраэль («Слушай, Израиль»), или просто Шма: «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть; и люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всеми силами твоими» (Втор 6:4–5; СП).

Следует помнить, что, несмотря на подступы к монотеизму в отдельных культурах ближневосточного региона (к их числу относится и неудавшаяся религиозная реформа египетского фараона Эхнатона), именно в древнееврейской культуре впервые произошел окончательный и бесповоротный переход к монотеизму, что обусловило ее особый духовный и образный строй на фоне Древнего мира. Безусловно, этот переход занял достаточно длительное время и неизбежно прошел через стадию монолатризма, или генотеизма, когда один-единственный Бог («Бог отцов») воспринимается как истинный Бог-покровитель, что не мешает признавать существование других богов, которым поклоняются другие народы. Возможно, именно такой была вера патриархов — праотцев еврейского народа, чьи жизнеописания запечатлены в Книге Бытия. Однако размышления об этом являются лишь гипотетической реконструкцией, основанной на выявлении определенных типологических схождений между религиозными взглядами язычников (прежде всего ханаанеян-финикийцев и аккадцев) и отдельными выражениями, намеками, оговорками библейского текста. В целом же ясно одно: независимо от того, какими были «массовые» верования еврейского народа на самом древнем этапе (в этом смысле и «массовое» христианство в чистом виде — несуществующий фантом), с начала письменной фиксации текстов Танаха (XIII в. до н. э.) идеалом духовных лидеров народа Израиля было четко выраженное Единобожие и столь же четкое противопоставление его язычеству.

Однако утверждения Единобожия недостаточно для понимания сути библейского образа Бога. Бог представляет собой духовный и нравственный Абсолют, и только Он в свете библейского миропонимания может претендовать на эту роль. Бог — высший критерий истины, подлинная мера всех вещей. Бог — чистая духовность, Он не имеет телесной (тварной) формы, никакой изобразимой формы вообще. При таком понимании Бога духовная сфера, нравственное служение Ему выдвигаются на первый план. Это значит, что Единому Богу нельзя поклоняться так, как поклонялись языческим богам.

Бог в библейском понимании не может быть локализован в какой-либо точке природного пространства, не может быть воплощен в чем-либо конкретно-физическом, материальном — в отличие от языческих богов, которые воспринимались их создателями (в языческом мире человек творит богов по своему подобию) как существа хоть и сверхъестественные, могущие быть незримыми для человека, но все равно обладающие особой, а иногда и вполне человеческой телесностью, а значит, нуждающиеся в еде, питье, одежде, сексуальной жизни и т. д. Таковы египетские, шумерские, аккадские, ханаанейские, греческие и прочие языческие боги. Бог, как Он мыслится авторами Танаха, сверхприроден, Он, в сущности, вне времени и пространства, хотя открывается человеку в историческом времени и дает о Себе знаки на языке природного пространства. Однако при всем этом Бог не воспринимается как некая абстракция, как бездушное Первоначало. Он — Личность, и человек переживает встречу с Ним как встречу с Личностью — лицом к Лицу, как встречу с Богом Живым. Одним из величайших парадоксов, открытых древнееврейской культурой, был парадокс личностного восприятия Абсолюта, и лишь на этом фоне станет возможным много столетий спустя другой парадокс — парадокс воплощения Абсолюта, который откроет христианское сознание (Бог нисходит в мир в облике Сына Божьего, Который одновременно является Сыном Человеческим, т. е. Богочеловеком).

Трансцендентности Бога, неуловимости и таинственности Его облика как нельзя более соответствует тайна — неразрешимая по определению — Божьего Имени. Бог в текстах Танаха именуется чаще всего трояко. Первое именование не является именем собственным и связано с общесемитским корнем со значением «сила»: אל — Эль (Сильный, Могучий; ср. угаритское Илу, ханаанейское Эл). Традиционно это именование переводится на русский язык как «Бог». Оно указывает на то, что Единый Бог — главная Сила, действующая в этом мире, и часто употребляется с добавлением апеллятивов: Эль Эльон (Бог Вышний, или Всевышний; от על <эль> — «высь», «высота»), Эль Шаддай (Бог Крепкий, Бог Мощный, Бог Всемогущий), Эль Цеваот (Бог Сил, или Бог Воинств; от цава — «сила», «воинство»; отсюда — через греческое посредство — Саваоф, что стало восприниматься в христианской традиции как самостоятельное «имя» Бога) и др. Особой вариацией от корня Эль (точнее, от Элоаѓ, которое также переводится как «Бог»; ср. арабское Аллах, звучащее на самом деле как Аллаѓу) является форма множественного числа Элоѓим (в текстах на русском языке часто транслитерируется как Элохим, что не совсем точно). Несмотря на множественное число, форма Элоѓим, повсеместно употребляемая в Танахе, никогда не сочетается с глаголом во множественном числе, т. е. обозначает Единого Бога (и поэтому традиционно переводится на русский язык как «Бог»). В библеистике эта форма получила именование pluralis majestatis («множественное величество»). Она рассматривается как форма особо уважительного именования Бога, вежливого обращения к Нему. Издревле еврейская религиозная традиция трактует ее как указание на то, что Всевышний объединяет в Себе все силы, которые лишь в результате заблуждения представляются человеку изолированными. Под этим именем, утверждают еврейские комментаторы, Бог открывается как Творец вселенной, как Архитектор мироздания, как та великая Сила, которая представлена в каждой, даже самой малой и незаметной, частице творения.

Второе именование Бога, более семи тысяч раз встречающееся в Танахе, особенно загадочно и больше всего напоминает имя собственное. Это так называемый Тетраграмматон (букв. с греч. «Четырехбуквие») — таинственное непроизносимое Имя Божье, состоящее из четырех согласных: יתןת (справа налево, как пишется и читается на иврите, — йуд, ѓэй, вав, ѓэй; так названия этих букв звучат в ивритском алфавите). В латинской транслитерации (чаще всего в научных работах) Тетраграмматон передается как YHWH. Согласно тексту Торы (Книги Исхода), это Имя было открыто пророку Моисею в момент его пророческого призвания; при этом Бог в ответ на вопрос Моисея — как Ему имя — поясняет: «Я есмь Сущий» (Исх 3:14; СП). Однако эта знаменитая фраза — Эѓье Ашер Эѓье — точнее означает на иврите «Я есть Тот, Который буду [будет вечно]» и, возможно, выражает полноту существования Бога прежде всего во времени и одновременно Его неподвластность времени, Его вечность. Неслучайно еврейские комментаторы издавна трактовали Тетраграмматон как аббревиатуру, в которой содержатся все формы глагола ѓайа (hāyāh) — «быть», «существовать», «давать жизнь»: ѓайа («был»), ѓовэ («есть», точнее — «существующий», ибо настоящее время на иврите передается через причастие), йиѓъе («будет»), как прокламацию всеприсутствия Бога в мире[34]. Показательно, что эта трактовка не расходится с основными философскими и научными трактовками сакрального Имени. Возможны также прочтения «Дающий жизнь [существование]», «Заставляющий быть», «Являющийся причиной бытия»[35]. Размышляя над таинственным Самоопределением Бога, выдающийся знаток библейских текстов, современный российский мыслитель и экзегет Д.В. Щед ровицкий пишет: «Бог сообщает о Себе только то, что может быть понято человеком, который видит, что все вещи, все явления вокруг изменчивы и временны. Этому противостоит и предшествует Тот, Кто вечен, Кто создал мир, т. е. Замысливший его. Все существующее создано по определенному замыслу, гармонично и целостно. Именно это сообщает Господь, когда говорит: «Я есмь Тот, Кто пребудет», именно это желает Он в первую очередь запечатлеть в сознании Своего народа»[36].

Тетраграмматон уже в глубокой древности был табуирован в силу глубокого благоговения перед Священным Именем и в связи с одной из Десяти Заповедей: «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно» (Исх 20:7; СП). Эта заповедь неукоснительно соблюдается в еврейской религиозной традиции как в древности, так и сейчас. При чтении текста Священного Писания (особенно во время литургии) Тетраграмматон заменяется словом Адонаи (Адонай), которое может быть переведено как «Господин мой», «Господь мой» (также с уважительным оттенком «множественного величества») и традиционно передается по-русски как «Господь». Точнее, традиционная русская передача Священного непроизносимого Имени Божьего уже является калькой с греческого Κυριος [Kyrios], которое в свою очередь есть не что иное, как перевод ивритского Адонаи с тем же значением. Отсюда проистекают подобные же кальки-замены в других европейских языках, бережно «прикрывающие» непроизносимый Тетраграмматон: латинское Dominus, немецкое Herr, английское Lord, польское Pan и т. д. Кроме того, Адонаи само по себе является одним из древнейших именований Бога в Танахе, и иногда оно встречается в сочетании с Тетраграмматоном, предшествуя ему. Подобное словосочетание по традиции читается как Адонаи Элоѓим, т. е. Тетраграмматон замещается «множественным величеством».

Подлинное произношение Тетраграмматона остается загадкой, ибо он никогда не произносился вслух. Точнее, исследователи предполагают, что до Вавилонского пленения (начало VI в. до н. э.) Тетраграмматон произносил вслух Первосвященник, входя в Святая Святых Иерусалимского Храма в один-единственный день в году — в праздник Йом Киппурим, или Йом Киппур (День Искупления, или Судный День). В послепленную эпоху произнесение Тетраграмматона было совершенно запрещено, что подтверждает и его последовательная замена в греческом переводе, выполненном еврейскими мудрецами в III в. до н. э. Когда же в первые века новой эры вырабатывался окончательный канонизированный текст Танаха — так называемая Масора (Масоретская Библия; см. далее), то для того чтобы предостеречь от попытки произнесения Тетраграмматона и одновременно напомнить, что Священное Имя заменяется словом Адонаи, мудрецы огласовали его намеренно неправильно, подставив огласовки (некудот, или нкудот) именно из этой замены. В результате появилось именование Йеѓова (YEHOWAH; в русской традиционной передаче — Иегова), которое никогда не употребляется ни в еврейской религиозной традиции, ни в церковных христианских переводах, но иногда используется в христианской богословской и европейской научно-популярной и художественной литературе. Впервые такую транслитерацию использовал в 1518 г. Петр Галатин, исповедник Папы Льва X. Однако ясно, что подобное произнесение Тетраграмматона неверно. В середине XIX в. немецкий библеист Г.Г.А. Эвальд выдвинул гипотезу, что его скорее всего нужно читать как YAHWEH[37] (отсюда — русское Йагве, Ягве, Яхве). Это подтверждается некоторыми формами передачи Тетраграмматона у раннехристианских авторов, а также его сопоставлением с теофорными ивритскими и аморейскими именами собственными[38]. Однако и эта реконструкция является лишь гипотетической.

Тетраграмматон по-прежнему остается величайшей тайной, которая, согласно религиозной традиции, откроется людям лишь в конце времен, когда придет Мессия[39]. По мнению еврейских комментаторов Писания и религиозных мыслителей, через Тетраграмматон Бог открывается человеку не как Творец и строгий Судия, но как Бог любви, как Бог Милосердный, вступающий в личностные отношения с человеком. Как указывал в своей «Книге Хазара» (Сэфер ѓа-Кузари) выдающийся еврейский мыслитель и поэт эпохи Средневековья Йеѓуда ѓа-Леви (Иегуда Галеви; XII в.), Тетраграмматон (ѓа-Шем, или Гашем, Ашем; букв. «[истинное] Имя» — одна из более поздних замен Тетраграмматона в еврейской традиции, ибо и само именование Адонаи стало рассматриваться как священное) отражает такой атрибут Всевышнего, как Его особое отношение к человеку. Еврейский мыслитель ХХ в. Й.Б. Соловейчик пишет: «Человек связан с Богом не как часть вселенной, а как личность. Бог, со Своей стороны, заботится о человеке, как заботятся о чужестранце. Бог хочет этой дружбы со смертным преходящим человеком. Как человек взывает к Ашему? Ашем во всем, что есть в человеке прекрасного и благородного»[40].

Третий вариант именования Бога, наиболее часто встречающийся в Танахе, представляет собой сочетание первого и второго именований — Тетраграмматона и формы «множественного величества»; при чтении — Адонай Элоѓим (отсюда традиционный перевод на русский язык — «Господь Бог»; подобные кальки существуют и в других языках). При этом данное именование означает, что именно тот Бог, Который именуется через Тетраграмматон, и является истинным Богом.

В сущности, наряду с человеком, представленным в текстах Танаха в самых различных ипостасях и состояниях, Единый Бог является главным героем этих текстов — точно так же, как в языческих мифологических сказаниях действуют различные боги. Но тем разительнее выступает кардинальное отличие Единого Бога от языческих богов. Каждый языческий бог имел свою биографию, свою историю рождения, похождений, браков, любовных приключений, противоборства с другими богами (как, например, египетский Осирис, шумерский Энлиль, вавилонский Мардук, финикийский Баал или греческий Зевс). К Богу Библии неприменимы подобные понятия, ибо Он Един и не имеет никаких антропоморфных или зооморфных черт, на Него не распространяются законы телесного, физического мира, Он лишен сексуальной жизни (и потому отброшены ритуалы плодородия и сексуальные культы, находившиеся в центре языческих культур). У Единого Бога нет и не может быть увлекательной истории взаимоотношений с другими богами. С.С. Аверинцев пишет: «О Яхве нечего рассказывать, кроме того, что Он сотворил мир и человека, а затем вступил со Своими творениями в драматические перипетии союза и спора…Это не глава патриархальной большой семьи, вовлеченный в сложные родовые отношения с себе подобными, как рисует Зевса греческий эпос; у Яхве нет Себе подобных, и это делает личностно мотивированным Его пристальное и ревнивое внимание к человеку. Так понятые отношения человека и Бога — новая ступень в становлении человеческого самосознания; лицом к лицу с таким образом Бога человек острее схватывал свои собственные черты как черты личности, противостоящей со своей волей всему строю мирового целого»[41]. Такое понимание Бога и мира возвышало и самого человека, ставило его в центр мироздания, делало единственным партнером Бога по диалогу.

Господь вступает в общение с человеком, и человек хотя и не может Его увидеть, но может почувствовать Его присутствие, может услышать Его голос: «И говорил Господь к вам из среды огня; глас слов Его вы слышали, но образа не видели, а только глас…Твердо держите в душах ваших, что вы не видели никакого образа в тот день, когда говорил к вам Господь на Хориве из среды огня, дабы вы не развратились и не сделали себе изваяний, изображений какого-либо кумира…» (Втор 4:12, 15–16; СП). В этом настойчивом напоминании — констатация совершенно нового представления о божестве, его внеприродной сути.

Вместе с тем библейский образ Бога несет в себе черты первобытного мифа природы, черты природных стихий. Это проявляется в так называемых теофаниях (букв. с греч. «богоявление») — метафорах присутствия Бога среди людей, знаках, которые Он дает человеку. Теофания — зримый знак того, что принципиально незримо, незримой Божественной Сущности. Показательно, что для этого избираются прежде всего стихии огня и ветра — наименее вещественные и наиболее динамичные. Так, Бог является народу в огне на Синае, и от горы идет дым, как от печи: «Гора же Синай вся дымилась от того, что Господь сошел на нее в огне; и восходил от нее дым, как дым из печи, и вся гора сильно колебалась» (Исх 19:18; СП). И еще Он является в горящем и не сгорающем кусте (в Неопалимой Купине — первое явление Бога Моисею), в огненном столпе, а также в облачном столпе, в блистающем облаке. Из метафор-теофаний, связанных с огнем, самой уникальной и несущей в себе множество смыслов является Неопалимая Купина. С древнейших времен она символизирует неуничтожимость Духа Божьего и духа человеческого, нетленные духовные ценности. Неопалимая Купина, явленная пророку Моисею, выступает также наглядным символом еврейского народа, народа Божьего, который и в рабстве хранит в себе Божественный огонь, который, проходя через века истории, часто в прямом смысле слова горит, но не сгорает, неся в себе волю Всевышнего и Завет с Ним. В христианской традиции Неопалимая Купина осмысливается как символ Богоматери, Девы Марии (и также в связи с тем, что уже у пророков народ Израиля — община Израиля — предстает в образе женщины, рождающей Мессию)[42].

Еще одна распространенная стихийная метафора Единого Бога в Танахе — ветер. В этой метафоре в наибольшей степени проявляется и стихийное, и личностное начало: «И поднялся ветер от Господа, и принес от моря перепелов, и набросал их около стана…» (Числ 11:31; СП). Это реальный ветер, но это и проявление Духа Господа, охраняющего и спасающего Свой народ. Образ связан с многозначностью слова руах на иврите: это «ветер», «дуновение», «дыхание», «дух». Многократно встречающееся в древних текстах выражение Руах Элоѓим (или Руах Адонаи) может быть переведено и как «ветер от Бога (от Господа)», и как «дуновение (дыхание) Бога (Господа)», и как «Дух Божий (Дух Господень)». Так, например, в русском Синодальном переводе выражение Руах Элоѓим в знаменитом втором стихе библейского текста переведено как «Дух Божий»: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою» (Быт 1:2; СП). Это образ одновременно и конкретно-чувственный и абстрактный, природный и внеприродный, посюсторонний и трансцендентный.

Вольная стихия ветра как нельзя более соответствует внеприродному пониманию Бога, Его вездесущности. В отличие от всех языческих богов библейский Бог не привязан к какому-либо месту обитания, Он надмирен, Он свободно проходит через время и пространство, но, в сущности, Он — до всякого времени и пространства. Поэтому нужна необычайная чуткость духа, чтобы ощутить Его прикосновение: «Вот, пройдет Он предо мной, и не увижу Его, / пронесется мимо, и не примечу Его…» (Иов 9:11; перевод С.С. Аверинцева)[43]. Такой образ Бога мог появиться, когда человеческое сознание ощутило свою самостоятельность, свою независимость от природного пространства, в то время как в языческом мироощущении сознание растворено в природном целом, слито с ним (отсюда и обожествление природных стихий). Как отмечает С.С. Аверинцев, «бытовой опорой для таких представлений мог быть кочевой образ жизни, когда-то присущий предкам евреев — номадам-хапиру[44]; но для того чтобы образ Бога-скитальца, «не вмещаемого небесами и землей», стал в самый центр образной системы, нужно было, чтобы человеческое самосознание ощутило собственную вычлененность из природного пространства и свою противопоставленность ему»[45]. Быть может, с этим ощущением «выхода» из языческого растворения в природном пространстве связана и ключевая для Танаха идея Исхода — движения в ответ на зов Бога, разрыва с прежним миром, преодоления инерции собственного существования. Неслучайно Господь будет обращаться к Своим избранникам с требованием: «Встань и иди!»

При полном отсутствии у библейского Бога антропоморфных черт (антропоморфизмы могут применяться к Нему лишь метафорически), привычных человеческих слабостей, какими обладали языческие боги, этот Бог гораздо ближе к человеку, ибо Он заинтересован в человеке и ждет от него не просто повиновения, но любви и верности, в ответ обещая Свою любовь и верность: «Итак, знай, что Господь, Бог твой, есть Бог, Бог верный, который хранит Завет Свой и милость к любящим Его и сохраняющим заповеди Его до тысячи родов…» (Втор 7:9; СП). Через все тексты Танаха проходит настоятельный призыв, обращенный к человеку Господом, — призыв любить Его и быть верным Ему: «И люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всеми силами твоими» (Втор 6:5; СП); «Итак, люби Господа, Бога твоего, и соблюдай, что повелено Им соблюдать, и постановления Его, и законы Его, и заповеди Его во все дни» (Втор 11:1; СП) и т. п. Обещание любви и верности со стороны Бога и требование Им ответной любви и верности — то, что составляет один из важнейших контрастов миру многобожия, где верность оказывается излишней, где человек пытается склонить на свою сторону, умилостивить как можно большее количество богов, а боги остаются холодными и равнодушными. Здесь же сказано: «Господь, Бог твой, Который среди тебя, есть Бог-Ревнитель» (Втор 6:15; СП).

Бог-Ревнитель (это выражение многократно повторяется в Танахе) — Тот, Кто взыскует ответной любви и верности, без которых Он не мыслит Себя Богом. Обладание миром недостаточно для Него, назвавшего Себя не Баалом («владетелем»), но Сущим — Превечным, претендующим не на полноту обладания, но на полноту существования. Полнота же существования Бога не может быть совершенной без добровольного признания Его со стороны другой воли — человеческой, без человеческой любви к Нему. Именно поэтому Он и избирает Себе «свидетелей» — сначала отдельных избранников, затем целый народ — избирает по свободному волеизъявлению. Идея свободы воли и сопряженной с ней ответственности — одна из важнейших философских идей, пронизывающих книги Танаха. Итак, в этих текстах впервые предстают совершенно новые взаимоотношения между Богом и человеком, немыслимые для старых языческих религий: взыскательная любовь, требующая ответной любви, взаимная необходимость друг другу. Отсюда проистекает кардинальная идея библейских текстов — идея Союза, или Завета («Союз» — так точнее переводится стоящее в оригинале слово בדית — Берит), между Богом и людьми. Союз однозначно предполагает свободу выбора, данную обеим сторонам, его заключающим.

С идеей Завета теснейшим образом связана и идея осмысленного, поступательного движения: по мере выполнения Завета растут благословение и Обетование. Достижение Обетования и верность Завету невозможны без Исхода, понимаемого не только как передвижение в пространстве, но и как движение человеческой души навстречу Богу. Танах впервые осмысливает историю как направленное, целесообразное движение. «Из этого ощущения свободы и космической важности выбора человека, — пишет С.С. Аверинцев, — вытекает мистический историзм и оптимизм. Древнееврейская литература живет идеей поступательного целесообразного движения, возможного только для сознательной воли…Эта идея поступательного движения и соединяет разрозненные повествования различных книг библейского канона в единый религиозно-исторический эпос, подобного которому — именно в его единстве — не знал ни один народ Средиземноморья и Ближнего Востока. Каждая из поэм Гомера изображает только замкнутый в себе эпизод из легендарного предания эллинов, причем вся их эстетическая специфика зиждется как раз на этой замкнутости. В Библии господствует длящийся ритм исторического движения, которое не может замкнуться и каждый отдельный отрывок которого имеет свой подлинный и окончательный смысл лишь по связи со всеми остальными»[46].

Так и строится Танах как гигантский триптих: каждая последующая часть возникает как комментирование, дополнение, исполнение предыдущей. Таким же логическим продолжением, дополнением и исполнением того, что было открыто в Ветхом Завете, мыслится в христианской традиции Новый Завет.

Библия как история и метаистория. Танах как синтез духовного и исторического опыта еврейского народа

Создание Библии самым непосредственным образом связано с событиями еврейской истории, тесно переплетающейся с историей других народов Средиземноморья и Ближнего Востока. Великая Книга — сгусток истории, синтез духовного и исторического опыта еврейского народа.

При этом история осмысливается как непрестанный диалог человека и Творца, человеческого Я и Вечного Ты (в терминологии М. Бубера[47]), что, вероятно, и сделало эту историю — историю одного народа — столь значимой для многих других народов, для всей мировой культуры. По словам же современника М. Бубера, выдающегося русского философа-экзистенциалиста Н.А. Бердяева, суть еврейской культуры можно определить как «встречу народа с Богом путем истории»[48] (точнее, так мыслитель определяет генеральный сюжет Торы). Размышляя о во многом загадочной и непостижимой судьбе еврейского народа, Бердяев писал: «Еврейству принадлежала совершенно исключительная роль в зарождении сознания истории, в напряженном чувстве исторической судьбы, именно еврейством внесено в мировую жизнь человечества начало исторического»[49].

Действительно, Библия впервые указывает на направленное движение истории, тем самым открывая ее смысл и цель: история — это не скопление случайных фактов и событий, но осуществление замысла Божьего, в котором участвует и человек; это напряженно-драматическая борьба Творца за Свое творение, которая должна увенчаться торжеством Единобожия и осуществлением Заповедей Божьих в мировом масштабе. Концепция истории, представленная в Библии, при всем ее драматизме и даже трагизме (отчетливое видение разрастающегося зла, творимого человеком) удивительно оптимистична, ибо она исходит из веры в конечную победу Добра, которое и суть Господь и верные Ему души. Совершенный в Своей полноте, Бог стремится приобщить к этой полноте совершенства и человека, которому дарует свободу воли, нравственный выбор. Так история начинает твориться взаимными усилиями Бога и человека. При этом великую Книгу волнует не столько реальность эмпирического факта, сколько реальность сознания, этот факт осмысливающего, духовная реальность. Другими словами, Библия не является учебником истории или историческим сочинением в строгом смысле слова: в ней предстает не просто история, но метаистория — история поисков и обретения духовных смыслов, история Откровения. Согласно логике Танаха, сама историческая судьба еврейского народа обретает характер вневременной парадигмы. История, как замечает С.Н. Булгаков, «мифологизируется, ибо постигается не только в эмпирическом, временном выражении своем, но и ноуменальном, сверхвременном существе… Священная история, т. е. история избранного народа Божия, и есть такая мифологизированная история: события жизни еврейского народа раскрываются здесь в своем религиозном значении, история, не переставая быть историей, становится мифом»[50].

Древнееврейская история начинается с того полулегендарного момента, когда около 2000 или 1900 г. до н. э. некий человек по имени Терах (Фарра) по не совсем понятным причинам покинул со своей большой семьей древний южномесопотамский (ранее шумерский, а в этот период уже вавилонский) город Ур (в Танахе он именуется Ур Касдим — Ур Халдеев), переправился через реку Евфрат, долго странствовал и пришел в страну Харан (в русской традиции — Харран; город-государство в верхнем течении Евфрата; южная часть территории нынешней Турции)[51]. Терах и его семейство, представляющее собой скорее некий патриархальный клан, стали первыми людьми, которые в библейском тексте именуются иврим (евреи) — «перешедшие», быть может, — с того берега Евфрата (от глагола עבד <авар> — «переходить»). Вероятно, так они представлялись иноплеменникам или так называли их иноплеменники. Таким образом, иврим (ед. число мужского рода — иври — по сути представляет собой прилагательное) можно еще перевести как «люди из-за реки (Евфрата)», или «люди из Эвера (Заречья»). Эвер, само имя которого может быть переведено как «Переход», фигурирует в Книге Бытия в качестве предка Авраама, праотца еврейского народа, равно как и целой группы племен (Быт 10:25–29; 11:16–26)[52]. Однако слово иври в библейском тексте впервые отнесено именно к Аврааму, который назван Авраѓам ѓа-иври (Быт 14:13; в русском Синодальном переводе — Авраам Еврей[53]).

Достоверно известно, что в начале 2-го тыс. до н. э. некая группа западносемитских племен выселяется из северномесопотамских степей в Сирийско-Аравийскую полупустыню и далее в Ханаан и ведет полукочевой образ жизни, периодически спускаясь со своими стадами в плодородную дельту Нила (особенно во время засухи)[54]. Это подтверждают документы, обнаруженные при раскопках в Месопотамии, Палестине, а также в Египте. Так, показательно, что имена прадеда, деда и отца Авраама, праотца еврейского народа, — Серуг (Серух), Нахор и Терах — являются названиями хорошо известных исследователям городов и местностей в районе Харрана, что подтверждает связь предков евреев с Северной Месопотамией. Архив фараонов из города Ахетатона (XV–XIV вв. до н. э.) упоминает неких хапиру, или ‘апиру, — кочевников или полукочевников, приходивших со своими стадами на землю Египетской державы. Долгое время их отождествляли с иврим[55]. Однако большинство современных исследователей не разделяют этой точки зрения. Как указывает И.М. Дьяконов, иврим и хапиру «не имеют между собой ничего общего; хапиру не были кочевниками, кем несомненно являлись ‘ибри, и их этнический состав был не только и не столько аморейско-сутийским, сколько ханаанейским, аккадским и, возможно, хурритским и т. п.»[56]. Хапиру (‘апиру) не были кочевниками-номадами, но воинами-наемниками, мародерами, торговцами. Их название производят от аккадского глагола хабару — «быть изгнанным», «насильственно покинуть дом». «Хапиру, — пишет И.Р. Тантлевский, — это лица, стоящие за пределами социальной организации, «изгои, парии, странники, бродяги, беженцы»»[57].

В целом же переселение еврейских патриархов в Харран, а затем в Ханаан связывают с так называемой аморейской (сутийской) гипотезой — интенсивной иммиграцией в Ханаан амореев-сутиев. По мнению И.Р. Тантлевского, «в рамках «аморейской гипотезы», скорее всего, и следует рассматривать странствование Авраама, в частности его переселение из северомесопотамского Харрана в Палестину, и, следовательно, идентифицировать патриархов как амореев-сутиев. Большинство современных исследователей относят эпоху патриархов к началу — первой половине II тысячелетия до н. э., коррелируя ее с археологическим периодом Средней бронзы II»[58] (т. е. с периодом ок. 1900–1550 гг. до н. э.). Имена еврейских патриархов — Авраам, Йицхак (Исаак), Йааков (Иаков), Йосеф (Иосиф) — являются аморейскими по происхождению и в более поздний период встречаются редко. Тексты, обнаруженные при раскопках в Мари, аморейском городе-государстве в Верхней Месопотамии, и датируемые XVIII в. до н. э., рисуют особую социальную структуру («диморфическую»): жители городов сосуществуют с кочевниками и полукочевниками — пастухами и жителями деревень. Это соответствует ситуации, описанной в Книге Бытия, согласно которой еврейские патриархи кочуют со своими стадами и живут в шатрах рядом с различными городскими центрами. В документах клинописного архива из Мари упоминается также о передвижениях аморейско-сутийских племен между Евфратом и Северным Ханааном (Сирией), в частности о племени бинийамина («сыны юга»), именование которого тождественно имени Биньямина (Вениамина), двенадцатого — младшего — сына Иакова и эпонима-родоначальника одного из двенадцати колен Израилевых.

Итак, самая отдаленная эпоха истории еврейского народа — эпоха патриархов — охватывает временной интервал с 2000/1900 по 1600/1550 гг. до н. э. (эпоха Средней бронзы II)[59] и запечатлена в Книге Бытия с 12-й по 50-ю главу (начальные 11 глав первой библейской книги посвящены предыстории — мифологической истории единого рода человеческого, постепенно разделившегося на разные народы).

Согласно логике метаистории, в стране Харран с Авраамом, сыном Тераха, произошло чудесное событие: ему открылся Единый Бог под именем Эль Шаддай и предложил заключить с ним Завет, обещая покровительство Аврааму и его потомкам, а также землю Кенаан (Ханаан) — Землю Обетованную. Так начался диалог между евреем и Богом, составляющий стержень еврейской истории. Показательно, что только после того, как Авраам последовал зову Божьему, двинулся в Землю Обетованную и поселился там, он получил определение иври (еврей). С точки зрения метаистории, это скорее этическое, нежели этническое определение: оно отражает стремление следовать воле Единого Бога и получает в последующей комментаторской традиции прочтение «выходящий из мира язычества», «свершающий исход по воле Всевышнего» и даже, учитывая одно из значений иври — «пришедший с того берега реки [с другой стороны]», — «стоящий супротив [мира язычества]». При этом до заключения Союза с Единым Богом Авраам, согласно тексту Торы, был арамеянином (или амореем, жившим, как и прочие, на Арамейском нагорье в Северной Месопотамии). И даже если считать эпизод с заключением Завета чисто легендарным, отражением закономерного желания праотца еврейского народа защитить свой род, порождением всего лишь человеческого сознания, важно то, что идея Завета стала достоянием этого сознания и начала исподволь определять ход истории.

Четырехвековой период — примерно с 1600/1550 по 1300/1200 гг. до н. э. — связан с преданием о приходе евреев в Египет, обращении их в рабство, а затем Исходе и странствовании через пустыню в Землю Обетованную. Вероятно, засуха, а за ней и голод заставили многие племена, в том числе и евреев, хлынуть в плодородную дельту Нила в поисках пропитания. Их порабощение большинство исследователей связывают с изгнанием гиксосов в XVI в. до н. э. (вероятно, евреи пришли в Египет именно при них и какое-то время жили свободно). Затем в начале XIII в. до н. э. последовал исход под водительством пророка Моисея. Эти события отражены в Книге Исхода, но еще в Книге Бытия сказано: «Знай, что потомки твои будут пришельцами в стране не своей, и поработят их, и будут угнетать их четыреста лет. Но Я произведу суд над народом, у которого будут они в порабощении, после чего они выйдут с большим имуществом» (Быт 15:13–14). После Исхода из рабства весь народ заключает Завет с Единым Богом. У подножия горы Синай Моисею был открыт новый Закон — Тора, получены Скрижали Завета с Десятью Заповедями. Затем, по преданию, последовали сорок лет блуждания в пустыне — пока не умрет последний, рожденный в рабстве. Эпизоды сорокалетнего скитания в пустыне, равно как и заповеди и законы, разъясняющие, как Десять Заповедей должны определять каждодневное существование народа Божьего и каждого члена Общины Завета, содержатся как в Книге Исхода, так и в последующих (преимущественно законодательных) книгах Торы: Левит, Числа, Второзаконие. Пророк Моисей сделал все, чтобы привести народ к границе Ханаана, но сам он не вошел в Землю Обетованную: согласно Торе, его дни были сокращены Всевышним, безмерно взыскивающим со Своего возлюбленного избранника. Исход был завершен под водительством его преемника — Йеѓошуа бин Нуна (Иисуса Навина), что отражено в одноименной книге Танаха.

Известно, что в конце XIII в. до н. э. евреи вновь появляются в Ханаане. В борьбе с ханаанеями и филистимлянами (завоевателями с запада, потомками крито-микенцев, или ахейцев, вытесненных со своих мест волной дорийского нашествия) окончательно складывается союз двенадцати племен, или колен, — по числу сыновей третьего из праотцев еврейского народа — Йаакова (Иакова). Отныне евреи становятся народом Израиля (Йисраэль, или Израиль, — второе имя Иакова), или сынами Израиля (бней Йисраэль), т. е. израильтянами (йисраэлим), а прежнее название — иврим — употребляется редко[60]. Единственное, что объединяет колена Израилевы, — это культ Единого Бога и Закон Моисеев, ибо народ не представляет собой этнического единства: это единство определяется только верой в Единого Бога и подчинением законодательству Торы. При этом, как отмечают исследователи, не происходит никакого поголовного уничтожения ханаанейских племен на той территории, где расселились израильтяне: на протяжении примерно полутора столетий идет сложный процесс частичной ассимиляции ханаанеян, слияния их в единый этнос с израильтянами[61].

Далее наступает эпоха Судей, охватывающая примерно два столетия (XII–XI вв. до н. э.). Общественное устройство израильтян в это время — своеобразная патриархальная демократия, управляемая шофетами (судьями), харизматическими лидерами, которые несли ответственность только перед Богом. Они разбирали различные уголовные и гражданские дела, а также выполняли функции руководителей общества. Кроме того, судьи были народными вождями, стихийно выдвигавшимися в годину бедствий и спасавшими народ Израиля от нашествий различных бедуинских племен — мидьянитян (мадианитян), аммонитян, амалекитян (амаликитян) и др., а также от высадившихся примерно в конце XII в. до н. э. на побережье Ханаана пелиштим, или плиштим (филистимлян), потомков крито-микенцев, или ахейцев (именно с ними связано географическое название Ханаана, известное европейцам, — Палестина). Этот сложный, трагический и смутный период, когда народу Израиля было сложно выжить даже физически, тем более — выстоять духовно, сохранить свою веру, отражен в Книге Судей — одной из древнейших по времени записи книг библейского канона (ее датируют XII–XI вв. до н. э.). Тем более важно то, что, согласно логике метаистории, все внешние напасти осмысливаются в этой книге как отражение внутреннего несовершенства, как закономерное следствие вины перед Богом, как кара Божья. Подобный подход к собственной истории отражает высокий уровень нравственного самосознания народа (или, по крайней мере, его духовных лидеров, запечатлевших на письме Книгу Судей).

Институт Судей просуществовал примерно два столетия, но исторически неизбежен был переход израильского общества к централизованному государству. В конце XI в. до н. э. устанавливается монархия, имеющая некоторые черты конституционной. Если язычники приписывали монарху божественное происхождение, то израильский царь нес такую же (и даже большую) ответственность перед законом, как и обычные граждане. Переход от патриархальной вольности к централизованному государству, а затем раскол Израильского царства и параллельное существование двух царств — Северного Израильского и Иудейского — запечатлены в хроникально-эпических 1–2-й Книгах Самуила и 1–2-й Книгах Царей (1–4-й Книгах Царств).

Первым израильским царем стал Шауль (Саул) из колена Биньямина (Вениамина), правивший в конце XI в. до н. э. и погибший в войне с филистимлянами около 1000 г. до н. э. Его исполненная драматизма и большой художественной силы биография изложена в 1-й Книге Самуила (1-й Книге Царств), как и биография сурового воспитателя народа и поборника чистого монотеизма пророка Шемуэля (Самуила). Именно Самуил помазал на царство (специальным освященным елеем — оливковым маслом, смешанным с благовониями) Саула, а также его преемника — Давида. Согласно логике Танаха, Господь соглашается на просьбы народа поставить над ним царя и Сам велит помазать на царство того или иного человека (отсюда особое именование царя — машиах, что букв. означает «помазанный»), но одновременно дает понять, что власть одного человека (автократия) уже является отклонением от Его установлений. Эталоном же общественного устройства авторами Танаха мыслится теократия — истинное Боговластие, когда единственным Царем является Господь и каждый член общины несет ответственность перед Ним.

Время царствования Давида (ок. 1000–961 гг. до н. э.) из колена Йеѓуды (Иуды) и его сына Шеломо (Соломона), правившего около 961–926 гг. до н. э., — время наибольшего подъема и могущества Израильского царства, расцвета его культуры. Именно Давид становится первым профессиональным правителем (Саул, как следует из библейского текста, являлся таковым лишь в военное время). После долгих войн Давид наконец устанавливает мир, укрепляет Израильское царство, создает общеизраильскую столицу — Йерушалаим (Иерусалим), отвоевав у йевуситов (иевусеев) крепость Цийон (Сион) над рекой Кидрон (Кедрон). Сионская гора — один из семи холмов, на которых стоит Иерусалим. Именно отсюда, с древней цитадели, началось строительство Святого города, который станет впоследствии центром притяжения разных культур, многих народов, городом трех религий — иудаизма, христианства и ислама. Святым же сделал его Давид, перенеся в Сион главную святыню народа Израиля — Ковчег Завета, в котором хранились Скрижали с Десятью Заповедями (это произошло около 995 г. до н. э.). Именно Давид задумал строительство Иерусалимского Храма, чтобы сделать его вечным пристанищем Ковчега Завета и центром духовного притяжения и единства общины Израиля (однако осуществить это удалось только его сыну Соломону). С личностью Давида связано рождение великой мессианской идеи: согласно пророчеству Натана (Нафана), зафиксированному 2-й Книгой Самуила (2 Цар 7:16), которое разовьют далее Исаия, Иеремия и другие «письменные» пророки, именно из «дома Давидова» (т. е. из его рода) выйдет идеальный царь — Машиах («Помазанник»; в греческой трансформации — Мессия), который явится в конце неправедной истории и установит мир и гармонию для всех народов. Важно отметить, что эта идея изначально носила универсальный, а не узконациональный характер и стала исходным пунктом рождения христианства в I в. н. э.: первые христиане — часть иудеев, полагавших, что Мессия, о котором говорили древние пророки, явился в мир в облике Йешуа ѓа-Ноцри (Иисуса из Назарета), или Иисуса Христа (Христос — перевод на греческий язык ивритского Машиах). Именно поэтому евангельское родословие Иисуса возводит его происхождение к царю Давиду: только будучи «сыном Давидовым», он имеет право на звание истинного Царя Иудейского — Мессии (Матф 1:1–17; Лук 3:23–38).

Соломон строит Иерусалимский Храм и переносит туда Ковчег (ок. 955 г. до н. э.). Двор Соломона контактирует практически со всеми соседними государствами и народами, израильтяне усваивают лучшие достижения соседних культур и создают собственную утонченную культуру, в первую очередь выразившуюся в поэтическом слове. Именно во времена Давида и Соломона начинают записываться древние предания времен патриархов, Иисуса Навина и Судей, систематически ведется хроника. К X в. до н. э. относится начало сложения Псалтири и Песни Песней.

Однако в самом расцвете уже таится предвестие опасности. Центробежные тенденции, борьба за власть приводят к расколу Израильского царства. Примерно в 926 (или 928) г. до н. э., после смерти Соломона, оно распадается на две части. На севере образуется Северное царство (оно продолжает называться Израильским) со столицей сначала в городе Шехем (Сихем), а затем Шомероне (Самарии). К Израильскому царству отошли десять колен Израилевых. Два колена — Иеѓуды и Биньямина — образовали в Южной Палестине Иудейское царство, или Иудею, названную по имени сильнейшего из колен (с этого момента жители Иудеи, независимо от принадлежности к колену, начинают именоваться йеѓудим — «иудеи»; впоследствии, когда Северное царство будет разрушено, все израильтяне будут также именоваться иудеями[62]). Столицей Иудеи остается Иерусалим, в котором на протяжении четырех веков правят потомки Давида. Междоусобные столкновения, обострение внутренних противоречий ослабляют оба царства, что делает их легкой добычей для могущественных и агрессивных соседних империй, борющихся за гегемонию на Ближнем Востоке, — Египта, Вавилонии, Ассирии.

Предчувствуя грядущую катастрофу, в VIII в. до н. э. выступают первые «письменные» пророки — Амос, Ѓошеа (Осия), Йешайаѓу (Исаия). Пророки напоминают о необходимости верности Завету и соблюдения в первую очередь нравственных требований Господа — заповедей взаимопомощи, милосердия, любви к ближнему. Они резко критикуют социальную несправедливость, обличают власть имущих. Пророки выдвигают нравственный критерий в качестве начала, определяющего судьбу каждого человека и народа в целом. Будущее народа Израиля, утверждают они, зависит от его способности сохранить верность Единому Богу и моральную чистоту, достичь социальной справедливости. Предсказывая беды и катаклизмы, пророки трактуют их как наказание, наложенное Господом на Свой народ. Это значит, что в воле народа — предотвратить бедствия, став на путь покаяния, очищения, морального совершенствования.

Несмотря на титанические усилия пророков, несмотря на их огромный авторитет в народе и на то, что к ним прислушивались наиболее совестливые цари, катастрофу не удалось предотвратить. В 722 г. до н. э. ассирийский царь Шаруккен (Саргон) II завоевал Израильское царство, разрушил Самарию и увел в плен десять колен Израилевых. Иудея платила непомерную дань ассирийцам и пока оставалась цела. Но затем, в VI в. до н. э., настал черед вавилонской гегемонии на Ближнем Востоке, а вместе с тем — падения Иудейского царства. Иудея отказалась платить дань и после отчаянного сопротивления (три года длилась осада Иерусалима) была в 597 г. до н. э. завоевана вавилонским царем Навуходоносором II. Это стало началом так называемого Вавилонского пленения: по приказу Навуходоносора в плен были уведены восемнадцать тысяч наиболее знатных и образованных граждан Иерусалима, наиболее искусных ремесленников. Однако вскоре в стране начал вызревать антивавилонский з аговор: царь Цидкийаѓу (Седекия), последний царь из дома Давидова, назначенный Навуходоносором марионеточным правителем, пошел на сепаратный договор с Египтом, чтобы противостоять Вавилону. Навуходоносор предпринял новый поход на Иудею. В 586 г. до н. э., вновь после изнурительной осады, длившейся почти два года, Иерусалим был взят и превращен в развалины. Был разрушен Храм, построенный Соломоном (это отмечает скорбная дата 9 Ава по лунному иудейскому календарю[63]). Тысячи иудеев были уведены в Вавилонский плен. Эти трагические события нашли отражение в 3-й Книге Царей (4-й Книге Царств), Книгах Пророков Иеремии, Иезекииля, в Плаче Иеремии, в отдельных Псалмах. Так завершилась эпоха Первого Храма («допленная эпоха»).

Казалось, с гибелью Иерусалима и Храма еврейская история закончилась. Но в плен с собою иудейские изгнанники унесли канонизированную Книгу Закона, найденную при ремонте Иерусалимского Храма в 621 г. до н. э. и зачитанную народу по приказу праведного царя Йошийаѓу (Иосии), укреплявшего монотеизм. Как предполагают некоторые исследователи, это была Книга Второзакония, в которой повторен Декалог и даются важнейшие заповеди и законы. Другие же полагают, что упомянутая во 2-й Книге Царей (4-й Книге Царств) Книга Закона (Книга Торы; 4 Цар 22:8–20; 23:1–2) — это все Пятикнижие, уже сложившееся до Вавилонского пленения. Так или иначе, Книга была объявлена священной, записанной самим Моисеем со слов Всевышнего. Народ добровольно подчинился харизматическому авторитету Книги, авторитету Закона Божьего. Так впервые возник «портативный» вариант религии, не привязанный к храмовому ритуалу: невозможно было унести с собой Храм (и даже сохранить его от разрушения), но можно было унести с собой Книгу, в которой человеческое Я ведет диалог с Творцом. Без сомнения, Книга спасла от небытия тех, кто ушел в Вавилонский плен, не позволила им утратить аутентичность.

Сохранению самосознания народа в плену способствовала и деятельность пророков, настраивавших его на необходимость принять изгнание как справедливое возмездие и испытание, которое нужно вынести и сохранить верность Господу. Особенно важна была проповедь пророка Йехэзкэля (Иезекииля), принявшего пророческое призвание в Вавилонии и написавшего там свою книгу. Дом пророка Иеремии в поселке переселенцев Тель-Авив («Холм весны») под Ниппуром стал местом, где собирались люди после утомительного трудового дня, чтобы вместе помолиться, послушать рассказы об удивительных видениях пророка, его притчи и, вероятно, вместе почитать священную книгу, унесенную в плен. Так дом Иеремии стал прообразом того, что впоследствии назовут греческим словом «синагога» (synagōge — «собрание») и что в еврейской традиции именуется трояко: бет ѓа-тфилла («дом молитвы»), бет ѓа-кнессет («дом собрания») и бет ѓа-мидраш («дом учения»; при синагоге обязательно существуют начальная школа, в которой детей учат читать и писать, а также классы для изучения взрослыми Торы). Впоследствии, когда будет восстановлен Храм в Иерусалиме, в столице и других городах и селениях Иудеи возникнут синагоги — места для чтения и толкования Торы и общения верующих. Эта принципиально новая форма религиозной жизни станет спасительной для еврейского народа и во время двухтысячелетнего изгнания новой эры. Именно в Вавилонском плену евреи сделали важнейшее открытие: истинный Храм Божий — душа человека, и вера может сохраняться даже тогда, когда разрушен зримый Храм. В плену народ живет надеждой на возвращение на родину, на возрождение Иерусалима и Храма.

Между тем в 538 г. до н. э. Вавилония была завоевана персами. Персидский царь Кир Великий разрешает иудеям вернуться на родину, чтобы иметь в качестве данника отстроенный Иерусалим. В VI и V вв. до н. э. последовало несколько волн репатриации. Первую из них возглавил в 538 г. до н. э. потомок Давида — Зеруббавель (Зоровавель). Новый исход в 458 г. до н. э. возглавил священник и писец (переписчик и знаток священных текстов) Эзра (Ездра). Именно в Книге Эзры описаны две волны репатриации — две алии (иврит. алия — «восхождение», ибо в высокогорный Иерусалим можно только взойти). Предположительно в том же 458 г. до н. э. в Иерусалим прибыл в качестве наместника Иудеи Нехемья (Неемия), заслуживший в народе прозвание «второго Моисея». Именно он руководил восстановлением города и Храма, что нашло отражение в книге, названной его именем и написанной от его лица. Начинается эпоха Второго Храма.

Благодаря усилиям Эзры-писца окончательно редактируются тексты Пятикнижия, запрещаются всякие изменения и добавления. Тора объявляется дарованной Богом, священной и неприкосновенной. Именно Эзра проводит первое публичное чтение и толкование Торы (ок. 444 г. до н. э.), а затем вводит обычай ее круглогодичного чтения перед народом с пояснениями и толкованиями. Для этого текст Торы был разделен на недельные главы — в соответствии с неделями лунного календаря, и каждую неделю начала читаться и толковаться определенная, строго предписанная глава (недельная глава не соответствует более позднему делению на главы, существующему во всех современных изданиях). Именно так и сейчас религиозные евреи в каждую неделю во время субботней службы читают и комментируют Тору. Так обретало все большую мощь и силу Слово, которое спасало еврейский народ в многочисленных испытаниях. Так шло становление канона Танаха и возникала культура комментирования, толкования Священного Писания, столь важная для иудейской традиции. В послепленную эпоху наряду с храмовым богослужением возникает иная форма религиозной жизни: в городах Иудеи люди собираются для совместной молитвы и для решения дел общины в молитвенных домах (синагогах).

В IV в. до н. э. Иудея была завоевана Александром Македонским, как и все Присредиземноморье и Ближний Восток. После смерти великого полководца и завоевателя его империя распалась на несколько частей, и Иудея вместе с эллинизированным Египтом оказалась во владении династии Птолемеев. При Птолемее II Филадельфе (285–246 гг. до н. э.) в Александрии был осуществлен перевод Торы (ок. 250 г. до н. э.), а затем и всего Танаха (перевод осуществлялся на протяжении III–II вв. до н. э.) на первый иностранный язык — греческий. Так родилась Септуагинта (Septuaginta — букв. с лат. «Семьдесят»[64]), точнее — Interpretatio Septua ginta Seniorem («Перевод Cемидесяти Cтарцев»; в русской традиции — «Перевод семидесяти толковников»[65]). Перевод был вдохновенно выполнен с оригинала александрийскими евреями, желавшими познакомить греков, а через греческий язык — другие народы с достижениями собственной культуры. Второй причиной, вызвавшей к жизни Септуагинту, были внутренние нужды еврейской общины в Александрии, гораздо лучше читавшей и говорившей по-гречески, нежели на иврите. Однако первая причина была гораздо важнее. Выдающийся российский востоковед, семитолог и библеист И.Ш. Шифман отмечал, что возникновение греческого перевода Торы, а затем и всего Танаха «следует объяснить, по-видимому, не столько потребностями богослужебной практики самой иудейской общины (для богослужебных и иных целей в иудаистской религиозной среде используется Библия на еврейском языке), не столько даже тем, что грекоязычному иудейскому населению был недоступен или труднодоступен еврейский оригинал (обучение религии в иудаистской среде всегда предусматривало обучение также еврейскому языку и изучение Священного Писания в оригинале), сколько тем, что евреи хотели познакомить эллинский мир со своими священными книгами и историей, включить свои культурные традиции в общеэллинские»[66].

Легенда, возникшая о Септуагинте еще в III в. до н. э. в среде александрийских евреев, связывает ее возникновение с интересом Птолемея II, заботившегося о пополнении Александрийской библиотеки, к иудейскому Священному Писанию. Однако это не более чем легенда, потребовавшаяся для обоснования особого статуса Септуагинты в еврейской эллинистической среде, а затем подхваченная христианской традицией, которой важно было придать Септуагинте сакральный статус[67]. Важно, что благодаря Септуагинте Танах вышел за пределы еврейского мира, но широкое влияние открытых им идей и смыслов на западный (европейский) мир начнется только с возникновением христианства.

Именно Септуагинта вкупе с новозаветными текстами составила первоначально христианский канон, что вынудило евреев отказаться от обращения к этому переводу как к аутентичному тексту Писания. Безусловно, законоучители, закреплявшие позднее канон Танаха (к тому же это происходило не в эллинизированном Египте, а в Иудее), исходили из того, что сакральный текст не может быть переведен абсолютно адекватно, что смысловые потери неизбежны, что перевод в строгом филологическом смысле слова является другим текстом. В Септуагинте действительно многие места переданы достаточно вольно, в связи с чем известный библеист П.Э. Кале в свое время выдвинул гипотезу о том, что источником Септуагинты были Таргумы — комментированные переводы Танаха на арамейский язык. Однако главной причиной неприятия Септуагинты еврейской религиозной традицией было то, что она стала базовым текстом для традиции христианской и вместе с Новым Заветом составила христианское Священное Писание. Все более возраставшая вражда Христианской Церкви по отношению к иудаизму, стремление представить ею автором великих идей, сформулированных в Танахе, только христианство, слишком прямое и грубое понимание инвектив пророков в адрес собственного народа, концепция утраты избранности «Израилем во плоти» (т. е. еврейским народом) и передачи ее «Израилю во духе» (т. е. Христианской Церкви), просто гонения, которые претерпевал еврейский народ, заставили еврейских законоучителей пересмотреть свое отношение к Септуагинте. Народное же сознание восприняло ее возникновение как трагическую ошибку, которая привела к искаженному пониманию Писания и неисчислимым бедам для еврейского народа. Народная поговорка гласит: «И померкло солнце, когда мудрецы принесли Талмаю (простонародная передача имени Птолемея. — Г.С.) Тору».

Тем не менее это нельзя интерпретировать как отказ от поисков универсальности, надэтничности первой религией Единобожия. Еврейская религиозная традиция как тогда, так и сейчас убеждена, что Танах несет в себе в высшей степени универсальный, общечеловеческий смысл, что в Торе содержатся заповеди и законы, данные через еврейский народ всему человечеству. Еврейская религия изначально мыслит себя как надэтническая: евреем может стать, как уже отмечалось, каждый, кто принял законы Торы, независимо от происхождения; народ понимается не как этническая, но как сакральная общность, связанная Заветом с Богом. Отношение к Септуагинте вызвано определенным историко-культурным контекстом, специфической ситуацией болезненного размежевания двух традиций, генетически связанных друг с другом, когда (парадокс!) Священное Писание евреев стало использоваться как аргумент против евреев. Уверенность же самой еврейской традиции в необходимости переводов Торы на другие языки и знакомства с нею других народов подтверждается новыми переводами на греческий язык, выполненными в начале новой эры (в частности перевод прозелита Аквилы, II в. н. э.), а также последующими переводами Торы и всего Танаха на различные языки мира, выполненными с благословения духовных лидеров еврейства.

Появление Септуагинты, безусловно, было проявлением присущего еврейской культурной и религиозной традиции порыва к всемирному, к универсальному, ее озабоченности судьбами всего человечества. С.С. Аверинцев отмечает: «…в эллинскую и римскую эпохи восточные писатели — египтяне, халдеи, финикийцы и т. п. — наперебой пытаются вызвать у грекоязычных читателей интерес к истории и «мудрости» своих народов; но переводческая работа такого размаха осталась уникальной. Для нее понадобилась вера иудеев в мировую общезначимость Писания»[68]. Исследователь полагает, что «перевод Септуагинты был известным литературным успехом», что его «творцам… удалось создать органичный сплав греческого и семитического языкового строя, их стиль близок к разговорным оборотам и все же неизменно удерживает сакральную приподнятость и «остраненность»»[69].

Септуагинта стала важнейшим фактором формирования христианского Священного Писания. Ее текст до сих пор рассматривается Православной Церковью как аутентичный и канонический (с него выполняются переводы на другие языки). Септуагинта является основным литургическим текстом для Греческой Православной Церкви, ее почитает Католическая Церковь. Еще во II–III вв. н. э. на основе Септуагинты был выполнен первый латинский перевод Библии — Vetus Latina («Старая Латинская версия»), от которого сохранились только фрагменты. Однако уже на рубеже IV–V вв. н. э. назрела необходимость перевода Библии на латынь с оригинала, т. е. с иврита (Ветхий Завет) и древнегреческого (Новый Завет). Этот перевод, ставший классическим для католической традиции, выполнил христианский ученый Иероним Блаженный (ок. 345–420). Его перевод получил название «Вульгата» (лат. Vulgata [versio] — «Общепринятая [версия]»)[70]. В 1546 г. Вульгата была канонизирована Тридентским собором и до сих пор является главным литургическим текстом Католической Церкви.

Долгое время с Вульгаты выполнялись переводы на различные западноевропейские языки. Так, в середине XIII в. появился полный французский перевод Библии, а в конце этого же века — новый средневековый французский вариант — Bible Historiale Гиара де Мулена. В XIII в. на основе Вульгаты был сделан чешский перевод Библии, а в начале XV в. новый перевод (и вновь с Вульгаты) выполнил Ян Гус. В 1517–1519 гг. выдающийся белорусский просветитель и первопечатник Франциск Скорина опубликовал в Праге 23 книги Библии под названием «Библия руска» на церковнославянском языке со значительными элементами живого белорусского языка. При этом европейски образованный Скорина ориентировался не только на Септуагинту и Вульгату, но и консультировался с пражскими раввинами по поводу понимания и перевода тех или иных сложных мест Писания и названий библейских книг, о чем свидетельствуют его комментарии к изданной им Библии (в эпоху Средневековья и Ренессанса Прага была одним из крупнейших центров еврейской учености в Европе).

Поворотным моментом в истории переводов Библии на живые европейские языки стал первый полный перевод с оригинала (с иврита и греческого) на немецкий язык, выполненный М. Лютером в XVI в. и канонизированный Протестантской Церковью (оригиналом для Лютера при переводе ветхозаветных текстов послужил Танах, изданный в Брешии (Италия) в 1495 г.). Затем с оригинала был сделан английский перевод Библии, выполненнный 54 учеными из Вестминстерского аббатства, университетов Оксфорда и Кембриджа, — «Перевод короля Джеймса (Иакова)» (1611). Этот перевод (так называемая Королевская Библия) до сих пор является самым авторитетным в англоязычном мире.

Древнейшим славянским переводом Библии стал перевод миссионеров-монахов Кирилла и Мефодия (IX в.) на так называемый древнецерковнославянский, основанный на славянском диалекте г. Салоники и некоторых элементах древнеморавского языка. Как предполагают, этот перевод был сделан со значительной опорой на ивритский оригинал, ибо известно, что Кирилл знал иврит и использовал несколько букв ивритского алфавита для изобретенной им славянской азбуки. Перевод Кирилла и Мефодия не сохранился, но оказал огромное влияние на культуру славянских православных народов. От моравов он попал к болгарам, сербам, а затем, после крещения Киевской Руси, — к восточным славянам. Самым авторитетным переводом Библии на русский язык стал Синодальный перевод (освящен Синодом — высшим органом Русской Православной Церкви — в 1876 г.), выполненный с оригинала (в нем по традиции сохранена греко-византийско-церковнославянская передача имен и географических названий).

Однако следует вернуться в эпоху эллинизма — эпоху, когда впервые встретились и начали диалог две культуры, столь значимые для европейской цивилизации, — еврейская и эллинская. Время правления Птолемеев было временем относительной веротерпимости: Иудея имела самоуправление, возглавляемое первосвященником. Главное — никто не посягал на веру еврейского народа. Но в 198 г. до н. э. Иудеей завладели Селевкиды — еще одна династическая ветвь наследников Александра Македонского. При них начинается насильственная эллинизация, активное насаждение языческой культуры. Особенно свирепствовал Антиох IV Эпифан (Епифан), запретивший иудеям читать в оригинале Священное Писание и называться иудеями, отменивший все еврейские обычаи и праздники (в том числе и празднование Субботы) и приказавший установить в Иерусалимском Храме языческие статуи и совершать богослужение по греческому образцу. На непокорных обрушились тяжкие репрессии. Многие предпочитают смерть «во освящение Имени Божьего» (аль Киддуш ѓа-Шем) выполнению языческих обычаев. Таким образом, в Иудее возникает нечто беспрецедентное — мученичество за веру. Народ ответил на преследования восстанием, вспыхнувшим в 167 г. до н. э. и переросшим в самую настоящую войну против регулярной армии Антиоха. Восставших возглавляли братья из рода Хашмонаим (Хасмонеев), и особенно важную роль сыграл старший — Иеѓуда, прозванный Маккаби (Маккавей; затем это прозвище распространилось и на его братьев)[71]. Маккавеям удалось в 164 г. до н. э. освободить Иерусалим и Храм, который был очищен от языческих идолов и заново посвящен Единому Богу (в честь этих событий в еврейской традиции установлен праздник Ханукка, или Ханука; букв. с иврита «обновление»). Война с Селевкидами длилась в общей сложности двадцать пять лет. В результате Селевкиды вынуждены были в 143 г. до н. э. пойти на мирные переговоры с последним оставшимся в живых из Маккавеев — Шимоном, и установилось Хасмонейское царство: Шимон Маккаби стал первосвященником-царем.

В бурную, тревожную эпоху Маккавейских войн были созданы или обрели свой окончательный облик многие замечательные книги — как вошедшие в канон (Книга Даниэля, Книга Эстер), так и не попавшие в него, в основном из-за утраты оригинала на иврите, но также и по идейным причинам (Книги Маккавеев, Книга Юдифь, Книга Товита и другие неканонические и апокрифические тексты). К этому времени уже была канонизирована третья часть Танаха — Пророки (IV или III в. до н. э.). Открытым оставался вопрос о Кетувим (Писаниях). Впоследствии именно эпоха Маккавеев будет признана еврейскими мудрецами временем завершения Танаха (именно II в. до н. э. датируются самые поздние книги, включенные в канон). Те книги, которые были созданы до Маккавейской войны и пользовались авторитетом, имели широкое хождение, попали в канон; те же, которые возникли позже, в него уже не вошли. Что же касается книг, созданных во II в. до н. э., то некоторые из них оказались в составе Танаха, некоторые — нет.

Важнейшие процессы происходят в последние века до новой эры в духовной жизни Иудеи: наряду с Храмом все большую роль играет синагога, в которой читается и комментируется Тора. Все больший авторитет в народе приобретают хахамим — мудрецы (мн. число от хахам — «мудрец»; ср. хохма — «мудрость»), профессиональные толкователи Торы (при этом они не зарабатывали ее толкованием, но для пропитания занимались ремеслами, торговлей и др.). В эпоху Второго Храма, особенно в последние века до н. э. и в I в. н. э., складывается так называемая Устная Тора — совокупность толкований Письменной Торы, древнейшая часть которых будет записана в конце II в. н. э. на иврите и образует Мишну (букв. «повторение [Торы]»). В дальнейшем к Мишне прибавится Гемара (арам. «завершение») — комментарий к Мишне на арамейском языке, записанный в III–V вв. Вместе Мишна и Гемара образуют Талмуд (букв. «изучение [Торы]») — грандиозный свод комментариев к Торе и Танаху (более 60 трактатов), являющихся в еврейской традиции ключом к Писанию, основой религиозного законодательства (Ѓалаха) и иудаизма в целом[72].

В 63 г. до н. э. Иудея была завоевана римским полководцем Гнеем Помпеем и превращена в провинцию (протекторат) Римской империи. В ней правят наместники императора — прокураторы (в греческом тексте Нового Завета они именуются игемонами). Только для идумеянина[73]Ѓордуса (Ирода), прозелита в первом поколении, ставленника Рима, реанимируется на некоторое время царство. Ирод I (правл. 37–4 гг. до н. э.) был тираном, плохо понимавшим народ, которым управлял, и боявшимся его. Народ платил ему страстной ненавистью.

В правление Ирода или сразу после его смерти, в 7 или 4 г. до н. э., родился (скорее всего в Назарете) великий проповедник Йешуа ѓа-Ноцри, которого народ называл просто Йешу и которому суждено было стать Иисусом Христом, т. е. Иисусом Мессией. Он был казнен римлянами в Иерусалиме в 30 или 33 г. н. э. как опасный с точки зрения Рима политический смутьян, будораживший народ и провозглашенный своими последователями истинным Царем Иудейским (титул Мессии).

Согласно разным данным, проповедь Иисуса длилась от одного до двух лет, но возымела колоссальные последствия. После гибели Иисуса и распространяющейся вести о Его воскресении (идея воскресения из мертвых четко зафиксирована в еврейской культуре еще во II в. до н. э.) растет число Его последователей — ноцрим (так до сих пор именуются христиане на иврите), движение которых представляет собой одну из иудейских мессианских сект. Сенсационное открытие середины ХХ в. — открытие Кумранских рукописей (Свитков Мертвого моря) — документально подтвердило связь раннехристианских представлений и ритуалов с позднеиудейскими, в частности — ессейскими (ессеи — одно из течений в иудаизме конца эпохи Второго Храма).

Йешуа ѓа-Ноцри и первые Его последователи не отделяли себя от иудаизма. Иисус не отменял следования заповедям Торы. Неслучайно в Нагорной проповеди, ставшей квинтэссенцией христианского вероучения, говорится: «Не думайте, что Я пришел нарушить Закон или Пророков; не нарушить пришел Я, но исполнить. // Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна иота или не одна черта не прейдет из Закона, пока не исполнится все. // Итак, кто нарушит одну из заповедей сих малейших и научит так людей, тот малейшим наречется в Царстве Небесном; а кто сотворит и научит, тот великим наречется в Царстве Небесном» (Матф 5:17–19). Тем самым Иисус говорит о небходимости исполнения мицвот — заповедей Торы (Закона), даже тех, которые кажутся малыми и незначительными.

В первые десятилетия существования христианства его ряды составляли евреи (иудеи). Окончательное размежевание двух религиозных традиций, тесно связанных генетически, начинается в 50 г. н. э. благодаря миссионерской деятельности и реформам апостола Павла — в прошлом Шауля (Саула) из Тарса. Павел отменяет ряд строгих установлений иудейской традиции (обрезание, законы кашрута — разделения пищи на дозволенную и недозволенную), чтобы облегчить язычникам прямое обращение в христианство (до этого они должны были вначале принять иудаизм, а уж потом вступить в братство Нового Завета). Главным же нововведением Павла было то, что на место Торы, через которую, согласно иудейским представлениям, человек может приблизиться к Богу, он поставил обожествленную фигуру Иисуса как Сына Божьего и провозгласил, что отныне только через любовь к Иисусу и личную преданность Ему возможно приближение к Богу. Так «религия Сына» отделилась от «религии Отца» и начала свой собственный путь (при этом следует помнить, что Иисус как Сын Божий в христианском понимании — не «другой» Бог, но Его ипостась, воплощение Логоса — Слова Божьего).

I в. н. э. — бурное, неспокойное время в Иудее, которая отчаянно пытается сбросить иго Рима. В 66 г. н. э. вспыхивает так называемая Иудейская война (в еврейской традиции — Великое восстание против Рима), продлившаяся до 73 г. Восстание подавляет римский полководец Веспасиан. Он осаждает Иерусалим, но в 69 г. его отзывают в Рим, где ему суждено стать основателем династии Флавиев. Осаду Иерусалима продолжил его сын Тит, который взял город в 70 г. н. э. после изнурительной осады (это случилось все в том же жарком и изнурительном месяце Аве, в котором Навуходоносор разрушил Иерусалим и Первый Храм[74]). Римляне учинили в городе самую настоящую резню, а те, что уцелели от резни, были уведены в плен в качестве рабов. Был разрушен и сожжен Второй Храм, от которого уцелела только часть западной стены храмовой ограды — Котель ѓа-Маарив («Западная Стена»), или Стена Плача, главная иудейская святыня.

Эти трагические события, равно как и всю атмосферу конца I в. до н. э. — I в. н. э., запечатлел в своем труде «Иудейская война» выдающийся еврейский и римский историк Иосиф Флавий (ок. 37–97 гг.), он же Йосеф бен Маттитьяѓу из рода Хасмонеев, который оказался в римском плену и которому Флавии разрешили публиковать свои сочинения под их родовым именем. Все произведения Иосифа Флавия написаны по-гречески. Особенно знамениты «Иудейские древности», которое долгое время служили в Европе единственным источником знаний о древнееврейской истории, религии и культуре и до сих пор не утратили своего значения. Перу Иосифа Флавия принадлежит также трактат «Против Апиона. О древности еврейского народа», представляющий страстную апологию иудаизма, его защиту от нападок и клеветы.

Своеобразным продолжением Иудейской войны, последней отчаянной попыткой сопротивления Риму было восстание 132–135 гг. под руководством Бар-Кохбы, подавленное императором Адрианом. Бар-Кохба погиб в бою, а его апостол, вдохновитель восстания рабби[75] Акива был захвачен в плен и погиб мученической смертью. После этого римляне издают указ, запрещающий иудеям оставаться на своей родной земле. Так начинается изгнание еврейского народа, рассеяние его по миру.

Это было концом древнего этапа еврейской истории и культуры, но не концом культуры вообще, ибо спасено было самое главное — Книга, Священное Писание. В час тяжких испытаний, в дни осады Иерусалима Веспасианом, один из духовных учителей еврейского народа, мудрец и толкователь Торы Йоханан бен Заккай, чудом выбравшийся из осажденного города, предрекает римскому полководцу участь императора и просит разрешения основать в Йавнэ (в русской традиции — Иамния), небольшом селении на берегу Средиземного моря, первую духовную академию — йешиву.

После разрушения Иерусалима в Йавнэ перемещается центр еврейской духовной жизни. Здесь началась незримая для остального мира, но очень важная работа по изучению священных рукописей и окончательному отбору книг, которые войдут в канон. Воспитанники академии в Йавнэ, ученики Йоханана бен Заккая (среди них особенно выдающимся был рабби Акива), изучают, редактируют, унифицируют тексты Танаха, отмечают многочисленные ошибки и расхождения, темные места, возникшие в результате многократного — на протяжении многих столетий — переписывания древних текстов и их толкования. Вопрос о составе книг раздела «Писания» окончательно решился в начале II в., и большую роль в этом сыграл рабби Акива.

Показательно, что вслед за иудейскими мудрецами и христиане выбросили из Септуагинты те книги, которые первые признали недостаточно богоугодными (точнее, они были переведены в статус девтеро-канонических — второ-канонических, как, например, Книга Юдифь, Книги Маккавейские и др.). Некоторые же были признаны академиками Йавнэ опасными, и эти книги были окончательно отброшены также христианской традицией и получили в ней название апокрифических (от греч. apokryphos — «скрытый», «спрятанный», «тайный»): Книга Ханоха (Эноха, или Еноха), 2-я и 3-я Книги Эзры (Ездры), Книга Юбилеев и др.

Сложный процесс унификации и кодификации текстов завершился к IX в. н. э., когда возник строго фиксированный Масоретский список (от иврит. масора — «связь», «преемственность», «традиция») еврейского Священного Писания, или Масоретская Библия, или Масора. Масореты (так именуются еврейские ученые — создатели Масоры) подсчитали обязательное количество глав, стихов, слов и букв в каждой книге Танаха и вокализовали (огласовали) весь текст — ввели подстрочные знаки для обозначения гласных (масорой именуется также система вокализации библейского текста). Так была обеспечена высочайшая сохранность Танаха, его жизнь в последующих поколениях.

Одновременно с середины I в. н. э. постепенно шел процесс записи текстов Нового Завета, становления христианской догматики и параллельно с этим — процесс отбора книг, наиболее соответствующих этой догматике, и канонизации всего христианского Священного Писания, который завершился к концу IV в. н. э.

Прошедший долгий путь становления, Танах предстает как синтез духовного и исторического опыта еврейского народа, как своеобразная модель пути народа и каждого человека к Богу.

Фольклорные основы Танаха. Особенности стихосложения

Танах аккумулировал в себе также эстетический, художественный опыт народа, являющийся важнейшей составляющей частью опыта духовного. Новые философские, этические смыслы требовали и особого выражения в слове. И здесь сказался опыт тысячелетий: древние формы, родственные возникшим в лоне языческих культур и обусловленные типологическим схождением или прямым заимствованием, были переплавлены в тигле нового миросозерцания, соединены с новаторскими открытиями. Пройдя через руки многих безвестных и известных переписчиков, редакторов, кодификаторов, Книга стала единым целым, обретя это единство не только на уровне глубинного сюжета, но и на уровне стиля, художественной образности, ритма. Однако это то единство, которое созида-55 ется из разнообразия: каждая отдельная книга, входящая в канон, обладает своим неповторимым лицом.

Большинство книг Танаха написано особой ритмизованной прозой, звучание которой очень напоминает современный европейский верлибр — стиховую форму, в которой нет не только рифмы, но и четко определимого ритма и где ритм держится на инверсиях, на выделенности практически каждого слова. Подчеркнутую ритмичность оригинала усиливают и некоторые специфические особенности иврита, которые проявляются и при точном, бережном переводе на другие языки, создавая ощущение неповторимого библейского ритма и стиля. Так, в иврите определение всегда стоит в постпозиции; при этом притяжательное местоимение сливается с предшествующим существительным, а их частое повторение создает особое ощущение ритма:

ויאמר הח־נא את־כ;ף את־יחיךף אשד-אה^האת-יצחק

<Ваййомер ка-на эт-бинха эт-йехиДха ашер агавта эт-Йицхак>

(«И сказал [Бог]: «Возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты возлюбил, — Йицхака…»» — Быт 22:2).

И далее: «И встал Авраам рано утром, и взнуздал осла своего, и взял с собою двух отроков своих и Йицхака, сына своего, и наколол дров для всесожжения…» (Быт 22:3). В последнем фрагменте проявляется еще одна особенность языка оригинала, способствующая повышенной ритмичности текста: многократное повторение буквы вав, которая произносится как [вэ] и чаще всего служит показателем грамматической формы глагола, но при чтении произносится, а при переводе передается союзом «и»: «И побежал Исав к нему (Иакову. — Г.С.) навстречу, и обнял его, и пал на шею его, и целовал его, и плакали» (Быт 33:4; СП). Кроме того, священные тексты часто изначально были предназначены для ритмического произнесения вслух или исполнения с музыкальным сопровождением. Все это обусловило значительные отличия библейской прозы от современной.

В очень многих книгах Танаха ритм играет господствующую, структурообразующую роль, и тогда это чисто стихотворные книги: Мишлей (Притчи Соломоновы), Тегиллим (Хваления, или Псалтирь), Шир га-Ширим (Песнь Песней), Эйха (Плач Иеремии), Когэлет (Экклесиаст). Некоторые книги представляют собой сочетание поэзии и обрамляющей ее прозы (или играющей роль авторских вставок и комментариев) — как, например, в Книге Иова. Таким образом, в текстах Танаха грань между прозой и стихами подчас тонка и неуловима. Очень часто, в самых важных или эмоционально напряженных местах, проза перетекает в чистые стихи, а затем вновь сменяется прозой. Так, чистыми стихами оказываются на фоне ритмизованной прозы Торы слова Всевышнего — в силу их повышенной важности и изначальной рассчитанности на запоминание (стихотворная речь и определяется как речь повышенной важности, рассчитанная на запоминание).

Основой древнееврейского стихосложения является тонический стих, родственный аккадскому или ханаанейскому (финикийскому), т. е. длина поэтической строки определяется числом ударений, расположение же безударных слогов безразлично. В библейском иврите также играло особую роль различение долготы и краткости звука. Оно, по-видимому, создавало дополнительные нюансы в звучании библейского стиха, но в целом не являлось основой ритма (в отличие от древнегреческого или классической латыни, где господствовало метрическое, или квантитативное, стихосложение). В поэтическом тексте могли сочетаться строки разной длины (или чередоваться фрагменты с разным стихотворным размером), что придает библейскому стиху особую гибкость, динамичность, экспрессию. Дополнительным средством ритмической организации древнееврейской поэзии является также семантический и синтаксический параллелизм — своеобразный параллелизм мысли и синтаксиса, а с ним и ритма, когда одна и та же мысль в следующем стихе (или в нескольких) варьируется в абсолютно симметричной или сходной синтаксической конструкции. Например:

Да, у виновного потухнет свет,

и не заблещет пламя его огня;

сияние померкнет в шатре его,

и светильник его угаснет над ним!

(Иов 18:5–7; перевод С.С. Аверинцева)[76]

Как и для любой литературы, опорой для древнееврейской стало устное народное творчество. Танах отразил как многие древнейшие, восходящие еще к языческим временам, народные представления, поверья, обряды[77], так и фольклорные формы поэзии (а они во многом сходны у разных народов). Многие фрагменты библейских текстов или прямо зафиксировали народные формы и жанры (песни, заклятья, плачи, присказки, басни, загадки), или стилизованы в духе народной поэзии (следует помнить, что в каноне мы имеем дело не с устной народной традицией, а с высокопрофессиональной литературой, даже если она фиксирует устные сказания, формы устной поэзии). Так, одним из древнейших фольклорных жанров общепризнанно считается трудовая песня, восходящая к архаичным магическим представлениям: любое дело, исполняемая работа, чтобы быть удачными, должны сопровождаться особым магическим словом, песней. Осколок такой трудовой песни зафиксировала, например, Сэфер Бэмидбар (Книга Чисел). В 21-й главе этой книги речь идет о копании колодца, на который указывает Господь в пустыне пророку Моисею в критический момент, когда народ умирает от жажды. Копание колодца, источника жизни, сопровождается особой песней-заклинанием: «Тогда воспел Израиль песнь сию: наполняйся, колодезь, пойте ему; // Колодезь, который выкопали князья, вырыли вожди народа с законодателем жезлами своими» (Числ 21:17–18; СП). Сравним приведенный Синодальный перевод, авторы которого не ставили своей целью адекватно передать ритм оригинала, с поэтическим переводом этого же фрагмента, выполненным С.С. Аверинцевым:

Кладезь, излейся!

Пойте ему!

Кладезь! — князья ископали его,

добрые из народа изрыли его

посохами своими, своими жезлами![78]

Следует отметить, что сохранение в переводе ритма и смысла оригинала (эквиритмический перевод) является не очень легкой задачей, ибо в иврите мысль выражается гораздо лапидарнее, в меньшем количестве слогов (в среднем каждая строка в два-три раза короче, чем ее адекватный по смыслу перевод на русский язык).

Такой же древнейшей формой народной поэзии, широко распространенной в разных культурах и издавна использовавшейся письменной литературой, является погребальный плач (заплачка). На иврите этот жанр носит название кина. Наиболее яркие его образцы в каноне — Книга Плача (Плач пророка Иеремии на разрушение Иерусалима), продолжающая традиции древних шумерских и аккадских плачей по разрушенным городам и храмам, а также знаменитый плач Давида, скорбящего о друге своем Йонатане (Ионафане) и его отце — первом израильском царе Шауле (Сауле), которые погибли, сражаясь с филистимлянами, на горе Гильбоа (Гилбоа): «Горы Гелвуйские! Да не сойдет ни роса, ни дождь на вас, и да не будет на вас полей с плодами; ибо там повержен щит сильных, щит Саула, как бы не был он помазан елеем. // Без крови раненых, без тука сильных лук Ионафана не возвращался назад, и меч Саула не возвращался даром. // Саул и Ионафан, любезные и согласные в жизни своей, не разлучились и в смерти своей; быстрее орлов, сильнее львов они были» (2-я Цар 1:21–23; СП).

В этом знаменитом лирическом фрагменте использованы типично фольклорные сравнения и параллелизмы (особенно нагляден прием семантического и синтаксического параллелизма, очень широко распространенный в древнееврейской поэзии). Сравним тот же фрагмент в поэтическом переводе С.С. Аверинцева:

Да не будет вам ни росы, ни дождя,

горы Гилбоа!

Да не будет вам плодоносных полей!

Ибо там повержен мощный щит,

щит помазанника Саула!

Без крови мертвых, без тука мужей

не возвращался Ионафанов лук,

не возвращался без дела Саулов меч!

Саул и Ионафан,

радость и краса!

Не разлучились они и в смерти своей.

Были они легче орлов.

Были они крепче львов.[79]

Проникновенность и искренность плача Давида напоминают такую же проникновенность и взволнованность плача Гильгамеша над его мертвым другом Энкиду: «Скорблю о тебе, брат мой Ионафан, ты был очень дорог для меня; любовь твоя была для меня превыше любви женской» (2-я Цар 1:26; СП).

Одним из древнейших образцов древнееврейской поэзии, представленных в каноне, библеисты единодушно считают знаменитую Песнь Деворы в 5-й главе Книги Судей. По жанру это воинская песнь, и то, что она вложена в уста женщины, само по себе говорит о ее древности. Судя по языку и описываемым событиям, этот фрагмент датируют XII в. до н. э. Девора — героиня еврейского народа, судья и пророчица. В тяжкий момент истории народа, когда войско израильтян было раздавлено железными колесницами ханаанеян, Девора стала во главе собранного ею ополчения, призвав на помощь полководца Барака (Варака) из колена Нафтали (Неффалима). Она вдохновила народ на подвиг и сама пошла впереди наступавших. Враг был разгромлен на горе Табор (Фавор), а вождь ханаанеян Сисра (Сисара) потерял коня и бежал пешим, а затем был убит мужественной женщиной из племени кенийцев (кенеян) — Йаэлью (Иаилью) при попытке спрятаться в ее шатре. Одержав победу, Девора и слагает победную воинскую песнь во славу Господа: «Слушайте, цари, внимайте, вельможи: я Господу, я пою, бряцаю Господу, Богу Израилеву» (Суд 5:3; СП). Этот большой лиро-эпический фрагмент написан четырехударным тоническим стихом — древнейшим эпическим размером, которым написан и вавилонский эпос о Гильгамеше (по-видимому, именно четырехударный тонический стих с четкой цезурой после двух ударений связывался в древнем семитском сознании с героическим началом). Сравним несколько строф в оригинале, Синодальном переводе и поэтическом переводе С.С. Аверинцева.

בימי שמגד כן־ענת

בימי יעל חךלו אדחות

להלכי;תיכות ילכו אדיחותעתלהלוהי. חךלו בדזון בי^דאל חךלו עך ש^מהי ךכודיה ש^מהי אם בי^דאל:

(שבטים ,5:6–7)

Синодальный перевод: «Во дни Самегара, сына Анафова, во дни Иаили, были пусты дороги, и ходившие прежде путями прямыми ходили тогда окольными дорогами. // Не стало обитателей в селениях у Израиля, не стало, доколе не восстала я, Девора, доколе не восстала я, мать в Израиле» (Суд 5:6–7).

Перевод С.С. Аверинцева:

Во дни Шамгара, Анатова сына,

во дни Иаили запустели пути,

и ходившие напрямик крались в обход,

доколе не восстала я,

Девора, во Израиле мать!..[80]

Как видим, именно последний перевод наиболее адекватно передает ритмическую структуру древнейшего эпического стиха:

Воспрянь, Девора, воспрянь;

воспрянь, воспрянь, изреки песнь!

Восстань, Барак, поплени,

пленников поплени,

Аби-Ноама сын!..

Пришли, сразились цари,

сразились Ханаана цари

в Таанаке, у вод Мегиддо,

но нимало не взяли серебра!

Поток Киссон увлек царей,

Древний поток, поток Киссон;

душа моя, попирай их мощь!

Разбивались копыта коней, Так бежали, так бежали мужи!..

(Суд 5:12, 21–22)[81]

Песнь Деворы наиболее ярко отразила стихийную, безудержную мощь библейской поэзии. Такой же четырехударный эпический стих использован и в Книге Иова, однако в ней он соединяется и с другими вариантами тонического стиха, с самыми разнообразными его схемами — благодаря равному или различному количеству ударений в стихах и полустишиях: 2:2; 3:3; 3:2; 2:3; 3:4; 4:3; 4:4 и т. п.

В каноне представлены также древнейшие притчи в виде басни с аллегорическими персонажами. Такова, например, притча о терновнике — о том, как деревья выбирали себе царя (Суд 9), вложенная в уста сына народного вождя Гидона (Гедеона) — Йотама (Иофама). Несомненно, подобную притчу можно считать прямой фиксацией фольклорной традиции.

Итак, вобравший в себя духовный и художественный опыт народа, Танах строится как гигантский триптих: каждая последующая часть продолжает предыдущую, является дополнением и комментарием к ней. Это и побуждает рассмотреть Танах в последовательности его композиционного решения, в единстве его архитектоники, выявляя при этом специфические особенности каждой части канона и отдельных книг, входящих в него.

ТОРА (ПЯТИКНИЖИЕ МОИСЕЕВО) КАК ЕДИНЫЙ РЕЛИГИОЗНО-ИСТОРИЧЕСКИЙ ЭПОС

Тора как фундамент Танаха. «Документальная гипотеза» и ее критики

Библейский канон открывается хроникально-эпическими и законодательными текстами Торы — Пятикнижия Моисеева. Они являются фундаментом, основанием, на котором покоится все здание Танаха, а затем и Нового Завета. Последующие тексты Библии совершенно невозможно понять без Пятикнижия, ибо в нем сформулированы важнейшие идеи, обусловившие все остальное, — идея монотеизма и идея Союза (Завета) с Единым Богом, а также взаимосвязанные с ними идеи Обетования и Исхода. Тора является также одним из древнейших писаных сводов законов. В ней содержатся важнейшие этические нормы и заповеди, которые, согласно религиозной традиции, Господь даровал Своему народу, а через него — всему человечеству. Бог явил здесь Свое Учение миру. Именно поэтому название как нельзя более соответствует сути: הודה (Тора) в переводе и значит «Закон» («Учение»).

Закон определяет движение мира, существование человечества, историю народа, заключившего вечный Завет с Богом, каждодневное бытие человека. Поэтому Тора имеет единый магистральный сюжет: движение мира от простого к сложному, от беспорядка к упорядочению, обретение Завета, «встреча народа с Богом путем истории» (Н. Бердяев). В целом же пять книг, входящих в Тору, имеют несколько разную жанровую и художественную природу. Первые две — Бытие и Исход — являются эпическими в собственном смысле этого слова. Однако если Книга Исхода является историческим эпосом, то Книга Бытия соединяет в себе черты мифологического (космогонического, антропогонического, этиологического) и исторического эпоса. Три последующие книги — Левит, Числа, Второзаконие — являются в большей степени законодательными, нежели эпическими, хотя они включены в общую «раму» грандиозного эпического сюжета и содержат многочисленные нарративные (повествовательные) фрагменты, получившие самостоятельное значение и широкую известность, как, например, рассказ о бунте левита Кораха (Корея) против Моисея и Аарона в Книге Чисел (Числ 16) и в ней же — знаменитая история с расцветшим жезлом Аарона (Числ 17) и не менее знаменитая история Билеама (Валаама) и его ослицы (Числ 22–24).

Все книги Торы написаны особой ритмизованной прозой, в самых напряженных местах переходящей в стихотворную речь (так, стихотворную форму имеют практически все речи из уст Бога). Наиболее обширными стихотворными фрагментами в Торе являются «Благословение Иакова своим сыновьям» (Быт 49), «Песнь на море», или «Песнь Моисея и Мирьям на переход через Красное море» (Исх 15), «Прощальная песнь Моисея» (Втор 31) и «Благословение Моисея двенадцати коленам Израилевым» (Втор 32).

Очень сложен вопрос о происхождении и датировке текстов Пятикнижия. Иудейская традиция считает именно эти тексты не просто сакральными или боговдохновенными (богодухновенными), но богоданными: они были даны пророку Моше на горе Синай в момент Синайского Откровения и во время последующих Откровений на протяжении сорока лет блуждания в пустыне, т. е. записаны пророком из уст Самого Всевышнего. Таким образом, религиозная традиция связывает их авторство с Моисеем, а через него — с Самим Богом. Согласно религиозному пониманию, Тора — это некий священный план, по которому развивается мир, в котором зашифрована вся человеческая история (это можно понимать отнюдь не только в плане сугубо религиозном: Тора содержит важнейшие парадигмы, модели исторического и духовного бытия человека).

Однако Моисей является одним из центральных героев Пятикнижия, о котором речь чаще всего идет в третьем лице[82] и чья смерть описана на последних страницах Торы. И хотя ныне наука не сомневается, что за великими законами Торы стоит рука великого законодателя, что древнейшая законодательная часть Пятикнижия действительно могла быть записана рукой вождя, выведшего евреев из Египетского рабства, однако авторство реального исторического Моисея по отношению ко всей Торе проблематично. Еще выдающийся еврейский ученый и поэт Средневековья, комментатор Торы Авраам Ибн Эзра (XII в.) высказал мысль о более позднем происхождении Пятикнижия, нежели время жизни пророка Моисея (XIII в. до н. э.). При этом Авраам Ибн Эзра опирался на некоторые противоречия в тексте Книги Второзакония. Его положения были развиты выдающимся философом XVII в. Барухом (Бенедиктом) Спинозой, который считал, что тексты Торы записаны много веков спустя после смерти Моисея. Затем, в XVIII–XIX вв., благодаря усилиям Х.Б. Виттера, Ж. Астрюка, И.Д. Михаэлиса, И.С. Землера, И.Г. Эйхгорна, К.Д. Ильгена, а затем В.М.Л. де Ветте, Г.Г.А. Эвальда, Р. Сменда, К.Х. Графа и в особенности немецкого востоковеда и библеиста Юлиуса Вельгаузена (1844–1918)[83], была разработана так называемая документальная гипотеза, или «теория источников».

Согласно гипотезе Вельгаузена, изложенной в его работах «Введение в Ветхий Завет» (1878), «История Израиля» (1878), «Композиция Шестикнижия[84]» (1889) и «История Израиля и Иудеи» (1894)[85] и сыгравшей большую роль в развитии библеистики, тексты Пятикнижия (точнее, в его терминологии — Шестикнижия) явились результатом контаминации (или даже компилирования) четырех основных источников, которые получили условные обозначения J (Jahwist — «Йаѓвист», или «Яхвист»), E (Elohist — «Элоѓист», или «Элохист»), D (греч. Δευτερονόμιον, лат. Deute ronomium — Второзаконие, Девтерономический кодекс) и P (Priest er-codex — «Жреческий [Священнический] кодекс»). J и E отличаются в использовании именований Бога: в первом источнике употребляется Тетраграмматон (YHWH), во втором — «множественное величество» (Элоѓим). Источник D — Книга Второзакония, Р — отдельные фрагменты Книги Бытия, Книги Исхода, Книги Чисел и полностью Книга Левит. Вельгаузен полагал, что еврейская религия медленно эволюционировала от анимизма эпохи патриархов к этическому монотеизму «письменных» пророков. Первоисточником Пятикнижия он считал источник J, который датировал X–IX вв. до н. э. Позднее, в IX–VIII вв. до н. э., сложился источник Е, несущий в себе признаки формализации веры и ее институционирования.

Источник D возник в конце VII в. до н. э., во время реформ царя Иосии, а Р — во время Вавилонского пленения или сразу после него, как своеобразная конституция маленького еврейского теократического госу дарства.

Однако в концепции Вельгаузена вскоре обнаружились противоречия. Так, различия между J и E достаточно ясно прослеживаются в Книге Бытия, но начиная с Книги Исхода это отличие практически невозможно установить, так что исследователям приходится говорить о дополнительном источнике JE (в Е также употребляется Тетраграмматон). Последователи Вельгаузена попытались разделить два первых источника на несколько подгрупп и даже выделить авторские черты стиля, присущие «Яхвисту» и «Элохисту». Так, полагали, что именно первому свойственны такие черты, как наивность, наглядность, свежесть и даже грубость в изображении мира, обилие антропоморфизмов, относящихся к Богу; для стиля же второго якобы характерен более формализованный стиль, интерес к ритуальной чистоте и святости, стремление избежать антропоморфизмов, относящихся к Богу. Немецкий исследователь О. Айсфельдт пытался доказать, что «Яхвисту» присущ «национально-религиозный пафос», «радостнейшее утверждение земледельческой культуры, национально-государственной власти и культа»[86], а «Элохисту» — «духовный этос, в котором связь религиозного и национального не столь сильна»[87]. Однако все попытки определить сколько-нибудь четкие критерии для разграничения двух (или более) источников оказались безуспешными: эти критерии оказывались шаткими и расплывчатыми.

Задолго до Вельгаузена, в 1805 г., В.М.Л. де Ветте высказал предположение, что Книга Второзакония (в терминологии Вельгаузена — источник D) отражает эпоху правления иудейских царей Хизкийаѓу (Езекии) и Йошийаѓу (Иосии), что позднее было признано большинством исследователей. Он также высказал гипотезу, согласно которой Книга Закона, найденная при ремонте Иерусалимского Храма в 621 г. до н. э., и была Книгой Второзакония[88]. Кроме того, стилистика книги обнаруживает переклички с другими библейскими текстами, датирующимися концом VII — началом VI вв. до н. э., в частности с Книгой Пророка Иеремии. Книга Второзакония — целостное литературное произведение, написанное как духовное завещание Моисея. Де Ветте считал Второзаконие самой поздней по времени составляющей Пятикнижия. Согласно же Вельгаузену, источник Р возник позже, чем D, в священнической среде эпохи Второго Храма, когда уже не существовало царства. Эту точку зрения обоснованно критиковали многие исследователи. Израильский библеист Й. Кауфман показал, что реалии, зафиксированные в Р, и прежде всего идея Божественного Присутствия (Шехины) в среде народа Израиля, сакральное пространство Скинии Завета, законы святости и чистоты, более всего согласуются с домонархическим и раннемонархическим периодами еврейской истории[89]. Сходную точку зрения высказали также Р. Абба[90]и Д.А. Хаббард[91]. Согласно представлению современных исследователей, формирование Р длилось несколько столетий и редактировал этот источник тот же, кто редактировал J и E. Новейшие текстологические исследования источника Р подтвердили, что его язык и стиль более древние, чем в Книге Пророка Иезекииля (начало VI в. до н. э.), которая представляет переходный этап от литературы допленной эпохи к литературе эпохи по-слепленной.

Все попытки рассмотреть четыре источника как самостоятельные авторские произведения оказались несостоятельными (к этим текстам вообще нельзя применить понятие современного авторства)[92]. В сущности, все выделенные источники являются несколько различающимися вариациями одной и той же традиции, что позволяет некоторым исследователям предполагать существование единого первоисточника, или праисточника, из которого вышли J, E, P и D. Ключевые моменты этого первоисточника — Завет Бога с Авраамом; Обетование патриархам; Исход из Египта; заключение Завета со всем народом Израиля у подножия Синая; заповеди, данные пророком Моисеем; приход в Землю Обетованную. Так, известный гебраист и библеист У.А.(М.Д.) Кассуто, критиковавший «документальную гипотезу», полагал, что существовал великий национальный древнееврейский эпос об Исходе из Египта и победах Израиля и что разные версии этого эпоса были объединены в унитарный текст Пятикнижия[93]. Е.А. Спейзер предложил обозначить священные устные предания израильтян, сложившиеся до царствования Давида и лежащие в основе источников J , E и Р , символом Т (от слова Tradition — Традиция)[94]. Новейшие исследования древних эпических традиций (в том числе угаритской) показали, что сложные по своей структуре повествования долго бытовали в устной форме, прежде чем были записаны (это же подтверждают индийские Веды, гомеровский эпос, буддийский канон и др.). Как отмечает И.Р. Тантлевский, «в настоящее время представляется практически бесспорным, что на долитературном, устном этапе развития традиции длинные повествования со сложной структурой были во многих культурах обычным явлением»[95]. Это относится и к текстам Торы[96].

При всех отличиях интерпретаций первоисточника Пятикнижия — Т, наличия внутри него повествований разного типа, созданных в различных общественных кругах (или, согласно концепциям Г. фон Рада[97], Х. Гункеля[98], Г. Грессмана[99], в различных «мастерских»), существует безусловное идейно-художественное единство текста Торы. Поэтому прав И.Ш. Шифман, выполнивший по Ленинградской Масоре (рукописи Масоретской Библии, хранящейся в Публичной библиотеке имени М.Е. Салтыкова-Щедрина в Петербурге) последний по времени перевод Торы на русский язык: ««Документальная гипотеза» фактически разрушает единство дошедшего до нас текста, который следует изучать прежде всего как исторически сложившийся целостный памятник, т. е. так, как он реально сушествовал и существует. Кажется маловероятной и предполагаемая «документальной гипотезой» метода работы составителя Пятикнижия: он будто бы выхватывал отдельные куски и фрагменты из различных источников (иногда обрывки фраз, отдельные слова) и их компилировал. Но при такой «работе» не мог сложиться текст того художественного и идейного уровня, того единства, которое отличает Пятикнижие»[100].

Несомненно, тексты Торы записывались в разное время, о чем свидетельствуют как языковые данные, так и исторические факты, в ней упоминаемые. Но это не противоречит ее конечной цельности и единству, как не противоречит и убеждению, что людьми, сделавшими это, руководила Высшая воля, воплощенная в опыте народа. Как указывает И.Ш. Шифман, крайними датирующими точками того временного интервала, в котором создавалась Тора, являются следующие: во-первых, время одомашнивания верблюдов, в том числе использование их для верховой езды (Быт 12:16; 24:10–11); известно, что это одомашнивание произошло в XIV–XIII вв. до н. э. (следовательно, тексты не могли быть написаны ранее этого времени); во-вторых, важно то, что Тора была и остается до наших дней Священным Писанием общины самаритян (избежавшей угона в ассирийский плен небольшой части населения Израильского царства, смешавшейся затем с язычниками); самаритяне же могли принять Тору как Священное Писание не раньше, но и не позже VII в. до н. э. (т. е. после гибели Израильского царства и накануне гибели Иудеи от нашествия Навуходоносора)[101]. Так что с большой долей вероятности исследователи предполагают, что найденная в 621 г. до н. э. при ремонте Иерусалимского Храма в царствование Иосии Книга Закона (Книга Торы) — и есть все Пятикнижие в целом, которое затем было окончательно отредактировано и канонизировано при Эзре и Нехемье и обнародовано в 444 г. до н. э. Как предполагают, древнейшие тексты Книг Бытия и Исхода были зафиксированы при Давиде и Соломоне, т. е. в X в. до н. э. (показательно, что границы Земли Обетованной в Книге Бытия (Быт 15:18) соответствуют владениям царя Соломона).

Итак, тексты Торы складывались в интервале между XIII и VII вв. до н. э., что соответствует началу появления еврейского народа на исторической сцене и затем началу трагических испытаний на прочность и верность Завету. Вобрав в себя многовековой опыт народной словесности, Тора была приведена к единому целому гениальными творцами-редакторами.

Космогония Книги Бытия

Тора, стоящая в начале Священного Писания, повествует в первую очередь о начале мира. Тора — Закон, а все законы людей должны быть органично выведены из законов мироздания, из его начала, ведь начало — это всегда принцип, который определяет последующий ход событий. Вот почему начало Торы — это симметричное двойное начало: начало мира, человечества, избранного рода Господа — и начало народа Божьего, народа Израиля (этому соответствуют Книга Бытия и Книга Исхода).

Название «Бытие» в русском Синодальном переводе появилось под воздействием Септуагинты, как неточный перевод греческого названия Гέveεσις <Генесис> (лат. форма — Genesis) — «Рождение», «Происхождение». Само же греческое название опиралось на следующие резюмирующие слова библейского рассказа о сотворении мира: «Вот происхождение неба и земли, при сотворении их» (Быт 2:4; СП). В оригинале на месте слова «происхождение» стоит <толедот>, или <тольдот>, что можно перевести и как «происхождение», «рождение», «родословие» (ср. греч. «генеалогия»). Выдающийся еврейский мыслитель и ученый Средневековья, комментатор Торы Раши (акроним от рабби Шломо Йицхаки, XI в., Северная Франция) не случайно замечает по поводу этой строки: «Эти слова — итог всего, что говорилось до сих пор»[102].

Итак, название «Бытие» пришло из резюмирующей строки оригинала. В иудейском же каноне книга называется по первому ее слову — כראשית <Берешит>, точнее, <Бе-Решит> — «В-Начале». Согласно древней месопотамской и сиропалестинской традиции, тексты чаще всего назывались по первой строке или по первому значащему слову (именно по этому принципу и названы многие книги Танаха). Самый первый стих библейского текста гласит:

כראשית: כרא אלהים אתהשמים יאת סא.רץ:

(«В начале сотворил Бог небо и землю» — Быт 1:1; СП).

Таким образом, первая книга Танаха именуется Сэфер Берешит — «Книга В-Начале», и это название можно расшифровать по крайней мере трояко: книга открывается словом «В-Начале»; она стоит в начале Торы; она рассказывает о начале мира.

С жанровой точки зрения первые главы Книги Бытия можно рассматривать как относительно самостоятельный космогонический эпос. Этот жанр представлен во всех древних ближневосточных и средиземноморских культурах, и, безусловно, есть много общего между древнееврейскими сказаниями о сотворении мира и шумерскими, аккадскими и др. Но при всех явных сходствах тем разительнее выступает кардинальное отличие библейской космогонии от всех других. Особенно наглядно сопоставление с вавилонской космогонической поэмой «Энума элиш» («Когда вверху…»), или «Поэмой о сотворении мира». В вавилонской поэме творение мира начинается с космогонического брака, в котором соединяются две Бездны — Апсу (мужское начало) и Тиамат (женское начало). Типологически им соответствуют шумерская Намму, египетский Нун, греческий Хаос (последний, правда, не связан прямо с водой, однако в дионисийском космогоническом мифе — в отличие от олимпийского — фигурирует водная бездна). Бездна (תהום <тегом> — слово, родственное вавилонскому тиамат) упоминается и в самых первых стихах Книги Бытия: «В начале сотворил Бог небо и землю. // Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою. // И сказал Бог: да будет свет. И стал свет» (Быт 1:1–3; СП).

Итак, на первый взгляд, в Библии, как и в языческих мифологиях, мир начинается с неупорядоченной бездны, с водного хаоса. Однако если языческое сознание даже не задается вопросом, что же было до бездны (последняя мыслится как нечто изначальное, вечное), то здесь бездне предшествует Единый Бог, творящий мир из Самого Себя, из полноты Своих творческих сил. Бездна (точнее, мир в состоянии пока еще аморфного, абсолютно неупорядоченного хаоса, что отмечается идиоматическим и практически непереводимым выражением тогу вабогу) есть производное созидательной энергии Творца. При этом, однако, осталось отдаленное воспоминание об укрощении божеством водного хаоса, морской стихии, как в угаритской мифологии. Неслучайно фраза «Дух Божий носился над водою», где звучит знаменитая метафора-теофания Руах Элогим, может быть переведена с оригинала и как «Дух Божий витал [парил] над лицом вод», и как «дыхание Божье витало над водами», и как «ветер Божий носился над водами». И.Ш. Шифман переводит первые стихи следующим образом: «В начале создал Бог Небеса и Землю. // И Земля была неупорядоченна, и Тьма над Океаном, и Божье дыхание носилось над водами. // И сказал Бог: «Да будет Свет!» И стал Свет» (Быт 1–3).

Отброшены мотивы космогонического брака (само это понятие невозможно в мире Единобожия) и космогонической схватки, в которой сходятся, например, Мардук и Тиамат. Осталось лишь возможное воспоминание о Тиамат в виде библейской бездны, но совершенно отброшены натурализм, свойственный языческой мифологии, а также любые черты зооморфизма и антропоморфизма. Космогония впервые предстает полностью свободной от теогонии, в своем чистом виде. Кроме того, бессознательному процессу рождения мира в языческих мифологиях — из первородной бездны или из космического яйца — в Библии противостоит Творение как сознательный духовный акт — акт Божественной Воли, Разума и Любви.

В Торе впервые предстает творение ex nihilo (лат. «из ничего»), а точнее — из созидательной энергии Бога, которую Он передает становящемуся миру. Не случайно первый глагол, звучащий в первом стихе библейского текста, — כלא <бара> — несет в себе особую семантику, которая не передается адекватно на других языках: он означает «сотворил из ничего», «сотворил нечто, не существовавшее ранее». Согласно более позднему мистическому (каббалистическому[103]) толкованию, Творец, Первоисточник существования, заполнявший Собою все, сознательно «сжал», «утеснил» Себя (каббалистическое понятие цимцум — «сжатие [Бога]»), чтобы освободить место для Своего любимого детища — созданного Им мира. С точки зрения науки сотворение мира «из ничего» лучше всего соотносится с современной астрофизической теорией «большого взрыва», или «первоначального взрыва», согласно которой Вселенная, не существовавшая ранее, возникла из некой изначальной точки, в которой потенциально удерживались энергия, материя, время, пространство[104]. Недаром и знаменитый Альберт Эйнштейн говорил в свое время, что чем больше он вглядывается в непостижимую Вселенную, тем больше видит на ней перст Всевышнего.

Космогенез предстает как восхождение от низшего к высшему, от неорганической материи — к органической и наконец к высшему творению — Человеку. Таким образом, здесь можно увидеть определенное указание на эволюционный процесс, но, разумеется, великий текст нельзя рассматривать как пособие по эволюционной теории, биологии или антропологии. К тому же он не во всем согласуется с эволюционной теорией, но представляет концепцию креационизма — именно сотворения мира. Эта концепция имеет в виду неизменность сотворенных Богом видов живых существ, невозможность трансформирования одного биологического вида в другой или скрещивания различных видов.

Таким образом, мир творится Словом Божьим, но это Слово не равно слову в его лингвистическом смысле и не равно лексическому значению слова «да будет». Это некий особый способ передачи Божественной энергии миру, формула эманации Божества в мир. Концепцию эманационизма впервые разработал Филон Александрийский (конец I в. до н. э. — I в. н. э.), глава еврейской общины Александрии, соединивший иудейский монотеизм с основными положениями философии Платона. С точки зрения Филона, формула «Да будет!» относится к миру вечных эйдосов (идей), а следующая формула — «И стало так» — к миру феноменов (явлений). Последние слова являются формой осуществления Слова Божьего в мире конкретных явлений. Уже в самых древних письменных культурах Ближнего Востока (египетской, шумерской, аккадской) божественному слову придавалась особая созидательная мощь. Однако в чистом виде творение мира Словом предстает только в Книге Бытия, и Слово это одновременно является самым великим Деянием, самой великой Силой. Пророк Иеремия, размышляя о Едином Боге, о том, чем Он отличается от ложных языческих богов, которые «не сотворяли неба и земли» и которые «исчезнут с земли и из-под небес» (Иер 10:11; СП), писал: «Он сотворил землю силою Своею, утвердил вселенную мудростью Своею, и разумением Своим распростер небеса» (Иер 10:12; СП). Действительно, согласно логике Торы, творящее Слово Божье несет в себе силу, мудрость, разум Творца.

Различные оттенки этого таинственного Слова хорошо передает слово давар, означающее в библейском иврите «слово», «речение», «высказывание», «мысль», «дело», «доброе дело» (крайне важно это совпадение слова и дела!)[105], а также отчасти греческое слово логос, имеющее значения «слово», «мысль», «смысл» и звучащее в начале Евангелия от Иоанна. Евангелист словно бы возвращает нас на новом витке спирали к великому Началу, вслушивается в то Слово, которое было в начале творения и само было Началом, и вместе с тем — в свои собственные герметичнотемные и многозначные слова: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. // Оно было в начале у Бога. // Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. // В нем была жизнь, и жизнь была свет человеков; // И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Иоан 1:1–5; СП). (Здесь и напоминание о том, что первое «Да будет!» сказано по поводу света, и христианская концепция Бога Слова — ипостаси Единого Бога, воплотившейся в Богочеловеке — Иисусе Христе.) Именно над этими словами Евангелия от Иоанна будет биться по воле Гёте его Фауст, пытаясь перевести их на немецкий язык, отыскать самое точное значение того Слова, которым сотворялся мир:

«В начале было Слово». С первых строк

Загадка. Так ли понял я намек?

Ведь я так высоко не ставлю слова,

Чтоб думать, что оно всему основа.

«В начале Мысль была». Вот перевод.

Он ближе этот стих передает.

Подумаю, однако, чтобы сразу

Не погубить работы первой фразой.

Могла ли мысль в созданье жизнь вдохнуть?

«Была в начале Сила». Вот в чем суть.

Но после небольшого колебанья

Я отклоняю это толкованье.

Я был опять, как вижу, с толку сбит:

«В начале было Дело» — стих гласит.

(Перевод Б. Пастернака)[106]

Переводя Логос как «Дело», Гёте не только подчеркивает действенность натуры Фауста, уставшего от слов и книжной мудрости, но и утверждает, что Слово Божье, с которого начался мир, было одновременно и величайшим Делом — Деянием. О силе этого Слова-Дела Гёте размышляет и в своей лирике — например, в стихотворении «Воссоединение» из сборника «Западно-восточный диван» (1824):

Так коснел на груди Отчей

Диких сил бесплодный рой,

И, ликуя, первый Зодчий

Дал ему закон и строй.

«Да свершится!» — было слово,

Вопль ответом был — и вмиг

Мир из хаоса немого

Ослепительно возник.

Робко скрылась тьма впервые,

Бурно свет рванулся ввысь,

И распались вдруг стихии

И, бунтуя, понеслись,

Будто вечно враждовали,

Смутных, темных грез полны,

В беспредельность мертвой дали,

Первозданной тишины.

(Перевод В. Левика)[107]

Об этом же создании мира Богом из Себя Самого, собственным Словом, о том, что Бог и есть тот Свет, с которого началась жизнь Вселенной, пишет Г.Р. Державин в оде «Бог» (1780–1784):

Хаоса бытность довременну

Из бездн Ты вечности воззвал,

А вечность, прежде век рожденну,

В Себе Самом Ты основал:

Себя Собою составляя,

Собою из Себя сияя,

Ты свет, откуда свет истек.

Создавый все единым Словом,

В твореньи простираясь новом,

Ты был, Ты есть, Ты будешь ввек![108]

Тайна Божьего творчества — одна из вечных тем мировой поэзии, с тех пор как Библия распространилась по миру.

Итак, мир сотворяется Словом Божьим, но этот процесс является не только непосредственным (в ответ на Божественное «Да будет!» возникают важнейшие структурные элементы мироздания), но и опосредованным: Бог передает энергию миру, природным стихиям, земле и воде, а те уже сами производят растительную и животную жизнь: «И сказал Бог: да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя, дерево плодовитое, приносящее по роду своему плод, в котором семя его на земле. И стало так. // И произвела земля зелень, траву, сеющую семя по роду ее, и дерево, приносящее плод, в котором семя его по роду его» (Быт 1:1112; СП). Это свидетельствует о том, что в библейском тексте присутствует идея саморазвития мира: мир, отвечая на Божий импульс, получая Божественную энергию, переживает самостановление.

Совершенно новым в сравнении с другими космгоническими сказаниями является то, что каждую часть космогенеза Бог сопровождает этической оценкой, выраженной словом ט1כ <тов> — «хорошо», «прекрасно» (или «хороший», «благой», «прекрасный»): «И увидел Бог, что [это] хорошо» (Быт 1:10, 12, 18, 21, 25, 31). Кажется, эта фраза повторяется столь настойчиво для того, чтобы читатель (слушатель) не смог не заметить ее. Во-первых, этими словами и стоящими за ними делами Бога человеку задается определенная модель поведения: только если что-то сделано хорошо, можно переходить к следующему делу. Во-вторых, — и это самое важное — текст дает понять, что мир сотворяется как абсолютное добро, более того — добро положено в фундамент этого мира, пронизывает его как мировой закон (но тем острее в связи с этим встанет вопрос о происхождении зла). Важнейшие этические законы — и прежде всего стремление к добру и сознательное избегание зла — логически вытекают из законов творения мира.

Наряду с глаголами, связанными общей семой творения, в первой главе Книги Бытия настойчиво повторяется еще один глагол, обозначающий одно из важнейших действий Бога при сотворении мира: «И увидел Бог свет, что он хорош; и отделил Бог свет от тьмы» (Быт 1:4; СП); «И создал Бог твердь; и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так» (Быт 1:7; СП). Таким образом, Тора сообщает, что мир был сотворен вначале единым и неделимым — неким аморфным, неструктурированным сгустком энергии, однако затем Бог структурировал его, отделил его существеннейшие части. Подобный процесс отделения присутствует и в других мифологиях: шумерский Энлиль отделяет Небо — Ана — от Земли — Ки; вавилонский Мардук отделяет верхнюю часть туловища Тиамат от нижней и творит из них небо и землю и т. п. Однако в Торе мы видим кардинальное переосмысление этого архетипа: Сам Бог насквозь духовен, духовен процесс творения, поэтому и в процессе «отделения» акцентировано духовное начало. Важно, что первым Бог отделяет свет от тьмы. Тем самым задается важнейшая парадигма для человека: как Господь «отделил», так и человек должен учиться «отделять» — светлое от темного, доброе от злого, чистое от нечистого, сакральное от профанного. Как тонко отмечает С.С. Аверинцев, «начало мира есть… символический прообраз закона; а в чем же сущность закона, как не в отделении должного от недолжного, дозволенного от запретного, сакрального от профанного? Бог «отделил», и потому человек должен «отделять», должен «различать», как говорится ниже в законодательном тексте Торы: «Это устав великий для поколений ваших, дабы вы умели различать между священным и мирским, и между скверной и чистым» (Лев 10-.9-10)»»[109].

Итак, по мысли Торы, человек — единственное существо, которому суждено «отделять», делать нравственный выбор. Вероятно, поэтому неслучайно то, что мир сотворен десятью Божественными Речениями, десятью волеизъявлениями: «Да будет!» Они соотносятся с другими великими Десятью Речениями — Десятью Заповедями в Книге Исхода. Тем самым великий текст утверждает органическое единство Первоначала мира и первоначал человеческой нравственности: «На Десяти Речениях стоит мир, на Десяти Речениях стоит закон» (С.С. Аверинцев)[110].

Согласно Книге Бытия, мир был сотворен, благословлен и приведен в состояние высшей гармонии за Семь Дней. Однако собственно сотворение всего сущего (равно как и его самостановление) произошло за Шесть Дней (отсюда — понятие «Шестоднев» в христианской традиции), а День Седьмой является особым и особо отмечен Господом. Семь Дней Творения, вероятно, не идентичны семи календарным дням (хотя неделя — седмица — навеки содержит память о творении мира[111]). Речь идет о неких грандиозных актах Творения, суть которых выражается через символы. Согласно логике Торы, человек до своего сотворения в конце Шестого Дня не мог осознавать время, тем более что его осознание и восприятие психологически весьма относительно. Что же такое Божественное время? В Библии сказано: «…у Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день» (2 Петр 3:8; СП). Эта мысль, зафиксированная в Новом Завете, находится в полном соответствии с еврейским подходом: уже у древнейших комментаторов время существования цивилизации определено как шесть тысяч лет (в соответствии с Шестью Днями собственно творения мира), после чего — в седьмом тысячелетии — произойдет нечто особое, как совершенно особым был Седьмой День.

Итак, сотворение мира разворачивается во времени, хотя Сам Бог в библейском понимании неподвластен времени. Значит, время было сотворено Им, как и пространство. Время было сотворено, когда Бог отделил свет от тьмы: «И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один» (Быт 1:5; СП). «И был вечер…» — это звучит как напоминание о том, что мир начался с преодоления тьмы, которой был противопоставлен свет. В свою очередь напоминанием именно о таком порядке, установленном Всевышним, — «И был вечер, и было утро» — является отсчет дня, принятый в иудейской традиции: новый день (новые сутки) начинается именно вечером, когда гаснут последние лучи солнца и на небосклон выходит первая звезда. Вероятно, нет большей тайны, чем Первый День бытия Вселенной. Быть может, именно для того, чтобы подчеркнуть, что ни одного дня еще не было до него и никакого иного после него, об этом Дне сказано с помощью не порядкового, а качественного числительного: «день один». В Первый День, помимо Вселенной как сгустка еще неоформленной энергии, был создан свет, ибо именно по поводу последнего впервые сказано «Да будет!», и тогда первые три стиха библейского текста можно перевести следующим образом: «В начале сотворения Богом неба и земли, когда земля была неупорядочена, и тьма над бездной, и Дух Божий витал над водами, сказал [Бог]: «Да будет свет!» И стал свет» (Быт 1–3).

День Второй, названный уже своим порядковым номером, стал временем окончательного оформления небесного купола (небосклона) и отделения атмосферы — с одной стороны, от безвоздушного пространства, с другой — от мирового океана: «И сказал Бог: «Да будет купол [свод] внутри вод, и пусть отделяет он воды от вод». // И создал Бог купол, и отделил воды, которые под куполом, от вод, которые над куполом. И стало так. // И назвал Бог купол небом. И был вечер, и было утро: День Второй» (Быт 1:6–8). Словом «купол» (в Синодальном переводе — «твердь») можно примерно передать смысл слова ракиа — от глагола рака со значением «растягивать», «распростирать». Как полагает Д.В. Щедровицкий, слово ракиа можно перевести как «пространство» и обозначает оно атмосферу, а в свою очередь «воды, которые над пространством» («верхние воды») — парообразную оболочку, которая, согласно научным данным, окружала первоначально Землю и не пропускала вредные для всего живого излучения; «нижние воды» — это океан, покрывавший всю землю[112].

В Третий День по воле Всевышнего «нижние воды» собираются в одно место и на поверхность выходит суша. Согласно научным представлениям, континенты действительно поднялись со дна океана. Как можно понять из библейского текста, суша первоначально была единым континентом, имевшим округлую форму и только позднее распавшимся на части (согласно известной гипотезе, Евразия соединялась с Америкой через легендарную Атлантиду, которая в результате какой-то катастрофы — возможно, потопа — ушла под воду). По религиозному толкованию, центром суши с самого начала предназначено было стать Святой Земле, на которой должно было прозвучать Слово Божье.

После подготовки воды и суши наступает срок создания живой жизни, и в этом процессе большую роль играют сами земля и вода, руководимые волей Бога. Сначала земля рождает растительный мир. Обращает на себя внимание, что и здесь отмечены три качественно новых этапа возникновения этого мира: сначала появляется дэше — «зелень», «мелкая растительность» (возможно, имеются в виду самые примитивные растительные формы), потом — эсэв — «трава» (возможно, перовобытные папоротники, голосеменные) и наконец — эц — «дерево» (имеется в виду высшие растения, обладающие стеблем, или стволом, листьями, цветками и семенами). И только после описания возникновения растений сказано о создании Солнца, Луны, звезд, что кажется совершенно нелогичным. Однако уже древнейшие комментаторы отмечали, что в Торе весьма часто о тех или иных событиях сообщается не в логической последовательности, но так, чтобы это лучше понял и воспринял человек. Современный еврейский толкователь Писания и знаток Мидраша[113] рабби Моше Вейсман, отмечает: «В Торе повествование идет не в хронологическом порядке: рассказу о некотором событии может предшествовать рассказ о другом событии, которое в действительности произошло много позже. Какой-нибудь эпизод может быть разделен между несколькими разделами Торы, так что в одном месте он дан в виде беглого упоминания, а в другом — развит детально. Цель Торы не в том, чтобы обучить нас истории: порядок ее глав установлен Всемогущим, чтобы научить нас, как нам жить»[114]. К этому можно прибавить следующее: тем менее целью Торы является обучение людей космологии, геологии, биологии и т. д. Потому и свет сотворяется раньше всего, чтобы человек понял, что жизнь бездушному космосу дает только Свет Божий, что начало творению положил духовный свет.

Однако появление Солнца, Луны и звезд на небосклоне в Четвертый День творения имеет под собой и некоторое научное обоснование. Известный израильский физик Натан Авиэзер выдвинул гипотезу о том, что в данном фрагменте Торы речь идет об установлении в определенный срок наклона оси Земли и фиксации ее орбиты, в связи с чем Солнце, Луна и прочие светила заняли присущее им место на небосклоне, определились траектории их движения по звездному небу, равно как и Земли[115]. Таким образом, Тора подчеркивает календарную роль Солнца и Луны, а она установилась после фиксации земной орбиты. Бог определяет новую роль небесных светил — не только освещать землю, но и определять время, «и управлять днем и ночью, и отделять свет от тьмы» (Быт 1:18). Недаром для описания возникновения Солнца и Луны использован не глагол бара («сотворил нечто качественно новое»), но аса — «сделал [одно из другого]», «трансформировал», «приспособил к новой роли».

На Пятый День были сотворены рыбы, земноводные, птицы (это также очень хорошо соотносится с данными биологии и палеонтологии). Текст подчеркивает, что в отличие от растений животные имеют особую «душу» — нэфеш (этим же словом определяется и всякое живое существо; оно выступает также как синоним слова «жизнь»). Именно им — рыбам, земноводным, птицам — Бог впервые дает особое благословение и одновременно повеление: Пру у-рву — «Плодитесь и умножайтесь!» (Быт 1:22; в СП — «Плодитесь и размножайтесь»; крылатым выражением в русском языке стала старинная форма «плодитесь и множитесь»). Согласно классическому еврейскому комментарию, двойной императив имеет следующий смысл: если бы было сказано только «плодитесь», то каждая пара животных могла произвести на свет только одного детеныша, но «умножайтесь» дает возможность многократно увеличивать количество живых существ, поддерживать тот или иной вид.

На Шестой День были созданы земные животные (млекопитающие) и — как вершина Божьего творения — человек. Человек изначально выделен из всех живых существ, ибо только о нем Бог говорит: «…создадим [сделаем] человека по образу Нашему, как подобие Наше…» (Быт 1:26). Только человек задуман особым образом, только в нем — то, что называется «образом и подобием Божьим», только с ним связан особый замысел Творца: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божьему сотворил его…» (Быт 1:27). Бог дает во владение человеку весь мир, ставит его владычествовать над природой (Быт 1:28). И вместе с тем рассказ о сотворении мира в первой главе Книги Бытия включает человека в ряд всего живого, представляет его как органичную часть упорядоченного космоса. Человеку — мужчине и женщине — также дается заповедь плодиться и множиться (Быт 1:28), что издавна понимается еврейскими мудрецами как указание на необходимость создания семьи и рождения детей. При этом показательно, что в отношении к человеку не звучит знаменитое тов — «хорошо». Вероятно, Бог изначально понимает, что не все будет хорошо с существом, которому Он дал самый высокий и опасный дар — свободу воли, благодаря которой человек может поддерживать, но может и нарушать гармонию Творения Божьего. Однако, с другой стороны, именно после сотворения человека Бог счел Свой труд завершенным. Теперь, озирая Свое творение в целом, Всевышний произносит: тов меод — «хорошо очень» (Быт 1:31).

Гармоничный и прекрасный мир, в котором не было никакого зла, никакого насилия, в котором ни одно живое существо не пожирало другое (для пропитания человеку и животным была разрешена только растительная пища; см. Быт 1:29–30), а значит, не было убийства и смерти, был сотворен за Шесть Дней: «И закончил Бог к Седьмому Дню работу Свою, которую Он делал…» (Быт 2:2). Что же представлял собой День Седьмой, или (в высоком стиле) День Седьмый? Сказано, что в этот День Бог отдыхал от Своей великой и таинственной работы и особо благословил и освятил его. И если все остальные в Торе названы их порядковыми номерами (и так они до сих пор именуются на иврите), то День Седьмой получил название Шаббат («Отдохновение»), ибо сказано: «И благословил Бог День Седьмой, и освятил [отделил], ибо в этот день отдыхал от всей работы Своей, которую Бог сотворил, созидая» (Быт 2:3). Глагол шават означает «прекращать работу», «отдыхать» (в Синодальном переводе передан как «почивать»). От этого корня и произведено слово Шаббат, вошедшее в русский язык через греческое посредство в форме Суббота.

Понятно, что в библейской системе координат «отдых» Бога нельзя понимать в вульгарном физическом смысле, как это было, например, в шумерском космогоническом мифе. Речь идет, скорее, о чувстве величайшего удовлетворения и радости, которые испытал Бог Живой, увидев Свое творение завершенным и совершенным. И это состояние абсолютной гармонии Он увековечил в Дне Седьмом, выделив его из остальных дней (на иврите «освятить» и значит «выделить», «отделить сакральное от профанного»). Отныне Дню Седьмому дан особый статус: как поясняют еврейские комментаторы, выделив Субботу из будней, Всевышний тем самым сотворил само понятие «святость». Суббота дана человеку для того, чтобы он бесконечно приближался к святости, чтобы никогда не утрачивал своей величайшей способности «отделять», чтобы посвящал этот день Господу. Вот почему заповедь об освящении Субботы будет помещена среди великих Десяти Заповедей, данных на Синае пророку Моисею и всему еврейскому народу, а через него, как мыслится в Торе, — всему человечеству: «Помни День Субботний, чтобы святить его. // Шесть дней работай и делай всякие дела твои; // А День Седьмый — Суббота Господу Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришлец, который в жилищах твоих. // Ибо в Шесть Дней создал Господь небо и землю, море и все, что в них; а в День Седьмый почил. Посему благословил Господь День Субботний и освятил его» (Быт 20:8–11; СП).

Следует заметить, что, хотя семидневная неделя существовала уже в Вавилоне, впервые именно в древнееврейской культуре появился строго фиксированный, повторяющийся через короткий промежуток времени день отдыха, имеющий к тому же особый духовно-религиозный и социально-этический смысл. Этот день необходим, чтобы человек не забывал о Боге, сотворившем мир, приведшем его в движение Своей любовью, давшем этот прекрасный и гармоничный мир под заботу и ответственность человека. В глубокой древности, да и позднее, еврейская Суббота была удивительным «островком» свободы в мире несвободы: в этот день равными становились все, властители и простые люди, хозяева и рабы, в этот день должен отдыхать даже домашний скот. Неслучайно именно Субботу отпразднуют евреи после Исхода из Египта, из «дома рабства», — отпразднуют как первый праздник свободы и независимости духа. Вот почему в Книге Второзакония, в толковании, согласно тексту, пророка Моисея, Субботе будет дано еще и социально-этическое обоснование: народ (и каждый из него) должен помнить о ней и соблюдать ее, ибо сам был рабом в Египте и хорошо знает, как тяжка участь раба, не знающего вкуса свободы, не знающего Субботы: «И помни, что ты был рабом в земле Египетской, но Господь, Бог твой, вывел тебя оттуда рукою крепкою и мышцею высокою, потому и повелел тебе Господь, Бог твой, соблюдать День Субботний» (Быт 5:15; СП). В свое время крупнейший немецкий и еврейский философ, основатель так называемой марбургской школы Герман Когэн (Коген; 1842–1918) писал в книге «Религия разума»: «Суббота — это отчетливое и яркое подтверждение этической направленности монотеизма, берущей начало в любви Бога к человеку. Полная мера этой Божественной любви может быть постигнута только через Субботу. Понятно поэтому, что для пророков Суббота стала наиболее простым и полным выражением основных принципов морали. Вот почему Исаия (56:2) говорит о человеке, «который хранит Субботу от осквернения и оберегает руку свою, чтобы не сделать никакого зла», — параллель, показывающая, что для Исаии соблюдение Субботы эквивалентно всей совокупности правил этического поведения вообще; а в другом месте он употребляет выражение «называть Субботу отрадою», отождествляя ее с религиозной верой как таковой. Дело обстоит так, будто пророк утверждает: Суббота должна соблюдаться не только как средство регулирования социальной жизни, но и как вершина религиозного самоуглубления…Главное в Субботе — устранение различий между людьми, приговоренными к разным видам труда. В этот день всякий труженик становится себе господином, всеобщий отдых в один и тот же определенный день недели уравнивает хозяина и раба»[116]. Следует добавить, что с Субботой связаны также заповеди в Торе о святости каждого седьмого года, когда на волю отпускались все рабы, и особые законы сакрального Юбилейного года, наступавшего через семь семилетий, — Пятидесятого года, или Йовеля (йовель — трубный звук, которым возвещали о наступлении этого года священники на ступенях Иерусалимского Храма; отсюда и слово «юбилей», пришедшее через латинское посредство). Эти законы также связаны с особым милосердием к малоимущим, обездоленным, провинившимся, попавшим в зависимость из-за долгов и т. д.

Из Заповеди на Скрижалях — помнить и освящать День Субботний — проистекает важнейший в иудейской традиции обычай — вероятно, самый древний в культуре древнего народа, пронесенный через бездну более чем трех тысячелетий, — обычай особой встречи Субботы (Каббалат Шаббат) и ее проводов, отделения ее от будней (Ѓавдала). Субботу встречают зажиганием субботнего света (свечей) — в знак того, что первым был сотворен именно свет, в напоминание о духовном свете Всевышнего. Над субботними свечами произносится особое благословение, или бенедикция (иврит. браха), Богу, подлинному Царю Вселенной. Эту функцию символического зажигания огня берет на себя женщина, хранительница домашнего очага, в то время как отец разъясняет смысл Субботы и произносит благословения над вином и хлебом — древнейшими атрибутами цивилизации и непременными символами еврейской Субботы. В Субботу не может быть никаких ссор, мир и гармония должны установиться в семье и в душе каждого человека. Суббота — островок гармонии в мире суеты, данная Богом возможность приближаться к первоначальной гармонии Дня Седьмого. В Субботу, после зажигания свечей — ритуала, символически уподобленного главной работе, свершенной Всевышним, запрещены различные виды работы, но только не особая «работа», связанная с духовным совершенствованием, общением с Богом и близкими. И хотя законы Субботы являются святыми для каждого иудея, традиция утверждает, что их можно и даже нужно нарушить, если необходимо прийти в тяжкой ситуации на помощь человеку или спасать жизнь (имеется в виду нарушение запретов, связанных с работой). Тогда вступает в силу правило пиккуах нэфеш — «спасения души (жизни)». В этом смысле и Иисус Христос говорит: «…кто из вас, имея одну овцу, если она в Субботу упадет в яму, не возьмет ее и не вытащит? // Сколько же лучше человек овцы! Итак, можно в Субботы делать добро» (Матф 12:11–12; СП). И еще: «Суббота для человека, а не человек для Субботы…» (Марк 2:27; СП). Эти высказывания находятся в полном соответствии с иудейской традицией. (Известно, что первые христиане также освящали Субботу, и только позднее день отдохновения в христианской традиции был перенесен на первый день иудейской недели и назван Воскресеньем, так как именно с этим днем в Евангелиях связывается Воскресение Христа. В мусульманской традиции днем отдохновения стала Пятница.)

Г. Когэн справедливо отмечает: «Суббота стала самым надежным хранителем еврейского народа. В течение всего Средневековья евреи жили подобно рабам. Но когда зажигались субботние свечи, евреи гетто стряхивали с себя заботы будничной жизни. Уходила прочь вся мирская грязь. Любовь Бога, который каждый седьмой день вновь дарил им Субботу, восстанавливала евреев в их достоинстве, их чести, в их человеческих правах»[117]. Подчеркивая, что «Суббота — это самое аутентичное и самое интимное выражение еврейского Закона», мыслитель вместе с тем говорит об общечеловеческом смысле и Субботы, и еврейского Закона: «Именно этот День Отдохновения с его законом, выражающим любовь Единственного Бога к человечеству, сохранил и иудаизм, и евреев. Оба они были сохранены ради возложенной на них миссии распространения монотеизма по всей земле, постоянного углубления его смысла и духа и — благодаря этому — воспитания подлинной любви к человеку среди народов земли. Именно в Субботу Бог любви обнаружил Себя как Единый Бог любви всего человечества»[118].

Суббота остается важнейшим понятием для монотеистического сознания в целом, ибо она символизирует гармонию Мессианской эры, Царство Божье на земле. Об этом говорится в Книге Пророка Исаии: «Ибо как новое небо и новая земля, которые Я сотворю, всегда будут пред лицем Моим, говорит Господь, так будет и семя ваше и имя ваше. // Тогда из месяца в месяц, и из Субботы в Субботу будет приходить всякая плоть пред лице Мое на поклонение, говорит Господь» (Ис 66:22–23; СП). Комментируя это место в связи с Днями Творения, Д.В. Щедровицкий пишет: «Великое Обетование о творении новых небес и новой земли, о воссоздании мира в его первоначальной чистоте и красоте основано на описании Шести Дней творения. А бессмертие человека и человечества («…всегда будут пред лицом Моим… и семя ваше, и имя ваше») приводятся в связь с Субботой — постоянным духовным восхождением для поклонения Господу»[119]. Уже древние экзегеты утверждали, что именно седьмое тысячелетие от сотворения мира будет Субботним тысячелетием, Царством Мессии, Царством Божьим (согласно еврейскому летоисчислению, сейчас идет шестое тысячелетие от сотворения мира).

О глубоком философском и мессианском смысле Субботы размышлял крупнейший философ психоаналитического направления Эрих Фромм (1900–1989) в книге «Забытый язык»: «Суббота есть не что иное, как предрешение мессианского времени, — и именно поэтому Мессианскую эпоху называют «продолжением Субботы». Более того, Суббота — не только предвкушение пришествия Мессии, но одновременно и его предварение. «Если бы весь Израиль хотя бы один раз соблюл Субботу, явился бы Мессия», — говорит Талмуд. Следовательно, понятие Субботнего Отдохновения, т. е. «неработы», имеет совершенно иное и несоизмеримо более глубокое содержание, нежели расхожее современное словечко «релаксация» (расслабление, передышка). В Субботнем Отдохновении человек ощущает возможность мессианской гармонии и свободы и предвкушает их приход. Субботний ритуал занимает такое место в библейской религиозной традиции не потому, что Суббота — просто «день передышки», а потому, что она является символом спасения и освобождения. Суббота символизирует Божественное Отдохновение, ибо, как бы величественны ни были творчество, созидание, работа, — они есть временное «грехопадение» Бога: Бог почивает «в День Седьмый» не потому, что «устал», а потому, что полная мера Божественной свободы воплощается лишь в состоянии Отдохновения, гармонии со Своим творением. Поэтому и человек является в полную меру Человеком лишь в состоянии гармонии и свободы. Вот почему субботняя заповедь один раз мотивируется Божественным Отдохновением, а второй раз — освобождением из Египта. Обе формулировки, дополняя и объясняя друг друга, гласят: Субботнее Отдохновение есть свобода»[120].

В конце XIX — начале XX в. в связи с рождением ассириологии и бурным исследованием вавилонской культуры родилась концепция «панвавилонизма», стремившаяся доказать, что истоком всей культуры была Месопотамия. Особым адептом этой концепции был немецкий востоковед Фридрих Делич, прочитавший в 1902 г. в Берлине доклад «Babel und Bibel» («Вавилон и Библия»), в котором утверждал, что все сюжеты и концепции Еврейской Библии, и прежде всего Пятикнижия, были заимствованы у вавилонян (эти идеи получили позднее широкое распространение у профашистски настроенных ученых; подобные настроения были не чужды и самому Деличу). Это касалось и идеи Субботы. Возражая этому, Г. Когэн писал: «Подлинная оригинальность социальных институтов встречается весьма редко, но нельзя не видеть, что она присутствует в еврейской Субботе, и все попытки опровергнуть это обречены на провал. Предписания Моисея, относящиеся к Субботе, — продукт того же оригинального национального духа, который породил совершенно уникальную концепцию Бога»[121]. Оригинальность концепции Субботы отмечает и Э. Фромм, сопоставляя ее смысл с тем, что было в вавилонской культуре: «Древние вавилоняне тщетно пытались умилостивить бога времени самобичеванием в день Шапату. Библейская концепция Субботы предлагает иное решение этого глубочайшего противоречия. Отказавшись на один день от вмешательства в дела природы и общества, мы тем самым обособляем себя от истории. Где нет ни работы, ни деятельной активности, там нет и времени. В отличие от вавилонского Шапату, повергшего человека к ногам бога времени и смерти, библейская Суббота (Шаббат) символизирует победу человека над преходящим и бренным: время остановлено, и смерть низвержена со своего трона»[122].

Библейская космогония — рассказ о Днях Творения и особенно концепция, связанная с Субботой, — еще раз подтверждает новаторство и уникальность идеи Бога, репродуцированной древнееврейской культурой, а также связанное с этим новое осмысление времени. Один из крупнейших американских еврейских философов ХХ в., Авраам Йеѓошуа Ѓешель (Хешель; 1907–1972), автор книг «Человек не одинок», «Бог в поисках человека», «Земля Господня», отмечает, что «иудаизм есть религия времени, направленная на освящение времени»[123], что «в описании сотворения мира нет ни одного пространственного предмета, наделенного свойством святости»[124], и что впервые слово кадош («святой») употреблено по отношению не к предмету, но к временному понятию — Субботе. «Это представляет собой радикальный отход от привычного религиозного мышления. Взращенный на мифе (имеется в виду языческий миф. — Г.С.) разум ожидает, что Бог, по сотворении тверди и небес, создаст святое место, святую гору, святой источник, — где и будет основано святилище. Однако в Библии первой стоит святость во времени — Суббота. Суббота есть праздник времени, а не пространства. Шесть дней в неделю мы живем под тиранией пространственных вещей; в Субботу мы ощущаем святость во времени. В этот день мы призваны приобщиться к тому, что вечно во времени, обратить наши мысли от плодов творения к тайне творения, от мира сотворенного к сотворению мира»[125].

Особой же тайной в тайне Творения мира является сотворение человека, о чем, как ни странно, Тора рассказывает дважды и по-разному.

Антропогония Книги Бытия

Книга Бытия содержит два рассказа о сотворении человека, и на первый взгляд они кажутся разными и даже противоречащими друг другу. С точки зрения так называемой библейской критики и «теории источников» они взяты из разных источников и механически соединены. Однако даже если согласиться с происхождением двух антропогических повествований из разных источников, вряд ли возможно говорить об их механическом соединении: оба они опираются на одну и ту же концепцию Бога и человека и дополняют друг друга, высвечивая различные стороны одного и того же процесса — становления совершеннейшего творения Божьего, Человека.

В первом рассказе (Быт 1–2:3) человек сотворен на Шестой День вместе со всеми животными, населяющими землю, точнее — после них. Про возникновение человека здесь сказано очень лаконично, но одновременно очень весомо и загадочно: «И сказал Бог: создадим человека по образу Нашему, как подобие Наше, и пусть владычествуют они [люди] над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всей землей, и над всеми гадами, ползающими по земле. // И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божьему сотворил его, мужчину и женщину сотворил их. // И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и умножайтесь, и наполняйте землю, и владейте ею…» (Быт 1:26–28). В оригинале на месте слова «человек» стоит ѓа-адам — с тем же значением, но с определенным артиклем, что подтверждает: перед нами родовое (или видовое) обозначение человека, которое лишь впоследствии будет осознано как имя собственное.

Очевидно, что в первом рассказе человек осмысливается как органичная часть величественной Вселенной, созданной Богом. И хотя человек поставлен владычествовать над природой, он должен всегда осознавать свое родство с ней, ибо от нее — по воле Божьей — он получил свою телесную оболочку. Неслучайно далее, во втором рассказе, будет сказано: «И создал [образовал, сформировал] Господь Бог человека из праха земного [человека перстного из земли]…» (Быт 2:7). Выражение «из праха земного» (точнее, «человека перстного из земли» — эт-ѓа-адам мин-ѓа-адама) древние комментаторы толковали как указание, что все природные элементы, все материальные стихии участвовали в формировании человека, но Тора сообщает только о главной из них — земле. Кроме того, в этом выражении сквозит воспоминание об архетипе, выявляющемся практически во всех ближневосточных культурах (месопотамских в особенности), — сотворение человека в прямом смысле из земли, из глины, из красноватой почвы. В этом смысле показательно, что слово адам родственно слову адама («земля»), а последнее — слову эдом («красный», «красноватый»), что общесемитское *'adamat происходит от корня 'dm — «быть красным»[126]. Однако в Библии «земля» — это не просто почва или глина, как это было в языческих антропогонических сказаниях, — хотя бы потому, что Бог по определению не может ничего формировать «своими руками» в отличие от шумерского Энки или вавилонского Мардука. Поэтому выражение «из земли» подчеркивает связь человека с природным миром: человек — дитя земли, дитя природы, существо биологическое, не могущее существовать вне природного пространства. Отсюда проистекает необходимость охранять это пространство, беречь его. Человек создан, чтобы заботиться обо всем живом, ибо он сам — органичная часть всего живого.

Таким образом, в первом рассказе достаточно ясно подчеркнуто естественное, биологическое начало в человеке: он создан вместе с животными, сразу за ними (хотя и выделен тем, что только он — по образу Божьему). Еврейские комментаторы подчеркивают: человек потому сотворен последним, чтобы не заносился высоко, чтобы помнил, что даже комар — и тот создан раньше него, что все живые существа служат общей гармонии. Как и всех животных, Бог благословляет человека и наказывает ему, как и им, плодиться и множиться. Первый рассказ о сотворении мира и человека можно назвать космоцентрическим, ибо в центре его — универсум, его становление, законы его развития, которым подчинен и человек.

Второй рассказ о сотворении мира и человека (Быт 2:4–25) можно определить как антропоцентрический, ибо в нем именно человек — и человек как личность — в центре Божьего замысла, все остальное подчинено осмыслению места человека во Вселенной. О сотворении мира здесь сказано очень сжато, главное же внимание отдано человеку и его внутренним проблемам — проблемам его экзистенциального одиночества и его душевных противоречий. Согласно второму рассказу, человек был создан еще до возникновения растительного и животного мира, а последний был отдан под опеку человеку и на пользу ему. Более того, именно во втором рассказе человек дает именования всем живым существам (Быт 2:20), т. е. классифицирует их, определяет их судьбу и смысл существования и тем самым участвует в творении, в становлении тварного мира. Во втором рассказе человек не только включен в природное пространство, но и противопоставлен ему: для него «ограждено» Богом особое культурное пространство — Эдемский Сад, и цветение этого сада должен поддерживать человек. В «культурном пространстве» Сада человек ощутит свое неизбывное одиночество, пронзительную тоску по иному человеку — по Другому, в отношениях с которым жизнь обретает смысл. Здесь появится женщина, будет установлен институт брака и семьи, а затем совершится событие, которое станет началом истории человечества — грехопадение.

Уже древние комментаторы полагали, что два рассказа о сотворении мира и человека совпадают во времени: в них повествуется об одном и том же, но по-разному. Более того, еврейские мудрецы считают, что и события, связанные с грехопадением, произошли в рамках Семи Дней творения: первые люди нарушили запрет Божий в тот же День Шестой, когда были созданы, незадолго до наступления Субботы. И тогда же они, согласно одной из версий, были изгнаны из Эдема (согласно другой, Господь позволил им встретить первую Субботу в Райском Саду, чтобы они сохранили память о великой гармонии и стремились отныне ее восстановить). После этого Бог уже ничего не менял, не переделывал, не уточнял в Своем замысле относительно мира и человека. Таким образом, уже традиционный комментарий полагал (и полагает), что первый рассказ содержит общее описание замысла Всевышнего и его воплощения, второй же более подробно представляет непосредственную реализацию этого замысла, связанную с некоторыми уточнениями и изменениями (так художник, задумав свое произведение, затем в процессе работы над ним что-то неизбежно меняет и уточняет). Кроме того, два рассказа дают разные проекции одного и того же процесса, высвечивают разные его стороны, подчиняя повествование не элементарной, но духовной логике. Бог выступает в этих рассказах в разных Своих проявлениях, с которыми соотнесены Его различные Имена: Элоѓим — проявление Бога как Творца и Владыки универсума — и непроизносимый Тетраграмматон, через который Бог любви и милосердия открывается человеку.

Однако и сам человек предстает в двух рассказах в различных своих проявлениях. Рабби Й.Б. Соловейчик очень точно определил человека первого рассказа как «человека физического» (т. е. природного, биологического), а человека второго рассказа — как «человека метафизического» (т. е. духовного). Мыслитель писал: «Поскольку физическая сущность является частью человека, иудаизм всегда рассматривал биологическое существование не как бедствие, а как потенцию. Этот «физический человек» обладает потенциальными возможностями величия, которые только им могут быть реализованы. Хотя «физический человек» обладает и талантом, и способностями к развитию, он часто отказывается принять вызов, предпочитая бездушное существование самосознанию. Простота для него предпочтительней сложности. Глава вторая рассматривает человека как осознающее себя существо. Здесь он размышляет над своим окружением, делает то, что «физический человек», являясь частью окружающего, делать не в состоянии. Во второй главе человек борется за освобождение от анонимности, от существования в роли только лишь биологического вида. Человек сражается для того, чтобы стать уникальным, чтобы стать личностью. <…> «Физический человек» ведет инстинктивное биологическое существование, которое с математической точностью ограничено биологическими законами. Он экстремально прагматичен и не способен к резким изменениям. Только тогда, когда человек порывает с физической природой, отказываясь признавать границы, когда он мечтает, когда он жаждет безграничности, только тогда он может достичь величия. Во второй главе изображен человек «метафизический», который тянется к безграничности и жаждет счастья. «Физический человек» самодоволен, «метафизический» — беспокоен. Иудаизм, хотя и с оговорками, одобряет позицию «метафизического человека»»[127].

Безусловно, два рассказа о сотворении человека дополняют друг друга, по-новому на фоне древних культур представляя антропологию вообще, по-новому осмысливая сущность и предназначение человека. Именно в библейском тексте человек впервые рассматривается не как средство, но как цель — не как подручное средство для облегчения участи богов, но как высшая осознанная цель Творца, как партнер Бога по диалогу и осуществлению Его замысла. В связи с этим необходимо напомнить, что особый глагол бара — «сотворил» (с дополнительным оттенком значения «сотворил из ничего», «сотворил что-то качественно новое») используется для определения трех наиболее важных моментов космогенеза: при изначальном сотворении мира, затем — живой жизни, а затем — человека. Точнее, о человеке сказано: Вэйивра Элогим эт-га-аДам… («И сотворил Бог человека…» — Быт 1:27), где вэйивра — особая форма настоящего времени, «опрокинутого» в прошедшее, все от того же глагола бара. Тем самым библейский текст словно хочет сказать, что творение продолжается — в каждом новом человеке, который «сотворяется» (рождается и сотворяет себя как личность) только с помощью Божьей. Во второй главе Книги Бытия по отношению к человеку употреблен другой глагол — ваййицер («создал», «сформировал», «образовал») с особым написанием — с удвоенной буквой йод. Согласно древнему толкованию, это свидетельствует о том, что сотворение человека кардинально выделено из всего живого: растительный и животный мир возникает по Слову Божьему опосредованно — из стихий воды и земли, человек же был сотворен Богом непосредственно. Две буквы йод символизируют то, что человек, и только он, создан сразу для двух миров — мира земного и мира небесного, мира грядущего (олам ѓа-ба), где он — в отличие от всех живых существ — предстанет перед Господом, и будет держать ответ за свои поступки, и обретет жизнь вечную.

Задумывая Свое лучшее и самое совершенное творение, Господь произносит: «…создадим [сделаем] человека по образу Нашему, по подобию Нашему…» (Быт 1:26). Многих комментаторов волновала эта загадочная форма множественного числа — наасэ адам (букв. «сделаем человека»). К кому обращено это «сделаем»? Вряд ли правомерно видеть здесь некие «реликты» политеизма, указание, что Бог был не один, что Ему «ассистировали» другие божества, ведь дальше сказано определенно: «И сотворил Бог человека по образу Своему…» (Быт 1:27). Показательно, что уже один из самых древних комментариев к Книге Бытия особенно выделяет это место и сообщает, что пророк Моисей, когда он записывал Тору из уст Всевышнего, остановился и дерзко перебил Его, спросив, почему Он говорит «сделаем», если Он — один, и не споткнутся ли на этом досужие умы? И Бог сказал Своему пророку: «Пиши, пиши! Тот, кому суждено споткнуться, споткнется, а люди умные — поразмыслят…» Тем самым древний комментарий приглашает нас поразмыслить и прежде всего отбросить как примитивное объяснение, что «сделаем» — указание на многобожие. Даже если Книга Бытия и хранит память о языческом архетипе, согласно которому человека сотворял тот или иной бог-демиург или богиня-мать, которым помогали другие боги (богини), то к моменту записи, а тем более канонизации Торы этот архетип был кардинально переосмыслен (ведь форму множественного числа легко было при окончательном редактировании изменить на форму единственного).

Еще один еврейский комментарий утверждает, что Всевышний сказал «сделаем» потому, что это формула раздумия, соразмышления, что произнес Он ее, советуясь с ангелами, незримо присутствовавшими при творении. При таком подходе действия Бога вновь становятся парадигмой для каждого человека: перед серьезным шагом в жизни необходимо посоветоваться с другими людьми, с близкими; не стоит пренебрегать советами, даже если они не очень пригодятся тебе, ведь даже Всевышний советовался с ангелами, хотя заранее знал, как Он поступит. Последнее еще раз подтверждает, что каждый человек самостоятельно делает выбор, даже когда ему дают советы. Согласно преданию, ангелы встревожились, когда услышали о замысле Всевышнего относительно человека и особенно о свободе воли, которую Он решил дать человеку. Они даже предупреждали, что это может привести к тяжким последствиям, к возникновению зла и его разрастанию. Однако Всевышний выслушал все это и все равно сотворил человека (см. Берешит Рабба 8). Согласно еврейской традиции, человек выше ангелов, ибо он, как и Бог, наделен свободой воли, которой ангелы лишены (они являются лишь беспрекословными исполнителями воли Божьей).

В свою очередь христианская экзегеза увидела в таинственном «создадим» первое очень важное указание на триединую природу Бога — на Троицу: мир и человек создаются Богом Отцом, Богом Сыном и Духом Святым. Это, по Данте, «Высшая Сила, Полнота Всезнанья и Первая Любовь», которые сотворили мир и дали ему закон; это — «Любовь, что движет солнце и светила» (как известно, этой строкой завершается «Божественная Комедия»). (При этом следует помнить, что ни иудаизм, ни ислам не разделяют христианскую концепцию троичности Божества.)

Однако есть еще одно толкование, корнями уходящее в иудейскую экзегезу, но имеющее общефилософский и общечеловеческий смысл. Возможно, что «создадим» («сделаем») обращено Творцом к самому становящемуся творению — к человеку, который должен сознательно откликнуться на импульс воли Божьей и стать человеком. Кажется, библейский текст подчеркивает, что процесс становления человека — становления личности — невозможен без самого человека: каждый человек, получив огромный потенциал от Бога, реализует его по-своему, так или иначе сотворяет себя самого. «Создадим», «сделаем» выглядит как формула соученичества, сотворчества, к которому Бог приглашает человека. Эта формула несет в себе чрезвычайно важную для Библии идею — идею свободы воли, свободы морального выбора, без которой человек не может быть человеком.

«По образу и подобию Божьему» — в этом суть библейской антропогонии и кардинальное ее отличие от предшествующих (и соседних) антропогонических преданий. Это выражение не может иметь в виду внешний, телесный облик человека, ибо сам Бог — чистая духовность. Речь и идет о сфере духа, которая единственно может быть сферой человеческого Богоподобия. Она заключается, во-первых, в личностном уровне человеческого разума (в природе разум диффузен и не осознается ею самой; «разумная» природа не мыслит); во-вторых — в свободе воли, данной человеку; наконец, в-третьих — в способности к творчеству и духовному совершенствованию. Уже древние комментаторы отмечали, что слово целем («образ») имеет в виду духовный склад человека и только в таком значении употребляется в Танахе. В равной степени и слово демут, или дмут («подобие»), употребляется в Торе тогда, когда требуется определить явление, не имеющее аналогов. Так что только человек из всех живых существ несет в себе «образ Божий» и являет собой «подобие Божье». «Образ Божий» — тот свет Божий, который в человеке, как верит религиозная традиция, не может быть уничтожен никогда, он сохраняется даже в самой заблудшей, ничтожной и преступной душе. «Образ Божий» заложен в человеке изначально и существует в нем вечно. В свою очередь «подобие Божье» — отражение нашего осознанного стремления достичь совершенства, «уподобиться» Богу, подражать во всем Его действиям. Неслучайно еврейская комментаторская традиция связывает слово адам с адамэ — «уподоблюсь», а девизом подлинно праведного человека полагает адамэ ле-Эльон — «уподоблюсь Всевышнему».

Согласно еврейской мистической традиции (Каббале), в первом рассказе предстает Адам Кадмон — Адам Первоначальный, Первообраз всех вещей, Праобраз человека, воплощение рода человеческого, отражение универсума и образа Божьего. Он был велик, как мироздание, его телом была земля, его костями — камни, его волосами — леса, его жилами — реки, его глазами — озера. Адам Кадмон вобрал в себя все безмерно благие качества Всевышнего — мудрость, ведение, красоту, силу. В нем уже существовали потенциально души всех людей; он был целостным, гармоничным и не знал внутренних диссонансов. Адам второго рассказа — Адам Афар («Человек Перстный», «человек из праха») — заявлен как существо более сложное и противоречивое. О нем сказано: «И образовал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в ноздри его дыхание жизни, и стал человек душой живой [существом живым]» (Быт 2:7). Глагол йа-цар имеет также значение «пересоздал из того, что было раньше». Из этого следует, что, создав Адама Первоначального, Бог трансформировал его, дав ему более сложную сущность. Адам Афар имеет дихотомичную природу: с одной стороны, он — «из земли» (мин ѓа-адама), с другой — получил «душу животворную», или «дыхание жизни» (нишмат хайим). Это означает, что человек соединяет в себе начало биологическое, тленное, смертное — и бессмертное, «душу животную» (нэфеш ѓайа) — и душу вечную (нешама), являющую собой частицу Духа Божьего (Руах Элоѓим), «искру» Божью в человеке (в христианской антропологии она отождествляется с духом).

Таким образом, согласно библейским представлениям, человек — существо духовно-телесное, точнее — телесно-духовное, ибо духовное начало в нем осмысливается как важнейшее и ведущее. Неслучайно именно после того, как человек получает частицу Божьего дыхания (вечную, или «разумную», душу), он становится «существом живым», т. е. получает и «душу животную» — нэфеш. Это означает, что только от высшей — разумной — души получает жизнь «душа животная», оживляющая тело человека через его кровь (типологически она сходна с аккадской напишту), но после смерти не переходящая в жизнь вечную. Последнее дано лишь «разумной душе», человеческой духовности. Именно слово нешама прозвучит в Книге Притчей Соломоновых, где душа человека уподоблена светильнику в руках Господа: «Светильник Господа — душа человека…» (Прит 20:27). Как полагает Д.В. Щедровицкий, библейский стих в Быт 2:7 «описывает… воздействие духа на подчиненные ему сферы и уровни человеческого существа, необходимое для проявления личности на земном, вещественном уровне»[128].

Итак, возникновение человека с точки зрения Библии лежит за пределами антропологии в ее биологическом смысле. Человек становится человеком только тогда, когда в нем соединяются две великие сферы — Природа и Дух. Согласно замыслу Божьему, осуществить свое духовное предназначение человек может только в двойственности и одновременно в единстве плоти и духа. Человеку в отличие от всех живых существ дано самосознание, дан высокий разум. До сих пор величайшей тайной для науки остается работа человеческого мозга — при том, что достаточно хорошо изучены его вещественный состав, происходящие в нем химические реакции. Почему человек мыслит и творит, но не мыслит и не творит примат, у которого мозг примерно такого же веса и объема? Сегодня ученым ясно, что бездна, пролегающая между сознанием человека и сознанием высших приматов, так же непреодолима, как между сознанием последних и какой-нибудь инфузорией-туфелькой. Понятно также, что сознание человека — результат грандиозного мутационного скачка. Остается только понять, чем (или кем?) он вызван! Недаром английский писатель и мыслитель Г.К. Честертон говорил: «Возникновение человека — это не эволюция, это, скорее, революция».

Особое отношение Бога к человеку подчеркивается тем, что именно для него, Своего любимца, Господь создает особое пространство — чудесный Сад (иврит. Ган; в Синодальном переводе — «рай»), получивший в европейской культуре перифрастическое именование «Райский Сад», или «Земной Рай», а в Книге Бытия именующийся Ган Эден — Сад Блаженства, или Сад Наслаждения (в западноевропейских языках он коротко именуется Эден — Eden, в русской традиции — Эдем; в Синодальном переводе — Едем, Едемский сад). Как предполагают исследователи, ивритское слово эден («блаженство», «наслаждение», «нега», «удовольствие») восходит к аккадскому эдину, а через него — к шумерскому эден («равнина», «степь»)[129]. В свою очередь И.Ш. Шифман отмечает, что в угаритском мифологическом сказании о борьбе Балу с Пожирающими и Раздирающими словом ‘dn («нега») обозначается потустороннее место блаженства, рай[130]. По-видимому, еще в заимствованном значении — «равнина» — слово эден употребляется в следующем стихе: «И насадил Господь Бог Сад на равнине (Ган бэ-эден) на востоке[131]…» (Быт 2:8; ср. Синодальный перевод: «И насадил Господь Бог рай в Едеме на востоке…»; ср. также Быт 2:10). Но уже в Быт 2:15 фигурирует Ган Эден как обозначение Райского Сада. Само описание Эдема и представление о нем, возможно, восходит к шумерским сказаниям о стране Дильмун — блаженном месте, созданном для богов. Согласно библейскому тексту, из Эдема вытекают четыре реки, одна из которых вполне реальная — Перат (Прат), т. е. Евфрат. Таким образом, для древнееврейского сознания Эдем локализовался где-то в верховьях Тигра и Евфрата, в то время как шумерская страна Дильмун (аккадская Тельмун) связывалась с одним из Бахрейнских островов в Персидском заливе.

Однако главное переосмысление древнего архетипа заключается в том, что библейский Эдем предназначен именно для гармоничного и прекрасного человека, в то время как в шумерских, а вслед за ними в аккадских сказаниях в блаженную страну Дильмун в порядке исключения был допущен лишь один смертный — тот, кто пережил потоп (шумерский Зиусудра, аккадские Атрахасис и Ут-Напишти). Эдем мыслится и в Книге Бытия, и в последующих библейских книгах (см. Ис 51:3; Иез 27:23; 31:9; Ам 1:5), и в еврейской постбиблейской традиции, и в христианской культуре как созданный Богом эталон абсолютной гармонии, которую должен поддерживать человек, а в постбиблейской религиозной традиции — как место, куда уходят души праведников после смерти, а также как олицетворение мира грядущего — Мессианской эры, Царства Божьего.

При этом, помещая человека в особый Сад, противопоставленный остальному пространству, Бог тем самым побуждает его бросить своего рода вызов природному пространству, возделывать пространство культуры: «И взял Господь Бог человека и поместил его в Саду Эденском, чтобы возделывать и хранить его» (Быт 2:15). В связи с этим вспоминается и знаменитое изречение Вольтера из его «Кандида»: «Каждый должен возделывать свой сад». Речь идет о «саде» человеческой души, духовности, культуры, «саде» человеческого счастья. Еврейские же мудрецы давно толковали глаголы «возделывать и хранить» в метафорическом смысле — как указание на необходимость постижения человеком мудрости Всевышнего, Его заповедей и их исполнения.

Эдем предстает в библейском тексте как метафора блаженного неведения и одновременно неизбежного перехода от незнания к знанию, к различению добра и зла, к осознанию человеком на собственном опыте данной ему Творцом свободы воли. Итак, Сад предстает еще и как особое место испытания человека и осмысления им кардинальных проблем бытия и сознания. Именно поэтому Бог выращивает в Эдеме два таинственных древа: Эц ѓа-Хайим (Древо Жизни) и Эц ѓа-Даат тов вара (Древо Познания добра и зла). Безусловно, перед нами две вариации архетипа arbor mundi («древа мира», «мирового древа»), кардинально переосмысленного Библией. Первое Древо символизирует тайну жизни и бессмертия, второе — тайну познания и смерти. Показательно, что Господь разрешает человеку вкушать плоды с Древа Жизни (т. е. тем самым дарует ему бессмертие) и запрещает вкушать плоды с Древа Познания добра и зла, предупреждая, что это может закончиться смертью: «И заповедал Господь Бог человеку, сказав: «От всякого древа Сада ты можешь есть. // Но от Древа Познания добра и зла — от него не ешь, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь»» (Быт 2:16–17). Последние слова, переведенные буквально, — «смертью умрешь» — имеют значение «непременно умрешь», но могут быть также поняты и как «будешь умирать», «начнешь умирать», т. е. «станешь смертным» (это подтверждается дальнейшим текстом: люди, вкусив плод с Древа Познания, утрачивают бессмертие и Эдем, но продолжают жить, и срок их жизни многократно превышает средний срок жизни современного человека).

Таким образом, познание, согласно указанию Бога, необратимо связано со смертью. Почему? В чем опасность познания? Безусловно, перед нами еще один древний архетип — «запрет и его нарушение». Как известно, человек, согласно неумолимой логике архетипа, нарушит запрет, «должен» его нарушить. Тогда почему дается Богом этот запрет? И почему столь сурово наказание за познание? Как можно запрещать познание, ведь мы привыкли к мысли, что именно в познании — сила человека, что «знание — сила»? Примитивно и вообще неверно объяснять запрет «ревностью» Бога, Который боится, что человек, вкусив плоды с Древа Познания, станет равным Ему. Равным Богу стать невозможно по определению. Более того, если Бог может «бояться» подобного, то зачем вообще Ему нужно было сотворять человека? Суть запрета, совершенно очевидно, в другом. Безмерно любя Свое совершеннейшее творение, Всевышний хочет предостеречь его и одновременно дать ему возможность ощутить свою свободную волю — свободу быть верным Богу и свободу отклоняться от веры. Предостеречь, ибо познание действительно таит в себе опасность и может далеко завести человека и все человечество — вплоть до самоуничтожения (речь идет и о научном познании, о том, что оно может быть использовано во вред человеку, и о том, что человек может сознательно выбирать зло). Кроме того, именно неведение позволяет жить легко и просто, а знание приносит утрату былой цельности, заставляет почувствовать сложность себя самого и мира, трагизм бытия. Недаром мудрый Экклесиаст скажет: «…Ибо от многой мудрости много скорби, / И умножающий знанье умножает печаль» (Еккл 1:18; перевод И.М. Дьяконова)[132]. Человек должен был подготовить душу к восприятию добра и зла и ступить на путь познания под руководством Бога. Но человек поспешил сделать этот шаг самостоятельно…

Пока же именно в чудесном пространстве Сада человек остро ощутил свое одиночество. «И сказал Господь Бог: «Нехорошо быть человеку одному, сделаю ему помощника, соответственного ему [помощника под стать ему, помощника супротив него]"» (Быт 2:18). Впервые из уст Божьих прозвучало ло тов — «нехорошо». Вероятно, изменения произошли в самом человеке: он впервые пережил опыт одиночества и вместе с ним тоску по другому человеку, необходимость общения с ним и раскрытия себя в нем. Как поясняет рабби Й.Б. Соловейчик, «слово левадо («одинокий») имеет два значения: объективное одиночество и субъективное ощущение одиночества. Человек может находиться в окружении толпы в городском парке и быть одиноким. В действительности присутствие толпы может лишь усилить чувство одиночества. Одинокое существование — это духовное состояние. Человек уникален в своем одиночестве — ощущении, что его не понимают…»Физический человек» ненавидит одиночество и не постигает его. Люди, осознающие себя, знают, что такое одиночество. Это ощущение возникает из глубины личности»[133]. По мнению мыслителя, произнося «нехорошо быть человеку одному», «Бог заботится о духовном для него партнере. «Физическому человеку» не нужен такой партнер. «Метафизическому» — нужен»[134].

Итак, человек становится личностью, когда осознает свое одиночество и тоску по другому человеку — такому же уникальному, как он. И Бог осуществляет его желание. Возникает вопрос: почему Бог сотворяет одного Адама Первоначального, а не все человечество сразу? Почему одного человека, а не отдельно мужчину и женщину? И хотя в первом рассказе сообщается, что человек создан «мужчиной и женщиной», в Эдем помещен только один Адам, а это значит, что в нем содержалось мужское и женское начало, которые далее будут разделены. Тора — первая книга в мировой культуре, которая указывает на единство рода человеческого, на происхождение всех людей из одной первосемьи. Тем самым сразу снимаются, становятся невозможными, всяческие расовые теории. С точки зрения Торы (и Библии в целом), все они не имеют под собой никакой почвы: все люди — потомки одних прародителей, все — братья и сестры, все равны перед Богом и в равной степени Его дети. Невозможно утверждать какое бы то ни было биологическое или интеллектуальное превосходство одного народа над другим; все расхождения обусловлены только историческими судьбами, направленностью духовных усилий, способностью или неспособностью откликнуться на призыв Божий. Невозможно также утверждать превосходство мужчины над женщиной и наоборот, ибо каждый из них прежде всего человек. Кроме того, сотворяя одного человека, Бог дает понять, что каждый человек уникален, каждый несет в себе целый мир, что мир создан для каждого. Обсуждая вопрос о том, почему был сотворен только один человек, еврейские мудрецы-экзегеты пришли к следующим выводам: «Сотворен был только один человек. Это должно служить указанием, что тот, кто губит хотя бы одну человеческую душу, разрушает целый мир, и кто спасает одну душу, спасает целый мир; не может один человек возгордиться перед другим человеком, говоря: мой род знатнее твоего рода; каждому человеку следует помнить, что для него и под его ответственность сотворен мир» (Санѓедрин 37; перевод С. Фруга)[135].

Возможно еще одно объяснение того, для чего в Эдем помещен только один человек. Как уже отмечалось, именно для того, чтобы он ощутил одиночество и тоску по другому человеку. Только в отношениях с другим раскрывается человек и открывает себя самого, в самом себе обнаруживает способность к самоотверженной любви, через любовь к ближнему учиться любить Бога. Поэтому Бог говорит: «Нехорошо быть человеку одному…» По поводу этого ло тов Д.В. Щедровицкий пишет: «…связано оно с одиночеством, замкнутостью, самообособленностью человеческой личности, ибо в таком состоянии душа отделяется от всеобщей любви Божьей, лишается возможности самоотдачи и самовосполнения и злые помыслы могут получить к ней доступ. Так и органу тела, лишенному кровотока, грозит омертвление…»[136] В связи с этим особый смысл имеет то, что Бог приводит к Адаму всех сотворенных Им животных: не только для того, чтобы тот дал им имена (т. е. создал язык, установил его номинативную функцию и создал первую классификацию всего живого), но и определил, сможет ли он найти среди них полноценного партнера по физическому (сексуальному) и духовному общению. Как известно, человек не находит его среди животных, и именно потому, что ему необходим не только физический, но и духовный партнер. В связи с этим обращает на себя внимание типологическая параллель в вавилонском эпосе о Гильгамеше: дикий человек Энкиду, познав любовь женщины, покидает зверей, с которыми он жил в согласии, в том числе и сексуальном, становится человеком цивилизованным. Возможно, эпизод с подведением к человеку животных в Торе является не только параллелью, но и принципиальным спором с вавилонской моделью: человек изначально не может быть диким существом, его полноценным партнером не может быть животное: среди животных «не нашлось помощника под стать ему» (Быт 2:20). Когда человек сам убеждается в этом (т. е. делает осознанный выбор), Бог создает женщину как равноправного партнера мужчины, их обоих — как равноценных участников диалога с Богом, равно важных в осуществлении Его замысла.

Стало традиционным начиная с Септуагинты переводить слово, обозначающее то, из чего была сотворена женщина, как «ребро»; во многие языки вошли крылатые выражения «Адамово ребро», «из ребра Адама» (по версии С.Н. Крамера, на рассказ о происхождении женщины из ребра мужчины повлияла шумерская легенда об исцелении в Дильмуне бога Энки и порождении Нинти — одновременно «госпожи ребра» и «госпожи, дающей жизнь»[137]). Однако в подлиннике слово צלע <цела> может быть переведено и как «ребро», и как «грань», «сторона», «часть», «половина». В одном из современных переводов Торы на русский язык так и переведено: «Тогда навел Господь Бог глубокий сон на человека, и [когда] тот уснул, [то] взял одну из частей [тела человека], а плоть [на том месте] замкнул. // И создал Господь Бог из той части, которую [Он] взял из [тела] человека, женщину, и привел ее к человеку» (Быт 2:21–22)[138].

Таким образом, речь идет об отделении женской «половины», женского начала от мужского и о том, что они были соединены в Адаме Первоначальном. Неслучайно ведь и первый рассказ о сотворении человека содержит намек на то, что Адам Первоначальный был сотворен сразу мужчиной и женщиной (Быт 1:27). Более того, в оригинале в этом стихе стоит не иш («мужчина») и иша («женщина»), но захар у-нкева, что скорее означает мужской и женский род, соединенные в Адаме Первоначальном, а также наличие в душе каждого человека мужского и женского начал. Как утверждает классический еврейский комментарий, мужчина и женщина первоначально были сотворены соединенными, а затем Всевышний «отделил» женское начало от мужского (в еврейской традиции эпизод носит каноническое название «отделение Хаввы [Евы]»). Это находит определенную типологическую параллель в греческой легенде об андрогинах, также объединявших в себе мужское и женское начала. При этом, безусловно, мужское и женское начала были соединены в человеке не по принципу гермафродитизма, разрывающего человека, но по принципу абсолютной гармонии. Однако гармония неизбежно нарушилась, когда человек ощутил свое одиночество. И тогда Бог усложнил «программу» — разделил человека на мужчину и женщину. В рассказе об этом неслучайно использован особый глагол вайивен — «построил», «переустроил» (форма настоящего времени, «опрокинутого» в прошедшее), т. е. переустроил ту высокоорганизованную духовную материю, из которой состоял Адам Первоначальный. Итак, речь идет о создании равного человеку другого человека, его партнера и помощника, и главное — теперь это одобряет сам человек, который уже не будет одинок: «И сказал человек: «И вот, это — кость от кости моей и плоть от плоти моей; она наречена будет женой [женщиной], ибо взята от мужа [мужчины]"» (Быт 2:23). В оригинале глубинная духовная и физическая связь мужчины и женщины (мужа и жены) подчеркнута тем, что на иврите эти слова являются однокоренными: иш — иша.

Однако задумывая разделение Адама Первоначального на мужчину и женщину, Бог произносит странные слова: «…сделаю ему эзер кенег-до», буквально — «помощника, соответствующего ему» и одновременно «помощника супротив [против] него». Само это определение несет в себе диалектическое противоречие, предполагающее единство: «помощник-противник». Это замечательно сформулировали уже древнейшие комментаторы Торы. Так, в талмудическом трактате «Йевамот» («Браки») записано: «Сказал рабби Элиэзер: «Что [значит] сказанное: «сделаю ему помощника против него»? Будет он достоин — помощник, не будет он достоин — противник»[139]. Современная израильская исследовательница Нехама Лейбович продолжает эту мысль: «Только когда они оба «достойны», когда они оба творят добро и чисты перед Богом, две противоположности соединяются и прилепляются друг к другу, и образуется гармония»[140]. Действительно, мужчина и женщина — в определенном смысле две противоположности, не могущие существовать друг без друга и способные создавать гармонию, если ощущают в своей жизни присутствие Третьего — Бога. Согласно талмудическим толкованиям, Всевышний всегда присутствует в настоящей семье, живущей по законам любви, в соответствии с заповедями Божьими.

Заповедью, устанавливающей институт брака и семьи, завершается рассказ о сотворении мужчины и женщины, равно как и человека вообще: «Потому оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей; и будут одна плоть» (Быт 2:24; СП). Религиозная традиция усматривает в этих словах Господа указание сразу на две заповеди: о необходимости брака и семьи (безбрачие в еврейской традиции не только не приветствуется, но и считается нарушением естественных законов, установленных Богом), а также о рождении детей. Действительно, только в ребенке в прямом смысле супруги становятся одной плотью. Показательно, что Тора определяет теснейшую связь мужа и жены глаголом «прилепляться» — и им же описывает подлинные взаимоотношения человеческой души и Бога, состояние праведности.

Кажется, все было сделано Богом для вселенской и человеческой гармонии. «И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились» (Быт 2:25; СП). Впервые имя «Адам» прозвучало как личное мужское имя. Отсутствие же стыда у первых людей, безусловно, объясняется их абсолютной чистотой, отсутствием не только греховных поступков, но и греховных помыслов. И сама «нагота» имеет здесь символический подтекст: слово, использованное в оригинале, — арум, переведенное как «нагой», «голый» (в других контекстах это значение передается словом эйром, или эйрум), является однокоренным с глаголом арам — «проницать», а также «быть проницаемым» (отсюда и значение «быть видным насквозь», «быть обнаженным»). Одновременно арум означает «проницательный», «мудрый».

Это значит, что первым людям уже была открыта величайшая мудрость — способность пребывать в гармонии с Богом и друг другом, что они были насквозь открыты перед Всевышним, им нечего было скрывать от Него. Но очень скоро, совершив роковой шаг, они спрячутся, страшась Его гнева…

Начало опыта добра и зла и истории как противостояния добра и зла (притчи о грехопадении, о Каине и Авеле)

Книга Бытия — великая Книга В-Начале — несет в себе важнейшие парадигмы духовного опыта человека, повествует о первоначалах бытия. И одно из таких начал — начало опыта добра и зла и вместе с тем — начало истории как противостояния добра и зла, и прежде всего — в душе человека. Одновременно это начало постижения человеком мира и себя самого, начало, без которого человек не стал бы личностью в полном смысле этого слова, Человеком с высокой и трагической судьбой. Это первое испытание человека, первая проверка великого, но и опасного дара, которым он наделен, — свободы воли, свободы нравственного выбора. Все эти смыслы связаны с одной из самых знаменитых библейских притч — с притчей о грехопадении, о том, как первые люди нарушили Божий запрет и вкусили плоды с Древа Познания добра и зла.

Как известно, в Эдемском Саду Бог вырастил два таинственных Древа — Древо Жизни и Древо Познания добра и зла. Это два варианта «мирового древа», переосмысленные в русле Единобожия. Известный исследователь мифологии Дж. Фрэзер в свое время выдвинул гипотезу, согласно которой первоначально в рассказе о грехопадении фигурировали Древо Жизни и Древо Смерти (вместо Древа Познания добра и зла); змей обманул первых людей и убедил их отведать плод с Древа Смерти, а сам съел плод от Древа Жизни и обрел бессмертие[141] (что соотносится с умыканием змеей «растения молодости» у Гильгамеша). Однако это предположение остается лишь предположением. Более того, исследование древних ближневосточных культур подтвердило, что в них также существовали варианты древа познания, но с иным наполнением. Так, в египетской «Книге мертвых» есть призыв к покойному, чтобы он в виде птицы сел на прекрасную сикомору (смоковницу) с плодами жизни, превращающими человека в бога и открывающими ему великую тайну его возвращения в божественную страну и слияния с Ра-Осирисом. Таким образом, здесь древо познания соединяется с древом жизни (бессмертия), а познание и состоит в постижении тайны бессмертия. Однако, как полагают исследователи, «вариант древа познания, где познание направлено на различение добра и зла, строго говоря, не является ни распространенным, ни архаичным по преимуществу. Сам по себе образ древа познания гораздо более древен и архетипичен и приобретает содержание нравственно-оценочного характера лишь в поздней стадии своего развития»[142]. Это в наибольшей степени относится к библейской вариации Древа Познания, ибо именно в Библии древний архетип переосмыслен в этическом русле, само познание — Даат — предполагает прежде всего этическое знание.

Смысл Первого Завета, заключенного Богом с человеком, заключается в том, что человек должен абсолютно доверять Богу и следовать (как можно понять, до определенного срока) запрету вкушать плоды с Древа Познания. При этом следует напомнить, что человеку разрешено было есть от всех деревьев Сада, а это значит — и от Древа Жизни. Таким образом, Бог все дал человеку (первым людям) для абсолютного счастья, и уже никогда больше и никому не будет дано столько сразу — просто по причине огромной любви Бога к человеку. Требования же, предъявленные Адаму, были минимальными. Д.В. Щедровицкий справедливо отмечает: «При заключении следующих Заветов, например с Авраамом или Моисеем, Бог обещает народу, если тот будет исполнять Его заповеди, Святую Землю, процветание, блага духовные и физические. Но Адам ведь уже имел бессмертие и райское блаженство. Поэтому Завет с ним содержит только те условия, при исполнении которых человек сможет сохранить, удержать полученные благословения. От Адама требуется только одно — повиновение воле Божьей»[143]. Однако человек решается сам, по своей воле, ступить на путь познания добра и зла.

Библейское Древо Познания добра и зла символизирует всю человеческую цивилизацию, базирующуюся на знаниях, всю совокупность человеческих знаний, но прежде всего — этические знания, способность осознавать важнейшие этические категории, составляющие бинарную оппозицию, — добро и зло. Показательно, что глагол йада («знать», «познавать»), от которого образовано существительное даат («знание», «познание»), использованное в названии таинственного Древа, имеет на иврите особое лексическое значение: познавать через самое тесное сближение, через глубокое проникновение во что бы то ни было, через любовь. Именно поэтому и для обозначения любви между мужчиной и женщиной, и для обозначения приближения к Богу через любовь используется этот же глагол и образования от него: «познать женщину», Даат Элогим — «познание Бога», «Богопознание». В своем комментарии к библейскому выражению «Адам познал Еву» (Быт 4:1) И.Ш. Шифман замечает: «…эвфемизм, которым в Ветхом Завете описывается близость мужчины с женщиной. Из этого эвфемизма следует, что процесс познания представляется слиянием познающего с познаваемым объектом; в особенности это существенно, когда речь идет о познании людьми Бога»[144]. Таким образом, «познание добра и зла» в сущности означает, что человек теснейшим образом соединяется и с добром, и со злом, допускает добро и зло в свою душу. В дальнейшем всегда, когда в Библии говорится о знании, имеется в виду этическое знание.

Запрещая вкушать плоды с Древа Познания добра и зла, Господь не имеет в виду того, что человек по определению будет лишен этического знания. Совершенно очевидно, что человек, не различающий добра и зла, не умеющий осознанно выбирать добро и отвергать зло, не может быть настоящим человеком в библейском смысле слова. Более того, Богоподобие человека, образ Божий в нем предполагают данный человеку Самим Богом высочайший дар — способность различать добро и зло и каждый раз самостоятельно делать нравственный выбор. Таким образом, переход к знанию должен был совершиться, но не так, как сделали это первые люди. Господь, как настоящий Отец, хотел подготовить Своих детей к восприятию сложного и приносящего раздвоенность знания (так в нашем жизненном опыте родители до определенного времени ограждают ребенка от слишком сложного или жестокого для его опыта знания). Бог хотел, чтобы вместе с Ним, под Его руководством люди в определенный час сделали непростой шаг к постижению мира и самих себя. Возможно, тогда и вся человеческая история пошла бы совсем другими путями. Однако люди поспешили, решив, что они сами смогут определить, что есть добро и что есть зло. Размышляя над тем, что такое «познание добра и зла» в человеческом понимании, Д.В. Щедровицкий пишет: «По-видимому, это погружение в такое состояние, в котором человек, не повинуясь воле Божьей, хочет сам решать, что для него является добром, а что злом. Есть немало этических проблем, кои человеческий разум пытается по сей день разрешать собственными силами и совсем иначе, чем заповедал Бог. Например, Бог повелел: «Не убивай» (Исх 20:13). Эта заповедь относится к убийству любого человеческого существа. Однако разум, не доверяющий воле Божьей, может размышлять над вопросом: почему бы, например, не убить ребенка, который рождается слепоглухонемым и парализованным, без надежды на исцеление, и становится обузой для общества? Как известно, в древней Спарте детей бросали в реку, при этом слабые тонули, а сильные выплывали. Однако Бог говорит: «Не убивай», и Ему лучше знать, почему той или другой душе, воплотившейся на земле, суждено пройти свой путь именно в тех оковах, в каких она заключена…»[145]

Возможно, если бы человек ступил на путь познания под руководством Бога, он научился бы безошибочно выбирать добро. Решившись на самостоятельный шаг, человек в результате вынужден расплачиваться за него относительностью своих представлений о добре и зле, тем, что без понимания зла он неспособен понять добро. Как скажет великий английский поэт и мыслитель Джон Милтон в трактате «Ареопагитика» (1644), «быть может, наказание Адама за познание добра и зла в том и состоит, что он должен познавать добро через зло». Грехопадение и стало тем моментом в жизни человека, когда он впервые почувствовал, что может совершать поступки, руководствуясь только своим разумом, забывая или игнорируя волю Бога. В сущности, в том и заключается грех первых людей, что они усомнились в Боге и доверились первому встречному с его сладкой и хитрой речью.

Возникает вопрос: почему Бог не остановил человека в этот момент, не упредил грехопадение? Во-первых, для Него самое важное — верность Ему человека не по принуждению, а по собственной воле (следует напомнить, что в библейской системе координат воля Бога может быть удовлетворена только через отвечающую ему волю человека). Бог в высшей степени заинтересован не в механической кукле или роботе, но в существе, наделенном свободой выбора. Во-вторых, невмешательство Бога в эпизоде грехопадения и можно объяснить тем, что человек должен был полностью осознать в себе свою свободную волю, даже если последняя приведет к ошибке. Вся ситуация с грехопадением предстает как ситуация испытания человека — испытания на прочность веры и преданность Богу, на способность человека направить свою волю на постижение Божественного добра.

Между тем таинственное Древо Познания красовалось где-то в центре Эдема, недалеко от Древа Жизни (в тексте Книги Бытия сохраняется некоторая неопределенность их противопоставления, некий намек на их тождественность, ибо от способности человека распорядиться плодами первого зависит его доступ к плодам второго). Согласно Торе, о запрете вкушать плоды с Древа Познания Бог непосредственно сказал Адаму — еще до «вычленения» из него женщины. Безусловно, об этом запрете Адам сказал своей жене. Но, быть может, именно потому, что женщина только в пересказе Адама знала слова Божьи, она все чаще всматривалась в чудесное Древо Познания и его манящие плоды.

Уже древнейшие комментаторы задумались над вопросом: какие конкретные деревья могли быть на месте двух знаменитых Древ? Тора ничего не говорит об этом, хотя само традиционное убранство Свитка Торы, используемого для богослужения, указывает на то дерево, которое не только в древнееврейской, но и в других ближневосточных культурах является символом вечной жизни: корона, которой венчается Свиток, украшена обычно гранатовой веточкой с цветком и плодом (при этом сам деревянный валик, на который наматывается пергаментный Свиток Торы, именуется Эц Хайим — «Древо Жизни»). Действительно, гранатовое дерево, вечно зеленеющее и неустанно демонстрирующее процесс бесконечного обновления жизни, ибо на нем рядом красуются плоды и цветы, очень подходит на роль Древа Жизни.

Что же касается Древа Познания, то еврейский классический комментарий утверждает: Всевышний не открыл нам его природу, ибо не хотел, чтобы деревья этой породы были обвинены в том, что они принесли в мир смерть. Тем не менее еврейские мудрецы высказали свои мнения о природе Древа (и весьма различные). Так, одни полагали, что это был виноградник. Действительно, виноградная лоза — дерево, живущее много лет (даже столетий) и требующее больших усилий от человека, чтобы оно начало плодоносить. Виноградник — древнейшее цивилизационное растение, и символика, связанная с ним, очень важна для Библии. Виноградник символизирует упорство и трудолюбие, в том числе и великий труд Божий, вложенный в Его «виноградник» — народ Божий; запустение виноградника, неподвязанные лозы — падение нравственности, отсутствие подлинной духовной опоры. Плод виноградной лозы — виноград — и «кровь» ее — виноградный сок и вино — символизируют истину и жертву в самом высоком смысле слова. Однако, по мысли еврейских мудрецов, виноград несет в себе опасность и испытание — именно потому, что из него изготовляют вино, разрушительно воздействующее на слабых людей.

Как считали другие, Древо Познания было чудесным пшеничным деревом: в еврейской традиции именно пшеница символизирует знание, ибо, согласно древним представлениям, ребенок обретает способность называть отца и мать (т. е. осознанно различать их) в том возрасте, когда он начинает есть пищу из пшеницы. Третьи были убеждены, что в качестве Древа Познания выступило фиговое дерево (оно же смоковница, или инжирное дерево). Это мнение опирается на тот общеизвестный факт, что люди после грехопадения, увидев, что они наги, сделали себе опоясания из листьев смоковницы (Быт 3:7). Согласно одному толкованию, Древо Познания и оказалось рядом с людьми после грехопадения, поэтому именно его листьями они прикрыли свой срам. По другой версии, все остальные деревья не дали согрешившим людям своих листьев, и пришлось их давать тому дереву, через которое они согрешили. Согласно еще одному мнению, Древо Познания было этроговым деревом (вид цитрусового дерева), ибо не только его плоды, но и его древесина приятна на вкус, а в Книге Бытия сказано: «И увидела женщина, что дерево хорошо для пищи…» (Быт 3:6).

Как бы там ни было, возле таинственного Древа Познания, вероятно, часто останавливалась женщина. И однажды рядом с Древом в такой момент оказался некий Змей, который и стал искусителем. Как известно, уже в самых древних культурах с «мировым древом» в различных его модификациях связана змея, как, например, в шумерском сказании «Гильгамеш и дерево хулуппу» (первая часть поэмы «Гильгамеш, Энкиду и подземный мир»). Уже в языческих культурах змей (змея) выступает как воплощение зла — вероятно, просто потому, что встреча со змеей всегда была не очень приятной и весьма часто опасной для человека. Поэтому одним из древнейших архетипов является змееборческий (драконоборческий), предполагающий борьбу бога или героя со змеем (драконом): египетский Ра сражается со змеем Апопом; шумеро-аккадский Гильгамеш — с Хувавой (Хумбабой), а также со «змеей, не поддающейся заклинаниям» и живущей в корнях дерева хулуппу; вавилонский Мардук поражает Тиамат, предстающую как семиглавая гидра; греческий Зевс сражается с Тифоном, Аполлон — с Пифоном, Геракл — с лернейской гидрой; в многочисленных европейских сказках и героических поэмах герои сражаются с драконами, в том числе в русских — со Змеями Горынычами. Вероятно, представление о том, что Змей противостоит Божьей воле, впитано было еврейской культурой еще на домонотеистической ее стадии. Как отмечает И.Ш. Шифман, «иудейско-израильская «языческая» мифология знала мифы о борьбе Яхве со Змеем (ср. Ис 27:1). Борьба богов со Змеем является одним из излюбленных сюжетов угаритской мифологии»[146]. Отзвуки — на метафорическом уровне — змееборческого мотива встречаются не только в упомянутом И.Ш. Шифманом стихе из Книги Пророка Исаии, но и в других книгах Танаха, например в Книге Иова, где о Боге сказано: «Его дыханье небеса яснит, и Змия сражает Его рука!» (Иов 26:13; перевод С.С. Аверинцева)[147]. Таким образом, довольно устойчивая культурная традиция как бы «назначила» на роль того, кто откроет зло человеку, лишит его бессмертия, впустит в мир смерть, змея.

Однако отношение к змее (змею) в языческих культурах является амбивалентным. Змей часто выступает олицетворением мудрости и сакрального знания, охраняет сокровища, он так или иначе связан с различного рода инициационными обрядами, с таинствами подземного мира, тайнами жизни и смерти (таков, например, гигантский Змей в египетской сказке «Потерпевший кораблекрушение», или «Змеиный остров»). О библейском Змее также сказано загадочно: «Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог» (Быт 3:1; СП). В оригинале на месте слова «хитрее» стоит уже знакомое нам арум — «проницательный», «мудрый», «хитрый». Однако совершенно очевидно, что при сохранении памяти о наполнении архетипа библейский текст его кардинально переосмысливает: Змей открывает людям не подлинную, но ложную мудрость, являющуюся для них западней.

Есть еще один существеннейший аспект объяснения, почему в роли искусителя в библейской притче выступает именно змей. Дело в том, что практически во всех языческих культурах змей был атрибутом важнейшего из культов — культа плодородия и связанной с ним сексуальности (так, у египтян змея была священным животным и воплощением Исиды, а также богини урожая Рененутет; колесница греческой богини плодородия Деметры представлялась запряженной змеями и т. п.). Вероятно, особое значение имело и то, что змей (урей) внешне напоминает фаллос, обожествлявшийся язычниками в так называемых фаллических культах и ритуалах, также связанных с плодородием и оплодотворением. В этом свете особый подтекст приобретает то обстоятельство, что проводником искушения оказывается именно женщина. Тем самым вся сцена грехопадения имеет особый смысл: отпав от Бога и доверившись Змею, люди впали в язычество.

Змей, появившийся в Эдеме, был особенным: у него были ноги, он был прямоходящим и умел разговаривать. В тексте он именуется нахаш («змей») — от глагола нахаш со значением «шипеть», «шептать», «ворожить», «колдовать». Нахаш — то начало, что «нашептывает» человеку непотребное, склоняет его к ворожбе, к неповиновению Богу, и сам Змей в библейской притче умеет обворожить, околдовать женщину. Возможно, выражение «хитрее всех зверей полевых» свидетельствует о том, что Змей поднялся выше остальных животных, но не смог достичь высоты человека. Тогда это можно воспринять как намек на субъективную мотивировку его поступка: он завидовал человеку. Змей обладал некоторой свободой воли, ибо был наказан Богом. Согласно Аггаде, Змей был создан как царь животных, подвластный человеку, долженствующий служить ему. Однако он отклонился от воли Божьей и стал сбивать человека с пути истины, клеветать на Бога. За это он был жестоко наказан — не только утратой способности ходить прямо и говорить, но и тем, что вынужден носить в голове смертельный яд, питаться прахом, в муках раз в семь лет менять кожу и вызывать к себе всеобщие отвращение и вражду (безусловно, перед нами еще и этиологическое предание, объясняющее, почему змея пресмыкается, шипит и вызывает к себе нелучшие чувства у людей). С другой стороны, Змей в притче о грехопадении выступает как орудие испытания в руках Божьих.

Однако, согласно классическому еврейскому комментарию, нахаш является персонификацией дурного побуждения, способного рождаться в душе человека, — йецер ѓа-ра (букв. «злое намерение»). Тем не менее в иудейской традиции даже мысль недопустима о том, что это зло, заложенное, «запрограмированное» в человеке Богом. Человек, наделенный свободой воли, сам порождает зло и сам несет за него ответственность. Лишь впоследствии многовековая культурная традиция (прежде всего христианская) отождествит этого Змея (Змия) с сатаной — антиподом и антагонистом Бога. Важно заметить, что в Торе нет этой резкой поляризации, изначального дуализма в Божественной сфере и в сотворенном Богом мире: зло, рождаясь внутри человека, может быть обуздано его волей.

Как настоящий психолог, Змей начинает с «обработки» женского сознания, зная, вероятно, что именно женская психика более подвижна и впечатлительна, женская душа — более эмоциональна. В Мидраше сказано: «Он рассуждал: «Если я обращусь прямо к Адаму, он меня не послушается. Обольщу сначала Еву, — женщины легковерны»» (Берешит Рабба 19)[148]. Весьма примечательны слова, которыми Змей начинает свою речь, опасную тем, что она полуправда-полуложь: Аф ки амар Элоѓим… («Так ли сказал Бог…», «Хотя бы и сказал Бог…» — Быт 3:1). Змей начинает с того, что вносит сомнение в душу человека — сомнение в справедливости и правдивости слова Божьего, в целесообразности Его запрета. Змей нарочито переиначивает слова Бога, делая их абсурдными, — возможно, для того, чтобы скорее втянуть женщину в разговор: «И сказал Змей женщине: «Так ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в Саду?»» (Быт 3:1). Женщина сразу же опровергла слова Змея, но и сама сказала правду лишь наполовину: «И сказала женщина: «Плоды с деревьев мы можем есть, только плодов с Древа, которое посреди Сада, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к нему, чтобы вам не умереть»» (Быт 3: 2–3). В словах женщины есть две неточности: во-первых, она не уточняет, о каком Древе идет речь, и не вспоминает, что посреди Сада — Древо Жизни, с которого Бог как раз разрешил вкушать плоды; во-вторых, Всевышний вовсе не запрещал прикасаться к Древу Познания, но только есть плоды с него. Таким образом, женщина странно «путает» два Древа и вольно или невольно искажает слова Бога. И это приводит к катастрофическим последствиям.

Для еврейской религиозной традиции диалог между женщиной и Змеем всегда служил обоснованием мысли о том, как опасно искажать слова Всевышнего, что-то прибавлять к Его заповеди или убавлять от нее. При этом, пытаясь понять женщину и частично оправдать ее, древние толкователи сделали вывод, что за ее ошибки несет ответственность также и мужчина. Ведь именно Адам непосредственно слышал слова Всевышнего и пересказал их жене, но — от субъективно доброго намерения — исказил их: не во всем доверяя женщине, он не только запретил есть плоды с Древа Познания, но и прикасаться к нему. Предание говорит, что Змей подтолкнул женщину к Древу, так что та невольно прикоснулась к нему, и воскликнул: «Вот видишь, ты не умерла!» И это вновь ложь, ибо Бог вовсе и не говорил о мгновенной смерти, но лишь о том, что люди станут смертными. (По другой версии, Змей сам первым коснулся Древа, чтобы продемонстрировать женщине, что смерть не грозит ни ему, ни ей[149].)

Далее Змей уже сознательно возводит клевету на Бога, и слова его падают на подготовленную почву: «И сказал Змей женщине: «Нет, не умрете. // Но знает Бог, что в тот день, в который вы вкусите от него [Древа], откроются глаза ваши, и вы будете как боги [сильные], знающие добро и зло»» (Быт 3:4–5). Таким образом, Змей говорит о зависти Бога к людям и искушает их гордыней, раздувает их эгоизм и стремление к самоутверждению. К тому же он склоняет людей к язычеству: он напоминает, что существует множество «сил», или «богов» (в данном контексте слово элоѓим может быть понято в этих двух смыслах), которые не хуже и не ниже Единого Бога, и люди могут стать такими же. Еще один нюанс: Элоѓим может быть понято и как «Бог», и тогда, возможно, в устах Змея изложена первая доктрина атеизма: человек ничуть не хуже Бога, он вообще может обойтись без Него. Что из этого вытекает — известно, и об этом прекрасно пишет Д.В. Щедровицкий: «Змей пришел и снова задал свой вопрос: «Подлинно ли сказал Бог?..» Он посеял сомнение в вере; он начал искоренять религию; он стал создавать свои философские школы, выбирать своих адептов, которые проповедовали его учения — материализм, прагматизм, темные культы, вплоть до открытого сатанизма. И сказал он людям: «Откроются глаза ваши». Вкусите, мол, плод с дерева познания добра и зла; займитесь познанием вещества, познанием «природы» в ущерб своему духовному развитию; займитесь созданием бездуховной технической цивилизации — и «вы будете как боги». И вот человечество употребило огромные силы на то, чтобы познать тайны вещества, углубиться в атом — и создало атомную и водородную бомбы, химическое и бактериологическое оружие… И «открылись глаза их», но не стали люди как боги: они лишь «увидели наготу свою» — увидели, что земля находится на грани уничтожения, что и природа, и само человечество могут погибнуть от такого «познания», что людям грозит новое «изгнание из рая» — изгнание с этой прекрасной, зеленой, населенной птицами и цветами Земли… Образ действий злого духа спустя эпохи остался тем же самым»[150].

Между тем женщина уже другими глазами стала всматриваться в Древо Познания: «И увидела женщина, что Древо хорошо для пищи, и что оно — наслаждение для глаз, и желанно оно для познания…» (Быт 3:6). В этом стихе отмечены три главных искушения для человека, или три уровня искушения: «хорошо для пищи» — искушение для тела, плотские инстинкты и наслаждения; «наслаждение для глаз» — искушение для души, через красоту, через эстетическое чувство, которое может быть оторвано от этического; «желанно оно для познания» — искушение для духа и разума, опасность духовного и интеллектуального снобизма. А первая женщина не только сорвала запретный плод и вкусила его, но и дала мужу своему. Почему же поддался искушению Адам, который сам, непосредственно, слышал слова Божьи? В Аггаде и Мидрашах возникли три объяснения: во-первых, Адам не знал, что это был за плод, ибо женщина, заразившаяся ложью от Змея, выжала сок из плода и дала мужу (с этой версией хорошо согласуется представление о Древе Познания как виноградной лозе); во-вторых, женщина, испугавшаяся своего поступка, начала сильно кричать, и Адам не выдержал и сделал так, как она хотела; в-третьих, женщина воздействовала и на чувства, и на разум Адама: она убедила его, что новой жены у него не будет, что лучше ему разделить с ней ее судьбу, и тогда Адам согласился взять на себя часть вины, ибо любил Еву (этот мотив будет развит далее в произведениях европейской литературы). В Мидраше и еврейской мистической традиции притча о грехопадении имеет также символический смысл: Адам символизирует дух и разум человека; Ева — душу, эмоциональный мир человека; Змей — «злое намерение», идущее от плоти, от животной природы человека. Этот «змей» воздействует сначала на чувства (Еву), те затмевают разум (Адама), а все вместе ведет к смерти — духовной и физической.

Согрешив, люди не стали «как боги». Их глаза действительно «открылись», но увидели они лишь собственную наготу и устыдились ее: «И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили листья смоковницы, и сделали себе опоясания» (Быт 3:7). Безусловно, это еще раз подчеркивает связь между грехопадением и чувственностью. Однако суть грехопадения отнюдь не сводится к открытию сексуальности и чувственности. Ведь как только человек был сотворен, Бог дал ему заповедь «плодиться и множиться». Более того, еврейские мудрецы утверждали, что люди начали выполнять эту заповедь уже в Эдеме и первые дети — сыновья Каин и Авель — родились у Адама и Евы еще до грехопадения. Это подтверждает, что уже для древних экзегетов грехопадение не сводится к открытию сексуальности. В человеческом теле, созданном по замыслу Божьему, нет ничего отвратительного или постыдного: отвратительным и постыдным может быть только отношение человека к своему или чужому телу. Возможно, дело в том, что первые люди, доверившись Змею, оказались на какое-то время под властью сексуальной стихии, затмившей их разум. Возможно также, что само чувство стыда, связанное с обнаженным человеческим телом, возникло как результат дистанцирования от язычества, которое как раз сакрализовало все, что связано с наготой, сексуальностью, оплодотворением. Так, например, по мнению И.М. Дьяконова, акцентирование того, что первые люди, вкусив запретный плод, устыдились наготы, направлено против представлений о святости наготы, существовавших у ханаанеян, хурритов, аккадцев и других народов Ближнего Востока. Практически для всех языческих обществ этого региона был типичен институт священных храмовых блудниц, или иеродул (аккад. кадишту, иврит. кедеша), «обязанных обнаженными на алтаре приносить в жертву свою девичью или женскую прелесть»[151]. Как отмечает исследователь, «в отличие от ханаанейских, израильские женщины носили покрывало от головы до пят, при необходимости (в присутствии посторонних мужчин) закрывая и лицо. Из иудейской религии этот ригоризм заимствовали и другие «люди книги» — ранние христиане и арабы-мусульмане»[152]. Следует добавить, что именно в Торе впервые содержится запрет культовой проституции (Втор 23:17–18), а выражение «открытие наготы» становится синонимом одного из самых тяжких грехов — кровосмешения (инцеста), а также всего мерзкого и нечистого в человеческих отношениях (Лев 18:6-19). Все это еще раз подтверждает, что на символическом языке Писания грехопадение, приведшее к «открытию» (осознанию) наготы, означало обращение к язычеству, к культу сексуальности.

Однако начиная с самых древних толкований нагота интерпретируется в религиозной традиции как прежде всего нагота духовная, неспособность сохранять веру и верность Богу. Люди увидели свою слабость перед лицом страшного зла, свою способность порождать его в собственной душе. Древнее предание говорит, что в Эдеме люди были окутаны священным сиянием, подобным сиянию ангелов. Теперь же они утратили это сияние, эту святость и ощутили себя «голыми», открытыми греху. Еврейские комментаторы сообщают также, что, кроме сияния, первые люди были одеты в особую природную «одежду», в особый покров — очень прочный и одновременно гибкий, защищавший человека от всех болезней, от жары и холода (хотя их и не было в Эдеме). После грехопадения люди утратили эту защищенность и были облачены богом в «кожаные одежды» — наш нынешний кожаный покров. Да и сама плоть человека изменилась: она перестала быть насквозь просветленной духовностью.

Вероятно, с великим сокрушением и горечью Бог наблюдал за тем, что произошло. Безмерно любя Свое творение, Он не хочет отворачиваться от него и даже, возможно, не собирается сразу выдворять людей из Эдема. Свидетельством этому является диалог, в который Бог вступает с первыми людьми, надеясь на осмысление ими своего поступка. Этот диалог — еще одно испытание, теперь уже — на способность честно признать свою вину, искренне раскаяться и нести ответственность. Возможно, если бы люди смогли это сделать, иной была бы человеческая история. Однако, услышав в Саду голос Бога, Адам прячется, и этот его поступок — обобщающая парадигма стремления человека сокрыться от Лица Божьего, укрыться от ответственности, ибо трудно держать ответ перед судом Величайшей Истины. В сущности, во многом вся история человечества и предстанет дальше как история «сокрытия» человека от Бога, в то время как Всевышний будет взывать к человеку. Первые люди прячутся, а голос Божий взывает — сначала к Адаму: «Где ты?» (Быт 3:9).

Безусловно, этот знаменитый вопрос, ставший крылатым выражением («Где ты, Адам?»), вовсе не означает стремления Бога узнать, под каким кустом или деревом Сада укрылся человек. Этот вопрос не для Бога — для Адама, и означает он следующее: понимаешь ли ты, человек, что произошло с твоей душой? Этот вопрос звучит и для каждого из потомков Адама. Первый же человек, как известно, отвечает, что спрятался, ибо испугался, увидев себя нагим. Он не может (или не хочет) понять сущность вопроса. И тогда Бог прямо спрашивает: «Кто сказал тебе, что ты наг? Не от Древа ли, от которого Я заповедал тебе не есть, ты ел?» (Быт 3:11). Вместо того, чтобы мужественно признать свою вину, Адам пытается переложить ее на женщину: «Женщина, которую Ты дал мне, она дала мне от Древа, и я ел» (Быт 3:12). Здесь нельзя не ощутить и экивока в сторону Бога: Ты ведь Сам мне дал эту женщину… А женщина во всем обвинила Змея. Так первые люди продемонстрировали, возможно, самую главную свою слабость, бесконечно повторяющуюся и в их потомках: неспособность нести ответственность. Человеку гораздо легче, если виноват кто-то другой, весь мир, Бог, но только не он сам. И лишь немногие мужественные люди до конца несут ответственность, взваливая на себя даже невольную вину, даже чужую вину, ощущая стыд за нее.

Кажется, стыд является признаком (следствием) вины. Первые люди не знали стыда, потому что не знали вины и действительно были чисты перед Богом. Поэтому в свое время в христианской цивилизации возникла секта так называемых адамитов, полагавших, что можно жить без стыда, вернуться к состоянию людей до грехопадения, а для этого необходимо ходить без одежды, нагими. Это весьма наивное понимание и наготы первых людей, и стыда, и путей возвращения к первоначальной гармонии. Действительно, стыд возник как следствие грехопадения, но спасительное, во многом оправдывающее человека. Ведь ощущение стыда — это уже в какой-то мере осознание собственной вины. Если человек способен переживать стыд, в нем жива совесть и он не потерян для Бога. Вот почему русский поэт Вячеслав Иванов пишет: «Совести хранитель — стыд».

Когда первые люди ощутили стыд, в них родилась совесть. Видя это, Бог продолжает диалог с ними, но одновременно и карает за отклонение от пути истинного и неспособность к полному покаянию. При этом людей Он просто наказывает, а Змея проклинает: «…за то, что ты сделал это, проклят ты из всех животных и зверей полевых. На брюхе своем ты будешь ходить и прах будешь есть все дни жизни твоей. // И положу вражду между тобой и женщиной, между потомками твоими и потомками ее; они будут поражать тебя в голову, а ты будешь жалить их в пяту» (Быт 3:14–15). В этих словах есть великое утешение для человека: зло воздействует на него через «пяту», т. е. через самую низменную часть его биологического существа, но, укрепив свой дух, он может бороться со злом — поражать «змея» в голову. Религиозная традиция (и еврейская, и христианская) усматривает здесь еще одно важное пророчество: одна из дочерей первой женщины, поддавшейся провокации Змея, принесет в мир Избавителя, Помазанника Божьего — Машиаха (Мессию). Мессия (в христианском понимании — Иисус Христос) окончательно победит змея-сатану, спасет род людской от зла, введет его в Мессианскую эру — эру добра, справедливости, гармонии. Люди вновь обретут бессмертие. Однако до этого будет долго длиться неправедная человеческая история, наполненная страданиями. Страдания прежде всего узнает женщина, которая вынуждена будет терпеть господство и дискриминацию со стороны мужчин, но главное — долго вынашивать и в муках рождать детей (в этом — намек на возможность быстрой беременности и безболезненных родов в Эдеме, как это было и в шумерском Дильмуне): «Жене сказал: умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою» (Быт 3:16). Особое определение, акцентирующее ответственность мужчины перед потомством, перед историей, перед всей землей, дается Адаму: «…проклята земля из-за тебя; в муках будешь кормиться от нее все дни жизни твоей. // И тернии и волчки вырастит она тебе; и будешь кормиться травой полевой. // В поте лица твоего будешь есть хлеб, пока не возвратишься в землю, ибо из нее ты взят; ибо ты прах и возвратишься во прах» (Быт 3:17–19). После этого люди утрачивают Эдем, ибо Бог обеспокоен тем, что человек, проявивший себя неустойчивым и несовершенным, может вновь вкусить плоды с Древа Жизни и увековечить свое несовершенство: «И изгнал Адама, и поставил на востоке возле Сада Эденского керувов [херувимов][153] и пламенный меч вращающийся для охраны пути к Древу Жизни» (Быт 3:24).

Так первые люди, сами сделав свой выбор, утратили бессмертие. Закономерно возникает вопрос: почему же все люди должны так или иначе нести ответственность за роковой шаг прародителей? Не напрасны ли все усилия человека, если на каждом лежит отсвет так называемого первородного греха? Согласно официальной доктрине Христианской Церкви, после грехопадения каждый человек уже рождается потенциально греховным. Однако Библия во многих местах недвусмысленно говорит о том, что Бог никогда не карает человека за чужую вину, детей — за грехи отцов. Так, в Книге Второзакония сказано: «Отцы не должны караться смертью за детей, и дети не должны караться смертью за отцов; каждый должен быть наказан за свое преступление» (Втор 24:16). В Книге Пророка Иезекииля читаем: «…сын не понесет вины отца, и отец не понесет вины сына; правда праведного с ним и пребудет, а грех грешника с ним и пребудет!» (Иез 18:23; в оригинале — 18:20). Почему же наказаны все потомки Адама? Частично ответ на этот вопрос помогает понять один из первых «письменных» пророков — Осия. От имени Бога он говорит о людях, на которых надеялся Господь: «Они же, как Адам, нарушили Завет и тем изменили Мне» (Ос 6:7). Бог видит наперед всю историю, все поступки людей, но при этом каждый раз дает им свободу выбора. Поэтому каждый человек отвечает за свое неверие, отклонение от пути Божьего, за свои грехи. Грех первых людей стал своего рода архетипом — к сожалению, повторяющимся в истории. Но каждый раз Бог позволяет человеку пройти свой путь испытаний и искушений, свой путь преодоления греха. Иудейская традиция не разделяет христианской доктрины первородного греха, полагая, что каждый человек приходит в этот мир с чистой душой, перед которой выбор — поддаться злу или победить его. Однако вошло это зло в мир, безусловно, через грех Адама и Евы и сделало их потомков более беззащитными перед грехом. При этом и еврейская, и христианская традиции полагают (за исключением отдельных излишне детерминистских доктрин в христианстве), что главная этическая задача человека — бороться с искушениями и собственной греховностью, но окончательное спасение зависит от Бога, Его милосердия, Его спасающей Благодати.

Итак, грехопадение — сложное, амбивалентное понятие в осмыслении Библии. Привнесшее в мир негативное начало, грехопадение вместе с тем позитивно по сути: оно открыло человеку самого себя, глубины и бездны, таящиеся в нем, его силу и его слабость. Через падение явилось в мир понимание необходимости сознательного совершенствования и прихода к осознанному, выстраданному Раю, осмысленному Завету с Богом (так, например, будет трактовать грехопадение английский поэт XVII в. Джон Милтон, разворачивая в своей поэме «Потерянный Рай» краткую библейскую притчу в грандиозную эпопею о смысле человеческой истории и предназначении человека). В сжатом, символическом виде библейская притча показывает не только закономерность, почти неизбежность перехода от незнания к знанию, но и горькие плоды этого знания, которое принесло раздвоенность, утрату былой цельности.

Притчей о грехопадении заканчивается предыстория человеческого рода и начинается его подлинная история — напряженно-драматическая борьба Добра и Зла, и в первую очередь в душе человека. Именно после грехопадения женщина получает свое знаменитое имя — Хавва (Ева) — «дающая жизнь»: «И нарек Адам имя жене своей: Ева, ибо она стала матерью всех живущих» (Быт 3:20; СП). События в Эдеме и изгнание из него можно рассматривать как первую, закончившуюся неудачно, попытку заключения Завета между Богом и людьми. Дальнейшая история мыслится как постепенное обретение истинного Завета — через падения, через разрастание зла и его преодоление.

Книга Бытия призвана запечатлеть парадигмы духовного опыта человечества, дать его в виде предельно лаконичных и внешне простых, но внутренне глубоко сложных и многозначных философских притч. После вторжения в мир человека зла речь идет и об опыте зла, об опыте преступления, чей негативный пример должен быть раз и навсегда впечатан в память последующих поколений. Таким первообразом преступления является в тексте Книги Бытия Каин.

В притче о Каине и Авеле исследователи видят одну из вариаций архаичного близнечного мифа, связанного с соперничеством двух братьев — доброго и злого, кроткого и жестокого (ср. египетский мифологический сюжет с Осирисом и Сетом и египетскую сказку «Два брата»), а также связывают ее с шумерским сюжетом о споре земледельца Энкимду и пастуха Думузи. Знаменитая притча чрезвычайно лаконична и трудна для интерпретации. Непонятно, например, как соотносятся имена героев, их занятия и их характеры, распределение ролей в этой версии близнечного мифа: земледелец Каин и пастух Авель; первый — злой и жестокий, ибо именно он убивает доброго и кроткого Авеля. Однако эти характеристики не прописаны в тексте, они просто вытекают постфактум из логики событий. Так же непонятно предпочтение, отданное Богом Авелю: Он отвергает жертву, принесенную Каином, и принимает жертву Авеля, что, вероятно, и привело к тяжким последствиям. И все же причина убийства не совсем ясна, как совершенно не ясен способ его совершения. Загадки содержит в себе и наказание Каина, оставленного Богом в живых, но отмеченного таинственной печатью и обреченного на скитания.

Итак, согласно Торе, сыновья первых родителей стали основателями двух древнейших профессий на земле (или унаследовали их от Адама): «И был Авель пастухом овец, а Каин был земледельцем» (Быт 4:1–2). Имя Кайин (так оно точнее звучит в оригинале) исследователи возводят к общесемитскому корню *qjn со значением «ковать». Таким образом, в соответствии с именем Каин должен быть кузнецом, но он — земледелец. Тем не менее Тора хранит память о том, что сущность имени Каина как будто бы «обязывает» его быть кузнецом, — в последующей истории потомства Каина — его потомка в шестом поколении Лемеха (Ламеха), также совершившего убийство (Быт 4:23–24), и детей последнего — Йаваля (Иавала), Йуваля (Иувала) и Туваль-Кайина (Тувал-Каина). О них сказано: Йаваль — «отец живущих в шатрах со стадами» (Быт 4:20), т. е. пастухов, или скотоводов; Йуваль — «отец всех играющих на гуслях и свирелях» (Быт 4:21), т. е. музыкантов (музыкальный талант также изначально связывается с занятиями пастуха, собирающего стадо с помощью того или иного музыкального инструмента); наконец, Туваль-Кай-ин — «кузнец всех орудий из меди и железа» (Быт 4:22). В последнем случае имя вполне соответствует занятиям героя; более того, оно означает «помощник [сообщник] Каина». Таким образом, потомки Каина выступают в роли «культурных героев», родоначальников ремесел и искусств. При этом негативный характер Каина, вероятно, связан с опасливым, подозрительным отношением многих древних народов (или находящихся на архаической стадии развития) к кузнецам и кузнечному делу: оно связывалось с особой магией. По всей видимости, у древних евреев то же самое связалось и с земледелием, и, возможно, именно потому, что их предки изначально были скотоводами-полукочевниками, а также потому, что после Исхода из Египта они пришли в Ханаан, культура которого была и городской, и земледельческой. Кроме того, именно ханаанеяне были искусными кузнецами, к которым вынуждены были обращаться за помощью израильтяне, нуждавшиеся в железных наконечниках для плуга и т. п.

Однако негативный характер именно земледельца, как и то предпочтение, которое отдается пастуху, возможно, связаны с древним архетипом, смысл которого все еще остается неразгаданным. Об этом свидетельствует и шумерская поэма «Спор земледельца и пастуха», или «Сватовство Инанны», где Инанна вначале выбирает себе в мужья земледельца Энкимду, а затем все-таки отдает предпочтение пастуху Думузи. Уже шумерские боги и цари именовались пастырями. И в древнееврейской культуре именно с пастухом и пастушеством связываются позитивные коннотации охраны, защиты, праведности, избранничества. Пастух наделен не только внешним острым зрением и слухом, но также зрением и слухом внутренним, он может услышать то, чего не слышат другие, — призыв Божий. И именно пастух Ѓэвэль (Авель) открывает галерею библейских пастухов-праведников. Имя Ѓэвэль переводится как «то, что быстро исчезает», «бренность», «тщета», «суета», «напрасность» (то же слово открывает Книгу Экклесиаста и проходит через весь текст как лейтмотив, обозначая бренность и бессмысленность бытия). Возможно, имя указывает на краткость века Авеля, бесследно исчезнувшего с земли и не оставившего потомства.

В очень лаконичном сюжете много загадочного, но прозрачным остается его главный — этический — смысл. Первое преступление (как и всякое последующее) связано прежде всего с завистью, ревностью, гордыней. Господь принял дар Авеля и не принял дар Каина. Это никак не мотивируется в тексте (отсутствие мотивировки — свойство многих древних текстов, особенно сакральных; пытаясь заполнить эту лакуну, Мидраш указывает, что Авель принес в жертву лучших из своих овец, а Каин — самое ненужное и бесполезное из того, что вырастила земля). Возможно, Господь заранее читает в душах Авеля и Каина и видит чистосердечие первого и неискренность второго. Так полагают и еврейские комментаторы: «Конечно, Ашему были ведомы побуждения, по которым каждый из братьев принес свою жертву. Он остался доволен чистосердечием Эвеля и принял его жертву, послав Небесный огонь поглотить ее. Но жертва Каина осталась лежать на алтаре нетронутой, ибо Ашем был недоволен его помыслами. Каин обиделся, лицо его омрачилось»[154]. Из текста Торы очевидно, что Господь предупреждает Каина о том, что что-то неладно с его душой, еще до того, как совершилось преступление: «И сказал Господь Каину: почему ты огорчился? И отчего поникло лице твое? Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица? А если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит; он влечет тебя к себе, а ты господствуй над ним» (Быт 4:6–7; СП). Эти слова акцентируют возможность человека победить в себе греховные побуждения и подчеркивают, что вся ситуация — ситуация испытания, которого не выдержал Каин. Он не понял предостережения и дал возможность разрастись в своей душе «злому намерению» (йецер ѓа-ра), которое воплощал Змей в Эдеме. Мидраш сообщает, что Каин и Авель родились еще в Эдеме, но Каин — до того, как Адам раскаялся в своем грехе, и поэтому к его душе успел прилепиться «змей». «Сначала йецер ѓа-ра — это просто тонкая сеть паука в сердце человека, причем человек может с легкостью уничтожить зло в себе и освободиться от греха. Однако если против этого зла ничего не предпринимать, то оно входит в силу и становится как толстый канат, сдерживающий судно. А ведь все начиналось с тонкой паутинки! Сперва йецер ѓа-ра приходит к человеку в гости. Если тут же не изгнать его, он станет хозяином в доме»[155].

Вероятно, так и произошло с Каином. Йецер ѓа-ра поднял голову в его душе тогда, когда поникло его лицо. Именно об этом вопрошает его Господь: «Почему досадно тебе? И почему поникло лицо твое?» (Быт 4:6). Д.В. Щедровицкий полагает, что «склоненное лицо», помимо того, что оно свидетельствует о тяжелом внутреннем состоянии, здесь «символически означает обращение к низшим силам: ведь в мифологии всех народов существует представление о том, что высшие, благие силы духовного мира находятся наверху, в небесах, а низшие, препятствующие всему доброму, — внизу, в преисподней; поэтому, обратив лицо вниз, Каин как бы прибегает к силам преисподней и разрешает им овладеть собою»[156]. Зло укрепляется в душе человека, когда он начинает сомневаться в силе и справедливости Единого Бога, обращается к иным силам и богам, ко всякого рода ворожбе и колдовству. Однако пока еще Каин может изменить ситуацию, и свидетельство тому — слова Бога: «Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица?» (Быт 4:7). Как справедливо замечает Д.В. Щедровицкий, «Бог, обращаясь к Каину, конечно, знает причину его огорчения. Ведь что такое голос Божий? Он может быть и голосом совести внутри человека. Голосом, не смолкающим до тех пор, пока человек не совершит смертный грех…»[157]

Смертный грех, существующий пока еще только потенциально в душе Каина, уподобляется в Торе некоему животному, лежащему «у ворот», т. е. у входа в человеческое сознание: глагол равац («лежать») используется только применительно к животным и ассоциируется с лежащим, свернувшимся в клубок змеем. В оригинале, однако, использован не глагол, но форма от того же глагола — ровец, которая может быть понята как причастие мужского рода, что, как отмечает И.Р. Тантлевский, не согласуется с словом хатат («грех») — словом женского рода на иврите. Исследователь полагает, что «единственную возможность реконструировать грамматически корректное чтение дает допущение, согласно которому слово ровец здесь — это существительное мужского рода… соответствующее аккадскому термину рабицум, «демон»[158]. В Вавилонских магических текстах этим термином часто обозначается враждебная сила, «злобное пресмыкающееся», лежащее притаившись у входа и подстерегающее свою жертву»[159]. И.Р. Тантлевский полагает, что выражение «у дверей» («у входа») можно интерпретировать как «у входа в Рай» («контекст бесспорно свидетельствует о том, что события происходят неподалеку от Сада Блаженства») и что притаившийся у этого входа ровец «может быть скоррелирован (если не отождествлен) со Змием, соблазнившем прародителей и за то изгнанным вместе с ними из Сада Едема»[160].

Таким образом, речь в Торе идет о противостоянии в мире и прежде всего в душе человека Божественного добра и противостоящего ему зла. Бог говорит каждому человеку о том, что он в силах противостоять злу, самым греховным побуждениям, возникающим в его душе, что он в силах не допустить реализации страшных помыслов и инстинктов: «…у дверей грех лежит; он влечет тебя к себе, но ты господствуй над ним» (Быт 4:7). «Здесь описывается, — замечает по поводу этого стиха Д.В. Щедровицкий, — та внутренняя, духовная борьба, которая не прекращается до тех пор, пока человек не выйдет из нее победителем или не будет одолен»[161].

Увы, Каин не сумел преодолеть искушение и оказался одоленным грехом. Мидраш сообщает, что он все больше и больше погружался в пучину обиды на Бога и зависти к брату, тем более что видел, какой богатый приплод получает угодный Богу Авель, а ему земля дает все более скудный урожай. Тора также дает понять, что братоубийство произошло не сразу, что после предупреждения, данного Богом Каину, прошло определенное время: «И сказал Каин Авелю, брату своему. И было: когда они находились в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его» (Быт 4:8). Один из таинственных моментов текста: что сказал Каин Авелю? Библейская фраза имеет как будто бы странную, незавершенную форму. Согласно одному из толкований, речь идет о том, что Каин сразу после того, как услышал слова Всевышнего, пересказал их брату, но вывернул все наизнанку: обвинил Авеля, обратив к нему поучение Божье. Предание добавляет также, что между братьями произошел спор по поводу моральных основ мироздания и справедливости Бога. Каин утверждал, что Бог несправедлив и что этой справедливости вообще не существует, ни в земном, ни в загробном мире: «Нет ни справедливости, ни Судьи, ни Грядущего мира!» Авель же возразил: «Ты не прав! Справедливость существует. Твоя жертва осталась непринятой из-за того, что ты принес ее с неискренними побуждениями». Однако Каин продолжал богохульствовать[162]. Таким образом, уже в древнем комментарии Каин предстает как праобраз не только братоубийства и убийства вообще, но и богохульства, опасного богоборчества.

Выражение «И было…» в Библии всегда вводит новое повествование или рассказ о том, что произошло через какое-то время. Вероятно, Каин сознательно искал повод, чтобы обрушить свою обиду и злость на брата, чтобы устранить этого ненавистного ему любимца Бога. Согласно Мидрашу, когда Каин с Авелем однажды оказались вместе в поле, Каин предложил заранее поделить весь мир, ведь оба они — наследники Адама. Он предложил Авелю взять все, что движется, а себе оставил недвижимость — свою землю. Авель не хотел никаких раздоров и согласился. Тогда Каин воскликнул: «Прочь! Ты стоишь на моей земле!» Авель побежал, но Каин помчался за ним с криком: «Прочь! Земля принадлежит мне!» На высоком холме он догнал брата и уже готов был убить его. Между братьями началась борьба, и более сильный Авель прижал Каина к земле. Тот стал просить милости: «Нас только два сына у отца, что скажешь ты ему, если убьешь меня?» И тогда Авель, очень любивший своего отца и даже своего мрачного брата, сразу отпустил его. Каин поднялся на ноги, но при этом взял с земли камень и поразил им Авеля в шею. Брат упал замертво. Согласно еще одной версии, Каин не знал, как убить брата, и потому швырял в него камни, пока не попал в шею, и тот упал, истекая кровью (вероятно, имеется в виду поражение острым камнем сонной артерии).

Осмысливая историю Каина и Авеля, причину ссоры между ними, еврейские мудрецы-комментаторы увидели в ней обобщающую парадигму всех ссор, раздоров и войн в человеческой истории. Так, они указали на то, что трещина в отношениях Каина и Авеля возникла еще тогда, когда они женились на своих сестрах-близнецах (это было необходимо для продолжения рода челоеческого, но затем такие браки были строго запрещены). При этом у Авеля были две сестры, родившиеся вместе с ним, и Каин завидовал ему. Он заявил свои права на одну из них, обосновывая это своим первородством. Авель не согласился с ним. Таким образом, одна из самых распространенных причин раздоров, убийств и войн — женщина (достаточно вспомнить Троянскую войну, которая, согласно эллинскому мифу, была войной за женщину — Елену Прекрасную). Другой столь же распространенной причиной преступлений и войн являются имущественные споры, материальные и экономические интересы, и Мидраш утверждает, что братья поссорились также из-за этого. И наконец — причина религиозная, ревность к Богу, выяснение, чья вера лучше. Известно, сколько горя и крови это принесло человечеству, и, вероятно, нет ничего иного, что могло бы так огорчить Бога, как подобное «выяснение отношений» между Его детьми.

Итак, свершилось первое убийство. Оставив тело Авеля в поле, Каин решил спрятаться от родителей и от Бога. Однако невозможно укрыться от всевидящего ока Всевышнего. Бог вновь вступает в диалог с Каином, испытывая его на способность к раскаянию: «И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой?» (Быт 4:9; СП). Этот вопрос, безусловно, сходен по смыслу с вопросом, обращенным к Адаму: «Где ты, Адам?» Это вопрос к человеческой душе, призыв задуматься, что в ней происходит. Это вопрос, взывающий к ответственности человека за другого человека, за все происходящее. В нем выражен сам дух библейской цивилизации, базирующейся на ответственности человека. Но Каин отвечает: «Не знаю! Разве я сторож брату моему?» (Быт 4:9). Этот ответ стал крылатым выражением с резко негативным смыслом — как формула цинизма, нежелания нести ответственность за свое преступление и ответственность вообще. К тому же, в словах Каина нельзя не услышать издевательского упрека Самому Богу: Ты — главный Господин и Хранитель мира, почему же Ты не спас Авеля, почему позволил мне убить его? Ответ Каина отражает извечное стремление человека укрыться от ответственности, переложить ее на другого.

Услышав ответ Каина, Господь проклинает его: «Что сделал ты?! Голос крови брата твоего вопиет ко Мне с земли. И теперь проклят ты от земли, которая открыла уста свои, чтобы принять кровь брата твоего от руки твоей» (Быт 4:11). В оригинале слово «кровь» стоит во множественном числе — дамим. Как поясняет традиционный комментарий, имеется в виду не только кровь Авеля, но и всех его нерожденных потомков. Убивая одного человека, преступник убивает целый мир — большое количество людей. Каин — первый человек, проклятый Богом. Адам и Ева не были прокляты, ибо они совершили ошибку, а не сознательное преступление. Проклят был Змей, через которого грех вошел в душу человека. Каин также проклят как душегуб, человекоубийца. Ему суждено остаться в памяти людей прообразом страшнейшего преступления, величайшего греха перед Богом.

Проклятье Каина состоит в том, что отныне он обречен быть изгнанником и скитальцем, обречен влачить груз нераскаянного греха, являясь его наглядным воплощением. Земля ничего не дает Каину, когда он сеет на ней: «И теперь проклят ты от земли [землей]… // Когда будешь обрабатывать землю, больше не станет она давать тебе своей силы, изгнанником и скитальцем будешь ты на земле» (Быт 4:11, 12). Итак, Каин наказан неприкаянностью. Однако кажется странным, что Бог не карает его по принципу «мера за меру» — не лишает его жизни. Более того, Он отмечает Каина каким-то особым знаком (отсюда — «Каинова печать»), чтобы никто не мог убить его, и при этом говорит: «…всякому, кто убьет Каина, отомстится всемеро» (Быт 4:15). Объяснить это можно по крайней мере двумя причинами. Во-первых, Бог судит мир по величайшей милости: Он не хочет карать смертью единственного сына, оставшегося у Адама и Евы; более того, Он всегда дает шанс изменить свою судьбу — даже такому человеку, как Каин. Во-вторых, грех Каина так страшен, что подлежит он не человеческому, но только Божьему суду. Но что же значит «отомстится всемеро»? Слово, стоящее в оригинале, — шиватайим — можно понять и как «в седьмом поколении», а это значит, что Каину отомстится в седьмом поколении. Согласно Мидрашу, его случайно убил на охоте его потомок в шестом поколении (и седьмом — от Адама) — Туваль-Каин, сын Лемеха, а за это последний убил своего сына (так интерпретируется загадочное место в песне Лемеха — Быт 4:23–24).

Особо обсуждается в Мидраше тот знак, который сделал Каину Бог. Согласно одной из версий, этим знаком была проказа, которая заставляла отшатываться от него людей и таким образом «охраняла» его; согласно другой, на лбу Каина вырос рог (или рога), который позволял ему сражаться с теми, кто нападал на него. Наконец, общепринятым среди еврейских комментаторов стало мнение, что Всевышний поставил на лбу Каина особое клеймо — одну из букв священного Тетраграмматона. Так или иначе выражение «Каинова печать» навсегда стало обозначением несмываемого преступления, страшного греха.

«И пошел Каин от лица Господа, и поселился в земле Нод [земле странствия], на востоке от Эдема» (Быт 4:16). Как поясняет Мидраш, там, где Каин сеял, разверзались пропасти, и он должен был все время менять место своего приюта. В конце концов ему разрешено было остаться в границах одной территории, но бесконечно блуждать по ней. Как полагает Д.В. Щедровицкий, земля (страна) Нод на востоке от Эдема может быть идентифицирована с Древней Месопотамией, где в долине Тигра и Евфрата возникла одна из древнейших цивилизаций — шумерская, сами же шумеры пришли в Месопотамию откуда-то с Востока. По мысли исследователя и экзегета, неслучайно название одного из шумерских допотопных (существовавших до всемирного потопа) городов — Эреду (Ириду) — совпадает со звучанием имени внука Каина — Ирада[163]. Согласно Торе, Каин строит первый город (убежище для себя) и называет его именем своего сына — Ханох (Энох, или Енох), что значит «воспитанник». Вопрос только в том, какого сына может воспитать Каин. По-видимому, такого же, как он сам. Вся линия потомков Каина представляет собой сплошное нисходящее движение, духовную деградацию.

«Каинова цивилизация» в осмыслении Торы — тупиковый путь развития человечества, поэтому в конечном итоге весь род Каина погибнет во время всемирного потопа. Спасется со своей семьей лишь праведник из рода Шета (Сифа), которого Господь даст Адаму и Еве через какое-то время после гибели Авеля. Само имя Шет истолковывается как «положенный вместо [праведного Авеля]» и как «положенный в основу» — в основу дальнейшего рода человеческого. Так вновь и вновь Тора доводит до человеческого сознания одну из важнейших своих идей — о единстве рода человеческого и о различиях духовного свойства, в зависимости от тех путей, которые мы выбираем.

Имена Каина и Авеля навсегда вошли в сознание людей той цивилизации, которая базируется на библейских текстах. Первый убийца и первая жертва… Каин стал не только архетипом убийцы, но и прототипом человека, живущего преимущественно материальными интересами, человека плотского, излишне привязанного к земному миру. Авель — архетип праведника, невинной жертвы, прототип человека духовного, не ставящего целью жизни приобретение, стремящегося лучшее отдать Богу и людям, человека, для которого помимо земного мира существует Мир Грядущий, Царство Божье. Из трех сыновей Адама именно Авель стал прототипом Мессии (прежде всего в христианской традиции). Уже в ветхозаветных апокрифах Авель предстает как первый святой, как первомученик. Так воспринимали его и в эпоху раннего христианства. В Евангелии от Матфея сказано, что Иисус, обличая грешников, говорил им: «Да придет на вас вся кровь праведная, пролитая на земле, от крови Авеля праведного до крови Захарии, сына Варахиина…» (Матф 23:35; СП). Апостол Павел в Послании к Евреям сравнивал кровь Авеля с кровью Иисуса, пролитой за людей, — с «Кровью кропления, говорящей лучше, нежели Авелева» (Евр 12:24; СП). Таким образом, для христианского сознания Авель выступает как прообраз Христа, жертвоприношение Авеля — как прообраз евхаристии, его смерть — как предвестие смерти Распятого. О Каине же в Первом Послании Иоанна говорится, что он «был от лукавого» (1 Иоан 3:12). На этом основании некоторые христианские гностики утверждали, что Каин был на самом деле не сыном Адама, а сыном Змея (сатаны). Однако это противоречит тексту самой Библии, тем более что слова апостола имеют символический смысл: Каин стал «сыном Змея», «сыном дьявола» в духовном смысле.

Очень рано сюжеты, связанные с Каином и Авелем, входят в христианскую иконографию, прежде всего в убранстве многих европейских соборов и церквей. Эти мотивы органично переходят и в европейскую светскую живопись (хотя грань между светским и религиозным здесь весьма условна), причем художников чаще всего волнует сцена убийства Каином Авеля, дающая возможность передать трагизм бытия, оставляющая простор для выражения художественной экспрессии и динамики (полотна Корреджо, Тициана, Тинторетто, Дюрера, Рубенса, Рембрандта и др.).

Лаконичность и одновременно внутренняя сложность и таинственность библейской притчи побуждали многих писателей вновь и вновь обращаться к ней. Одной из интереснейших и глубочайших ее обработок в европейской литературе является философско-символическая драма выдающегося английского романтика Дж. Г. Байрона «Каин» (1821), определенная самим автором как мистерия. В ней Каин предстает как герой-мыслитель, усомнившийся в справедливости Бога и созданного Им мира, как бунтарь, выступивший против «рабской покорности» «людского стада», вообще против всех ограничений личности, против всякого ее угнетения. Под пером Байрона Каин становится воплощением как титанизма личности и ее гордого самосознания, так и опасного богоборчества, гипертрофированной гордыни, индивидуалистического бунта ради бунта, который приводит героя на край бездны, к предельной опустошенности. Примечательно, что своего рода «духовным наставником», катализатором этого бунта во имя ничем не ограниченной воли, оборачивающейся западней для человека, является, по замыслу Байрона, Люцифер (одно из именований сатаны в западноевропейской традиции; в мистерии ощутимо влияние «Потерянного Рая» Дж. Милтона).

В поэзии позднего романтизма и раннего символизма примечательна интерпретация, данная французским поэтом Ш. Бодлером в стихотворении «Авель и Каин» из знаменитого сборника «Цветы зла»: Авель осмысливается как родоначальник всех добронамеренных, законопослушных и ограниченных мещан, уютно устроившихся в жизни, Каин же — как прародитель всех загнанных жизнью, сбившихся с пути, отринутых этим миром и проклятых: «Род Авеля! ты ешь и пьешь, / Твой взор согрет улыбкой Бога; / А ты, род Каинов, ползешь, / И смерть в грязи — твоя дорога!» (перевод Эллиса)[164]. Переосмысливая библейский текст через призму Ш. Бодлера и А. Мачадо («Дорогами Каина»), размышляя о метафизическом смысле человеческой судьбы, современный белорусский русскоязычный поэт К. Михеев в стихотворении «Путь Каина» пишет:

Влача за собою мотыгу в бурых кровоподтеках,

со дня рождения мира упрям, угрюм, неприкаян,

в обнимку с собственной тенью, ползущей следом в потемках,

по всем пустырям вселенной бредет одиноко Каин.

…Пока на тщедушных выях ярмо, как велит обычай,

тащат Адамовы чада на нивах будней тоскливых,

несет он иное бремя, подобно упряжке бычьей,

скорбь человечьего рода взвалив на крутой загривок.

Пока следы не поглотит дороги жадная слякоть,

пока не засохнут язвы, алеющие, как вишни,

он помнит: дарованы очи смертным не чтобы плакать,

а чтобы увидеть небо, где ангелы и Всевышний.

…Глядя в заплывшие гноем собачьи глаза окраин,

скорбя, плутая, петляя, открытый безбрежной тайне,

по всем пустырям вселенной проходит упрямый Каин,

и блещут звезды Господни, благословляя скитанье![165]

Пока длится диалог человека с Библией, со звучащим в ней Словом Божьим, продолжаются и размышления над загадками и нравственными уроками притчи о Каине и Авеле. Согласно логике Библии, на земле не осталось в прямом смысле потомков ни Каина, ни Авеля. Однако в духовном смысле в каждом человеке есть что-то и от того, и от другого. К сожалению, в последующей истории многие стали «духовными» наследниками или «хорошими» учениками Каина. Существует ли необъяснимый, иррациональный «синдром Каина» и можно ли его преодолеть в человеке? В Торе содержится как указание на необычайно сложную, противоречивую природу человека, не всегда могущего разобраться в себе, часто делающего неправильный выбор под влиянием инстинктов и страстей, так и надежда на то, что человек сумеет преодолеть себя и научится сознательно выбирать добро.

Гибель первого мира (библейское сказание о потопе)

Человеческая история, впервые осмысленная в Торе как напряженнодраматическая борьба Добра и Зла, предстает как процесс двунаправленный, как два различных, но взаимодействующих потока — нисходящий, связанный с духовной деградацией человека, и восходящий, противостоящий этой деградации, пробивающийся сквозь «завалы» греха. Библейская концепция истории соединяет в себе трагизм и оптимизм: это и ясное видение Зла, и одновременно вера во всепобедность Добра, в то, что история не является чем-то напрасным или случайным. Так, Бог уже не связывает почти никаких надежд с цивилизацией Каина и его потомков, хотя дает им шанс и возможность изменить свой путь. Главные же надежды на то, что человечество обретет истинный смысл существования, связываются с Шетом (Сифом). Однако и линия его потомков представляет сложно-тревожную, не всегда оптимистическую картину. В конечном итоге все заканчивается тем, что зло заполоняет землю и Господь насылает на человечество потоп. Но именно один из потомков Шета будет спасен Богом, чтобы продолжился род человеческий.

В начале истории рода Шета сообщается о «естественных» праведниках, которые «ходили перед Богом», т. е., как поясняет еврейская традиция, опережали замыслы Всевышнего. «Ходить перед Богом» — высшая формула праведности, означающая жизнь в присутствии Бога, бесконечное стремление к духовному совершенству, свершение добрых дел во славу Всевышнего. И хотя живут эти праведники не только до Моисея, которому будут вручены Заповеди, но и до Авраама, родоначальника еврейского народа, с которым Господь заключил Вечный Завет, иудейская традиция подчеркивает, что каждому человеку независимо от его происхождения Бог открывает пути к Себе. Существование праведных праотцев человечества, когда оно еще было единым и не разделилось на разные народы, несет в себе, согласно логике Библии, надежду на то, что оно в эсхатологической перспективе вновь станет единым, придет к нравственному совершенству, объединенное верой в Единого Бога.

Одним из наиболее знаменитых и загадочных праведников был Ханох (греческая форма имени — Энох; традиционная русская передача — Енох), сын Йереда (Иареда), внук Эноша (Еноса) и правнук Шета. О Ханохе, имя которого можно перевести как «воспитанный» (вероятно, воспитанный в добрых традициях потомков Шета, в любви к Богу), сказано просто и одновременно таинственно: «И ходил Ханох перед Богом, и не стало его, потому что Бог взял его» (Быт 5:24). Примечательно то, что ничего не сказано определенно о смерти этого человека: он жил 365 лет (Быт 5:23), и это придает ему черты мифологического солярного героя, возможно, воплощающего годовой солнечный цикл; его просто «не стало» (быть может, именно на земле не стало?); говорится только, что «Бог взял его». Многочисленные поколения толкователей будут гадать: как это — «взял»? Возникнет версия, что Бог взял Ханоха на небо живым за его праведность, что, возносясь на небо, он превратился в ангела Метатрона (греч. «Стоящий около трона [Бога]»), а там стал одним из главных помощников Бога, что именно ему были открыты тайны небесного мира. Все это составляет содержание апокрифической Книги Ханоха (Эноха, Еноха), созданной около II в. до н. э. и сохранившейся в нескольких версиях, на разных языках[166]. Фигура Эноха как обладателя сакральных знаний станет культовой для мистики, как еврейской, так и христианской, а также для различных течений герметизма и эзотеризма.

Еще одно имя из потомства Шета, врезавшееся в память человечества и ставшее нарицательным, — имя сына Ханоха — Метушелаха (Мафусала), или, как чаще всего его именуют по-русски, Мафусаила. Он прославился как самый большой долгожитель, проживший 969 лет (отсюда — Мафусаил как обозначение долгожителя и выражение «мафусаилов век»). С точки зрения древнего сознания долгая жизнь — следствие особой благосклонности Бога к человеку, награда праведнику. Метушелах был величайшим праведником, и само его имя происходит от слов мот — «смерть» и шалах — «отсылать», т. е. означает «отсылающий смерть». Предание говорит, что он своей молитвой мог отгонять смерть, сражаться с ней, и эта молитва, соединенная с молитвой его внука — Ноаха (Ноя), спасала человечество от кары Божьей. Вот почему потоп, согласно комментарию, начался только после смерти Мафусаила.

Однако зло, несмотря на особые «островки» праведности и добра, все больше и больше распространялось среди людей. Особенным его проявлением стали, согласно повествованию Книги Бытия, запрещенные Богом связи между таинственными «сынами Божьими» и «дочерьми человеческими» (Быт 6:1–2), в результате которых рождались не менее таинственные исполины, или «богатыри, издревле люди именитые» (Быт 6:4; перевод П. Гиля), отчего зло еще больше распространялось по земле. Этот предельно короткий рассказ в начале шестой главы Книги Бытия — один из древнейших и труднейших для интерпретации в Библии. Не совсем ясно, кто имеется в виду под «сынами Божьими» (или «сынами Бога»). В оригинале стоит выражение бней ѓа-Элоѓим, что можно перевести и как «сыны сильных» (возможно, в смысле «сильных мира сего»; ср. перевод П. Гиля: «сыны тех, кто обладал могуществом»). Иудейская экзегеза полагает, что речь идет о каких-то особых людях (возможно, о наиболее сильных физически и наиболее богатых), бросивших вызов Богу. Быть может, это были потомки Каина, образ которого стал своего рода парадигмой опасного богоборчества, как и «сыны сильных». Христианская экзегеза в свою очередь видит в «сынах Божьих» ангелов, нарушивших волю Бога, отпавших от Него. (Согласно иудейской традиции, ангелы не обладают свободой воли и поэтому могут действовать только в соответствии с волей Всевышнего.) Однако, вероятно, христианские представления сложились под воздействием периферийной еврейской версии. Об этом свидетельствует все та же Книга Эноха, согласно которой злу научили людей ангелы, отпавшие от Бога. Именно из-за этой концепции происхождения зла в результате падения высших иерархий, а также излишнего детерминизма Книга Эноха не была включена еврейскими мудрецами в канон Священного Писания. Христианская традиция также исключила из Библии Книгу Эноха, но ее образы и идеи оказали большое влияние на христианскую культуру — в частности, на представления о сатане (Люцифере[167]), который был возлюбленным ангелом Бога и восстал против Него, объятый безмерной гордыней, а затем подбил на такой же бунт людей. Так или иначе, исток такого подхода — таинственный и полный умолчаний краткий рассказ Книги Бытия о «сынах Божьих» и «дочерях человеческих».

Показательно также, что этот сюжет диаметрально противоположен по смыслу языческим сюжетам о рождении особых людей — полубогов, или героев (как они и назывались в древнегреческой мифологии), от браков богов и людей. Такими считались в Древнем мире все обожествленные властители — шумерские и аккадские цари-жрецы, египетские фараоны, греческие басилевсы и др. В этом смысле древнееврейская культура выразительно противостоит всем остальным культурам Древности, и сюжет в начале шестой главы Книги Бытия может быть интерпретирован как попытка сознательного дистанцирования от язычества (то, что для языческого сознания имело знак «плюс», получает в Торе негативную оценку). По мысли С.С. Аверинцева, в этом сюжете ярко проявился тот «новый тип общественного сознания, отличный от мифологических систем других народов восточного Средиземноморья», который выработала древнееврейская культура и который особенно ясно «выступает именно тогда, когда библейский миф берет самые традиционные мифологические мотивы, перестраивая их внутреннюю структуру и меняя их смысл на противоположный»[168]. То же касается и сюжета о всемирном потопе.

Бог же, видя, что Его веления и советы не выполняются, сокращает срок жизни человека, ибо он может натворить слишком много зла: «И сказал Господь: «Не вечно Духу Моему быть в пренебрежении у человека, ибо он — всего-навсего плоть. Пусть будут дни его сто двадцать лет»» (Быт 6:3). Таким образом, Бог ограничивает жизнь человека, но все еще дает ему долгий срок жизни — до ста двадцати лет (отсюда и традиционное еврейское пожелание жизни до ста двадцати; при этом далее в Книге Бытия предстают праведники, которые будут жить значительно больше). При этом уже в одном из самых ранних из сохранившихся переводов Танаха на арамейский язык (таргумов), именуемом Таргум Онкелос (II в. н. э.)[169], процитированный стих понимается следующим образом: «Остается сто двадцать лет до того момента, когда Я приведу Потоп»[170]. Итак, Бог дает сто двадцать лет человечеству для осмысления собственной греховности и покаяния. Однако, как говорит предание, покаялись только праведники — Мафусаил и Ной. И тогда Господь решает покарать человечество, наслав на него потоп.

Библейское сказание о потопе довольно обширно (Быт 6–8) на фоне предшествующих коротких притч и относительно самостоятельно по своему происхождению и смыслу, однако органично включено в единую нить библейского повествования об истории человечества, осмысленной как диалог между Богом и людьми. Оно представляет собой самостоятельную разработку общемесопотамского сюжета, впервые зафиксированного в шумерской литературе («Сказание о Зиусудре») и, вероятно, восходящего к реальным событиям — если не ко вселенской катастрофе, то к бедствию больших масштабов, случившемуся в месопотамском регионе. Так, при раскопках на месте легендарного шумерского, а затем вавилонского города Ур выдающийся английский археолог Леонард Вулли обнаружил шахтные гробницы шумерских царей, сооруженные в 3-м тыс. до н. э., а под ними — огромный слой ила, а под ним — новый слой почвы со следами незнакомой, еще протошумерской цивилизации[171]. Потоп, следы которого обнаружил Вулли, датируется 4-м тыс. до н. э. Стало понятно, что действительно некий мир был затоплен водой и занесен илом, а затем на это место пришли шумеры и создали свое сказание о потопе. Впрочем, возможно, непосредственным источником последнего были и более поздние стихийные бедствия в Месопотамии.

Мифологи констатируют общераспространенность сюжета о потопе[172], за исключением мифологий народов Африки, Австралии и Японии, где этот сюжет отсутствует или представлен случайно. Как отмечает В.Н. Топоров, «многообразные варианты темы потопа демонстрируют сложную картину смешения сведений о реальных потопах с более поздними сюжетами, возникшими уже в силу чисто мифологической логики»[173]. Подтверждением того, что какое-то реальное стихийное бедствие огромных масштабов постигло Землю, являются не только находки Вулли, но и наличие независимых версий этого сюжета в культуре американских индейцев. В самой же Месопотамии, откуда, согласно общепринятой теперь научной концепции, расходились разнообразные версии сюжета о потопе (прежде всего в соседние ареалы — западноевропейский и южноазиатский), во время археологических раскопок были обнаружены следы катастрофических наводнений на юге и в центральной части — в частности, в городе Шуруппак, где жил Зиусудра, герой шумерского сказания о потопе, и в городе Киш (оба наводнения датируются XXIX в. до н. э.). Под влиянием шумерских преданий возникают семитские варианты — аккадский, ханаанейский, еврейский; они же в свою очередь повлияли на греческий миф о Девкалионе и Пирре, спасшихся во время потопа, насланного Зевсом. Однако в греческой версии в отличие от ближневосточных потоп не обладает вселенским характером и служит этиологическим толкованием начала эллинской цивилизации. В некоторых культурах сюжет о всемирном потопе в отличие от библейского имеет эсхатологический смысл и связывается либо с окончательной гибелью мира (древнеиранская версия, где мир уничтожается не только водой, но и огнем, холодом, снегом), либо с его гибелью в конце огромных мировых циклов (как в индуизме, где в финале каждого из четырех мировых периодов — юга — потоп уничтожает мир). К последней версии принадлежит и пересказанный Платоном миф об Атлантиде.

Итак, библейское сказание о потопе сложилось под влиянием более древних подобных сюжетов и несет в себе память об их общем первоистоке. Наиболее очевидны параллели с двумя вавилонскими версиями — и сказанием об Атрахасисе, и рассказом Ут-Напишти в эпосе о Гильгамеше. Здесь есть даже совпадения в некоторых деталях, что, возможно, свидетельствует о влиянии вавилонских сказаний на еврейское. Однако сопоставление обнаруживает и разительное отличие, касающееся главной сути сказания. Во-первых, в шумерской и обеих вавилонских версиях никак не мотивируется поведение богов: решение послать на землю потоп является результатом их непредсказуемой и необъяснимой жестокости. В Библии же четко объясняется, что потоп — наказание за человеческие грехи, и даже подчеркивается, что Бог страдает, видя зло, наводнившее землю: «И увидел Господь, что велика развращенность человека на земле и что все мысли и побуждения сердца его — зло во всякое время. // И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и опечалился в сердце Своем» (Быт 6:6–7). Эта великая печаль и побуждает Творца покарать грешное человечество, уничтожить его с лица земли вместе со всем живым, ибо это живое создано было для человека и отдано под его ответственность, он же превратил гармоничный мир в сплошное зло. Тем самым Библия вновь напоминает о величайшей ответственности человека за окружающий мир, за всю природу. Более того, из-за человека могут исказиться все законы природы, вся земля может развратиться: «И развратилась земля перед Богом, и наполнилась земля злодеяниями. // И посмотрел Бог на землю, и вот, она развратилась, ибо исказила всякая плоть путь свой на земле» (Быт 6:11–12). Еврейские комментаторы указывали, что выражение «развратилась [растлилась] земля» подчеркивает предельную степень моральной деградации человека.

Таким образом, впервые именно в библейском сказании о потопе действия Божества получают глубокую психологическую и этическую мотивировку. Библейский Бог выступает как живая личность, способная страдать из-за человека и даже раскаиваться в своих поступках. Но не есть ли последнее признак несовершенства Бога, неполного знания Им результатов Его деяния по сотворению мира? Что значит применительно к Богу «раскаялся»? Д.В. Щедровицкий пишет по этому поводу: «Согласно библейскому мировоззрению, Бог, создавая мир, основал его на двух началах: милости и строгости[174]. Здесь слово «раскаялся» употребляется в смысле «изменил отношение», «изменил управление». От руководства, основанного исключительно на милости, Бог перешел к управлению при помощи суда и наказания»[175]. Как сообщает Мидраш, после ста двадцати лет, данных людям на исправление, увидев, что никто не раскаялся, кроме Мафусаила и Ноя, Бог дал человечеству еще семь дней (одновременно это был срок траура по Мафусаилу[176]). Однако и это не дало никакого результата. Тогда Всевышний принимает окончательное решение о потопе: «И сказал Господь: «Сотру человека, которого Я сотворил, с лица земли, от человека до скота, до гадов и до птиц небесных, ибо я раскаялся, что сотворил их»» (Быт 6:7). В необычном выражении «сотру человека… от человека до скота, до гадов и до птиц», как считает Д.В. Щедровицкий, «имеются в виду и те люди, которые прошли как бы «обратную» духовную эволюцию: деградировали до уровня «скотов и гадов», стали недостойны звания человека, ибо без милосердия убивали и уничтожали себе подобных; и те, кто по беспечности и неспособности вести нравственно ответственную жизнь, противиться всеобщему злу уподобились «птицам небесным»…»[177].

Приняв суровое решение, Бог — еще одно выразительное отличие библейской версии от языческих — не ставит Своей целью полное уничтожение рода человеческого. Наоборот, Он сознательно спасает праведника, надеясь на возрождение человечества и обновление Завета с людьми. Если шумерский Зиусудра, вавилонские Атрахасис и Ут-Напишти спасались случайно, оказавшись за стеной, к которой обращается Энки, то Ноах (само его имя означает «умиротворяющий», «успокаивающий») спасен Богом совершенно сознательно за его праведность: «Ной же обрел благодать пред очами Господа. Вот житие Ноя: Ной был человек праведный и непорочный в роде своем; Ной ходил перед Богом» (Быт 6:8–9; СП). Все та же исчерпывающе краткая формула праведности — «ходил перед Богом» — характеризует жизнь Ноя, а сам он определен как праведник — цаддик, и это слово происходит от глагола цадак — «быть справедливым», «оправдывать». А это значит, что праведник своей правдой и духовной чистотой оправдывает перед Богом даже грешников, ходатайствует за них в молитве перед Богом. Таких праведников в развращенном «поколении потопа» было всего два — Ной и Мафусаил. Последний умер, когда Ною было шестьсот лет. После этого Бог сообщает Ною, что через семь дней обрушит на землю потоп: «…войди ты и вся семья твоя в ковчег, ибо тебя увидел Я праведным передо Мною в этом поколении. //…еще через семь дней Я буду лить дождь на землю сорок дней и сорок ночей и сотру с лица земли всякое существо, которое Я создал» (Быт 7:1, 4).

Уже первые комментаторы задумались над вопросом: почему Всевышний несколько раз подчеркивает, что Ноах был не просто праведником, но «праведником в поколении своем»? (В Синодальном переводе слово «поколение» передано как «род».) И на этот вопрос были даны два диаметрально противоположных ответа (подобный плюрализм мнений свойствен еврейской экзегезе). Один из них гласит, что, если уж Ной сохранил праведность в своем грешном поколении, он — величайший праведник; второй — что он праведник только на фоне своего поколения, но во времена Авраама или Моисея он не был бы абсолютно безупречен. Ной традиционно сопоставляется с Авраамом, молившим Господа за грешный ханааннейский город Содом, а также с Моисеем, выступившим ходатаем за свой народ перед Богом после прегрешения с золотым тельцом. Действительно, согласно тексту Торы, Ной безмолвствует, ни словом не возражает на открытый ему Богом суровый приговор человечеству. Это немилосердие и ставится в вину патриарху еврейскими комментаторами, хотя, безусловно, Ной остается великим праведником для иудейского сознания. К тому же, Мидраш вводит мотивы, связанные с молитвами Ноя за грешников и с его попытками объяснить им, что произойдет, если они не одумаются. Однако эти попытки не дали никакого результата.

Бог повелевает Ною соорудить огромный ковчег, в котором спасутся он, его семья, представители всего живого. Кроме того, Всевышний сразу дает надежду праведнику, возвещая ему о новом Союзе-Завете с людьми, который начнется именно с Ноя: «И вот, Я наведу потоп, воду на землю, чтобы истребить всякую плоть, в которой есть дух жизни, под небесами. Все, что на земле, погибнет. // Но с тобой Я установлю Союз Мой, и войдешь в ковчег ты и сыновья твои, жена твоя, и жены сыновей твоих с тобой» (Быт 6:17–18). В тексте точно указаны параметры ковчега: «триста локтей длина ковчега, пятьдесят локтей ширина его и тридцать локтей высота его» (Быт 6:15). Ближневосточный «локоть» — это мера длины, составлявшая примерно 45 см; таким образом, Ноев ковчег, вошедший в поговорку, имел 135 м в длину, 22,5 м в ширину и 13,5 м в высоту. Это было грандиозное сооружение, состоявшее из трех ярусов: «…с нижним, вторым и третьим [жильем] сделай его» (Быт 6:16). Согласно более позднему толкованию, нижний ярус занимали земноводные и пресмыкающиеся, средний — высшие животные (млекопитающие), а верхний — люди. Птицы находились на самом верху ковчега, как на верхней палубе. (Показательно, что эта трехъярусная структура является отражением троичной структуры мироздания в мифологических системах практически всех народов.)

Очень важно, что Ной точно исполняет все, что повелевает ему Бог, в чем и проявляется прежде всего его праведность. Недаром в Книге Второзакония будет сказано: «Не прибавляйте к тому, что Я заповедую вам, и не убавляйте от того…» (Втор 4:2). Это означает, что настоящий праведник действует в соответствии с волей Бога, ничего не прибавляя и не убавляя по своему желанию, иначе все может закончиться катастрофой. Так, если бы Ной не выдержал строго все параметры ковчега, последний не выдержал бы натиска воды; если бы он не сделал особые отделения на различных ярусах, то хищные животные могли бы напасть на других и уничтожить их. Ной также должен был запасти достаточное количество еды и корма для всех обитателей ковчега. Бог дает ему указание взять в ковчег «от всякой плоти по два… мужского пола и женского пусть они будут» (Быт 6:19); отсюда в соответствии со старинным русским переводом происходит распространенное выражение: «всякой твари по паре». Бог заботится о продолжении жизни после потопа, и поэтому всякое живое существо должно быть представлено двумя особями — самцом и самкой. Кажется, что дальше текст противоречит этому: «И из всякого скота чистого возьмешь себе по семи, самца с самкой, а из скота нечистого — по два, самца с самкой» (Быт 7:2). С этим библейским стихом также связано широко распространенное и вместе с тем искажающее текст выражение «семь пар чистых и семь — нечистых» (в том-то и дело, что семь пар — только чистых). Что значит это «разночтение» в Торе? Оно легко снимается, если помнить, что вначале Бог дает указание «качественное» — о сохранении представителей всего живого (поэтому — шнайим, по два), а после — «количественное», с уточнением, что от чистых животных нужно взять по семь пар. «Чистые» и «нечистые» животные в иудейской традиции выделяются по указанию Самого Бога в дальнейших книгах Торы, в древнем религиозном законодательстве. Эти определения не носят никакого ни оценочного, ни гигиенического характера. Они означают, что только «чистые» животные, круг которых очень узок (из млекопитающих — преимущественно домашние, парнокопытные и жвачные, т. е. нехищные), пригодны для принесения в жертву Богу и именно их мясо после потопа дозволено будет употреблять в пищу людям. Именно поэтому «чистых» должно быть больше. Кроме того, слова Божьи, как всегда, имеют глубинный духовный смысл: как подчеркивает Д.В. Щедровицкий, «добро для своего распространения нуждается в семикратно больших усилиях, нежели зло»[178].

И вот исполнены все наказы Господа, и Ной с родными (с женой, тремя сыновьями и тремя женами сыновей — всего восемь человек) входит в ковчег, и Сам Бог плотно закрывает за ним дверь: «И закрыл Господь за ним» (Быт 7:16). Это означает, что отныне все, кто в ковчеге, находятся под особой охраной и защитой Господа (подобного мотива также не было ни в одном из предшествующих или параллельных сказаний о потопе). «И было, через семь дней вода потопа пришла на землю, // На шестисотый год жизни Ноаха, во второй месяц, в семнадцатый день месяца. В этот день открылись все источники великой бездны и окна небесные отворились, // И был дождь на земле сорок дней и сорок ночей…» (Быт 7:10–12). Под вторым месяцем имеется в виду осенний месяц хешван, соответствующий октябрю-ноябрю. Это было время, когда люди «поколения потопа» собирали урожай и были уверены, что их ожидают только богатство и радость. Они играли свадьбы (практически у всех народов они привязаны к осени, ко времени окончания сбора урожая), пили и ели, не осознавая, к какой бездне подошел мир. Помимо Мидраша, евангельские тексты также подтверждают, что такой взгляд на время наступления потопа установился еще в глубокой древности (при том что еврейский календарь менялся несколько раз, и во времена Моисея отсчет месяцев начинался с весны[179]). Подчеркивая, что никто не знает точно времени пришествия Мессии, кроме Бога, Иисус Христос говорит: «О дне же том и часе никто не знает, ни Ангелы небесные, а только Отец Мой один; // Но как было во дни Ноя, так будет и в пришествие Сына Человеческого: // Ибо, как во дни перед потопом ели, пили, женились и выходили замуж до того дня, как вошел Ной в ковчег, // И не думали, пока не пришел потоп и не истребил всех, — так будет и пришествие Сына Человеческого…» (Матф 24:36–39; СП).

Потоп обрушился на грешное человечество неожиданно — именно потому, что оно абсолютно не осознавало своей развращенности. Описание потопа в Торе свидетельствует о том, что не только мощный ливень поливал землю сорок дней и сорок ночей, но и открылись все подземные источники, так что вышел из берегов мировой океан. Все вновь стало той водной бездной, которая упоминается в самом начале Книги Бытия: в выражении «открылись все источники великой бездны» использовано то же слово — теѓом («бездна»), что и в Быт 1:2. Дважды повторенное число «сорок» подчеркивает, что потоп — страшное наказание человечеству, а само число «сорок» при сопоставлении с иным употреблением его (и кратных ему) в тексте Библии (четыреста лет Египетского рабства, сорок лет блуждания в пустыне, сорок дней поста Моисея и других пророков, сорок лет благодатного мира, сорок лет царствования Давида, а затем Соломона и т. д.) позволяет выявить смысл этого сакрального числа для библейского сознания: срок наказания и испытания, но также и срок благодати, срок окончательного исполнения воли Божьей. Кажется, текст далее вновь противоречит себе, указывая на сто пятьдесят дней потопа (Быт 7:24; 8:3). Однако этот внешний алогизм разъясняется очень просто: наводнение продолжалось 150 дней, но только первые 40 дней уровень воды повышался, а остальные 110 дней она стояла, покрывая всю землю, и начала спадать только через 150 дней после начала потопа.

Безусловно, описание потопа в Библии имеет не только конкретный физический, но и глубоко метафизический, духовный смысл: «И был потоп на земле сорок дней, и умножились воды, и понесли ковчег, и он поднялся над землей. // И усиливались воды, и очень умножались на земле, и ковчег поплыл по поверхности вод. // И воды усилились на земле чрезвычайно, и покрылись все высокие горы под всеми небесами. //…И погибла всякая плоть, двигавшаяся по земле, из птиц, из животных, из зверей и из всех гадов, ползающих по земле, и все люди» (Быт 7:17–19, 21). Показательно, что люди названы последними: текст подчеркивает, что человек в духовном и моральном смысле опустился так низко, что даже животные и пресмыкающиеся выше его. Вода, залившая землю, символизирует очищение от заполонившего ее зла (вода — древний символ очищения от грехов в еврейской, а затем и христианской традиции), а возвышение ковчега над землей — возвышение праведников, который в час страшной напасти спасает Господь. Неслучайно далее в христианской традиции Ноев ковчег становится символом Церкви, в которую входят покорные воле Божьей и спасают от гибели души, а сам Ной воспринимается как прообраз Мессии — Спасителя человечества (см. 1 Петр 3:20–21). Описание потопа предстает как парадигма спасения от зла и беды через верность Богу, чистоту помыслов и поступков, утверждает личную ответственность каждого человека перед Богом и наказание только за собственную вину: «И стер [Бог] всякое существо, которое на поверхности земли, — от человека до скота, и гадов, и птиц небесных, и были стерты они с земли, и остался только Ноах и то, что с ним в ковчеге» (Быт 7:23).

Ровно через пять месяцев по древнееврейскому календарю воды потопа начали спадать и показалась самая высокая вершина ближневосточной территории — гора Арарат: «И сел ковчег в седьмой месяц, в семнадцатый день месяца, на горах Арарат» (Быт 8:4). Само название Арарат — воспоминание о государстве Урарту, или Уриатру, в Месопотамии (с цивилизациями Урарту и Элама тесно связана древняя армянская культура, символом которой стал библейский Арарат). Таким образом, ковчег остановился на Арарате в седьмом месяце, т. е. в первом весеннем месяце — нисане, но выйти из ковчега было еще невозможно, ибо очень долго сходила вода — вплоть до десятого месяца, в первый день которого показались вершины гор (Быт 8:5).

Через сорок дней после остановки ковчега Ноах открыл окно вверху и выпустил ворона, но тот вернулся, ибо не нашел суши. Тогда патриарх выпустил голубя, но и он вернулся, ибо вода еще покрывала всю землю (как сказано, «голубь не нашел место покоя для ноги своей» — Быт 8:9). Ной осторожно взял его в руки и внес в ковчег, а потом вновь выпустил через семь дней (в тексте настойчиво обыгрываются сакральные числа). «И явился к нему голубь в час вечерний, и вот — сорванный лист оливы в клюве его…» (Быт 8:11). Кажется, это свидетельствует о том, что показались верхушки деревьев, иначе откуда бы голубь взял лист оливы. Однако Мидраш сообщает, что на самом деле все деревья во время потопа погибли и что голубь взял этот лист оливы в Ган Эден — Эдемском Саду, который Всевышний оградил от потопа и врата которого раскрылись перед посланником Ноаха. Так Сам Всевышний хотел ободрить патриарха и все живое в ковчеге и одновременно дать урок им. Дело в том, что в Эдеме было много чудесных растений, а голубь принес горький лист оливы. Тем самым он как бы сказал Ною: «Лучше получать пищу из рук Самого Всевышнего, даже если она горька, как лист оливы, чем кормиться из твоих рук в ковчеге, даже если эта пища сладка, как мед». Точнее, согласно талмудическому трактату «Санѓедрин», голубь взмолился к Господу, говоря: «Господи! Лучше корм, горький как лист масличный, от Твоей руки, нежели сладкий как мед — от рук человеческих» (Санѓедрин 108)[180]. Эта притча подчеркивает величайшее значение для человека духовной пищи — Слова Божьего. Сам же прилет голубя стал для Ноя вестью о том, что из-под воды показались островки суши, ибо голубь не смог бы долететь до Эдема без отдыха. Еще через семь дней Ной вновь выпустил голубя, и теперь тот нашел себе место для гнезда и не вернулся. Этот голубь навсегда вошел в историю духа, в историю культуры, став символом умиротворения, животворящего мира. С листом или маленькой веточкой оливы он предстает на многочисленных изображениях — вплоть до голубки Пабло Пикассо, оповестившей мир об окончании Второй мировой войны и преодолении фашистской напасти. В библейской символике с древнейших времен голубь — символ Руах ѓа-Кодеш, Духа Святого, а олива — особое дерево, ибо именно из ее плодов по указанию Всевышнего добывают священный елей, которым помазываются священники и цари, Его избранники, елей, который символизирует духовные дары, благодать Божью. Для религиозного сознания голубь с листом оливы стал символом примирения человечества с Богом, символом единения всех людей в Духе Божьем.

И было, в шестьсот первый год, к первому дню первого месяца кончилась вода на земле. И снял Ноах кровлю с ковчега, и увидел, что вот, высохла поверхность земли» (Быт 8:13). Таким образом, потоп закончился почти через год — к празднику Рош-ѓа-Шана, или Нового года (букв. с иврита «Начало года»)[181]. Однако еще почти два месяца Ной находился в ковчеге, ибо земля еще была похожа на трясину, да и Господь не давал повеления выходить наружу. «И в месяц второй, в двадцать седьмой день месяца, высохла земля. И сказал Бог Ноаху так: // «Выйди из ковчега ты, и жена твоя, и сыновья твои, и жены сыновей твоих с тобой. Всех животных, которые с тобой, от всякой плоти, из птиц, из скота, из всех гадов, ползающих по земле, выведи с собой, и пусть разводятся они на земле, и пусть плодятся и размножаются на земле»» (Быт 8:16–17). Бог неслучайно начинает именно с такого наказа: тем самым Он подчеркивает, что жизнь на земле практически начинается заново (согласно Мидрашу, за стенами ковчега выжили только рыбы в океане), поэтому, как в первые Дни Творения, дает живым существам и человеку заповедь продолжения рода и заселения земли.

Покинув ковчег, Ной сооружает жертвенник и приносит жертву всесожжения Богу — «от всякого скота чистого и от всех птиц чистых» (Быт 8:20). Это первое описание в Библии жертвоприношения, когда жертвенное животное после заклания целиком сжигалось на жертвеннике. Такое жертвоприношение было широко распространено во всех культурах Древнего мира. Однако Библия кардинально переосмысливает смысл жертвы: она необходима не столько для Бога (тем более что Он в отличие от языческих богов не нуждается ни в плоти, ни в крови жертвенных животных), сколько для самого человека — как знак его готовности служить Богу, подчиняться Его воле. Смерть животного символизирует смерть животного начала в самом человеке, его подчинение началу духовному. Жертвоприношение — наглядный образ покаяния и искупления, без которых человек не может быть человеком в мире Единобожия, а сама эта наглядность необходима на ранних стадиях развития религиозного сознания. Однако уже в VIII в. до н. э. еврейские пророки скажут, что настоящие жертвы Господу — исполнение заповедей, и прежде всего заповедей нравственного порядка, добрые дела и молитвы, «жертвы уст наших» (Ос 14:3).

Очень важно, что Бог благосклонно принимает жертву Ноя, тем самым принимая восхождение его духа к Себе. В Торе сказано: «И ощутил Бог приятный запах жертвы, и сказал в сердце Своем: «Не буду больше проклинать землю за человека, потому что намерение сердца человека злое от [из-за] юности его; и не буду больше поражать все живущее, как Я сделал»» (Быт 8:21). Безусловно, выражение «ощутил… приятный запах жертвы», отчасти несущее в себе «память» о традиционном языческом представлении, что божество обоняет аромат жертвенного дыма, в Торе употребляется применительно к Единому Богу как метафора-антропоморфизм. К тому же слово рейах («приятный запах», «благовоние») содержит тот же корень, что и руах («ветер», «дыхание», «дух»). Поэтому «ощущение» Богом «благовония» жертвы — это видение Им искреннего духовного стремления Ноя, восхождения его духа. За это Бог и дает «в сердце Своем» клятву не проклинать больше землю за человека и не карать так сурово человечество (мотив абсолютно новый на горизонте древних мифологий и культур!). В словах Всевышнего скрыта надежда, что человек творит зло «из-за юности его», т. е. из-за неведения, из-за того, что он не утвердился еще в Законе Божьем, но будет взрослеть, становиться более мудрым, совершенствоваться. Установлением вновь круговорота дня и ночи, времен года, естественного круга человеческой жизни завершается повествование о потопе: «Далее во все дни земли сев и жатва, и стужа и тепло, и лето и зима, и день и ночь не прекратятся» (Быт 8:22).

Совершенно очевидно, что общемесопотамский сюжет о потопе подвергается в Торе кардинальному переосмыслению. Это выражается прежде всего в том, что на первый план выдвигается этический смысл, а действия Бога получают глубокую нравственно-психологическую мотивировку: Господь карает человечество за грехи, но одновременно надеется на его обновление, духовное совершенствование. В отличие от языческих богов Он не ставит своей целью уничтожение человечества, Им движет не ненависть, но любовь, хотя и любовь суровая, взыскательная. Бог страдает, видя неразумие и греховность Своего творения, которому Он дал свободу воли. Последнее и вселяет надежду на то, что путь человечества продолжится.

Сюжет о потопе получает далее глубокое осмысление в посттанахической еврейской традиции, порождает новые сказания в Агаде и Мидрашах (особенно акцентируется стремление Ноаха образумить грешное человечество, а также его нежная забота обо всем живом, спасающемся в ковчеге). Для христианской традиции Ной представляет собой, по словам С.С. Аверинцева, «пример бодрого доверия к Богу в самом средоточии непреодолимой катастрофы», а ковчег, «принимающий в себя спасаемых среди гибнущего мира, — …выразительный символ назначения Церкви»[182]. Ранними Отцами Церкви потоп был уподоблен крещению — погружению целиком в воду для символического очищения от грехов. На изображениях в римских катакомбах Ноев ковчег, плывущий среди бурных вод потопа, воплощает христианскую концепцию воскресения. При этом раннехристианская традиция опирается на широко распространенный в языческих культурах архетип путешествия мертвых на лодке или корабле в иной мир (например, погребальный ритуал у египтян, лодка перевозчика Уршанаби в вавилонском эпосе о Гильгамеше, ладья Харона в греческой мифологии и т. п.) и одновременно кардинально его переосмысливает. На самых древних изображениях ковчег выглядит как прямоугольный ящик или гроб, а далее постепенно превращается в корабль. В христианской иконографии Ной предстает как седобородый старец, держащий в руках в качестве атрибута ковчег, напоминающий лодку или корабль (например, фреска Феофана Грека, 1378). Средневековые художники изображают ковчег как своего рода плавучий дом, из окошек которого выглядывают различные животные. В живописи Ренессанса ковчег становится настоящим кораблем, и сыновья Ноя строят его под руководством отца. Очень распространен в христианском искусстве сюжет с Ноем, выпускающим голубя из ковчега, а также встречающим голубя с листом оливы; с ковчегом, остановившимся на Арарате; с жертвоприношением Ноя (среди наиболее знаменитых интерпретаций — фреска Микеланджело на плафоне Сикстинской капеллы в Риме, 1508–1512). В христианской традиции Ной как избавитель рода человеческого, действующий в соответствии с волей Божьей, рассматривается в качестве одного из ветхозаветных прототипов Христа. «Проповедником правды» назван Ной во Втором Послании апостола Петра (2 Петр 2:5).

Целый ряд сказаний о Ное и потопе сложился в армянской культуре. Безусловно, на это повлияла и ее связь с древней библейской «страной Арарат», упоминающейся не только в Книге Бытия, но и в Книгах Пророков Исаии и Иеремии (Ис 37:38; Иер 51:27), а также то обстоятельство, что армянский народ первым целиком принял христианство (IV в.) и весьма рано познакомился с Библией. Так, сохранились древняя армянская песня о горе Сипан, к которой хотел пристать Ной с ковчегом, но Сипан посоветовал ему идти на Масис (т. е. Арарат). Согласно одному из преданий, на месте первого поселения, основанного Ноем, находится город Нахичевань, название которого этимологизируется как «приют Ноаха (Ноя)». Согласно другому, название города Ереван связано с восклицанием Ноя, впервые увидевшего сушу: «Она показалась!» (якобы от армянского еревал — «показываться», «появляться»). Дошли также армянские песни о горе Сим, находящейся на территории турецкой Армении. Ее название хранит память о сыне Ноя Шеме (Симе), потомки которого, согласно Библии, сыграли особую роль в человеческой истории. Армянское церковное предание повествует о том, как низибинский епископ Иаков взошел на Арарат и принес оттуда обломок Ноева ковчега, который и ныне хранится как священная реликвия в Эчмиадзинском монастыре.

Образ Ноя также вошел — под безусловным влиянием Библии и прежде всего еврейской устной традиции (Аггады) — в Коран и мусульманскую культуру. В исламе Нух (арабская трансформация имени Ноах) является одним из пророков и посланников Аллаха, как и Ибраѓим (Авраам), Муса (Моисей), Иса (Иисус); все они предшествуют «печати пророков» — Мухаммаду. Нух определяется в Коране как «благодарный раб» и «верный посланник» Аллаха (Коран 17:3; 26:107), как «уговорщик ясный» грешных соплеменников (Коран 11:27; 71:2). О Нухе и потопе речь идет в 11-й суре (главе) Корана — «Худ», а одна из сур, 71-я, так и называется — «Нух». Согласно ей, Аллах послал Нуха к грешным людям, чтобы предупредить их о грядущем наказании, если они не одумаются. Нух начал свою проповедь, но люди не хотели его слушать. Тогда Аллах повелел ему построить ковчег (его параметры не уточняются) и возвестил о потопе. Люди издевались над Нухом, видя, как он строит ковчег (несомненное влияние Аггады, где этот мотив появляется раньше и варьируется в многочисленных сказаниях). А после по велению Аллаха «закипела печь» и огненный дождь обрушился на людей (вновь влияние Аггады). Потоп поглотил даже жену Нуха и его сына Канана (Коран 66:10; трансформированный мотив с проклятием Хама и Кенаана, или Ханаана, — согласно Торе, не сына, а внука Ноаха; см. следующую главу). После окончания потопа ковчег Нуха останавливается на горе ал-Джуди (Коран 11:46). В Коране постоянно проводятся параллели между историями Нуха и Мухаммада, в их уста вкладываются одни и те же слова. В посткоранической мусульманской традиции складывается множество преданий, основанных в основном на еврейских аггадических мотивах.

Библейское сказание о потопе получило широкое и разнообразное осмысление в европейском искусстве и литературе. В живописи это не только знаменитые фрески плафона Сикстинской капеллы, созданные Микеланджело, но и серия графических работ Леонардо да Винчи, полотно Н. Пуссена «Зима, или Потоп». Сцены потопа были особенно популярны в живописи эпохи романтизма (Т. Жерико, У. Тёрнер, Дж. Мартин, И. Айвазовский и др.). В литературе этому сюжету посвящены многочисленные произведения. Это, в частности, трагедия голландского драматурга Й. ван ден Вондела «Ной, или Гибель первого мира» (1667), являющаяся продолжением трагедий «Люцифер» и «Адам в изгнании» и логическим завершением трилогии великого голландца о гибели «первого мира». Вондел определяет Ноя как «посла покаяния» и проводит параллели между ним и Иоанном Крестителем, которому он посвятил одноименную поэму. Это и эпическая поэма швейцарско-немецкого просветителя И.Я. Бодмера «Ной» (1750), и роман немецкого писателя штюрмерского поколения Ф.М. Клингера «Путешествие перед потопом» (1776), в котором пастух Махаль, муж одной из дочерей Ноя, после простой и тихой жизни в горах попадает в так называемый цивилизованный мир и наблюдает его развращенность и бесчеловечность (под пером Клингера библейский сюжет становится инструментом гневной сатиры). Для многих писателей (особенно конца XIX — начала XX в.) сказание о потопе становится средством осмысления катастрофичности мира, бесприютности и одиночества человека в нем. Так, в поэме «Стратимле-бедь» (1916) через призму библейского сюжета и связанных с ним фольклорных мотивов[183], дополняя их собственной оригинальной мифологией, размышляет о своей трагической судьбе, о трагизме бытия вообще и о пути поэта в мире белорусский поэт М. Богданович[184]. В ряду интерпретаций ХХ в. обращают на себя внимание пьеса А. Обэ «Ной» и роман английского постмодерниста Дж. Барнса «История мира в десяти с половиной главах», где притча о потопе и своеобразный «пролог», повествующий об истории всего мира в десяти с половиной главах Книги Бытия, служат ироническому переосмыслению истории всей цивилизации и прежде всего современного ее состояния.

Начало послепотопного мира и первые знаки беды (Завет с Ноем и семь заповедей сынов Ноевых, притчи о Хаме и Вавилонском столпотворении)

Потоп стал очень жестокой, но необходимой мерой со стороны Бога для того, чтобы человечество начало новый, более сознательный путь к своему совершенству. Ной выступил как новый Адам, родоначальник послепотопного человечества. Вот почему Бог возобновляет диалог с Ноем и его сыновьями с того же благословения, которое некогда было дано первым людям: «…плодитесь, и умножайтесь, и наполняйте землю» (Быт 9:1; ср. Быт 1:28). Однако одновременно Бог дает понять людям, что отныне изменятся отношения между ними и окружающим миром, что сама жизнь человека в чем-то существенно станет иной, и прежде всего для того, чтобы он острее ощущал свою зависимость от всего живого на земле и свою ответственность за него. И если в первоначальном мире не было вражды между человеком и миром дикой природы, то теперь все меняется: «И боязнь, и страх перед вами будут на всяком звере земном, и на всякой птице небесной, на всем, что движется по земле, и на всех рыбах морских; в ваши руки отданы они» (Быт 9:2). Этот страх всего живого перед человеком продиктован тем, что отныне животные даются человеку в пищу (Быт 9:3), чего не было раньше, в допотопном мире. Но здесь сквозит и другая грустная мысль: у несовершенного человека пока что не может быть гармоничных отношений со всем живым; чтобы ситуация изменилась, должен измениться сам человек. Возможно, как утверждает Мидраш, такое решение Бога было принято потому, что допотопному человечеству многое было как дар, оно могло жить легко и радостно, но быстро развратилось. Трудная же и исполненная ответственности жизнь должна была стать особой школой воспитания для нового человечества[185]. Именно то, что Бог изменяет жизнь человека, надеясь на его духовное возрождение и восхождение, не позволяет видеть в Торе путь человечества как путь от утраченного «золотого века» к «железному», как у греческого поэта Гесиода. Если Библия и обращается здесь к общераспространенному архетипу (представления об утраченном «золотом веке» существовали, как известно, еще у шумеров), то, как всегда, кардинально переосмысливает его.

После окончания потопа Господь предпринимает попытку установить новый Союз, или Завет, между Ним и Ноем и его потомством, т. е. всем человечеством. Показательно, что в отличие от ситуации с первыми людьми теперь отчетливо звучит само это слово — Берит («Союз»), и Всевышний настойчиво подчеркивает, что он касается всего человечества, более того — всего живого на земле: «Вот, я устанавливаю Союз Мой с вами и с потомками вашими после вас, // И со всяким живым существом, которое с вами: из птиц, из скота и из всех зверей земных, которые у вас, из всех, кто вышел из ковчега, из всех животных земных; // И устанавливаю Союз мой с вами, и не будет больше уничтожаема всякая плоть водами потопа, и не будет больше потопа на погибель земли» (Быт 9:9–11). Знамением Завета, вечным напоминанием о нем должна стать радуга (вполне реалистично ее появление на небе после пронесшейся грозы). Одновременно Господь дает обещание, повторяя его несколько раз, никогда не истреблять больше все человечество, и в этом нельзя не уловить оттенок Его собственного раскаяния, ибо наказание человечеству было хоть и справедливым, но очень жестоким: «…вот знак Союза, который Я даю, между Мною и вами, и между всякой душой живой, которая с вами, на вечные поколения. // Радугу Мою даю Я в облаке, и будет она знаком Союза между Мною и землей. // И будет, когда Я наведу облако на землю, то явится радуга в облаке, // И Я вспомню Союз Мой, который между Мною и вами, и между всякой душой живой во всякой плоти; и не будет больше вода потопом на погибель всякой плоти» (Быт 9:12–15). Как известно, мифологии разных народов дают свое объяснение радуге. Так, в греческих мифах Ирида (греч. «радуга») является вестницей богини Геры, супруги Зевса. Многие языческие культуры видели за радугой, как и за другими природными явлениями, тех или иных вспомогательных божеств. И только Библия дает свою неповторимую интерпретацию: радуга — вечное напоминание для Самого Бога и для людей о страшнейшей катастрофе на земле и ее преодолении, о надежде на истинный Союз Бога и всего живого на земле. Как полагает иудейская традиция, в радуге миру является Шехина (букв. с иврита «присутствие», «пребывание») — особая теофания, символизирующая Присутствие Бога в мире, Его сострадательное участие в человеческой истории, Его Пребывание в среде верных Ему людей.

Завет Бога с Ноем и его сыновьями сопровождается возвещением заповедей, выполнение которых обязательно для людей. Эти заповеди даны в основном в негативной форме (через отрицание, через «не»), как впоследствии и Десять Заповедей, которые будут вручены Моисею и еврейскому народу. Адаму и Еве была дана только одна запретительная заповедь — не вкушать плодов с Древа Познания добра и зла, и она утратила смысл после изгнания из Эдема. В основном же заповеди, данные людям «первого мира», имели позитивный, предписывающий характер (создавать семью, рождать детей и т. п.). Теперь запретительные заповеди преобладают — вероятно, потому, что в глазах Бога человек, достаточно проявивший свою способность творить зло, нуждается в большем предостережении. Согласно иудейской традиции, Всевышний дает Ноаху и его сыновьям семь заповедей — шева мицвот бней Ноах («семь заповедей сынов Ноаха»). С точки зрения мудрецов Торы, эти заповеди имеют цивилизационный характер и отличают человека от животного. Они представляют собой минимум моральных обязательств, которые Бог возлагает на все человечество. Безусловно, в еврейской традиции они входят в число обязательных 613 заповедей Торы, но если для еврея обязательны все 613, то для каждого иного человека — только эти семь (Талмуд, Санѓедрин 56а). Согласно Мидрашу, на семь заповедей сынов Ноевых указывает все та же радуга с ее семью основными цветами.

Семь универсальных заповедей сынов Ноевых непосредственно следуют или опосредованно выводятся из слов Всевышнего при заключении Завета с Ноем. Так, Бог начинает с того, что разрешает человеку есть животную пищу (Быт 9:3), однако при этом требует: «Только плоти с душою ее [при жизни ее], с кровью ее не ешьте» (Быт 9:4). Это и есть первая из семи Ноевых заповедей, имеющая двойной смысл. Во-первых, это строгий запрет на употребление крови в пищу. Согласно представлениям многих древних культур, в крови растворена душа каждого живого существа (то, что аккадцы именовали напишту, а евреи — нэфеш, «животная душа»). Поэтому употребление крови в пищу рассматривается, с одной стороны, как посягательство на жизнь, данную Богом каждому живому существу, с другой — как уподобление животному, как приобщение к низменной «животной душе». Эта заповедь строго выполняется в еврейской традиции: мясо животных, разрешенных в пищу, должно быть обескровлено: кровь должна вытечь, и ее нужно прикрыть землей, т. е. похоронить; затем мясо вымачивается определенное время в подсоленной воде. Далее в Книге Левит будет сказано сынам Израиля: «…ни один из вас не должен есть кровь; и пришелец, живущий среди вас, не должен есть кровь. // И всякий из сынов Йисраэля и из пришельцев, живущих среди них, кто на охоте поймает зверя или птицу, которую можно есть, должен выпустить кровь ее и покрыть землей. // Ибо душа всякой плоти — это кровь ее. Она душа ее; и сказал Я сынам Йисраэля: крови никакой плоти не ешьте, ибо душа всякой плоти — это кровь ее; всякий, кто ест ее, истреблен будет» (Лев 17:12–14). Во-вторых, выражение «плоть с душой ее» можно понять и как «живая плоть», поэтому заповедь одновременно запрещает поедать животных живьем или отрезать от них куски и употреблять в пищу. Так делали многие дикие племена, и этот атавистический обычай кое-где сохраняется и сейчас или проявляется как отклонение от нормы в цивилизованном обществе. В первой заповеди сынов Ноевых нельзя не увидеть заботы обо всем живом, которому человек должен приносить как можно меньше страданий. На основе этой заповеди и других предписаний Торы в иудаизме будет принята заповедь цаар баалей хайим («предотвращение безжалостного отношения к животным [живым существам]»).

Бог продолжает говорить с Ноем и его сыновьями, и в Его словах звучит и подбадривание, и одновременно грозное предостережение: «Особенно же кровь вашей жизни взыщу Я: от всякого зверя взыщу Я ее, и от руки человека, от руки брата его взыщу душу человека» (Быт 9:5). Тем самым Бог напоминает человеку, что величайшая ценность в мире — человеческая жизнь, посягать на которую никто не имеет права. Господь покарает и животное, и человека, отнимающих жизнь человека, проливающих его кровь. Выражение «от руки брата его» напоминает, что все люди — братья и должны всегда об этом помнить, а также отсылает к истории Каина и Авеля. Эти слова Бога предшествуют второй Ноевой заповеди — запрету насилия над человеком, убийства, пролития крови человека: «Кто прольет кровь человека, того кровь прольется человеком, ибо по образу Божьему сотворен человек» (Быт 9:6). Еще никогда ранее так настойчиво и взыскующе, так неукоснительно не подчеркивалась ценность человеческой жизни, не акцентировалась с такой силой ответственность человека за содеянное преступление.

Из запрета пролития крови человеческой, готовящего нас к еще более лаконично и требовательно сформулированной заповеди «Не убий», начертанной на Скрижалях Завета, органично вытекает и еще одна из Ноевых заповедей: необходимость справедливого суда, как и в целом организации жизни на справедливых законодательных началах. Это важно для исполнения всех заповедей сынов Ноевых, но, безусловно, наиболее важно в случаях, касающихся кровопролития, убийства человека. Здесь суд должен быть очень осторожным, справедливым и милосердным, ибо и в преступнике, как бы ни затемняли его душу грехи, сохраняется образ Божий — духовный потенциал, данный Богом каждому человеку. Вот почему ни один, даже самый страшный, злодей не может быть убит бессудно, хотя настоящим судом, который отплатит ему полной мерой, станет только Суд Божий.

Заповедуя Ною и его сыновьям плодиться и умножаться (Быт 9:7), продолжать род, Бог на этот раз, как вытекает из общей логики Торы и как это давно толковали еврейские мудрецы, запрещает (и это четвертая из заповедей сыновей Ноевых) — как незаконное продолжение рода — прелюбодеяние и инцест, брак между самыми близкими по крови людьми. Согласно логике Торы, в начале человеческой истории такие браки разрешались, ибо все человечество в прямом смысле было одной семьей. Инцест действительно был приметой самого архаического общества, и память об этом сохраняют практически все древние мифологии. Теперь же Всевышний запрещает инцест, ибо это недостойно человека и может привести к вырождению человечества. Все культуры так или иначе приходили к подобному выводу, но библейская была первой, на письме оформившей запрет инцеста (далее законодательные книги Торы много внимания уделяют гилуй арайот, что буквально значит «открытие наготы» и условно обозначает различные виды инцеста). Теперь, после потопа, когда человечество начинается на новой и, как надеется Бог, более высокой моральной основе, когда у каждого из сыновей Ноя есть своя жена, нет никакой надобности в близкородственных браках. Более того, указание Торы на то, что у сыновей Ноя было только по одной жене, толкуется еврейской традицией как подтверждение их праведности и стремления к моногамии в развращенном поколении потопа.

Еще одна заповедь сынов Ноевых — запрет кражи и грабежа, ибо Бог говорит обо всех живых существах, вышедших из ковчега: «…в ваши руки отданы они» (Быт 9:2). Тем самым, сделали вывод еврейские комментаторы, Всевышний создал институт частной собственности и не разрешает его нарушать. Позже на Скрижалях, среди Десяти Заповедей, также будет записано: «Не кради» (Исх 20:15); «Не желай дома ближнего твоего… <…>…ничего, что у ближнего твоего» (Исх 20:17).

Из самих основ Завета, заключенного Богом с послепотопным человечеством, вытекают еще две фундаментальные заповеди, которые с точки зрения Торы и ее комментаторов считаются обязательными для каждого высокоморального, цивилизованного человека: 1) вера в Единого Бога и отказ служения иным богам, отрицание идолопоклонства; 2) запрет богохульства и осквернения святого Имени Божьего — запрет того, что в еврейской традиции называется хилуль ѓа-Шем — «хуление Имени [Бога]», противоположностью чему является киддуш ѓа-Шем — «освящение Имени [Бога]», прежде всего делами милосердия и самоотверженными поступками человека, а если нужно — даже и смертью за веру. Еврейская традиция подчеркивает, что в отличие от евреев остальные потомки Ноя не должны жертвовать своей жизнью даже во имя выполнения запретов идолопоклонства, кровопролития и кровосмешения (Санѓедрин 74б). Согласно талмудическому законодательству, нееврей, соблюдающий заповеди сынов Ноевых, приобретает особый почет и статус гертошав («пришелец-поселенец»), о котором Тора говорит, что его нужно любить, как самого себя: «И если будет жить у тебя пришелец в земле вашей, не угнетайте его. // Как житель страны [местный житель] среди вас пусть будет у вас пришелец, живущий у вас; люби его, как самого себя…» (Лев 19:33–34). И еще: «Один суд [закон] должен быть у вас как для пришельца, так и для местного, ибо Я Господь, Бог ваш» (Лев 24:22). Выдающийся еврейский мыслитель Маймонид (XII в.) считал, что все народы мира должны принять заповеди сынов Ноевых, а каждый соблюдающий их нееврей войдет в Царство Небесное (Мишне Тора, Ѓильхот мелахим 8:11).

Заповеди сынов Ноевых как нельзя лучше акцентируют общечеловеческий, универсальный характер иудейской традиции, древней библейской культуры. Такие крупные еврейские и одновременно европейские философы Нового времени, как Мозес Мендельсон (1729–1786) и Герман Коген (1842–1918), подчеркивали, что концепция семи заповедей сынов Ноевых служит общим рациональным фундаментом как еврейской, так и общечеловеческой культуры. А за много столетий до этого законоучители Талмуда высказали мысль о том, что эти заповеди настолько универсальны, что практически все они — за исключением запрета употребления крови в пищу и запрета инцеста — были даны еще Адаму и только повторены и более детально разъяснены Ною и его сыновьям.

Таким образом, через Ноя и его сыновей заключается новый Завет между Богом и человечеством, начинается новая страница человеческой истории. Все народы на земле, по мысли Торы, происходят от Ноя, от одного из его сыновей. В свое время выдающийся русский востоковед Борис Тураев писал, что древнееврейская культура была первой культурой, «додумавшейся» не только до единства рода человеческого, но и до первой универсальной классификации народов. Следует заметить, что эта классификация в основе своей соответствует взгляду современной науки — и прежде всего истории, этнологии, лингвистики.

«И были сыновья Ноаха, вышедшие из ковчега, — Шем, Хам, Йефет…Это были три сына Ноаха, и от них населилась вся земля» (Быт 9:18, 19). 10-я глава Книги Бытия, начинающаяся словами «А вот родословие сыновей Ноаха — Шема, Хама и Йефета» (Быт 10:1), справедливо называют «таблицей народов». Именно здесь и дается первая универсальная классификация единых в своем истоке народов, а значит, и их языков, образовавшихся после крушения Вавилонской башни (см. ниже), а затем еще более разошедшихся в процессе расселения по земле потомков Шема (Сима), Хама и Йефета (Иафета, или Яфета). Неслучайно лингвисты с того самого момента, когда стало ясно, что многочисленные языки народов мира объединяются в семьи, а внутри последних — в группы, когда родилось сравнительно-историческое языкознание (с XIX в.), используют в своей терминологии имена сынов Ноя и опираются на библейскую классификацию. Так, согласно Книге Бытия, от Шема происходят семитские народы и языки, от Хама — хамитские, от Йефета — яфетические (индоевропейские). Прослеживая родословие каждого из сыновей Ноя, можно увидеть его соответствие историко-культурным данным. Например, с сыновьями Йефета, праотца всех индоевропейцев, связывается происхождение известных в Древности индоевропейских народов: от Гомера — кимры, или киммерийцы (возможно, то же имя повторяется в имени великого греческого поэта Гомера); от Магога — скифы; от Мадая — мидийцы; от Йавана (Иавана), имя которого, безусловно, родственное названию Иония, — ионийцы, т. е. греки; от Мешеха (Мосоха) — мосхи, древний народ Закавказья (предположительно отсюда — Месхетия, область Грузии). Существует предание, что Мосох дошел до северных границ земли и основал там поселение, названное его именем, — Москва (конечно же, это только легенда, но, возможно, в ней есть рациональное зерно, ибо этимология названия Москва до сих пор не выяснена окончательно). Шем, «старший брат Йефета» (Быт 10:21), назван «отцом всех сынов Эвера» (Быт 10:21), хотя, согласно «таблице народов», Эвер (Евер) — правнук Шема. Сыновьями последнего являются: Элам, давший имя древнему государству, занимавшему часть территории современного Ирана; Аш-шур — предок-эпоним ассирийцев; Арпахшад (Арфаксад) — имя не идентифицировано, но, возможно, это указание на хурритов (внуком Арфаксада и является Эвер); Луд — эпоним лидийцев; Арам — эпоним арамеян. Почему же Шем определен прежде всего как «отец всех сынов Эверовых»? Безусловно, это указание Священного Писания на важнейшую генеалогическую ветвь, от которой произойдет народ Божий, ибо сам Авраам — потомок Шема через Эвера. Согласно преданию, в честь Эвера, великого праведника, и назван еврейский народ — племя иврим (здесь тот же корень, что и в имени Эвер, со значением перехода «с другой стороны» — возможно, с другого берега Евфрата, откуда Авраам пришел в Ханаан, а возможно — в духовном смысле — под «другой стороной» имеется в виду противостояние Единобожия язычеству). Для религиозного сознания неопровержимой истиной является то, что основы настоящего Богопознания перешли от Ноаха к Шему, а потом через Эвера — к Аврааму. При этом, если сопоставить указания текста на возраст героев, проследить библейскую хронологию, то выяснится, что Шем и Эвер еще жили в дни Авраама и передавали ему свою мудрость.

В знаменитой «таблице народов», представляющей собой генеалогическое древо человечества, названы 70 древних народов, получивших затем именование языческих, потому что, согласно Библии, они стали говорить на разных языках после разрушения Вавилонской башни. А потом на фоне этих семидесяти, которые так или иначе уклонились от пути Божьего, родится народ Авраама — как «инструмент» в Божьих руках для исправления мира. Известно, что в Иерусалимском Храме в праздник Суккот (букв. «Шалаши», или «Кущи»)[186] в жертву Богу приносили 70 тельцов — по одному за каждый народ, упомянутый в Торе, чтоб жили в благословении Божьем все потомки Ноаха (в этом также ярко проявляется универсализм древней традиции, ее забота обо всем человечестве). «Таблица народов» завершается словами, вновь напоминающими о единстве рода человеческого: «Вот семейства сынов Ноаха согласно родословию их, в народах их. И от них расселились народы по земле после потопа» (Быт 10:32). Комментируя этот библейский стих, Д.В. Щедровицкий пишет: «Мы должны с уверенностью сказать, что на Земле и в данный момент не существует ни одного народа, ни одного племени, ни одной семьи и ни единого человека, которые не произошли бы от трех сынов Ноевых. Уже одно это делает греховным какие бы то ни было расистские взгляды, шовинизм, превозношение одних народов или рас над другими. Все люди являются потомками Ноя, они равны перед Богом во всех своих человеческих правах. Библия содержит очень явные предостережения против какого бы то ни было расизма, ясное повеление относиться к каждому человеку как к носителю образа Божьего»[187].

Тора демонстрирует, что все расхождения между народами и их культурами не имеют под собой никаких биологических оснований. Они обусловлены прежде всего путями, которые они выбирают, их духовными поисками и устремлениями. Для Торы и Библии в целом важнейшим в подходе к истории народов являются религиозно-духовный и неразрывно связанный с ним нравственный критерии, моральный выбор человека и его личная ответственность за этот выбор. В связи с этим очень интересную информацию к размышлению дает смысл имен сыновей Ноаха (следует помнить, что с точки зрения древнего сознания имя несет в себе сущность человека, его предназначение, однако библейская позиция утверждает, что это предназначение неосуществимо без свободного выбора человека). Так, Шем на иврите означает «имя», и это можно понять как указание на то, что потомкам Шема (но не всем, а Аврааму и его народу) будет открыто священное Имя Божье, что именно в среде потомков Шема родятся три великие монотеистические религии — иудаизм, христианство, ислам. Хам означает «жаркий», «горячий», «страстный», и это можно рассматривать не только как указание на то, что потомки Хама будут обитать в жарком климате Африки, но и на то, что весь строй африканской культуры, музыки и ритуалов связан с накалом страсти, с неукротимым темпераментом. Имя Йефет связано с корнем йаффэ — «красивый», «прекрасный», но также и «распространенный», и это, возможно, указание на то, что потомки Йефета (прежде всего греки) будут искать законы красоты и гармонии, принципы «золотого сечения», создадут прекрасное искусство, а также на то, что именно индоевропейские (яфетические) народы широко расселятся по земле и будут доминировать на протяжении многих этапов истории человечества, определять развитие цивилизации, науки, литературы, искусства, философии.

Нельзя не увидеть здесь и первую классификацию человеческих темпераментов и характеров, указание на потомков Шема, Хама и Йефета не в этническом, а в духовном плане, на их черты в духовном облике каждого человека. Шем — тип человека глубоко духовного, обращенного к Богу, к поискам религиозно-нравственного идеала. Хам — тип человека, живущего сильными чувствами и страстями, пылкого и темпераментного, обращенного к нынешнему моменту жизни, умеющего ценить каждое ее мгновение и получать от него чувственное наслаждение. Однако существует опасность, что чувственное, плотское может взять верх в таком человеке. Йефет — человек эстетически утонченный, более всего ценящий красоту и стремящийся к будущему, устроенному на разумных и прекрасных началах. Однако существует опасность, что эстетическое в таком типе человека может оттеснить на задний план этическое, нравственное. С точки зрения Библии, все три типа, как и все три ветви древа человечества, должны дополнять друг друга и помогать друг другу. И неслучайно Тора подчеркивает особую духовную роль Шема, ибо без Бога, которого ищет и открывает Шем, невозможны ни полнота жизни, ни поиски красоты и разумного устройства жизни: «Благословен Господь, Бог Шема» (Быт 9:26). Йефету же высказано пожелание: «Пусть даст Бог простор Йефету, и пусть живет он в шатрах Шема» (Быт 9:27). Это означает, что потомкам Йефета суждено принять в определенный момент своей истории Единобожие, которое откроют сыны Шема, принять духовные дары последних и только тогда поиски красоты сынами Йефета и их распространение по земле наполнятся высоким духовным смыслом. Гипертрофированные же эстетизм и технократизм, лишенные присутствия Бога, могут привести к страшной катастрофе (отчасти это и продемонстрировала история Европы в ХХ в.). А вот Хаму (точнее, его сыну Кенаану (Ханаану) — родоначальнику-эпониму ханаанеян) Бог устами Ноя дает страшное пророчество: «…проклят Кенаан, раб рабов будет он у братьев своих» (Быт 9:25). За этим стоит не просто указание на историческую судьбу ханаанеян и африканских народов, не только стремление обосновать, почему израильтяне боролись с ханаанеянами и их языческими культами, но и нечто большее, касающееся духовно-этического наполнения имени «Хам», которое, как известно, стало нарицательным, причем с резко отрицательным смыслом.

Притча о Хаме (условное название в еврейской традиции, а вслед за ней и в христианской — «Проклятие Хама», или «Проклятие Ханаана») прекрасно демонстрирует прегнантность библейского текста, включающего в себя, кажется сознательно, прием ретиценции (умолчания), своего рода логические «провалы» (эллипсисы), не всегда дающего столь желательную для читателя мотивировку поступков, но тем более оставляющего простор для домысливания, для реконструкции имплицитно присутствующих в тексте смыслов.

Притча о Хаме начинается с происшествия с Ноем. После потопа пришлось все начинать на земле заново, и Ной посадил виноградную лозу: «И начал Ной обрабатывать землю, и посадил виноградник» (Быт 9:20). Некоторые еврейские мудрецы, комментаторы Писания, будут позже упрекать Ноя за этот поступок: зачем он посадил виноградник, а не что-нибудь более полезное и безопасное — пшеницу, например? Однако виноградник фигурирует здесь не случайно. С одной стороны, это древнейшее цивилизационное растение, требующее упорного человеческого труда, символ самой цивилизации. С другой стороны, виноградная лоза и ее плоды — гроздья винограда, виноградный сок, вино — выступают как символы истины, Откровения Божьего. Виноградник и его плоды осмысливаются в Библии и как особый дар Божий, и как особое испытание, посланное человеку. Вот почему Ной и не мог посадить первым ничего другого. А потом, как понятно из текста, он получил первый урожай, изготовил молодое вино и попробовал его: «И выпил вина, и опьянел, и открыл наготу свою среди шатра своего» (Быт 9:21). Понять это можно в самом прямом смысле — как то, что Ной, радостный от того, что получил первый долгожданный урожай и первое вино, слишком его напробовался, опьянел и заснул в своем шатре, не подозревая, что одежды на нем разметались и открылась нагота его. Многие комментаторы толковали это как «ошибку праведника», а агадическая традиция склонна была видеть здесь даже злые козни сатаны. Однако в опьянении Ноя можно увидеть и нечто иное, связанное с мистикой винограда и вина: особый экстаз духа, мистическое восхождение души человеческой к Богу. Д.В. Щедровицкий пишет: «Ища объяснения этому эпизоду, мы должны помнить, что Ной — праведник, единственный, удостоившийся с своей семьей спасения от потопа, святой, пророк, которому были открыты будущие события. Поэтому трудно представить себе, что он в буквальном смысле «напился допьяна». Гораздо правдоподобнее… предположить, что он испытал сильный и глубокий молитвенный экстаз при общении с Богом и пребывал в тот момент в состоянии пророчества»[188].

Тора далее сообщает: «И увидел Хам, отец Кенаана, наготу отца своего, и рассказал двум братьям своим во дворе. // И взяли Шем и Йефет одежду, и, положив ее на плечи свои, пошли пятясь, и прикрыли наготу отца своего; а лица их были повернуты назад, и наготы отца своего они не видели. // И проспался Ноах от вина своего, и узнал, что сделал над ним младший сын его. // И сказал: проклят Кенаан: раб рабов будет он у братьев своих» (Быт 9:22–25). Таким образом, поступку Хама посвящено всего несколько строк. При этом непонятно: что же он сделал такого страшного, что проклят его сын Кенаан, а возможно — и весь род Хама? В чем виновен Кенаан? Зачем Бог карает его, ведь Он не может карать невиновных за вину других? При первом чтении древней притчи понятно только одно: Хам наказан за непочтительность по отношению к отцу, и весь эпизод, безусловно, готовит нас к одной из Десяти Заповедей: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле…» (Исх 20:12).

Кажется, в поступке Хама нет никакого особого преступления: он вошел в отцовский шатер и просто увидел наготу отца. Несколько проясняет ситуацию обнаруженное в Угарите «Сказание об Акхите», где в числе обязанностей праведного сына фигурирует необходимость укрывать отца в состоянии опьянения, особо заботиться о нем. Таким образом, Хам нарушает нормы общественной морали, засвидетельствованные еще в древнем угаритском обществе (братья Хама ведут себя как раз в соответствии с ними), а у угаритян и евреев были, вероятно, общие предки — амореи. Угаритская культура оказала большое влияние на Ханаан в целом, и потому, вероятно, особое значение для библейской «памяти» имеет то, что нормы древней морали нарушил именно прародитель — через Кенаана — ханаанеян. Однако уже для первых еврейских комментаторов была непонятна связь между незначительностью проступка Хама и тяжестью наказания, избранного Богом. К тому же, неясным оставался вопрос, что же совершил Кенаан, ведь проклят именно он. Столь же неясным был вопрос о том, что рассказал братьям Хам, выйдя из отцовского шатра, как неясно и то, зачем он заходил туда. Все это и послужило основанием для поисков скрытых в притче смыслов, предпринятых древними мидрашистами.

С точки зрения Мидраша, прагматичный Хам, очень ценивший земные блага и роскошь, давно следил за своим отцом и зашел в его шатер не случайно. Он искал удобный момент, а увидев наготу и беспомощность отца, оскопил его, ибо очень боялся, что у того, еще здорового и сильного, родится еще один сын и в результате остальные получат меньше наследства. Об этом он как будто бы и сообщил братьям. Безусловно, мотив с оскоплением типологически соотносится с подобным ему в хурритской мифологии, откуда, как полагают сейчас исследователи, он попал (через посредство хеттов) в греческую мифологию (оскопление Урана Кроном, а последнего — Зевсом в целях захвата власти над миром). Как полагают еврейские мудрецы, грех Хама так страшен, что Тора даже не считает возможным прямо говорить об этом, но заставляет догадываться, читать между строк.

Почему же проклят не сам Хам, а Ханаан, хотя нарицательным именем с резко отрицательным смыслом стало имя первого? Мидраш утверждает, что, во-первых, Хам вместе с его братьями был благословлен Богом, поэтому формально не мог быть проклят. Однако понятно, что проклятие Кенаана — тяжелейшее наказание Хаму. Действительно, что может быть страшнее для человека, чем знание, что по его вине будут страдать его дети. Безусловно, здесь, как и в случае с Каином, звучит отголосок архаической идеи родовой ответственности и родового проклятья, но они кардинально переосмысливаются библейским текстом. Истинно совестливый человек должен чувствовать ответственность не только за свои поступки, но и за поступки своих близких, своих детей, даже своего поколения, однако Бог судит его только по его делам. И если Бог покарал Ханаана, то дело, вероятно, в том, что он сам сделал нечто непотребное. Действительно, какого сына мог воспитать Хам? Хотя в конце концов все зависит от самого человека, многое в нем определяют родители, атмосфера в семье, окружающий социум. Вероятно, текст Торы подводит нас к грустной мысли: Хам чаще всего воспитывает хама. Мидраш же сообщает, что Ханаан разделял взгляды своего отца, что именно он проследил за дедом, первым зашел в шатер и побежал сообщить об увиденном Хаму. Поэтому наказан не только Хам, но и Ханаан, а «духовными наследниками» их — независимо от происхождения — являются те люди, которые не почитают своих родителей, старших, вообще неуважительно относятся к человеческой личности. Хам — уже в нарицательном смысле этого слова — человек, для которого не существует ничего святого, который думает только о своей корысти и достигает ее любыми средствами; это циник, абсолютно не считающийся с другими людьми. Хамство в конце концов — это то, что противостоит настоящей культуре и достоинству человека.

Реальному же Ханаану, сыну Хама, Господь дает шанс изменить свою судьбу. Это вытекает из стиха, вложенного в уста Ноя: «…благословен Господь, Бог Шема; Кенаан же будет рабом ему» (Быт 9:26). Возникает вопрос: рабом кому — Господу или Шему? Здесь скрыт двойной смысл: если Кенаан сможет вернуться на путь Божий, то он будет рабом Божьим (в оригинале — эвед, что можно перевести не только как «раб», но и как «служитель» в высоком смысле слова), а если нет — то будет рабом Шема. Вновь Тора напоминает о данной человеку свободе воли и ответственности за каждый сделанный шаг.

Ной живет после потопа еще 350 лет и умирает в возрасте 950 лет. Кажется, совсем немного — всего 50 — не хватило ему до 1000 лет, какие по праву мог бы прожить этот праведник. Агадическое предание утверждает, что эти 50 лет Ной решил подарить Моисею (иначе тот прожил бы только средний срок жизни — 70 лет и не смог бы осуществить великое дело освобождения народа Божьего из рабства), как раньше Адам подарил свои 70 лет Давиду, чтобы смог появиться и утвердиться на земле мессианский царский род.

Эпизоды с опьянением Ноя и проклятием Хама и Ханаана являются популярными сюжетами европейского искусства. Среди наиболее знаменитых иллюстраций — фреска Микеланджело «Опьянение Ноя» (1508–1512), украшающая плафон Сикстинской капеллы в Ватикане. Отдельную гравюру эпизоду проклятия Хама и Ханаана посвятил Гюстав Доре. Конфликт между Ноем и Хамом стал основным в пьесе А. Обэ «Ной», в которой Хам предстает как человек целиком рационалистический и абсолютно циничный.

Поступок Хама стал первым тревожным знаком нарушения гармонии в новом, послепотопном мире. Вторым, еще более грозным знаком, свидетельствующим о том, что человечество может зайти в тупик, стало строительство Вавилонской башни.

Притча о Вавилонском столпотворении (буквально: о творении столпа, т. е. башни), рассказанная в главе 11-й Книги Бытия, — одна из самых знаменитых в Танахе и Библии в целом. Как и многие другие библейские притчи, она отличается предельным лаконизмом, огромной силой обобщения и глубиной подтекстов, возможностью неоднозначного прочтения. «И был на всей земле язык один и слова одни [общие слова, немногочисленные слова]. // И было: двинувшись с востока, они нашли долину в земле Шин'ар и поселились там. // И сказали друг другу: наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола — вместо извести. // И сказали они: построим себе город и башню, головой [высотой] до небес; и сделаем себе имя, чтобы мы не рассеялись по лицу всей земли. // И сошел Господь посмотреть на город и башню, которые строили сыны человеческие. // И сказал Господь: вот, один народ, и язык у всех один; и вот что начали они делать, и не отступят они от того, что задумали делать. // Сойдем же и смешаем там язык их так, чтобы они не понимали речи друг друга. // И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город. // Поэтому дано ему имя Бавэль, ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по лицу всей земли» (Быт 11:1–9).

Помимо прочих смыслов предание имеет этиологический характер (такого рода сказания очень характерны для библейского текста, как и для древних месопотамских литератур). Во-первых, оно поясняет название города Бавэль (Вавилон), по принципу народной этимологии производя его от ивритского глагола балаль — «смешивать», «перемешивать», ибо это место, где Господь «смешал язык», т. е. установил различные языки. На самом деле название Вавилона по-аккадски звучит как Бабилу, или Баб-Илани, и означает «Врата бога». Во-вторых, притча объясняет, как образовались различные языки, а вместе с ними и народы. Как стало известно в ХХ в., представление о едином языке человечества, сменившемся затем «разноречьем», впервые зафиксировано на письме в шумерской героической поэме «Энмеркар и жрец Аратты» — во фрагменте, именуемом «Заклинание Энки». Именно Энки, бог мудрости, недовольный тем, что люди «славили Энлиля на одном языке», изменил в их устах язык и «разноречье установил». В библейском сюжете, являющемся типологически родственным шумерскому (или даже сложившемся под влиянием последнего), причина возникновения «разноречья» совершенно иная: это не «амбиции» и «обиды» Бога, но опасное поведение человека, разрушительное для него самого.

Интересно, что в ХХ в. возникла гипотеза о так называемом ностратическом (от лат. noster — «наш») языке, т. е. едином праязыке, который, возможно, явился истоком формирования крупных языковых семей: семитской, хамитской, индоевропейской, алтайской, уральской, картвельской, дравидийской. Существует мнение, что корни ностратического языка хранятся глубоко в подсознании человека. Выражение софа эхат можно перевести и как «язык один», и как «полное согласие», «полное взаимное понимание», а выражение деварим ахадим — не только как «слова единые», «слова общие», но и как «дела общие», и как «слова немногочисленные». Из этого следует, что поколение Вавилонской башни (или «поколение рассеяния», как оно именуется в классических еврейских комментариях) все еще было одарено великим даром Божьим — возможностью понимать друг друга с полуслова, даже почти без слов. Однако затем, после наказания Божьего, это стало невозможно.

Притча содержит в себе ряд совершенно конкретных исторических ассоциаций. Так, важно, что место, где происходит действие, обозначено как эрец Шин'ар — «земля [страна] Шин'ар» (в Синодальном переводе — «земля Сеннаар»). У исследователей нет сомнений, что это воспоминание о древнем Шумере. Именно там, в Месопотамии, при шумерских, а затем и аккадских владыках строились огромные культовые сооружения в виде уступчатых башен — зиккураты, на вершине которых располагались святилища языческих богов (таким образом, с самого начала притча о Вавилонской башне принимает характер дистанцирования от мира язычества). О строительстве такого зиккурата, только в «небесном Вавилоне», для Мардука, сообщает вавилонская космогоническая поэма «Энума элиш» («Когда вверху…»). Развалины такого зиккурата высотой 90 метров, состоявшего из семи ярусов, и его подробное описание на одной из клинописных табличек археологи обнаружили при раскопках в 20-30-е гг. ХХ в. именно в Вавилоне, на территории современного Ирака (французский археолог Андре Парро написал об этом книгу, в которой высказана версия, что именно эта реальная башня легла в основу древнееврейской легенды[189]). Полностью совпадает с тем, что описано в библейском тексте, и сам строительный материал: это обожженный кирпич и природный асфальт (битум), выделяемый землей в этих местах (то, что в Синодальном переводе передано как «земляная смола»).

Образ Вавилонской башни опирается также на реалии древнееврейской истории. Во-первых, из Месопотамии, из Ура, в котором, безусловно, был свой зиккурат (или зиккураты), вышел некогда праотец еврейского народа Авраам. Во-вторых, несомненно, воспоминание о подавляющих своим величием башнях-зиккуратах осталось у израильских и иудейских пленников, побывавших в ассирийском и вавилонском плену. Возможно, некоторые из них даже работали над их восстановлением. Не случайно вавилонский царь Набонасар, правивший в VII в. до н. э., приступая к реконструкции вавилонского зиккурата, выбил на его стене надпись: «Людей многих национальностей я заставил работать над восстановлением этой башни». Логично предположить, что не только Набонасар, но и другие вавилонские владыки периодически занимались ремонтом зиккурата и что к этой работе привлекались пленники из Иудеи.

Башня в библейской притче предстает как символ язычества, человеческого тщеславия и гордыни, попытки устроиться без Бога на земле. Недаром строители башни озабочены только одним: «…построим себе город и башню, головой до небес, и сделаем себе имя, чтобы мы не рассеялись по лицу всей земли» (Быт 9:4). В этой фразе важный смысл (и, к сожалению, отрицательный) имеет каждое выражение. Во-первых, послепотопное человечество не хочет выполнять волю Божью и расселяться по всей земле, чтобы обрабатывать ее. Наоборот, люди хотят остаться в одном месте и построить — вопреки Богу и без Его помощи — нечто грандиозное, «головой до небес». Таким образом, речь идет о возведении некоей цивилизации, основанной лишь на земном могуществе и пытающейся обойтись без Бога. Д.В. Щедровицкий замечает: «Если слова «построим себе город» могут пониматься как замысел создания единой, всечеловеческой цивилизации, то следующее за ними добавление «и башню, высотою до небес» относится уже к «сооружению» какой-то особой, претендующей на объяснение всех тайн земли и неба, идеологии. Эта идеология совмещает в себе стремление к деспотической власти человека над природой, осуществляемое путем развития технократической цивилизации, и сознательное противление воле Бога»[190]. Во-вторых, это цивилизация, основанная на гордыне и тщеславии, на самообожествлении человека. Выражение «сделаем себе имя», встречающееся в шумерских и вавилонских текстах (например, в эпосе о Гильгамеше), подчеркивает жажду личной славы, эгоистическое утверждение собственного «я». Таким образом, Вавилонская башня становится многомерным символом язычества, безбожия, человеческой гордыни, опасного обожествления человека, ведущего к самому страшному виду деспотизма.

Показательно, что уже древнейшие комментаторы именно в этом видели основной смысл притчи о Вавилонской башне. Так, Агада и Мидраш утверждают, что руководил строительством «города и башни» царь Нимрод (Немврод), сын Куша (Хуша) и внук печально известного Хама. В Торе о Нимроде сказано: «А Куш родил Нимрода; он был на земле исполином. // Он был сильный зверолов перед Господом. // И было, его царство вначале составляли Бавэль, и Эрех, и Аккад, и Кальнэ в земле Шин'ар» (Быт 10:8–10). Таким образом, Вавилон упомянут первым среди владений царя Нимрода, что и послужило логическим обоснованием для мнения еврейской комментаторской традиции о том, что Вавилонскую башню строил именно Нимрод. Согласно Агаде, он объявил свою власть божественной и повелел служить ему, как Богу (здесь невозможно не увидеть указания на характернейшую черту языческого сознания: царь воспринимался язычниками как полубог, а после смерти причислялся к сонму богов). «Зверолов» Нимрод стал «ловцом» душ человеческих: он «ловил» их, чтобы люди утратили веру в настоящего Бога и верили только в его собственную непобедимую мощь. Таким образом, мудрецы-толкователи, внимательно, слово за словом читая Тору, видят подлинную причину злодеяний и несчастий «поколения Вавилонской башни» («поколения рассеяния») в утрате веры в Единого Бога. Поколение рассеяния не верило слову Божьему о том, что потоп не повторится, и рассуждало так: «Через каждые тысячу шестьсот пятьдесят шесть лет устои небесные расшатываются. Сделаем небу подпоры со всех четырех сторон света»[191]. И еще люди говорили о Боге: «По какому праву Он избрал для Себя небесные высоты, а для нас юдоль земную оставил? Пойдем, построим башню и на вершине ее поставим идол, грозящий простертым к небу мечом и как бы вызывающий Бога на бой»[192]. Так древний комментарий отчетливо дает понять именно демоническую, богоборческую сущность Вавилонской башни.

Если проследить за внутренней библейской хронологией, то окажется, что, когда началось строительство Вавилонской башни, на земле уже жил будущий особый избранник Божий — Авраам, и было ему 48 лет. Агада сообщает, что к этому времени он уже прослыл очень мудрым человеком и поэтому его хотели привлечь к строительству башни. Однако Авраам отказался, заявив, что Господь и есть Великая Башня, а люди решили заменить Его башней из глины. Тогда люди Нимрода схватили Авраама и привели к Нимроду. Тот приказал праотцу еврейского народа поклониться ему, как Богу: «Неужели ты не признаешь, что я — бог?» «Нет, — бесстрашно ответил Авраам. — Господь есть Творец всего». «Я — творец всего», — сказал Нимрод. Авраам возразил: «Только Господь дает жизнь и смерть». «И я кого хочу — оставляю в живых, а кого хочу — предаю смерти!» — гордо воскликнул Нимрод. Тогда Авраам сказал ему: «Господь поднимает солнце с востока, а ты подними его с запада…» В страшной ярости Нимрод приказал бросить Авраама в огненную печь, откуда праведника спас Сам Всевышний[193]. Это предание было заимствовано из Агады мусульманской традицией. Оно же обработано А.С. Пушкиным в его «Подражаниях Корану (IV)»:

С Тобою древле, о Всесильный,

Могучий состязаться мнил,

Безумной гордостью обильный;

Но Ты, Господь, его смирил.

Ты рек: Я миру жизнь дарую,

Я смертью землю наказую,

На все подъята длань Моя.

Я так же, рек он, жизнь дарую

И так же смертью наказую:

С Тобою, Боже, равен я.

Но смолкла похвальба порока

От слова гнева Твоего:

Подъемлю солнце Я с востока,

С заката подыми его!

Для того чтобы построить такое величественное сооружение, как зиккурат, необходимо было большое количество рабочих рук, а также и техники — механических приспособлений, которые поднимали бы кирпичи и раствор на большую высоту. Показательно, что еврейские комментаторы впервые указали на антитехнократический смысл притчи о Вавилонской башне, впервые предупредили об опасности технократизма и обесцененности человеческой жизни. Агада и Мидраш рассказывают об особом фанатизме строителей башни: они так упорно шли к цели — скорейшему окончанию великой стройки, что человеческая жизнь утратила в их глазах какую бы то ни было ценность; зато техника и материалы значили всё: «С каждым днем башня росла все выше и выше и наконец достигла такой высоты, что добраться доверху для доставки строительного материала требовалось не менее года времени. Семь подъемов было у башни с восточной стороны и семь сходен с западной. Если падал человек и убивался насмерть, никто на это не обращал внимания, а потеря одного кирпича вызывала вопли отчаяния: «Горе нам! Сколько придется ждать изготовления другой плитки, когда каждая минута дорога!»[194]

Строительство гигантской башни возможно при едином языке, на котором говорят управляющие и который понимают строители-рабы. Симптоматично, что среди надписей, оставленных воинственными аккадскими владыками, часто встречается одна и та же: «Я сделал их людьми одного языка». Так тот или иной царь сообщал о победе над очередным народом, угнанным в плен. Это своеобразная формула подчинения, покорения народа, включения его в огромную империю. В этом свете само смешение языков, которое производит Господь, выглядит как акт, благотворный для человечества: Он противостоит насилию над человеческим сознанием, его нивелировке, приведению к единому знаменателю в рамках башни-империи.

Как сообщает Агада, «смешение» языков произошло мгновенно: люди даже не успели осознать, что они уже говорят на разных языках, и началась полная мешанина. Никто не понимал друг друга, и строительство башни стало невозможным: «Смешал Господь язык их так, что один не понимал речи другого. Один скажет другому: «принеси воды», а тот несет песку; «подай топор» — подает лопату. Рассвирепеет тот и раскроит ему череп» (Берешит Рабба 38)[195]. Почему Бог говорит во множественном числе — «сойдем же и смешаем там язык их»? Согласно агадическому преданию, Бог сошел на землю со Своим воинством — ангелами, которые с этого времени должны были стать ангелами-покровителями отдельных народов. Так, в соответствии с более поздними книгами Танаха, покровителем и духовным руководителем — наси — еврейского народа является ангел (архангел) Михаэль (Михаил; см. Книгу Пророка Даниила — Дан 10:20–21). С этого момента расходятся пути народов, исчезает общий язык и появляются разные языки. Именно поэтому народы — носители этих языков — получают в славянских языках именование «языческие» (от общеслав. язык — одновременно «язык» и «народ»). По преданию, только часть потомков Шема не участвовала в строительстве Вавилонской башни, как и сам Шем: это были Арпахшад (Арфаксад) и его дети, внуки, правнуки. Потомком Арпахшада является и Авраам, с которого начнется новая страница в истории Единобожия. Именно эти потомки Шема, как полагает еврейская традиция, сохранили священный язык, который отличался от языческих и на котором было записано Священное Писание, — иврит. В Танахе же (в пророческих книгах) говорится о том, что человечество вернется к взаимопониманию, к единому языку. Это произойдет в конце времен, когда придет Мессия: «Тогда вновь Я дам народам уста чистые, чтобы все вместе призывали Имя Господа и служили Ему единодушно» (Соф 3:9; ср. Иоиль 3:1–2).

Итак, Вавилонская башня предстает в Библии как всеобъемлющий символ язычества, империи, объединяющей мир через насилие, как символ тоталитаризма, насилия над человеческой личностью, бесчеловечной и безбожной технократической цивилизации, в конечном итоге как символ тупикового пути человечества. «От Саргона, вавилонян, фараонов и ассирийцев, — пишет А. Мень, — от персов, македонцев и римлян вплоть до нашего столетия высятся на дороге истории обломки этих недостроенных имперских башен… Уже не первобытный человек, а питомец цивилизации ищет автономии и идет по пути самообоготворения. Но сущность трагедии остается все той же, что и в Эдеме. Башня-империя есть символ попытки «устроиться без Бога на земле». Вновь и вновь хлопочут строители, вновь и вновь озабочены решением задачи «устроения» общества («чтобы нам не рассеяться по лицу земли»), но вновь и вновь сходит Господь «посмотреть на город и башню», и неизменно плоды демонической гордыни рушатся, как сделанные из песка…»[196]

Вавилонская башня — грандиозный символ, созданный библейским сознанием, — по-прежнему остается грозным напоминанием и предостережением человечеству. Над символикой Вавилонской башни продолжает размышлять мировая культура. В самой Библии с Вавилоном (и прежде всего из-за Вавилонской башни, а также из-за известных исторических обстоятельств) связан символический образ «града земного» воплощения тщетного и суетного бытия, целиком базирующегося на материальной опоре. Ему противостоит «град небесный» — Иерусалим, символ бытия, базирующегося на духовности, символ жизни вечной. Эта символика возникает уже в пророческих книгах, затем получает развитие в апокалиптике, особенно в новозаветном Апокалипсисе (Откровении) Иоанна Богослова. О символике двух «градов» будет писать Августин Блаженный (354–430) в сочинении «О Граде Божием».

В «Божественной Комедии» Данте в восьмом круге ада казнятся исполины и среди них один, произносящий непонятные слова. Речь идет именно о наказанных Богом строителях Вавилонской башни и о Нимроде (Ад, XXXI, 58–81):

…«Rafel mai amech

Izabi almi», — яростно раздалось

Из диких уст, которым искони

Нежнее петь псалмы не полагалось.

И вождь ему: «Ты лучше в рог звени,

Безумный дух! В него — избыток злобы

И всякой страсти из себя гони!

…И мне: «Он сам явил свой истый лик;

То царь Немврод, чей замысел ужасный

Виной, что в мире не один язык.

Довольно с нас; беседы с ним напрасны:

Как он ничьих не понял бы речей,

Так никому слова его не ясны».

(Перевод М. Лозинского)

Вергилий, ведущий Данте по аду, неслучайно говорит о роге — имеется в виду охотничий рог зверолова Нимрода. Для Данте судьба Нимрода — выразительный пример того, как Бог карает злых и грешных, хотя на какой-то срок и могущественных, земных властителей.

О строительстве Вавилонской башни и «смешении» языков повествует и Джон Милтон в последней, 12-й, книге своего «Потерянного Рая», также особое внимание уделяя образу Нимрода, который предстает как законченный тип тирана, узурпатора естественных прав человека, данных ему Богом, свободы, справедливости, закона:

…верховод

Восстанет некий, с гордою душой

Честолюбивой; братский лад презрев

И равенство прекрасное, он власть

Над братьями преступно обретет,

Согласье и законность истребит

Природные, и, как ловец людей,

Но не зверей, оружьем и обманом,

Он всех, кто воспротивится ему,

Как дичь, затравит, и ему дадут

Прозвание Великого ловца

Пред Господом, чтоб Небу досадить…

(Здесь и далее перевод А. Штейнберга)

Милтон чрезвычайно точно следует библейскому тексту в описании строительства Вавилонской башни и «смешения» языков. В его интерпретации очевидны также следы агадической традиции: «Так здание нелепое навек / В насмешку сохранится, а труды / Строителей «смешеньем» назовут». Как сообщают Агада и Мидраш, нижнюю часть Вавилонской башни поглотила земля, верхняя была сожжена огнем, а средняя осталась стоять на земле как грозное напоминание. Многие европейские художники пытались вообразить, как выглядела недостроенная Вавилонская башня. Одной из самых знаменитых иллюстраций к библейской притче стала картина выдающегося нидерландского художника Питера Брейгеля Старшего «Вавилонская башня» (1563). Образ Вавилонской башни предстает в стихотворениях русских поэтов XIX в. Я. Полонского («Вавилонское столпотворение»), К. Фофанова («Вавилонская башня»), С. Надсона («Вавилон») и др. Однако особенно важными многомерные смыслы библейской притчи становятся для литературы трагического ХХ века: именно он, век мировых войн и тоталитарных режимов, с наибольшей глубиной осознал опасность, о которой предупреждает Библия. Символика Вавилонской башни как воплощения бездушной, антигуманной цивилизации пронизывает произведения многих известных писателей ХХ в. В этом ряду притча Ф. Кафки «Вавилонская башня» и его же роман «Замок», роман А. Платонова «Котлован» и др.

Притча о Вавилонском столпотворении завершает своеобразный Пролог библейского текста — рассказ о сотворении мира и человека, о разрастании рода человеческого и распространении зла в мире — завершает, чтобы развернулась история истинного Завета, история утверждения Божьего слова в душе человека. Так на переднем плане появляются «свидетели» Бога, добровольно принявшие Его в сердце. Уже двинулся в путь из Ура Халдейского (Ур Касдим) Терах (Фарра) — отец Авраама (пока еще Аврама), взяв с собой «и Лота, сына Арана, внука своего, и Сарай, невестку свою, жену Аврама, сына своего, и вышел с ними… чтобы идти в землю Кенаанскую, и дошли они до Харрана, и поселились там» (Быт 11:31). Здесь, в Харране, и начнется истинная история Завета — начнется с сына Тераха, Авраама.

Истории патриархов в Книге Бытия — истории Завета и Обетования

С 12-й главы Книги Бытия — Книги-В-Начале — начинается история избранного рода Бога: Он избирает себе свидетелей, тех, кто будет нести Его Имя, кто будет верен Его Завету — не по принуждению, а в результате свободного выбора. Сама избранность при этом трактуется не как дарование привилегий, а как особая взысканность пристальным вниманием Господа, особая, порою очень тяжкая миссия.

Героями повествования с этого момента становятся патриархи, или праотцы, еврейского народа — Авраам, Йицхак (Исаак), Йааков (Иаков), которые предстают перед нами не как гиперболизированные, эталонные эпические герои, но как вполне конкретные и живые люди, часто попадающие в достаточно сложные ситуации и ищущие из них выход, могущие заблуждаться, способные на слабость, несмотря на всю их праведность. Принимая во внимание древность текста, можно только удивляться глубине психологической прорисовки центральных образов. Кроме того, повествование изобилует совершенно конкретными бытовыми реалиями и деталями, которые все более полно подтверждаются археологическими изысканиями (так, раскопки в Нузи и найденные там брачные контракты середины 2-го тыс. до н. э. подтвердили существование обычая, описанного в Книге Бытия: бесплодная женщина сама приводит к мужу служанку-наложницу, чтобы дети, рожденные ею, стали законными наследниками). Меняются и жанровые признаки повествования: перед нами уже не мифологический, а легендарно-исторический эпос. В духовном опыте трех патриархов сгущен и запечатлен опыт многих поколений, но личностный аспект, личное усилие воли в поисках предназначения — на первом плане.

При всем многообразии конкретных житейских историй патриархов их скрепляет в единое целое начавшийся непрерывный диалог с Богом, реализующийся через три великие, взаимосвязанные друг с другом идеи — Завет, Обетование, Исход. Завет, или Союз, предполагает добровольность и особую верность Богу, а за это обещано высокое вознаграждение — Обетование, на которое без всяких сомнений нужно променять сиюминутные блага и двинуться в неизвестность по требованию Господа. Так Исход становится материализацией Завета: достичь Обетования можно только через Исход. Вот почему такой важный, ключевой смысл в библейских текстах приобретает формула «встань и иди», обращенная к избранникам Божьим, к тем, чья душа готова к встрече с Господом. В этой формуле символически выражено преодоление внутренней инерции, духовное движение, а не только физическое передвижение в пространстве.

Первым, к кому был обращен знаменитый призыв לך״לף <лэх-лэха> (букв. «иди-иди себе!» — типичный для библейского стиля плеоназм, усиление императива благодаря кажущемуся излишним повтору; в Синодальном переводе — «пойди», однако более точный по смыслу перевод — «встань и иди!»[197]), стал Авраам: «И сказал Господь Авраму: «Встань и иди из земли твоей, от родни твоей и из дома отца твоего, в землю, которую Я укажу тебе. // И Я произведу от тебя великий народ, и благословлю тебя, и возвеличу имя твое, и будешь ты в благословении. // Я благословлю благословляющих тебя, и злословящих тебя прокляну, и благословятся тобою [в тебе] все племена земные»» (Быт 12:1–3). Показательно, что, соответственно логике текста, Авраам сначала должен покинуть землю (страну), в которой живет, затем круг близких людей и в последнюю очередь — родной дом, хотя, казалось бы, элементарная логика физического движения в пространстве требует сделать все наоборот: человек сначала покидает родительский дом, затем — родные края, а уж потом — страну. Однако Тора, как часто повторяют еврейские мудрецы, редко руководствуется элементарной логикой. Слова Всевышнего подчеркивают, что действия, которые должен совершить Его избранник, имеют особую духовную природу: это прежде всего преодоление человеком себя самого, это невероятно трудный разрыв с прежними ценностями, и самое болезненное на этом пути — вынужденная необходимость разрыва с отцом, ибо он целиком принадлежит миру язычества, из которого нужно уйти.

Слова Бога, обращенные к Аврааму, содержат в себе указание на то, что духовный подвиг и жизненный путь этого избранника Божьего откроют путь остальным людям, что к Единобожию, под сень Божьего благословения придут в конце концов все народы мира (как сказано в оригинале, коль мишпахот ѓа-адама — «все семьи [роды, племена, народы] земли»). Д.В. Щедровицкий пишет: «Все это сбылось: от Авраама произошел великий народ, и благословение получил сам Авраам; он возвеличен настолько, что и по прошествии 4000 лет от времени его земной жизни мы продолжаем о нем говорить…Господь действительно благословил тех, кто «благословляет Авраама»: от него берут начало все три монотеистические религии — Иудейство, Христианство и Ислам, в рамках которых осуществляется восстановление спасительного диалога человечества с Богом. Авраам как родоначальник, патриарх, «отец верующих»[198] глубоко почитается всеми последователями этих религий; и даже многие представители других религий и философий учатся на примере Авраама праведности, мудрости и человеколюбию. Интересно, что о «благословляющих» в оригинале говорится во множественном числе, а вот о «злословящих» — в единственном. Это значит, что благословляющих Авраама будет гораздо больше. Злословящий же Авраама или его потомков наказывается проклятием, ярким историческим примером чего явилась участь нацистской Германии»[199]. В словах Божьих, обращенных к Аврааму, есть еще одно важное пророчество: из рода (народа) Авраама выйдет тот, кто принесет избавление от грехов и спасение всему человечеству, — Мессия (в христианской традиции — Иисус Христос).

Авраам услышал голос Божий и откликнулся на его зов, когда ему было 75 лет. Обещана была Аврааму и его потомкам земля Кенаан (Ханаан) — Земля Обетованная. «И пошел Аврам, как сказал ему Господь…» (Быт 12:4). Как явствует из текста, всякая субъективная психологическая мотивировка действия Авраама отсутствует. Это еще раз подчеркивает, что он двинулся в путь, — в сущности, в неизвестность, — целиком доверившись Богу. За этим, казалось бы, простым поступком Авраама стоит необычайное мужество, необходимое человеку, чтобы в корне изменить свою жизнь. «В этом конкретном акте, — отмечает С.С. Аверинцев, — концентрируется весь драматизм разрыва с прежней жизнью, с инерцией родовых связей, ради доверия и преданности Божеству»[200]. Так для Авраама начинается его собственный Исход, Его движение навстречу Богу, в Святую Землю. В таинственный момент, когда Авраам впервые услышал голос неведомого и незримого Бога и безгранично доверился Ему, будут всматриваться мыслители и поэты, в том числе и русский религиозный философ и поэт В.С. Соловьев в своем парафразе знаменитого библейского эпизода — стихотворении «В Землю Обетованную» («Покинь скорей родимые пределы…»):

…Я навеки с тобой;

Мой Завет сохрани:

Чистым сердцем и крепкой душой

Будь Мне верен в ненастье и в ясные дни.

Ты ходи предо Мной

И назад не гляди,

А что ждет впереди —

То откроется верой одной.

Се, Я клялся Собой, Обещал Я, любя,

Что воздвигну всемирный Мой дом из тебя,

Что прославят тебя все земные края,

Что из рода потомков твоих

Выйдет мир и спасенье народов земных.

Отныне история Авраама — история его встреч с Богом, история Откровения. Текст называет Авраама «другом Божьим», и это неслыханное прежде, в языческом мире, определение, отражает совершенно иной уровень взаимоотношений человека и Божества. Единый Бог становится для Авраама живым и близким, и одним из самых поразительных открытий Танаха была эта дружеская доверительность в отношениях между Богом и человеком (впоследствии и о Моисее будет сказано: «И говорил Господь с Моисеем лицем к лицу, как бы говорил кто с другом своим…» — Исх 33:11; СП). В свое время эта особая интимность иудейской религии, личностное восприятие Бога побудили великого французского мыслителя Б. Паскаля написать, что он предпочитает «Бога Авраама, Бога Исаака и Бога Иакова» (т. е. Бога Живого, открывающегося человеку как Личность) «Богу философов и ученых» (т. е. отвлеченному концепту, холодному и внеличностному Абсолюту)[201].

Следуя указанию Господа, Авраам со своим семейством поселяется сначала в центральной части Ханаана, в дубраве Море возле города Шехем, или Шхем (Сихем), а затем движется на юг (именно юг в древнееврейской культуре ассоциируется с правдой, истиной). «И поднялся Авраам, и продолжал идти на юг» (Быт 12:9). В этой неустанности движения, внешней и внутренней неуспокоенности и одновременно глубочайшей вере — отличительная черта характера первого избранника Божьего. Господь посылает ему новые и новые испытания. Так, вскоре в Ханаане начинается засуха, а вслед за ней — голод, и Авраам вынужден спуститься в Мицраим (букв. «нижние земли») — Египет. Там, на влажных заболоченных лугах Дельты всегда было вдоволь корма для скота. Боясь, что египтяне могут убить его из зависти к его богатству и красоте Сарры (пока что она носит имя Сарай), Авраам выдает свою жену за сестру (она и в самом деле была его сводной сестрой по отцу; такие браки разрешались в глубокой древности, но строго запрещались между сводными братьями и сестрами по материнской линии). Однако очень скоро вельможи фараона донесли своему властителю о необычайной красоте сестры пришельца, и тот приказал привести Сару в его гарем. Кажется, своим поведением Авраам неосторожно поставил свою жену в очень тяжкую ситуацию. Однако следует помнить, что он весь — воплощенная вера. Авраам верит, что Господь не допустит осквернения Сарры. К тому же, он хочет открыть египтянам глаза на всемогущество того Бога, с Которым он заключил Союз, ибо язычники смогут поверить только тогда, когда свершится чудо. Все, что делал Авраам, полагает с древнейших времен еврейская комментаторская традиция, он делал аль киддуш ѓа-Шем — во освящение Имени Господа. И действительно, Сам Господь защитил честь Сарры, не позволив фараону даже дотронуться до нее и наслав на него страшные язвы. Это заставило фараона и его придворных поверить в мощь Единого Бога и вернуть Сарру Аврааму с богатыми дарами. Как говорит предание, весть об этом происшествии облетела весь Египет, и многие уверовали в Единого Бога, а некоторые из них даже решили навсегда покинуть Египет и идти вместе с избранником Божьим его неизведанными путями (это те, кто назван «рабами и рабынями» Авраама в Быт 12:16). С точки зрения мистической традиции Авраам — воплощение духа, Сарра — души, и Авраам, спускаясь в Египет, словно бы отдает свою душу ради того, чтобы приблизить египтян к Богу.

После возвращения в Ханаан Авраам стал одним из самых уважаемых и богатых людей и продолжал кочевать по стране. Скоро стадам Авраама и его племянника Лота стало тесно, между их пастухами все время происходили ссоры. И тогда их пути разошлись. Лот выбрал себе плодородную долину Иордана, которая выглядела «как сад Господень» (Быт 13:10). Однако в этой долине, поражавшей своей красотой, таилось зло: здесь находились грешные города Седом (Содом) и Амора (Гоморра), которые вскоре будут уничтожены Господом за страшное зло и развращенность. Однако Лот не видит того, что ясно видит Авраам: «Люди же Седома были злые и очень грешные перед Господом» (Быт 13:13). Предание говорит, что Лот вовсе не увлекся перспективой богатой жизни в напоминающей рай долине, а просто не рассчитал своих сил: он хотел своим словом обратить жителей Содома к праведной жизни, но не посоветовался с Авраамом, не попросил благословения у Бога. В результате спасется только он, а грешники погибнут; райская же местность превратится в Йам ѓа-Мелах — Соленое море, которое европейцы называют Мертвым морем.

Именно после расхождения с Лотом, когда Авраам сознательно выбрал не столь плодородные холмы Ханаана, Всевышний в очередном явлении Своему избраннику подтвердил Свое великое Обетование — и не только земли, но и большого потомства (Быт 13:15–16). И вновь для Авраама звучит призыв встать и идти: «Встань, пройди по земле этой в длину ее и в ширину ее, ибо тебе Я дам ее» (Быт 13:18). Авраам поселяется в Хевроне, в дубраве, которая принадлежала эморейцу (аморею) Мамре (Мамвре), с которым у патриарха еврейского народа сложились очень дружественные отношения. До сих пор в Хевроне окружен почетом очень старый дуб, который именуют «мамрийским дубом», или «дубом Авраама». (Быть может, это действительно тот дуб, под которым так любил сидеть в полдневный зной патриарх? Сейчас этот дуб находится на территории русской православной церкви Св. Троицы, а также монастыря и приюта, построенных в конце XIX в.)

В дубраве Мамре Авраам получает известие от одного из жителей Содома, спасшегося от плена после битвы в долине Сиддим пяти местных ханаанейских царей и четырех иноземных, пришедших во главе с царем Элама Кедарлаомером. В результате был захвачен и разграблен Содом, а многие люди угнаны в плен, в том числе и племянник Авраама Лот. Это, безусловно, еще одно испытание для избранника Божьего. Что будет он делать? Сохранит эпическое спокойствие, заботясь о себе и своем предназначении, или придет на помощь Лоту? Но Авраам, первый человек, названный евреем, и именно в этом фрагменте текста («И пришел спасшийся и сообщил Аврааму-еврею…» — Быт 14:13), не раздумывал ни минуты. Собрав боевой отряд численностью около трехсот человек из своих домашних, слуг, а также союзников-амореев, он бросился в погоню за врагами, гнал их до самого Дамаска и, приняв сражение, освободил Лота и других пленников с их имуществом. Это был единственный воинский подвиг, совершенный очень миролюбивым Авраамом.

Когда Авраам возвращался с победой, навстречу ему вышел с хлебом и вином Мальки-Цедек (Мелхиседек), царь Шалема (Салима; Шалем — «мирный», «целостный»; древнее название Иерусалима[202]), чтобы приветствовать избранника Божьего и благословить его, а также благословить Бога: «И благословил его, и сказал: «Благословен Авраам от Бога Всевышнего, Владыки неба и земли, // И благословен Бог Всевышний, Который отдал врагов твоих в руки твои…»» (Быт 14:19–20). Мальки-Цедек, имя которого означает «царь мой праведен», или «царь праведности», и больше походит на титул, чем на имя собственное, — один из самых загадочных героев Библии. В Торе сказано, что он был когэн ле-Эль Эльон — «священник Бога Всевышнего» (Быт 14:18). Согласно логике текста и еврейской традиции, это указание, что Авраам был не одинок в своих поисках, что и некоторые (весьма немногочисленные) люди в те древние времена искали Единого Бога и Он открывался им. Еврейские комментаторы полагают, что Мальки-Цедек — не кто иной, как праведный Шем (Сим), который еще жил во времена Авраама. Он поселился на том месте, где позже поднимется Святой Город, и служил Господу, призывая людей обратиться к Нему. Именно Мальки-Цедек рассматривается и в еврейской, и в христианской традиции как прототип и прообраз священничества, служения в Скинии Завета, а затем в Иерусалимском Храме. Авраам, наделенный гениальной интуицией, пожертвовал Мальки-Цеде-ку десятую часть отвоеванной им добычи, что рассматривается еврейской традицией как первое указание на заповедь Торы жертвовать десятину (десятую часть урожая, всего заработанного) на дела духовные, на Храм (синагогу), на содержание священников, на благотворительность. Христианская экзегеза в свою очередь видит в вынесенных Мелхиседеком хлебе и вине прообраз Святого Причастия, указание на те хлеб и вино, которые во время Тайной Вечери предложит своим ученикам Иисус Христос.

Показательно, что одновременно с Мальки-Цедеком навстречу Аврааму выходит страшный грешник — царь Содома Бера (это имя можно перевести как «[пребывающий] во зле»). Он предлагает Аврааму вернуть в Содом освобожденных им из плена людей, а их имущество в качестве награды оставить себе. Авраам отказывается, не желая иметь никаких дел с преступным царем грешного города: «…вздымаю руку мою к Господу Богу Всевышнему, Владыке неба и земли, что даже нитки и ремня от обуви не возьму из всего твоего, чтобы ты не сказал: «Я обогатил Авраама»…» (Быт 14:22–23). Эта сцена имеет глубокий символический подтекст: человек, стоящий перед благословением священника Бога Всевышнего и одновременно перед искушением корыстолюбием, исходящим от царя-злодея, который символизирует собой злой дух. Это испытание Аврааму и одновременно вневременная парадигма нашего бытия — непрестанного выбора между добром и злом. Весь эпизод подчеркивает преданность избранника Божьего праведности и добру, его противостояние злу, корыстолюбию, греху.

Недаром именно после этого испытания, в котором Авраам еще раз продемонстрировал лучшие качества своей души, Бог дает ему особое Откровение, связанное с новым осмыслением Завета и особенно таинственным ритуалом его обновления. В тексте сказано загадочно: «После этих происшествий было слово Господа к Аврааму в видении…» (Быт 15:1). «Было ко мне слово Господа» — эта формула позднее станет устойчивой в пророческих книгах. Вероятно, появление этой формулы в повествовании об Аврааме означает, что герою будет открыто нечто чрезвычайно важное, что он станет пророком и увидит будущее. Господь открывается Своему избраннику и непосредственно, и в видении, и это означает, что Авраам взошел на новую ступень духовности и Богопознания.

Всевышний возобновляет Свой диалог с Авраамом с очень важных слов, которые должны укрепить дух избранника и утешить его: «…не бойся, Авраам, Я щит тебе, награда твоя очень велика» (Быт 15:1). Однако душа Авраама, несмотря на его глубочайшую веру, смущена и опечалена тем, что он все еще остается бездетным. Как исполнится Обетование Божье? Сам для себя Авраам уже решил, что, раз Господь не дает ему сына, его преемником станет его домоправитель — Элиэзер (Елиезер) из Дамаска, прибившийся некогда к шатрам Авраама и не желающий больше покидать этого праведника. Вот почему на этот раз Авраам осмеливается высказать свое недоумение Богу: «Господи Господи![203] Что ты дашь мне? Вот отхожу я бездетный, а домоправитель мой — это Элиэзер из Дамаска. //…Ты не дал мне наследника, и вот, домочадец мой будет наследовать мне» (Быт 15:2–3). В ответ Бог твердо обещает, что не Элиэзер, но сын, рожденный от Авраама, будет ему наследником. Чтобы укрепить веру Авраама, Господь, согласно тексту Торы, «вывел… его вон [наружу]» (Быт 15:5) и предложил ему подсчитать, если он сможет, количество звезд на небе. Таким же неисчислимым будет его потомство. Конструкция фразы не уточняет, вывел ли Господь Авраама вон из шатра, к тому же все это открывается избраннику Божьему в ночном видении, т. е., вероятно, во сне. Поэтому классический еврейский комментарий объясняет это место следующим образом: Господь вывел Своего избранника за границы Вселенной и дал ему возможность взглянуть на нее Своим ничем не ограниченным зрением. И тогда Авраам увидел, что расположение звезд и планет свидетельствует о невозможности рождения у него сына, но одновременно отчетливо осознал, что Всевышний выше всех звезд и планет — Своего творения — и что Он может свершить невозможное, сотворить чудо и дать ему сына. (Именно это место в Торе всегда служило для еврейского религиозного сознания обоснованием, почему еврею — и, шире, всякому верующему в Единого Бога — не следует верить в астрологические прогнозы и гороскопы как в истину в последней инстанции, потому что таковой в мире монотеизма является только Бог[204].) Авраам, главную сущность которого составляло безграничное доверие Богу, поверил Ему, и, как сказано в Торе, «Он поставил ему это в праведность» (Быт 15:6). Это означает, что в величайшей вере и была величайшая праведность Авраама. Действительно, он верил и тогда, когда не происходило никаких чудес; он верил сверх всякой веры, даже тогда, когда реальность, казалось бы, опровергала веру. Мистический комментарий говорит, что в тот момент, когда Бог вывел Своего избранника «вон», дух Авраама в состоянии экстаза вышел из тела и в Небесной Книге увидел будущее своих потомков.

В следующем таинственном эпизоде, насыщенном архаической символикой и исполненном сакрального смысла, Бог дает особый знак Своему избраннику и приподнимает перед ним завесу над будущим — ближайшим, более отдаленным и совсем далеким. По велению Всевышнего Авраам приносит Ему в жертву на специально сооруженном жертвеннике трех телиц, трех коз, трех ягнят (в Синодальном переводе — «трехлетние животные», что неточно; в оригинале — по три животных трех видов; показательно настойчивое обыгрывание сакрального числа «три»), а также голубку (горлицу) и молодого голубя. Всех животных, кроме птиц, Авраам рассекает пополам и кладет эти половины напротив друг друга. В древнем ритуале, проходя мимо рассеченных животных, заключали Союз с Богом[205]: две части, составлявшие единое целое, символизировали единство двух сторон, вступающих в Союз, единство Завета, требующее исполнения взаимных обязательств, целостности веры и самого народа Божьего, как бы ни «рассекала», ни разъединяла его судьба. Горлица и голубь, которые не были рассечены, как раз и символизируют единство Духа Святого (на иврите — Руах ѓа-Кодеш, словосочетание женского рода, поэтому ему и соответствует горлица) и народа Божьего.

А затем на животных и птиц, возложенных на жертвенник, налетают хищные птицы (в оригинале айит — «коршун»), но Авраам отгоняет их. Вероятно, эти хищные птицы символизируют злые силы, которые стремятся воспрепятствовать заключению Завета и будут дальше препятствовать и праотцу, и всему еврейскому народу, но Авраам преодолевает эти силы силой своего духа и силой молитвы. И далее в тексте сказано: «И солнце заходило, когда крепкий сон напал на Авраама. И вот, ужас и мрак великий нападают на него» (Быт 15:3). С одной строны, ужас и трепет души праотец еврейского народа переживает потому, что дотоле никогда не ощущал Бога таким близким и одновременно таким таинственным, таким непостижимым. С другой стороны, Авраам переживает ужас и ощущает «мрак великий», потому что нечто страшное открывается его внутреннему зрению в пророческом сне. Он узнает о страшной, исполненной ужасов и страданий судьбе своих потомков, и только очень сильная душа может выдержать груз такого знания: «…знай, что потомки твои будут пришельцами в земле не своей, и поработят их, и будут угнетать их четыреста лет. // Но Я произведу суд над народом, у которого они будут в порабощении; после сего они выйдут с большим имуществом» (Быт 15:13–14; СП). Речь идет о Египетском рабстве и Исходе из него, о страшных страданиях народа Божьего и о его освобождении. Суровая истина в словах Божьих соседствует с надеждой, с утешением — как для Авраама, так и для его народа: «А ты отойдешь к отцам своим в покое, погребен будешь в старости доброй. // Четвертое же поколение вернется сюда, ибо до сих пор еще не полна вина эморейцев» (Быт 15:15–16). Последние слова (ср. Синодальный перевод: «…ибо мера[206] беззаконий Аморреев доселе еще не наполнилась») означают, что, когда народ Божий вернется после многих пережитых страданий и скитаний в Землю Обетованную, Бог покарает местных жителей — ханаанеян и аморреев (аморив), которых пока что щадит, ибо среди них есть люди, которые дружат с Его избранником и помогают ему, но уже теперь значительно больше злых и безбожных.

Таким образом, Авраам узнает о судьбе своего народа на ближайшие четыреста с лишним лет. Однако пророчество, без сомнения, касается и времен более отдаленных, ибо в тексте таинственно сказано: «И когда зашло солнце и наступила тьма, и вот, дым из печи и пламя огня прошли между тех половин» (Быт 15:7; имеются в виду части рассеченных животных). Что означают эти тьма, дым из печи, огонь, а перед ними — «ужас и мрак великий»? Д.В. Щедровицкий пишет: ««Ужас и мрак великий», напавшие на Авраама в час заключения Завета, были связаны не только с Египетским рабством, ожидавшим его потомков. Авраам увидел всю будущую историю своих детей, вплоть до «дыма из печи и пламени огня». Он узрел и тех своих потомков, которые в Средние века были сожигаемы за свою веру на кострах инквизиции, и тех, чьи тела дымом поднялись из печей Освенцима…»[207] И далее: «…непосредственно перед восстановлением Израильского государства детей Авраамовых постигло нацистское истребление, они прошли сквозь печи и газовые камеры. Но народ этот не был и никогда не может быть истреблен, ибо Завет Бога с Авраамом и его потомством вечен…»[208]

Последующая история Авраама связана с напряженным и страстным ожиданием наследника — преемника Завета и Обетования. И хотя Бог обещал Своему избраннику неисчислимое количество потомков, бездетной остается его жена Сарра (пока еще Сарай), тяжко страдая от невозможности родить наследника (эта история будет повторяться трижды с каждым из патриархов, согласно эпическому принципу троичности; быть может, в этом особый глубокий смысл: наследником Обетования должен стать самый долгожданный, а следовательно — самый возлюбленный сын, рожденный от любимой женщины). В связи с ожиданием наследника разыгрывается вполне реалистическая и психологически напряженная драма троих — Авраама, Сарры и Агари. Сарра сама приводит свою служанку — египтянку Ѓагар (букв. «беглянка»; в русской передаче — Агарь) к ложу Авраама, чтобы ребенок, рожденный ею, стал и ее, Сарры, ребенком. Но лишь зачала сына Агарь, как жестокая ревность, которую подстегивает гордый и заносчивый нрав Агари, начала терзать душу Сарры. Отношения между госпожой и служанкой настолько обострились, что Агарь решилась на побег (так «сработала» этимология ее имени). Однако в пустыне, возле поворота на Шур (Сур), откуда прямиком идет дорога на Египет, возле колодца (источника с живой водой, символизирующего истину), Агари явился Ангел Господень и повелел ей смирить свою гордыню и вернуться к шатрам Авраама, ибо ей и ее еще не рожденному ребенку также будет покровительствовать Господь (см. Быт 16:7–14). Пораженная этим Откровением Агарь возвращается и рождает Аврааму сына, которого по воле Божьей нарекли именем Йишмаэль (Измаил), что на иврите означает «И услышал Бог» (как поясняет текст, Господь услышал страдания Агари (Быт 16:10), но, возможно, речь идет также о том, что Бог услышал мольбы Авраама о сыне). Аврааму в это время было 86 лет (Быт 16:16).

Однако после рождения сына вновь возгордилась Агарь, и вновь разгорелась вражда между госпожой и служанкой, особенно когда у Сарры родился собственный сын и она однажды увидела, что «сын Агари Египтянки, которого она родила Аврааму, насмехается» (Быт 21:9; СП). Согласно комментарию, Йишмаэль, которому к этому времени было уже 14 лет, насмехался над Саррой, в старости родившей ребенка, и над своим отцом, сомневаясь, что столетний Авраам действительно является отцом. Это был глумливый, циничный, безбожный смех. Разгневанная Сарра требует от Авраама окончательно изгнать Агарь и ее сына. Смущено и стеснено сердце Авраама, особенно из-за Йишмаэля, которого он любит, но Господь ободряет Своего избранника и советует слушаться голоса Сарры, чем еще раз подчеркивает важность женской интуиции в истории Завета (в ней важны не только праотцы — авот, но и праматери — имаѓот): «..не огорчайся ради отрока и рабыни твоей; во всем, что скажет тебе Сарра, слушайся голоса ее… // И от сына рабыни Я произведу народ, потому что он семя твое» (Быт 21:12–13; СП). Агарь и Измаил уходят в пустыню, где они заблудились (безусловно, это символ духовного блуждания) и где скоро кончились запасы воды. Однако в критический момент Господь явил им колодец с живой водой — символ истины и прозрения. И хотя в Торе дается пророчество о том, что потомки Агари станут очень воинственными, будут много воевать не только с другими народами, но и друг с другом (Быт 16:12), главной остается надежда, что они когда-нибудь обратятся к Единому Богу и станут истинными духовными потомками Авраама. Тогда исполнится Обетование Божье Агари и Аврааму: «Но и от сына рабыни произведу Я народ, потому что он потомок твой» (Быт 21:13). По преданию, именно от Йишмаэля произошли йишмаэльтяне (исмаилитяне) — южные арабы, предки более поздних арабов. Это пророчество древнего текста о рождении еще одной монотеистической религии — ислама, или мусульманства. Фигуры Ѓаджар (арабское звучание имени Ѓагар) и Исмаила (арабское звучание имени Йишмаэль), как и отца последнего — Ибраѓима (Авраама), очень почитаемы в мусульманской традиции.

Однако еще до изгнания Агари и Измаила, когда последнему было 13 лет, а Аврааму — 99, последовало еще одно явление Господа Своему избраннику, по своей значительности превосходящее все предыдущие. На сей раз Бог предъявляет требование ко всей жизни Авраама: «…ходи предо Мною и будь непорочен» (Быт 17:1; СП). Впервые столь четко выражен примат этического служения Богу над всем остальным. В оригинале на месте слова «непорочен» стоит слово там (точнее, множественное число от него — тамим), которое не имеет точного лексического соответствия в русском языке и может быть переведено лишь описательно: «простой», «цельный», «целостный», «не имеющий никакого изъяна», «непорочный», «совершенный», «искренний». Таким образом, главное условие Завета, который Бог обновляет с Авраамом, — нравственная чистота, взаимная согласованность мыслей, слов и дел в служении Ему, искренняя любовь к Нему.

В знак особой важности этого момента Господь меняет имя патриарха: «И не будешь ты больше именоваться Аврамом, но будет тебе имя Авраѓам, ибо Я сделаю тебя отцом множества народов [отцом великого народа]» (Быт 17:5). Если раньше праотец еврейского народа носил имя Аврам (букв. «высокий отец», или «отец выси»), то теперь он получает имя Авраѓам (Авраам), которое может быть прочитано и как «отец великого народа», и как «отец множества народов». Бог вводит в имя Своего избранника букву ת <ѓэй> (ср. латинское звучание имени — Abraham), и это, согласно древнему комментарию, означает, что Он еще больше подчеркивает Свою неразрывную связь с ним, ведь буква ѓэй — единственная буква, которая два раза повторена в Тетраграмматоне (YHWH). Кроме того, эта буква имеет цифровое значение «пять», что рассматривается как указание на пять книг Торы, которая будет дарована потомкам Авраама. В новом звучании имя патриарха приобретает новые смысловые оттенки, причем и значение «отец множества народов» может пониматься сразу в двух смыслах: Авраам физически становится родоначальником не только евреев, но и различных аравийских племен — через своих сыновей от Агари и Кетуры (Хеттуры), на которой он женится после смерти Сарры; кроме того, в плане духовном он станет «отцом всех верующих», всех народов, которые примут Единобожие. Показательно, что в еврейской традиции прозелиты, принявшие иудаизм, какого бы происхождения они ни были, становятся такими же потомками Авраама, как и те, которые происходят от него физически, и так же с полным правом вспоминают его в своих молитвах как своего отца: Авраам Авину — Авраам, Отец наш.

Одновременно с именем Авраама судьбоносно изменяется по воле Божьей и имя Сарры: если первоначально оно звучало как Сарай, что можно перевести как «борющаяся», «сражающаяся» (и она действительно боролась за свое счастье, за свое предназначение, за свое женское и материнское достоинство), то теперь ее имя — Сара (именно так оно звучит в оригинале) — получает значение «госпожа», «владычица», «княгиня», что соответствует ее статусу как праматери избранного народа. При этом из ее прежнего имени была взята буква йод, или йуд, имеющая числовое значение «десять», и заменена буквой ѓэй. Таким образом, число «десять» Бог поровну поделил между Авраамом и Саррой, но общая гематрия (сумма числовых значений букв) их имен осталась неизменной. Как уже отмечалось, в мистическом каббалистическом прочтении Сарра символизирует душу человека, а Авраам — его дух. Перенесение числа «пять» из имени Сарры в имя Авраама означает, что пять сил души, своего рода духовных эквивалентов пяти чувств (внутренний слух, внутреннее зрение и т. д.), были возвышены в патриархе до уровня духа. Тем самым Авраам получил возможность абсолютного владения всеми органами своего тела — физического и духовного (по данным восточной медицины, этих органов у человека 248; до изменения имени Аврааму были подвластны только 243, что и составляет гематрию его прежнего имени — Аврам). Следует отметить, что имя и любые его изменения в Танахе являются чрезвычайно смыслоносными и судьбоносными, несут важную информацию о предназначении того или иного избранника.

Кроме того, в знак укрепления и обновления Завета Господь предписывает Аврааму и его потомкам выполнять заповедь обрезания, точнее — «завет обрезания» (бритмилла). Речь идет об обрезании крайней плоти у младенцев мужского пола на восьмой день (через сакральную седмицу) после рождения: «Вот Завет Мой, который вы должны соблюдать между Мной и вами, и между потомками твоими после тебя: обрезан пусть будет у вас всякий мужчина. // Обрезайте крайнюю плоть вашу, и это будет знаком Союза между Мной и вами. // Восьми дней от роду пусть будет обрезан у вас в поколениях ваших каждый мужского пола… // Необрезанный же мужчина, который не обрежет крайнюю плоть свою, уничтожится душа та из народа своего: Союз Мой он нарушил» (Быт 17:14). Известно, что обряд обрезания, восходящий к инициационным обрядам, практиковался многими древними народами (и в частности, египтянами) в медицинских (гигиенических) целях, но только в иудейской религии он был наполнен особым сакральным смыслом: это знак вечного Союза с Богом, знак принадлежности миру Единобожия. Обрезание символизирует очищение человека от всякой духовной нечистоты и его подчинение воле Божьей. Очень скоро слово «необрезанный» получает в Танахе дополнительный смысл: тот, кто не знает Единого Бога и не стремится Его узнать, закоренелый язычник. В Торе же многократно указывается, что обрезание — хоть и важный, но внешний знак, за которым стоит духовный смысл. Вот почему в Торе повторяется наказ Божий: «Обрежьте крайнюю плоть сердца своего», т. е. сделайте свое сердце менее черствым, обнажите его перед Богом, направьте на служение Ему и любовь к Нему. Однако и внешне обрезание всегда было и остается важным древним знаком, выделяющим иудеев. Как свидетельствует Евангелие от Луки, на восьмой день после рождения были обрезаны Иоанн Креститель (Лук 1:59) и Иисус Христос (Лук 2:21). В этот же день, как это и до сих пор совершается в еврейской традиции, этим великим младенцам даны были имена. Ранние христиане исполняли заповедь обрезания, но затем апостол Павел отменил ее для тех, кто из среды язычников обращался в христианство. Заповедь обрезания исполняют и мусульмане, ибо Авраам обрезал своего сына Йишмаэля, которому в тот момент было 13 лет. Сам же Авраам совершает обрезание себе в возрасте 99 лет.

Следующее чрезвычайно важное явление Бога Аврааму связано с благовещением — возвещением ему и Сарре доброй вести о рождении у них сына. Господь на этот раз является Своему избраннику в виде трех странников (ангелов), которые приходят к нему, когда в полдневный зной он сидит у входа в шатер под своим знаменитым дубом в дубраве Мамре.

Авраам и Сарра с подобающим гостеприимством встречают и угощают чудесных мужей, в одном из которых наделенный огромной интуицией Авраам прозревает Бога, пришедшего к нему с двумя ангелами. Впоследствии христианская традиция увидит в этом первое явственное указание на триединство Божества; именно этот эпизод, получивший в христианской традиции условное именование «Ветхозаветная Троица», иллюстрирует знаменитая «Троица» Андрея Рублева; подобных изображений множество в христианской иконографии: в отличие от «Новозаветной Троицы», изображающей Бога Отца, Бога Сына и Духа Святого в виде парящего вверху голубя, «Ветхозаветная Троица» рисует сцену прихода трех ангелов к шатру Авраама или сцену их угощения Авраамом и Саррой.

Господь предрекает Сарре рождение сына ровно через год. Это вызывает у престарелой Сарры (ей в это время восемьдесят девять лет) недоумение и внутренний смех, который не ускользает от внимания Бога. И когда через год у нее действительно рождается сын, она называет его Йицхак [Эль] — «Да посмеется [Бог]» (в русской традиции — Исаак): «И сказала Сарра: смех сделал мне Бог; кто ни услышит обо мне, рассмеется» (Быт 21:6; СП). Как давно заметили исследователи, в мифологических представлениях и фольклоре разных народов рождение женщиной ребенка в престарелом возрасте является чем-то комическим или даже неприличным. Вот почему Сарра говорит: «…кто ни услышит обо мне, рассмеется». Однако этим она дает понять, что неприличен был ее внутренний смех, не ускользнувший от внимания Бога, и теперь Сам Бог может посмеяться над ней. Кроме того, теофорное имя избранника можно толковать и как «да взглянет [Бог] с улыбкой [милостиво]» (Бог взглянет милостиво на ребенка, будет покровительствовать ему), а также как «он будет смеяться [радоваться]» (т. е. сам ребенок будет радоваться, ибо станет великим праведником).

От Авраама двое ангелов идут карать погрязшие в грехах и разврате города — Содом и Гоморру. Третий же, к Которому изначально Авраам обращался как к Владыке, остается беседовать со Своим избранником. Узнав, куда отправились ангелы-губители, ведь Господь ничего не может скрыть от Своего друга («И сказал Господь: утаю ли Я от Авраама, что хочу делать!» — Быт 18:17; СП), Авраам дерзает обратиться к Богу с вопросом: «…неужели Ты погубишь праведного с нечестивым? // Может быть, есть в этом городе пятьдесят праведников? Неужели Ты погубишь и не пощадишь места сего ради пятидесяти праведников в нем? // Не может быть, чтобы Ты поступил так, чтобы Ты погубил праведного с нечестивым, чтобы то же было с праведником, что и с нечестивым; не может быть от Тебя! Судия всей земли поступит ли неправосудно?» (Быт 18:23–25; СП). В самом этом вопросе — констатация совершенно нового представления о Боге, для которого главное — справедливость и милосердие. Бог обещает Аврааму, что Он не погубит город ради пятидесяти, и сорока пяти, и сорока, и тридцати, и двадцати, и десяти праведников. Даже один праведник будет спасен Богом (как будет спасен Им Лот с его семейством), но его духовной энергии, его молитвы будет мало для спасения целого грешного города. Тем самым впервые утверждается мысль о личной ответственности каждого человека перед Богом, о недопустимости мысли о том, что Бог карает невинных за вину других, но одновременно — и мысль об ответственности каждого человека, тем более праведника, за то, что происходит вокруг.

Авраам не только впервые ставит болезненный вопрос теодицеи (вопрос о том, почему гибнут праведные и невинные), не только открывает для себя Бога как воплощенные Справедливость и Милосердие (а иначе и верить в Него невозможно), но и утверждает, что именно милосердие должно быть основой отношения Бога к миру. Совершенно очевидно, что Авраам не просто волнуется за праведников. Зная, что таких, кроме Лота, нет в Содоме, он просит Всевышнего смилостивиться над явными грешниками. Подчеркивая чрезвычайные духовные качества Авраама, Д.В. Щедровицкий пишет: «Нам сложно даже представить себе высоту духа, силу любви праотца Авраама. Он умоляет за самых худших представителей ханаанского народа, за людей, дошедших в преступлениях против Бога и ближних до последнего предела. Народ Содома полностью достоин своей участи — и все же Авраам умоляет Бога… Мы часто встречаемся с попытками противопоставить мораль Ветхого Завета морали Нового Завета. Поверхностные исследователи утверждают, что якобы лишь Новый Завет учит любви к ближнему, а Ветхий Завет — воздаянию, мести, в лучшем случае — справедливости. Но ведь именно в Ветхом Завете мы находим такой пример величайшей любви праведника к людям, как молитва праотца Авраама за нечестивые города. Не к подобному ли призывает Христос? — «…Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, // Да будете сынами Отца вашего Небесного…» (Матф 5:44–45). Поступая так, человек становится сыном Божьим — если он любит врагов и молится, как Авраам, за тех, кто ненавидит его»[209]. А древний Мидраш так сообщает о молитве Авраама перед Всевышним за страшных грешников: «Молясь о прощении грехов Содому и Гоморре, Авраам взывал к Всевышнему, говоря: «Судья всей земли поступит ли неправосудно? Господи! Если Ты желаешь, чтобы мир устоял, отмени суд Свой, а исполнится суд Твой — миру не быть. Ты затягиваешь петлю с обоих концов; ослабь сколько-нибудь один ее конец — прости людям хоть часть их грехов, ибо иначе — миру не устоять»» (Берешит Рабба 49)[210]. В знаменитом эпизоде в 18-й главе Книги Бытия Авраам предстает как настоящий праведник, насквозь открытый миру, тревожащийся за его судьбу, милосердный к грешникам. Вот почему в Талмуде и Мидрашах он традиционно сравнивается с Ноем и противопоставляется ему как «праведник без шубы» «праведнику в шубе».

Несомненно, трагической кульминацией взаимоотношений Авраама и Бога стало несостоявшееся жертвоприношение Авраама. Бог, который только перед этим являл Свое милосердие, требует от Авраама того, что не укладывается не только в наше сознание, но, вероятно, и в сознание избранника Божьего: «Возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа, и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе» (Быт 22:2; СП). Авраам беспрекословно, ни о чем не спрашивая Бога (как не спрашивал он Его, отзываясь на призыв пойти из страны Харран), повинуется. Текст предельно лаконичен и как бы специально не прописан до конца, оставляя широкий простор для домысливания: что происходило в душе Авраама? Мог ли он совместить в своем сознании образ Бога, который он носил в своем сердце, и это жестокое требование? Не возникал ли в душе его ропот и протест? По всей видимости, Авраам, заключивший Завет с Богом, целиком доверяет Ему, веря, что Господь найдет выход из этой ситуации, что все разъяснится (это подтверждается последующим текстом).

С поразительной, почти кинематографической ясностью текст изображает действия Авраама: «Авраам встал рано утром, оседлал осла своего, взял с собою двоих из отроков своих и Исаака, сына своего; наколол дров для всесожжения, и встав пошел на место, о котором сказал ему Бог. // На третий день Авраам возвел очи свои и увидел то место издалека» (Быт 22:3–4; СП). Авраам оставляет у подножья горы отроков и осла, кладет на плечи Исаака вязанку дров для всесожжения, берет в руки огниво и нож и начинает восхождение вместе с ничего, кажется, не подозревающим сыном. Однако текст дает понять, что Исаак испытывает тревогу и смутно понимает алогичность происходящего, ибо по дороге происходит разговор между отцом и сыном, полный трагической иронии: «И начал Исаак говорить Аврааму, отцу своему, и сказал: отец мой! Он отвечал: вот я, сын мой! Он сказал: вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения? // Авраам сказал: Бог усмотрит Себе агнца для всесожжения, сын мой. И шли далее оба вместе» (Быт 22:7–8; СП).

В словах Авраама — глубочайшая вера, доверие к Богу, несмотря на все возможное смятение его разума. В самый роковой, самый напряженный момент, когда нож Авраама уже занесен над связанным Исааком, Ангел Господень останавливает руку Авраама: «…не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним ничего; ибо теперь Я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня» (Быт 22:12; СП). Оглянувшись, Авраам обнаруживает запутавшегося в кустарнике рогами овна, которого они с Исааком радостно и торжественно приносят в жертву Господу. По преданию, именно из рога этого барана был сделан древнейший еврейский музыкальный инструмент — шофар, в который трубят по самым великим праздникам и в час самой великой скорби, чтобы Господь услышал. С трубления в шофар начинается служба в праздник Новолетия — Рош-ѓа-Шана, когда принято читать недельную главу Торы, включающую эпизод с жертвоприношением Авраама, — в знак обновления жизни, как заново началась она для праотца еврейского народа и его сына. В финале эпизода Авраам получает новое подтверждение благословения и Обетования: «И вторично воззвал к Аврааму Ангел Господень с неба, // И сказал: Мною клянусь, говорит Господь, что, так как ты сделал сие дело, и не пожалел сына твоего, единственного твоего, // То Я благословляя благословлю тебя, и умножая умножу семя твое, как звезды небесные и как песок на берегу моря; и овладеет семя твое городами врагов своих; // И благословятся в семени твоем все народы земли за то, что ты послушался гласа Моего» (Быт 22:15–18; СП). Авраам же назвал место, где происходило страшнейшее в его жизни испытание, «Господь усмотрит», и это выражение стало крылатым, как и «На горе Господней усмотрится» (Быт 22:14), и оба стали выражением глубочайшей веры.

Этот знаменитый эпизод, получивший в европейской традиции именование «Жертвоприношение Авраама», а в еврейской — Акедат Йицхак («Связывание Исаака»), или просто Акеда («Связывание»), имеет множество аспектов. Один из важнейших — это раз и навсегда установленный отказ от человеческих жертвоприношений, практиковавшихся в архаических (и не только) языческих мирах, это признание неугодности такой жертвы Единому Богу. Как известно, в жертву ханаанейско-финикийскому Баалу (Ваалу) приносились первенцы (и люди делали это добровольно), младенцев замуровывали в фундаментах храмов, тем самым освящая их. И здесь, в эпизоде с жертвоприношением Авраама, сюжет первоначально движется проторенным путем: в жертву нужно принести именно первенца. Но в самый кульминационный момент указывается ненужность, непотребность этой жертвы. Итак, смысл эпизода — в дистанцировании от мира язычества. Но не менее важно и то, что эта ситуация — испытание веры Авраама, его интуитивного, безмерного доверия к Богу (неслучайно ведь в первом стихе главы сказано: «И было, после сих происшествий Бог искушал Авраама…» — Быт 22:1; СП). Тем самым ситуация уподобляется искушению в Эдеме. Но на этот раз человек с честью выдерживает испытание.

Различные интерпретации Акеда сложились в еврейской религиозной философии. Филон Александрийский (рубеж I в. до н. э. — I в. н. э.) видел в Акеда деяние, вызванное только безграничной любовью к Богу. Согласно Рамбаму, или Маймониду (XII в.), Бог, повелев Аврааму принести в жертву Исаака, желал не испытать Авраама, ибо Он был абсолютно уверен в Своем избраннике, но создать для остальных эталон человеческой любви к Богу. По мысли Рамбана, или Нахманида (XIII в.), Бог знал, как поступит Авраам, но для самого Авраама испытание было настоящим, ибо он не знал, что будет делать Бог. В еврейской мистике Акеда толкуется как феноменализация любви человека к Богу и готовности следовать Его воле. В целом в иудаизме «Связывание Йицхака» предстает как вневременная парадигма безмерной любви избранного народа ко Всевышнему, преданности Ему в самых страшных испытаниях и страданиях, готовности идти на смерть во имя Господа.

В христианской традиции эпизод с жертвоприношением Авраама рассматривается как прообраз страданий Иисуса Христа, Его искупительной жертвы во имя Спасения всего человечества. Как Авраам готов был принести в жертву Богу самое дорогое — своего сына, так Бог жертвует во имя людей Сыном Божьим, Которого прообразует Исаак, выступающий как жертвенный агнец (Агнцем Божьим именуется в Новом Завете Иисус). Тема жертвоприношения Авраама присутствует и в Коране (Коран 37:100–106), при этом имя сына Ибраѓима в этом эпизоде не называется, однако, согласно мусульманскому комментарию, им является Исмаил.

Чрезвычайно важное значение эпизод «Жертвоприношение Авраама» имеет для религиозного экзистенциализма, и прежде всего для концепции его основоположника — датского мыслителя С. Кьеркегора (1813–1855). Он посвятил этому эпизоду работу «Страх и трепет» и с его помощью обосновал категорию абсурда, абсурдность человеческой экзистенции (существования) и возможность выйти из состояния абсурда только благодаря глубокой вере, воплощенной в Аврааме. Согласно Кьеркегору, готовность Авраама принести в жертву Богу самое дорогое, является олицетворением высшей — религиозной — стадии бытия человека, которая сменила стадию «эстетическую», основанную на непосредственном, чувственном образе жизни, а также пришедшую ей на смену стадию «этическую», основанную на выполнении долга перед семьей и обществом. Теперь же человек осознает долг перед Богом как высший долг. Он не только смиряется со страданием, которое есть всеобщая форма существования, но и находит в себе силы полюбить страдание, достигая высочайшего уровня существования, не только преодолевающего несчастье, но и возносящегося над счастьем в обычном смысле слова.

Знаменитый эпизод не раз привлекал внимание художников и поэтов своим глубинным, напряженным драматизмом. Ему посвящены фрески в синагогах Дура-Европос (III в.) и Бет-Альфы (IV в.), а также в многочисленных христианских соборах, в скульптурах, в живописных полотнах Лукаса Кранаха Старшего, Андреа дель Сарто, Тициана, Паоло Веронезе, Караваджо, Рубенса, Тьеполо, А.П. Лосенко и др. Одна из самых знаменитых живописных интерпретаций библейской сцены — шедевр Рембрандта «Жертвоприношение Авраама», хранящийся в Эрмитаже и вдохновивший И. Бродского на создание поэмы «Исаак и Авраам» (1963), насыщенной оригинальной и сложной символикой. Мотив жертвоприношения Авраама проходит сквозь творчество многих еврейских и европейских поэтов ХХ в., стремившихся осмыслить события Холокоста (греч. «всесожжение») — Катастрофы европейского еврейства в годы фашизма (яркий пример — поэзия лауреата Нобелевской премии, еврейско-немецкой поэтессы Нелли Закс). Из большого количества музыкальных произведений на эту тему наиболее знаменита «священная баллада» И. Стравинского «Авраам и Исаак», впервые исполненная в Иерусалиме в 1964 г.

Авраам умирает в возрасте ста семидесяти пяти лет, как сказано: «…и умер в старости доброй, престарелый и насыщенный жизнию, и приложился к народу своему» (Быт 25:8; СП). Он был погребен в пещере Махпела, где покоилась его возлюбленная Сарра, которая умерла гораздо раньше своего супруга и смерть которой, вероятно, была внезапной и каким-то образом связанной со страшным испытанием Авраама и Исаака. В этом убеждена еврейская комментаторская традиция. Согласно Агаде, Всевышний не открыл Сарре, куда отправились ее муж и сын, но явившийся к ней сатан (сатана) рассказал ей об этом и даже продемонстрировал картину со связанным Исааком, лежащим на жертвеннике. И тогда материнское сердце не выдержало:

Ангел смерти руку простер:

И не стало женщины старой,

Опустел материнский шатер:

Умерла премудрая Сарра.

И грустит Исаак, хотя

И умом, и могучим телом

Он давно уже не дитя, —

Страшно в мире осиротелым!

Знала мать — лишь она одна, —

В этом мире скорби и страха,

Как глубоко уязвлена

С юных лет душа Исаака.

(Юлия Нейман. «Исаак»)

Преемником Обетования становится Исаак. Его образ не получает такой развернутой разработки, как образы Авраама, Иакова, Иосифа. Определяющая черта облика и характера Исаака — кротость, смирение, за которым, однако, сквозит величайшая твердость духа. Само его рождение после чудесного вмешательства Бога выявляет распространенную сюжетную схему рождения долгожданного ребенка от бесплодной матери или престарелых родителей (эта парадигматическая схема будет неоднократно варьироваться как в Танахе — например, история рождения пророка Самуила, так и в Новом Завете — рождение Иоанна Крестителя от Захарии и Елисаветы, а в христианских преданиях — рождение Девы Марии от Иоакима и Анны).

Главным испытанием жизни Исаака стало несостоявшееся жертвоприношение Авраама. Прием ретиценции — умолчания — не позволяет с достоверностью сказать, как удалось Аврааму связать Исаака: сделал ли он это, когда сын заснул, или Исаак добровольно согласился взойти на жертвенник? Однако религиозная традиция убеждена, что Авраам открыл всю правду сыну и тот добровольно взошел на жертвенник, целиком доверяя своему земному отцу и своему Отцу Небесному. Агада содержит множество эпизодов, демонстрирующих мужество и самоотверженность Исаака, преодолевающего страх смерти, исполненного любви к Богу и к своим родителям, особенной печальной нежности — к матери: «Взял Авраам дрова для всесожжения и возложил на Исаака — подобно тому, как возлагают крест на плечи человека, ведомого на распятие, взял в руки огонь и нож, и пошли дальше. Тут великий страх напал на Исаака. «Отец, — сказал он, — я вижу огонь и дрова; где же агнец для всесожжения?» «Тебя, сын мой, избрал Господь на жертву Себе», — ответил Авраам. И сказал Исаак: «Если так угодно Богу, да исполнится воля Его. Об одном только скорбит моя душа: что станется с матерью моей?» <…> И оба они, этот отец, готовый казнить собственного сына, и этот отрок, безропотно идущий на заклание, принялись за работу: делали помост из камня, складывали костер, высекали огонь. Авраам подобен был отцу, ведущему сына к венцу, Исаак — жениху, приготовляющему себе венчальный балдахин. «Скорее, отец! — торопил Исаак Авраама. — Спеши исполнить волю Господа и, смотри, хорошенько сожги меня, а пепел мой собери и отнеси к матери, — она сохранит его как память обо мне, казненном тобою. Ах, отец, отец! Что вы станете делать на старости, осиротелые и одинокие?» «Сын мой, — отвечал Авраам, — нам жить осталось недолго, и Тот, Кто доныне был утешением нашим, нас и впредь не оставит». <…> «Отец, — говорил Исаак, — ты знаешь, душа строптива; трудно ей расстаться с телом. Боюсь, как бы, увидев нож, занесенный надо мною, я как-нибудь не пошевельнулся бы, и жертва сделается несовершенной и неприемлемой. Так смотри, отец, хорошенько, по рукам и ногам свяжи меня. И матери, — продолжал он, — не говори, если застанешь ее стоящей возле колодца или на кровле, — она, упаси Бог, упадет и разобьется насмерть»»[211].

Через три года после смерти Сарры Авраам снаряжает своего домоправителя Элиэзера на родину предков, в Месопотамию (в Харран), чтобы он сосватал невесту для его сына (следуя указанию Божьему, Авраам не хочет, чтобы женой Исаака стала ханаанеянка, ибо обычаи ханаанеян слишком противны Богу). Так разворачивается эпическая история сватовства, занимающая всю 24-ю главу Книги Бытия. Прибыв в город Нахора, или Нахор[212], Элиэзер мудро останавливается у колодца и ждет, когда вечером, в положенный час, девушки города пойдут к источнику за водой. При этом он загадал, обращаясь за помощью к Богу Авраама: «И девица, которой я скажу: наклони кувшин твой, я напьюсь, и которая скажет: «пей, я и верблюдам твоим дам пить», — вот та, которую Ты назначил рабу твоему Исааку; и по сему узнаю я, что Ты творишь милость с господином моим» (Быт 24:14; СП). Понятно, почему так загадал преданный Аврааму его домоправитель: девушка должна быть не только красивой, но и доброй. К источнику приходит прекрасная Ривка (Ревекка), и все случается так, как загадал Элиэзер. По принципу эпической троичности, слова Элиэзера повторяются трижды: в первый раз — когда он загадал желание, второй раз — когда оно осуществилось, в третий — когда, войдя в дом родителей Ривки, он с восхищением рассказал им об этом. Ривка, не раздумывая, согласилась отправиться вместе с Элиэзером в далекий Ханаан, ибо интуитивно ощущала, что там ждет ее счастье, там осуществится ее предназначение.

Вспоминает Ревекка. А может быть, все это снится?

Может, только мерещится в зыбком полдневном бреду? —

В Ханаанскую землю невестой пойдешь ли, девица? —

И, себе удивляясь, она отвечала: — Пойду. —

И верблюды, качаясь, идут и вчера, и сегодня,

И холмы Ханаана уже показались вдали…

Загорелась звезда. Совершается воля Господня:

Раб везет Исааку невесту из отчей земли.

(Юлия Нейман. «Ревекка»)

Однако Ревекка, которую возлюбил Исаак, также долго не может родить долгожданного наследника. «И молился Исаак Господу о жене своей, потому что она была неплодна; и Господь услышал его, и зачала Ревекка, жена его» (Быт 25:21; СП). У Ревекки рождаются сразу два сына: первым — более сильный и волосатый Эсав (Исав; само его имя и значит «волосатый»), а вторым — Йааков (Иаков), что, согласно народной этимологии, означает «держащийся за пятку», ибо сказано: «Потом вышел брат его, держась рукою своею за пяту Исава» (Быт 25:26; СП). На самом деле имя Йааков-[Эль] означает «Да поможет [Бог]!», «Да охранит [Бог]!» (оно встречается в архивах начала 2-го тыс. до н. э. месопотамского города Киш и в египетских источниках 2-го тыс. до н. э.)[213].

В истории Эсава и Йаакова, несомненно, просматривается схема архаического близнечного мифа — соперничества между двумя братьями. Уже во чреве матери они ведут борьбу, и это очень беспокоит Ревекку, а Господь разъясняет ей, что два разных народа произойдут от ее сыновей (Быт 25:23). Отношения между Эсавом и Йааковом строятся по принципу оппозиции: зверолов — пастух; импульсивный — кроткий; неудачливый — удачливый; любимец отца — любимец матери; «человек полей» (возможно, человек дикого поля) — «человек, живуший в шатрах» (человек цивилизации). В них воплощены два диаметрально противоположных человеческих характера: наивный простак Эсав, живущий инстинктами и простыми сиюминутными удовольствиями, и мудрец Йааков, размышляющий над жизнью и строящий планы на будущее, настойчивый и упорный в достижении цели, несмотря на свою кротость. Сложность ситуации связана с проблемой первородства и передачи Обетования от отца к сыну. Кому передаст его Исаак? По закону он должен первым благословить Эсава. Но вся логика текста (и особенно знаменитый эпизод с чечевичной похлебкой, за которую голодный Эсав готов продать свое первородство, — Быт 25:29–34) подводит нас к тому, что по сути, духовно, к приятию Обетования готов не Эсав, а Йааков.

В критический момент, когда слепнущий и теряющий силы Исаак решает благословить старшего сына, Ревекка, страстно любящая младшего, Иакова, уговаривает его предстать перед отцом в одеждах Исава и обманом получить благословение. Страшно смущено сердце Иакова, но Ревекка говорит ему: «…на мне пусть будет проклятие твое, сын мой…» (Быт 27:13; СП). Следует заметить, что именно женщины (праматери еврейского народа) — и Сарра в эпизоде с Агарью, и Ревекка в эпизоде с благословением Иакова — выглядят как проводники истинных велений Бога. Тем не менее сложность текста состоит в том, что Иаков все равно несет ответственность за не совсем праведным путем полученное, хотя и полагающееся ему, Обетование (речь идет о соотношении цели и средств, о недопустимости оправдания средств целью). Полная невзгод, тяжких испытаний и потерь жизнь патриарха Иакова (потеря страстно любимой молодой жены и не менее страстно любимого сына) в значительной степени осмысливается как возмездие за обманом полученное благословение. Тем самым еще раз утверждается столь важная для текстов Танаха идея ответственности, сопряженная с идеей свободы воли.

Тем не менее Господь подтверждает Свой Завет с Иаковом: в первую же ночь, когда Иаков бежал из родительского дома, спасаясь от гнева Исава, и остановился на ночлег под открытым небом, он увидел чудесный сон. Этот эпизод получил самостоятельное название — «Сон Иакова», а также «Лестница Иакова»: «И увидел во сне: вот, лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней. // И вот, Господь стоит на ней и говорит: «Я Господь, Бог Авраама, отца твоего, и Бог Исаака. Землю, на которой ты лежишь, Я дам тебе и потомству твоему. // И будет потомство твое, как песок земный; и распространишься к морю, и к востоку, и к северу, и к полудню; и благословятся в тебе и в семени твоем все племена земные» (Быт 28:12–14; СП). Этой формулой, повторяющей то, что сказано было ранее Аврааму и Исааку, Господь устанавливает столь важную преемственную связь в истории Завета — связь, идущую от отца к сыну. Он обещает Иакову Свою неотменимую заботу и защиту, а в подтексте — и тому народу, который произойдет от Иакова: «И вот, Я с тобою; и сохраню тебя везде, куда ты ни пойдешь; и возвращу тебя в сию землю; ибо Я не оставлю тебя, доколе не исполню того, что Я сказал тебе» (Быт 28:15; СП).

Что же увидел в своем чудесном сне Иаков? Вряд ли лестницу в прямом смысле слова, ведь ее описания именно как лестницы со ступенями нет в тексте. В оригинале стоит редкостное слово сулам, входящее в корпус hapax legomena — слов, всего лишь один раз встречающихся в Танахе. А это означает, что понимание и перевод его как «лестница» достаточно условны. Одно понятно: Иаков увидел незримую связь между миром земным (дольним) и небесным (горним), между миром человеческим и Божественным. Возможно, это та «мировая ось» (axis mundi), которую так любили изображать европейские художники эпохи барокко. Кроме того, праотцу еврейского народа открылся великий путь бесконечного духовного восхождения, духовного совершенствования человека. Так и понимается крылатое выражение «лестница Иакова»: «лестница» духовного восхождения.

Иаков направляет свой путь к брату Ревекки, своему дяде Лавану, где ему предстоит встретить Рахель (Рахиль). Любовь к ней поражает Иакова, как удар молнии: «И поцеловал Иаков Рахиль, и возвысил голос свой, и заплакал» (Быт 29:11; СП). Хитрый и прижимистый Лаван, чувствующий, что вместе с Иаковом в его дом пришла удача, требует, чтобы он отслужил за Рахиль семь лет, и тот с радостью соглашается: «И служил Иаков за Рахиль семь лет; и они показались ему за несколько дней, потому что он любил ее» (Быт 29:20; СП). Так одной краткой фразой гениальный библейский повествователь может передать предельный накал чувств, силу любви, состояние души героя. Но затем последовали еще семь лет, ибо хитрый Лаван жестоко обманул Иакова (не расплата ли то за давнишний обман с братом?) и под покровом ночной тьмы ввел к нему в брачный покой свою старшую дочь — слабую глазами Лею (Лию). Так возлюбленная Рахиль стала лишь второй женой Иакова, но и с ней повторилась история Сарры и Ревекки: «Господь узрел, что Лия была нелюбима и отверз утробу ее, а Рахиль была неплодна» (Быт 29:31; СП). Наконец, после долгих мучений Рахили, наблюдающей, как одного за другим рожает сыновей Лия, Господь дает и ей сына: «И вспомнил Бог о Рахили, и услышал ее Бог, и отверз утробу ее. // Она зачала, и родила сына, и сказала: снял Бог позор мой. // И нарекла ему имя: Иосиф, сказав: Господь даст мне и другого сына» (Быт 30:22–24; СП). Так появляется на свет знаменитый Йосеф (Иосиф), с которым будет связана значительная часть повествования в Книге Бытия. Само имя его поясняется в словах Рахили: Йосеф-[Эль] означает на иврите «Да прибавит [Бог]!», «Да умножит [Бог]!». Бог действительно умножил, дал еще одного сына Рахили, но этот сын стоил ей жизни.

После рождения Иосифа, когда исполнился положенный срок, Иаков услышал призыв: «Теперь встань, выйди из земли сей; и возвратись в землю родины твоей» (Быт 31:13; СП). Он двинулся в путь, взяв с собой заработанные у Лавана стада, Лию, Рахиль и детей. На самом рубеже Земли Обетованной, на берегу реки Йаббок (Иавок), ночью, с Иаковом случилось странное происшествие: с ним вступил в борьбу Некто (в оригинале — иш, «некий муж»), кого он не мог одолеть, но кто не мог одолеть и его и кого он принял за ангела-хранителя этой страны и попросил (почти вырвал силой) у него благословение: «И боролся Некто с ним до появления зари; // И, увидев, что не одолевает его, коснулся состава бедра его, и повредил состав бедра у Иакова, когда он боролся с Ним. // И сказал: отпусти Меня, ибо взошла заря. Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня» (Быт 32:24–26; СП).

Этот таинственный Некто по-разному понимается в еврейской и христианской традициях. Согласно общепринятому еврейскому толкованию (хотя и здесь есть разные мнения), этот неведомый Муж — Ангел-покровитель Эсава, посланный Господом для испытания Йаакова. Согласно христианской экзегезе, это Сам Господь, принявший форму Ангела. Однако так или иначе весь знаменитый библейский эпизод вырастает в грандиозную метафору постижения истины через предельное напряжение всего человеческого существа, дерзновенную борьбу, требующую сверхъестественных усилий. И тогда поражение обернется победой. С этим эпизодом связано и происхождение знаменитого второго имени Иакова, которое затем станет именем всего еврейского народа, — Йисраэль (Израиль), что в переводе в равной степени обозначает и «будет сражаться Бог» (сражаться за человека, за его душу, за Своего избранника, за Свой народ), и «[он] будет сражаться за Бога»: «И сказал: отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль; ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь. //…И благословил его там» (Быт 32:28–29; СП). Как полагает Д.В. Щедровицкий, имя Йисраэль можно перевести и как «будет властвовать Бог» (от глагола сара — «властвовать», «руководить»), а также как «властитель (князь) Божий» — в отношении как самого Иакова, так и народа Божьего (безусловно, имеется в виду духовное лидерство и владычество). Экзегет и исследователь отмечает: «…уже Аврааму говорили сыны Хетовы: «…ты князь Божий посреди нас…» (Быт 23:6). Израиль — это тот, кто призван возвещать в народах имя Божье, т. е. править от имени Божьего, но не физически, а духовно, утверждая власть Всевышнего»[214].

После этого Иакова ждут встреча и примирение с братом Исавом, и горькая потеря Рахили, которая умирает во время родов на пути из Бет-Эля (Вефиля) в Бет-Лэхем (Вифлеем): «И когда выходила из нее душа, ибо она умирала, то нарекла ему [сыну] имя: Бенони» (Быт 35:18; СП). Бенони — «сын муки моей», «сын страдания моего». Безутешный Иаков, горько оплакивающий Рахиль, тем не менее не хочет, чтобы в имени сына был отзвук страдания и напоминание о смерти любимой жены, чтобы это несчастливое имя сопровождало ребенка, назвал его именем, близким по звучанию, но иным по смыслу: Бинйамин, или Биньямин (в русской традиции — Вениамин) — «сын правой стороны» («сын юга», но юг уже в глубокой древности, как отмечалось, ассоциировался с правой стороной, правдой и праведностью), «сын праведной [Рахели]», «праведный сын», «удачливый сын». Однако после смерти Рахили, которая была страшным ударом для Иакова (ей было всего 37 лет), патриарха ждет еще одна страшная потеря — потеря любимого сына Иосифа, его мнимая смерть, которая обернулась жизнью, но узнает об этом Иаков очень нескоро.

История Иосифа, несмотря на всю связь с предшествующими и последующими сюжетами в Пятикнижии, имеет самостоятельное, законченное значение в Книге Бытия. Она представляет собой самую настоящую реалистическую новеллу — философскую и психологическую — о судьбе человека и обретении собственного предназначения. Одна из самых больших по объему, она занимает 14 глав книги — с 37-й по 50-ю.

Иосиф определен библейским повествователем как «сын старости» (т. е. долгожданный сын) Иакова. Однако Иаков и Рахель вовсе не были старыми, когда родился Иосиф. Более логично было бы назвать «сыном старости» Вениамина. Однако библейскому повествователю крайне важно установить аналогию между Исааком, «сыном старости» Авраама, и Иосифом, чтобы намекнуть на внутреннее сходство их историй (в обоих случаях — преодоление смерти) и дать еще более глубокую и убедительную психологическую мотивировку безмерной любви Иакова-Израиля к первенцу своему от Рахели — сыну великой любви, чье рождение не омрачено воспоминанием о смерти: «Израиль любил Иосифа более всех сыновей своих, потому что он был сын старости его…» (Быт 37:3; СП). Братья страшно завидуют отцовскому любимчику, которому отец сделал цветную одежду и который донимает их своими вещими снами (Иосиф наделен особым даром сновидения и снотолкования, который окажется спасительным как для него, так и для его отца и братьев). И вновь, как в истории Каина и Авеля, зависть и ревность толкают на дурные поступки. Впрочем, сам Иосиф, кажется, дает для этого повод: «И доводил Иосиф худые о них слухи до отца их» (Быт 37:1; СП). Поэтому отчасти закономерна реакция братьев: «…и возненавидели его, и не могли говорить с ним дружелюбно» (Быт 37:4; СП). Однако эта ненависть свидетельствует о духовной слепоте братьев: они не способны понять искренность и чистоту намерений юного Иосифа, который прозревает то темное, что есть в душах братьев, и хочет их предостеречь и спасти.

Братья задумывают убить Иосифа, но Реувен (Рувим), старший сын Иакова, напоминает им о недопустимости пролития крови (пример Каина уже прочно сидит в их сознании). И тогда братья срывают с Иосифа его цветную одежду (обнажение еще в древних магических культах соотносилось со смертью) и сажают его в высохший колодец (ров). Одежду же обрызгивают кровью убитого козленка и приносят отцу, имитируя смерть Иосифа от хищного зверя. С большой силой выражено в тексте безутешное горе Иакова, для которого жизнь утрачивает смысл с потерей любимого сына: «И разодрал Иаков одежды свои, и возложил вретище на чресла свои, и оплакивал сына своего многие дни. // И собрались все сыновья его и все дочери его, чтобы утешить его; но он не хотел утешиться, и сказал: с печалию сойду к сыну моему в преисподнюю. Так оплакивал его отец его» (Быт 37:34–35; СП).

Иосиф действительно оказывается в некоем подобии преисподней: пустой колодец — символ смерти и шеола (бездны, разверстой могилы; в таком значении этот образ употребляется и в других книгах Танаха — например, в Псалтири). Козленок, заколотый «вместо» Иосифа, как бы заменяющий его собой, соотносит этот эпизод с символикой шумерских плачей Инанны по Думузи. Как Думузи, Иосиф переживает череду символических смертей и рождений, его путь подобен пути зерна: брошенное в землю, оно не погибает, но прорастает к новой жизни. Однако в истории Иосифа древний архетип умирания и воскресения получает прежде всего духовно-этическое осмысление.

Иосиф извлечен из ямы, но только для того, чтобы быть проданным купцам-мидьянитянам (мадианитянам). Показательно, братья не продают Иосифа сами (это был бы поступок, не имеющий оправдания), но просто бездействуют, слыша отчаянные крики брата из глубокого колодца, и спокойно наблюдают, как его вытаскивают купцы-мидьянитяне и продают купцам-измаильтянам, чей караван с грузом благовоний шел в Египет (Быт 37:26–28). При этом не присутствовал старший, Реувен, чувствовавший особую ответственность за брата и, как можно понять из контекста, отправившийся за веревками, чтобы вытащить Иосифа из колодца. Однако, когда он появился там, было уже поздно. В отчаянии Реувен, вернувшийся к братьям, повторяет: «…отрока нет, а я, куда я денусь?» (Быт 37:39; СП). Реувен переживает не только из-за брата, но и из-за отца, для которого весть о пропаже Иосифа будет страшным ударом. Чтобы как-то объяснить исчезновение брата, остальные и придумывают историю с одеждой, разодранной и обрызганной кровью козленка.

Тем временем Иосиф переживает новый спуск в преисподнюю — в «нижние земли», Мицраим (Египет). Там он продан в дом египетского вельможи, царедворца фараона, начальника его охраны — Потифара. Но и здесь Иосифа ждет восхождение из «ямы»: молодой и талантливый раб снискал любовь своего господина, и тот сделал Иосифа управляющим в своем доме. Однако новое испытание уже ждет героя, готовя ему падение: в него влюбляется жена Потифара: «Иосиф же был красив станом и красив лицем. // И обратила взоры на Иосифа жена господина его, и сказала: спи со мною» (Быт 39:6–7; СП). Иосиф отказался, ведь это предательство по отношению к доверившемуся ему человеку и грех перед Богом: «…как же сделаю я сие великое зло и согрешу перед Богом?» (Быт 39:9; СП). Однако жена Потифара продолжала говорить Иосифу о своей любви и однажды решилась на крайний шаг: «Случилось в один день, что он вошел в дом делать дело свое, а никого из домашних тут в доме не было; // Она схватила его за одежду его и сказала: ложись со мною. Но он, оставив одежду свою в руках ее, побежал, и выбежал вон. // Она же, увидев, что он оставил одежду свою в руках ее и побежал вон, кликнула домашних своих и сказала им так: посмотрите, он привел к нам Еврея ругаться над нами» (Быт 39:11–14; СП).

Таким образом, в повествование включается мотив, связанный с клеветой отвергнутой женщины на целомудренного юношу, уже знакомый нам по египетской «Сказке о двух братьях». По приказу Потифара Иосиф брошен в тюрьму (и это его новое падение, новая символическая смерть), но и там он заслужил любовь начальника тюрьмы и других заключенных, которых он всячески поддерживает духовно. Еще братьями прозванный «Сновидцем», Иосиф толкует сны виночерпия и хлебодара фараона, брошенных в темницу и подозреваемых в покушении на жизнь государя, и обещает скорое спасение первому и суровое наказание от фараона — второму. Предсказание Иосифа исполняется, и благодарный виночерпий, призванный вновь ко двору фараона, обещает вспомнить Иосифа и замолвить за него слово.

Однако только через два года, и то по необходимости, виночерпий вспоминает о чудесном даре Иосифа — даре снотолкования, ибо фараон увидел тревожащие его сны и все мудрецы его царства не могут их истолковать. Извлеченный из тюрьмы (новый подъем из «ямы») Иосиф толкует сны фараона, предсказывая Египту семь очень урожайных, плодородных лет, а затем — семь голодных. Он советует фараону сделать запасы хлеба, чтобы страна могла пережить голод. Мудрость Иосифа так поразила фараона, что он сделал его управляющим (хлебодаром) над всей землей Египетской.

Так Иосиф становится Кормильцем Египта. Судьба высоко возносит его, словно вознаграждая за все пережитое. Но только теперь, на вершине благополучия и славы, он постепенно прозревает необходимость пройденных испытаний, собственное предназначение: страдания, пережитые им, нужны были отнюдь не для того, чтобы вознаградить его, но для того, чтобы осуществился Промысел Божий, чтобы спасен был избранный род и будущий избранный народ. Голод поражает не только Египет, но и Ханаан, и престарелый Иаков отправляет своих сыновей, оставив при себе младшего, Вениамина, с которым боится расстаться больше всего на свете, за хлебом в Мицраим, ибо слава мудрого хлебодара фараона уже перешагнула границы фараоновой державы.

Дальнейший текст мастерски построен на механизме «узнания» — когда узнавание братьями Иосифа подготавливается, но по каким-то причинам откладывается, что создает особое психологическое напряжение (подобным образом построено повествование в «Одиссее» с момента появления главного героя в виде нищего старца в родном доме). Один из кульминационных моментов всего мастерски построенного повествования — встреча Иосифа с братьями, не узнающими его. Иосиф едва сдерживает свои чувства, но тем не менее заставляет братьев отправиться и за младшим, Вениамином, чтобы увидеть их всех вместе. При этом он оставляет в заложниках одного из них, Шимона (Симеона), ставя братьев в ту же ситуацию, в какой они были, когда продали его в рабство. Он уже и сейчас видит, что они глубоко раскаиваются, неся тяжкий груз воспоминаний о том, как продали его в рабство. При этом говорят они между собой, не зная, что Иосиф понимает их язык: «И говорили они друг другу: точно мы наказываемся за грех против брата нашего; мы видели страдание души его, когда он умолял нас, но не послушали; за то и постигло нас горе сие» (Быт 42:21; СП). Однако Иосиф хочет, чтобы братья пришли к полному покаянию, чтобы они открыто сказали о своей вине, и потому отправляет их в нелегкий путь домой, чтобы они явились с Биньямином. При этом странный хлебодар снабжает братьев хлебом, необходимым для перехода туда и обратно, а на первом же привале они обнаруживают, что он велел подложить в их котомки серебро, уплаченное за хлеб.

С огромным нежеланием и тяжестью на душе Иаков отправляет в Египет с остальными сыновьями Биньямина — последнее, что напоминает ему о Рахели и их любви. Когда наконец перед глазами Иосифа предстает и Вениамин, он только огромным усилием воли заставляет себя сдержаться под напором нахлынувших чувств: «И поднял глаза свои, и увидел Вениамина, брата своего, сына матери своей, и сказал: это брат ваш меньший, о котором вы сказывали мне? И сказал: да будет милость Божия с тобою, сын мой! // И поспешно удалился Иосиф, потому что вскипела любовь к брату его, и он готов был заплакать; и вошел он во внутреннюю комнату, и плакал там. // И умыв лице свое, вышел, и скрепился, и сказал: подавайте кушанье» (Быт 43:29–31; СП). Вся сцена поражает тонкостью психологического рисунка, глубоким проникновением в мир чувств человека.

Однако не настало еще время Иосифу открыться братьям своим, а им — окончательно прозреть. Они потрясены тем, как хорошо знает загадочный хлебодар о том, кто из них старше, кто моложе, как участливо он расспрашивает о здоровье их престарелого отца. В конце концов братья отправляются с купленным хлебом домой, в Ханаан, но вскоре их задержали, обвинив в похищении драгоценной серебряной чаши хлебодара. Каково же было изумление братьев, когда во время обыска чаша обнаружилась в дорожном мешке Вениамина. Естественно, ее подложили туда по распоряжению Иосифа. У него особый умысел: понять, как будут вести себя братья по отношению к его единоутробному брату, не бросят ли его, отправившись домой без него. Однако братья уже действительно не те, какими были раньше: они не могут бросить младшего в беде. «И разодрали они одежды свои, и, возложив каждый на осла своего ношу, возвратились в город» (Быт 44:13; СП). Они готовы вместе нести ответственность, но страшным ударом для них становятся слова хлебодара: «…тот, в чьих руках нашлась чаша, будет мне рабом, а вы пойдете с миром к отцу вашему» (Быт 44:17; СП). Иосиф делает вид, что он хочет оставить навечно в рабстве Вениамина, чтобы посмотреть на реакцию братьев. В сущности, он «моделирует» ту же ситуацию, в которой оказался когда-то он сам. Братья потрясены. Особенно переживает Йеѓуда (Иуда), чье духовное лидерство отчетливо обозначается именно с этого момента. Он предлагает хлебодару навеки остаться у него в рабстве вместо своего брата, за возвращение которого он поручился перед отцом. И главное: если не вернется Биньямин к отцу, это окончательно убьет его, ибо однажды он уже потерял любимого сына: «Ибо как пойду я к отцу моему, когда отрока не будет со мною? я увидел бы бедствие, которое постигло бы отца моего» (Быт 44:34; СП).

После этого и наступает наконец момент «узнания», когда Иосиф открывается братьям и долго сдерживаемые чувства вырываются наружу: «Иосиф не мог более удерживаться при всех стоявших около него, и закричал: удалите от меня всех. И не оставалось при Иосифе никого, когда он открылся братьям своим. // И громко зарыдал он, и услышали Египтяне, и услышал дом фараонов. // И сказал Иосиф братьям своим: я Иосиф, жив ли еще отец мой? Но братья его не могли отвечать ему; потому что они смутились пред ним. И сказал Иосиф братьям своим: подойдите ко мне. Они подошли. Он сказал: я Иосиф, брат ваш, которого вы продали в Египет. // Но теперь не печальтесь и не жалейте о том, что вы продали меня сюда; потому что Бог послал меня перед вами для сохранения вашей жизни… <…> // И пал он на шею Вениамину, брату своему, и плакал; и Вениамин плакал на шее его. // И целовал всех братьев своих, и плакал, обнимая их. Потом говорили с ним братья его» (Быт 45:1–5; 14–15; СП). Так добрым человеческим диалогом, торжеством любви и прощения заканчивается история вражды братьев (библейский сюжет ломает традиционную схему «близнечного мифа», как это отчасти было уже сделано и на примере Исава и Иакова).

Именно своей мудрой гуманностью, человеколюбием, утверждением лучших человеческих качеств, а также тонкой психологической характеристикой главного персонажа эта библейская история привлекала и привлекает сердца сотен поколений читателей и художников разных культур, разных народов. Все дело в огромной силе чувств и в огромной силе обобщения, заложенной в ней. История Иосифа представляет собой своеобразную обобщающую парадигму, модель человеческой судьбы, где герой претерпевает череду взлетов и падений, символических смертей и новых рождений и выходит из тяжких испытаний судьбы обновленным и просветленным, сохраняя духовную твердость. Иосиф переживает поучительную эволюцию: слегка легкомысленный и самовлюбленный мальчик в начале истории, он, пройдя через горнило страданий, обретает подлинную высоту духа и человечность, а главное — понимание собственного предназначения: «Бог послал меня перед вами, чтобы оставить вас на земле и сохранить вашу жизнь великим избавлением» (Быт 45:7; СП). «Таков этот персонаж, — пишет С.С. Аверинцев, — любимчик своего отца, отмеченный печатью избранничества, сочетающий красоту с целомудрием, а таинственный дар вещих снов и снотолкования — с практической рассудительностью, внушающий любовь чуть ли не всем, кто попадается на его пути, но и навлекающий на себя злобу и зависть, ввергаемый в горнило страдания и выходящий из него умудренным победителем. Во всем круге древних литератур Ближнего Востока нелегко отыскать другой столь же тонко разработанный образ»[215].

История Иосифа уже в древности подверглась переосмыслению и в последующие времена привлекала внимание мыслителей и поэтов, принадлежащих разным культурам. Во II в. до н. э. был записан апокриф, или псевдоэпиграф, «Заветы двенадцати патриархов» (дошел на греческом языке), где представлено поучительное жизнеописание Иосифа. Примерно тогда же или чуть позднее, в I в. до н. э., в эллинистическом Египте неизвестным автором (несомненно иудеем) была создана в духе греческого любовного романа (но в соединении с духом монотеизма) «Душеполезная повесть о хлебодарстве Иосифа Всепрекрасного, и об Асенеф, и о том, как Бог сочетал их». Именно любовь к Иосифу побуждает Аснат (Асенеф) уйти из мира язычества и прийти к Единому Богу. Кроме того, в этом произведении образ Иосифа, по мысли С.С. Аверинцева, стилизован «в духе солярной мифологии, эллинистической эстетики и мистериальной обрядности»[216]. Большое внимание истории Йосефа уделяется в Агаде и Мидрашах, где сын Йаакова предстает как величайший праведник, способный, тем не менее, на ошибки. В частности, в вину ему ставится излишне неосторожная «игра с огнем» в истории с женой Потифара, а также излишняя суровость в испытании братьев. За это, по мысли комментаторов, были сокращены годы жизни Йосефа, ибо с великого праведника Господь спрашивает самой полной мерой.

В IV в. н. э. раннехристианский писатель Афрем из Нисивина, известный в византийско-славянском мире как Ефрем Сирин, написал на сирийском (восточноарамейском) языке «Слово на Иосифа Прекрасного», в котором Иосиф оказывается прообразом Иисуса Христа. Иосиф с постоянными эпитетами «Прекрасный» или «Целомудренный» становится одним из самых популярных персонажей фольклорных произведений христианского Средневековья: о нем создаются многочисленные плачи, причитания, сказы. Под влиянием библейского Иосифа возник образ Йусуфа в 12-й суре Корана, которая всегда служила высоким эталоном для мусульманских поэтов, воспевавших любовь Йусуфа и Зулейки. Этот традиционный мотив мусульманской поэзии получил особое отражение и в поэзии европейской — например, в «Западно-восточном диване» И.В. Гёте.

Историю Иосифа заново открывает европейская литература Нового времени. Так, великий немецкий писатель эпохи барокко Г.Я.К. Гриммельсгаузен (ок. 1622–1676), используя канву плутовского романа, создает в конце жизни роман «Целомудренный Иосиф», в котором противопоставляет Иосифа как воплощение моральной чистоты развращенности своего времени. Многие великие европейские писатели испытывали желание в деталях разработать историю Иосифа, и в первую очередь И.В. Гёте и Л.Н. Толстой. В полной мере их замыслы по-своему осуществил великий немецкий писатель XX в. Т. Манн, написавший роман-тетралогию «Иосиф и его братья» (1933–1942), который представляет собой глубочайшее философско-культурологическое и психологическое (даже психоаналитическое) осмысление не только истории Иосифа, но и всех историй патриархов. Писатель подчеркивал, что он отнюдь не случайно обратился к истории еврейских патриархов, как не случайно и то, что работал он над своим романом в годы фашизма и Второй мировой войны: своим «Иосифом» — и романом, и образом главного героя — Т. Манн бросал вызов фашизму, тому «окончательному решению» еврейского вопроса, которое попытались осуществить нацисты: «Мой выбор, несомненно, стоял в скрытой связи с современностью, полемизировал с ней, шел наперекор известным тенденциям, внушавшим мне глубокое отвращение и особенно непозволительным для немцев: я имею в виду бредовые идеи расового превосходства, которые являются главной составной частью созданного на потребу черни фашистского мифа. Написать роман о духовном мире иудейства было задачей весьма своевременной, — именно потому, что она казалась несвоевременной»[217]. Черносотенному мифу расовой ненависти в романе противопоставлен высокий миф любви к ближнему, к человеку, ко всему человечеству, единство судеб и чаяний которого писатель демонстрирует на примере духовных поисков Иосифа и его трех еврейских патриархов. Т. Манн был убежден, что в его романе «миф был выбит из рук фашизма, здесь он весь — вплоть до мельчайшей клеточки языка — пронизан идеями гуманизма (разрядка автора. — Г.С.), и если потомки найдут в романе нечто значительное, то это будет именно гуманизация мифа…»[218].

…После встречи Иосифа с братьями состоялась трогательная долгожданная встреча с отцом, а затем последовало переселение Иакова с сыновьями в Египет, в землю Гошен (Гесем). Последние 17 лет жизни Иакова, когда рядом с ними были все его сыновья, стали самыми счастливыми для патриарха. Перед смертью Иаков произносит особое благословение всем своим двенадцати сыновьям — двенадцати коленам Израилевым (Быт 49). Он уходит из мира земного, оплаканный всеми своими сыновьями и возлюбленным Иосифом: «Иосиф пал на лице отца своего, и плакал над ним, и целовал его» (Быт 50:1; СП). Забальзамировав тело отца, Иосиф с братьями отправляется в Ханаан, чтобы похоронить его в родовой усыпальнице в Махпела. Смертью самого Иосифа, наказывающего похоронить свой прах в Земле Обетованной, завершается Книга Бытия: «И сказал Иосиф братьям своим: я умираю; но Бог посетит вас, и выведет вас из земли сей в землю, о которой клялся Аврааму, Исааку и Иакову. // И заклял Иосиф сынов Израилевых, говоря: Бог посетит вас, и вынесите кости мои отсюда» (Быт 50:24; СП).

А затем, по логике Торы, пришел к власти фараон, который забыл, что сделал Иосиф для земли Египетской, и притеснения и кары обрушились на ни в чем не повинных потомков Иакова-Израиля… Так начинается Книга Исхода.

Эпос об Исходе: преодоление рабства и путь к истинной свободе

Эпическая Книга Исхода, написанная суровыми и мощными красками, логически подхватывает и продолжает сюжет Книги Бытия — и магистральный сюжет Пятикнижия — обретение Завета с Богом. До этого Господь избирал себе отдельных избранников, теперь Он изберет — в акте обоюдного свободного выбора — целый народ и дарует ему Закон (Тору). И знаменательно, что, по логике Торы, обретение Закона Божьего возможно только через обретение свободы через преодоление рабства — внешнего и внутреннего, через Исход.

Книга Исхода получила свое название из греческого корпуса Септуагинты — Eξοδος («Выход», «Исход»), ибо речь идет о выходе из рабства египетского. Но в оригинале книга, как и предыдущая в каноне, названа по первому значащему слову — ^^^^ <Шемот> («Имена»), так как ее первая строка гласит: «Вот имена сынов Израилевых, которые вошли в Египет с Иаковом…» (Исх 1:1; СП).

Именно в этой книге появляется человек, которому суждено, в сущности, уподобиться Творцу и сотворить свой народ силой своей воли и духа: это пророк Моше (Моисей). Отныне он становится главным героем Торы — наряду с Богом и формирующимся на наших глазах народом Божьим, народом Завета. Моисей появляется на исторической арене в тот критический час, когда давно уже исполняется страшное, но и обнадеживающее пророчество, открытое некогда Аврааму: «…знай, что потомки твои будут пришельцами в земле не своей, и поработят их, и будут угнетать их четыреста лет. // Но Я произведу суд над народом, у которого они будут в порабощении; после сего они выйдут с большим имуществом» (Быт 15:13–14; СП). Будущий пророк и рожден для того, чтобы осуществилась надежда, чтобы прекратились страдания народа Израиля в Египте, чтобы вышел он на свободу, чтобы пережил главную встречу в своей жизни — встречу с Богом — и вернулся в землю отцов — Землю Обетованную.

С самого начала Книга Исхода погружает нас в совершенно реальное историческое время — время правления в Египте гиксосов (ок. XVIII–XVII вв. до н. э.), при которых и произошло переселение рода Иакова на заболоченные луга Дельты, затем — время изгнания гиксосов при фараоне Яхмосе I (XVI в. до н. э.) и последовавшего за этим обращения свободных пастухов-иврим в рабство, перевод их в статус бесправных апиру, а также время правления Рамессидов — фараонов XIX династии Сети I (ок. 1305–1290 гг. до н. э.) и его сына Рамоса (Рамсеса) II (ок. 1290[219]— 1224 гг. до н. э.; как предполагают исследователи, именно в правление последнего и совершился Исход евреев из Египта)[220]. Несмотря на легендарный характер многих описываемых в Книге Исхода и последующих книгах Торы событий, у библеистов и востоковедов сейчас нет сомнения, что в их основе лежат подлинные исторические факты: это подтверждается и упоминанием подлинных строительных объектов, и удивительно точным воспроизведением реалий египетского быта, египетской административной лексики, равно как и стелой сына и преемника Рамсеса II — фараона Мернептаха (Мернепта; 1224–1211 гг. до н. э.), где впервые зафиксировано имя Йисраэль. «Стела Мернепта», или «Стела Израиля», обнаружение которой стало сенсацией, датируется примерно 1220 г. до н. э. и хранится в Египетском музее в Каире. Она помогла исследователям уточнить время Исхода евреев из Египта и прихода их в Ханаан. Высеченный на «Стеле Мернепта» текст представляет собой автобиографическую надпись от имени фараона, который похваляется своими победами и, в частности, говорит следующее: «Ханаан разорен, так что (его постигли) все виды бедствий; Ашкелон побежден; Гезер захвачен; Йано‘ам более не существует. Израиль опустошен, и его семени больше нет; Хурру стала вдовой из-за Египта»[221]. Комментируя эти строки, И.Р. Тантлевский пишет: «К наименованиям городов Ашкелон, Гезер и Йано‘ам присоединен детерминатив «город-государство». Термин Хурру, обычно обозначающий сиропалестинский регион или область данного региона, выписан с детерминативом для понятия «страна, земля», в то время как Израиль — с детерминативом «народ», т. е. он еще не представлял собой государство с определенными границами. Это предполагает, что израильтяне, вероятно, появились в Ханаане незадолго (здесь и далее курсив автора. — Г.С.) до написания победной оды Мернептаха. В приведенном фрагменте стелы обнаруживается явный поэтический параллелизм: Израиль — муж и Хурру — жена/вдова; Хурру в свою очередь коррелируется здесь с Ханааном. Иными словами, Израиль рассматривается в стеле как владыка Ханаана. Стела Мернептаха подтверждает рассказ Книги Иисуса Навина о том, что Израиль овладел Ханааном в течение короткого периода (согласно Иис Нав 14:7, 10, это произошло в течение пяти лет). И еще один фундаментальный вывод позволяет сделать текст стелы: к концу XIII в. до н. э. союз колен воспринимал себя и воспринимался окружающими как единый народ, Израиль»[222].

Таким образом, опираясь на новые научные данные и археологические находки, исследователи датируют время непосредственного действия Книги Исхода и последующих книг Торы концом XIV — началом XIII в. до н. э., а непосредственно события Исхода — между 1290 и 1277 гг. до н. э., т. е. первыми годами правления Рамсеса II[223]. Библеисты не сомневаются также в историчности фигуры Моисея[224]. В свою очередь все большие сомнения вызывает гипотеза о влиянии на монотеизм Моисея реформы Эхнатона и о египетском происхождении Моисея, который якобы был жрецом бога Атона (гипотеза, изложенная в книге З. Фрейда «Человек по имени Моисей и монотеистическая религия», 1939[225]). Как уже отмечалось ранее, эту концепцию ныне не разделяет большинство авторитетных исследователей — как библеистов, так и египтологов. В свою очередь современные исследователи подчеркивают, что за законами, начертанными в Торе, ощущается рука великого законодателя, фигура которого вряд ли может быть только ретроспективой более позднего времени. Это подтверждается и тем, что все институты религиозносоциальной жизни Израиля эпохи Первого Храма созданы исто рическими личностями — пророком Шемуэлем (Самуилом), царями Давидом, Шеломо (Соломоном), религиозные реформы проведены пророком Элийаѓу (Илией), царями Хизкийаѓу (Езекией) и Йошийаѓу (Иосией). Эта параллель привела к постулату о существовании личности масштаба Моисея, которая утвердила культ Единого Бога и установила основные культовые институты, а также этические принципы монотеизма, создала законодательный кодекс, охватывающий все сферы жизни общества[226]. При этом, безусловно, личность великого законодателя и вождя, как и история в целом, предстает в Торе в мифопоэтическом осмыслении, а история его жизни демонстрирует многие устойчивые архетипы и параллели с другими культурами. Сама история в Книге Исхода является скорее метаисторией — историей поисков путей к Богу и духовных открытий.

Книга Исхода имеет следующую композиционную структуру: обращение потомков Иакова в рабство и их страдания в Египте (Исх 1); рождение и взросление Моисея (Исх 2:1–14); Моисей в земле Мидьянской, или Мадиамской (Исх 2:1–22); решение Бога освободить сынов Израиля и призвание Моисея к пророческому служению (Исх 2:2–4:17); Моисей вновь в Египте; усиление гнета народа Израиля и чудеса, совершенные Моисеем и его братом Аароном перед фараоном (Исх 4:27–7:13); десять казней египетских (Исх 7:1–11:10); установление Богом праздника Песаха (Пасхи) и Исход (Исх 12–13); чудо спасения на Тростниковом (Чермном) море и Песнь на море (Исх 14–15:21); путь к Синаю (Исх 15:22–18:27); центральное ядро — Синайский Завет (Исх 19–24): Откровение Господа Моисею на Синае (Исх 19), Откровение всему народу и провозглашение Десяти Заповедей (Исх 20:1–21), Книга Завета (Исх 20:22–23:33), освящение Завета (Исх 24); повеление Господа о сооружении Шатра Откровения, или Скинии Завета, и Ковчега Завета (Исх 25–27); Откровение Моисею об избрании Аарона и его сыновей священниками и об их освящении (Исх 28–30); назначение Бецалеля (Веселиила) и Аголиава главными художниками по сооружению Скинии, Ковчега и их убранства (Исх 31:1–11); наказ Господа святить Субботу и дарование Скрижалей Завета (Исх 31:12–18); грех поклонения золотому тельцу и наказание народа Господом (Исх 32); заступничество Моисея за свой народ и возобновление Завета (Исх 33–34); сооружение и освящение Скинии и Ковчега, помазание Аарона и его сыновей на священство и принесение первых жертв Господу в Скинии (Исх 35–40).

Короткая экспозиция в книге, занимающая первую главу, лаконично и впечатляюще рисует страшную картину рабства, полного бесправия, страданий народа, обреченного на уничтожение. Несомненно, перед нами первая сознательная попытка геноцида, зафиксированная в истории, и Книга Исхода демонстрирует, как постепенно оформляется страшный план и начинает приводиться в исполнение. Это становится возможным потому, что преступную политику фараона, а затем и его преемника разделяет абсолютное большинство египетского народа.

«И восстал в Египте новый царь, который не знал Иосифа» (Исх 1:8; СП). Этот новый правитель недоволен увеличением числа инородцев из иврим в его государстве. Он почему-то подозревает в них потенциальную «пятую колонну», если на Египет обрушатся враги, и поэтому предлагает своим подданным закабалить евреев и с помощью изнурительного принудительного труда сократить численность ставшего неугодным народа: «Перехитрим же его, чтобы он не размножался… // И поставили над ним начальников работ, чтобы изнуряли его тяжкими работами. И он построил фараону Пифом и Раамсес, города для запасов» (Исх 1:10–11; СП). (Питом, или Пифом, идентифицируется исследователями с Пи-Атумом, а Раамсес — с Пи-Рамсесом, или Пер-Рамсесом, которые интенсивно строились при Сети I и Рамсесе II). Возможно, перед нами первое в истории описание своего рода трудовых лагерей. Недаром у Д.В. Щедровицкого возникают ассоциации со сталинскими и нацистскими лагерями и вообще тоталитарными режимами: «…работы были не целью, а средством. Обычно, когда ведется какое-либо огромное строительство, то сохраняют жизнь и здоровье работников, пекутся об их благе. Когда же целью является уничтожение населения, а работы становятся чем-то второстепенным (как, например, при строительстве Беломорканала в Советском Союзе), то все происходит точно так, как описано в Книге Исхода: намеренно создаются условия для изнурения и гибели людей. Так что Древний Египет был, по-видимому, первой страной своего рода концлагерей, и скопища бесправных рабов возводили гигантские строения буквально на костях»[227]. Как подчеркивает комментатор и исследователь, отношение фараона к израильтянам было очень несправедливым даже на фоне тех обычаев и законов, которые существовали в Египте (использование большого количества пленных и рабов на принудительных работах), ибо изрильтяне не были взяты в плен, они были только мирными соседями египтян и послушными гражданами, разводившими скот и приносившими стране пользу: «И поэтому их порабощение и лишение элементарных прав — факт вопиющий, даже с точки зрения морали того времени»[228].

Однако несмотря на все гонения, несмотря на рабский каторжный труд, народ продолжает умножаться. Это еще более усиливает ярость и ненависть к нему фараона и египтян, которые, увы, разделяют политику фараона: «Но по мере того, как изнуряли народ Израиля, все более умножался он и разрастался, и были сыны Израиля в тягость египтянам. // И стали египтяне угнетать сынов Израиля тяжкой работой: // Горькой сделали жизнь тяжким трудом над глиной и кирпичами, всякой работой в поле, и вообще всякой работой, к которой жестоко принуждали их» (Исх 1:12–14). Фараон и все египтяне смутно ощущали, что израильтяне — необычный народ, что их поддеживает какая-то особая сила, не позволяющая им погибнуть. Из-за этого они ненавидели и угнетали народ Божий еще сильнее. Так Тора готовит нас к пониманию того, что справедливыми будут кары, которые обрушатся позднее на весь Египет.

Фараон, поняв, что осуществление его плана по «окончательному решению» «еврейского вопроса» затянулось, принимает еще более жесткие и страшные меры. Он вызывает к себе двух главных еврейских повитух — Шифру и Пуа (Фуа) — и приказывет им: «Принимая роды у евреек (в оригинале — ивриот. — Г.С.), не спускайте глаз с родильных кресел: если сын, то убивайте его, а если дочь, то пусть живет» (Исх 1:16). Таким образом, фараон прямо отдает приказ убивать, уничтожать тех, кто может продолжить род. Результатом в конце концов должно стать полное уничтожение народа. Но почему же девочки оставляются в живых? Вероятно, в этом был особый расчет: в Египте очень ценилась красота женщин из Передней Азии, именовавшихся ретену, или речену, и параллельно с уничтожением мужчин, пресечением вольной мужественности, фараон надеется на ассимиляцию женщин-израильтянок.

Кроме того, агадическое предание говорит: фараон узнал от своих предсказателей и магов, что среди евреев должен родиться мальчик, который станет избавителем угнетенных израильтян и покарает самого фараона или его сына, поэтому он и приказал уничтожать младенцев мужского пола. Безусловно, сознательной параллелью к этому сюжету стала евангельская история о царе Ироде, который также узнал древнее пророчество о Младенце-Избавителе, подлинном Царе Иудейском, Который родится в Бет-Лехеме (Вифлееме). Как известно, узнав от трех чужеземных магов (волхвов), шедших через Иерусалим на свет Вифлеемской звезды, что пророчество уже осуществилось, Ирод потребовал у них, чтобы они разведали все об этом Младенце, а когда не дождался их, приказал перебить в Вифлееме всех младенцев от двух лет и ниже (Матф 2:7–16). Так Ирод повторил бесславный «подвиг» египетского фараона, но именно последний претендовал на значительно больший размах: уничтожить всех младенцев мужского пола в народе Израиля.

Показательно и одновременно беспрецедентно то, как повели себя две женщины-повитухи: они не только не выполняли приказ фараона, но делали все, чтобы помочь выжить каждому из младенцев, рожденных еврейскими женщинами: «Но повитухи боялись Бога, и не делали так, как сказал им царь Египта, и помогали детям остаться в живых» (Исх 1:17). В поведении повитух задана высокая духовная парадигма: в самых тяжких обстоятельствах человек может и должен остаться человеком, и помогает ему в этом «страх Божий»; этот «страх» — точнее, трепет (это слово более адекватно передает ивритское нора) — трепет души, сознающей устремленный на нее взгляд Бога, — освобождает от всех других видов страха, в том числе и от страха социальной зависимости, и делает человека подлинно свободным в своем выборе. Можно представить себе, как на самом деле испугались повитухи (нет человека, который не боялся бы за свою жизнь) — и в первый раз, когда получили страшный приказ, и во второй, когда их вновь вызвали в царский дворец и фараон грозно спросил: «Почему вы делаете это? Почему помогаете детям остаться в живых?» (Исх 1:18). Однако, несмотря на страх, женщины ответили: «Непохожи на египетских женщин еврейские, ибо они — как животные [они — здоровые]: прежде чем придет к ним повитуха, они уже рожают» (Исх 1:19). Таким образом, повитухи сослались на разницу в физическом здоровье египтянок и евреек: первые — дети утонченной городской цивилизации, слабые физически; вторые — сильные духом и телом, очень выносливые представительницы скотоводческого племени, близкие природе. Фараон не нашелся, что возразить повитухам, и они продолжали делать свое дело.

Тогда фараон отдает новый страшный приказ: «И повелел фараон народу своему: «Каждого новорожденного [у евреев] сына бросайте в Нил, а каждой дочери оставляйте жизнь!»» (Исх 1:22). Таким образом, фараон делает соучастниками своих преступлений всех египтян. Весь народ становится палачом. Тора грустно констатирует, что это возможно. Даже если не все убивают, то все молчат; никому нет дела до того, что происходит с младенцами этих инородцев и с ними самими. А может быть, в том и дело, что это устраивает всех: евреи поставлены вне закона, в их дома всегда можно ворваться под видом поисков новорожденных, можно взять все, что у них есть, можно заставить работать на себя. Д.В. Щедровицкий пишет: «Таким образом Бог испытывал народ египетский: станут ли египтяне охотно выполнять приказ фараона или воспротивятся ему, хотя бы тайно? Ведь они получили возможность открыто проявлять жестокость, агрессивность, страсть к наживе… По-видимому, не нашлось никого, кто поступил бы вопреки царскому приказу. По крайней мере в Писании упомянут лишь один такой случай — спасение младенца Моисея, и совершено это было не кем-либо из народа, а дочерью фараона, которая благодаря своему положению меньше других могла бояться наказания. Поэтому тот, кто в полемическом задоре говорит, что Бог слишком жестоко наказал Египет, наслав на него десять казней, пытается проигнорировать причинно-следственную связь событий. Ясно, что казни — прямое воздаяние за все зло, сделанное египтянами. Это проявление того духовного закона, который так четко и так поэтично изложил Иисус в Нагорной проповеди: «Какою мерою мерите, такою же отмерится и вам» (Лук 6:38)»[229].

И сразу же за словами жестокого приказа фараона, открыто санкционирующего убийства, следует сообщение, открывающее вторую главу Книги Исхода и кажущееся на первый взгляд никак не связанным с предыдущим: «И пошел один человек из рода Леви, и взял жену [из рода] Леви. // И забеременела эта женщина, и родила сына…» (Исх 2:1–2). Однако связь между двумя сообщениями есть, и самая прямая. Мидраш говорит, что после того, как стал известен жестокий приказ фараона, многие евреи решили совсем не рождать детей и даже не вступать в брак, чтобы не обрекать детей на гибель. Возможно, на это тоже рассчитывал фараон, добивавшийся исчезнования народа Израиля. Однако некий человек из колена Леви (Левия), хорошо зная, чем это угрожает ему, женится, и рождается его сын — будущий спаситель народа Божьего. Родителей младенца зовут Амрам и Йохэвед (Иохаведа), и дальше из текста понятно, что Моисей не является их первенцем: к моменту его рождения у них уже были дочь Мирйам, или Мирьям (Мариамь, Мария), и сын Аарон, который был старше Моисея на три года. Однако именно о рождении Моисея говорится особо — возможно, именно потому, что он родился после издания страшного указа (вопреки ему)[230] и что с ним связано особое предназначение.

«И жена забеременела, и родила сына, и, увидев, что он прекрасен [хорош], прятала его три месяца» (Исх 2:2). В оригинале стоит слово тов, которое традиционно в данном контексте переводится как «красив» (в Синодальном переводе — «очень красив») и которое прежде всего означает «благой», «добрый». Безусловно, в оригинале текст указывает сразу и на внешнюю, и на внутреннюю красоту младенца, на то, что он рожден, чтобы осуществить Божественное добро. Агада сообщает, что, когда родился Моисей, по всему дому Амрама и Йохэвед разлился чудесный свет: так Господь дал знак, что это необычный младенец. Согласно комментарию, это был свет Шехины — Божественного Присутствия в мире, в среде народа Божьего. Через три месяца мать поняла, что дальше прятать ребенка дома невозможно. Д.В. Щедровицкий пишет: «Видимо, кто-то донес о нем соседям-египтянам, и они уже были готовы его убить. Обстоятельства жизни израильтян в Египте удивительно напоминают нацистские лагеря ХХ века: адский труд, невозможность иметь детей, грозящая отовсюду смерть…»[231]

Йохэвед кладет маленького сына в корзинку (детскую люльку), сплетенную из папируса, обмазывает ее смолой (природным асфальтом, битумом), чтобы внутрь не проникла вода, и оставляет на заболоченном и заросшем папирусным тростником берегу Нила. Показательно, что эта корзинка обозначена в тексте тем же словом, что и Ноев ковчег (тэва). Тем самым устанавливается аналогия Божественного спасения: как в Ноевом ковчеге — залог спасения семьи Ноя и всего человечества, так и в этой маленькой и хрупкой папирусной корзинке — залог спасения и этого младенца, и его рода, и его народа, и в конечном итоге — всего человечества. Йохэвед и Мирьям в тревоге следят за тем, как обнаруживает младенца пришедшая на реку купаться дочь фараона. Она вытаскивает ребенка из воды и дает ему имя Моше (Моисей), что значит «вытащенный [из воды]» (от глагола маша — «вытащила»). Однако это имя имеет также значение «вытаскивающий [спасающий свой народ]»[232]. Так происходит спасение провиденциального младенца — будущего пророка Моисея.

Жизнь Моисея предстает в Торе как обобщающая парадигма со множеством смыслов, один из которых — преодоление инерции собственного существования, осмысление самого себя и своего призвания. Воспитанный в лоне чужой культуры, он стал таким же, как все египтяне (об этом говорит и его внешний облик), но в нем смутно дремало то, что было впитано с молоком матери (неслучайная деталь: мать, Йохэвед, выдавая себя за чужую женщину-кормилицу, с помощью Мирьям добивается того, чтобы выкормить своей грудью маленького Моисея). До поры до времени жизнь Моисея идет по проторенной колее, пока он не увидел, как надсмотрщик-египтянин до смерти избивает раба-еврея. Именно в этот момент жизнь его круто переламывается: он вступается за раба и в состоянии аффекта убивает египтянина. Душа Моисея воспламеняется негодованием при виде несправедливости, он не может не прийти на помощь гибнущему человеку. Он, который мог бы жить в роскоши во дворце и не думать о братьях своих, делает свой выбор, ставя на карту свое благополучие, свою жизнь. Однако стремление Моисея восстановить справедливость наталкивается не только на жестокость законов фараона, но и на противостояние рабского сознания угнетенных: они разобщены, напуганы и могут донести на Моисея. Он вынужден скрыться и бежать в Синайскую пустыню.

Придя в землю Мадиамскую, он вступается за обижаемых пастухами дочерей жреца Йитро (Иофора). В этом эпизоде вновь проявляется доминирующая черта характера Моисея — стремление к справедливости. Йитро (он же — Реѓуэль, или Рагуил) радушно принимает Моисея в свой дом и выдает за него дочь Циппору (Сепфору). Так, казалось бы, его жизнь вновь обрела стабильность и пошла по накатанной колее. Но подлинное осознание своего пути в мире для Моисея еще впереди.

Однажды, пася стада у подножья горы Хорев, или Хорив (то же, что Синай; само слово Хорив означает на иврите «выжженный»), он получает Божественное Откровение и пророческое призвание. Моисей слышит голос, говорящий из невысокого колючего куста, объятого огнем, но не сгорающего, — из Неопалимой Купины: «И увидел он, что терновый куст горит огнем, но куст не сгорает. // И воззвал к нему Бог из среды куста, и сказал: Моисей! Моисей! Он сказал: вот я! // И сказал Бог: не подходи сюда; сними обувь твою с ног твоих; ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая. // И сказал: Я Бог отца твоего, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова» (Исх 3:1–6; СП).

Что же увидел Моисей? Как полагают исследователи, толчком к созданию образа Неопалимой Купины стал куст дикой малины или ежевики — той особой ее разновидности, которая растет в Святой Земле и листья и стебли которой настолько насыщены эфирными маслами, что могут вспыхнуть на ярком солнце. Rubus Sanctus (лат. «святая малина») — так перевел в Вульгате Иероним Блаженный то, что в тексте Книги Исхода просто обозначено как «куст» — ѓа-снэ. В Синодальном переводе это слово вслед за Септуагинтой передается как «терновый куст» (для христианской традиции этот образ подкрепляется коннотациями, связанными с терновым венцом страданий Иисуса Христа). Но и в Септуагинте «терн» появляется потому, что такое понимание присуще и части еврейских толкователей. Однако именно религиозная комментаторская традиция наилучшим образом понимает, что смысл этого образа лежит не в области ботаники, но касается плана духовного, трансцендентного, который соприкасается с земным, материальным, проникает в него и возвещает Откровение.

Неопалимая Купина — одна из самых уникальных теофаний в Танахе, знак, который Господь подает Своему избраннику. Вот почему сказано: явился не Бог, но Ангел Господень — Мальах Адонаи. Этот Огненный Ангел (Огонь, обнимающий куст), безусловно, символизирует Самого Бога, согревающего человека Своей безмерной любовью, но и карающего его за грехи; так и огонь: без его тепла не прожить человеку, но грозное пламя может обжечь. То же, что Господь открывает Себя в невысоком кусте, свидетельствует о Его всеприсутствии в мире. Агада сообщает: «На вопрос одного язычника, для чего Бог явился Моисею из куста терновника, рабби Йеѓошуа бен Карха сказал: «Для того, чтобы люди знали, что нет того места, на котором не почил бы Дух Господень, не исключая и терновника»»[233]. Таким образом, Неопалимая Купина свидетельствует: Дух Божий скрыто присутствует во всем, что окружает человека, тем более — в нем самом. Из этого вытекает, что Неопалимая Купина — сам человек, бессмертный дух, вложенный в него Господом. Это символ той духовности, благодаря которой человек выделяется из всего живого, символ нетленных духовных ценностей. Еще одно значение знаменитого и таинственного образа было осмыслено еще в глубокой древности: Неопалимая Купина — сам еврейский народ, в унижении, в рабстве, в страданиях сохраняющий в душе пламя Божье — Его Дух. Мидраш поясняет, что, открывшись Моисею в малом кусте, Всевышний хотел укрепить дух пророка, показать, что и в рабском состоянии народ Божий не утратил душу живую, несломленность духа: «И ради того еще Господь явился Моисею в кусте горящем и несгорающем, что Моисей носил в душе страх за судьбу народа, которому, думал он, предстоит неизбежная гибель в рабстве египетском. Господь, показав ему огонь пламенеющий и куст несгораемый, сказал: «Подобно тому как пламя это не в силах испепелить куст, так не в силах египтяне истребить народ Израильский»»[234]. На протяжении долгой истории еврейского народа, особенно в постбиблейский период, во время двухтысячелетнего изгнания и жестоких гонений, он будет часто гореть в самом прямом и жутком смысле слова, сохраняя силу духа и верность Богу, являя собой Неопалимую Купину. С особенной силой трагизм и высота библейского символа раскрылись во время Холокоста, когда еврейский народ стал жертвой всесожжения (как известно, таково значение греческого слова Холокост), приносившейся самому жуткому идолу — идолу расы. Тем не менее, пройдя через огонь печей Освенцима и других лагерей уничтожения, еврейский народ выжил и сохранил свою веру.

Из древней еврейской экзегезы, собственно говоря, вытекает и христианская интерпретация символики Неопалимой Купины: она также символизирует неугасимый, неуничтожимый, вездесущий Дух Божий и дух человечий, но еще и Богородицу, Деву Марию, родившую от Духа Святого Сына Божьего — Богочеловека, Мессию (Христа), в Котором, согласно формулировке Церкви, «нераздельно и неслиянно» соединились в полном своем проявлении Божественное и человеческое. Это толкование типологически и генетически связано с восприятием Неопалимой Купины как символа народа Божьего и со специфической метафорикой пророческих и апокалиптических книг, в которых Община Израиля (Кнессет Йисраэль) предстает в образе женщины, в муках рождающей Мессию. Несомненно, этот образ проецируется в христианской традиции на образ Матери Божьей, которая была и остается Девой после рождения Сына Божьего. Именно поэтому в христианской иконографии Неопалимая Купина часто предстает как куст белых роз (белая роза — сакральный символ Девы Марии, ее чистоты и вечной девственности), охваченный пламенем, из которого вздымается фигура Богоматери с Младенцем на руках.

…А тем временем Моисей вслушивается в ошеломившие его слова Божьи, не смея поверить, что они обращены к нему, что он вообще останется жив, столь близко узрев Огонь Божий, поэтому он даже закрывает свое лицо. Господь же, произнося: «Бог отца твоего, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова», — подчеркивает, что назначение Моисея — восстановить распавшуюся связь времен, соединить собою начало времен патриархов с новым началом, историю избранного рода и историю избранного народа, которой только предстоит начаться. И уже звучит исполненное сострадания, надежды и доверия слово Божье: «Увидел Я страдания народа Моего в Египте и услышал вопль его из-за угнетателей его, ибо постиг Я боль его. // И сошел Я спасти его из-под власти Египта и привести его из той земли в землю прекрасную и богатую, землю, текущую молоком и медом… // Итак, иди: Я посылаю тебя к фараону, и выведешь ты народ Мой, сынов Израиля, из Египта» (Исх 3:7–8, 10). Показательно, что в этом фрагменте Бог впервые называет потомков Авраама Своим народом, подчеркивая особую роль этого народа в Его замысле. Выражения «увидел страдания» и «услышал вопль» означают не то, что Бог «не видел» и «не слышал» их раньше (Он по определению всевидящ и всеведущ), но то, во-первых, что эти страдания стали столь нестерпимыми для народа, что и Всевышний уже не может их терпеть («постиг Я боль его»); во-вторых, это означает, что сам народ уже не может мириться с рабством, что он страстно жаждет свободы, что сердца людей готовы обратиться к Богу.

Явление Бога Моисею связано с открытием ему нового Божественного Имени, что само по себе символизирует новую ступень Богопознания, приближения человека к Богу. Это новое Имя (знаменитый Тетраграмматон) носит характер личного имени, открываемого только в акте дружеского доверия, от Личности к личности. Это сопряжено с внутренними колебаниями Моисея перед вступлением на стезю пророка: будучи обычным человеком, он страшится тяжести возложенной на него миссии и несколько раз пытается уклониться от пророческого призвания, считая себя недостойным его: «Кто я такой, чтобы мне идти к фараону и вывести из Египта сынов Израиля?» (Исх 3:11). Вероятно, чтобы укрепить Своего пророка в избранном пути, Господь и открывает ему Священное Имя, в котором воплощена полнота существования Бога во времени и пространстве: «И сказал Моше Богу: «Вот, приду я к сынам Йисраэля и скажу им: Бог отцов ваших послал меня к вам. А они спросят меня: каково имя Его? Что скажу я им тогда?» // И сказал Бог Моше: «Я — Тот, Кто есть и будет [Кто пребудет, Кто существует вечно]». И сказал: «Так скажи сынам Йисраэля: Тот, кто будет [пребудет], послал меня к вам». // И еще сказал Бог Моше: «Так скажи сынам Йисраэля: Господь, Бог отцов ваших, Бог Авраама, Бог Йицхака и Бог Йаакова послал меня к вам. Это Имя Мое навеки…»» (Исх 3:13–14).

Итак, для Моисея, как и для патриархов, прозвучал призыв лэх-лэха («встань и иди!»), начался его собственный Исход, преодоление внутренней инерции: «Итак, пойди…» (Исх 3:10). И как ни ссылается Моисей на свое косноязычие (оно загадочно, ибо является своего рода платой за тонкий внутренний слух, умение услышать голос Божий), Господь непреклонен: «Итак, пойди; и Я буду при устах твоих, и научу тебя, что тебе говорить» (Исх 4:12; СП). И все-таки так по-человечески понятна дерзкая, разгневавшая Бога мольба Моисея: «Господи! Пошли другого, кого можешь послать» (Исх 4:13; СП). Бог обещает, что в помощь Моисею пошлет его старшего брата Аарона, которому Он также даст Откровение и который встретит пророка в Египте: «Ты будешь ему говорить и влагать слова в уста его; а Я буду при устах твоих и при устах его, и буду учить вас, что делать» (Исх 4:15; СП). После этого пророк уже не может не идти. Однако этот эпизод еще раз подчеркивает, как много нужно сил, чтобы взвалить на себя тяжкую ношу пророческого призвания. Но если взвалил — неси ее до конца.

И вот уже Моисей вместе с братом Аароном предстает перед фараоном и бесстрашно произносит: «Отпусти народ Мой…» (Исх 5:1; СП). Не случайно здесь это «Мой» с заглавной буквы — устами Моисея уже говорит Сам Господь. Но фараон и слушать не хочет о том, чтобы отпустить рабов: «…кто такой Господь, чтоб я послушался голоса Его и отпустил Израиля?» (Исх 5:2; СП). В том-то и дело, что Господь для фараона — никто, что упрямый властитель ничему не хочет учиться. И тогда, после чудес, явленных при дворе фараона Моисеем и Аароном с помощью жезла (посоха), после многих предупреждений, которым не внял фараон, начинаются десять казней египетских (число их симметрично Десяти Речениям, которыми был сотворен мир, и Десяти Заповедям в Книге Исхода). Казни следуют друг за другом по нарастающей, чтобы дать фараону возможность одуматься и раскаяться. Как полагают исследователи, во многих казнях нет ничего сверхъестественного: это обычные стихийные бедствия, которые не раз обрушивались на Египет: рыбий мор, полчища мух, нашествие саранчи и т. п. Внутренняя логика казней построена на том, что Господь наказывает фараона и всех египтян с помощью тех природных явлений, которым они поклонялись (стихии, насекомые, животные и т. д.), т. е. Он карает также самих ложных богов египтян, само идолопоклонство, приводящее к нравственной деформации народа.

И наконец Господь обещает самую суровую и страшную казнь, являющуюся ответной мерой на учиненное фараоном с младенцами израильтян, на то, что фараон никак не хочет отпускать народ Божий, и эта казнь носит сверхъестественный, мистический характер: «…в полночь Я пройду посреди Египта, и умрет всякий первенец в земле Египетской от первенца фараона, который сидит на престоле своем, до первенца рабыни, которая при жерновах, и все первородное из скота» (Исх 11:5; СП).

Наступает ночь с 14 на 15 числа весеннего месяца Нисана (события не случайно происходят весной: их символический подтекст — преодоление смерти и весеннее обновление). В эту ночь Господь обещает Моисею, что с Его помощью он выведет народ из рабства. Когда обрушивается на дом фараона и дома египтян, разделявших его политику, последняя, десятая казнь, минуя помазанные кровью жертвенного агнца косяки домов израильтян и тех немногих египтян, которые устрашились казней и поверили в Единого Бога, Моисей собирает народ и ведет к опасному броду через болотистые, поросшие папирусным тростником лиманы Красного моря (в подлиннике — Йам-Суф, т. е. Тростниковое море, что традиционно точно передается в славянских переводах, в том числе и Синодальном, как Чермное море — от чермь — «тростник»)[235]. И здесь свершилось одно из самых памятных библейских чудес: «И простер Моисей руку свою на море, и гнал Господь море сильным восточным ветром всю ночь, и сделал море сушею; и расступились воды. // И пошли сыны Израилевы среди моря по суше: воды же были им стеною по правую и по левую сторону» (Исх 14:21–22; СП).

Это случилось в самый критический момент, когда железные колесницы фараона уже настигали беглецов. Легко представить вполне реалистическую картину: беглецы прошли через заболоченную и поросшую тростниками трясину, но в ней увязла тяжелая конница и колесницы фараона. Однако крайне важно, что в сознании еврейского народа и людей самых разных народов последующих поколений это запечатлелось как чудо на Тростниковом (Красном) море — чудо с расступившимися водами.

Блещет воздух, налитый прозрачным огнем,

Солнце сказочной птицей глядит с высоты:

Море, Красное море, ты царственно днем,

Но ночами вдвойне ослепительно ты!

…И ты помнишь, как, только одно из морей,

Ты исполнило некогда Божий закон —

Разорвало могучие сплавы зыбей,

Чтоб прошел Моисей и погиб Фараон.

(Николай Гумилев. «Красное море»)

Чудо на Тростниковом море было воспринято народным сознанием как подлинное Богоявление, как знак вмешательства Бога в историю: это и было началом той встречи народа с Богом, которая станет сердцем и смыслом еврейской истории. Именно в честь этих событий — Исхода из рабства и чудесного спасения на море — был учрежден праздник Пасхи (Песах — от глагола пасах — «обошел», «миновал», как напоминание о том, что Господь миновал дома верных Ему людей и покарал дома фараона). Пасха в еврейской традиции навсегда стала праздником, не только напоминающим о событии древней истории, но являющимся выражением живой вневременной связи народа с Богом, преодоления рабства, выхода к новой жизни в каждом поколении, в судьбе каждого человека (генетически с этим связано и переосмысленное значение христианской Пасхи, знаменующей преодоление смерти и Воскресение Христово, открывшее путь к жизни вечной верующим в Христа). «Историческое событие, — писал А. Мень, — было для Израиля подлинным Богоявлением. Поэтому Исход превратился во вневременной символ праздника Пасхи, в знак непрекращающегося действия Промысла в жизни народа»[236].

Первой победой Моисея была горячая вера в покровительство Бога, которую он сумел вдохнуть в народ благодаря чуду на Тростниковом море. Славя Господа, народ поет песнь избавления — Песнь на море, или Песнь на переход через Чермное море (древний гимн, по стилистике близкий Псалмам, — Исх 15:1–21):

Пою Господу, ибо Он высоко превознесся;

Коня и всадника его ввергнул в море.

Господь крепость моя и слава моя,

Он был мне спасением.

Он Бог мой, и прославлю Его;

Бог отца моего, и превознесу Его.

(Исх 15:1–2; СП)

Однако внешняя свобода, демонстрирует текст, еще не есть подлинная свобода. Беглецы должны были преодолеть более страшное рабство — внутреннее, обрести настоящую веру в Единого Бога. Только так толпа рабов могла превратиться в народ. Путь беглецов через пустыню к подножью горы Синай, где будут дарованы Скрижали с Десятью Заповедями, а затем сорокалетнее блуждание в пустыне осмысливаются как парадигма пути народа к подлинной свободе. Этот путь отмечен взлетами и падениями духа, резкими переходами от веры к сомнению и даже неверию, и именно на этом пути ярче всего выявляется духовная мощь Моисея — великого пастыря, принимающего удар на себя. Не случайно в иудейской традиции великий пророк получит свое ни с чем не сравнимое именование: Моше Раббену — Моисей, Учитель наш.

Уже в самых древних толкованиях пустыня, через которую пророк Моисей ведет свой народ, осмысливается как образ непросветленной тьмы плотских страстей, которые должен изжить в себе человек. Вероятно, есть великий смысл в том, что Десять Заповедей, равно как и другие заповеди и законы Торы, будут даны народу не в самом Египте, но в пустыне, хотя она по-прежнему — пустыня духовной нищеты. Но принять Заповеди могут люди, обладающие хотя бы внешней свободой. Только тогда они смогут осознанно их выполнять, а через осознанное выполнение Заповедей прийти к истинной свободе. Как пишет С.С. Аверинцев, «только тому, кто вышел — только духовно или духовно и физически, через борьбу с насилием извне или со своим же своеволием — из «дома рабства», только ему можно дать заповедь. Ибо в «доме рабства» для заповеди Божьей места нет: там жизнь человека регулируется совсем другими законами. Такова самая суть «дома рабства», его логическое определение…У каждого из нас должен быть как бы надел внешней свободы, чтобы на пространстве этой свободы исполнять заповеди. Как сказал Честертон, «раз есть заповеди Бога, должны быть права человека»»[237].

Путь через пустыню и предстает в Торе — в Книге Исхода и последующих трех книгах — как путь борьбы с самими собой, со своей привычкой к рабству, с привязанностью к египетским «мясным котлам», или «горшкам с мясом». Реальный же переход через пустыню для тех, кто уже на протяжении нескольких поколений жил на влажных благодатных лугах Дельты Нила, был, несомненно, необычайно трудным и страшным. Текст Книги Исхода демонстрирует, как даже малейшие трудности и испытания заставляют народ роптать, обращать свой мысленный взор к привычному и «уютному», несмотря на смерть и страдания, рабству. В эти минуты отчаяния и неверия на помощь пророку приходит чудо, которое вновь поднимает его авторитет и вселяет веру в сомневающихся. И хотя эти чудеса чаще всего могут быть объяснены вполне реалистически, важно то, что народное сознание воспринимало их как знак защиты и покровительства Бога, как Его чудесное вмешательство в историю. Само же крепнущее сознание, что они — народ Божий, придавало людям силы и уверенность, заставляло по-новому воспринимать мир, видеть за покровом обыденности — Тайну.

Так, однажды кончились запасы пищи, и страшный ропот поднялся в стане. Люди с негодованием говорили Моше и Аарону: «О, лучше бы нам было умереть от руки Божьей в земле Египетской, когда мы сидели у котла с мясом и досыта ели хлеб! Вы ведь вывели нас в эту пустыню, чтобы уморить всю общину эту голодом!» (Исх 16:3). Пророк пообещал, что будет у них и мясо, и хлеб. Вечером стаи перепелов опустились возле стана израильтян (как свидетельствует А. Брем, при перелетах крылья перепелов часто ослабевают, и птицы тучами опускаются в ближайшем оазисе). Но ветер, который принес перепелов, был для народного сознания «ветром от Господа», дуновением Бога, Его дыханием, и Слава Господня блистающим облаком поднималась над станом. Наутро вся земля вокруг оказалась покрытой мелкой, белой, похожей на иней и на зерна кориандра крупой. Это был хлеб, который Господь давал в пищу беглецам. Ман («дар [небес]») — так назвали его израильтяне (отсюда и «манна небесная» как обозначение необычайно вкусной пищи, чудесной пищи, чуда вообще, иногда и напрасно ожидаемого — в выражении «ждать манны небесной», т. е. бездействовать, пассивно ждать). По мнению ряда естествоиспытателей, манна — не что иное, как застывшие капли сока одного из растений пустыни, переработанные и выделяемые определенным видом насекомых. Этой манной, как выяснилось, и до сих подкрепляются кочевники-бедуины. Но можно ли сорок лет питаться одним лишь маном? Несомненно, манна небесная — символическая пища духовного прозрения, и лучше всего это поясняет сама Тора: «И помни весь путь, которым вел тебя Господь, Бог твой, по пустыне, вот уже сорок лет, чтобы смирить тебя, чтобы испытать тебя и узнать, что в сердце твоем, будешь ли хранить заповеди Его, или нет. // Он смирял тебя, томил тебя голодом и питал тебя манною, которой не знал ты и не знали отцы твои, дабы показать тебе, что не одним хлебом живет человек, но всяким словом, исходящим из уст Господа, живет человек» (Втор 8:3–4; СП).

Один из самых напряженных и критических моментов наступает тогда, когда после длительного перехода, на границе пустыни Син, у предгорий Хоривского хребта, не оказывается ни одного источника с водой. Начинается страшная пытка жаждой, и вновь людей одолевает сомнение — с ними ли Господь, и вновь упреки обращены в первую очередь к Моисею: «Зачем ты вывел нас из Египта, уморить жаждою нас и детей наших и стада наши?» (Исх 17:3; СП). Они готовы растерзать пророка, так что сердце Моисея не выдерживает: «И возопил Моше к Господу, говоря: «Что мне делать с этим народом? Еще немного, и они побьют меня камнями!»» (Исх 17:4). И тогда по указанию Господа Моисей своим жезлом высекает струю ключевой воды из скалы, и ропот стихает.

Этот эпизод еще раз повторяется в Торе, но уже в Книге Чисел, на пути из Кадеша (Кадиса) в землю Моав (Числ 20:1–13), и в несколько иной версии. Момент был настолько критическим, что Моисей, торопясь напоить умирающий от жажды народ и утихомирить ропот неверия, нарушил волю Господа: ударил посохом по скале вместо того, чтобы попросить ее дать воду и тем самым продемонстрировать могущество слова Божьего (веления Божьего не выполнил и Аарон, во всем помогающий брату). И хотя вода потекла обильно из скалы, именно за то, что Моисей ударил по скале, следует суровое определение Всевышнего: «И сказал Господь Моисею и Аарону: за то, что вы не поверили Мне, чтоб явить святость Мою пред очами сынов Израилевых, не введете вы народа сего в землю, которую Я даю ему» (Числ 20:12; СП).

Текст Торы отразил титанические усилия пророка в его борьбе за веру, за преодоление косности толпы. Подавляя собственный страх и порой посещавшие его сомнения, он вел свой народ, даже зная, что сам он не пожнет плоды этого невероятно трудного пути.

Волшебный вождь, бессильный и венчанный,

Ведя народ, он знает наперед,

Что сам он никогда не добредет

До рубежа Земли Обетованной.

(Вл. Ходасевич. «Моисей»)

Если проследить по карте маршрут, которым вел беглецов Моисей, то окажется, что пророк выбрал не самый короткий путь к Земле Обетованной. Но, как скажет великий русский прозаик и поэт И.А. Бунин, подхватывая тему своего собрата по духу и перу, великого еврейского поэта конца XIX — начала XX в. Х.Н. Бялика, и стилизуя его манеру, «прямые коротки пути: / Потребна скорбь, потребно время, / Чтобы смогло произрасти / На ниву брошенное семя» (стихотворение «Да исполнятся сроки», посвященное Х.Н. Бялику). Точнее не скажешь: понадобилось долгое время, чтобы вытравить из людей психологию рабства, более того — чтобы родилось новое поколение с новым, свободным сознанием. Пока же Моисей вел народ к тем местам, где он сам некогда получил Откровение Божье, чтобы именно там, у Горы Божьей, укрепить веру людей, вдохнуть в них с помощью Божьей новый дух.

Синайское Откровение и рождение народа Завета.

Десять Заповедей

Через семь сакральных сроков — семь седмиц (т. е. через сорок девять дней после первого дня Исхода[238]) — народ, ведомый Моисеем и Аароном, подошел к подножью Синая — одной из гор Хоребского (Хоривского) хребта[239]. Те, кто бывал в этих местах, говорят, что они призводят впечатление чего-то необычного, таинственного, мистического. Так, известный французский востоковед и писатель XIX в. Э. Ренан писал: «Синайская гора, состоящая из глыбы темного гранита, которую уже много веков купает в своих золотых лучах солнце, есть одно из самых своеобразных явлений земного шара. Это законченный пейзаж безводного мира, какой мы себе представляем на Луне или другой планете, лишенной атмосферы. Правда, на вершинах Синая часто скопляются страшные грозовые тучи, но гроза, вообще благодатная, здесь внушает только ужас… Из всех элементов природы здесь есть только камень, изборожденный жилами руды, порой сияющий на солнце своей алмазной поверхностью, но всегда враждебный жизни и ее влияниям. Тишина этих уединенных мест наводит ужас; слово, произнесенное тихо, рождает странные отголоски; путника смущает звук его собственных шагов; эта гора, с ее неуловимыми очертаниями, с ее обманчивой прозрачностью, ее странными отсветами, поистине гора Элогима»[240].

Здесь, у священной горы[241], Моисей приказал разбить лагерь и ждать, что возвестит ему Господь, а сам восходит на Гору Божью: «И Моше взошел к Богу, и воззвал к нему Господь с горы…» (Исх 19:3). Эта фраза производит странное впечатление: пророк уже поднялся на гору, но, оказывается, Бог по-прежнему взывает к нему с горы. Вероятно, это можно объяснить следующим образом: человеку для встречи со Всевышним нужно свершить духовное восхождение даже в том случае, если этот человек уже призван Им к пророческому служению; однако даже если человек взошел на определенную духовную высоту, он никогда не сможет достичь высоты Бога, ибо восхождение к Нему бесконечно.

Вернувшись с Синая, Моисей сообщает народу ошеломляющую весть: Господь для того освободил его и привел к Себе, чтобы заключить с ним Вечный Союз (Завет). Если народ будет хранить верность Господу, то Он берет на Себя особую заботу о Своем народе, но одновременно возлагает на него особую духовную миссию: с этого времени Израиль станет избранным народом Господа. Это было нечто абсолютно новое и неслыханное, ибо в сознании древних народов человек был слишком слаб и незначителен, чтобы заключать союз с богами или чтобы боги сохраняли верность ему, да и сама верность была излишней в мире многобожия, где нужно умилоствить как можно большее количество богов. Здесь же Господь говорит: «Вы видели, что сделал Я египтянам; вас же носил Я на орлиных крыльях и принес вас к Себе. // Так вот, если вы будете слушаться голоса Моего и хранить Союз Мой, то будете Моим уделом [сокровищем, драгоценностью] из всех народов, ибо Моя вся земля; // А вы будете у Меня царством священников и народом святым» (Исх 19:4–6).

Эти слова Бога и передает Моисей народу, и люди с трепетом слушают пророка. С какой воистину отцовской заботой и нежностью Господь говорит: «…вас… носил Я на орлиных крыльях…» Согласно народным преданиям, орел носит своих птенцов на крыльях, защищая от врагов, а потом, когда они учатся летать, поддерживает своими крыльями их еще слабые крылья. Вот почему эта поэтическая метафора является столь емкой для описания взаимоотношений между Богом и избранным Им народом. Неслучайно и далее, в Книге Второзакония, Моисей скажет об отношении Всевышнего к народу Израиля: «Как орел стережет гнездо свое, парит над птенцами своими, простирает крылья свои, берет каждого, носит на крыле своем, // Господь один водил его…» (Втор 32:11–12). Очень важно также, что, по словам Всевышнего, Он «принес» народ «к Себе»: тем самым подчеркивается, что главная цель освобождения из «дома рабства» — приход к Богу, к Его глубинному постижению и осознанию своего собственного предназначения. И это предназначение сфомулировано Богом необычно: народ Израиля должен стать особым «сокровищем» (сгула) в Его владениях, а эти владения — весь мир, вся земля, все народы; и выявится эта особая избранность народа Израиля в том, что он станет «царством священников» (мамлехет коѓаним) и «народом святым» (гой кадош).

В словах Бога, переданных через пророка народу Израиля, сформулирована одна из центральных идей Торы, всего Танаха и — шире — еврейской религозной традиции в целом — идея избранного народа (ам сгула). Избранность осознается не как биологическое (расовое) превосходство — идея, абсолютно неприемлемая для мира Библии, — но как высокая и чрезвычайно трудная духовная миссия: быть образцом морального совершенства и верности Богу, хранить свет Единобожия и нести его другим народам. Современный еврейский комментатор, рабби Й. Герц, опираясь на традиционный комментарий, пишет: «Всевышний — Творец всего сущего. Народ Израиля избран, чтобы быть светом для всех народов и благословением для всего человечества. Избранность еврейского народа не связана с установлением власти, получением почета и привилегий, она обязывает самоотверженно, вплоть до самопожертвования, служить Всевышнему»[242]. Важно, что избрание народа Израиля не мотивируется в Торе никакими заслугами или отличительными качествами этого народа, но объясняется только доверием и любовью к нему Бога, а также памятью о преданности и любви к Нему праотцев еврейского народа и о данном им Обетовании: «Ибо народ ты святой у Господа, Бога твоего; тебя избрал Господь, Бог твой, чтобы быть Ему избранным народом из всех народов, которые на лице земли. // Не по многочисленности вашей из всех народов пожелал вас Господь и избрал вас, ибо вы самый малочисленный из всех народов, // Но из-за любви Господа к вам и ради исполнения Им клятвы, которой клялся Он отцам вашим…» (Втор 7:6–8); «Вот, у Господа, Бога твоего, небеса и небеса небес, земля и все, что на ней; // Но только отцов твоих захотел принять Господь и полюбил их, и избрал вас, семя их после них, из всех народов…» (Втор 10:14–15; ср. также Втор 14:2; 32:8–9; 1 Цар 8:53). Позже законоучители Талмуда высказали мнение, что Бог избрал потомков Авраама еще и за их верность Ему в страданиях (Беца 32б; Йевамот 79а). Они также отметили, что Израиль был избран за свою готовность принять Тору со всеми ее многочисленными заповедями — в отличие от других народов, которым Всевышний также предлагал Тору, но они, испугавшись такого количества обязанностей и такой ответственности, отказались (Авода Зара 2б–3а; Бемидбар Рабба 14:10 и др.). Уже в тексте Торы подчеркивается, что избрание, как и приятие Торы, — акт добровольный со стороны народа Израиля, ибо сказано: «Если вы будете слушаться голоса Моего и хранить Союз Мой…» Само это «если» предусматривает свободный выбор. Далее в Книге Иисуса Навина говорится, что не только Бог избрал Израиля, но и Израиль избрал себе Бога: «Йеѓошуа сказал народу: «Вы — свидетели о себе, что вы избрали себе Господа — служить Ему?» Они отвечали: «Свидетели»» (Иис Нав 24:22).

Важно, что избранность с самого начала связывается в Библии с величайшей ответственностью перед Богом и историей, с особенно пристальным вниманием Всевышнего к духовно-нравственному состоянию народа. Бог, открывшийся еврейскому народу и открытый сознанием народа (безусловно, это процесс обоюдный), чрезвычайно много требует от Своих избранников: «…вы будете у Меня царством священников и народом святым» (Исх 19:6). Это, безусловно, самое высокое из требований, когда-либо предъявлявшихся человеческому сообществу, и есть, собственно говоря, пояснение, чем оборачивается избранность: она требует, чтобы каждый из народа поднялся до уровня священника, а весь народ стал народом святым. Об этом напоминает и пророк Исаия (точнее, неизвестный пророк, продолживший его дело и написавший финальные главы его книги): «А вы священниками Господа названы будете, служителями Бога нашего — сказано будет о вас…» (Ис 61:6). Комментируя выражение «царство священников», рабби Й. Герц подчеркивает, что это «царство, все жители которого — священники Всевышнего, живущие служением Богу и ощущающие постоянную радость от права и возможности предстать пред Ним. Обязанность священника — приближение человека ко Всевышнему. Так и Израиль призван приблизить все народы к Творцу, его миссия — построение царства высокой духовности»[243].

…А тем временем пророк Моисей, вновь поднявшись на вершину Синая, передал Всевышнему слова народа, сказанные в единодушном порыве и свидетельствующие о его величайшей готовности добровольно заключить Союз с Богом: «Все, что сказал Господь, исполним» (Исх 19:8). Несомненно, момент заключения Завета со всем народом — кульминация не только Книги Исхода, но и всего Пятикнижия: через заключение Завета, через осознанное приятие заповедей и происходит «рождение народа как сакральной общности» (С.С. Аверинцев). Как заметил В.С. Соловьев, «Союзный Договор, или Завет, Бога с Израилем составляет средоточие еврейской религии»[244].

Особая важность момента заключения Завета подчеркнута тем, что весь народ слышит Голос Бога, как и обещал Господь Моисею: «…дабы слышал народ, как Я буду говорить с тобою, и поверил тебе навсегда» (Исх 19:9; СП). Никогда впредь народ не будет слышать Глас Божий, а будет общаться с Господом через пророков. Бог велит Моисею особо подготовить народ — и духовно, и физически — к тому моменту, когда «сойдет Господь перед глазами всего народа на гору Синай» (Исх 19:11). Спустившись с Синая, пророк велит людям особым образом готовиться к главной в их жизни встрече — встрече с Богом. Они должны омыться, очиститься, вымыть свою одежду и облачиться в чистое. Безусловно, это не только и не столько гигиеническая, сколько сакральная процедура, символизирующая очищение от грехов, подготовку тела и души к важнейшему событию в жизни. Моисей также указывает мужчинам на необходимость воздержания в канун этого чрезвычайного события: они не должны прикасаться к женам, преодолеть плотские инстинкты, ибо необходимо достичь предельной концентрации духа. Кроме того, Бог велит провести вокруг подножья горы границу, которую нельзя переходить людям, ибо, если они дотронутся до горы в момент Откровения, то погибнут: «…остерегайтесь восходить на гору и прикасаться к подошве ее; всякий, кто дотронется до горы, должен умереть…» (Исх 19:12). Смысл этого запрета заключается в том, что чрезвычайная близость Бога и тайн духовного мира (а именно это символизирует гора Синай, как и самоё духовную связь между Богом и человеком) может стать опасной для людей, еще не совсем подготовленных к духовному восхождению, к соприкосновению с величайшей Тайной. Гора Божья — святыня, к которой нельзя прикасаться непосвященным.

И вот наступает день, когда Господь открывается всему народу (согласно традиции, это произошло 6 Сивана). Теофания на Синае описана как событие космического масштаба, заставляющее содрогаться горы и трепетать души людей. Внешне это напоминает очень сильную грозу, хотя грозы, как отмечают исследователи, весьма редко случаются в этих местах, а если случаются — то ночью. Здесь же речь идет о наступлении утра. В грозном приближении Тайны Божьей, как это описывает Тора, есть нечто и от землетрясения, и даже от извержения вулкана. Одно понятно: происходит нечто необычайное, потрясающее души людей: «И вот, на третий день, при наступлении утра, были громы, и молнии, и облако густое на горе, и звук шофара очень сильный; и вострепетал народ, находившийся в стане. // И вывел Моше народ навстречу Богу из стана, и стали возле подножья горы. // А гора Синай дымилась вся от того, что сошел на нее Господь в огне, и восходил от нее дым, как дым от печи, и сотрясалась вся гора чрезвычайно. // И звук шофара становился сильнее и сильнее» (Исх 19:16–19).

По словам Й. Герца, «возле горы Синай звуком шофара было возвещено начало новой эры: приход Царства Всевышнего»[245]. Как отмечает комментаторская традиция, Моисей вывел народ и разместил около подножья Горы Божьей в определенном иерархическом порядке, согласно которому он размещался и в стане, — в соответствии с коленами, родами, семьями. По этому поводу Д.В. Щедровицкий замечает: «Для того чтобы сохранить духовное в материальном, дух в теле, требуется гармония, строение, закон, лад и ритм. И только такое расположение стана, такой порядок предохраняют его от хаотических порывов, придают ему устойчивость для достойной встречи с Богом. Моисей сделал все, чтобы люди благоговейно встретили Бога и в то же время остались в живых»[246]. Действительно, как свидетельствует текст, люди настолько почувствовали важность момента и близость Бога, что душа каждого из них — частица Духа Божьего — рванулась навстречу великому Источнику Жизни, стремясь слиться с ним, а это небезопасно для их земного существования. Люди, стоявшие у подножья Синая, вступают в некую сверхреальность или находятся на грани мира вещественного и духовного. Может быть, именно поэтому все реальное теряет четкие очертания, начинает колебаться, окутывается дымом. Особого толкования требует выражение «сошел Господь». Оно ни в коем случае не означает, что Господь физически присутствует на этой горе, ибо Он не может быть локализован ни в какой точке природного пространства. Он — вездесущий Дух, Его слава наполняет весь мир. «Схождение» Бога на Синай в момент Синайского Откровения означает только то, что именно сейчас, в этой точке пространства, для этих людей, Он наиболее полно открывает Свое Присутствие, максимально приближается к их душам. Гора же становится мировой осью (axis mundi), соединяющей земной и небесный миры, подобной лестнице в небо, которую увидел некогда патриарх Иаков. Только теперь эта лестница, эта мировая гора соединяет всех потомков Иакова — народ Израиля, стоящий у подножья Синая, — и Всевышнего, Который «сходит» на его вершину.

«И звук шофара становился все сильнее и сильнее. Моше говорил, и Бог отвечал ему голосом. // И сошел Господь на гору Синай, на вершину горы, и воззвал Господь Моше на вершину горы, и взошел Моше» (Исх 19–20). Господь еще раз повелевает пороку, чтобы он предостерег народ не действовать по своему разумению, не стремиться взойти на гору. И даже те, кто станет священниками, должны еще подготовиться духовно, освятиться, чтобы встретиться с Богом. Теперь же Моисей должен спуститься, чтобы быть с народом в тот ответственнейший момент, когда для всех прозвучит голос Божий. Спустившись вниз, Моисей пересказывает народу все слова Господа и готовит народ к восприятию самого главного, что произнесет Всевышний, — Десяти Заповедей, которые будут начертаны перстом Самого Бога на Скрижалях Завета — двух каменных таблицах — и дарованы через пророка всему народу Израиля, а через него — всему человечеству.

В оригинальном тексте Десять Заповедей именуются Асерет га-Дварим — буквально «Десять Слов», или «Десять Глаголов (Речений)»; отсюда греческая калька — Декалог, принятая в западном обиходе, а от нее — славянская калька Десятословие, или Десятисловие. В талмудической литературе употребляется название Асерет га-Диброт — «Десять Речений» (Шаббат 86б и др.), закрепившееся в иудейской традиции. Этот короткий текст, помещенный в 20-й главе Книги Исхода (Исх 20:1-17), является, несомненно, одним из важнейших фрагментов Торы, Танаха и Библии вообще. Десять Заповедей — главное условие Завета между Богом и Его народом, между Богом и всеми людьми. До сих пор простые и вечные Глаголы, выбитые на Скрижалях, явлются основой общечеловеческой нравственности.

Как отмечает И.Р. Тантлевский, Десять Заповедей представляют собой «древнейший слой библейских религиозно-теологических установлений и морально-правовых норм»[247]. Известный израильский библеист Моше Вайнфельд, автор оригинального метода анализа Библии и цивилизаций Древнего Ближнего Востока, пишет: «В качестве основополагающего требования Бога Израиля к общине Израиля Десять Речений были на устах каждого израильтянина, преданного своему наследию; они стали центральным элементом наследия в Израиле, и не стоит удивляться, что из всех законов только этот список повелений воспринимался как основополагающий и первичный в установлении связи между Богом и Израилем. Только Десять Речений удостоились сыны Израиля услышать прямо из уст Бога, поэтому именно они являются свидетельством связи между Израилем и его Богом»[248]. Рабби Й. Герц подчеркивает: «Десять Заповедей имеют особое значение как благодаря своему содержанию, так и тому, что их раскрытие явилось моментом наиболее сильного проявления Божественного Присутствия для всего народа. Когда гремел гром, сверкали молнии и звучал шофар, когда гора Синай превратилась в столб дыма, голос Всевышнего произнес слова, ставшие с того дня путеводной звездой для всего человечества. Это проявление Всевышнего стало наиболее значительным событием во всей истории человечества. В этот момент родилась религия духа, которая на протяжении всех последующих времен давала свет душам и направляла жизненный путь всех людей на земле. Этот текст не имеет себе равных по простоте изложения и концентрации заключенных в нем мыслей и идей. Он содержит рассказ о Творце и не устареет до тех пор, пока существует мир. В то же время этот текст является предельно кратким изложением фундаментальных принципов, и мудрецы Торы видели в нем источник, из которого проистекают все заповеди, основы морали и учение Торы как таковое»[249].

Десять Заповедей фигурируют в тексте Торы дважды: в непосредственном описании момента Синайского Откровения, а потом — в рассказе Моисея в Книге Второзакония (Втор 5:6–18). При этом две версии совпадают практически дословно, но все же содержат в себе и некоторые расхождения, поэтому их интересно сопоставить. К тому же необходимо помнить следующее: при том что, как известно, Заповедей на Скрижалях десять, ни один из двух фрагментов с их перечислением не дает никакой их нумерации. В связи с этим возникли различные мнения по поводу того, как нужно членить текст Декалога — и в традиции иудейской (хотя одна версия стала общепринятой), и в различных конфессиях христианства.

Приведем версию Десяти Заповедей в Книге Исхода с традиционной иудейской разбивкой текста на отдельные Заповеди (нумерация Заповедей здесь не совпадает с нумерацией стихов):

«(1). Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства. // (2). Да не будет у тебя других богов перед лицом Моим [сверх Меня, кроме Меня]. // Не делай себе идола [кумира] и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли. // Не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог-Ревнитель, Который карает за вину отцов детей до третьего и четвертого родов ненавидящих Меня, // И Который творит милость до тысячных родов любящих Меня и исполняющих Заповеди Мои. // (3). Не произноси Имя Господа, Бога твоего, напрасно [всуе, в суете], ибо не пощадит Господь того, кто произносит имя Его напрасно. // (4). Помни День Субботний, чтобы освящать [святить, отделять] его. // Шесть дней работай и делай всякую работу твою; // А День Седьмой — Суббота — Господу, Богу твоему: не делай никакой работы ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришелец твой, который в воротах твоих. // Ибо в шесть дней создал Господь небеса и землю, море и все, что в них, и отдыхал в День Седьмой. Поэтому благословил Господь День Субботний и освятил его. // (5). Почитай отца своего и мать свою, чтобы продолжились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе. // (6). Не убивай. // (7). Не прелюбодействуй. // (8). Не кради. // (9). Не отзывайся о ближнем твоем свидетельством лживым. // (10). Не желай дома ближнего твоего. // Не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни быка его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего» (Исх 20:2–17).

В версии, представленной в Книге Второзакония, несколько отличаются формулировки Четвертой и Пятой Заповедей: «(4). Храни [соблюдай] День Субботний, чтобы освящать [святить, отделять] его, как заповедал тебе Господь, Бог твой. // Шесть дней работай и делай всю работу твою, // А день Седьмой — Суббота — Господу, Богу твоему. Не делай никакой работы ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни бык твой, ни всякая скотина твоя, ни пришелец твой, который в воротах твоих, чтобы отдохнул раб твой и рабыня твоя, как ты. // И помни, что рабом был ты в земле Египетской, но Господь, Бог твой, вывел тебя оттуда рукой мощной и мышцей простертой, потому и заповедал тебе Господь, Бог твой, установить День Субботний. // (5). Почитай отца твоего и мать твою, как повелел тебе Господь, Бог твой, чтобы продлились дни твои и чтобы хорошо было тебе на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе» (Втор 5:12–16).

Таким образом, одно из отличий двух версий заключается в том, что Заповедь о Субботе получает в первой из них прежде всего богословское обоснование, во второй — национально-историческое и социальное; первая версия апеллирует к началу всего мира и человечества, вторая — к началу избранного народа, получившего этот статус только после Исхода из рабства и Синайского Откровения; первая версия напоминает о том, что во всех делах человек должен опираться на высочайший образец, заданный Самим Богом при сотворении мира, вторая — о Его же величайшей милости как Избавителя от рабства и смерти, поэтому и Суббота стала знаком свободы, поэтому и к рабам, и даже к животным нужно относиться с милосердием, давать и себе, и им день отдыха и свободы. Однако мудрецы Талмуда, согласившись с тем, что обе формулировки Заповеди о Субботе исходят от Бога, обратили большее внимание на отличие начальных слов — «помни» и «храни» («соблюдай», «исполняй») — и вынесли постановление: оба эти слова были произнесены Всевышним единым Речением (бе-Диббур эхад) и специально разделены для людей, чтобы они знали, что нужно не только изучать и помнить, но и неизменно осуществлять Заповедь на деле (это касается не только Заповеди о Субботе, но и всех заповедей Торы). Еще одно толкование мудрецов Талмуда касается отсутствия в первой версии Заповеди о почитании родителей выражения «и чтобы хорошо было тебе». По их мысли, эти слова не были внесены в текст на первоначальных Скрижалях, ибо Бог знал, что им суждено быть разбитыми (Бава Камма 55а). По мнению традиции, первая версия была записана на первой паре Скрижалей, вторая — на второй. Выдающийся еврейский поэт и экзегет Авраам Ибн Эзра (XII в.) в своем подробном комментарии к Книге Исхода выдвигает абсолютно рационалистическое обоснование отличий двух версий Десяти Заповедей: подобные языковые расхождения в деталях часто встречаются в тех местах Писания, которые повторяют друг друга. В ХХ в. У. Кассуто выдвинул вполне рационалистически и психологически обоснованную гипотезу: все расхождения в двух версиях вытекают из того простого факта, что в Книге Второзакония зафиксирован пересказ пророком Моисеем услышанного сорок лет назад, отсюда и неизбежные отличия в нюансах. В целом же библеистика объясняет расхождения различными периодами окончательной редакции Книги Исхода и Книги Второзакония, хотя по-прежнему существуют споры и противоречия в датировке этих периодов.

Существует также третья версия Десяти Заповедей — в самаритянской Торе, где Первая Заповедь (согласно иудейской разбивке) — «Я, Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства» — не включена в Декалог, а Десятой Заповедью считается содержащееся в самаритянском Пятикнижии предписание обнародовать Десять Заповедей на священной для самаритян горе Гаризим. Версия Десяти Заповедей, идентичная варианту Книги Исхода, находится в написанном на иврите «Папирусе Нэша», или «Папирусе Нэш» (ок. II в. до н. э.), найденном в Египте в 1902 г. востоковедом У.Л. Нэшем и опубликованном гебраистом С.А. Куком в 1903 г. До открытия Кумранских рукописей в 1947 г., а затем обнаружения в 1970-х гг. в Иерусалиме двух маленьких серебряных цилиндров-амулетов с так называемым Священническим благословением (Числ 6:24–26), датируемых примерно 600 г. до н. э., «Папирус Нэш» был самым древним из найденных археологами фрагментов библейского текста. Это и позволило А. Меню в свое время написать: «Есть что-то глубоко символическое в том, что самый древний отрывок Ветхого Завета, сохранившийся до наших дней, — это «Папирус Нэш», содержащий именно Десять Заповедей Моисеевых…»[250] Есть, однако, и понятная закономерность в том, что на «Папирусе Нэш» сохранились именно Десять Заповедей и тесно связанная с ними молитва Шма Йисраэль («Слушай, Израиль!» — Втор 6:4–9), ибо они уже в древности играли большую роль в еврейской литургии. Пергамент с Десятью Заповедями, помещенный в тфиллин[251], был обнаружен среди Кумранских свитков в 1968 г. выдающимся израильским историком и археологом И. Йадином (эта версия, близкая к тексту Книги Второзакония, датируется I в. до н. э.).

Как уже отмечалось, существуют различные варианты разбивки текста Декалога на отдельные Заповеди, ибо в самых древних рукописях Масоры, в Септуагинте, в названных выше «Папирусе Нэша» и кумранском фрагменте нет никакой точной разбивки и нумерации, равно как и в современных изданиях Танаха и христианской Библии. Нумерация Заповедей отличается в иудаизме и христианстве, а также в различных христианских конфессиях. Однако и в самой иудейской традиции, несмотря на наличие общепринятой версии, существовали расхождения во мнениях различных законоучителей на этот счет. Так, некоторые полагали, что Первой Заповедью являются первые пять стихов, в которых слова Бога даны от первого лица (Исх 20:2–6; Втор 5:6–10) и имеют общий смысл — установление Единобожия и запрет идолопоклонства. При этом первый стих трактуется как введение к более широкому тексту данной Заповеди, а ради сохранения числа «десять» на две Заповеди разделяется стих, запрещающий вожделение ко всему, что есть у ближнего (Исх 20:14; Втор 5:18). Другие включают в Первую Заповедь только первый стих и предписание, запрещающее многобожие (Исх 20:2–3; Втор 5:6–7), Второй Заповедью считают запрет всяческих изображений (Исх 20:4–6; Втор 5:8–10), Третьей — запрет упоминания Имени Господа напрасно и т. д. Римско-католическая и протестантско-лютеровская традиции идентичны первой из обозначенных периферийных иудейских разбивок, а греко-православная и протестантско-реформатская традиции — второй.

Так или иначе, но Декалог представляет собой единое семантическое целое, текст повышенной важности, что подчеркивается и тем, что он дан отдельно на Скрижалях, и его особой формой: это очень сильно ритмизованная проза, приближающася к стихам. Единство текста подчеркнуто также своего рода преамбулой: «И сказал [изрек] Бог все слова эти, говоря [сказав]…» (Исх 20:1). Комментаторы отмечают, что сама конструкция «сказал, говоря», которая кажется тавтологичной, употребляется тогда, когда речь идет о чем-то чрезвычайно важном, дающимся навечно. Вводная фраза подчеркивает, что все Десять Заповедей произнесены именно Богом, без всяких посредников, и потому они особенно важны, их все должен выполнять человек, если он хочет быть верным Завету с Господом. Десять Заповедей представляют собой единое целое, поэтому, нарушая одну из них, мы тем самым нарушаем их все. При этом текст имеет определенную внутреннюю структуру, разделяясь по смыслу на две половины: первые пять Заповедей определяют взаимоотношения между Богом и человеком, пять остальных — взаимоотношения людей, обязанности человека по отношению к ближнему. Согласно иудейской традиции, именно так Десять Заповедей и были записаны на Скрижалях: первые пять — на первой Скрижали, остальные пять — на второй. При этом между ними устанавливается определенное соответствие: Первой Заповеди соответствует по смыслу Шестая, Второй — Седьмая и т. д.

Знаменательно, что Господь начинает Свою речь с личного местоимения и личного Имени — того самого таинственного, а потому запретного для произношения Имени, которое было открыто Моисею в момент его пророческого призвания. Важно также, что Бог, обращаясь к большому количеству людей, говорит: «Бог твой». Это сразу включает интонацию особого доверия, подчеркивает, что Бог обращается не просто к массе, к толпе, но к каждому, кто принимает Заповеди, к каждому, кто читает и исполняет их. Божественное Я, обращающееся к человеческому ты, служит напоминанием о личностном характере Заповедей и о том, что отношения между Богом и человеком базируются на диалоге, на теснейшей духовной связи, на любви. Комментируя Первую Заповедь, С.С. Аверинцев пишет: «Вот с чего все начинается — с личного местоимения, с личного имени. Заповедь — не арифметическая формула, безразличная к лицам. Даже не параграф уложения. Заповедь дается от Лица — к лицу: от Друга — к другу, от Отца — к детям. В нашем земном опыте ее непреложность можно сравнить разве что с жаром родительского завета, данного на смертном одре. Кто может давать заповедь? Не «Высшее Существо» и не «Божественное Начало». Говоря словами Паскаля, не «Бог философов и ученых» — не концепт, чье имя верховно лишь постольку, поскольку он локализуется на высшем уровне абстракции. Нет, заповедь может дать только личный Бог. Который не только имеет силу сказать о Себе из-за пределов времени и пространства: «Я», — но еще и назвать Себя собеседнику: «Бог Твой». В этом — вся суть Ветхого Завета: в неиссякающей способности изумляться, что Бог всего сущего, «Сотворивший небо и землю», Демиург, видимый на отдаленнейших горизонтах мифологий и доктрин, оказался таким близким; что Он — мой Бог. Как сказано в зачине Псалма 62-го: «Боже! Ты Бог мой»»[252].

Знаменательно также, что в Первой Заповеди, являющейся важнейшим по смыслу прологом ко всему Декалогу, Господь не говорит о Себе как о Творце всего сущего, но напоминает о том, что сделал Он для каждого из тех, кто заключает с Ним Завет: «Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства» (Исх 20:2). Это еще раз подчеркивает личный (или личностный) характер Заповедей: они обращены лично к каждому. Внешне кажется, что первые слова, произнесенные Господом, нельзя еще воспринимать как Заповедь, ибо по форме они представляют собой повествовательное предложение, в котором нет никакого повеления, никакого требования к человеку. Но иудейская традиция считает, что именно это и есть Первая Заповедь. По мысли Рамбама (Маймонида), она обязывает человека верить в существование и абсолютное всемогущество Всевышнего. Это и есть первая и главная основа, на которой покоится истинная вера. Несмотря на то что Первая Заповедь, кажется, говорит только о событиях, связанных с историей еврейского народа, с его Исходом из рабства Египетского, она, как считают еврейские комментаторы, является важной для всех народов, для всех людей, ибо каждый народ и каждый человек стремится к свободе. Так, Й. Герц пишет: «Несмотря на то, что эта заповедь обращена только к еврейскому народу, все народы мира обязаны извлечь из нее урок. Они должны осознать, что основное желание Всевышнего — дать человеку свободу и что любое порабощение человека человеком противоречит Его воле. В этом плане всю историю человечества можно рассматривать как постоянно нарастающее проявление воли Всевышнего, находящее все более полное выражение в обретении народами в целом и каждым человеком в частности свободы и независимости, основанных на справедливости и доброте»[253]. К тому же, как уже отмечалось, освобождение из «дома рабства» с древнейших времен интерпретируется как процесс внешнего и внутреннего освобождения человека, который неустанно осуществляется в жизни каждого поколения, каждого народа, каждого человека — всех, ищущих подлинной свободы. «И к каждому из нас, а не только к древним израильтянам, — пишет Д.В. Щедровицкий, — относится пронзительный, грому и трубному звуку подобный, призыв Первой Заповеди: «…Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства…»»[254]

Вторая Заповедь властно требует от человека верности Единому Богу и предостерегает от идолопоклонства: «Да не будет у тебя других богов перед лицом Моим [сверх Меня, кроме Меня]. // Не делай себе идола [кумира]…» (Исх 20:3–4). Эта Заповедь последовательно вытекает из первой: тот, кто принял всем сердцем Господа, не может поклоняться никаким другим богам, не может обожествлять никакие другие силы, ибо они не имеют самостоятельного существования. Еврейский комментарий утверждает: «Ни к ангелам, ни к людям, объявленным святыми, нельзя относиться как к божествам. Запрещено обращаться к ним или к кому бы то ни было с молитвой. Эта Заповедь запрещает верить, что кто-то обладает самостоятельной, неподвластной Всевышнему силой, будь то элементы зримого мира или воображаемые злые духи, колдуны и т. п.»[255]. Продолжение Второй Заповеди еще более отчетливо утверждает чистый монотеизм, напоминает об абсолютно нетварной, духовной природе Единого Бога, Который не может быть воплощен ни в чем телесно-материальном и Которого невозможно изобразить: «Не делай себе идола [кумира] и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли. // Не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог-Ревнитель…» (Исх 20:4–5). Заповедь запрещает изображать Бога и поклоняться изображению — как объемному (статуе — пэсель, что обычно переводится как «идол», «кумир»), так и плоскостному (темуна — «картина»). Нельзя обожествлять само небо и небесные тела («что на небе вверху»), никакие земные существа и вещи («что на земле внизу»), как и существа, живущие в воде (например, рыбы, в виде которых представали также языческие боги, как обожествлялась и сама вода). Многие исследователи считали, что эта Заповедь — более позднего происхождения, нежели весь Декалог: ведь весь Древний мир представлял себе богов как имеющих какую-либо телесную форму — зооморфную, антропоморфную или сочетающую признаки того и другого. Но археологические раскопки в древней земле Палестины свидетельствуют: ни одного изображения Бога, нарекшего Себя священным Тетраграмматоном, найдено не было. Строгий запрет изображать Бога или человека был важен в языческом окружении, чтобы предохранить народ от соблазна идолопоклонства.

Библейское выражение «Не сотвори себе кумира» стало крылатым и приобрело расширенный смысл. Точнее, этот более широкий смысл уже содержится в словах Второй Заповеди: нельзя подменять Бога абсолютно никем и ничем, никакими очарованиями и искушениями нашего сердца и разума. О глубоко символическом смысле крылатых библейских слов очень хорошо сказал Д.В. Щедровицкий: «Такого рода «кумиром», которому поклоняются, может стать, во-первых, нечто очень «ценное» и «высокое» — то, «что на небе вверху». Им может оказаться философская теория, этическая система, те убеждения, которые человек ставит превыше всего…Во-вторых, «кумиром» может стать и нечто гораздо более низменное — то, «что на земле внизу», например, успех самого человека, его слава или богатство. И, наконец, в-третьих, кумиром способно оказаться нечто совсем ничтожное — то, «что в воде ниже земли». Даже, казалось бы, совершенно мерзостные вещи или деяния могут стать объектом поклонения и заслонить от человека Господа. Однако ведь все, что сотворил Господь, будь то на небе, на земле или «в воде ниже земли», — все принадлежит Ему, живет только Его милостью, лишь Его духом поддерживается и существует. И поэтому поклонение творению вместо Творца — великий грех»[256].

Бог, запрещая тем, кто заключает с Ним Союз верности и любви, говорит, что Он — Бог-Ревнитель (в оригинале — Эль Кана). Определение «Ревнитель» связано с тем, что Бог — Живая Личность, и это прежде всего проявляется в том, что Он неизменно ревностно заботится о человеке, требуя от него духовного совершенства, но также и в том, что Он ощущает потребность в любви и верности и взыскует их от человека, обещая ему Свою любовь и верность. Поэтому взволнованный призыв «Да не будет у тебя других богов, кроме Меня!» — это еще и пламенно-ревнивая просьба о любви. Бог страдает, когда видит недостаточность или отсутствие этой любви. Неслучайно в еврейской комментаторской традиции Синайский Союз будет уподоблен брачному союзу, а сама Тора — обручальному кольцу, которое Бог надел на палец Невесты — Общины Израиля. Именно такую аллегорическую интерпретацию получит великая поэма о любви — Песнь Песней. В мистической ее интерпретации Господь выступает как Жених, возлюбленная Которого — душа человека. Эта интерпретация будет подхвачна христианской традицией, где Жених — Иисус Христос, Его Невеста — Церковь Христова и душа человека. Однако задолго до возникновения этих интерпретаций «письменные» пророки эксплицитно развернули метафору, имплицитно присутствующую в Декалоге, и первым это сделал пророк Осия, уподобивший идолопоклонничество прелюбодеянию и разврату, а подлинные отношения между Богом и общиной Израиля — самоотверженной и верной супружеской любви (Ос 2:4–22). При этом, безусловно, речь по определению не может идти о сексуальном союзе божества с человеком, как это представлялось в языческих мифологиях; речь идет о глубинной духовной связи между Богом и верными ему людьми.

Именно великая любовь и ревность Бога к человеку становятся основой сурового наказания Им грешников, изменяющих Ему, преступающих Заповеди Его: «…Бог-Ревнитель, Который карает за вину отцов детей до третьего и четвертого родов ненавидящих Меня…» (Исх 20:5). Эти слова часто понимают ошибочно и упоминают в качестве доказательства «слишком суровой» и «недоброй» в отношении к человеку ветхозаветной морали, резко противопоставляя ей новозаветную мораль, основанную на любви. Кроме того, слова Второй Заповеди иногда приводят как доказательство «несправедливости» Бога, «карающего» невинных детей за вину родителей. Такое противопоставление и такое понимание являются грубыми и ошибочными. Во-первых, и в Новом Завете речь идет о суровом наказании грешников; во-вторых, Бог наказывает человека именно по праву любви, как родители наказывают ребенка, чтобы он был послушным и разумным, чтобы он вырос человеком. Речь, безусловно, не идет о жестоких физических наказаниях, об издевательствах, о мести. Так и Бог не хочет ни мстить за измену Ему, за дурные поступки, ни издеваться над человеком. Наоборот, самому большому злодею Он дает возможность одуматься, измениться (как, например, в случае с египетским фараоном). Но если ничего не помогает, если человек остается слепым и глухим, любовь Божья может превратиться для него в «огонь пожирающий». Недаром, предостерегая свой народ от измены Богу, Моисей скажет: «…Господь, Бог твой, — огонь пожирающий Он, Бог-Ревнитель» (Втор 4:24; в оригинале эш охла — «огонь пожирающий», «огонь поедающий»; в Синодальном переводе — «огнь поядающий»). Эти слова Моисея много столетий спустя повторит апостол Павел: «…будем служить благоугодно Богу, с благоговением и страхом, // Потому что Бог наш есть огонь поядающий» (Евр 12:28–29; СП). Еврейская традиция подчеркивает, что Бог всегда справедлив, более того — Он судит человека не столько по справедливости, сколько по милосердию, ибо учитывает и дурное влияние на человека среды, в которой он вырос. И, определяя вину человека, Бог принимает во внимание, насколько сознательно он делает зло или бессознательно воспринимает греховное поведение родителей и усваивает его как некую «норму». Последнее также чрезвычайно страшно: человек не может даже осмыслить грех отцов, греховность окружения и продолжает грешить. Безусловно, Господь карает не невинных, а продолжающих грешить, ненавидящих Его. Как считают еврейские мудрецы, только абсолютное отсутствие любви ко Всевышнему может стать причиной тяжких грехов, повторяющихся и продолжающихся на протяжении многих поколений. В этом смысле отцы несут ответственность за своих детей, а дети — за отцов. Без этого человечество теряет совесть. Но если грешников Господь карает «до третьего и четвертого поколений», то Его безмерная милость и любовь в тысячу раз превосходят наказание и простираются на тысячи поколений. Человек должен выполнять повеления и установления Всевышнего именно из чувства благоговения и любви к Нему, а не из-за страха наказания.

Третья Заповедь призывает не произносить Имени Господа напрасно. В оригинале на месте последнего слова стоит лашав — «к пустому», «к ничтожному», «ко лжи», а само начало Заповеди можно перевести следующим образом: «Не прилагай Имени Господа, Бога твоего, к пустому [ничтожному, лжи]…» Это значит, что не только непроизносимый Тетраграмматон, но и все именования Всевышнего нельзя произносить в лживых клятвах (это особенно тяжкий грех), как нельзя употреблять некстати, в пустых и непристойных разговорах и просто в каждодневной суете. Хуление и оскорбление Имени Бога (независимо от того, на каком языке оно произносится) свидетельствуют, что для человека нет ничего святого, поэтому это большой грех.

Со святостью Бога и данной Им человеку возможностью приближаться к святости связана и Четвертая Заповедь, повелевающая освящать Субботу, выделять ее из будней. Через каждые шесть дней он должен вспоминать ту великую гармонию, в которой пребывал первоначально мир, сотворенный Богом. Четвертая Заповедь повелевает не только отдыхать в Субботу, но и шесть дней работать, подчеркивая тем самым, что добросовестный труд — одна из основ жизни человека, ибо Всевышний, сделав человека соучастником творения, возложил на него обязанность поддерживать и преображать окружающий мир. Тора впервые акцентировала необходимость для человека как осмысленного труда, так и регулярного отдыха. Впервые именно в древнееврейской культуре появился фиксированный выходной день, повторяющийся через краткий промежуток времени. Только так человек не превратится во вьючное животное, замученное обществом и самим собой (впрочем, и животным, согласно Четвертой Заповеди, полагается отдых в Субботу). Но дело, разумеется, не только в том, что человек должен прервать свою обычную работу на седьмой день и целиком отдаться отдыху. На месте слова «работа», или «дело», в оригинале стоит мелаха, или млаха, что означает все разновидности физической работы. Это означает, что на седьмой день человек должен не просто ничего не делать, но обратиться к работе духовной, к своей душе и к Богу, к глубокому постижению слова Божьего, запечатленного в Священном Писании. Только это не позволит человеку забыть о своей духовной свободе, вновь превратиться в невольника, каким он был в «доме рабства». Вот почему далее, в толковании пророка Моисея, в Книге Второзакония, Суббота обосновывается еще и необходимостью помнить о рабстве и относиться милосердно ко всем, кто так или иначе зависит от тебя, давать им также отдых и воможность духовного возрождения. Формулировка Четвертой Заповеди в обоих вариантах Декалога напоминает о том, что Суббота уничтожает всяческие границы между людьми и делает их хотя бы на время социально равными. Комментатор и мыслитель Б. Джейкоб писал: «Суббота является даром Всевышнего и самым удивительным аспектом религиозной жизни. Кажется, нет ничего более простого и естественного, чем выделить один из семи дней недели для отдыха от работы. Однако ни один правитель в мире не догадался ввести подобное постановление. Для греков и римлян еврейская Суббота служила предметом насмешек: они не в состоянии были понять, как устранение от действия может быть служением Богу. Но истинной причиной их неприятия Субботы было то, что день всеобщего покоя мгновенно стирает различие между высокомерными господами, гнушающимися труда, и рабами, не знающими отдыха»[257].

На Первой Скрижали, среди Заповедей, описывающих обязанности человека по отношению к Богу, находится и Пятая Заповедь, которая говорит о необходимости почитания родителей. Кажется, она касается уже второй части Декалога, определяющей обязанности человека по отношению к ближнему. Дело в том, что родители — не просто ближние (точнее, близкие), а те люди, через которых человек теснейшим образом связан с Богом: именно благодаря им человек получает жизнь, но получает ее также и от Самого Бога, Который словно бы предназначает этих конкретных отца и мать стать Его соучастниками в сотворении этого конкретного человека. Роль родителей, каковы бы они ни были, огромна в жизни каждого человека. И поэтому тот, кто не почитает своих родителей, оскорбляет их, неумолимо оскорбляет и Бога. Почитание родителей — это то, на чем держится связь поколений, то, без чего разрушается нормальный жизненный уклад. Обращает на себя внимание, что Пятая Заповедь говорит именно о почитании родителей, а не о любви к ним. Почему? Возможно, потому, что любовь — более интимное, внутреннее чувство. Невозможно повелеть любить, а Десять Заповедей представляют собой именно повеления Бога (при этом предполагается, что человек все равно должен принять их по своей доброй воле). Вот почему слова «любовь» вообще нет в Декалоге, хотя в Торе это важнейшее понятие, определяющее отношения между Богом и человеком, человеком и другими людьми.

Безусловно, в идеальном варианте почитание родителей должно основываться на настоящей взаимной любви отцов и детей. Это вариант, который гарантирует каждой семье и всему обществу особую стабильность. Однако жизнь — вещь очень сложная, и бывают случаи, когда между родителями и детьми возникают острые противоречия. В целом конфликт поколений в той или иной форме существует всегда; как свидетельствуют уже самые древние письменные культуры, начиная с шумерской, коллизию «отцы и дети» можно считать одним из архетипов, который, трансформируясь, проходит через все семантическое поле культуры. Временами этот конфликт принимает болезненные формы бунта детей против отцов, вражды между ними — как на уровне мифологического мышления (сюжеты об узурпации власти богами-сыновьями у богов-отцов, сражений между поколениями богов — например, в аккадской, хетто-хурритской, греческой мифологиях), так и в реальной истории (коллизии Ивана Грозного и его сына, Петра I и царевича Алексея и т. д.; конфликт поколений, раздувавшийся средствами советской идеологии в годы Гражданской войны и сталинского культа и т. д.). Однако Тора, которая чаще всего разрушает привычные архетипы, несущие в себе указание на иррациональную вражду и агрессию, акцентирует необходимость такого строя жизни, когда дети будут почитать отцов — вообще младшее поколение будет почитать старшее независимо от различий в мировоззрении. К тому же Тора полагает, что только так и сохраняется целостность мировидения, только так не возникает болезненного духовного разрыва между поколениями. Не закрывая глаза на жизненные противоречия, мудрецы Торы не единожды объясняли, что соблюдать Заповедь о почитании родителей подчас очень нелегко, особенно тогда, когда родители сами нарушают данные Богом Заповеди. Но и в таком случае человек должен приложить максимум усилий, чтобы вернуть родителей к Богу, а если этого не произошло — все равно заботиться об их здоровье и спокойной старости. Неслучайно именно эту заповедь Талмуд называет Заповедью, не имеющей границ. Действительно, только исполняя ее, человек может хоть частично вернуть долг тем, кому он обязан жизнью. Кроме того, частично этот долг возвращается и через родительскую заботу о собственных детях. В этом смысле нормальным является только то общество, в котором родители никогда не отказываются от детей, а дети — от родителей, в котором нет потребности в детских домах и домах для престарелых.

Остальные пять Заповедей, высеченных на Второй Скрижали, сформулированы очень лаконично, без всяких толкований, ибо говорят они об основополагающих вещах, без которых разрушается нормальный жизненный уклад и которые вытекают из всего человеческого опыта (Исх 20:13–17). Это энергичные императивы, призывающие не преступать запреты Божьи, ибо, нарушая их, человек утрачивает достоинство человека. В оригинале это очень сжатые глаголы в повелительном наклонении: Ло тирцах («Не убивай»); Ло тигнов («Не кради»); Ло таанэ… («Не отзывайся…», «Не произноси…»); Ло тахмад… («Не желай…»). Как поясняет традиционный еврейский комментарий, все эти заповеди вытекают из общего великого принципа, сформулированного в Книге Левит: «…люби ближнего твоего, как самого себя» (Лев 19:18).

Шестая Заповедь запрещает убийство и тем самым провозглашает человеческую жизнь величайшей ценностью в глазах Бога и человека. Эта Заповедь имеет в виду и самоубийство. Она напоминает: жизнь дается человеку только Богом, и только Бог может ее забрать. Более того: человек сотворен по образу и подобию Божьему, каждый человек носит в себе образ Божий, поэтому посягательство на жизнь человека — это такой страшный грех, что рядом с ним можно поставить только посягательство на Самого Бога, измену Ему. Вот почему есть определенная соотнесенность между Первой Заповедью, утверждающей, что только Господь и есть подлинный Бог, и Шестой (первой на Второй Скрижали): тот, кто навсегда принял в сердце Единого Бога, почитает Его образ в другом человеке и никогда не посягнет на жизнь последнего. Убийство является одним из смертных грехов (согласно еврейской традиции, их три, согласно христианской — семь), т. е. самых страшных грехов, карающихся смертной казнью или карой Божьей (в иудаизме — карет). Под убийством имеется в виду прежде всего сознательное, намеренное отнятие жизни у другого человека, не угрожающего жизни самого убийцы или другого человека (это значит, что необходимая самооборона, как и защита жизни другого человека, не квалифицируются как убийство). При этом не может быть оправдано и убийство по приказу, даже под угрозой для собственной жизни. В таком случае настоящий человек должен предпочесть собственную смерть убийству невинного человека. Не квалифицируется как убийство и смертный приговор, вынесенный преступнику (прежде всего убийце) человеческим судом. Однако система законов, представленная в Торе и дополненная в Талмуде, практически целиком исключает смертный приговор для невиновного человека (к тому же, следует повторить, он может быть вынесен только за преднамеренное убийство). Жизнь — слишком большая ценность, чтобы ее можно было поставить под угрозу.

Седьмая Заповедь — «Не прелюбодействуй» — акцентирует святость брачного союза, установленного Богом, запрещает измену в браке — со стороны как мужчины, так и женщины — и соблазнение чужой жены или насилие над ней. Как прелюбодеяние в Торе прежде всего квалифицируется взаимно-добровольная связь мужчины с замужней женщиной или обрученной девушкой (Лев 20:10; Втор 22:23–27). Седьмая Заповедь недаром идет сразу за Заповедью «Не убивай»: тем самым святость брака приравнивается к святости человеческой жизни. Такое отношение к браку нигде больше не отмечено в культурах Древности (при том, что женщины карались смертью за прелюбодеяние; Тора же и здесь утверждает равную ответственность мужчины и женщины друг перед другом и перед Богом). Седьмая Заповедь неслучайно соответствует Второй — Заповеди, запрещающей идолопоклонство. В мире монотеизма, где человек избрал служение Единому Богу, его сердце должно принадлежать одной женщине или одному мужчине. Душа человека, поклоняющегося другим богам (идолам), словно бы «прелюбодействует» с ними, изменяя Единственному Возлюбленному — Богу. Имено поэтому две Заповеди оказываются рядом на двух Скрижалях: «Не сотвори себе кумира» и «Не прелюбодействуй».

Восьмая Заповедь призывает: «Не кради». Она, кажется, понятна без всяких пояснений. Тем не менее классический комментарий объясняет, что эта Заповедь имеет в виду, кроме обычной кражи, кражу человека с целью его угнетения или продажи в рабство (к сожалению, это довольно частая практика даже в нынешнее время). Эта Заповедь, как полагают еврейские мудрецы, защищает святость человеческой свободы. Объяснения требует ее параллельность Третьей Заповеди, запрещающей произносить имя Господа напрасно, прилагать его к пустому, ко лжи. Кажется, наилучшим образом это объяснил Д.В. Щедровицкий: «На уровне чисто земном тот, кто клянется именем Божьим во лжи, делает это чаще всего для того, чтобы присвоить чужую собственность…Тот, кто произносит имя Божье напрасно, как бы совершает «кражу» на самом высшем духовном уровне: он как бы «низводит имя Божье с высоты», прилагая его к чему-то недостойному. Он ложь подтверждает высшей правдой — самим именем Божьем, иначе говоря «крадет». И Тора говорит, что «…Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно». Это наказание осуществляется прежде всего самим же человеком, нарушающим Заповедь: он оскверняется, делается недостойным, лишается наивысшего — своей связи с Создателем»[258]. В связи с этим экзегет напоминает знаменитое изречение Иисуса Христа, целиком вытекающее из глубинного смысла Торы и прежде всего из Десяти Заповедей: «Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (Мар 8:36; СП)[259].

Девятая Заповедь запрещает ложное свидетельство в суде, а также распространение всяческих сплетен и клеветы. Сами по себе эти сплетни и клевета не подлежат суду с точки зрения древнего законодательства Торы. Однако лживое свидетельство в суде может стать страшным преступлением, если на его основе человек будет приговорен к смертной казни. Вот почему еврейское религиозное законодательство запрещает опираться на свидетельство только одного человека, если речь идет о вынесении смертного приговора. Девятая Заповедь соотносится на Скрижалях с Четвертой, связанной с освящением Субботы, ибо последнее — правдивое свидетельство человека о Боге, а нарушение или отрицание законов Субботы — ложное о Нем свидетельство.

Десятая Заповедь, запрещающая желание всего чужого, зависть к ближнему и всему, что у него есть, выделяется на фоне остальных тем, что касается не столько сферы поступков и слов человека, сколько его эмоций и невысказанных желаний. Заповедь констатирует, что черная зависть является настоящей причиной всех злодеяний, о которых предупреждают предыдущие Заповеди. Десятой Заповедью Бог говорит человеку, что он волен контролировать не только свои действия, но и свои желания, не допускать возобладания над собой низких желаний. Эта Заповедь настойчиво напоминает, что именно с недобрых мыслей и желаний начинается нарушение каждой из Десяти Заповедей. В этом смысле и Иисус Христос в Нагорной проповеди говорит о необходимости искоренения из сознания и души человека низких желаний, например: «Вы слышали, что сказано древним: «не прелюбодействуй». // А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем» (Матф 5:27–28; ср. также Матф 5:2122). Десятая Заповедь соотносится на Скрижалях с Пятой — о почитании родителей. Возможно, имеется в виду то, что в семье, где дети почитают родителей, никогда не возникнет желания присвоить чужое.

Десять Заповедей поражают чрезвычайной простотой своих формулировок, доступных для понимания каждого. Кажется даже, что они всегда существовали, что они сами собой разумеются. «Какие простые на первый взгляд слова! — пишет А. Мень. — Но если нам они кажутся чем-то само собой разумеющимся, то для древнего мира они звучали небывалым откровением. Достаточно вспомнить, какие отношения между человеком и Божеством царили в Египте, Вавилоне, Греции, чтобы понять, насколько необыкновенными должны были представляться современникам священные законы, начертанные на скрижалях. Эти два невзрачных, грубо отесанных камня имели неизмеримо большее значение для духовной истории человечества, чем тысячи искусно украшенных ассирийских и египетских памятников»[260].

Было бы не совсем справедливо утверждать, что язычники совсем не открывали этических законов, не применяли их в жизни, не осознавали их важности. Однако в древних языческих законодательствах и религиозных текстах этические установления не выделены как самые главные, освященные божественным авторитетом. Так, стало уже общим местом сравнение Декалога и оправдательных речей, произносимых человеком, согласно египетской «Книге мертвых», на загробном суде Осириса, как якобы доказательство, что Десять Заповедей не являются чем-то исключительным. Однако показательно, что среди более сорока египетских «оправдательных слов» этические по характеру перемешаны с культовыми и нет никакой уверенности в том, что именно первые имели решающее значение при вынесении Осирисом приговора.

Гениальное открытие Торы в том и состоит, что на Скрижали вынесены именно Заповеди этического характера. Показательно, что ни одна из них не говорит о внешней, обрядовой стороне служения Богу, но относится к сущности истинного служения Богу, требующему от человека духовного совершенства, моральной чистоты и ответственности за себя и других. То, что именно эти Десять, а не все заповеди (мицвот) Торы, которых с Десятью насчитывается 613, произнесены Богом вслух для всего народа и высечены на Скрижалях, подчеркивает, что на них базируются все остальные. Впервые именно в Торе исполнение нравственного закона осознается как нечто гораздо более важное, чем соблюдение культовых предписаний. Именно поэтому учение Моисея, наиболее концентрированно представленное в Десяти Заповедях, справедливо может быть названо этическим монотеизмом. Сущность этого этического монотеизма предельно сжата и сконцентрирована также в знаменитой молитве Шма Йисраэль («Слушай, Израиль…»), или просто Шма, которой Моисей учит свой народ и которая стала символом веры для народа Израиля: «Слушай, Израиль: // Господь, Бог наш, Господь един есть. // И люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всеми силами твоими» (Втор 6:4–5; СП). Эти простые и одновременно исполненные большой эмоциональной силы, сердечного жара слова красноречиво свидетельствуют: одно из важнейших условий Союза между Богом и народом Израиля — искренняя и самоотверженная любовь ко Всевышнему, на которую Он отвечает всей силой Своей любви — любви строгой и требовательной (точнее, с этой любовью Он обращается к людям и ждет их ответа). В этой системе координат для Бога небезразлично и отношение человека к другому человеку; более того, истинная любовь человека к людям — еще одно важнейшее условие Завета: «…люби ближнего твоего, как самого себя» (Лев 19:18). В сущности, именно этими двумя великими Заповедями — искренне любить Бога и любить ближнего (под последним понимается любой человек) — соответственно описывается содержание Заповедей на двух Скрижалях.

Показательно, что именно эти две Заповеди вспоминает Иисус Христос в ответе на вопрос одного из книжников (т. е. толкователей Торы, законоучителей, принадлежавших к движению перушим — фарисеев), какая из всех заповедей Торы является важнейшей: «Один из книжников… подошел и спросил Его: какая первая из всех заповедей? // Иисус отвечал ему: первая из всех заповедей: «слушай, Израиль! Господь Бог наш есть Господь единый; // И возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею»: вот, первая заповедь! // Вторая подобная ей: «возлюби ближнего твоего, как самого себя»; иной большей сих заповеди нет. // Книжник сказал Ему: хорошо, Учитель! истину сказал Ты, что один есть Бог и нет иного, кроме Его; // И любить Его всем сердцем, и всем умом, и всею душею, и всею крепостию, и любить ближнего, как самого себя, есть больше всех всесожжений и жертв. // Иисус, видя, что он разумно отвечал, сказал ему: недалеко ты от Царствия Божия» (Мар 12:28–34; СП). Этот знаменитый эпизод фигурирует во всех синоптических Евангелиях (Матф 22:40). Согласно Евангелию от Матфея, Иисус говорит: «На сих двух заповедях утверждается весь Закон и Пророки» (Матф 22:40). Важно отметить, что под Законом и Пророками (слова, пишущиеся в Синодальном переводе с маленькой буквы, что неверно) имеются в виду Тора и Пророки как две уже канонизированные к этому времени части Танаха. В греческом тексте Евангелия на месте глагола «утверждается» стоит κρεμαται — «висеть». Это означает, что двумя Заповедями, которые цитирует Иисус, Закон и Пророки держатся не снизу, а сверху, силою Небес, силою Божьей. Толкование Иисуса, как и совпадение этого толкования с тем, какое дал книжник-фарисей и какое всегда давала и дает еврейская традиция, свидетельствует также и о том, что не существует никакого глубинного расхождения между еврейской и раннехристианской традициями в понимании этической сути Писания. Неслучайно фарисейский законоучитель рабби Ѓиллель, старший современник Йешуа ѓа-Ноцри (Иисуса из Назарета), великого еврейского проповедника из Галилеи, так сформулирует суть Торы в своем «золотом правиле» (ответе на вопрос одного из язычников, сможет ли мудрец сформулировать суть Торы, пока тот стоит на одной ноге): «Не поступай с другими так, как не хочешь, чтобы поступали с тобой. В этом суть Торы. Все остальное — толкования» (Шаббат 31а). Сравним высказывание Иисуса в Нагорной проповеди: «…во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом Закон и Пророки» (Матф 7:12).

Таким образом, человек только тогда верен Богу и угоден Ему, когда любит всем сердцем Его и людей, когда творит добрые дела. Бесполезно пытаться обрести милость Бога только ценой жертв и обрядов. Об этом, развивая дальше этическое учение Моисея, будут писать пророки. А первый великий пророк неустанно напоминал своему народу: «Итак, Израиль, чего требует от тебя Господь, Бог твой? Того только, чтобы ты боялся Господа, Бога твоего, ходил всеми путями Его, и любил Его, и служил Господу, Богу твоему, от всего сердца и от всей души твоей…» (Втор 10:12–13; СП).

Страх Господень, о котором говорит Тора, не имеет ничего общего с вульгарным физическим страхом, да и само слово «страх» уместнее перевести в библейском контексте как «трепет» — трепет от сознания постоянного присутствия Бога в жизни человека. Но чтобы этот трепет не угасал в душах людей, чтобы Заповеди, начертанные на Скрижалях, стали законом их жизни, нужно было время, нужны были титанические усилия духа. Вот почему одного дарования Торы было мало — понадобились еще сорок лет блуждания в пустыне, пока не станет явью новое сознание.

Обращает на себя внимание аподиктическая форма введения Десяти Заповедей — по принципу «делай» — «не делай», который исключает любое условие, вступительное «Если…», свойственное древним кодексам законов (например, кодексу Хаммурапи), как и многочисленным другим законам Торы, вытекающим из Десяти Заповедей на Скрижалях. Но эти Десять не терпят никаких условий: это категорические императивы Бога, которые безусловно и неуклонно необходимо выполнять тем, кто хочет быть верен Завету. Для Скрижалей отобраны такие Заповеди, применительно к которым любое «если» будет звучать издевательски. С.С. Аверинцев отмечает, что в Декалоге мы сразу ощущаем «единственный в своем роде тон… — тон безоговорочности»[261]. И далее: «Обычный тип древнего законодательства (Кодекс Хаммурапи, хеттские законы и т. п.) исходит из правовых «казусов» и оформляется по парадигме — «если кто-либо… то… но если… то…». Здесь нет места ни для каких «если» и ни для каких «но». Обусловленность сменилась безусловностью»[262]. В Десяти Заповедях перед нами предстают не юридические законы в строгом смысле слова (последние как раз невозможны без конкретных казусов, без «если»), но именно великие духовно-нравственные императивы, которые Бог властно обращает к Своему народу и к любому, кто хочет войти в «общество Господне». М. Вайнфельд подчеркивает, что «в противоположность казуистическому стилю, характерному для законов Древнего Востока, а также для современного права, аподиктическая форма выражения в варианте «делай» — «не делай» не свойственна области права. Сегодня ясно, что ее источник — в ритуале заключения союза между царем и подданными и наложения обязанностей на подданных. Десять Заповедей воспринимались как повеления царя, лично являющегося перед подданными и налагающего на них обязанности»[263]. Следует заметить только, что при всех типологических схождениях с другими культурами древнееврейская имеет в виду особого Царя — Владыку Вселенной, а обязанности не просто возлагаются Им на верных Ему людей, но и добровольно принимаются ими. Показательно, что за Десятью Заповедями закрепилось название не законов в обычном смысле этого слова, но особенных Слов (Речений) Божьих, несущих в себе не только и не столько закон, сколько великое непосредственное Откровение Божье.

Интересно также, что большинство Заповедей в Декалоге сформулировано в негативной форме (через отрицание — через не) и только две — об освящении Субботы и почитании родителей — в позитивной (но и они по сути своей содержат в себе запрет делать противоположное). Возможно, через эту форму выявляются особенности восточного, и в частности еврейского, мышления (ср. формулировку «золотого правила» Ѓиллеля в негативной форме и сходную мысль в устах Иисуса, сохраненную греческим текстом в позитивной форме, как и «категорический императив» И. Канта). Во всяком случае, негативную форму в Десяти Заповедях нельзя трактовать как указание на то, что все, не запрещенное законом, разрешено, ибо в остальных законах Торы будет еще множество запретов, сформулированных уже в форме юридических законов. Вероятно, дело в том, что главная цель Десяти Заповедей — быть основополагающими принципами, определяющими, чего должен прежде всего избегать человек, чтобы иметь право войти в сакральную общину народа Божьего.

Как свидетельствует Талмуд — точнее, его древнейшая часть — Мишна, записанная на иврите в конце II в., уже в эпоху Второго Храма Десять Заповедей прочно связались в еврейском сознании с молитвой Шма Йисраэль и, представляя собой символ веры, ежедневно звучали в Иерусалимском Храме во время утренней молитвы (Тамид 5:1). В послехрамовой иудейской литургии (как в древности, так и сейчас) Десять Заповедей читаются вслух перед всей религиозной общиной трижды в год: в две Субботы, на которые приходится чтение соответствующих недельных глав из книг Шемот и Деварим, а также в праздник Шавуот. Десять Заповедей верующие всегда слушают стоя, как некогда народ Израиля слушал их, стоя у подножья Синая. И хотя Галаха не отделяет соблюдение Десяти Заповедей от соблюдения остальных заповедей Торы, показательно, что общее их количество вместе с Десятью — 613 и сумма цифр в этом числе неслучайно составляет 10, имплицитно указывая на то, что без исполнения Десяти все остальные теряют смысл. Агада, еврейская литургическая поэзия и религиозная философия отразили тот пиетет, который всегда вызывали в иудейском сознании Десять Заповедей. Мысль о том, что они представляют собой всеобъемлющее учение, из которого вытекают все остальные заповеди, впервые развернуто изложил Филон Александрийский в трактате «О Декалоге». Именно в соответствии с Десятью Заповедями он классифицирует все законы Пятикнижия. Во II в. эту же мысль сформулировал рабби Йеѓошуа бен Хананья: «Все тонкости и детали Торы были записаны [на Скрижалях] между Заповедями»[264]. В Х в. выдающийся еврейский мыслитель и экзегет Саадия Гаон написал пиют[265] для литургии праздника Шавуот под названием Анохи эш охла («Я — огонь пожирающий»), в котором все 613 мицвот Торы свел к Десяти Заповедям.

Десять Заповедей занимают особое место и в христианской традиции, что отмечено уже в Новом Завете. Недаром некоему юноше, обратившемуся к Иисусу с мучающим его вопросом: «Учитель Благий! что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную?» — великий Учитель ответил: «Если… хочешь войти в жизнь вечную, соблюди заповеди» (Матф 19:16–17; СП). На новый вопрос юноши, какие заповеди нужно исполнять прежде всего, Иисус ответил: «…не убивай; не прелюбодействуй; не кради; не лжесвидетельствуй; // Почитай отца и мать; и: люби ближнего твоего, как самого себя» (Матф 19:18–19). Первые Отцы Церкви полагали, что Десять Заповедей являются изначальными заповедями, известными человечеству еще до Синайского Откровения. Фома Аквинский (Томас Аквинат) и Бонавентура утверждали, что Десять Заповедей — органичная часть естественного строя жизни, установленного Богом, что они даны людям для того, чтобы последние вспомнили забытое ими из-за первородного греха. Однако только с XIII в. Декалог занял центральное место среди христианских догматов. Тридентский Собор (1545–1563) принял постановление отлучать от Церкви тех, кто утверждает, что исполнение Десяти Заповедей необязательно для христиан. Особенно подчеркивали роль Десяти Заповедей как основы христианской нравственности основоположники протестантизма М. Лютер и Ж. Кальвин.

Десять Заповедей оказали мощное влияние на мировую культуру, на мышление и нравственные представления и принципы огромной части человечества. До сих пор они остаются беспрецедентным по лаконизму и уникальности кодексом вечных и бесспорных нравственно-религиозных принципов, являющихся основой монотеизма и общечеловеческой этики, богословских и философских концепций трансцендентной природы Бога, идей равенства и ответственности людей перед Богом и законом. «Десять Заповедей, — писал Э. Ренан, — это наследие всех народов мира, и они навеки останутся Заветом Божьим». Однако еще ранее еврейские мудрецы говорили об универсальной значимости Десяти Заповедей, поясняя, что они не случайно были возвещены Всевышним именно в пустыне — чтобы подчеркнуть, что так же, как пустыня не принадлежит никому, так и великие Десять Речений, прозвучавших с Синая, не могут быть ничьей собственностью: они принадлежат всему человечеству.

В конце концов все народы придут к выводу, что эти Заповеди нужно принять как величайшие истины и добровольно подчиниться им. Однако в тот момент, когда они были дарованы, только народ Израиля был внутренне подготовлен к их восприятию и исполнению. Настанет тот день, полагает еврейская традиция, когда, осознав всеобъемлющий характер Десяти Заповедей, все народы придут к народу Израиля за их толкованием. Рабби Й. Герц пишет: «Ни один письменный текст, когда-либо нанесенный на камень, глину, пергамент или бумагу, не оказал на человечество большего влияния, чем Десять Заповедей…Их можно назвать декларацией обязанностей, которые Бог возложил на человека. Этот короткий текст, состоящий всего лишь из ста двадцати ивритских слов, охватывает все области закона, устанавливая не только правила поведения, но и определяя внутренний, духовный мир человека. Для изложения Десяти Заповедей выбрана такая форма построения предложений и выражений, что каждое слово, будучи однажды услышанным или прочитанным, навсегда врезается в память. Этот текст определяет как законы служения Всевышнему, так и понятия праведности и правосудия, которые актуальны для всех времен и никогда не устаревают»[266].

…А в тот незабываемый и неповторимый момент, во время Синайского Откровения, народ, ошеломленный, охваченный необычайным чувством, в котором душевный трепет смешивался со священным ужасом, слушал величественные Слова Божьи и одновременно видел нечто невероятное: «…громы [звуки, голоса] и пламя, и звук шофара, и гору, которая дымилась» (Исх 20:15). Текст подчеркивает, что весь народ находился в состоянии своего рода мистического озарения, ибо видел то, что обычно невозможно видеть: громы, звук шофара. Все нематериальное становится видимым; видимое же, материальное словно утрачивает свою вещественность, свои точные очертания — как каменная гора, превращающаяся в сплошной столп огня. Интересно, что в оригинале выражение «видел [народ] громы» звучит как роим эт-га-колот — «видел голоса [звуки]» (точнее, «видят голоса»). Древние Мидраши, Таргумы (арамейские переводы Танаха), а также Филон Александрийский поясняют, что эти «голоса и пламя» — описание самих Слов Всевышнего, которые не только слышал, но и видел народ. Согласно Филону, язык пламени превращался в ясную речь, понятную слушателям (О Декалоге 46). Рабби Акива объяснял выражение «видят голоса» следующим образом: «…видят огненное слово, исходящее из уст Всемогущего и высекаемое на Скрижалях, как сказано: «Голос Господа высекает пламя огня» (Мехильта де-рабби Йишмаэль, Ба-Ходеш 9)»[267]. Такое толкование основано также на стихе из Книги Второзакония: «…от правой руки Его пламя Закона для них» (Втор 33:2; Синодальный перевод: «…одесную Его огнь закона»).

Все, что происходит, невероятно волнует и одновременно пугает людей, заставляет не только трепетать душевно, но и содрогаться физически. Их словно бы пронизывают высокие токи энергии, исходящей от Слов Божьих, и как сотрясается в этот момент сама гора Синай, так и люди содрогнулись, пошатнулись и отошли от нее чуть подальше: «…и содрогнулись [зашатались], и стали вдали» (Исх 20:18). (Как толкует традиционный комментарий, именно поэтому у евреев принято покачиваться во время молитвы — в вечное напоминание о том, что было пережито у подножья Синая.) Голос Божий почти невыносим для обычных людей, он внушает им священный ужас, и они просят Моисея: «…говори ты с нами, и мы будем слушать, и пусть не говорит с нами Бог, а то умрем» (Исх 20:19). Пророк успокаивает народ и объясняет, что Откровение Божье не может нести смерть, что Бог испытывает их, чтобы в их душах навсегда был страх Божий: «…не бойтесь, ибо для того, чтобы испытать вас, пришел Бог, и чтобы страх Его был перед лицом вашим [на лицах ваших], чтобы вы не согрешили» (Исх 20:20). «Страх Божий» («боязнь Бога», отсюда — «богобоязненность») — чрезвычайно важное понятие в Библии. Как понятно уже из объяснения Моисея в Торе, этот страх не равен обычному страху; он означет состояние глубочайшего духовного почтения и душевного трепета перед Богом; он освобождает от вульгарного животного страха и является условием праведной жизни. В Книге Притчей Соломоновых сказано: «Начало мудрости — страх Господень; глупцы только презирают мудрость и наставление» (Прит 1:7; СП); «Страх Господень ведет к жизни, и кто имеет его, всегда будет доволен, и зло не постигнет его» (Прит 19:23). Безусловно, страх Божий переживает не грешник (иначе бы он не грешил), а тот, кто стремится к праведности, ибо именно такой человек обостренно ощущает присутствие Бога в своей жизни. Рабби Й. Герц отмечает: «Всевышний заставил евреев пережить страх не для того, чтобы постоянная боязнь наказания подталкивала их к исполнению Заповедей, а для того, чтобы они осознали мощь и величие Творца и испытывали трепет пред Ним»[268].

Чтобы высокий трепет перед Господом не покидал души людей, им придется еще многое пережить, равно как потребуется чрезвычайно много усилий для этого от пророка Моисея. Пока же он по призыву Господа вновь поднимается на Гору Божью, чтобы из уст Всевышнего получить более детальное толкование заповедей и законов, которыми нужно руководствоваться в каждодневной жизни, чтобы помнить, как скажет позднее пророк своему народу, что «это — не что-то пустое для вас, ибо это — жизнь ваша» (Втор 32:47). С тревогой и надеждой следит народ, все еще ошеломленный, пораженный громоподобным и пламенеподобным звучанием Слов Божьих, как пророк восходит все выше и выше на гору и скрывается наконец в таинственной мгле, окутывающей ее вершину: «И стоял народ вдалеке, а Моше приблизился ко мгле, в которой [скрывался] Бог» (Исх 20:21). В оригинале на месте слова «мгла» стоит арафель — того же корня, что и глагол араф — «светиться», «пробиваться [через какую-то завесу]». Итак, «мгла» была не сплошной (не совсем точен перевод «тьма» в Синодальном переводе), через нее что-то светилось, струилось сияние — вероятно, сияние Славы Божьей. «Мгла, в которой Бог» — таинственное метафорическое обозначение особой теофании, которая скрывает ослепительное, непереносимое для человека (даже для пророка) сияние Славы Божьей, чтобы сделать это сияние доступным для него. Одновременно эта «мгла» свидетельствует о том, что Бог до конца никогда не может быть постигнут человеком — Он всегда сокрыт, окутан мглой.

Вернувшись с Синая, Моисей пересказывает народу все заповеди, которые открыл ему Господь и которые касаются всех сторон жизни человека. Эти заповеди он записывает в Книгу Завета (Исх 21–23) — древнейшее законодательное ядро Торы, конкретизирующее Десять Заповедей. Выслушав пророка, народ в один голос восклицает: «…все, что сказал Господь, сделаем» (Исх 24:3; СП). После этого наступает торжественный момент освящения Завета. Пророк ставит под горой жертвенник из двенадцати камней — по числу двенадцати колен Израилевых. От каждого колена юноши приносят в жертву тельцов — в знак полного подчинения воле Божьей, готовности жертвовать свои усилия и энергию на алтарь духовности. Моисей окропляет кровью жертвенных тельцов жертвенник, а вторую половину крови собирает в чашу. «И взял Книгу Завета, и прочитал вслух народу, и сказали они: все, что сказал Господь, сделаем, и будем послушны» (Исх 24:7; СП). После этого пророк окропляет кровью из чаши народ и торжественно провозглашает: «…вот кровь Завета, который Господь заключил с вами о всех словах сих» (Исх 24:8; СП).

А затем Господь вновь призывает Своего пророка на вершину Синая, чтобы вручить ему Скрижали с Десятью Заповедями: «…взойди ко Мне на гору, и будь там; и дам тебе Скрижали каменные, и Тору, и Заповеди, которые Я написал для наставления их» (Исх 24:12). Многократные восхождения Моисея на Синай и нисхождения к народу свидетельствуют о том, что он непосредственно осуществляет связь между Господом и народом, совершает неустанное духовное восхождение, стремится поднять свой народ на новую и новую ступень бесконечной небесной лестницы — лестницы духовного совершенствования. Однако, увы, это восхождение дается нелегко.

Пока Моисей принимает Откровение относительно сооружения Скинии Завета и Ковчега, одежд первосвященника и священников, их помазания, а также о соблюдении Субботы (Исх 25–31), а затем получает величайший дар Божий — сапфировые Скрижали с Десятью Заповедями, начертанными рукой Божьей, у подножья Синая происходят тревожные события. Один из эпизодов Книги Исхода наглядно демонстрирует, как легко можно отпасть от Единого и Единственного и пойти вслед ложным богам. Этот эпизод в 32-й главе, условно названный «Сотворение тельца», или «Поклонение тельцу», оставлен как вечное напоминание и предостережение.

Итак, Моисей поднялся в гору на сорок дней (отсюда — классический срок поста и испытания) и в день, когда народ ждал его возвращения, почему-то не вернулся (как поясняет традиционный комментарий, люди ошиблись в расчетах). И тогда народ подступил к брату Моисея Аарону и сказал: «…сделай нам бога, который бы шел перед нами; ибо с этим человеком, с Моисеем, который вывел нас из земли Египетской, не знаем, что сделалось» (Исх 32:1; СП). Как замечает А. Мень, «в этой просьбе нельзя не уловить нотки некоторого облегчения, которое испытали израильтяне, когда суровый вождь покинул их»[269]. Вероятно, психологически очень трудно постоянно иметь перед глазами высокий образец, напоминающий о собственном несовершенстве. Однако традиционный еврейский комментарий полагает, что дело в другом: народ действительно встревожился из-за долгого отсутствия пророка; многие были напуганы, ибо только с Моисеем чувствовали себя уверенными и защищенными; люди боялись, что Моисей слишком приблизился к непостижимой Тайне, сгорел от Божественного огня. А так как вера еще не укрепилась во всех душах (прежде всего то представление о Боге, которое открылось им в Десяти Заповедях), определенная часть народа захотела увидеть перед своими глазами наглядный символ, чтобы убедиться, что Бог не оставил их.

Аарон пошел навстречу толпе, помог людям отлить золотого тельца, которому они тут же стали поклоняться (телец был широко распространенным символом плодородия на всем Ближнем Востоке и в Средиземноморье). Поведение Аарона, которого Господь все-таки велит помазать как первосвященника (а значит, Ему понятна искренность его побуждений), традиционный комментарий объясняет мягкостью и добротой, а также желанием удержать людей от еще большего падения. Из самого текста Торы ясно, что Аарон боится потерять власть над народом и тянет время, дожидаясь возвращения брата. Тем временем всевидящий Господь с великой печалью говорит Моисею: «…поспеши сойти; ибо развратился народ твой, который ты вывел из земли Египетской; скоро уклонились они от пути, который Я заповедал им…» (Исх 32:7–8; СП).

Встревоженный пророк спешит вниз, неся с собой Скрижали Завета — лучезарные первоначальные Скрижали, изготовленные из чистейшего сапфира. Навстречу ему спешит молодой Йеѓошуа бин Нун (Иисус Навин), который, провожая Моисея перед его восхождением, пообещал ждать его у подножья Синая, не возвращаясь в стан (поэтому он не знает, что там происходит). Вместе они спускаются в долину и видят картину, которая страшной болью отзывается в сердце пророка: посреди долины поставлен литой золотой телец, и люди пляшут вокруг него, припевая: «…вот бог твой, Израиль, который вывел тебя из земли Египетской!» (Исх 32:8; СП). Моисей в страшном гневе, в состоянии аффекта разбивает о скалу первоначальные Скрижали (этот момент запечатлен на знаменитой картине Рембрандта). Горько упрекает Моисей брата за малодушие, за то, что не смог удержать народ от падения. Понимая, что под удар поставлена будущность народа и сама идея Единобожия, пророк призывает к себе всех, кто верен Господу: «…кто Господень — ко мне!» (Исх 32:26). Но этот отчаянный и страстный призыв подействовал только на левитов — людей из родного Моисею колена (как можно понять, оно изначально не принимало участия в вакханалии). Тогда пророк приказывает левитам обнажить мечи, и только перед угрозой грубой силы толпа усмиряется.

Вероятно, страшная душевная боль и сомнения — будет ли народ когда-нибудь достоин Завета — терзали душу Моисея. И все же он продолжал страстно любить свой злосчастный народ и выступил ходатаем за него перед лицом самого Бога: «И возвратился Моисей к Господу, и сказал: о, народ сей сделал великий грех; сделал себе золотого бога. // Прости им грех их. А если нет, то изгладь и меня из книги Твоей, в которую Ты вписал» (Исх 32:31–32; СП). Жизнь пророка лишается всякого смысла, если исчезнет его народ, злосчастный и страстно любимый им. Показательно, что Моисей отказывается от великой чести: Господь в гневе предлагает уничтожить народ, нарушивший Завет, и произвести новый избранный народ от самого Моисея (Исх 32:10). Пророк умоляет Всевышнего пощадить народ еще в тот момент, когда в первый раз услышал от Него о свершившемся грехе идолопоклонства. И Господь отменяет смертный приговор. Теперь же Моисей молит о возобновлении Завета с народом. Этот эпизод еще раз демонстрирует, какой любви, нежности и самоотверженности исполнена душа сурового пророка, «кротчайшего из всех людей на свете» (Числ 12:3), готового умереть во имя жизни и будущности своего народа и всего человечества.

Сцена сотворения тельца — кульминация конфликта между призванием пророка и косностью толпы. Но и дальше пророку придется вести непримиримую борьбу за свой народ с самим же народом — с психологией рабства и язычества в нем. Господь соглашается возобновить Завет с народом, ибо об этом страстно просит пророк, да и народ переживает искреннее покаяние. Бог дает Моисею новые Скрижали — взамен разбитых. Для них сооружается Скиния Завета и Ковчег Завета — главные святыни, которые будут нести левиты на плечах сорок лет через пустыню. (Ковчег 237 Завета будет позднее перенесен Давидом в Иерусалим, а затем установлен Соломоном в Святая Святых Иерусалимского Храма.) По просьбе Моисея ему явлена Слава Господня — но сзади, ибо Лицо Господа никто не может лицезреть и остаться в живых (естественно, что Слава Господня — лишь теофания, которую не всякий смертный может вынести, а Лицо — метафора в применении к принципиально незримому). После этого лицо пророка сияет таким непереносимым светом, что он вынужден закрывать его покрывалом (Исх 34:29–33).

Моисей умирает в сто двадцать лет: годы его жизни сокращены за минуты внутренних сомнений и колебаний, за то, что поторопился высечь воду из скалы, чтобы спасти умирающий от жажды народ. Так Бог, безмерно любя Своего избранника, безмерно же и взыскивает с него. Перед смертью Моисею подарен последний прощальный взгляд с горы Нево, что в земле Моав, к востоку от Мертвого моря, на землю, текущую молоком и медом, — недостижимую для него Землю Обетованную (Втор 34). Но он умирает спокойно, зная, что выполнил свою миссию, благословив колена Израилевы (Втор 33), как некогда благословил своих сыновей Иаков. Духовным преемником Моисея становится Иисус Навин.

Моисей — личность чрезвычайного масштаба, фигура, нарисованная в Торе с таким эпическим размахом и так объемно, так загадочно, что до сих пор продолжаются споры вокруг нее, до сих пор вдохновляются этим образом мыслители, писатели, художники. «Какой маленькой кажется гора Синай, когда Моисей стоит на ней!» — шутливо и в то же время серьезно восклицал Г. Гейне в своей «Исповеди» (1854). Пожалуй, во всем Танахе нет фигуры более титанической и трагической, более многомерной и противоречивой. Образ Моисея вдохновил на создание шедевров великих живописцев Боттичелли, Пинтуриккьо, Синьорелли (фрески в Сикстинской капелле в Ватикане), Рафаэля и его учеников (росписи лоджий в Ватикане), Тинторетто, Джорджоне, Паоло Веронезе («Нахождение маленького Моисея»), Рембрандта («Моисей со Скрижалями Завета», 1659), Н. Пуссена («Моисей высекает воду из скалы», 1649), М. Врубеля (росписи в Кирилловской церкви в Киеве), М. Шагала (гобелены, украшающие здание Кнессета в Иерусалиме, литография «Отпусти народ Мой!», 1966). Шедеврами мирового искусства стали изображения Моисея, выполненные великими итальянскими скульпторами Донателло и Микеланджело. Особенно знаменита статуя работы Микеланджело «Моисей» (1515–1516). Она поражает необычайной одухотворенностью и титанизмом, ощущением величественного покоя и одновременно грозной силы. Как утверждает предание, Моисей получился таким живым, что это поразило самого Микеланджело, и мастер ударил своим скульпторским молоточком статую по мраморному колену, воскликнув:

«Ну же, оживай!» Книга Исхода и образ Моисея вдохновили также великих композиторов: Г.Ф. Генделя (оратория «Израиль в Египте», 1739), Ф. Шуберта («Победный гимн Мирьям», 1828), Дж. Россини (опера «Моисей в Египте», 1818), А. Рубинштейна (оратория «Моисей», 1892), А. Шёнберга (опера «Моисей и Аарон», 1932–1951), Д. Мийо (балет «Исход», 1957) и др.

Огромен пласт мировой литературы, посвященной Исходу и роли в нем пророка Моисея. Среди самых примечательных произведений на эту тему — трагедия еврейско-эллинского драматурга Иезекииля «Исход», фастнахтшпиль Г. Сакса «Детство Моисея» (1553), трагикомедия (ибо финал счастливый) Йоста ван ден Вондела «Пасха, или Спасение детей Израилевых из Египта» (1610), поэма В. Гюго «Храм» (1859), драма Р. Кайзера «Смерть Моисея» (1921), романы М. Ван Логема «Моисей, творец народа» (1947), Ш. Аша «Моисей» (1951) и Г. Фаста «Моисей, принц египетский» (1958). Одним из наиболее сильных произведений, посвященных Моисею, является новелла Т. Манна «Закон» (1944), в которой особенно акцентируется духовная мощь пророка, его невероятные усилия по сотворению собственного народа. Аллюзиями на Книгу Исхода и образ Моисея пронизан роман М. Турнье «Элеазар, или Источник и Куст» (1996). Моисею и Исходу посвящено огромное количество стихотворений в мировой поэзии, в том числе русской.

Все, что создано о Моисее и Исходе в мировом искусстве и литературе, невозможно перечислить. Однако все это — только попытка приблизиться к мощи, лапидарности, невероятной сложности, силе духовного и эстетического воздействия самого библейского текста. И.Ш. Шиф ман полагает, что «многоплановость образа Моисея, его внутренняя сложность, многомерность и эволюционность делают Пятикнижие одной из вершин мировой литературы»[270]. Сама же Тора констатирует в самом своем финале: «И не было более у Израиля пророка такого, как Моисей, которого Господь знал лицем к лицу, // По всем знамениям и чудесам, которые послал его Господь сделать в земле Египетской над фараоном и над всеми рабами его и над всею землею его, // И по руке сильной и великим чудесам, которые Моисей совершил пред глазами всего Израиля» (Втор 34:10–12; СП).

Уже в Книге Исхода эпическое повествование временами сменяется разъяснением заповедей и законов. Древний свод законов представляют собой книги Вайикра («И воззвал»), или Книга Левит, Бемидбар («В пустыне»), или Книга Чисел, и Деварим («Слова», а также «Дела»), или Книга Второзакония. Они устанавливают нормы судопроизводства и денежных отношений, брака и семейных отношений, много внимания уделяют культовой, обрядовой стороне служения Богу, ведь без обряда не обходится ни одна религиозная традиция. И несмотря на кажущиеся современному человеку архаичными одежды древнего законодательства, вечно новыми остаются заповеди: «Не крадите, не лгите и не обманывайте друг друга. // Не клянись именем Моим во лжи, и не бесчести имени Бога твоего. Я Господь. // Не обижай ближнего твоего, и не грабительствуй» (Лев 19:11–13; СП) и т. п. Впервые именно в Торе представлены законы, охраняющие права малоимущих, вдов, сирот, пришельцев: «Когда будете жать жатву на земле вашей, не дожинай до края поля твоего, и оставшегося от жатвы твоей не подбирай, // И виноградника твоего не обирай дочиста, и попадавших ягод в винограднике не подбирай; оставь это бедному и пришельцу. Я Господь, Бог ваш» (Лев 19:9–10; СП). Это настойчиво повторяется во многих главах законодательных книг.

Особенно настоятельно говорит Тора о необходимости миролюбия и терпения в отношении пришельца, ибо сам народ был «пришельцем в стране не своей»: «Не гнушайся Идумеянином, ибо он брат твой; не гнушайся Египтянином, ибо ты был пришельцем в земле его…» (Втор 23:7; СП); «Не суди превратно пришельца и сироту; и у вдовы не бери одежды в залог. // Помни, что и ты был рабом в Египте, и Господь освободил тебя оттуда: посему я и повелеваю тебе делать сие» (Втор 24:17–18; СП). В те времена, когда весь Древний мир воспринимал рабов как «говорящие орудия», Тора обусловливала их права; когда и просвещенные греки смотрели на иноплеменников как на варваров, по определению не могущих стоять наравне с сынами Эллады, Тора говорила о защите пришельцев и о равенстве их со всеми перед Богом: «Дети, которые у них родятся в третьем поколении, могут войти в общество Господне» (Втор 23:8; СП).

Крайне важно, что в самом разъяснении заповедей и законов постоянно всплывает эпический рефрен — воспоминание о начале, о преодолении рабства и обретении свободы: «Если спросит у тебя в будущем сын твой: «что это за уставы, и установления, и законы, которые заповедал вам Господь, Бог ваш?» — // То скажи сыну твоему: «рабами были мы у фараона в Египте, но Господь вывел нас из Египта рукою крепкою. // И явил Господь знамения, и великие чудеса, и казни над Египтом, над фараоном и над всем домом его пред нашими глазами. // А нас вывел Он оттуда, чтобы ввести нас и дать нам землю, о которой клялся Он отцам нашим. // И заповедал нам Господь исполнять все эти установления, чтобы мы боялись Господа, Бога нашего, чтобы хорошо было нам во все дни, чтобы сохранить нашу жизнь, как и теперь» (Втор 6:20–25). «В этом — сжатый итог всей Торы, — пишет С.С. Аверинцев. — Ибо мало дать Закон: нужно еще всей властью поэтического слова заклясть народ на вечные времена держаться этого Закона, заклясть настоятельно, непререкаемо, взыскующе»[271].

ЭПИЧЕСКИЕ КНИГИ РАЗДЕЛА НЕВИИМ («ПРОРОКИ»)

Вторая часть гигантского триптиха, каким является ТаНаХ, носит название נכיאים <Невиим> — «Пророки», которые в свою очередь делятся на Первых (Ранних) Пророков и Последних (Поздних) Пророков. Хронологически эти тексты являются прямым продолжением текстов Торы и с точки зрения внутренней логики священного канона мыслятся как дополнение и исполнение того, о чем говорили тексты Пятикнижия, но исполнение, связанное с бесконечно трудным путем — путем отступления от Завета и непременного возвращения к нему, путем побед и поражений духа. И хотя говорят эти тексты о более близкой к нашему времени и иногда достаточно хорошо документированной истории (а некоторые из них и прямо являются историческими хрониками), самое важное в них — не история фактов, а история духа, метаистория. Главным критерием истины в этой системе отсчета по-прежнему остается одно: ходил человек пред лицом Господа или не ходил, выполнял Его заповеди или нет. Поэтому и известные исторические личности, цари и вельможи интересуют библейских повествователей прежде всего как люди, а их государственные деяния являются лишь проекцией их нравственности.

Открывают раздел «Пророки» хроникально-эпические тексты, хронологически охватывающие период с конца XIII по VI в. до н. э. — от прихода израильтян в Землю Обетованную до гибели Северного Израильского, а затем и Иудейского царства и Вавилонского пленения. Это Книга Йегошуа бин Нуна (Иисуса Навина), Шофтим (Судьи, или Книга Судей Израилевых), 1-я и 2-я Книги Шемуэля (Самуила), они же — 1-я и 2-я Книги Царств, 1-я и 2-я Книги Царей (3-я и 4-я Книги Царств). В иудейской религиозной традиции они носят название Невиим Ришоним (Первые Пророки) в отличие от пророческих книг — Невиим Ахароним (Последних Пророков). В Первых Пророках, действительно, важную роль играют пророки — последователи Моисея, великого пророка, принявшего Синайское Откровение. Они являются героями этих текстов, а некоторые из них считаются их авторами (например, пророк Самуил — автором Книги Судей и 1-й и 2-й Книг Самуила[272]). Но это авторство, несомненно, легендарное (первыми авторами в древнееврейской литературе, чье авторство не вызывает сомнения, будут письменные пророки).

Книга Иисуса Навина как образец библейского воинского эпоса

Книга Йегошуа бин Нуна тесно примыкает к Пятикнижию, является прямым его продолжением. Йегошуа бин Нун — лицо вполне историческое: он явился преемником пророка Моше, тем, кому суждено было привести израильтян в Землю Обетованную. Согласно преданию, первоначально он носил имя Ѓошуа (Ошуа), но после того, как Моисей возложил на него великую миссию (это описано в текстах Торы), оно изменилось на Йеѓошуа, что означает «Господь-в-помощь», или «Помощь [от] Господа», или «Спасение от Господа» («Спасение Господне»). Однако Йеѓошуа бин Нун — не столько пророк, сколько талантливый полководец, суровый вождь и воспитатель народа. Книга Иисуса Навина посвящена завоеванию Ханаана, время ее действия — конец XIII в. до н. э. Само завоевание Земли Обетованной представлено в ней как событие достаточно стремительное, связанное с несколькими крупными сражениями и завершившееся в течение пяти лет (см. Иис Нав 14:7, 10). Внебиблейские исторические свидетельства (например, «Стела Мернепта») также подтверждают, что это произошло примерно в течение пяти лет. Однако столкновения с многочисленными ханаанейскими племенами происходили и в эпоху Судей. Сами же сражения и победы, как свидетельствуют исторические факты[273], сильно преувеличены в народном воображении. Подлинно историческое сливается в этой книге с легендарно-эпическим. В реальности Йеѓошуа бин Нун, пытаясь сохранить совсем немногочисленный народ, пришедший в лоно и технически и материально более развитой цивилизации, вел своих людей по наименее укрепленным районам Ханаана. И в эти времена, и в более поздние, когда израильтяне начали доминировать в Палестине, не происходило полного уничтожения живших там семитических племен: постепенно шел процесс их слияния в единый этнос. Но тем острее встал вопрос о сохранении островка Единобожия в море язычества.

В центре Книги Йеѓошуа бин Нуна — сражения и воинские подвиги, поэтому по жанру она представляет собой героический воинский эпос. Но при всем типологическом сходстве с образцами этого жанра в других литературах (например, шумерские героические сказания, аккадский «Эпос о Гильгамеше», «Илиада» Гомера, средневековые европейские эпические произведения — ирландские саги о Кухулине, англосаксонский «Беовульф» и т. д.) есть и существенное отличие, связанное с тем, что этот воинский эпос входит в Священное Писание. Если обычно в героической эпопее определяющим является пафос индивидуального героизма, поиски личной славы (так, стремясь создать себе имя, отправляется в поход на Хумбабу Гильгамеш; в поисках бессмертной славы с радостью соглашается принять участие в походе ахейцев под стены Трои Ахилл), то в тексте Танаха нет самоцельного любования геройским подвигом как таковым. Все, что происходит, свершается с Божьей помощью (хотя и при непременном ответном усилии человека) и во имя Господне, свершается не силой физической, но силой духа. В самые же драматически напряженные, кульминационные моменты происходит чудо, которое осмысливается как участие Бога в истории, Его присутствие в ней.

Первое чудо, происходящее в Книге Иисуса Навина, и первое знамение покровительства Бога — переход через Иордан, когда воды реки остановились стеной и народ посуху перешел на другой берег. Но свершается это чудо лишь после того, как левиты, несущие Ковчег Завета, по зову вождя вступают в бурные воды Иордана. Чудо невозможно без усилий самих людей, способных сделать первый шаг. Этот эпизод перекликается со знаменитым эпизодом перехода через Чермное (Тростниковое) море в Книге Исхода.

Еще одно знаменитое чудо происходит при осаде города Йерихо (Иерихона) — одного из древнейших, как полагают историки, городов на земном шаре (время его основания — 8-7-е тыс. до н. э.). Город оказался совершенно неприступным, и тогда Йегошуа бин Нун прибегнул к особого рода магическим действиям: по его указанию народ в полном молчании семь дней подряд обходит стены Иерихона, неся впереди Ковчег Завета. На седьмой день этот обход повторяется семь раз (неслучайно здесь фигурирует сакральное число семь), а затем по знаку полководца народ трубит в ритуальные трубы и восклицает единым восклицанием, и от мощного звука рушатся стены города (отсюда — «трубы иерихонские»): «Народ воскликнул, и затрубили трубами. Как скоро услышал народ голос трубы, воскликнул народ громким голосом; и обрушилась стена города до своего основания, и народ пошел в город, каждый с своей стороны, и взяли город» (Иис Нав 6:19; СП).

При раскопках археологи обнаружили, что стены древнего Иерихона действительно рухнули почти в один момент. Быть может, действие локального землетрясения, ведь это район повышенной сейсмической опасности? На это нет ответа. Принято считать, что именно громкий звук иерихонских труб заставил рухнуть неприступные стены. Но внутренняя «логика» чуда в ином: сила, воздействующая на прочный камень стен, — сила могучего, единого духовного усилия и сила, связанная с Ковчегом[274], в котором пребывает Слово Божье.

Итак, силой духа и Словом Божьим одерживались победы (как Словом сотворялся мир). Это прекрасно понимали и понимают поэты:

В оный день, когда над миром новым

Бог склонял лицо Свое, тогда

Солнце останавливали Словом,

Словом разрушали города.

(Н. Гумилев. «Слово»)

В строках Н. Гумилева — воспоминание еще об одном знаменитом чуде, описанном в Книге Иисуса Навина и связанном с силой Слова — не только Божьего, но и человеческого. Оно произошло под городом Гивон (Гаваон) в долине Айялон (долине Оленей). Шла битва Йегошуа бин Нуна с пятью ханаанейскими царями. Хотя силы были неравны, Израиль одерживал победу, ибо, как говорит текст, «Господь сражался за Израиля». Но израильтянам не хватило дня, чтобы окончательно разгромить врага. И тогда Йегошуа обратился к Богу с дерзкой просьбой — задержать солнце и луну, остановить их над долиной Айалон[275]: «Иисус воззвал к Господу в тот день, в который предал Господь Аморрея в руки Израилю, когда побил их в Гаваоне, и они побиты были пред лицем сынов Израилевых, и сказал пред Израильтянами: стой, солнце, над Гаваоном, и луна, над долиною Айалонскою! // И остановилось солнце, и луна стояла, доколе народ мстил врагам своим. <…> // И не было такого дня ни прежде, ни после того, в который Господь так слышал бы глас человеческий. Ибо Господь сражался за Израиля» (Иис Нав 10:12–14; СП).

В оригинале вместо слова «воззвал» стоит «воспел». Действительно, Йегошуа воспел Господу (или пред Господом): сама просьба и ее результаты изложены в подлиннике стихами и представляют собой осколок древней героической песни:

«Солнце, над Гаваоном встань,

и Луна — в долине Айалон!» —

Тогда Солнце сдержало бег

и остановилась Луна…

(Перевод С. Аверинцева)[276]

Согласно данным У. Олбрайта, значительные фрагменты Книги Иисуса Навина представляют собой и по содержанию, и по форме запись древних эпических песен и сказаний, близких по своему возникновению ко времени описываемых событий (не случайно в тексте книги упоминается некая Сэфер га-Йашар — Книга Праведного, на которую ссылается древний повествователь; см. Иис Нав 10:13). Окончательная же запись книги произведена около 900 г. до н. э.

Йегошуа бин Нун предстает в книге как устроитель жизни народа и законодатель, как суровый ревнитель веры. Он распределяет, согласно указаниям Господа и пророка Моисея, землю между двенадцатью коленами Израилевыми, и только колено Леви, как и было указано в Торе, не получает надела, ибо удел левитов — священников и их помощников — служение Богу: «Господь, Бог Израилев, Сам есть удел их, как Он говорил им» (Иис Нав 13:33; СП).

В последний раз Йеѓошуа бин Нун предстает перед народом, когда ему исполняется сто десять лет и он чувствует, что приближается его последний час. В этот последний час он и дает наказ старейшинам народа твердо держаться Закона, данного пророком Моше, хранить верность Господу: «Вот, я ныне отхожу в путь всей земли. А вы знаете всем сердцем вашим и всею душею вашею, что не осталось тщетным ни одно слово из всех добрых слов, которые говорил о вас Господь, Бог ваш. // Но как сбылось над вами всякое доброе слово, которое говорил вам Господь, Бог ваш, так Господь исполнит над вами всякое злое слово, доколе не истребит вас с этой доброй земли, которую дал вам Господь, Бог ваш. // Если вы преступите Завет Господа, Бога вашего, который Он поставил с вами, и пойдете и будете служить другим богам и поклоняться им, то возгорится на вас гнев Господень, и скоро сгибнете с этой доброй земли, которую дал вам Господь» (Иис Нав 23:14–16; СП). А затем он собирает в Шхеме (Сихеме) весь народ, напоминая ему всю историю Израиля начиная с времен патриархов. Он предлагает народу суровый выбор — между цельностью воли и ее раздроблением, между любовью к Единому, Который заключил Завет с праотцем Авраамом, и изменами с сонмом иных, ложных богов, которым поклонялся еще Терах за рекой Евфрат: «Итак, бойтесь Господа, и служите Ему в чистоте и искренности; отвергните богов, которым служили отцы ваши за рекою и в Египте, а служите Господу. // Если же не угодно вам служить Господу, то изберите себе ныне, кому служить, богам ли, которым служили отцы ваши, бывшие за рекою, или богам Аморреев, в земле которых живете; а я и дом мой будем служить Господу» (Иис Нав 24:14–15; СП). Народ клянется сохранить верность Богу: «И отвечал народ и сказал: нет, не будет того, чтобы мы оставили Господа и стали служить другим богам! // Ибо Господь, Бог наш, Он вывел нас и отцов наших из земли Египетской, из дома рабства, и делал пред глазами нашими великие знамения, и хранил нас на всем пути, по которому мы шли, и среди всех народов, чрез которые мы проходили» (Иис Нав 24:16–17; СП). После этого Иисус Навин обновляет с народом Завет: «И заключил Иисус с народом Завет в тот день, и дал ему постановления и закон в Сихеме» (Иис Нав 24:25; СП). Сцена всеобщего собрания народа Израиля и обновления Завета получила в европейской культуре название «Собор Иисуса Навина».

Иисус Навин остался в памяти поколений цельным, волевым, непреклонным, требующим моральной чистоты и верности Господу, напоминающим о свободе выбора и сопряженной с ней ответственности. Таким он предстает и в стихотворении Р.М. Рильке «Собор Иисуса Навина», в котором поэт акцентирует невероятное духовное дерзание героя, титанизм его личности:

Таков он был. Таков он был, старик,

в свои сто десять лет забытый всеми.

Кто б мог поверить, что он вновь возник?

Но вот он встал и опрокинул время.

Весь лагерь содрогнулся от удара:

«Что Богу скажете? Неисчислим

сонм ждущих вас богов. Предайтесь им,

и вас тогда постигнет Божья кара».

Потом, всей силой своего презренья:

«Мой дом и я — мы верность сохраним».

И хором все: «Нам знак яви к спасенью,

ведь тяжесть выбора раздавит нас!»

Но он, как встарь, ни говоря ни слова,

Поднялся в гору, молча и сурово.

Все видели его. В последний раз.

(Перевод К. Богатырева)

Йеѓошуа бин Нун как бы завершает собой эпоху цельности, эпоху титанов. Не случаен его суровый наказ народу: отныне вся его история будет представать как череда отпадений от Завета и покаянных возвращений к нему. И как всегда, в критическую минуту будут появляться люди, откликающиеся на зов Господа и берущие на себя ответственность. Об этом и повествует Книга Судей.

Героические образы Книги Судей

Сэфер Шофтим — Книга Судей Израилевых — представляет собой древнюю хронику с элементами героического воинского эпоса, ибо и здесь в центре внимания героические эпизоды сражений с врагами, периодически совершающими набеги на земли Израиля и отнимающими урожай. Вероятно, это одна из древнейших книг Танаха, о чем выразительно свидетельствуют ее язык и стиль. Время ее действия — XII–XI вв. до н. э., и к нему максимально приближено время фиксации текста книги (именно она содержит знаменитую Песнь Деворы — самый ранний известный нам образец древнееврейской поэзии).

Книга Судей построена как летопись правления судей, последовательно сменяющих друг друга. Однако в действительности такой строгой преемственности в их правлении не было. Судьи были племенными предводителями скорее в военное время, в годину испытаний. Народным сознанием они воспринимались как харизматические[277] лидеры, как вестники Самого Господа, посланные Им, чтобы спасать народ Израиля.

Живя бок о бок с ханаанеянами, израильтяне невольно усваивали многие языческие обряды, связанные с плодородием и земледелием. У них не было единого религиозного центра, как не было и единого государства. Ослабление религиозного единства, обособленность колен делали Израиль легкой добычей как для ханаанейских племен, так и для захватчиков извне. Из пустыни совершали набеги, отнимая урожай, кочевые племена — амалекитяне (амаликитяне), мидьянитяне (мадианитяне). Затем настало время завоевателей с запада — пелиштим (филистимлян)[278], принадлежавших к народам Эгейской культуры (египтяне называли их «народами моря»). Их опорной базой был Крит. Энергичные, хорошо вооруженные, знавшие добычу железа и изготовлявшие железное оружие, они очень скоро завоевали весь Ханаан (при этом усвоив многие религиозные традиции и обычаи ханаанеян) и обложили его непомерной данью.

Вся история этого времени видится библейскому повествователю в свете определенной теологической схемы (и сама эта схема говорит о высоте духа, готового искать вину в первую очередь в себе самом): Израиль грешит, впадая в идолопоклонство, за что Господь насылает на него врагов; но затем, когда народ начинает искренне раскаиваться, Господь посылает ему вождя-спасителя — судью. Галерея этих вождей и предстает в Книге Судей.

Древний текст свидельствует, что среди судей были и женщины. Один из самых ярких женских образов в Танахе — пророчица и судья Девора (или Двора, Дебора). Ее имя в переводе с иврита означает «пчела»; оно также связано, по-видимому, с глаголом давар — «говорить» — и указывает на ее пророческий дар. Авторитет Деворы изначально основан именно на пророческом даре. Она принимает тех, кто обращается к ней за советом, под особым ритуальным деревом — «Пальмой Деворы» (Суд 4:5) — на горе Эфрайима, между Рамой и Бет-Элем (как предполагают исследователи, такова была практика древних пророков, от которой впоследствии отказались, ибо именно у язычников были всяческие ритуальные и священные деревья). Час Деворы приходит тогда, когда особенно невыносимым становится двадцатилетнее иго Йавина (Иавина), царя города Хацор (Асор), задавившего израильтян своими железными колесницами. Видя полное запустение страны, Девора призывает к себе Барака (Варака), сына Авиноама из Кедеша (Кедеса), и от имени Господа повелевает ему возглавить народное ополчение двух колен — Нафтали (Неффалима) и Зевулуна (Завулона), обещая полную победу над врагом: «А Я приведу к тебе, к потоку Кишон, Сисру, военачальника Йавина, и колесницы его, и полчища его, и предам его в руки твои» (Суд 4:7). Но Барак колеблется и ставит условие: «Если ты пойдешь со мною, то я пойду, а если не пойдешь со мною, я не пойду» (Суд 4:8). Девора соглашается воодушевлять личным присутствием ополченцев, но обещает, что тогда и вся слава в этом сражении достанется женщине: «И сказала она: готова я пойти с тобой, только ведь не твоей будет слава на этом пути, которым ты идешь, ибо в руки женщины предаст Господь Сисру» (Суд 4:9).

Все случилось так, как предрекала Девора. Барак со своими воинами устроил засаду на горе Табор (Фавор) и в условленный час ринулся на войско Сисры (Сисары), которое остановилось в долине реки Кишон (Киссон). В страшном смятении побежали враги, и Сисра потерял свою колесницу и бежал пешим. Он попытался укрыться у Йаэли (Иаили), жены Хевера из племени кенийцев (кенитов), но, сделав вид, что радушно принимает Сисру, Йаэль убивает его, когда он укладывается спать в ее шатре, пронзив его в висок колом от шатра. (Как можно понять из контекста, Йаэль сочувствовала борьбе народа Израиля с язычниками; кенийцы впоследствии влились в общину народа Божьего.) Одержав победу, Девора и Барак поют песнь, полную бурного ликования и радости победы. Она прославляет Бога в образах, исполненных космической мощи, невероятной гордости от сознания Его силы, перед которой меркнет слава языческих богов и трепещут языческие цари:

Слушайте, цари, внимайте, вельможи:

я, Господу петь я буду;

петь буду Господу, Богу Йисраэля.

Господи, когда выходил ты от Сеира,

когда шествовал Ты с поля Эдомского,

земля тряслась и небо капало,

и облака сочились водою,

горы таяли пред Господом,

этот Синай — пред Господом, Богом Йисраэля.

(СуД 5:4–5. Перевод Д. Йосифона)[279]

Песнь славит также воинов-победителей и храбрую Йаэль; архаически-натуралистическая непосредственность в изображении действий и многочисленные повторы заставляют вспомнить шумерские героические песни и угаритские мифологические сказания:

Да будет благословенна среди жен Йаэль, жена Хевера Кенийца.

Из жен в шатрах да будет она благословеннейшей.

Воды просил он, молока подала она;

в чаще вельмож поднесла [ему] сливки.

Руку свою к колу протянула,

а правую руку свою — к молоту труженика

и ударила Сисру: разбила голову его

и поразила, и пронзила насквозь висок его.

У ног ее стал он на колени, пал, лежал;

у ног ее стал он на колени, пал;

где стал на колени, там и пал, сраженный.

(Суд 5:24–27. Перевод Д. Йосифона)[280]

Сорок лет после этой победы страна жила в благодатном мире. Но после смерти Деворы многие израильтяне вернулись к языческим обрядам, за что Господь отвернулся от них и предал на семь лет в руки мидьянитян и амалекитян. «И весьма обнищал Израиль от мадианитян и возопили сыны Израилевы к Господу» (Суд 6:6; СП). И тогда Господь посылает ангела к Гидону (Гедеону — его имя, возможно, связано с глаголом «крушить», «разрубать», ибо он разрушит жертвенник Баала). Будущий знаменитый герой в это время молотит пшеницу в точиле (виноградной давильне), чтобы скрыть ее от мидьянитян. Господь посылает Гидона спасти народ Израиля от врагов. Гидон возражает: «О Господи, как же мне спасти Йисраэля? Ведь семейство мое беднейшее в колене Менашше, а я младший в доме отца моего» (Суд 6:15). Однако Бог обещает свое покровительство Гидону и подтверждает это чудесным знамением. Так для героя начинается его собственный исход, преодоление самого себя.

В сказании о Гидоне больше всего черт богатырского эпоса. Как и шумерский Гильгамеш, Гидон собирает воинскую дружину, но цель его — не поиски личной славы или бессмертия, но спасение имени Господа и души народа. Кроме того, библейский повествователь подчеркивает, что победы одерживаются не силой, но избранничеством, помощью Господа. Так, Господь велит отослать по домам всех боязливых из собранного Гидоном тридцатидвухтысячного отряда. Остаются десять тысяч воинов, которые подвергнуты архаическому испытанию, возможно, отражающему древний обряд инициации — посвящения в члены воинского коллектива: отобраны те, кто лакал воду языком, как лакает пес (Суд 7:2–7). С маленьким отрядом из трехсот воинов Гидон совершает ночное нападение на лагерь врага, оглашая воздух звуком трехсот шофаров и кличем: «Меч Господа и Гидона!» (Суд 7:18). Враг беспорядочно бежит, а воины Гидона преследуют его, одерживая полную победу.

Гидон был первым, кому израильтяне предложили быть царем, почувствовав в нем сильную руку и поняв, что централизованная власть лучше защитит их от внешних врагов. Показателен ответ Гидона: «…ни я не буду владеть вами, ни сын мой не будет владеть вами, один Господь пусть владеет вами» (Суд 8:23). Этот ответ подтверждает, что с точки зрения духовных вождей и учителей Израиля истинным общественным устройством является союз верных, для которых Господь — высший авторитет. Светская власть, не опирающаяся на волю Бога, не имеет сакрального обоснования (неслучайно Моисей в своем Законе не дал никакого описания политического устройства общества).

После смерти Гидона его побочный сын Авимелех предпринимает попытку узурпации власти. Сговорившись с жителями Шхема, он убивает в Офре всех своих братьев, кроме одного — Йотама (Иофама), которому удалось скрыться. Три года Авимелех тиранически царствовал над Израилем, пока Господь не послал ему кару: Он восстановил жителей Шихема против Авимелеха (точнее, те наконец поняли, кто ими управляет), и тот был смертельно ранен обломком жернова, который метнула одна из женщин при осаде крепости Тевец. Боясь позорной смерти, Авимелех приказывает своему оруженосцу добить его мечом.

Эпизод с Авимелехом звучит как грозное предостережение в преддверии начинающейся эпохи Царства: опасно, когда власть сосредоточена в руках одного, далеко не самого лучшего; опасно, когда в борьбе за власть используются любые средства. С грустью и горечью отмечает повествователь непамятливость и неблагодарность народа, которые ведут к новым бедам: «И не сделали добра дому Йеруббаал[281]-Гидона, подобно тому добру, которое он сделал Йисраэлю» (Суд 8:35).

После смерти Авимелеха спасали Израиль и были судьями Тола (Фола) из Шамира и Йаир (Иаир) из Гилеада, или Гильада (Галаада). Но после их правления вновь впали израильтяне в страшный грех: «И опять стали сыны Йисраэля делать злое пред очами Господа, и служили Баалам, и Астартам, и божествам арамейским, и божествам цидонским, и божествам моавитским, и божествам сынов Аммона, и божествам филистимским; и оставили Господа, и не служили Ему» (Суд 10:6). И тогда Господь предает Свой народ в руки филистимлян и аммонитян, и они восемнадцать лет притесняют Израиль. Когда существование становится совсем невыносимым, народ обращается к Богу с покаянием: «Согрешили мы пред Тобою» (Суд 10:10; СП). Но гнев Господа так велик, что Он советует им обратиться лучше к тем богам, которым служили. Однако велики страдания и велико раскаяние народа: «Согрешили мы; делай с нами все, что Тебе угодно, только избавь нас ныне» (Суд 10:15). И сердце Господа не выдерживает, ведь Он — воплощенная справедливость и милосердие: «И опечалилась душа Его из-за страданий Израиля» (Суд 10:16). И тогда приходит время судьи Йифтаха (Иеффая) спасать свой народ от аммонитян.

Сказание об Иеффае и его дочери, занимающее 11-ю главу Книги Судей, имеет самостоятельный и законченный характер. Оно находит определенную типологическую параллель в греческом мифе об Агамемноне и Ифигении, которую отец по велению богов должен принести в жертву, на что она добровольно соглашается. Но в тексте Танаха к трагедии приводит не воля Бога, но необдуманность поступков самого человека. Сказание говорит не только о жертвенности и героизме, но и предупреждает о недопустимости поспешных и необдуманных обетов перед Господом.

Иеффай, «человек храбрый» (Суд 11:1), был сыном Галаада и блудницы. Родные братья — законные сыновья Галаада — изгнали Иеффая из города, и он долго жил на чужбине, в земле Тов. Но когда пришли тяжкие времена, старейшины города обратились к Иеффаю с просьбой стать военачальником и спасти город от аммонитян. Иеффай согласился. Перед решающим сражением Иеффай дает Господу обет: принести в жертву всесожжения то, что выйдет ему навстречу из ворот дома, когда он вернется с победой. Иеффай думал, что первым встретится на его пути какое-либо животное, но судьба жестоко наказала его за недальновидность: «И пришел Йифтах в Мицпу, в дом свой, и вот, дочь его выходит навстречу ему с тимпанами и плясками; а она у него единственная, нет у него больше ни сына, ни дочери. // И вот, когда он увидел ее, разодрал он одежду свою и сказал: увы, дочь моя, ты сразила меня и стала сокрушением моим! Я же отверз уста мои перед Господом и не могу отречься» (Суд 11:34–35).

Узнав о клятве отца, данной Богу, дочь Иеффая соглашается добровольно взойти на жертвенник. Она просит только об одном: позволить ей с подругами на два месяца отправиться в горы, чтобы там оплакать свою участь, свое девичество, ибо она никогда уже не сможет узнать радостей замужества и материнства. В указанный срок дочь Иеффая возвращается, и отец исполняет свой страшный обет: «И было, после окончания двух месяцев вернулась она к отцу своему, и совершил он над нею обет свой, который он дал, и не познала она мужа. // И стало обычаем у Йисраэля: из года в год ходили дочери Израилевы оплакивать дочь Йифтаха Гилеадитянина четыре дня в году» (Суд 11:39–40).

Впоследствии поступок Йифтаха сурово порицался мудрецами Талмуда, ведь необдуманный зарок привел к впадению в страшный грех — «мерзость Баалову», принесение в жертву человека. Согласно агадическим источникам, тело Йифтаха еще при жизни начинает гнить и разлагаться (так покарал его Господь). А безымянная дочь Йифтаха навсегда стала символом девичьей чистоты и самопожертвования во имя чести близких своих и Господа. Этой легенде посвятил свой последний роман «Иеффай и его дочь» (1957) известный немецкий писатель Л. Фейхтвангер.

Одно из самых знаменитых сказаний в Книге Судей — сказание о Шимшоне (Самсоне), также имеющее относительно самостоятельный характер. Можно считать, что это небольшой по размерам героический эпос, включенный в Книгу Судей. Самсон — типичный эпический герой-богатырь, в образе которого наличествует множество элементов фольклорной гиперболизации. Типологически этот образ сопоставим с такими героями, как шумеро-аккадский Гильгамеш, греческие Геракл и Орион, ирландский Кухулин, англосаксонский Беовульф, русский Илья Муромец и т. д. Как и они, Самсон обладает сверхъестественной силой (но сила эта — от Духа Господня), совершает многочисленные богатырские подвиги, вступает в единоборство со львом (как Гильгамеш и Геракл). Распространенным архетипом, также встречающимся практически во всех культурах, является утрата чудесной силы или гибель героя из-за женского коварства. Однако в отличие от большинства героических сказаний народов мира Самсон не является абсолютно идеальным, эталонным эпическим героем: он способен совершать ошибки, а многие его подвиги, проистекающие скорее из молодеческой удали, несут новые беды его народу. И наконец, самое разительное отличие библейского героического эпоса от всех прочих: критерий истины и мера всего — не сам герой, не его физическая сила, но Господь и даруемая Им сила духа.

Имя Шимшон означает на иврите одновременно и «служитель» (вероятно, «служитель Божий»), и «солнечный». Вторая этимология, возможно, связана с магической силой, которую древние приписывали солнечной короне и по аналогии с ней — волосам человека, что является общераспространенным мифологическим и фольклорным архетипом. Сила Самсона, согласно библейскому сказанию, внешне также заключена в его чудесных волосах, но постепенно выясняется иная, истинно духовная, идущая от избранничества Божьего, природа его силы.

Шимшон — двенадцатый из судей Израиля, сын Маноаха (Маноя) из колена Дана, из города Цора. Он родился в тот час, когда подходил к концу отмеренный Господом срок наказания для Его народа — сорокалетнее иго филистимлян. Именно Самсону суждено «спасать Йисраэля от руки филистимлян» (Суд 13:5). В жизнеописании Самсона используется известная парадигматическая схема: рождение провиденциального младенца от престарелых или бесплодных родителей. Жена Маноя долго была бездетной, но однажды явившийся ей Ангел Господень предрекает ей рождение сына, с которым связано особое предназначение, поэтому она не должна есть ничего нечистого и прикасаться к хмельному (Суд 13:3–5). Тем самым ребенок еще до рождения посвящается в назиры (назир, или назорей, — особая форма жизни человека, посвященного Богу: назир не должен был прикасаться к мертвым телам, пить вино и стричь волосы, в противном случае он теряет особое покровительство Бога и особую силу).

«И родила жена сына, и нарекла ему имя Шимшон. И рос младенец, и благословил его Господь. // И начал Дух Господень двигать им в стане Дановом, между Цорой и Эштаолом» (Суд 13:24–25). В самые решающие моменты на Самсона нисходит Дух Господень и придает ему чудесную силу. Так, отправляясь в Тимнату (Фимнафу) к своей невесте-филистимлянке, на которой он решил жениться вопреки воле родителей, Самсон встречает молодого льва, преградившего ему дорогу: «И сошел на него Дух Господень, и он растерзал льва, как козленка, а ничего не было в руке его» (Суд 14:6). Спустя несколько дней он возвращался той же дорогой и обнаружил, что в львином трупе угнездился пчелиный рой и уже есть медовые соты. Самсон подкрепился медом, а также взял соты с собой, чтобы угостить родителей.

Происшествие со львом и медом дает возможность Самсону загадать на брачном пиру особую загадку, причем герой поспорил с брачными дружками (гостями со стороны невесты, т. е. филистимлянами), что они ни за что не отгадают его загадку:

Из едока вышла еда,

Из сильного вышло сладкое.

(Суд 14:14)

Эта загадка — вероятно, одна из древнейших фольклорных загадок, зафиксированных текстом Танаха; она имеет чисто стихотворную форму (в такой же двустишной форме предстают древние шумерские загадки, пословицы и поговорки). Семь дней ломают голову дружки, но не могут отгадать загадку. Наконец, они подступают к жене Самсона, угрожая сжечь ее и ее отца, если она не поможет им. Слезами и упреками в нелюбви к ней жена побуждает Самсона открыть ей разгадку (и дальше излишняя доверчивость и привязанность к женщинам будут подводить богатыря), и он тут же слышит ее от дружек:

Что слаще, чем мед?

И кто сильнее, чем лев?

(Суд 14:18)

Разгневанный Самсон, исполнившись Духа Господня, убивает в Ашкелоне (Аскалоне) тридцать филистимлян, чтобы отдать тридцать перемен одежды и тридцать рубашек, которые он проспорил. После этого он возвращается в Цору, а его жена, сочтя, что он ушел навсегда, выходит замуж за одного из брачных друзей. Это становится поводом для нового акта мести, который осуществляет Самсон: поймав триста лисиц, он связывает их попарно хвостами, привязывает к ним горящие факелы и выпускает на жатву филистимлян (представители старой солярно-метеорологической школы в мифологии увидели в лисицах метафору дней летней засухи, в самом Самсоне — олицетворение солнца).

Конфликт с филистимлянами все растет и ширится: филистимляне сжигают жену Самсона и ее отца, за что Самсон вновь мстит им. В ответ на это целые полчища филистимлян вторгаются на территорию колена Йеѓуды (Иуды), т. е. в Иудею (хотя отдельно пока государства с таким названием не существует). И тогда три тысячи иудейских старейшин приходят к Самсону с упреком в причиненных бедах и с просьбой добровольно отдаться в руки филистимлян. Самсон великодушно соглашается и позволяет связать себя. Однако в стане филистимлян «снизошел на него Дух Господень, и стали веревки на руках его, как лен, перегоревший от огня, и спали узы с рук его» (Суд 15:14). Подобрав с земли ослиную челюсть, Самсон поражает ею тысячу филистимлян.

Именно после этого знаменитого подвига Самсона избирают судьей над Израилем, и в течение двадцати лет он справедливо судит народ (за это, как поясняли мудрецы Талмуда, Господь и не отвернулся от него в самый тяжкий час). Самсон продолжает свершать свои удалые подвиги. Так, однажды жители филистимского города Газа узнали, что богатырь должен провести ночь у блудницы в их городе, и заперли ворота, чтобы он не мог выйти. Но, поднявшись в полночь, Самсон вырвал городские ворота, взвалил их на плечи и, пройдя с ними почти полстраны, водрузил их в насмешку над врагами на горе близ Хеврона.

Однако самое главное испытание и самый главный подвиг, сделавший имя Самсона знаменитым, ждали его впереди. Он влюбился в филистимлянку Делилу, или Длилу (Далилу), подкупленную врагами. Коварная красавица пытается выведать у Самсона тайну его чудесной силы. Трижды придумывал он всякие отговорки, но, наконец, устав от упреков Далилы в нелюбви к ней, открыл ей «все сердце свое» (Суд 16:17). Далила узнала, что Самсон — назир, волос которого не касалась бритва, а если остричь волосы, утратится его сила. Ночью Далила срезает семь прядей с головы Самсона, и после этого филистимляне легко берут в плен некогда непобедимого богатыря.

Враги выкалывают глаза Самсону, и, закованный в цепи, он вращает мельничные жернова в темнице Газы. Там начинают отрастать его чудесные волосы, но дело не только в этом. Самое важное — то, что Господь не оставил Своего назира в его страданиях. Тем временем наступает праздник филистимского (и ханаанейского) бога Дагона, подателя пищи, и враги приводят Самсона в храм Дагона, чтобы потешиться над бессильным богатырем. Тогда и наступает решающий миг в жизни знаменитого библейского героя. Он обращается к Господу со страстной молитвой — хотя бы на мгновение вернуть ему прежнюю силу, чтобы отомстить врагам: «И воззвал Самсон к Господу и сказал: Господи Боже! вспомни меня, и укрепи меня только теперь, о, Боже! чтобы мне в один раз отмстить филистимлянам за два глаза мои» (Суд 16:28; СП). Господь исполняет эту просьбу. Самсон сдвигает столбы, служившие опорой зданию, и обрушивает языческий храм на себя и своих врагов. «Умри, душа моя, с филистимлянами!» (Суд 16:30; СП) — с этими словами на устах погибает Самсон, унося с собой жизни множества врагов.

Образ Самсона своей эпической мощью и выраженным в нем пафосом самопожертвования во имя народа, во имя свободы, не раз привлекал к себе внимание художников, поэтов, композиторов. Самсону посвятили свои полотна А. Мантенья, Я. Тинторетто, Л. Кранах, А. Ван-Дейк, П.П. Рубенс. Все основные события жизни Самсона отразил на своих полотнах великий голландский художник XVII в. Рембрандт («Самсон задает загадку на пиру», «Самсон и Далила», «Ослепление Самсона» и др.). К сказанию о Самсоне обратился в своем последнем прозведении — драматической поэме, или трагедии, «Самсон-борец» — крупнейший английский поэт XVII в. Джон Милтон. История Самсона вдохновила великого немецкого композитора XVIII в. Г.Ф. Генделя на создание гениальной оратории «Самсон» (1744), а известного французского композитора конца XIX в. Ш.К. Сен-Санса на создание оперы «Самсон и Далила» (1877). Особую интерпретацию, сочетающую историческую достоверность и психологическую глубину, история Самсона получила под пером еврейско-русского писателя ХХ в. В. Жаботинского в его романе «Самсон Назорей» (1927).

Двенадцатый из судей Израилевых завершает галерею образов, исполненных эпической мощи и первобытной стихийной силы. Книга Судей неслучайно заканчивается картинами внутренних раздоров и смуты, впадения во всяческие непотребства (как впали в них вениамиты — сыны Израилевы из колена Биньямина, или Вениамина) и народного суда над провинившимися. Ведь, как замечает библейский летописец, не было царя у Израиля; каждый делал то, что ему казалось справедливым» (Суд 21:25; СП). Тем самым Книга Судей подготавливает к закономерному переходу от анархии к централизованной власти, но сама проблема единоличной власти весьма неоднозначно воспринимается еврейским сознанием и всем духом Танаха.

Личность и история в 1–2-й Книгах Самуила (1–2-й Книгах Царств)

1-я и 2-я Книги Самуила (1-я и 2-я Книги Царств) и 1-я Книга Царей (3-я Книга Царств) запечатлели переход израильского общества от патриархальной демократии и порою связанной с ней анархии к централизованному государству, а затем — наибольший подъем и расцвет Израильского царства и начало кризиса, разъедающего его изнутри. Таким образом, время действия этих книг охватывает конец XI и X вв. до н. э. На первый план в них выдвигается проблема светской, политической власти и ее соотношения с властью Божьей, духовной, проблема ответственности личности, наделенной единоличной властью, перед Богом и народом, за тот след, который она оставляет в истории.

Каково же отношение Танаха к проблеме единоличной власти? Ведь еще шумеры утверждали, что царственная власть — нам-лугаль — спущена богами с неба, а египетский фараон при жизни именовался «живым богом», греческие басилевсы возводили свой род к тому или иному богу, и эту практику вслед за ними усвоили римские императоры, после смерти причислявшиеся к пантеону богов. В текстах Танаха выражено принципиально иное отношение к царской власти. «В Священном Писании, — утверждал Н. Бердяев, — нет оснований для религиозно-мистической концепции самодержавной монархии и есть много убийственного для этой концепции»[282].

Действительно, вся Библия проникнута духом протеста против автократии — самовластия, власти одного, обычного земного человека. С точки зрения духовных учителей Израиля, только Господь может быть высшим авторитетом в обществе. Определение этому идеалу нашел знаменитый еврейский историк, живший в Риме и писавший по-гречески, — Иосиф Флавий в своей работе «Против Апиона», представляющей собой апологию иудейской веры. Иосиф Флавий определил ту идеальную модель общества, о которой говорит Танах, как теократию (Апион 2:16), понимаемую в своем прямом значении: как подлинное Боговластие, а не как власть духовенства (оно и не имело в Израиле той реальной политической власти, какую, например, имели египетские жрецы).

Итак, политическая власть на чисто земной основе не может иметь сакральной, Божественной природы, является нарушением предписанного Богом порядка и в конечном счете обречена на гибель (достаточно вспомнить притчу о Вавилонском столпотворении). Пророку Шемуэлю (Самуилу), обратившемуся к Богу за советом, как быть с народом, который просит царя («поставь над нами царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов» — 1 Цар 8:5; СП), Господь с грустью говорит, утешая Своего пророка, который был также и судьей, т. е. руководил народом: «…Не тебя они отвергли, но Меня, чтобы Я не царствовал над ними» (1 Цар 8:7; СП). По совету Господа Самуил предупреждает народ о возможных негативных последствиях царской власти: притеснения, беззакония, обирание народа, но люди упорно хотят царя, чтобы быть «как все»: «…и сами вы будете ему рабами. И восстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе; и не будет Господь отвечать вам тогда. // Но народ не согласился послушать голоса Самуила и сказал: нет, пусть царь будет над нами; // И мы будем, как прочие народы: будет судить нас царь наш, и ходить перед нами, и вести войны наши» (1 Цар 8:17–19; СП). Когда же произойдет избрание первого израильского царя, Господь устами пророка грозно предостережет народ: «Если же вы будете делать зло, то и вы, и царь ваш погибнете» (1 Цар 12:25; СП). Тем самым царь изначально уравнен в правах с его подданными и несет такую же — и еще большую — ответственность перед Богом.

Истинное отношение Танаха к единоличной власти выявляется как в отказе от царского трона народного вождя Гидона, так и в древней притче о терновнике, вложенной в уста единственного уцелевшего от резни, устроенной Авимелехом, законного сына Гидона — Йотама (Иофама). Эта притча (Суд 9:8–15) является, вероятно, одним из древнейших (наряду с Песнью Деворы) фрагментов в Книге Судей и представляет собой скорее всего фиксацию фольклорной притчи. В ней говорится о том, как деревья выбирали себе царя. При этом ни одно благородное и полезное дерево — ни маслина, ни смоковница, ни виноградная лоза — не согласились оставить свое прирожденное место и дело и пойти «скитаться по деревам» (Суд 9:13; СП). Один лишь совершенно бесполезный и безлиственный терновник, от которого не бывает даже тени в знойный день, согласился пойти в цари и при этом с угрозой сказал: «…идите, покойтесь под тенью моею; если же нет, то выйдет огонь из терновника и пожжет кедры Ливанские» (Суд 9:15; СП). Смысл притчи прозрачен: только негодные и надменные люди сознательно рвутся к власти и нагло обманывают народ, чтобы заполучить ее. Притча звучит как предупреждение в преддверии эпохи царей: ведь теперь перед царем открываются неограниченные возможности «делать злое в очах Господа». Однако, с точки зрения авторов Танаха, именно Господь и «ограничит» нечестивца, покарает его. И все зависит не только от воли Бога, но и от воли человека.

Именно в эпоху царей возрастает роль пророков, которые выступают как подлинные духовные авторитеты и несут Божественную истину народу и царю независимо от того, понравится она им или нет. При этом пророки в библейском понимании предстают как религиозные индивидуалисты, стоящие перед Богом как личность против Личности, утверждающие необходимость сохранения самосознания личности, провозглашающие ответственность личности перед Богом и историей и тем самым кардинально отличающиеся от языческих экстатических прорицателей.

Вероятно, в эпоху кризиса, в годину филистимского нашествия, в земле Израиля складывается особое движение прорицателей и ясновидцев, которые именуются в Танахе бней ѓа-невиим — «сыны пророков», или «сыны пророческие». Само это определение указывает, что их практика была коллективной. Они жили отдельными общинами, бродили по дорогам страны толпами, играя на музыкальных инструментах и распевая песнопения, часто впадая в состояние экстаза и кружась в бешеной пляске, которая невольно заражала окружающих, так что они тоже начинали «прорицать» в состоянии исступления. Это религиозное движение, как справедливо заметил А. Мень, было несколько видоизмененным проявлением еще доисторического шаманизма, который «в сущности своей… есть одна из попыток человека проникнуть в тайны духовного мира»[283]. Подобных экстатических прорицателей знали практически все культуры Древнего Востока (в самом Танахе описываются неистовые ритуальные пляски и самоистязания прорицателей хааанейского Баала). Близки к этому восточному экстатизму фракийский культ Диониса с его вакхическими плясками менад («исступленных», «одержимых [богом]») и генетически связанная с ним греческая религия Диониса.

«Сыны пророческие» искали мистического озарения в массовых коллективных действах. Как замечает У. Олбрайт, «результат достигается легче и быстрее, когда отдельные члены группы вовлекаются в общее действо»[284]. Однако на этом облегченном и коротком пути утрачивалось главное: личность, предстающая перед Богом, осмысленный диалог между человеком и Богом. Поэтому из коллективных экстатических радений неизбежно должна была выделиться личность, которая стала бы наследником пророческого призвания Моисея — пророка в истинно монотеистическом смысле слова, ибо движение «сынов пророческих» вскоре начало осознаваться как дань язычеству. Выдающийся русский востоковед Б.А. Тураев писал: «В еврейской истории и религии все необычайно. Подобно тому как религия Иеговы, очистившись от ханаанства, сделалась наиболее высокой верой в Единого Бога, так из этих вещателей уже в Х веке выделились могучие личности, сделавшиеся духовными вождями народа и религиозными индивидуалистами, причем момент экстаза отступает, а то и совсем незаметен»[285]. Сходную мысль, касающуюся древнееврейской религии в целом, еще раньше высказал В.С. Соловьев: «Пускай древняя религия евреев представляет нам разительные черты сходства с теми или другими натуралистическими культами. Но так как мы достоверно знаем, что не из сих последних, а именно только из одного еврейского Богопочитания произошла путем непрерывного развития всемирно-историческая религия человечества, то мы вправе заключить, что и на низших стадиях своего возрастания религия эта уже отличалась специфически от сходных с нею языческих культов»[286].

Такой крупной, недюжинной личностью, которая выделилась из движения «сынов пророческих», был пророк Самуил — последний из судей Израилевых и первый великий пророк эпохи Царства. Как свидетельствует библейский текст, Самуил был еще тесно связан с движением бней га-невиим и даже являлся основателем пророческой школы и возглавлял «сонм пророчествующих» (1 Цар 19:20), однако он был человеком уже иного склада — трезвым, дальновидным, непреклонным, болеющим за духовное единство Израиля.

Само имя пророка — Шемуэль, или Шмуэль, — означает «Да услышит Бог!» Его рождение у Эльканы (Елканы) и его жены Ханны (Анны), долго остававшейся бездетной, описывается как чудо и знак Господень. Его возвещает Ханне, молившейся у святыни в Шило (Силоме), где хранился в то время Ковчег Завета, первосвященник Эли (Илий), который первоначально принимает Ханну за пьяную, видя ее шевелящиеся в исступленной молитве губы, и даже сурово выговаривает ей. «И отвечала Ханна, и сказала: нет, господин мой, я жена, скорбящая духом, вина же и шехара[287] не пила я, а изливаю душу мою пред Господом. // Не считай рабы твоей за дочь негодную, ибо от великой скорби и печали моей говорила я доселе. И отвечал Эли, и сказал: иди с миром, и Бог Йисраэлев да исполнит желание твое — то, чего ты просила у Него» (1 Цар 1:15–17; перевод Д. Йосифона)[288].

С детства Шемуэль был посвящен в назиры и стал служить в Скинии Завета, помогая Эли. Однажды он услышал голос Господа, но не сразу узнал его, думая, что это зовет его Эли (как говорит библейский летописец, «слово же Господне было редко в те дни, видение было нечасто» -1 Цар 3:1). Вскоре стало известно, что Самуил призван быть пророком: «И узнал весь Йисраэль, от Дана до Беэр-Шевы, что Шмуэль верный пророк Господа» (1 Цар 3:20). Исполняется пророчество Самуила: в бою с филистимлянами погибают сыновья Эли за то, что обманывали и обирали народ, а Ковчег Завета попадает в руки врагов. Язычники ликуют, думая, что захватили в плен самого Бога Израиля. Они устанавливают Ковчег в храме бога Дагона, но статуя Дагона падает ниц перед Ковчегом и разбивается. Ковчег несет филистимлянам одни беды, и они вскоре возвращают его израильтянам. После этого Самуил становится судьей в Израиле и ведет проповедь в народе, возвращая его к Единому Богу. Он обходил святилища в Бет-Эле (Вефиле), Гильгале (Гилгале), Мицпе (Массифе), а затем возвращался в свой родной город — Раму, где жил постоянно и заслужил славу роэ — «ясновидца». К дому ясновидца Самуила в Раме направит свои стопы пока еще никому не известный двадцатилетний израильтянин — всего лишь с вопросом о пропавших отцовских ослицах, которых он пас.

Так на авансцене появляется человек, которому суждено стать первым израильским царем: Шауль (Саул), сын Киша (Киса), «человека знатного» (1 Цар 9:1), из колена Биньямина, из города Гива. Текст особо отмечает его красоту: «…молодой и красивый, и не было никого из израильтян лучше его; высокий, был он на голову выше всего народа» (1 Цар 9:2). Имя Шауль означает «испрошенный», так как в ответ на запрос Самуила именно на него указал Господь как на будущего царя Израиля, который будет спасать народ от рук филистимлян. Когда Саул направился к дому Самуила с вопросом о своей пропаже, пророк сам вышел навстречу ему. Он приглашает Саула к себе и радушно принимает его, возвещая ему особую участь. Саул не принимает этого всерьез, он крайне смущен: «…ведь я из колена Биньямина — одного из меньших колен Йисраэля, и семейство мое самое малое из всех семейств колена Биньямина. Зачем же говоришь ты мне такие слова?» (1 Цар 9:21). Но, провожая Саула, на окраине города Самуил внезапно выливает на его голову священный елей (освященное оливковое масло), тем самым помазывая его в цари: «…и поцеловал его и сказал: «Вот, помазал тебя Господь в правители удела Своего»» (1 Цар 10:1).

По дороге в Гилгал, куда указал ему идти пророк, сбываются все знамения, предсказанные Самуилом. Саул встречает сонм «сынов пророческих» с гуслями и тимпанами. На него нисходит Дух Божий, и Саул, сам того не ожидая, всенародно пророчествует, удивляя окружающих: «…говорили в народе друг другу: что это стало с сыном Киша? Неужели и Шауль во пророках?» (1 Цар 10:11). «Неужели и Саул во пророках?» — это выражение стало крылатым со значением удивления (иногда иронического), когда человек, не отличавшийся прежде какими-либо способностями, совершил нечто выдающееся. Затем пророк Самуил созывает народное собрание в Мицпе, чтобы народ с помощью священного жребия выбрал себе царя. И жребий последовательно выпадает колену Биньямина, потом семейству (племени) Матрия, а затем — Шаулю, сыну Киша. Саул по-прежнему не может поверить в это и, смущенный, прячется в обозе. Но его выводят оттуда, и народ, восхищенный его красотой, восклицает: «Да живет царь!» (1 Цар 10:24). С тех пор это выражение становится формулой древней клятвы, частично потеснившей еще более древнюю и самую главную: «Жив Господь!»

Несомненно, в образе Саула перед нами предстает личность крупная, недюжинная, с которой Господь связывает особые предначертания. Однако это и личность сложная, противоречивая, знающая внутренние сомнения и борения. Весь трагизм в том, что, сам того не желая, не умея обуздать себя, Саул постепенно расходится с пророком Самуилом, а значит — с Богом (естественно увидеть здесь соперничество двух ветвей власти — светской и духовной; но ведь с точки зрения Танаха светская власть сама по себе не имеет никакой подлинной опоры). Вот почему это расхождение неминуемо ведет к падению и гибели царя. В судьбе Саула перед нами предстает трагическая парадигма пути человека, не вынесшего груза возложенной на него ответственности.

Поначалу Саул отказывается от всяких почестей и становится царем лишь в военное время. Но постепенно его собственное «я» все больше выдвигается на первый план. Так, не дождавшись Самуила, он сам совершает в Гилгале общественное жертвоприношение, чтобы удержать возле себя народ. Затем добивается смерти своего сына Йонатана (Ионафан — одна из благороднейших личностей в Танахе), который по неведению нарушил всенародный пост, назначенный Саулом накануне сражения. Ночью Йонатан со своим оруженосцем совершил дерзкую вылазку в стан врага и убил много филистимлян, возвращаясь же в израильский стан, подкрепился диким медом и тем самым нарушил пост, вовсе не зная о том, что он объявлен его отцом. Саулу сразу донесли об этом, и царь, который, безусловно, не хотел смерти сына, тем не менее решил не отступать от своего слова, чтобы не уронить достоинство царя. Народ спасает своего любимца от казни.

Чем дальше, тем больше сказывается неукротимый, гордый, вспыльчивый характер Саула. Так, он презрел повеление Господне, переданное через пророка, и оставил в живых злейшего врага своего народа, царя амалекитян Агага. К тому же Саул присвоил его неправедные богатства, которые следовало уничтожить, а затем принес Богу обильные жертвы, надеясь вернуть Его милость. Сурово порицает Самуил царя: «…неужели всесожжения и жертвы столь же приятны Господу, как послушание гласу Господа? Послушание лучше жертвы и повиновение лучше тука овнов» (1 Цар 15:22; СП). Впервые пророк заговорил о конце царства Саула и отказался идти с ним к народу. В крайнем раздражении, пытаясь удержать пророка, Саул тащит его с собой, разрывает его одежду. И слышит грозное пророчество: «…ныне отторг Господь царство Израильское от тебя и отдал его ближнему твоему, лучшему тебя» (1 Цар 15:28; СП).

Тогда Господь «отступает» от Саула и велит пророку Самуилу втайне помазать на царство юного Давида (с этого момента Самуил удаляется в свою родную Раму и больше не встречается с царем). «Дух Господень» покидает Саула, и периодически на него нисходит «злой дух» (его мучают страшные головные боли и приступы безумия). Единственный, кто может смягчить страдания царя, — юный красавец Давид, младший сын Йишая (Иессея). Его специально отыскали в Бет-Лэхеме и привели к царю, ибо прослышали о его великом таланте музыканта. Отныне повествование наполняется трагической иронией: не ведая о решении свыше, Саул приближает к себе Давида, ибо только вдохновенная игра юноши на арфе спасает его от приступов безумия. А безумие царя все нарастает. Очень скоро он начинает испытывать страшную ревность к Давиду: его полюбили дети Саула — Йонатан, который стал лучшим его другом, и Михаль (Мелхола), безумно влюбившаяся в красавца Давида; его воинские подвиги восхищают народ больше, чем подвиги самого царя. Саул не может обходиться без Давида и в то же время преследует его и неоднократно пытается убить (повествование достигает здесь апогея напряженности и драматизма). Царь готов убить и собственного сына за то, что тот защищает Давида. Затем он ожесточается настолько, что расправляется со священниками из города Нов (Номва), оказавшими приют гонимому Давиду. И наконец, безумие приводит царя к жестокой и бессмысленной расправе с гаваонитянами — потомками аморреев среди Израиля.

После этого Саул обречен, хотя еще не знает об этом. Однако он ощущает страшную тяжесть на душе и необъяснимый страх перед решающим сражением с филистимлянами: «И вопросил Шауль Господа, но не отвечал ему Господь ни через сновидения, ни через урим, ни через пророков» (1 Цар 28:6). И в живых уже не было единственного, кто мог бы поведать правду Саулу, — Самуила. Тот, кто так враждовал с пророком в конце его жизни, чувствует теперь в нем острейшую необходимость. И тогда царь решается на странный и двусмысленный поступок: он, изгнавший накануне из пределов своего царства языческих гадателей, отправляется к волшебнице-некромантке (вызывающей мертвых), которая случайно уцелела в селении Эйн-Дор (отсюда — Эйндорская, Эндорская, или Аэндорская, волшебница[289]). Переодевшись в другое платье, Саул неузнанным предстает перед колдуньей, и лишь тогда, когда из земли поднимается тень (этот эпизод в Танахе крайне загадочен и не прояснен до конца) Самуила, гадалка в страхе узнает царя. В ответ на вопрос Саула о том, что его ждет, Самуил грозно отвечает: «И предаст Господь Израиля вместе с тобой в руки филистимлян: завтра же ты и сыновья твои будете со мною…» (1 Цар 28:19).

Тем самым пророк предрекает Саулу неминуемую гибель в завтрашнем сражении. Но человеку, от которого отвернулся Господь, остается по крайней мере возможность умереть достойно. И Саул не пытается уклониться от судьбы: собрав все мужество, он идет в бой и попадает в окружение на горе Гильбоа. В бою погибают двое его сыновей (в том числе и возлюбленный Давидом Йонатан), а сам царь закалывается собственным мечом, чтобы не попасть в руки врагов.

Так завершается жизнь первого израильского царя, судьба которого подтверждает, что даже помазанник, избранный Богом, может оказаться недостойным этого избрания: власть — слишком большое искушение для простого смертного. И даже самый лучший из царей, возлюбленный Богом Давид, тот, кому дан был великий дар Псалмопевца, кто одарен был великой чуткостью духа и сам причислен к сонму пророков, даже он оказывается ниже великого религиозного идеала, начертанного в Танахе.

И постепенно мысль об идеальном Царе-Помазаннике (Машиахе — Мессии) все больше отодвигается религиозным сознанием к концу неправедной мировой истории. Само же рождение мессианской идеи неразрывно связано с жизнью и личностью Давида.

Образ Давида — один из самых колоритных, сложных и противоречивых во всем Танахе, и именно эта сложность делает его таким объемным и живым. Самое удивительное в жизнеописании Давида — то, что оно менее всего представляет собой посмертный панегирик (славословие) царю, о котором можно говорить только доброе и ничего дурного. В тексте Давид предстает очень разным, в разнообразных ситуациях, иногда весьма двусмысленных. Это человек великодушный, щедрый, тонко чувствующий, совестливый, искренне верующий, но в то же время неистовый, властный, хитрый тактик, не пренебрегающий иногда сомнительными средствами для достижения своей цели. Таков, вероятно, и был подлинный, исторический Давид. Народ видел в нем избранника Божьего, но и такому избраннику в высшей степени необходим беспристрастный и бескомпромиссный взгляд со стороны — взгляд пророка. Одним из таких выдающихся духовных авторитетов во времена Давида был пророк Натан (Нафан), который не только возвестил великую участь «дому Давидову», т. е. роду Давида, но и явился строгим судьей царя перед лицом Высшей Правды.

Само имя Давида, вероятно, означает «любимец» (предполагают, что это тронное имя, которое он принял лишь став царем Израиля, однако точных подтверждений этому нет). Давид родился в Бет-Лэхеме (Вифлееме), и именно поэтому Вифлеему суждено было стать и местом рождения Иисуса (прежде Вифлеемской звезды Рождества здесь зажглась звезда Давида[290]). Текст Танаха неоднократно отмечает особое обаяние и миловидность Давида: «А был он румяный[291], с красивыми глазами и миловидный» (1 Цар 16:12; см. также 1 Цар 17:42). В доме Саула этот человек очаровал всех. Текст содержит две версии появления Давида в царском доме: согласно одной из них, его специально отыскали люди Саула, чтобы снимать приступы безумия у царя искусной игрой на арфе; по другой же, Давид стал оруженосцем царя после доблестной победы над филистимским воином Гольятом (Голиафом).

Рассказ о поединке Давида и Голиафа (1 Цар 17) — один из самых знаменитых в Танахе. Он содержит больше всего фольклорно-сказочных мотивов (несомненно, летописец воспользовался многочисленными народными преданиями и легендами, сложившимися вокруг фигуры Давида). Фольклорная гиперболизация сказывается в описании Голиафа, поражающего своими огромными размерами, и его тяжелого вооружения из меди и железа. Сорок дней (традиционный срок испытания) выставляет себя филистимлянин перед израильским станом, но не находится смельчака, который принял бы его вызов. И тогда выступить против заносчивого филистимлянина решается еще никому не известный юноша-пастух, принесший провиант своим старшим братьям, сражающимся в армии Саула. Царь не верит в его победу и пытается отговорить его, но Давид рассказывает о своих победах над львом и медведем: «Господь, который спасал меня от льва и от медведя, Он спасет меня и от руки этого филистимлянина» (1 Цар 17:37). Саул предлагает Давиду полное воинское вооружение, но Давид отвергает его: «…я не могу ходить в этих одеждах, потому что не привык» (1 Цар 17:39). Текст настоятельно подчеркивает, что герой побеждает не физической силой и не силой оружия, но силой духа, дарованного Господом. Давид берет с собой палку, кладет в пастушескую сумку пять гладких камней из ручья и выступает против Голиафа с единственным оружием — древней пращой. Великан издевается над юношей: «Разве я собака, что ты идешь на меня с палками?» (1 Цар 17:43). Но Давид со словами: «Ты идешь на меня с мечом и копьем, а я иду на тебя во имя Господа Цеваота[292], Бога воинств израильских» (1 Цар 17:45) — поражает Голиафа камнем в лоб, и тот падает замертво. Наступив на тело филистимлянина, Давид его же собственным мечом отсекает ему голову и демонстрирует ее своим и врагам. Это вызывает панику в филистимских рядах, и враги обращаются в бегство.

Победа над Голиафом приносит огромную известность Давиду. И вскоре он, прославившийся и в других сражениях, искусный поэт и музыкант, завоевывает горячую любовь народа, которая начинает внушать опасения царю Саулу. И неслучайно, ведь народ уже сложил песенку: «Саул поразил тысячи, а Давид — десятки тысяч» (1 Цар 18:7). Саул несколько раз пытается убить Давида, метая в него копье, но Господь спасает его от руки царя. Давиду приходится бежать из дома Саула (в этом помогают ему Йонатан и Михаль) и жить в лесу, сплотив вокруг себя вольницу — отряд в четыреста человек. В эпизодах преследования Давида Саулом неоднократно проявляется благородство и великодушие Давида: у него есть возможность убить Саула, но он не может сделать это предательски, исподтишка, да и не хочет смерти царя. И даже Саул потрясен до слез его благородством, когда однажды понял, что был в руках у Давида и тот легко мог расправиться с ним, но не стал делать этого: «И возвысил голос свой Шауль, и заплакал. // И сказал Давиду: ты справедливее меня, ибо ты воздавал мне добром, а я воздавал тебе злом. // Ты же доказал сегодня, что поступил со мною милостиво, что Господь предал меня в руки твои, но ты не убил меня. Ведь если находит человек врага своего, то разве отпустит его добром в путь?» (1 Цар 24:17–20). Действительно, Давид именно из тех редкостных людей, которые умеют любить даже врага своего.

Во всем сказывается неординарность личности Давида. Однако он часто непоследователен и, не имея возможности служить Саулу, идет на службу к Ахишу (Анхусу), царю филистимского города Гат, и даже получает от него во владение город Циклаг (Секелаг). Он делает вид, что воюет с собственным народом, и только случайность уберегает его от подлинного участия в военных действиях против Израиля. Кажется, Давид должен радоваться гибели Саула. Однако, получив известие об этом, он с болью и нежностью оплакивает первого израильского царя и его сына Йонатана, своего возлюбленного друга: «Дочери Йисраэля! Плачьте о Шауле, одевавшем вас в багряницу и изящные вещи, возлагавшем золотые украшения на наряды ваши. // Как пали герои в битве! Йонатан, на горах твоих ты убит! // Больно мне за тебя, брат мой Йонатан, очень ты мил был мне; любовь твоя ко мне была сильнее женской любви. // Как пали герои, погибла сила ратная!» (2 Цар 1:24–27; перевод Д. Йосифона)[293].

После гибели Саула Давид, давно уже помазанный на царство, терпеливо ждет, пока естественным путем не свершится воля Божья, пока народ единодушно не признает его царем над всем Израилем (до этого он семь лет царствует только над своим родным коленом — коленом Иуды). И вот народное собрание в Хевроне провозгласило тридцатилетнего Давида царем: «И пришли все колена Йисраэля к Давиду в Хеврон, и сказали так: вот, мы — кость твоя и плоть твоя. // Даже вчера и третьего дня, когда еще Шауль был царем над нами, ты был предводителем Йисраэля. И сказал тебе Господь: ты будешь пасти народ Мой, Йисраэля, и ты будешь главою Йисраэля» (2 Цар 5:1–2). Давид заключил со всем народом союз (завет) в Хевроне и был заново помазан на царство.

Давид окончательно разгромил филистимлян, укрепил и расширил Израильское царство. Он проявил себя как профессиональный правитель и в мирное время: сам разбирал судебные дела и прослыл справедливым судьей, учредил при дворе должности секретаря и летописца, провел первую перепись населения, дал равные права инородцам: при его дворе и в его армии служили хетты, ханаанеяне, филистимляне.

Однако главным делом жизни Давида стало создание единого духовного центра — общеизраильской столицы. Царь завоевал крепость Цийон (Сион) над рекой Кедрон, принадлежавшую ханаанейскому (возможно, хурритскому) клану йевусеев (иевусеев) и считавшуюся неприступной. Укрепленная часть города стала называться Градом Давидовым, а сам расширяющийся и строящийся город получил название Йерушалаим (Иерусалим). Давид задумал перенести в Иерусалим Ковчег Завета и тем самым сделать Сион Святым Градом. Перенос Ковчега в Град Давидов был отмечен пышным народным празднеством. Сам царь, облаченный в белые льняные одежды, шел впереди торжественной процессии, танцуя и играя на арфе: «И Давид плясал изо всех сил пред Господом; а опоясан был Давид льняным эфодом. // Так Давид и весь дом Йисраэлев несли Ковчег Господень с кликами и под звуки шофара» (2 Цар 14–15; перевод Д. Йосифона)[294].

Когда Ковчег вносили в цитадель, пляшущего Давида из окна царского дворца увидела его жена, Михаль, и как сказано в тексте, «уничижила его в сердце своем» (2 Цар 6:16; СП). Михаль преисполнилась презрением к Давиду, ибо его пляска показалась ей недостойной высокого сана царя. Когда же кончился общенародный праздник, устроенный Давидом в честь внесения Ковчега в Сион, и царь вернулся домой, Михаль встретила его следующими саркастическими словами: «Сколь почитаем был ныне царь Йисраэлев, когда выставлял себя сегодня перед глазами рабынь рабов своих, как выставляет себя напоказ какой-нибудь пустой человек!» (2 Цар 6:20; перевод Д. Йосифона)[295]. В ответе Давида сквозит нескрываемая гордость, уверенность в своем избранничестве, убеждение, что во всех делах ему сопутствует Господь и никакое унижение ему не страшно: «Пред Господом, который предпочел меня отцу твоему и всему дому его, поставив меня вождем народа Господня, Йисраэля, — буду веселиться я пред Господом. // И я еще больше унижу себя, и стану еще ничтожнее в глазах твоих, а пред рабынями, о которых ты говорила, — пред ними я буду славен» (2 Цар 6:21–22; перевод Д. Йосифона)[296]. С этого момента начинается окончательный разлад в отношениях Давида и Михаль. Господь явно не благоволил к этому браку: «И не было детей у Михаль, дочери Шауля, до самой смерти ее» (2 Цар 6:23).

Давид установил Ковчег в Скинии Завета — походном шатре. Но в глубине души он уже замыслил строительство особого Дома Господня, где будет храниться Его Слово, — Храма в Иерусалиме (это место, бывшее священным гумном у йевусеев, Давид выкупил у их старейшины Орнана; по преданию, эта была гора Мориа, где некогда праотец Авраам пережил чудесное спасение своего сына). Отныне в повествование входит мудрый пророк Натан, с которым царь поделился своими замыслами. Вначале Натан не одобрил идею Давида: строительство Храма казалось ему данью язычеству, ведь Единый Бог не может обитать ни в каком храме, ни в какой статуе. Однако затем пророк передал Давиду благословение и повеление Господа: Ему угодны все дела Давида, но Дом Божий удастся построить только сыну Давида. От имени Господа Натан произнес важное пророчество, выражавшее обетование Давиду: «И будет непоколебим дом твой и царство твое на веки пред лицем Моим, и престол твой устоит во веки» (2 Цар 7:16; СП). Это было обновлением Завета, заключенного некогда с праотцем Авраамом, и вместе с тем заключением нового — Сионского — Завета с Давидом: именно с его домом (родом) связано особенное предназначение. Впоследствии на знаменитое пророчество Натана станут опираться великие пророки, утверждая, что именно из рода Давида произойдет эсхатологический Царь-Избавитель, Машиах (в греческой огласовке — Мессия), что означает «Помазанный», «Помазанник». Так рождается великая мессианская идея, связанная с чаяниями лучшего, справедливого мира для всего человечества.

В книгах Исаии и Иеремии будут выражены надежды на предстоящее восстановление «царства Давидова». Ожидание пришествия Машиаха — потомка Давида — ведущий мотив еврейского мессианизма, и этой идеей продолжает жить еврейское религиозное сознание. В еврейском мессианизме Мессия — земной царь, на котором почиет Божье благословение и который принесет Избавление от грехов всему человечеству, установит на земле вечный мир и гармонию[297]. Таким образом, мессианская идея изначально носит не узконациональный, а универсальный характер. Так осуществится Обетование, данное Аврааму: «…и благословятся в тебе все племена земные» (Быт 12:3; СП).

Эсхатологическая вера в Мессию как «сына Давидова» была затем воспринята христианством и стала исходным моментом его миросозерцания. Согласно Евангелиям от Матфея (Матф 1:20–21) и от Луки (Лук 1:27–33), Иисус — прямой потомок Давида, и только в силу такого происхождения он имеет право на «престол Давидов» и на титул Мессии — Христа. В Евангелии от Луки звучит прямой отзвук пророчества Натана: «И будет царствовать над домом Иакова вовеки, и Царству Его не будет конца» (Лук 1:33; СП).

А пророк, который изрек великое благословение на дом Давида, очень скоро стал суровым обличителем царя, еще раз утверждая глубочайшую мысль всего Танаха: превыше всего — Божий Закон и справедливость, и избранничество не только не избавляет от ответственности, но, наоборот, усиливает ее. Ключевым эпизодом для понимания этой мысли и для понимания души Давида является знаменитый эпизод с Бат-Шевой (Вирсавией): «Однажды под вечер Давид, встав с постели, прогуливался на кровле царского дома, и увидел с кровли купающуюся женщину; а та женщина была очень красива» (2 Цар 11:2; СП). Вирсавия была женой царского гвардейца Урии, и царь, чтобы завладеть женщиной, в которую страстно влюбился, отправляет ее мужа на самый опасный участок военных действий. Когда Урия погиб (и царь знал, что он наверняка погибнет), Бат-Шева четвертой женой вошла в дом Давида.

Едва пророк Натан узнал о том, что Давид «совершил злое в очах Господа», как он отправился к царю. И вот они встретились лицом к лицу — пророк и царь. Пророк начал с притчи, смысл которой поначалу не понял Давид и принял за одно из многочисленных судебных дел, которые привык разбирать. Это притча о единственной овце, которая была почти как дитя для бедного человека и которую отнял его сосед-богач, чтобы угостить пришедших к нему гостей. Давид страшно разгневался, слушая Натана: «…жив Господь! Достоин смерти человек, сделавший это. // И за овечку он должен заплатить вчетверо, за то, что он сделал это, и за то, что не имел сострадания» (2 Цар 12:5–6; СП). И в эту минуту, когда душа Давида преисполнилась справедливого негодования и сострадания, пророк мгновенно превращается в сурового обвинителя: «…ты — тот человек. Так говорит Господь, Бог Израилев: Я помазал тебя в цари над Израилем, и Я избавил тебя от руки Саула, // И дал тебе дом господина твоего на лоно твое, и дал тебе дом Израилев и Иудин, и, если этого для тебя мало, прибавил бы тебе еще больше. Зачем же ты пренебрег слово Господа, сделав злое пред очами Его?» (2-я Цар 12:7–9; СП). «Так среди варварства, насилия и жестокости, — пишет А. Мень, — звучит голос неподкупного пророка, звучит голос Бога, открывшегося Моисею, воля Которого запечатлена в Десяти Его заповедях. Здесь обнаружилась подлинная природа теократического царства. Не воля монарха, а воля Бога есть высший закон. Никакая корона, никакое «помазание» не может служить оправданием преступлению»[298].

Вероятно, можно было бы заставить замолчать дерзкого пророка, но не таков Давид. Он признает свою тяжкую вину: «…согрешил я перед Господом» (2 Цар 12:13; СП). И именно поэтому Натан обещает: «…Господь снял с тебя грех твой; ты не умрешь» (2 Цар 12:13; СП). Но раскаяться — еще не значит снять с себя ответственность. И пророк говорит о страшных бедах, которые будут потрясать царство Давида, и все это будет справедливым возмездием: «Так говорит Господь: вот, Я воздвигну на тебя зло из дома твоего, и возьму жен твоих пред глазами твоими, и отдам ближнему твоему, и будет он спать с женами твоими пред этим солнцем. // Ты сделал тайно; а Я сделаю это пред всем Израилем и пред солнцем» (2 Цар 12:11–12; СП).

Первым знаком этого возмездия становится смерть младенца, рожденного возлюбленной Вирсавией, — смерть, которая тяжким грузом вины ложится на душу царя. И далее его царство будут потрясать восстания и мятежи. Особенно страшным ударом было для Давида отпадение от него его сына — красавца Авшалома (Авессалома), т. е. восстания его против законной власти отца. В сцене гибели Авессалома, смерти которого он не хотел, Давид предстает не как гордый царь, который вправе радоваться, что его трон устоял, но как страдающий отец, оплакивающий свое безутешное горе: «И смутился царь, и пошел в горницу над воротами, и плакал, и, когда шел, говорил так: сын мой Авессалом! Сын мой, сын мой Авессалом! О, кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой!» (2 Цар 18:33; СП). В этих горьких сетованиях — подлинная душа Давида, знавшая разные состояния, но неизменно сострадательная и великодушная. Быть может, именно поэтому ему суждено было стать основателем великой поэзии Псалмов: «Ибо я хранил пути Господа и не был нечестивым пред Богом моим… // Бог! — непорочен путь Его, чисто слово Господа, Щит Он для всех, надеющихся на Него» (2 Цар 22:22, 31; СП).

Когда Давид состарился настолько, что уже не мог самостоятельно управлять, он провозгласил своим соправителем сына именно от Бат-Шевы — Йедидью (Иедидию), который принял затем тронное имя Шеломо (Соломон) — «мирный», «миротворец». Согласно тексту, этот сын послан был Давиду Господом как утешение и высокая награда; именно к нему, как к избраннику Божьему, благоволил Натан. Перед смертью Давид дает сыну наказ: «Вот, я отхожу в путь всей земли, ты же будь тверд и будь мужествен. // И храни Завет Господа, Бога твоего, ходя путями Его и соблюдая уставы Его и заповеди Его, и определения Его, и постановления Его, как написано в законе Моисеевом…» (3 Цар 2:2–3; СП). В эти последние дни за престарелым Давидом ухаживает и согревает его мерзнущее в предчувствии подступающего смертного холода тело прекрасная девушка из Шулама (Сунама) — Авишаг (Ависага), которую сыскали любящие царя придворные. Авишаг, согревавшая царя Давида, оставалась девственно чистой, непорочной, а народное предание сделает ее позднее невестой царя Соломона (этого мотива нет в Танахе) и отождествит с прекрасной шуламитянкой — героиней Песни Песней, которая приписывается Соломону.

Сорок лет длилось царствование Соломона, и оно действительно было мирным и благодатным. Человек утонченный и интеллектуальный, выросший в роскоши и не знавший многих бед, которые обрушивались на его отца, ценитель всего прекрасного и изящного, любитель мудрости, безудержно любознательный, интересовавшийся соседними культурами, Соломон придал подлинный блеск Израильскому царству. При нем расцветают искусства и литература, рождается утонченная поэзия — отчасти под влиянием египетской любовной лирики Нового царства (ведь неслучайно Соломон был женат первым браком на дочери египетского фараона).

Именно Шеломо, как и было сказано в пророчестве Натана, осуществляет дело, задуманное его отцом, — строительство Иерусалимского Храма. Храм был построен финикийскими мастерами — лучшими зодчими того времени — и внешне ничем не отличался от языческих храмов. Главное, разительное отличие заключалось в том, что в Храме не было никаких идолов, никакого изображения Божества. Особое помещение Храма — Святая Святых — было предназначено для хранения Ковчега Завета. Ковчег был торжественно перенесен в Храм, и блистающее облако (одна из распространенных в Танахе теофаний) наполнило его пространство. Так была явлена Слава Господня. Это было новым подтверждением Завета и Обетования, данного Всевышним Давиду и всему народу Израиля.

Еще в начале царствования, в молитве, обращенной к Господу в ответ на Его слова — просить, что угодно, — Соломон просит только мудрости, только умения справедливо судить народ: «Даруй же рабу Твоему сердце разумное, чтобы судить народ Твой и различать, что добро и что зло; ибо кто может управлять этим многочисленным народом Твоим?» (3 Цар 3:9; СП). Но именно потому, что Соломон просил только мудрости, Господь дал ему и все остальное, чего только может пожелать человек, и, как добавляет Агада, золото, серебро, драгоценные камни и прочие сокровища ничего не значили в царстве Соломона, валялись на земле, как мусор, ибо самым дивным сокровищем была мудрость царя. Согласно же Танаху, Господь сказал Своему избраннику: «…за то, что ты просил этого, и не просил себе долгой жизни, не просил себе богатства, не просил себе душ врагов твоих, но просил себе разума, чтоб уметь судить, // Вот, Я сделаю по слову твоему. Вот, я даю тебе сердце мудрое и разумное, так что подобного тебе не было прежде тебя, и после тебя не восстанет подобный тебе. // И то, чего ты не просил, Я даю тебе, и богатство и славу, так что не будет подобного тебе между царями во все дни твои» (3 Цар 3:11–13; СП).

Мудрость Соломона проявляется при первом же его суде, когда он верно рассудил двух женщин, споривших из-за младенца. При этом обе они недавно родили, но одна из них «заспала» своего младенца (придавила во сне), а потом выкрала у другой. Понять же, кому принадлежит младенец, было практически невозможно. И тогда Соломон сделал вид, что ему все равно, и приказал рассечь младенца пополам мечом: «…рассеките живое дитя надвое, и отдайте половину одной, и половину другой» (3 Цар 3:25; СП). И тогда одна из женщин равнодушно согласилась с решением царя, а другая воскликнула: «О, господин мой! отдайте ей этого ребенка живого, и не умерщвляйте его» (3 Цар 3:26; СП). И Соломон вынес вердикт: «Отдайте этой живое дитя, и не умерщвляйте его; она его мать» (3 Цар 3:27). Истинная мать, мудро решил царь, — та, которая способна пожертвовать ради ребенка всем, даже материнскими чувствами.

Это дело принесло Соломону большую славу, и видел народ, что «мудрость Божия в нем» (3 Цар 3:28; СП), и все приходили на честный и справедливый суд Соломонов (выражения «Соломонов суд» и «Соломоново решение» стали крылатыми): «И дал Бог Соломону мудрость, и весьма великий разум, и обширный ум, как песок на берегу моря. // И была мудрость Соломона выше мудрости всех сынов Востока и всей мудрости египтян» (3 Цар 4:29–30; СП). Молва о мудрости и несметных сокровищах царя Израиля, согласно тексту, далеко перешагнула пределы его царства, и многие цари и мудрецы земли приходили к Соломону с дарами, чтобы внимать его мудрости, в том числе и знаменитая красавица — премудрая царица царства Сава (Саба), она же царица Савская, царица Сабейская (3 Цар 10:1–10), с которой будет связано множество постбиблейских легенд в различных культурах. Великая мудрость, необъятные знания и поэтический талант Соломона сказались в том, что он изрек три тысячи притчей и тысячу пять песней, в которых описал свойства всех растений, зверей и птиц (3 Цар 4:32–33). В более поздней книге, не вошедшей в иудейский канон и являющейся второканонической в Христианской Библии, — Премудрость Соломона — будет сказано, что «художница всего — Премудрость» позволила Соломону познать устройство мира, «начало, конец и средину времен… все сокровенное и явное» (Прем 7:18; 21; СП).

Имя Соломона навсегда стало — в иудейской, христианской и мусульманской традициях (в последней он именуется Сулайманом) — символом, олицетворением мудрости. Вот почему с его именем в каноне связываются самые, быть может, философски глубокие и поэтически прекрасные книги — Притчи Соломоновы, Песнь Песней, Экклесиаст, а за пределами канона — девтероканоническая Премудрость Соломона и апокрифические «Завет Соломона» и «Псалмы Соломона».

Образ Соломона получает дальнейшее развитие в Агаде, и многие агадические сказания прямо повлияли на сюжеты средневековых христианских произведений (в том числе и древнерусских). По Агаде, на суд Соломона являлись звери, птицы и рыбы, он переносился по воздуху и путешествовал во времени, владел чудесным перстнем, которым укрощал злых демонов (отсюда — «Соломонова печать»), и чудесной чашей, на которой гадал («чаша Соломона»). Агада расцвечивает образ, нарисованный в Танахе, всеми красками народной фантазии, включая волшебно-сказочные мотивы. Библейские и агадические мотивы получили развитие в немецких сказаниях о Соломоне и Морольфе, английских — о волшебнике Мерлине, в древнерусских «Сказании о Соломоне и Китоврасе» и «Судах Соломона», в мусульманских сказаниях о Сулаймане и Билкис (Балкис; такое имя получила в них царица Савская).

Однако именно Соломон, мудрейший из мудрых, согласно логике Танаха, несет высочайшую ответственность за те беды, которые ожидают его царство. Ведь сказано было ему Господом: «Если же вы и сыновья ваши отступите от Меня, и не будете соблюдать заповедей Моих, которые Я дал вам, и пойдете, и станете служить иным богам и поклоняться им, // То Я истреблю Израиля с лица земли, которую Я дал ему, и храм, который Я освятил имени Моему, отвергну от лица Моего, и будет Израиль притчею и посмешищем у всех народов» (3 Цар 9:6–7; СП). И как ни старался Соломон хранить Завет, но язычество изнутри поднимает голову в его царстве: будучи чрезвычайно мирным и толерантным, он разрешает поклоняться идолам своим многочисленным чужеземным женам в его же собственном дворце, да и сам в старости начинает склоняться к «иным богам» (3 Цар 11:10) — вероятно, в силу своей природной любознательности, желания узнать как можно больше, в том числе и о чуждых культах. Неизбежен гнев Господень: «…Я отторгну от тебя царство и отдам его рабу твоему» (3 Цар 11:11; СП). Но милостиво сердце Господа и непреложно Его Обетование, данное Давиду, поэтому будет оставлено сыну Соломона хотя бы одно колено — ради Давида и ради Иерусалима (3 Цар 11:13).

Итак, вся история предстает в Книгах Царств как следствие и отражение степени морального совершенства человека и народа в целом. В монотонных перечислениях хроники и блестящих лаконичных притчах, лишь одним скупым штрихом передающих сложнейшие движения человеческой души, Танах вновь и вновь утверждает ответственность каждого перед историей, в особенности же людей, облеченных властью.

Коллизия «пророк и царь» в 1–2-й Книгах Царей (3–4-й Книгах Царств)

После смерти Соломона его царство распадается на две части: большая, из десяти колен, отходит к рабу Йароваму (Иеровоаму), храброму и властному, осмелившемуся поднять восстание против царя еще при жизни Соломона; меньшая же часть — колена Йеѓуды (Иуды) и Биньямина (Вениамина) — остается у сына Соломона Рехавама (Ровоама). Йаровам выступает как орудие Божьего гнева: задолго до раздела царства пророк Ахия из Шило предсказывает ему будущее, раздирая на себе одежду на двенадцать частей и отдавая десять Йароваму (3 Цар 11:29–32).

Отныне повествование представляет собой параллельную хронику двух царств, и по-прежнему для летописца единственным критерием оценки сильных мира сего остается их верность Богу и Его заповедям. Крайне нечестивым было царствование Йаровама, при котором буйным цветом расцвело язычество. Но не более радостную картину представляло и царствование Рехавама в Иудее. Под влиянием царя развратился весь народ: «И устроили они у себя высоты, и статуи, и капища на всяком высоком холме и под всяким тенистым деревом. // И блудники были также в этой земле, и делали все мерзости тех народов, которых Господь прогнал от сынов Израилевых» (3 Цар 14:23–24; СП). И — закономерное следствие: «И было, на пятый год царствования Рехавама Шишак[299], царь египетский, поднялся против Йерушалаима» (1 Цар 14:25). Следует вереница смут, заговоров, братоубийственных войн между Северным и Южным царствами, растет пропасть между богатыми и нищими, беззаконие правит закон… И редкие проблески (преимущественно в Иудее) царствования царей, стремящихся к праведности.

В этой ситуации резко возрастала роль пророков, которые, не страшась смерти, могут высказать в лицо царям беспощадные истины. Именно поэтому коллизия «пророк и царь», наметившаяся уже в Книгах Самуила (Самуил — Саул, Натан — Давид), становится определяющей в Книгах Царей. Но если прежде цари, являвшие лучшие образцы монархов и в то же время далекие от идеала, нуждались в пророках и прислушивались к ним (особенно ярко это проявляется во взаимоотношениях Давида и Натана), то теперь пророк чаще всего находится в резкой оппозиции к царю, к власти в целом и подвергается гонениям. Отчетливее всего эта оппозиция выявляется в духовном противоборстве пророка Элийаѓу (Илии) и царя Ахава вместе с его супругой Изэвель (Иесавель).

Ахав (869–850) был женат на дочери финикийского царя Этбаала I (царя города Цидон, или Сидон) и всячески укреплял свои связи с Финикией. «И делал Ахав, сын Омри, злое в очах Господа более всех, кто был до него. // Мало было ему следовать грехам Йаровама, сына Невата: он взял себе в жены Изэвель, дочь Этбаала, царя Цидона, и стал служить Баалу и поклоняться ему. // И поставил он жертвенник Баалу в капище Баала, которое построил в Шомроне» (3 Цар 16:30–32).

Жена Ахава Изэвель пользовалась неограниченным влиянием на своего мужа. Ее отец Этбаал был в прошлом жрецом тирского Баала — Мелькарта, и культ этого бога усиленно насаждала царица. Изэвель держала при себе несколько сотен прорицателей Баала. 1-я Книга Царей сообщает, что она гнала и истребляла пророков Господних, а богобоязненный царедворец Овадья (Авдий) укрывал их в пещерах (около ста человек) и питал хлебом и водою (3 Цар 18:4).

С этого момента в повествование вступает один из самых ярких и загадочных героев Танаха — Элийаѓу Тишбиянин (Илия Фесвитянин) из города Гилеад. Само его удивительное имя отражает предназначение пророка: оно означает «Мой Бог — Господь» и словно бы подтверждает, что этот пророк призван был бросить вызов язычеству, вернуть народ в лоно Единобожия. Элийаѓу произвел на народ впечатление, сравнимое, быть может, только с тем, какое оставил в памяти народной великий пророк Моше. Как и Моисей, он был из породы тех людей, о которых редко пишут точные жизнеописания, но слагают легенды. Поэтому и через сотни лет он продолжает странствовать по миру: иудеи верят, что именно пророк Элийаѓу — Элийаѓу ѓа-нави — придет возвестить о приходе Мессии и, встречая праздник Песах, оставляют дверь приоткрытой и ставят на стол специальный бокал Элийаѓу; в христианском мире люди отмечают день Ильи-пророка и слышат в грохотании грома звук огненной колесницы, вознесшей Элийаѓу на небо (один из немногих в Танахе, он был избавлен от общей участи смертных — отправиться в Шеол).

Пророк осмелился выступить один против царствующей четы тогда, когда Изэвель расправилась с истинными пророками. Он является к Ахаву и возвещает ему о страшной засухе, которая постигнет страну в наказание за грехи: «Жив Господь, Бог Йисраэля, пред Которым я стою! Не будет в эти годы ни росы, ни дождя, разве лишь по слову моему» (3 Цар 17:1). И действительно, начинается засуха, а за ней — неотвратимый голод.

Элийаѓу тем временем по указанию Господа живет в пустыне у реки Керит (Хораф): «И было к нему слово Господне: встань и иди, и обратись к востоку, и скройся у потока Керит, что против Иордана» (3 Цар 17:3). Вороны утром и вечером по велению Всевышнего приносят пророку пищу. Когда же поток высыхает, Элийаѓу (и вновь по воле Божьей) отправляется в Финикию, в Царефат (Сарепту) и живет там у бедной вдовы. Пребывание пророка в нищем доме финикиянки становится благословением для бедной женщины: не иссякает горсть муки в кадке и капля масла в кувшине; когда же заболел и умер сын вдовы, пророк силой своей страстной молитвы вернул мальчика к жизни: «И взял его с рук ее, и понес его в горницу, где он жил, и положил его на свою постель. // И воззвал к Господу, и сказал: Господи, Боже мой! неужели Ты и вдове, у которой я пребываю, сделаешь зло, умертвив сына ее? // И, простершись над отроком трижды, он воззвал к Господу и сказал: Господи, Боже мой! да возвратится душа отрока сего в него! // И услышал Господь голос Илии, и возвратилась душа отрока сего в него, и он ожил. // И взял Илия отрока, и свел его из горницы в дом, и отдал матери его, и сказал Илия: смотри, сын твой жив. // И сказала та женщина Илии: теперь-то я узнала, что ты человек Божий, и что слово Господне в устах твоих истинно» (3 Цар 17:19–24; СП).

По прошествии долгого времени, когда от страшного голода истощаются силы народа (голод так силен, что добрался и до царского дворца: нечем кормить лошадей в царской конюшне), Господь отправляет Элийаѓу в Шомрон. Когда они встретились лицом к лицу — пророк и царь, — Ахав грозно спросил у Элийаѓу: «Ты ли это, наводящий беду на Йисраэля?» Но пророк бесстрашно ответил: «Не я навел беду на Йисраэля, а ты и дом отца твоего тем, что вы оставили Заповеди Господни и идете вслед Баалам» (3 Цар 18:17–18). Пророк смело бросает вызов язычеству, предлагая устроить состязание на жертвенниках между ним и прорицателями Баала, чтобы доказать, чей Бог истинный.

Состязание было устроено на горе Кармель (Кармил)[300]. Толпы народа собрались на склонах горы, и Элийагу обратился к ним: «Долго ли будете хромать на оба колена? Если Господь есть Бог, то следуйте Ему, а если Баал, то следуйте ему» (3 Цар 18:21). Народ в смущении молчит, понимая справедливость упреков пророка в двоедушии. На горе воздвигнуты два жертвенника — Богу Израиля и Баалу. На чей жертвенник снизойдет огонь, тот и будет победителем: «Тот Бог, Который ответит огнем, Он и есть Бог» (3 Цар 18:24). Элийагу ожидает явления Бога в огне, ибо огонь — одна из самых распространенных теофаний в Танахе (в огне Он явился Моисею, в огне снизошел перед народом на Синай).

И вот наступил решающий час. Эта сцена написана в Танахе смелыми и величественными красками. С одной стороны — четыреста пятьдесят прорицателей Баала и четыреста — Ашеры (Асират, или Астарты), а с другой — один пророк Элийагу. Напряженно молчит толпа, ожидающая чуда, не знающая, чему верить. Начали радения прорицатели Баала, кружась вокруг жертвенника в пляске, становящейся все более неистовой. До полудня они напрасно призывали Баала, и Элийагу стал посмеиваться над ними: «Кричите громче, ибо он бог. Может, он занят беседой, или в отлучке, или в пути, а может, он спит, так проснется» (3 Цар 18:27). В исступлении прорицатели Баала стали истязать себя, колоть копьями и мечами и кружиться в неистовой пляске. Но все было тщетно: «Они бесновались до поры вечернего жертвоприношения, но не было ни голоса, ни ответа, ни слуху» (3 Цар 18:29).

И тогда наступила очередь Элийагу. Он обильно полил жертвенник водой, так что она наполнила широкий ров, его окружавший. Он понимал, что все зависит от этого момента, и все силы своей души вложил в молитву: «Господи, Боже Авраамов, Исааков и Израилев! Да познают в сей день, что Ты один Бог в Израиле, и что я раб Твой и сделал все по слову Твоему. // Услышь меня, Господи, услышь меня! Да познает народ сей, что Ты, Господи, Бог, и Ты обратишь сердце их к Тебе» (3 Цар 18:36–37; СП). И в следующее мгновение огонь ниспал на жертвенник, и обуглилась жертва, и испарилась вода, наполнявшая ров: «Увидев это, весь народ пал на лице свое и сказал: Господь есть Бог, Господь есть Бог!» (3 Цар 18:39; СП).

Потрясенному Ахаву Элийагу сказал: «Иди, ешь и пей, ибо слышен шум дождя» (3 Цар 18:41). И вскоре небо заволокло тучами, и пошел обильный дождь. Между тем разгневанный народ схватил прорицателей Бааловых и перебил их у потока Кишон. В расправе принимал участие и пророк. Это еще раз подтверждает, что мир, в котором жил Элийаѓу, был еще достаточно архаичен и жесток. Однако нужно было в корне истребить языческую заразу, чтобы спасти Единобожие. С другой стороны, именно Элийаѓу открывает какие-то новые, неведомые стороны в Богопознании, и это показано буквально в следующей главе.

Изэвель, разъяренная гибелью своих прорицателей, поклялась всеми богами расправиться с Элийаѓу. Пророк бежит в пустыню, и душой его овладевает отчаяние и сознание бесплодности всех дел: «…и просил смерти себе, и сказал: довольно уже, Господи; возьми душу мою, ибо я не лучше отцов моих» (3 Цар 19:4; СП). Но Ангел Господень укрепляет душу Элийаѓу, и тот продолжает свой трудный путь через пустыню. Пророк шел, чтобы увидеть священные вершины Синая (Хорева), где когда-то Моисей получил Откровение Божье, а затем и весь народ удостоился этого Откровения. Через сорок дней Элийаѓу достиг своей цели. Здесь, в пещере у подножья Хорева (Хорива), душа его страстно тоскует о Боге и чувствует Его приближение; Ему изливает он жалобу на свое страшное одиночество и непонимание со стороны народа: «Весьма возревновал я о Господе, Боге Цеваоте, потому что оставили Завет Твой сыны Йисраэля, жертвенники Твои разрушили и пророков Твоих убили мечом. И остался я один, но и моей души искали они, чтобы отнять ее» (3 Цар 19:10). Еще острее ощущая приближение Бога, пророк выходит из пещеры и закрывает лицо плащом, ведь он знает о страшном, почти непереносимом Божественном огне. Он ждет. Сильный ветер проносится над ним. Но — «не в ветре Господь». Затем землетрясение заставляет содрогнуться горы. Но — «не в землетрясении Господь». Наконец, является огонь. Но — «не в огне Господь». Напряжение достигает предела. «И после огня — веяние тихого ветра» (3 Цар 19:11–12). В некоторых переводах этого поразительно тонкого и сложного фрагмента — «голос тонкой тишины» (перевод Д. Йосифона). Так или иначе — после ожидания чего-то грозного Бог кротким и тихим прикосновением дает знать о Себе человеку. «…Пророк недаром ждал. // И в тихом веянье, и в кротком дуновенье // Он Бога угадал» (Вл. Соловьев).

Пророк Элийаѓу навсегда вошел в народное сознание как поборник справедливости, обличитель неправедных. Он предсказал страшную смерть Ахаву и Изэвели, оклеветавшим и убившим Навота (Навуфея) в Изреэле, чтобы завладеть приглянувшимся им виноградником, и это пророчество не замедлило исполниться. Через Элийаѓу был призван к пророческому служению Элиша (Елисей), ставший свидетелем последних дней пророка. Элийаѓу пробудил народное сознание, проторил дорогу «письменным» пророкам — авторам пророческих книг, проповедникам строгого монотеизма.

ПРОРОЧЕСКИЕ КНИГИ

Религиозно-этическая концепция пророков и специфика жанра пророческой книги

Значительную часть второго раздела Танаха — Невиим (Пророки) — составляют пятнадцать пророческих книг — книг, написанных от имени пророков (они получили наименование «письменных» пророков, так как первыми записали свои пророческие речи). Пророческая книга — один из самых оригинальных жанров древнееврейской литературы, не имеющий аналогов в соседних культурах. Появление этого жанра необъяснимо вне контекста развития религиозной мысли в Древнем Израиле, вне пророческого движения — уникальнейшего явления, стоявшего в центре духовной жизни евреев в VIII–VI вв. до н. э. Это было время кризиса, распада Израильского царства, обострения междоусобиц и социальных противоречий, время гибели Северного Израильского царства, а затем и Иудеи под напором ассирийцев и вавилонян. Это было время упадка духа и отчаянного сопротивления этому упадку, время трагических потрясений и испытаний веры. Это время и вызвало к жизни пророков, противостоящих духовной анемии и распаду, вновь и вновь напоминающих об этической сути Завета с Единым Богом. Это они, пророки, ужасаясь бездне морального падения, внедряли в народное сознание страшное чувство вины перед Богом, заставляли рассматривать все внешние напасти как закономерное следствие внутренней ущербности и недостаточности веры и тем самым помогали выстоять, выйти обновленными из жестоких испытаний истории.

Обычно слово «пророк» понимается как «предсказатель будущего», «прорицатель». Но умение предвидеть будущее, дар предзнания — лишь один из аспектов пророческого дара, и далеко не самый главный. В свое время П.Я. Чаадаев писал: «Те много ошибаются, кто пророчества Св. Писания почитают простыми предсказаниями, предвещанием будущего, и ничем больше. — В них заключается учение; учение, относящееся ко всем временам». В культурах разных народов известны окутанные мистической тайной прорицатели, оракулы, ведуны, шаманы, волхвы, в умоисступлении, в состоянии экстаза изрекающие священный бред, нуждающийся в расшифровке. Но пророк в еврейском и — шире — библейском понимании — особая фигура: он тот, кто стоит лицом к лицу с Единым Богом, кто способен слышать Его голос, кто, отказавшись полностью от всех личных амбиций, но оставаясь личностью, несет людям Божественное слово, Божественную волю. Неслучайно само слово нави, традиционно переводимое как «пророк», означает «призванный» — призванный самим Господом возглашать Его волю. Именно поэтому в отличие от практики экстатических прорицателей пророчеству в библейском смысле невозможно научить, этот дар не передаетя по наследству. Недаром Амос, первый из письменных пророков, скажет на первый взгляд странные слова: «Я — не пророк и не сын пророческий. Я был пастух и ухаживал за сикоморами. И взял меня Господь от стад овец, и сказал мне Господь: иди, пророчествуй народу Моему, Израилю!» (Ам 7:14–15). Тем самым Амос хотел подчеркнуть, что он не учился у прорицателей и не принимал посвящения от людей: пророком сделал его Сам Господь.

И прежде (в языческих культурах) человек искал благоволения богов, вопрошал оракулов, пытался умилостивить божество жертвами — в первую очередь для своего блага. В любом случае попытка контакта с божеством исходила от человека. В Танахе — и в этом проявляется одна из существеннейших черт древнееврейского миросозерцания — диалог всегда инициирует Сам Бог, Который кровно заинтересован в человеке. Размышляя о Книге Пророка Амоса, А. Мень пишет: «Здесь речь идет о каких-то прочных узах, о безграничной заинтересованности, о пристальном, напряженном внимании, о постоянной заботе, которую обычно называют Божественным Промыслом. Амос знает, что через него возникла связь Бога с человеком не потому, что человек добился ее, а потому, что Сам Сущий нарушил молчание. Начало диалога принадлежит Богу»[301].

Итак, пророк — посредник в общении между Богом и избранным Им народом, между Богом и всем человечеством. И хотя в Израиле и Иудее также были известны прорицатели, впадающие в состояние экстаза, кружащиеся в исступленной пляске (бней га-невиим — «сыны пророческие»), хотя пророки в библейском понимании слова тоже часто прибегали к юродству и странным поведением ошеломляли людей, по сути их задача — совершенно иная, нежели простое предсказание будущего. Пророк всегда стремится образумить, наставить на путь истинный. Ему крайне важно, как отзовется его слово в душах людей, хотя изначально он не должен рассчитывать на скорое понимание. Пророки пользовались огромным авторитетом, хотя никто — ни царь, ни первосвященник, ни сам народ — не мог назначить пророка. Его мог призвать только Господь. «Пророк, — пишет М. Даймонт, — выше и ясновидца, и священника. Евреи были убеждены в том, что пророк послан самим Богом, дабы указать людям путь к праведности. В еврейской истории пророк выполняет роль хранителя чистоты веры. Он, наблюдая моральную испорченность человека, приходит к выводу, что евреи, как народ, избранный Богом, должны служить примером остальному человечеству»[302].

Напомним, речь идет об особой избранности, связанной не с дарованием привилегий, но с тяжкой, высокой и ответственной духовной миссией. Именно пророки первыми заговорили о равенстве всех людей перед Богом, о том, что Господь — Судия всех народов земли, а Израиль взыскан особым вниманием Бога не потому, что от природы он выше или лучше других народов, а потому, что Господь доверился ему. Поэтому и спросится с него самой высокой мерой. Пожалуй, точнее и лаконичнее всего выразил это пророк Амос: «Только вас признал Я из всех племен земли, потому и взыщу с вас за все беззакония ваши» (Ам 3:2; СП). (В оригинале на месте слова «признал» стоит ידעתי <йадати> — «узнал», «познал», «полюбил», «вступил в теснейший контакт».) С этим связана и высочайшая ответственность народа, о которой говорили все пророки, начиная с Моисея, — ответственность, требующая безграничной преданности Богу и предельного напряжения духовных сил. И пророки обрушивали на свой народ грозные инвективы, обвиняя его в страшных грехах, — безусловно, не потому, что именно этот народ был скопищем и прибежищем всех мыслимых и немыслимых прегрешений, но потому, что хотели видеть его достойным избрания, хотели ощущать его неослабевающую нравственную волю. Они сами и были высшим воплощением этой нравственной воли.

Пророческое сознание — несомненно, новая ступень на пути Богопознания, постижения того, что было открыто в Торе, новая стадия монотеистического сознания. Однако пророки ни в коей мере не считали себя основателями новых религиозных учений. Они заявляли, что продолжают дело, начатое Моисеем. Действительно, все черты израильского профетизма[303] уже содержались в проповеди великого пророка, принесшего с Синая Скрижали Завета. Однако, чтобы высокая суть этического монотеизма Моисея стала доступна народному сознанию, чтобы она была очищена от неизбежного в языческом окружении налета идолопоклонства и народных суеверий, понадобился некий духовный скачок, который и совершили пророки. Они вели упорную борьбу за свой народ, и эта беспримерная борьба сопоставима только с той, которую выдержал Моисей за время сорокалетнего блуждания в пустыне.

Пророки приходят в то время на общем горизонте человеческой культуры, которое К. Ясперс определил как «осевое». Условно — это середина 1-го тыс. до н. э., когда оформляются основные религиозно-этические и философские учения, определившие облик последующей цивилизации. Все они связаны с приходом выдающихся личностей, словно рассеивающих мрак архаической анонимности: Будды в Индии, Заратуштры (Зороастра) в Древнем Иране, Лао-цзы и Кун-цзы (Конфуция) в Китае, Пифагора, Гераклита, Сократа, Платона, Аристотеля в Греции. Все они объединены стремлением найти первоначала мира, прикоснуться к тайне сокровенной Божественной Сущности, Высшей Реальности. Но так или иначе все эти учения содержат значительные черты языческого миросозерцания. Очень близко подходит к монотеизму религия Заратуштры, но акцентирование в ней злого начала превращает ее в дуализм, в своеобразное «двоебожие». И только пророки наиболее полно и осознанно исповедовали монотеизм — без всякой дани язычеству или пантеизму (обожествлению природы).

Многим мыслителям этого времени (например, греческим ионийским философам — Анаксимандру, Анаксимену, Фалесу, Анаксагору) свойственны поиски единого первоначала, общемирового закона. Но пророки воспринимали Всевышнего не как безликое Первоначало, но как живую Личность, как Бога Живого. Диалог человека с этой совершенной Личностью, стремящейся приобщить человека к Своему совершенству, и придает в глазах пророков смысл существующему миру. Именно понимание осмысленного, направленного движения мира (а не гигантского вращения по кругу) — главное, что отличает мировидение пророков от всех философских систем Древности. В их книгах впервые выражено напряженное чувство историзма. «Пророки, — пишет А. Мень, — первыми увидели несущееся вперед время, им открылась динамика становления твари. Земные события не были для них лишь пеной или скоплением случайностей, но историей в самом высоком смысле этого слова. В ней они видели исполненную мук и разрывов драму свободы, борьбу Сущего за свое творение, изживание демонического богоборчества. Конечная цель истории — полное торжество Божественного Добра»[304].

Пророков существенно отличало от всех других религиозных мыслителей и философов и представление о Богопознании. Для мистиков (например, в буддизме) приближение к божеству мыслилось как выход из пределов собственного «я», как переход в потусторонний мир. В противоположность им греческие философы говорили о возможности постижения божества по сю сторону бытия — рациональным путем. Пророки выбирали иной — не чисто мистический и не сугубо умозрительный — путь. Они просто жили в присутствии Всевышнего, «ходили перед лицом Его». Бог был для них непостижимой Тайной, к которой человеку суждено вечно приближаться через любовь к Нему. В этом смысл часто встречающегося в пророческих книгах выражения даат Элоѓим («познание Бога»), в котором слово даат («познание») не имеет ничего общего со спекулятивным, рациональным знанием в греческом (европейском) понимании слова. Оно означает самую высокую степень близости, глубину проникновения — познание через любовь.

Слово, которое пророки несли людям, осознавалось ими как вложенное в них Божье Слово. Именно поэтому пророческие книги написаны от первого лица, но это лицо — особого рода: «Я» Господа, говорящее через «я» пророка. Однако эти два «я» не сливаются, а остаются самими собой. Таким образом, отношение «я — ты», на котором, согласно М. Буберу, строится культура как диалог, и особая его модификация — «я — Вечное Ты» (также терминология М. Бубера) в пророческих книгах трансформируется в «я — Я», где первое «я» — человеческое — не поглощается Божественным «Я». Как справедливо замечает А. Мень, «при всей непостижимой близости Бога и человека они не исчезают друг в друге, а остаются участниками мистического диалога. Так возникает чудо двуединого сознания (курсив автора. — Г.С.) пророка, не имеющее аналогий в религиозной истории»[305].

Хотя пророки понимали, что Дух, властно вторгающийся в их жизнь и требующий идти к людям и говорить во что бы то ни стало, многократно превышает пределы их собственного «я», их миропонимания, они никогда не утрачивали ощущения собственного «я», никогда не становились лишь пассивными инструментами в руках Господа. Пророк оставался обычным человеком и по-человечески мог страшиться предстоящего пути, мог сомневаться и даже сопротивляться Божественному зову, как сопротивлялся ему еще Моисей. В конце концов и для Господа крайне важным было то, что пророк добровольно откликнулся на Его призыв: «Встань и иди!» Никогда, даже в момент наивысшего мистического озарения, в момент Откровения, пророк не утрачивал самосознания, и только таким образом он мог стать соучастником замыслов Бога. И полученному Откровению пророк придавал те формы, которые репродуцировала, откликаясь на зов Бога, его собственная великая душа.

«И было ко мне слово Господа», — так начинаются многие пророческие книги. Значит ли это, что пророк слышал вполне материальные звуки, которые он записывал под диктовку? «Против такого предположения, — пишет А. Мень, — достаточно свидетельствует индивидуальный стиль библейских авторов. Голос Божий был внутренним голосом, звучавшим в той глубине духа, где, по словам Мейстера Экхарта, человек обретает Бога; и лишь после этого Откровение силами души и разума претворялось в «слово Господне», которое пророки несли людям»[306].

Пророки всегда оставались личностями со своим неповторимым индивидуальным обликом, и этот облик навсегда отпечатался в их книгах. Быть может, впервые в мировой литературе человек говорил о себе и о своем пути в мире с такой достоверностью и откровенностью. Несомненно, пророки — первые творческие индивидуальности в древнееврейской литературе (знаменательно, что примерно в это же время в Греции рождаются Гомер и Гесиод, первые лирические поэты — Архилох, Тиртей, Алкман, Алкей, Сапфо и др., в авторстве которых невозможно сомневаться). «Амос, пастух из Текоа, и его греческий современник Гесиод, пастух из Аскры, — это конкретные имена живых людей, уже вычленившихся из безличного предания», — пишет С.С. Аверинцев[307].

Даже самая радикальная библейская критика не сомневается, что пророческие книги написаны теми лицами, которым они приписываются, настолько эти конкретные человеческие лица проступают сквозь страницы их книг, настолько приведенные в них факты, упоминаемые события подтверждаются внешними, внебиблейскими источниками. Это касается Книг Пророков Амоса, Гошеа (Осии), Михи (Михея), Нахума (Наума), Хаввакука (Аввакума), Цефаньи (Софонии), Хаггая (Аггея), Мальахи (Малахии), Йирмейагу (Иеремии), Йехэзкэля (Иезекииля), первой части Книги Пророка Йешайагу (Исаии). Неизвестному автору принадлежит вторая часть Книги Пророка Исаии, трем авторам приписывают Книгу Пророка Зехарьи (Захарии), ничего не известно о пророках Овадье (Авдии) и Йоэле (Иоиле). Книга Пророка Йоны (Ионы), хотя она и входит в раздел «Пророки», не имеет отношения к жанру пророческой книги[308].

Пророки, несмотря на то, что среди них были выходцы из самых разных слоев общества (царедворцы, священники, пастухи, писцы), отличались необычайной многогранностью познаний и талантов, широтой культурного горизонта. Они всегда находились в самой гуще событий, и поэтому их книги не могут быть поняты вне культурного и исторического контекста той эпохи. Сознавая себя посланцами Господа, пророки не могли оставаться безмятежными и равнодушными, не могли молчать, даже когда молчание было залогом их собственного спасения.

Главное, что объединяет всех пророков, что составляет сердцевину их учения, — примат этики над культом, бессмысленность и ненужность культа, если он не покоится на подлинном нравственном чувстве, на любви к Богу и к ближнему. Пророки учили, что обряды и предписания не столь уж важны для Бога. Гораздо важнее нравственность, милосердие, сострадание. Бесполезно пытаться обрести милость Бога ценой жертв и обрядов: так можно «откупиться» от языческих богов, служение же Единому Богу требует внутренней цельности, чистоты, собранности воли, устремленности ее на добрые дела. Вот почему великий пророк Исаия открывает свою книгу грозными и укоряющими словами Господа:

Не носите больше даров тщетных;

курение отвратительно для Меня…

И когда вы простираете руки ваши,

Я закрываю от вас очи Мои;

и когда вы умножаете моления ваши,

Я не слышу: ваши руки полны крови.

Омойтесь, очиститесь;

удалите злые деяния ваши от очей Моих;

перестаньте делать зло;

научитесь делать добро;

ищите правды; спасайте угнетенного;

защищайте сироту; вступайтесь за вдову.

(Ис 1:13, 15–17; СП)

С особенным негодованием пророки обрушивались на сильных мира сего, на богатых и власть имущих, усматривая в их действиях причину грядущих народных бедствий, причину Божьего гнева:

…Вы, что суд превращаете в яд

и правду повергаете во прах!..

За то, что вы гнетете бедняка

и поборы хлебом берете с него,—

вы построите каменные дома,

но вам не придется в них жить…

(Ам 5:7, 11; перевод С. Аверинцева)[309]

Пожалуй, впервые на горизонте древних культур так остро и прямо был поставлен вопрос о социальной несправедливости, о необходимости ее искоренения. Судьба народа, по мысли пророков, определяется исключительно его моральными достоинствами и способностью достичь социальной справедливости. Пророки бесстрашно изрекали беспощадные истины земным властителям и всегда были готовы к жертве во имя справедливости (так, неслучайно в более позднее время возникли легенды, зафиксированные внебиблейскими источниками, о том, что Амос и Иезекииль были убиты теми, кого они обличали, а Исаия был распилен деревянной пилой по приказу неправедного царя Манассии). Пророки действительно часто подвергались гонениям, но при этом обладали не вызывающим сомнения авторитетом, и даже цари, не ладившие с пророками, вынуждены были прислушиваться к ним и в трудную минуту обращаться за советом.

Рука об руку с грозными пророчествами о неотвратимости Божьего наказания, которое обрушится на народ, допустивший в сердце идолов, а в жизнь — несправедливость, идут исполненные страстной любви к своему народу пророчества утешения: спасение придет через осознание собственной вины и покаяние, страдание станет искуплением. Пророки призывали всегда искать вину внутри себя. Народные бедствия объяснялись ими как следствие внутренней вины (а, как известно, там, где выше ощущение вины, выше и праведность), как следствие нарушения Завета, и тем сильнее была надежда на его восстановление и обретение милости Господа.

Для пророческих книг крайне важна мессианская идея. Размышляя о судьбе своего народа и судьбах всего человечества, пророки видели конечный смысл истории в установлении всеобщего мира и гармонии, в приходе всех народов к Единому Богу. Осуществится это в эпоху, когда придет Машиах (Мессия), чтобы совершить Высший Суд и установить вечную справедливость. При этом пророки опирались на пророчество Натана, данное Давиду, но именно у «письменных» пророков (и в первую очередь у Исаии и Иеремии) мессианская идея преодолевает национальные рамки и приобретает вселенский, универсальный характер. Несмотря на трагичность и даже порой мрачность тона, пророческие книги остаются одними из самых оптимистических в мировой литературе: пророки предлагали трагически-оптимистическую концепцию истории; наблюдая падение человека, они верили в возможность его восхождения из бездны; яснее ясного видя зло, они верили в его преодоление.

Неся слово Божье народу, пророки неистово и щедро использовали весь арсенал доступных им поэтических средств, чтобы выразить невыразимое — чудо Божественного Откровения. Они были прирожденными поэтами. В их книгах доминирует ритм — главный структурообразующий элемент стиха. Это все тот же тонический ритм, пронизывающий всю древнееврейскую поэзию, подкрепленный образными и синтаксическими параллелизмами.

Пророческие книги поражают разнообразием регистров — от ораторских интонаций народного трибуна до проникновеннейших лирических интермеццо, от торжественных гимнов до скорбных плачей. Это связано с уникальным жанровым синтетизмом пророческой книги — своеобразной поэмы-проповеди, в которой органично сочетаются элементы лирические и эпические, повествовательные (элементы хроники, автобиографии). Очень часто пророки обращаются к притче — и в виде поэтического афоризма, философской сентенции, и в виде образного уподобления целой ситуации, и в виде короткого сюжетного рассказа, содержащего иносказание. В последнем случае часто используются аллегорические образы, как в песне-притче о винограднике, посаженном Возлюбленным Другом, которую пропел в Иерусалимском храме пророк Исаия:

Был у Друга моего виноградник

на плодородном холме.

И окопал Он его, и очистил от камней,

и засадил лозою отборной,

и выстроил башню посреди него,

и давильню для винограда высек в нем.

И надеялся Он получить виноград,

а тот дал плоды дикие.

(Ис 5:1–2)

Слушателям, которые хорошо знали, каких трудов стоит возделывание виноградной лозы, понятны были горькие намеки пророка: виноградник, возделанный Возлюбленным Другом, т. е. Самим Богом, — народ, на который Господь возлагал такие надежды, а они не оправдались. И далее следовало грозное предостережение от лица Друга:

А теперь возвещу Я вам,

что сделаю Я с виноградником Моим:

разрушу ограду его — и будет он на потраву,

опрокину стену его — и будет он вытоптан.

И сделаю его пустошью,

не буду ни обрезывать, ни окапывать его,

и зарастет он волчками и тернием,

и облакам повелю Я не проливать на него дождя.

(Ис 5:5–6)

А затем голос Господа сменялся голосом самого пророка, дававшего краткое истолкование притчи:

Ибо виноградник Господа Цеваота —

это дом Израилев,

и мужи Иудеи —

насаждения радости Его;

И ждал Он правосудия, и вот — насилие,

и ждал Он праведности, и вот — вопль.

(Ис 5:7)

В двух последних строках пророк использует труднопереводимую игру слов: мишпат — «суд», «правосудие», мишпа — «насилие»; цедака — «праведность», цеака — «вопиющая неправда» («вопль»).

Подобного рода аллегорические притчи будут затем использоваться в евангельских текстах: продолжая традицию пророков, притчами будет говорить с народом Иисус, вслед за Исаией используя символику виноградной лозы: «Я есмь истинная виноградная Лоза, а отец Мой — Виноградарь…» (Иоан 15:1; СП).

Пророческие речи записывались на пергаментных и папирусных свитках, которые хранились в Храме, а копии с них имели широкое хождение в народе. В послепленную эпоху были отобраны и отредактированы пятнадцать наиболее значительных пророческих книг, которые и вошли в канон Священного Писания (копии, найденные среди Кумранских свитков, подтверждают, что тексты пророческих книг сложились в своем целостном виде и широко переписывались в Иудее в III–II вв. до н. э.). Традиционно они делятся на книги трех великих пророков — Исаии, Иеремии, Иезекииля (они выделены в силу их объема, весомости и значимости в духовной жизни народа) и двенадцати остальных (в оригинале — Трей-асар — «Двенадцать»; в христианской традиции их часто именуют «малыми» пророками: имеются в виду размеры их книг, ибо все пророки — несомненно великие личности). Расположены книги в каноне не совсем в том порядке, в каком возникали. Кто же первым поставил свое имя на своей книге и запечатлел в ней свой неповторимый духовный облик?

Первые «письменные» пророки — Амос, Осия

Первым из «письменных» пророков был Амос — пастух из Северной Иудеи, который выступил с проповедью перед народом около 760 г. до н. э. (в его книге упоминается солнечное затмение, которое произошло в месяце сиване 763 г. до н. э., что подтверждается ассирийскими хрониками). Почти ничего не известно о подробностях жизни пророка, его учителях и учениках. И хотя он сам подчеркивал свое простонародное происхождение и говорил, что Господь взял его «от овец», чтобы пророчествовать к Израилю, его книга свидетельствует о широте познаний и глубокой образованности пророка, риторическом мастерстве и тонком литературном вкусе. Высокохудожественный и лапидарный стиль Амоса заставил исследователей предположить существование учителей-предшественников, определенной школы, но это остается лишь предположением.

Будущий пророк родился в маленьком селении Текоа (Фекоя) в нескольких километрах от Бет-Лэхема (Вифлеема). Он пас овец на холмах пустыни, простиравшейся сразу же за его родным городком, а весной спускался в долину и нанимался работать в садах, ухаживать за сикоморами — египетскими смоковницами (плоды, которые появляются вместе с цветком, содержат его внутри себя, необходимо надрезать, чтобы их могли опылить насекомые и плоды созрели). Амос был обычным простолюдином с виду, но некая незримая работа уже совершалась в его душе. Глядя на звездное небо, будущий пророк размышлял о мощи и мудрости Творца Вселенной (неслучайно в своей книге он именует Его чаще всего Адонаи Эль Цеваот — «Господь Бог Сил»):

…Если коснется земли Господь Бог Цеваот,

растает она и восплачут все живущие на ней;

и поднимется вся она, как река,

и опустится, как река Египетская.

Он устроил в небесах чертоги Свои

и своды свои утвердил на земле,

призывает Он воды морские

и разливает их по лицу земли…

(Ам 9:5–6)

Проводя большую часть жизни в уединении, Амос не стал отшельником, отгородившимся от суеты повседневной жизни. Как свидетельствует его книга, он хорошо знал жизнь самых разных слоев общества (возможно, потому, что через места, где он пас стада, проходили важные караванные пути в Сирию и пророк беседовал со странствующими купцами и ремесленниками). Он знал праздную жизнь знати, неправедность царского суда, страдания бедняков. Так подспудно он готовился к своему предназначению, как готовился к нему, не ведая о том, Моисей, пасший стада своего тестя Иофора.

Но однажды властный зов, преображающий душу человека, похожий на звук трубы и рыканье льва, позвал Амоса в путь. Примерно в 760 г. до н. э. он покидает Иудею и отправляется на север, где на границе Израильского и Иудейского царства находилось святилище Бет-Эль (Вефиль) — там некогда патриарх Иаков увидел чудесный сон и соорудил жертвенник. Это место было очень знаменитым, здесь по праздникам собирались толпы народа, приносились обильные жертвы, устраивались пиршества. В разгар празднества и появился пророк Амос, внеся смятение в толпу своими грозными пророчествами, в которых говорилось о наказании не только язычников, но Израиля и Иудеи за отступление от Завета, за забвение заповедей. С особенным презрением и негодованием говорил он о знатных и богатых, творящих беззакония и думающих, что жертвами и дарами они смогут сохранить любовь Бога. Горькая ирония звучала в словах пророка:

Ходите в Бет-Эль — и грешите,

в Гильгаль — и умножайте грехи свои,

и каждое утро приносите жертвы ваши,

и хоть каждые три дня — десятины ваши;

и возжигайте жертву благодарности из квасного,

и кричите о добровольных приношениях ваших,

ибо любите вы это, сыны Йисраэля!

(Ам 4:4–5)

Эти убийственно-саркастические слова сменяются горьким плачем пророка над поверженной девой Израилевой — над народом, обреченным на страдания за свое нравственное падение:

Слушайте слово это,

в котором подниму я плач о вас,

дом Йисраэля!

Упала, не встает больше дева Йисраэля!

Повержена на земле своей,

и некому поднять ее!

(Ам 5:1–2)

Пророк говорит о посетившем его страшном видении — нашествии саранчи, и о всепожирающем огне (Ам 7:1–6), и уже видит некий народ, который придет с мечом на землю Израиля как орудие Божьего гнева. Никогда еще прежде пророки не говорили столь сурово о наказании всего народа, о его гибели и изгнании. С ужасом слушает толпа грозные слова Амоса о явившемся ему видении отвеса, которым Господь отмерил меру грехов Своего народа:

…вот опускаю Я отвес в среду народа Моего, Йисраэля,

и не буду более прощать ему,

и опустеют жертвенники Йицхака,

и святилища Йисраэля будут разрушены,

и восстану Я с мечом на дом Йаровама.

(Ам 7:8–9)

Страшно обеспокоен Амацъя (Амасия), священник в Бет-Эле. Он приказывает пророку возвращаться к себе в Иудею и шлет донесение царю Израильского царства Йароваму (Иеровоаму) II: «Амос производит возмущение против тебя среди дома Израилева; земля не может терпеть всех слов его; // Ибо так говорит Амос: «от меча умрет Иеровоам, а Израиль непременно отведен будет пленным из земли своей»» (Ам 7:10–11; СП). Итак, Амос первым предрек гибель Северного Израильского царства, первым заговорил об угрозе изгнания и плена.

После конфликта с Амацъей Амос покидает Бет-Эль и решает сделать то, чего до него не делал ни один пророк: он заносит явленные ему видения и откровения в пергаментный свиток, чтобы его могли читать люди и узнавать волю Господа. Само это решение свидетельствует о новом этапе в развитии профетизма, о принципиально новом понимании сути пророчества. Как пишет С.С. Аверинцев, «предать записи можно было не темный бред умоисступленного шамана, а осмысленную весть, с которой обращается к людям их духовный вождь, в любом экстазе остающийся личностью»[310].

Амос явился одним из первых обличителей социальной несправедливости, одним из самых страстных певцов Правды, ибо Высшая Правда и Бог были для него неразделимы. Проекцией этой Божественной Правды должно быть, по мысли пророка, и общественное бытие человека. Поэтому он бесстрашно клеймит тех, которые «продают правого за серебро и бедного — за пару сандалий» (Ам 2:6; СП), тех, которые развалились на ложах из слоновой кости, едят жирных баранов, пьют вино и натираются лучшими благовониями, тех, которые довольны собой, не подозревая, что близок день бедствия:

За то пойдете во главе изгнанников,

и прекратится пир развращенных.

(Ам 6:7)

Наблюдая «пир развращенных» — пир на краю гибели, пир во время чумы, пророк с горечью говорит о том, что «разумный безмолвствует в это время, ибо злое это время» (Ам 5:13; СП). Но сам он не может молчать. Особенно ненавистны для него показное благочестие, пышные празднества и процессии, которые заменили истинную веру:

…Ненавижу, отвергаю ваши торжества,

и при сходках ваших не обоняю жертв,

если вознесете мне всесожжение и хлебы, не приму,

не взгляну на заклание тучных ваших тельцов.

Удали от меня шум песен твоих.

Я не стану слушать звон твоих струн;

но пусть льется правосудие, как вода,

и правда — как обильный поток!..

(Ам 5:21–24; перевод С. Аверинцева)[311]

Во времена Амоса еще ничего внешне не предвещало падения Северного царства, но в глазах пророка оно обречено, потому что его благоденствие построено на неправде. Внешнее благополучие вообще не может быть показателем веры, а Бог — это Высшая Правда, а не выражение национального самосознания. Жестоко ошибаются те, кто верит в свою особенность, не связывая это с особой ответственностью. Амос одним из первых заговорил о равенстве всех народов перед лицом Бога:

Не таковы ли вы для Меня, сыны Йисраэля,

как сыны Куша?[312]

Не вывел ли Я Йисраэль из земли Египетской,

а филистимлян — из Кафтора, а арамейцев — из Кира?

(Ам 9:7)

Однако с народа, который заключил Завет с Богом, больше и спросится. Вот почему пророк строго судит свой народ. «С такой предельной ясностью до Амоса не говорил ни один пророк; этому не учил еще ни один мудрец мира. ЛЮДИ РАВНЫ ПЕРЕД ЛИЦОМ БОЖИИМ — вот благочестие иудейского пастуха. Стоит вспомнить, что в те времена египтяне и индийцы называли иноплеменников «сынами дьявола», а греки считали варваров «прирожденными рабами», чтобы осознать всю новизну и смелость его проповеди. Но что говорить о древности, когда и сейчас, через двадцать восемь веков после Амоса, ненависть, презрение и отчужденность продолжают разделять народы»[313].

Амос — один из создателей библейской эсхатологии, учения о конце времен, конце истории. Он наполнил новым смыслом выражение «День Господень», которым, вероятно, пользовались старые, профессиональные прорицатели («сыны пророческие»), понимая его только как день торжества Господа и Израиля над всеми народами. У Амоса День Господень — день бедствия и Высшего Суда. Именно поэтому пророк восклицает, обращаясь к неправедным: «Горе желающим Дня Господня! Для чего вам этот День Господень? Он — тьма, а не свет…» (Ам 5:18; СП). Это будет день грозной встречи Бога со Своим народом: «Теперь приготовься встретить Бога своего, Йисраэль!» (Ам 4:12). Но это, согласно пророку, будет и день прозрения, постижения истины, ощущения страшного голода и жажды по Слову Господню:

Вот, наступают дни, говорит Господь Бог,

когда Я пошлю на землю голод, —

не голод хлеба, не жажду воды,

но жажду слышания слов Господних.

(Ам 8:11; СП)

Это, быть может, самое сильное место в Книге пророка Амоса заставляет вспомнить пушкинского «Пророка»: «Духовной жаждою томим…» Амос мечтал о времени, когда мир очнется и ощутит эту великую жажду. И, как затем и у последующих пророков, грозные пророчества наказания сменяются пророчествами утешения: погибнет Израильское царство, но дом Иакова (т. е. народ Израиля) не будет истреблен полностью. Господь укрепит пошатнувшийся шатер Давида, ибо с Иудеей и Иерусалимом связаны особые предначертания. Книга Амоса завершается стихами, которые были надеждой и утешением не только тем, кто столетие спустя отправился в Вавилонский плен, но и всему народу на протяжении двухтысячелетнего изгнания новой эры:

И возвращу из плена народ Мой, Израиля,

и застроят опустевшие города и поселятся в них,

насадят виноградники и будут пить вино из них,

разведут сады и станут есть плоды из них.

И водворю их на земле их,

и они не будут более исторгаемы из земли своей,

которую Я дал им, говорит Господь Бог твой.

(Ам 9:14–15; СП)

Духовным преемником Амоса стал его младший современник Ѓошеа (Осия), сын Беэри (Беери), последний великий пророк Северного царства (после него они будут рождаться лишь в Иудее, да и до гибели Израильского царства на часах истории оставались считанные мгновения). Осия жил в Шомроне (Самарии) и проповедовал в одном из святилищ города. Как предполагают, он был священником — коѓэном (его книга отразила хорошее знание богослужебной практики). Осия умер около 735 г. до н. э. Он не дожил до гибели Израильского царства, но еще острее предчувствовал ее, став свидетелем последних дней дома Йаровама и тяжких преступлений сменившего его царя Йеѓу (Ииуя), очевидцем смуты и гражданских войн.

Ѓошеа был человеком трагического склада, остро и эмоционально переживавшим соприкосновение со злом. Это сказалось и в стиле его книги, что особо отмечает А. Мень: «При чтении пророчеств Осии невольно представляется, что он диктовал писцу, говоря быстро, лихорадочно, почти задыхаясь; книга кажется стенограммой живого слова: короткие строфы прерываются бессвязными восклицаниями, внутренний ритм сбивается, образы полны темных намеков и имеют странные очертания. В то время как непреклонный Амос целен, суров, монументален, Осия временами готов кричать от терзающей его скорби; он охвачен горем, возмущением, страстной тоской по гармонии и миру. Этот предтеча Иеремии чем-то напоминает героев Еврипида и Достоевского»[314].

Ѓошеа прошел через личное страдание, которое и обострило его внутреннее зрение и слух, подготовило к приятию Откровения. Он полюбил женщину, которая оказалась блудницей, и тяжко страдал от ее измен (вероятно, отсюда и уподобление народа, изменившего Богу, неверной жене, — метафора, которую вслед за Осией будут использовать другие пророки). Связь с блудницей была осознана пророком как горькая аллегория, «ибо сильно блудодействует земля сия, отступивши от Господа» (Ос 1:2; СП). Неслучайно и идолопоклонство, служение ханаанейским богам Осия называет словом зэнут — «блуд», «разврат».

В понимании Осии вера есть прежде всего любовь и верность Богу. В основе веры — не требование, не подчинение, но, как в супружеском союзе, доверие, самоотдача, взаимная верность. Господь избрал народ по обоюдному свободному волеизъявлению, спасал и оберегал его, ждал от него ответной любви и верности, но подобно неверным женам община Израиля побежала вслед «любовникам» — языческим богам. Пророк подчеркивает, что отношение Господа к Своему народу подобно также отношению отца к сыну:

Когда Израиль был юн, Я любил его

и из Египта вызвал сына Моего.

Звал Я их, но они уходили от Меня,

приносили они жертвы Баалам

и возжигали курения истуканам.

…Узами человеческими влек Я их,

узами любви…

(Ос 11:1–4)

Нравственный идеал Ѓошеа определяется следующим триединством: Эмет — Правда, Хесед — Любовь (Милость, Милосердие), Даат Элоѓим — Богопознание. Ключевым в этом триединстве для пророка оказывается Любовь, или Милосердие, без которого немыслима правда и невозможно приближение к Богу. И отношение Бога к человеку определяет именно любовь, милосердие, всепрощение, поэтому в потоке самых грозных предостережений о наказаниях Господь говорит о Своей боли и страдании из-за измены Ему и о Своей — вопреки боли и одновременно благодаря ей — жалости и любви к Своему народу:

А народ Мой сомневается, возвращаться ли ко Мне,

и хотя зовут их ввысь, никто не возвышается.

Как отдам Я тебя, Эфрайим?

Как предам Я тебя, Йисраэль?

…Сердце Мое переворачивается во Мне,

вспыхивает во Мне жалость Моя!

(Ос 11:7–8)

Бог страдает от неразделенной любви — эта мысль была новой и дерзкой. Именно Ѓошеа делает страдание отличительным качеством Бога Живого. Бог страдает, потому что Он не отвлеченный концепт, но Личность. И страдание становится основой не только наказания, но и прощения: «Не поступлю по ярости гнева Моего, не стану уничтожать Эфрайима, ибо Я Бог, а не человек» (Ос 11:9). Он — Бог, а не человек, Он совершенен, а значит, Ему легче прощать.

Для народа же страдание станет очищением. От имени Бога пророк призывает свой народ к покаянию, которое дарует спасение:

Возвратись, Йисраэль, к Господу, Богу твоему,

ибо споткнулся ты о вину свою.

Возьмите с собой слова свои,

и вернитесь к Господу, и скажите Ему:

«Прости все прегрешения и прими благие дела,

а вместо тельцов — слова уст наших».

…Буду Я как роса для Йисраэля,

расцветет он, как лилия,

и пустит корни свои, как кедр ливанский.

(Ос 14:2–3, 6–7)

Искренние слова молитвы вместо жертвенных тельцов — вот чего хочет пророк. Поэт любви и милосердия, Ѓошеа сумел сформулировать в кратких словах суть пророческого понимания взаимоотношений Бога и человека:

Милосердия хочу Я, а не жертвы,

и Богопознания — более всесожжений.

(Ос 6:6; перевод А. Меня)[315]

Много столетий спустя эти великие слова повторит Йешуа ѓа-Ноцри — Иисус из Назарета («Милосердия хочу Я, а не жертвы…»), а размышления Осии о всепрощающем Боге оживут в евангельской притче о блудном сыне (Лук 15:11–32).

Деятельность первых «письменных» пророков — Амоса и Осии — подготовила появление трех великих иудейских пророков — Исаии, Иеремии, Иезекииля.

Мечта о мировой гармонии: Книга Пророка Исаии

Книга Пророка Исаии по праву считается одним из самых совершенных поэтических творений на иврите, впечатляющим как мощью и красотой языка, так и запечатленной в нем духовной мощью. По силе и мощи языка исследователи (например, Э. Ренан) уже давно сопоставляли Исаию с великим греческим трагическим поэтом Эсхилом. В Книге Пророка Исаии доведен до совершенства жанр поэмы-проповеди, синтетически объединяющий в себе и страстную политическую речь, и лирическую кантату, и философскую медитацию. Однако из 66 глав Книги Пророка Исаии — самой большой по объему из пророческих книг — только первые 39 достоверно принадлежат самому Исаии, остальные же дописаны позже его талантливыми последователями и учениками. Неведомого пророка и поэта, жившего в Вавилонском плену и написавшего главы книги начиная с 40-й, условно назвали Девтероисаия (Второисаия), или Исаия Вавилонский. Затем на основе тщательного филологического и исторического анализа книги была выдвинута гипотеза, что ее финальные главы (начиная с 56-й) принадлежит еще одному автору — Тритоисаии. Тем не менее это не отменяет внутренней цельности и единства книги, ее Боговдохновенного смысла.

Йешайаѓу (само это имя означает «Да поможет Господь!», «Да спасет Господь!»), сын Амоца (Амоса), родился в Иерусалиме примерно в 765 г. до н. э. Его судьба неотделима от судьбы его родного города — города, созданного Давидом, города, в котором спрессована история, в котором пересекутся судьбы многих культур. Почти полвека Йешайаѓу был душой великого города, воспитателем народа, его воплощенной совестью.

Пророк принадлежал к аристократическому (более того — царскому) роду, и его книга отразила тонкое знание жизни двора и высших сановников. Он держался на равных с царями и первосвященниками, прекрасно знал всю подноготную тех, кого обличал, — тех, которые, по его словам, «с раннего утра ищут сикеры и до позднего вечера разгорячают себя вином. И цитра и гусли, тимпан и свирель, и вино на пиршествах их; а на дела Господа они не взирают, и о деяниях рук Его не помышляют» (Ис 5:11–12; СП).

Йешайаѓу точно называет время, когда он получил пророческое призвание, и описывает это преобразившее его душу и жизнь событие в 6-й главе своей книги. Это был 742 г. до н. э. — год смерти иудейского царя Уззии: «В год смерти царя Уззии видел я Господа, сидящего на престоле высоком и величественном…» (Ис 6:1). Видение, настигшее Йешайаѓу в Храме, где он молился, было таинственным и ослепительным: он увидел пред престолом Господа огненных шестикрылых серафимов[316], которые возглашали святость Бога, и от этого колебались косяки Храма, а все его пространство наполнилось облаком курений. Душа Йешайаѓу наполнилась страхом, ибо он был обычным, но одновременно очень благочестивым человеком и с детства знал, что смертельно для человека, всегда в чем-то греховного и недостойного, лицезрение Славы Господней: «И сказал я: горе мне! погиб я! ибо я человек с нечистыми устами, и живу среди народа также с нечистыми устами, — и глаза мои видели Царя, Господа Саваофа» (Ис 6:5; СП). Но вот уже несется к пророку один из чудесных огненных вестников — шестикрылый сараф (серафим) с раскаленным углем в руке, который он взял щипцами с жертвенника, посвященного Господу, и очистительным огнем касается его уст: «И коснулся уст моих, и сказал: вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твое удалено от тебя, и грех твой очищен. // И услышал я голос Господа, говорящего: кого Мне послать? И кто пойдет для Нас? И я сказал: вот я, пошли меня» (Ис 6:7–8; СП). Именно эта знаменитая сцена дала толчок творческому воображению А.С. Пушкина, создавшего своего «Пророка» (1826). При этом, конечно же, опираясь на образы пророка Исаии, русский поэт переосмысливает их, но в целом выражает идею, близкую по духу пророческим книгам: пророк (а вслед за ним — поэт) должен идти, исполнившись волей Божьей, чтобы нести эту волю людям:

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился,

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился. <…>

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул,

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

Как труп в пустыне я лежал,

И Бога глас ко мне воззвал:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею Моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».

Как понимать эту знаменитую сцену пророческого призвания, нарисованную Исаией? Действительно ли пророк увидел Бога, принявшего облик Сидящего на престоле? Ведь по определению увидеть Его нельзя. Несомненно, вся картина — лишь метафора внутреннего преображения, некоего внутреннего видения, недоступного обычному зрению и слуху. Думается, лучше всего это пояснил А. Мень: «Когда совершается внутреннее событие, подобное тому, какое произошло с сыном Амоца в храме, человек пытается найти достаточно емкие образы для того, чтобы поведать об открывшемся. При этой попытке он нуждается в чем-то более многозначном и живом, чем отвлеченные понятия. Именно тогда рождается символический язык мифа, поэмы, иконы. Он не претендует на точное отображение действительности, на роль «модели», а служит тонким мостом от души к душе, от сознания к сознанию. В мире символов вступают в свои права дерзновенное творческое мышление, метафоры, аналогии, минующие законы формальной логики. Символ не придумывается, как холодная аллегория, а рождается целиком в глубине человеческого существа. И подобно тому как сновидения черпают краски из нашего повседневного опыта, так и Откровение обретает те формы, которые дает ему сам человек»[317].

Самое удивительное в сцене пророческого призвания Йешайаѓу — то, что в момент наивысшего мистического экстаза человек ни на мгновение не теряет присутствия духа и даже дерзает предложить себя Богу в соучастники Его деяний: «Вот я, пошли меня!» Это сохранение собственного «я», ощущение дистанции между Божеством и человеческой личностью, активность человеческой воли — главное, что отличает мировидение пророков от крайних форм мистицизма, когда человек стремится полностью раствориться в Божестве (например, индуизм, буддизм).

Итак, пророк должен (и это долженствование обусловлено его собственной волей) идти и нести людям Божье Слово. При этом он с предельной отчетливостью осознает несоответствие Божьих замыслов и духовного состояния народа, а это означает, что вряд ли можно рассчитывать на скорое понимание: «Ибо огрубело сердце народа сего, и ушами с трудом слышат, и очи свои сомкнули, да не узрят очами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтоб Я исцелил их» (Ис 6:10; СП). Исаия развивает и углубляет основную идею пророка Амоса о примате морали над культом. Нравственность, справедливость угоднее Богу, нежели формальное исполнение всех обрядов, нежели обильные жертвы. Отсюда и рождается горькое: «К чему Мне множество жертв ваших? //…Новомесячия ваши и праздники ваши ненавидит душа Моя; они бремя для Меня; Мне тяжело нести их» (Ис 1:13–14; СП).

Йешайаѓу начал свою деятельность при сыне Уззии Йотаме (Иофаме), когда все казалось еще относительно благополучным. Но уже видно было для мыслящих людей, что клонится к упадку Северное царство. С тревогой думал пророк о том, что та же участь ожидает Иудею, если люди не обратятся к истинной вере. И он стремится разбудить их совесть, говорит о мнимости и иллюзорности благополучия, о грядущем возмездии за беззаконие:

Горе тем, кто устанавливает несправедливые законы,

тем, кто пишет неправедные приговоры,

кто лишает бедных правосудия

и похищает право у неимущих народа Моего,

чтобы сделать вдов добычею и ограбить сирот!

Но что будете вы делать в тот день воздаяния,

Когда придет гибель издалека?

(Ис 10:1–3)

Если для Амоса враг, который явится с севера, был еще гипотетическим, то Йешайаѓу уже совершенно конкретно называет Ашшур и рисует мощные ассирийские полки. В Ассирии пророк видит не что иное, как орудие, с помощью которого Господь осуществляет свой промысел: «О, Ашшур, жезл гнева Моего! и бич в руке его — Мое негодование!» (Ис 10:5). Вскоре исполнились пророчества Амоса и Йешайаѓу: Саргон II смел с лица земли Северное царство, дотла разрушил Шомрон. Предвидя печальную судьбу и Иудеи, Йешайаѓу предостерегает царя Хизкийаѓу (Езекию) и его царедворцев от военных авантюр, противится созданию антиассирийской коалиции во главе с Египтом.

Однако в 701 г. до н. э., когда ассирийская армия, разгромив Египет, вторглась в Иудею и осадила Иерусалим, когда ужас и отчаяние овладели всеми, Йешайаѓу становится утешителем народного горя, вселяет надежду в отчаявшихся. Он шлет царю Хизкийаѓу в ответ на его запрос ободряющее пророчество: «…так говорит Господь о царе Ассирийском: «не войдет он в этот город, и не бросит туда стрелы, и не приступит к нему со щитом, и не насыплет против него вала. // По той же дороге, по которой пришел, возвратится, а в город сей не войдет, говорит Господь. Я буду охранять город сей, чтобы спасти его ради Себя и ради Давида, раба Моего» (Ис 37:33–35; СП). Пророчество Исаии исполнилось: Санхерив снял осаду и действительно ушел «по той же дороге, по которой пришел». Как предполагают историки, в лагере ассирийцев разразилась эпидемия. Библейский текст сообщает лаконично: «И вышел Ангел Господень, и поразил в стане Ассирийском сто восемьдесят пять тысяч человек. И встали поутру, и вот, все тела мертвые» (Ис 37:36; СП).

В словах Исаии о непобедимости Иерусалима отражена вера всех израильских пророков в особое предназначение этого города и дома Давидова: «И уцелевший в доме Иудином остаток пустит опять корень внизу и принесет плод вверху, // Ибо из Иерусалима произойдет остаток, и спасенное — от горы Сиона» (Ис 37:31–32; СП). Шеар — «остаток» — так именует пророк всех, кто сохранил верность Господу, кто будет спасен в День Господень. В отличие от Амоса, для которого День Господень был прежде всего днем бедствия и суда, Исаия связывает этот День с преображением мира и со спасением, с наступлением Царства Божия — Мальхут Элоѓим. Все народы придут к Единому Богу, и духовным пастырем на этом пути предназначено быть Израилю:

И будет в последние дни:

утвердится гора Дома Господня во главе гор

и возвысится над холмами,

и устремятся к ней все народы;

и потекут многие народы, и скажут:

«Взойдем на гору Господню, в дом Бога Йаакова,

и научит Он нас путям Своим,

и будем ходить по стезям Его,

ибо из Цийона выйдет Закон,

и из Йерушалаима — слово Господне».

И будет Он судить народы,

и научит многие племена;

и перекуют мечи свои на орала,

и копья свои — на серпы;

племя на племя не поднимет меч,

больше не будут учиться воевать.

(Ис 2:2–4)

Таким образом, согласно пророку, смысл и цель истории — претворение в жизнь слова Божьего и Его заповедей во всемирном масштабе. И свершится это не через силу, не через насилие, но через Слово Господне. Первым в мировой истории Исаия выдвигает идеал всеобщего мира между народами. Среди кровавого хаоса рождается, быть может, самая лучезарная мечта о прекрасном, совершенном мире. Приход царства добра и гармонии связывается у пророка с мессианскими чаяниями, с «отраслью от корня Йишая» — отца Давида, с тем временем, когда «земля будет наполнена знанием Господа, как воды наполняют море» (Ис 11:9):

Тогда волк будет вместе с ягненком жить,

и рядом с козленком ляжет барс;

будут вместе теленок, лев и вол,

и малое дитя их поведет.

С медведицей корова станет пастись,

бок о бок лягут детеныши их,

и лев будет есть солому, как вол;

над норой ехидны дитя

будет играть,

и младенец руку прострет

в пещеру змеи.

(Ис 11:6–8; перевод С. Аверинцева)[318]

В сознании многих народов (начиная с шумеров) сложилась мечта о некоем «золотом веке», гармоничном и совершенном бытии. Но если у всех у них (например, у грека Гесиода) «золотой век» отнесен к безвозвратно утраченному прошлому, то иудейскому пророку он видится в будущем — как смысл и цель истории (в этом вновь проявляется кардинальное отличие библейского мироощущения). Кроме того, этот совершенный мир видится пророку Йешайаѓу не просто как безоблачное существование человека, но как торжество духовности, света, добра. И само сознание великого пророка уже было прорывом к этому совершенному миру: «И будет Господь знаем в Египте, и египтяне познают Господа в тот День… // И поразит Господь Египет, поразит и исцелит… // В тот День будет проложен путь из Египта в Ашшур, и ассирийцы придут в Египет, и египтяне — в Ашшур, и египтяне с ассирийцами будут служить Господу. // В тот День Йисраэль будет третьим Египту и Аш-шуру, благословением будут они среди земли, // Ибо благословил их Господь, сказав: благословен народ Мой — Египтяне, и дело рук Моих — Ашшур, и наследие Мое — Йисраэль» (Ис 19:21–25). Самое поразительное в этом фрагменте: злейшие враги еврейского народа и олицетворение язычества — Египет и Ассирия — введены еврейским пророком под сень Божьего благословения. За семь столетий до начала новой эры он утверждал неотвратимость прихода Царства Божия, в котором все — независимо от происхождения — будут равны перед Богом.

Второисаия (Девтероисаия) — по преимуществу пророк избавления и утешения. Глава 40-я, открывающая цикл пророчеств Второисаии, начинается знаменитыми словами, служившими утешением народу на протяжении всей его многострадальной истории: «Утешайте, утешайте народ Мой, говорит Бог ваш. // Говорите к сердцу Йерушалаима и возвещайте ему, что исполнен срок его, что прощена вина его, ибо принял он от руки Господа вдвое за все грехи свои» (Ис 40:1–2; перевод Д. Йосифона)[319]. Второисаия был, вероятно, одним из вавилонских пленников, который стал очевидцем гибели Вавилонии под ударами Персии и с радостью воспринял указ персидского царя Кира (в Танахе — Корэш) о дозволении иудеям вернуться в Иерусалим. И как раньше Исаия видел в Ашшуре орудие Божьего гнева, так Второисаия видит в Кире орудие избавления. Он ликует и призывает вернуться, в пустыне торить дорогу Господу, но и предостерегает о том, как труден этот путь, каких стоит духовных усилий, как легко призывающий Глас может стать Гласом вопиющего в пустыне: «Глас призывает: в пустыне очищайте дорогу для Господа, ровняйте в Араве путь Богу нашему. // Каждый дол поднимется, и каждая гора и холм понизятся, и станет крутизна равниною и горная цепь — долиной. // И явится Слава Господня, и увидит всякая плоть разом, что изрекли уста Господа» (Ис 40:3–5; перевод Д. Йосифона)[320]. Именно с этим фрагментом Второисаии связано знаменитое выражение «глас вопиющего в пустыне», вошедшее в христианскую традицию со значением «одинокий, никем не слышимый и не понимаемый голос». В иудейской традиции принята иная синтаксическая разбивка: пауза следует после выражения «глас призывает», или «глас призывающий» (настоящее время в иврите передается с помощью причастия), что придает всей фразе более оптимистистическое звучание. Показательно, что в Евангелиях цитируются эти строки из Книги Пророка Исаии — в устах Иоанна Крестителя, или Предтечи, провозглашающего приход Мессии, цитируются как подтверждение начинающегося осуществления древнего пророчества с пришествием Иисуса Христа (см. Матф 3:3; Мар 1:3; Лук 3:4–6).

Одно из самых художественно сильных и загадочных мест у Второисаии — текст, разбросанный в разных главах и условно именуемый «Песнь Раба Божьего» (или «Песнь Служителя Божьего»; в оригинале — эвед, что может быть переведено и как «раб», и как «работник», и как «слуга», и как «служитель»): Ис 42:1–4; 49:1–6; 50:4–9; 52:13–53:12. В этих стихах рисуется некий Избранник, Служитель Господа, который терпит унижения, гонения, страдания и сознательно приносит себя в жертву за грехи людей:

…Он взял на себя болезни наши,

и терпел страдания наши,

а мы считали, что он поражен,

и унижен, и наказан Богом.

И он изранен преступлениями нашими,

сокрушен грехами нашими,

кара за благополучие наше — на нем,

и его ранами мы исцеляемся.

Мы, как овцы, блуждали,

каждый дорогой своей,

но Господь возложил на него грехи наши.

(Ис 53:4–6)

Как агнца, Слугу Господня вели на заклание, но придет день, говорит пророк, когда он будет возвеличен и станет светочем (светом) для народов мира. Он послужит тому, чтобы народ Израиля вернулся на Святую Землю, был спасен, но также и тому, чтобы были спасены все народы земли:

Мало того, что ты будешь рабом Мне

для восстановления колен Йаакова

и для возвращения остатков Йисраэля,

но сделаю тебя светом для народов,

чтобы простерлось спасение Мое до краев земли.

(Ис 49:6)

Огромная экзегетическая литература посвящена интерпретации этого образа. И во множественности толкований вновь открывается великое качество библейского текста: порождать разные прочтения, не исчерпываясь до конца. Одни видят здесь аллегорию исторической судьбы еврейского народа, ибо о народе и его предназначении ведет речь пророк в предшествующем тексте. Другие считают, что это обобщенный образ пророка, посланника Божьего, которого не понимают и отвергают люди, который часто подвергается преследованиям. Христианская экзегеза увидела в образе Служителя Божьего прямое пророчество о жизни и смерти Иисуса Христа.

Творения Второисаии, как и пророчества Исаии, — одна из вершин поэзии на иврите. Исполненная огромной духовной силы, она стала не только неисчерпаемым источником веры и надежды, но и неиссякающим источником вдохновения как для новой поэзии на иврите (особенно для Х.Н. Бялика[321]), так и для разных поэтов мира.

Иеремия — поэт скорби и утешения

Если Йешайагу стал свидетелем гибели Северного царства и жил в предчувствии беды, которая постигнет Иудею, то другому великому пророку — Йирмейагу (Иеремии), имя которого означает «Да возвысит Господь!», пришлось пережить разорение Иудеи Навуходоносором, оплакать гибель Иерусалима. Он навсегда вошел в сознание еврейского народа и сознание других народов мира как великий поэт скорби:

Миновала жатва, и лето прошло,

а нам спасения нет!

Сокрушение дщери народа моего

сокрушает меня;

мрачен хожу,

ужас объял меня!..

Стала бы глава моя водой,

и глаза мои — родником слез!

Я оплакивал бы ночью и днем

убитых из народа моего.

(Иер 8:20–21; 9:1; перевод С. Аверинцева)[322]

Именно потому, что Иеремия стал олицетворением самой скорби, ему, согласно религиозной традиции, приписывается Книга Плача (в оригинале, в соответствии с первым словом, — Эйха — «Как…», или Кинот — «Плачи») — траурная поэма, написанная на разрушение Иерусалима. Книга читается в иудейском богослужении в скорбный день 9 Ава — день разрушения Первого и Второго Храма, день траура и поста.

А Иеремии предстояло стать не только тем, кто сострадает народу и оплакивает его беды, но и суровым обличителем народа, его противником-учителем. Ведь еще Тора определяла лжепророков как тех, кто беспрестанно льстит своему народу. Таких слишком много было во времена Иеремии. Для него же любовь к народу означала и ненависть ко всему, что делает народ недостойным перед лицом Бога. Он был, несомненно, человеком совершенно особого склада, личностью тончайшей душевной организации. Иеремия не похож на цельных, монолитных Амоса и Исаию. Он постоянно обуреваем сомнениями, в том числе и в себе самом, он мучается неразрешимыми вопросами. На фоне изрекаемых им от имени Господа страшных пророчеств, предсказаний о неисчислимых бедствиях, часто прорывается как бы его прежний, собственный голос, задыхающийся от боли, сострадания, тоски. Эту внутреннюю драму или даже трагедию пророка глубоко почувствовал и передал в стихотворении «Иеремия» Р.М. Рильке:

Был я нежен, словно стебель ранний,

Ты ж, неистовый, Ты своего

все ж добился, сердце мне изранив

и наполнив яростью его.

Рот мой — рана. Истины какие

вверил Ты младенческим устам?

Словно горлом кровь, годины злые

хлынули из них, и я устал

день за днем греметь о новых карах

ненасытной милость Твоей.

Голос этот дал Ты мне недаром —

но, смотри, унять его сумей

в час, когда в пустыне будет нищим

несть числа, и ни единый колос

не взойдет в юдоли слез и бед:

я хочу тогда свой прежний голос

услыхать на этом пепелище —

тот, что просто плакал с ранних лет.

(Перевод А. Карельского)

Йирмейаѓу бен Хилкийаѓу (сын Хилкии) родился ок. 645 г. до н. э. в маленьком левитском городке Анатот в семи километрах от Иерусалима. В Анатоте из поколения в поколение уже несколько столетий жили только левиты — люди из колена Леви, помогавшие священникам в Храме; к ним же относились и собственно священники. Йирмейаѓу принадлежал к династии Эвьятара (Авиафара), первосвященника времен Давида, отстраненного затем от служения в Храме царем Соломоном за то, что Эвьятар поддержал претензии Адонии, еще одного сына Давида, на власть. Отец будущего пророка был священником, но, так как это не обеспечивало необходимого материального положения, он возделывал землю и разводил овец. С детства Йирмейаѓу изучал священные тексты Торы и писания пророков. Быть может, он стал бы священником и навсегда остался в своем тихом городке. Но ему предстоял иной путь.

В годы правления неправедного царя Менашше (Манассии), когда Иеремия был еще ребенком, в Иудее распространились языческие культы из Ассирии. Но в 20-е годы Ассирия переживает кризис, все более слабеет под натиском египтян. Воспользовавшись этим, молодой царь Йошийаѓу (Иосия), о котором Танах говорит как о достойном преемнике Давида, восстанавливает власть над северной территорией страны и начинает религиозную реформу: были выброшены из двора Иерусалимского Храма все изваяния ассирийских богов, по всей стране были разрушены языческие алтари. Именно во время правления Иосии была канонизирована Книга Второзакония, сыгравшая такую важную роль в сохранении самосознания народа в эпоху Вавилонского пленения.

В самый разгар реформы Иосии, в 626 г. до н. э. был призван к пророческому служению совсем еще молодой (ему было не более двадцати) Йирмейаѓу. Он услышал голос, возвещавший, что ему, сыну Хилкийаѓу, еще до рождения предназначено было стать «пророком для народов» (Иер 1:5). Как некогда пророк Моше, Йирмейаѓу страшится предстоящего пути и пытается возражать Господу: «И сказал я: о Господи, мой Боже! Видишь, я не владею словом, потому что я молод. // И сказал мне Господь: не говори «я молод», ибо ко всем, к кому Я пошлю тебя, ты пойдешь и все, что Я повелю, скажешь. Не бойся их, ибо Я с тобою, чтобы спасать тебя, сказал Господь» (Иер 1:6–7). После этого уклониться от предназначенного было уже невозможно: «И простер Господь руку Свою, и коснулся уст моих, и сказал мне Господь: вот, Я вложил слова Мои в уста твои. // Смотри, Я поставил тебя в сей день над народами и царствами, чтобы искоренять и разорять, губить и разрушать, созидать и насаждать» (Иер 1:9–10; СП).

Итак, пророк был призван Господом, чтобы искоренять зло, разрушать греховные деяния и помыслы, но и насаждать ростки нового сознания, созидать добро. При всем сочувствии к царю Иосии и уважении к его реформам, Иеремия прекрасно понимал, что многие «реформировались» и «перестроились» лишь внешне, что в народной среде живучи языческие суеверия, что предстоит очень долгая и упорная борьба за душу народа. И в этой борьбе он не должен бояться выступить против самого народа и оказаться «врагом» в его глазах: «И вот, Я поставил тебя ныне укрепленным городом и железным столбом и медною стеною на всей этой земле, против царей Иуды, против князей его, против священников его и против народа земли сей» (Иер 1:18; СП).

Пророк отправляется в Иерусалим и начинает говорить перед народом у ворот Храма. Молодого левита слушают с недоумением и все более возрастающим гневом, ибо у всех на устах пророчество Натана (Нафана) о вечной славе дома Давидова, а этот никому не известный пророк говорит о неминуемых страшных карах, которые постигнут Иудею. С особенным негодованием клеймит он вельмож, священников и служителей Храма за их показное благочестие, внутреннюю развращенность и равнодушие. Простой народ верит, что сушествование Храма и обряды, совершаемые в нем, явятся залогом спасения страны. Но спасение не в этом, а в очищении от грехов. Нужно полное покаяние: «Смой злое с сердца твоего, Иерусалим, чтобы спастись тебе: доколе будут гнездиться в тебе злочестивые мысли?» (Иер 4:14; СП). А если этого не произойдет, неминуемо полное разорение страны: «…все города будут оставлены, и не будет в них ни одного жителя» (Иер 4:29; СП). Предчувствуя эти страшные дни, он сам ужасается собственных пророчеств, и интонации суровой инвективы сменяются скорбными и проникновенными интонациями плача: «Утроба моя! утроба моя! скорблю во глубине сердца моего, волнуется во мне сердце мое, не могу молчать; ибо ты слышишь, душа моя, звук трубы, тревогу брани» (Иер 4:19; СП).

Выступления Иеремии вызвали крайнее раздражение, никто не хотел его слушать. Как никогда остро он ощущал свое горькое, неизбывное одиночество: «К кому мне говорить и кого увещевать, чтобы слушали? Вот, ухо у них необрезанное, и они не могут слушать; вот, слово Господне у них в посмеянии: оно неприятно им» (Иер 6:10; СП). Бескомпромиссность Иеремии вызвала ненависть к нему даже в его родном Анатоте, куда он вернулся после первой неудачной проповеди в Иерусалиме. В сущности, ему всю жизнь предстояло жить одиноким, непонятым, лишенным близких и семьи. Поэтому так часто срывается с его уст горькая жалоба: «Горе мне, мать моя, что ты родила меня человеком, который спорит и ссорится со всею землею!» (Иер 15:10; СП). Он ощущал себя зрячим в стране слепых, и это причиняло ему страшную боль. Только один-единственный человек своей верностью возмещал всеобщее непонимание: писец Барух (Варух), тонкий и образованный человек. Он стал учеником и секретарем Иеремии, ему диктовал пророк свои речи, ему мы обязаны сохранением пророчеств.

В 609 г. до н. э., пытаясь остановить продвижение войск фараона Нехо через страну (Египет стремился восстановить контроль над сирийскими областями), в бою был смертельно ранен царь Иосия. Для пророка эта смерть была лишь звеном в цепи надвигающихся бедствий, хотя он горько оплакал гибель царя-реформатора. Преемником Иосии становится во всем покорный Египту царь Йеѓойаким (Иоаким), который был полной противоположностью отцу и любил только роскошь и развлечения. Главной его заботой была перестройка дворца, а не благо народа и тем более не состояние его души и веры. При нем начались гонения на пророков, осмеливавшихся говорить царю правду. Так, был казнен пророк Урия бен Шемайа, который, как и Иеремия, говорил о грядущей гибели Иерусалима. В этот тяжкий для страны момент Иеремия решает вернуться в Иерусалим, чтобы продолжить проповедь в народе.

Перед воротами Храма Иеремия вновь выступает со страстными, негодующими речами. Он доводит до логического предела основную мысль всех «письменных» пророков — о примате этического служения над культовыми предписаниями: «Ибо отцам вашим Я не говорил и не давал им заповеди в тот день, в который Я вывел их из земли Египетской, о всесожжении и жертве; // Но такую заповедь дал им: слушайтесь гласа Моего…» (Иер 7:22–23; СП). Иеремия одним из первых заговорил о том, что в истинном, достойном человека и живущем по Божьим законам мире не будет надобности во внешних атрибутах веры, даже таких, как Храм и Ковчег. Никто из пророков до этого не смел «посягать» на народные святыни. Проповедь Иеремии вызвала ярость, пророк подвергся заточению и побиению камнями. Вместе с тем непрерывно растет его авторитет. К нему прислушиваются, его боятся, и даже царь не решается расправиться с неугодным пророком, который в очередной раз выступил с прямым обличением Иоакима — таким резким, что оно ошеломило всех:

…твои глаза и сердце твое обращены лишь к корысти,

к пролитию крови невинной, к насилию и грабежу.

Поэтому так говорит Господь о Иеѓойакиме,

сыне Йошийаѓу, царе Иудейском:

не будут причитать по нем:

«Увы, брат мой! увы, брат мой!»,

не будут причитать по нем:

«Увы, государь! увы, владыка!»

Погребен он будет ослиным погребением,

поволокут его и бросят за ворота Йерушалаима.

(Иер 22:17–19)

Иеремия чудом остался в живых: вероятно, царя отвлекли новые заботы. В 605 г. до н. э. Вавилония одерживает победу над Ассирией. На престол вступает царь Навуходоносор, в котором пророк видит новое орудие Божьей кары. Он предсказывает полное завоевание Иудеи Навуходоносором, разрушение Иерусалима и Храма, диктует эти пророчества Баруху и поручает ему прочесть рукопись в Храме. Царь пожелал услышать пророчества, но, выслушав их, выхватил свиток у Баруха и бросил его в огонь, что вызвало всеобщее замешательство.

Напрасны были увещевания Иеремии о бесполезности сопротивления Вавилону: царь пошел на союз с Египтом, и в Иудее вспыхнуло восстание. Закончилось это взятием Иерусалима в 597 г. до н. э. и первой волной пленения. Пророк с горечью усмотрел в этих событиях первый этап осуществления своих пророчеств. Но вслед уводимым в плен (его самого вавилоняне оставили в городе, считая чуть ли не своим пособником), вслед бредущим в неизвестность Иеремия отправляет послание, полное мужества и суровой нежности. Нужно перенести испытание, выстоять, сохранить жизнь и веру. Поэтому — «стройте дома и живите в них, и разводите сады, и ешьте плоды их; // Берите жен и рождайте сыновей и дочерей…» (Иер 29:5–6; СП). Пророк определил срок пребывания на чужбине в 70 лет — символическое число, связанное у ближневосточных народов с представлением об историческом цикле.

Но и после взятия Иерусалима Иермийаѓу продолжал говорить о полном разрушении города. Цидкийаѓу (Седекия), последний царь из дома Давидова, советуется с пророком, но под давлением сановников не может принять его мнение о бесполезности дальнейшего сопротивления. На совещании делегатов стран — участниц антивавилонской коалиции, собравшихся в Иерусалиме, Иеремия появляется с ярмом на шее, представляя собой наглядную метафору (как некогда в жалком рубище и с веревкой на шее явился на городскую площадь пророк Исаия).

Когда воины Навуходоносора вновь осадили Иерусалим, Иеремия с новой силой агитирует за прекращение сопротивления. В самый тяжкий час он с горечью заявляет, что Сам Господь сражается за вавилонян. Затем, заподозренный в попытке перебежать в лагерь осаждавших, пророк был арестован и опущен в высохший колодец. Однако через некоторое время царь, опасаясь за жизнь Иеремии, приказал поднять его из ямы. Пророк был приведен в «дом стражи» (караульное помещение), где и оставался до падения Иерусалима. Страшнее физических страданий для Иермийаѓу была мысль о том, что его считают предателем. Вновь с необычайной остротой он чувствовал свою непонятость, покинутость, одиночество. Его горькие сетования напоминают жалобы Иова:

Проклят тот день, когда я родился!

День, когда родила меня мать, да не будет благословлен!

…Зачем вышел я из утробы?

Чтобы видеть муку и скорбь,

чтобы закончились дни мои в позоре?

(Иер 20:14; 18)

Больше всего пророка мучило сознание, что он не смог образумить народ, не смог отвратить беду от города. После убийства назначенного Навуходоносором наместника Гедальи (Годолии), в разгар вспыхнувшего восстания, часть беженцев ушла в Египет, уведя с собой Иеремию, хотя он уговаривал их остаться. Там, в Тафнэ (или Дафнэ), в восточной части египетской Дельты, прошли его последние дни и были записаны его последние пророчества. С горечью видел пророк: иудейская община на Элефантине все более усваивает культы языческих богов, соединяя их с почитанием Единого Бога. Он так и не смог ничему научить их. Все больше мысленный взор Иеремии сосредоточивался на вавилонских пленниках. Для них он пишет свою «Книгу Утешения», начатую еще в иерусалимской темнице.

«Книга Утешения» — так называют главы Книги Пророка Иеремии начиная с 30-й. Говоря о безусловной справедливости отношения Бога к Своему народу, пророк напоминает о нерушимости Завета между Господом и Его народом, о неотменимости данных Богом Обетований. Поэтому, когда кончится срок наказания, Господь заключит с Израилем новый Завет, законы которого будут начертаны не на Скрижалях, а в сердцах людей (Иер 31:31–33). Это пророчество Христианская Церковь относит к собственному возникновению, но очевидно, что пророк говорит о гораздо более отдаленных временах, о конце неправедной истории, когда преобразится весь мир. Тогда будет восстановлен Израиль и возрожден Иерусалим, в котором будет править потомок Давида — «отрасль праведная» (Иер 33:15). Пророк настаивает на том, что Сионский Завет с Давидом нерушим, как нерушимы законы мироздания, как нерушима смена дня и ночи: «Так говорит Господь: если можете разрушить Завет Мой о дне и завет Мой о ночи, чтобы день и ночь не приходили в свое время, // То может быть разрушен и завет Мой с рабом Моим Давидом…» (Иер 33:20–21; СП).

В этом обновленном мире не будут говорить: «Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах — оскомина» (Иер 31:29; СП), т. е. дети не будут наказываться за вину отцов, каждый будет нести личную ответственность перед Богом. Но зло будет искоренено, ибо все будут знать Господа — от мала до велика. Будущее избранного народа неотделимо от преображения всего мира, поэтому эсхатология Иеремии, как и эсхатология Исаии, носит универсальный характер: все народы придут к Единому Богу, и во главе всеобщего царства мира и добра будет стоять возрожденный Иерусалим.

Пророчества утешения пророка Иеремии проникнуты любовью и нежностью к своему народу. Некоторые образы этих пророчеств — например, праматерь Рахель, оплакивающая своих потерянных и загубленных детей, умоляющая Господа вернуть их когда-нибудь на родину, и обещание Господа выполнить ее просьбу (Иер 31:15–16) — стали в народе символами надежды на будущее. Осуществление грозных пророчеств Иеремии вселяло в народ на протяжении многих веков галута (изгнания) уверенность, что сбудутся и его пророчества утешения: «…так говорит Господь: как Я навел на народ сей все это великое зло, так наведу на них все благо, какое Я изрек о них» (Иер 32:42; СП). Так тот, кто всю жизнь спорил и ссорился со всею землей, разрушал и искоренял, выполнил и вторую часть своей великой миссии — «строить и насаждать».

Видение Славы Божьей: Книга Пророка Иезекииля

Среди тех, кто был уведен в 597 г. до н. э. в Вавилонский плен, находился молодой священник, служивший в Иерусалимском Храме, — Йехэзкэль (Иезекииль). В Иерусалиме он слушал проповеди Иеремии и нес в душе его слова. Именно Йехэзкэлю предстояло стать третьим великим пророком Израиля, вдохнуть новые силы в души изгнанников. Его задача была во многом труднее, чем у предыдущих пророков: помочь отчаявшимся сберечь веру, предостеречь сомневающихся от соблазнов богатого языческого мира. Несомненно, пленники были потрясены великолепием и мощью Вавилона, блеском языческих храмов и статуй богов, подавляющим величием башен-зиккуратов. Несомненно и то, что не все «сидели и плакали на реках Вавилонских», как говорится в знаменитом Псалме 137/136-м. Пленники не были рабами, как в Египте. Они работали на принудительных работах, но в остальное время жили свободно в отдельных кварталах, многие получали возможность обзавестись землей, заняться торговлей. Часть переселенцев стала врастать в новую культуру, часть же — лучшая, духовная часть — хранила верность Завету и еще острее ощущала необходимость в нем.

Сберечь иудейскую общину, поддержать в людях надежду — этот каждодневный труд берет на себя Йехэзкэль. Он живет в поселке Тель-Авив в окрестностях Ниппура, и ежевечерне в его доме собираются люди, чтобы вместе помолиться и послушать удивительные притчи пророка и рассказы о явленных ему чудесных видениях. Эти молитвенные собрания заполняли тот пробел, который возник из-за невозможности совершать в изгнании храмовое богослужение. Несомненно, Йехэзкэль стал духовным отцом и практическим создателем того, что впоследствии назовут греческим словом «синагога» («собрание») и что на иврите именуется трояко: бет ѓа-кнесет («дом собрания»), бет ѓа-тфилла («дом молитвы») и бет ѓа-мидраш («дом учения»). Таким Домом, объединяющим жизнь общины верующих, стал дом Йехэзкэля. И если торжественное храмовое богослужение послужило прообразом сакрального церковного действа в христианской традиции, то синагогальные собрания стали прототипом воскресной проповеди и общения верующих (в такой же степени значимым этот прообраз оказался и для мусульманской мечети).

Время проповеди Йехэзкэля — 593–571 гг. до н. э. Его книга, выдержанная в едином стилистическом ключе и обнаруживающая беспримерное творческое воображение, четко распадается на две части: пророчества о наказании Израиля за нарушение Завета (гл. 1–24) и пророчества о его будущем возрождении (гл. 25–48). Вся история его народа представляется пророку непрерывным нарушением Завета: Израиль допустил в свое сердце идолов, поступив тем самым хуже язычников (ведь те не заключали Завета с Богом и потому не могут нарушить его своей неверностью). Несчастья, обрушившиеся на Израиль, — наказание за порочность и беззаконие.

Божий суд справедлив и основан на оценке действий человека. Пророк Йехэзкэль еще в большей степени заостряет мысль пророка Иермийаѓу о личной ответственности каждого перед Богом: «…сын не понесет вины отца и отец не понесет вины сына, правда праведного при нем и остается, и беззаконие беззаконного при нем и остается» (Иез 18:20; СП). Но сумма прошлых добродетелей не может спасти, ибо Господу важен ежечасный труд нашей души. Поэтому покаявшийся искренне беззаконник, ступивший на стезю праведных дел, будет спасен. А согрешивший праведник погибнет. Но Господь не хочет смерти даже беззаконника: «Разве Я хочу смерти беззаконника? говорит Господь Бог. Не того ли, чтоб он обратился от путей своих и был жив?» (Иез 18:23; СП). Таким образом, покаяние принесет спасение. Бог будет судить каждого «по путям его», подчеркивает пророк и призывает народ к покаянию: «покайтесь и обратитесь от всех преступлений ваших, чтобы нечестие не было вам преткновением» (Иез 18:30; СП).

Наказывая Свой народ, Господь не ставит цель уничтожить его, Он заинтересован в сохранении и возрождении Израиля: «Так говорит Господь Бог: хотя Я удалил их к народам и рассеял их по странам, но Я буду для них Святилищем Малым[323] в странах, куда пришли они. //…и созову Я вас из народов, и соберу Я вас из стран, в которых вы были рассеяны, и дам вам Землю Израиля» (Иез 11:16–17). И даже если весь народ не преобразится (пророк понимал, как невероятно труден и долог этот путь), Господь Сам возьмется извлечь «каменное сердце» народа и заменить его новым: «И дам Я им сердце единое, и дух новый вложу Я в них; и извлеку Я из плоти их сердце каменное, и дам Я им сердце из плоти…» (Иез 11:19).

От усилий каждого зависит судьба народа, и пророк обращается к душе и сознанию каждого. Он не столько оратор, народный трибун, как Исаия и Иеремия, сколько собеседник, пастырь, врачующий своих больных овец. Таким Пастырем предстает в книге Йехэзкэля и Сам Господь, обещающий исцелить своих больных и израненных овец (народ Божий) и собрать их вновь на пастбищах Земли Обетованной; при этом пророчество, как всегда, имеет и конкретно-исторический и более отдаленный — эсхатологический — смысл: «Ибо так говорит Господь Бог: вот, Я Сам отыщу овец Моих и осмотрю их. // Как пастух поверяет стадо свое в тот день, когда находится среди стада своего рассеянного, так Я пересмотрю овец Моих и высвобожу их из всех мест, в которые они были рассеяны в день облачный и мрачный. // И выведу их из народов и соберу их из стран, и приведу их в землю их и буду пасти их на горах Израилевых, при потоках и на всех обитаемых местах земли сей. //…Я буду пасти овец Моих и Я буду покоить их, говорит Господь Бог. // Потерявшуюся отыщу и угнанную возвращу, и пораненную перевяжу, и больную укреплю, а разжиревшую и буйную истреблю; буду пасти их по правде» (Иез 34:11; 15–16; СП).

И еще одна особенность выделяет Книгу Пророка Йехэзкэля из других пророческих книг: ее кульминационные моменты представляют собой таинственные, необычные видения, через которые пророк, живший в предельном напряжении душевных сил, пытался выразить тайну Божественного Откровения. Так рождается особый жанр пророчеств-видений, наполненных таинственными аллегориями и эзотерическими[324] символами и в то же время конкретно-чувственных и наглядных, почти кинематографичных, — жанр, который окажет огромное воздействие на апокалиптическую литературу[325], на средневековую христианскую литературу (жанр видений и мистерий), на европейскую литературу в целом (например, на «Божественную Комедию» Данте и «Потерянный Рай» Дж. Милтона).

Одно из самых знаменитых видений Йехэзкэля открывает его книгу (первая глава получила в европейской традиции условное название «Видение Иезекииля»). Необычное видение явилось священнику Йехэзкэлю, когда он находился на берегу реки Кевар (Ховар). Он был так потрясен увиденным, что долгое время не мог говорить и, вернувшись в поселок, вел себя странно: на кирпичах чертил план Иерусалима и возводил вокруг него земляной вал, стриг себе волосы и связывал руки, поедал отвратительный хлеб, замешенный на помете. Лишь через несколько дней он смог рассказать о том, что увидел: «И я видел: и вот бурный ветер шел от севера, великое облако и клубящийся огонь, и сияние вокруг него, // А из средины его как бы свет пламени из средины огня…» (Иез 1:4–5; СП). Среди этого огня Йехэзкэлю явились четыре таинственных животных, каждое из которых имело четыре лица — человека, льва, тельца и орла, и четыре крыла, два из которых несли их тела, а два других, скрещиваясь над их головой, скрывали от взора нечто ослепительное, что они одновременно несли. «И животные быстро двигались туда и сюда, как сверкает молния» (Иез 1:14; СП). А возле этих животных — перед лицом каждого из них — Йехэзкэль увидел колеса с высокими и страшными ободьями, полными живых глаз. Колеса двигались вместе с животными во все стороны. Над головами животных пророк увидел «подобие свода, как вид изумительного кристалла» (Иез 1:22; СП), над сводом — подобие престола, «по виду как бы из камня сапфира» (Иез 1:26; СП), а над подобием престола — сияющее радугой подобие человека. Именно оттуда раздавался «глас Глаголющего» (Иез 2:1; СП). «Такое было видение подобия Славы Господней» (Иез 2:1; СП), — заключает пророк.

И до этого в текстах Танаха встречались подобные примеры призвания пророка в видении теофании. Но видение Йехэзкэля отличается нагнетанием крайне экзотических и эзотерических, трудно расшифровываемых образов-символов (впоследствии в иудейской традиции они признавались столь таинственными, что Талмуд воспретил их публичное истолкование, а из толкования видения Меркавы — Небесной Колесницы — в узком кругу посвященных рождается еврейская мистическая традиция, и прежде всего Каббала). И хотя по поводу «Видения Иезекииля» существует огромная экзегетическая и научно-популярная литература, вряд ли можно истолковать его сугубо рационально, тем более — однозначно. В четырех животных увидят символику пространственной структуры (четыре стороны света), в их ликах — атрибуты животных-царей (лев — сила, орел — небесное парение, человек — разумность, телец — жертвенность). Христианская экзегеза увидит в четырех ликах указание на четырех евангелистов: человек — Матфей, лев — Марк, телец — Лука, орел — Иоанн (впервые подобное толкование предложил раннехристианский писатель и экзегет Ориген, связав «лики» с началом каждого из четырех канонических Евангелий). Особенно врежется в память последующих поколений таинственный образ «многоочитых колес» — офаним — быть может, символ грозного всеведения Бога (впоследствии и в иудейской, и в христианской традиции офаним будут рассматриваться как особая разновидность ангелов).

Что же увидел Йехэзкэль? Он увидел Меркаву (Колесницу), находящуюся в вечном движении и символизирующую душу мироздания, — видение Славы Господней. Облекая свое видение в зримые формы, доступные слушающим и читающим, пророк постоянно оговаривается, что это лишь «подобия», всего лишь приближения к тому, что он действительно увидел и что невозможно выразить. Перед этим таинственным видением исчезло все суетное, остался лишь Голос: «…сын человеческий! Я посылаю тебя к сынам Израилевым…» (Иез 2:3; СП). Йехэзкэль видит развернутый перед ним свиток, на котором написано: «плач, и стон, и горе» (Иез 2:10; СП) и слышит указание: «…съешь этот свиток, и иди, говори дому Израилеву» (Иез 3:1; СП). Так, напитав себя Словом Божьим (поедание свитка — зримая метафора этого), пророк идет к народу, чтобы поведать ему о страшных наказаниях и грядущем избавлении. И странная пантомима, разыгрываемая пророком, символизировала гибель Иерусалима, которая еще не свершилась.

О другом своем видении пророк рассказывает в главах 8–11-й. Он беседовал в своем доме с людьми, когда внезапно на него «сошла рука Господа»: «И увидел я: вот подобие мужа, как бы огненное, и от чресл его и ниже — огонь, и от чресл его и выше — как бы сияние, как бы свет пламени» (Иез 8:2; СП). Этот огненный вестник, подняв пророка за волосы, переносит его в Иерусалим, к воротам Храма. Перед ним предстает душа оскверненного города, по которому проходят неумолимые губители, посланные Славой Господней, беспощадно уничтожая грешников. Зрелище это так страшно, что сердце пророка не выдерживает: «Господи Боже! неужели Ты хочешь до конца истребить остаток Израиля?» (Иез 11:13; СП). И в ответ пророк слышит то, что рождает надежду: «Я соберу вас из народов, и возвращу вас из земель, в которые вы рассеяны; и дам вам землю Израилеву» (Иез 11:17; СП).

И после разрушения Иерусалима, новой волны Вавилонского пленения пророк продолжает поддерживать в народе надежду. Пророчество о грядущем восстановлении Израиля принимает у Йехэзкэля форму видения сухих костей, срастающихся, покрывающихся плотью и возрождающихся к жизни. Господь выводит пророка в поле, усеянное мертвыми костями, и тот видит, как по его собственному слову, вдохновленному Богом, эти кости приходят в движение, сближаются, покрываются плотью и кожей. «И сказал Он мне: сын человеческий! кости сии — весь дом Израилев. Вот, они говорят: «иссохли кости наши, и погибла надежда наша: мы оторваны от корня». // Посему изреки пророчество и скажи им: так говорит Господь Бог: вот, Я открою гробы ваши и выведу вас, народ Мой, из гробов ваших, и введу вас в землю Израилеву» (Иез 37:11–12; СП).

Пророчества Йехэзкэля обнаруживают беспримерную для древней литературы душевную напряженность и исключительное творческое воображение. Символика его видений лежит у истоков иудеохристианской ангелологии и апокалиптики, а также у истоков Каббалы — еврейской мистической философии, оказавшей значительное влияние на христианскую мистическую философию (например, на итальянского гуманиста Пико делла Мирандолу, на немецкого мыслителя XVII в. Я. Бёме и др.).

В Книге Пророка Йехэзкэля сказано: «И говори им слова Мои, будут ли они слушать, или не будут, ибо они упрямы» (Иез 2:7; СП). Даже не рассчитывая на скорое понимание, пророки несли свое слово народу. Они закалили его, позволили выстоять. Но и вне контекста исторической судьбы еврейского народа пророки остаются живыми собеседниками человечества, пробуждая совесть, заставляя задуматься об ответственности за наш путь в мире.

ЛИРИЧЕСКИЕ ЖАНРЫ В СОСТАВЕ ТАНАХА

Поэтика Книги Хвалений (Псалтири)

Совершенно особое место в поэтическом космосе Танаха занимают лирические жанры (именно они оказали большое влияние на последующую поэтическую традицию не только в плане философском, идейно-тематическом, но и ритмомелодическом). Яркие лирические фрагменты встречаются в эпических и законодательных книгах Торы, в эпически-хроникальных книгах раздела Невиим (Пророки). Силен лирический элемент и в пророческих книгах. Однако полнее всего лирика в непосредственном значении этого слова, как самораскрытие и самоисследование души человека, как род литературы, где, по определению Гегеля, объект тождествен субъекту, представлена в разделе Танаха Кетувим — Писания.

Великолепной антологией библейской религиозной и философской лирики является книга, которую европейский читатель знает как Книгу Псалмов, или Псалтирь. При этом и в иудейской, и в христианской традиции знаменитая книга связывается прежде всего с именем царя Давида (Псалмы Давидовы).

Возьмет ли арфу: дивной силы

Дух преисполнится его,

И, как орел ширококрылый,

Взлетит до неба Твоего!

Так русский поэт, современник Пушкина Н.М. Языков завершил свое переложение Псалма 14-го, добавив в последней строфе образ, которого нет и не могло быть в подлиннике — образ самого Давида-Псалмопевца, ставшего олицетворением поэтической мощи и вдохновения. О поэтическом и музыкальном таланте царя Давида мы узнаем еще в Книгах Царств, где сообщается о том, как юный Давид своей великолепной игрой снимал приступы безумия у царя Саула. Уже эти хроникально-эпические тексты содержат замечательные по своей экспрессии и поэтической силе фрагменты, вложенные в уста Давида (например, 2 Цар 22). Известно также, что Давид учредил на будущее сообщества (коллегии) музицирующих певцов. Один из мастеров, Эйтан (Йедутун), был эзрахи (туземцем), т. е. ханаанеянином. Таким образом, к древнееврейской гимнической традиции подключаются еще более глубокие корни, уходящие в глубину 2-го тыс. до н. э.: известно, что ханаанейско-финикийский регион был местом высокоразвитой музыкальной культуры, здесь впервые был изобретен способ записи нотной грамоты. Следует отметить, что во всем Средиземноморском регионе, во всех древнейших культурах поэтическое слово рождалось вместе с музыкой: на характер музыкального сопровождения указывает последняя строка всех шумерских клинописных табличек; сопровождения на кифаре, флейте, тимпане, лире требовала греческая сольная и хоровая мелика (от греч. melos — «напев»); отсюда и упоминание о руководителе хора, а также о характере исполнения, о музыкальном сопровождении в Книге Псалмов, например: «Псалом. Песнь на день Субботы. Благо славить Господа и петь имени Твоему, Эльон, возглашать утром милость Твою, и верность Твою — ночью, на десятиструнной и на арфе, песнью на кинноре» (Пс 92:1–5).

Слова «псалом» и «Псалтирь» не имеют к ивриту никакого отношения: это следы эллинизма, внесенные александрийскими переводчиками. Греческое слово psalmos (отсюда — псалом) буквально означает «бряцание по струнам», «игра на струнном инструменте», а слово Psalterion (отсюда — Псалтирь и все слова с этим же корнем в европейских языках) впервые появляется у выдающегося еврейско-эллинского ученого, филолога и философа Филона Александрийского (I в. до н. э. — I в. н. э.) и означает некий музыкальный инструмент, похожий на арфу; ему и уподобляется вся Книга Псалмов. Однако в иудейском каноне сборник носит название תהילים <Тегиллим> — Хваления (от תהלה <тегилла> — «слава», «хвала»), или Книга Хвалений. Слово же «псалом» используется для передачи ивритского מזמור <мизмор> — «песнь».

Книга Хвалений насчитывает ровно 150 гимнов (греч. hymnos также означает «хваление») — число, созданное скорее всего в целях особой числовой эстетики, ибо многие Псалмы органично подхватывают предыдущие, явно выступая как расчлененные части единого лирического целого. Только 73 Псалма точно связаны с именем Давида. При этом формула, употребляемая в заглавиях, — לדוד <ле-ДавиД> — может указывать на то, что перед нами и «песнь Давида», и «песнь для Давида», и «песнь о Давиде» (т. е. о событиях жизни Давида). Кстати, многие Псалмы действительно содержат упоминания о различных эпизодах биографии Давида в том виде, как она изложена в Книгах Царств (отсутствие противоречий в описании событий служит еще одним подтверждением их подлинности). Но в Псалмах важна, конечно же, не внешняя, событийная сторона жизни Давида, а преломление этих событий в его сознании. Перед нами предстает его душа, сложная и противоречивая, способная на взлеты и падения, мятущаяся, скорбящая и ликующая. Пожалуй, наиболее точное представление о владевших этой душой перепадах настроений, тончайших регистрах чувств, о сложной духовной работе, совершавшейся в этой душе, дает Псалом 18-й, практически дословно перекликающийся с главой 22-й 2-й Книги Царств. Давид поет благодарственную песнь Господу, избавившему его от руки Шауля:

Возлюблю Тебя, Господь, сила моя!

Господь — скала моя и крепость моя, избавитель мой!

Бог мой — прибежище мое, щит мой, рог спасения моего, оплот мой.

Господа восхваляемого я призову и спасусь от врагов моих.

Узы смерти объяли меня, потоки бедствий устрашили меня,

Муки смертные окружили меня, сети смерти опутали меня…

(Пс 18:2–7)

Типичная черта в стилистике Хвалений — использование семантического и синтаксического параллелизма, свойственного семитоязычной поэзии вообще и особенно часто встречающегося в древнееврейской поэзии: следующее полустишие или стих в той же синтаксической конструкции варьирует мысль предыдущего или представляет собой антитезу ей; так создается ощущение особой ритмичности мысли и слова. Образ Бога, призываемого Давидом в последующих стихах Псалма, содержит явственные реминисценции угаритского образа бога-громовника Алиййану-Балу (Силача Балу, или Баала Могучего) — наездника туч, заставляющего содрогаться небо и землю. Естественно, эти реминисценции, как и явственные антропоморфизмы, используются чисто метафорически, но они свидетельствуют об архаичности самого Псалма:

В несчастье моем призывал я Господа,

к Богу моему я взывал,

И услышал Он голос мой из чертога Своего,

и вопль мой дошел до слуха Его.

Содрогнулась и загудела земля,

задрожали основания гор от гнева Его.

Дым поднялся от ноздрей Его,

и огнь пожирающий от уст Его…

(Пс 18:7–10)

Бог, преломившийся через призму души Давида, выступает в начале Псалма как грозный Бог-воитель, Бог Сил (Эль Цеваот), парящий среди молний над ревущей стихией. Однако дальше в космические раскаты Псалма вторгаются совсем иные звуки: после устрашающего грохота и полыхания огня — призывы любви и милосердия; вместо акцентирования силы физической подчеркивается сила духовности и нравственной чистоты, открываемая человеком в Боге и в самом себе:

Господь воздал мне по праведности моей,

по чистоте рук моих меня наградил,

Ибо я держался пути Господа,

не отступал от Бога моего,

Ибо предо мною все заповеди Его,

и от законов Его не отступал я.

И я был непорочен пред лицом Его…

(Пс 18:21–25)

Грозный, карающий Бог требует чистоты и милосердия, взывает к человеческой совести: воистину, образ Бога достоин души, вынашивающей его. Псалом, вероятно, отразил противоречия души самого великого основателя поэзии Псалмов, — души, знавшей ярость мщения и щемящее сострадание, ненависть и любовь.

Но в сборнике многие Псалмы абсолютно точно не могут принадлежать Давиду, потому что говорят о событиях, происходивших через несколько столетий после смерти Давида. Таков, например, знаменитый Псалом 137-й (в православной нумерации — 136-й[326]):

На реках вавилонских —

там сидели и плакали мы,

вспоминая Сион.

На ивах, средь той земли

Наши кинноры повесили мы,

Ибо там пленившие нас

Требовали песен от нас,

И веселья — притеснявшие нас:

«Спойте нам из песен Сионских!»

Как петь нам песнь Господню

На земле чужой?

Если я забуду тебя, Иерусалим,

Пусть забудет меня

Десница моя!

Пусть прилипнет язык мой

К гортани моей,

Если не буду помнить тебя…

(Пс 137:1–6)

Таким образом, можно считать, что традицию, основанную Давидом, — традицию благодарственных песнопений, взываний и жалоб, обращенных к Богу, — продолжили другие поэты-псалмопевцы, для которых личность Давида явилась своего рода парадигмой духовного бытия, а его образ — олицетворением поэта.

Сверхзадача Псалмов — осмысление пути человека в мире, пути к Богу и перед лицом Бога. Именно поэтому книгу открывает Псалом, построенный по принципу антитезы, где перед нами альтернатива: путь праведных — путь грешных. Псалом 1-й задает тон последующим нравственным и философским размышлениям, утверждает идею свободы выбора и сопряженной с ней ответственности, определяет эталон праведного бытия:

О, благо тому,

кто совета с лукавыми не устроял,

на стезю грешных не вступал,

между кощунниками не сидел;

но в Законе Господнем — радость его,

слова Закона в уме его день и ночь.

Он как дерево, что насаждено

у самого течения вод,

что в должное время принесет плоды,

и не увянут листы его.

Устроится всякое дело его.

Грешные не таковы,

они — как развеваемый ветром прах.

Грешные на суде не устоят,

лукавым меж праведных места нет;

путь праведных ведает Господь,

но потерян лукавых путь.

(Пс 1:1–6; перевод С. Аверинцева)[327]

Заметим, что среди существующих переводов Псалмов на русский язык переводы С.С. Аверинцева, несомненно, являются лучшими: в них передан не только смысл, но и особый ритм, а это не очень просто, ведь в иврите каждое слово в среднем в два раза короче, чем в русском, все звучит гораздо резче, рельефнее. Кроме того, переводчик должен учесть тончайшие нюансы и оттенки смыслов, которые открываются за каждым словом библейского текста. Разумеется, подобные трудности ожидают переводчика любого подлинного шедевра на любой язык, однако в случае со Священным Писанием автор перевода должен чувствовать особую ответственность. Неслучайно, предваряя первую публикацию своих переводов из Псалтири, С.С. Аверинцев пишет: «…греческий перевод, используя опыт античной философской лексики, вносит уровень абстрагирования, чуждый Ветхому Завету. «Всемогущий» — славянская калька греческого слова (либо «пантодинамос», либо «пантократор»), дающая в свернутом виде отвлеченный тезис догматического богословия: «Бог может все». Но еврейское «Шаддай», по действию народной этимологии вызывая мысль о сокрушительной мощи Бога, совершенно не имело привкуса теологической абстракции; оно апеллирует не к рассуждению, а к опыту. (Мы передавали его выразительным славянским словом «Крепкий».) И еще одно замечание. Древнееврейская поэзия держится на тоническом ритме, то есть на более или менее регулярном счете ударных слогов при варьирующемся числе безударных. Мы сохранили этот принцип, но позволили себе несколько утрировать ритмичность, чтобы передать свойство псалма — быть песней. Для богослужебного перевода это не было нужно — в церкви псалом и так поют или читают нараспев. Но перевод для чтения глазами должен вобрать в себя и древнее пение, и древнюю жестикуляцию, телодвижения, покачивание… Ведь это Восток. Как сказано у Пастернака:1 Псалмы Давидовы // Собрание сочинений / С.С. Аверинцев; под ред. Н.П. Аверинцевой и К.Б. Сигова. Переводы: Евангелия; Книга Иова; Псалмы Давидовы. Киев, 2004. С. 379.

…Не домыслы в тупик

Поставленного грека…»[328]

Добавим, что и для восприятия на слух крайне важна точная передача ритма Псалмов, той особой разреженности акустического пространства, которая позволила Рильке сказать: «И даль пространств, как стих Псалма…» (перевод Б. Пастернака).

При первом знакомстве с Хвалениями поражает несоответствие между основным тоном книги и ее названием: собственно хвалений, т. е. славословий, гимнов Богу в ней не так уж много. Гораздо чаще встречаются жалобы и излияния сердца, взывания о помощи, просьбы укрепить дух. Гимн и плач своеобразно переплетаются в этой книге, отражая диалектику самого бытия: «Только тем устам, что могут славить, сетовать пристало» (Р.М. Рильке). И у него же: «Плач! Разве гимну не младший он брат, но склоненный?» (перевод А. Карельского). Плач и гимн, скорбь и ликование — две стороны единого Божественного бытия. Об этом размышляет Псалмопевец в Псалме 57/56-м, начинающемся с надзаголовка: «Начальнику хора. «Не погуби»[329]. Давидов миктам[330], при бегстве его от Саула, в пещере» (Пс 57/56:1; здесь и далее перевод С. Аверинцева)[331]:

Помилуй, Боже, помилуй меня,

на Тебя уповает душа моя;

укроюсь под сенью крыл Твоих,

покуда не минула беда.

К Богу Вышнему вопию,

к Богу, вызволяющему меня;

Он пошлет с небес помощь ко мне,

губителя смутит моего.

(Села!)[332]

Бог ниспошлет милость Свою,

ниспошлет верность Свою.

А моя душа — в кругу львов,

хищники окрест нее,

лютые человечьи сыны

копья и стрелы — зубы их,

языки — острые мечи.

(Пс 57/56:2–6)[333]

Такое же обнаженное человеческое страдание выражено и в Псалме 102/101-м:

Не скрывай Твой лик от меня,

в день бедствия моего

приклони ко мне Твой слух!

Когда я взываю к Тебе,

скоро услышь меня!

Ибо дни мои тают, как дым,

и кости мои горят, как огонь;

сердце мое скошено, как трава, —

позабыл я есть мой хлеб!

От силы стенания моего

присохла к коже моя кость…

(Пс 102/101:3–7)[334]

Но из бездны страдания и падения начинается восхождение человеческого духа, из мрака отчаяния рождается свет ликования:

Превыше небес, Боже, восставь,

распростри над землей славу Твою!

Для стопы моей уготовали сеть —

и поникла душа моя;

вырыли яму на пути моем —

и сами пали в нее.

(Села!)

Боже, готово сердце мое,

готово сердце мое!

Воспою, воспою Тебе хвалу;

песнь моя, пробудись!

Арфа, проснись, цитра, проснись,

я разбужу зарю!

Господи, средь народов скажу о Тебе,

меж племен воспою Тебе хвалу,

ибо до небес — милость Твоя,

до облаков — верность Твоя.

Превыше небес, Боже, восстань,

Распростри над землей славу Твою!

(Пс 57:6–12)[335]

Как и 57-й Псалом, многие Хваления организованы по принципу восхождения от страдания к радости. От страдания — к радости — таков вечный путь человеческого духа, и, не зная одного, невозможно познать другое. Особенно ярко и наглядно формула «от страдания — к радости» воплощена в структуре Псалма 77/76-го, который начинается на ноте предельной боли и отчаяния:

К Богу — вопль мой, и я воззову,

к Богу — вопль мой, чтоб внял Он мне!

В день скорби моей Господа я взыщу.

Всю ночь простираю руки мои,

не даю им упасть,

не хочет утешиться душа моя!

Помыслю о Боге — и воздохну,

задумаюсь — и никнет дух мой.

(Пс 77/76:2–4)[336]

Сомнение и отчаяние достигают предела, соединяясь с мыслью о Богооставленности, о Богопокинутости человека, о прекращении Промысла Божьего:

…беседую с сердцем моим,

размышляю, и вопрошает дух мой:

иль вовек отринул Господь

и не станет более благоволить,

иль вовек отступила милость Его,

престало слово Его в род и род,

или миловать Бог позабыл,

затворил во гневе щедроты Свои?

(Села!)

И сказал я: «Вот боль моя:

десница Вышнего изменена!»

(Пс 77/76:7–12)[337]

Вера, как говорит нам Псалом, возвращается вместе с исторической памятью. Быть может, на то и дана она человеку, чтобы укреплять веру, ведь сама судьба народа — встреча с Богом путем истории, явление Бога в истории:

Воспомню о Господних делах,

о древних воспомню чудесах,

Исследую все деяния Твои,

размыслю о свершенном Тобой.

О, Боже! Во святыне стезя Твоя;

кто есть бог, что велик, как Бог?

Ты — Бог, что творит чудеса,

Ты силу Твою меж языков явил,

Ты вызволил дланью народ Твой —

Иакова, Иосифа сынов.

(Села!)

Видели воды, Боже, Тебя,

видели воды, и взял их страх,

и бездны объяла дрожь;

облака изливали проливень струй,

небеса издавали гром,

и летали стрелы Твои.

Глас грома Твоего — в кругу небес,

молнии светили надо всей землей,

содрогалась, сотрясалась земля.

В пучине — пути Твои,

в водах великих — стезя Твоя,

и следов Твоих не испытать.

Как стадо, вел Ты народ Твой —

Моисея, Аарона рукой.

(Пс 77/76:12–17; 20–21)[338]

Некоторые Псалмы носят философски-медитативный характер. Главное в них — размышения о Божественном мироустройстве, о месте человека в мироздании, о хрупкости и в то же время величии человека, о причинах особой избранности человека перед лицом Господа — избранности, требующей непрестанного усилия духа (например, Псалом 8-й с его знаменитым: «…что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его?» — Пс 8:5; СП). Псалом 104-й рисует целостную картину мироздания и содержит переклички с египетским «Гимном Атону», дошедшим до нас от XIV в. до н. э. — времени реформы Эхнатона:

Ты облачаешься, словно в ризу, во свет,

Ты раскидываешь, словно шатер, небеса;

Ты над водами возвышаешь чертоги Твои,

делаешь облак колесницею Твоей,

шествуешь по ветровым крылам,

ветры вестниками Твоими творишь,

слугами Твоими — пламена огня.

…В долах дал Ты место родникам,

меж горами струи текут,

поят всех зверей полевых,

онагры утоляют жажду свою;

подле струй обитают птицы небес,

голос подают промежду ветвей.

…Растишь Ты для скотов траву

и на потребу человеку — злак,

и хлеб изводишь из недр земли,

и вино, что сердца людей веселит…

И луну сотворил Ты, мету времен,

и солнце, что знает свой закат;

Ты простираешь тьму, и бывает ночь,

и пробуждаются все звери лесов —

рыкают львята о поживе своей,

у Господа просят снеди себе;

взойдет солнце — идут они вспять,

по логовам расходятся своим;

выходит человек на труды свои,

до вечера на служение свое.

(Пс 104/103:2–4, 10–12, 14–15, 19–23; перевод С. Аверинцева)[339]

Однако на первом плане в Псалмах — не описательность и картинность, не воссоздание через сознание лирического «я» исторических событий (например, Псалмы 105/106-й и 106/105-й), но личностный характер Хвалений. Одно из величайших открытий Книги Хвалений в сравнении с гимнами богам в других культурах заключается именно в личностном общении человека с Богом. Как справедливо заметил С.С. Аверинцев, «Бог из космической силы становится здесь прежде всего поверенным человеческих страданий и надежд»[340]. Книга Хвалений воспринимается как вечный, нескончаемый диалог человеческой души с Богом, и в этом залог ее непреходящей духовной ценности.

Многие Псалмы имеют виртуозную поэтическую форму и ярко демонстрируют любовь древних к словесной игре, к осознанию Слова как начала, упорядочивающего хаос (неслучайно ведь Словом Божьим творится мир). Так, обращает на себя внимание особая форма большого Псалма 119-го, славящего Закон — Тору — нравственную опору мира и каждого человека. Именно в соответствии с этой главной идеей Псалом выстроен следующим образом: он состоит из двадцати двух восьмистиший, соответствующих двадцати двум буквам ивритского алфавита. При этом все строки каждого из восьмистиший начинаются с одной и той же буквы — в порядке алфавита (так называемый алфавитный акростих). Так порядок мира, незыблемый нравственный Закон воплощается в кристаллической структуре языка.

Жанр Псалмов продолжал развиваться в иудейской литературе и позже (целый «Свиток Хвалений» сохранился от Кумранской общины). Он дал толчок развитию еврейской литургической поэзии и определил образный и стилистический строй средневековых пиютов (особенно это касается литургической поэзии в средневековой Испании[341]). Он оказал также огромное влияние на мировую поэтическую и религиозную традицию. Становление христианской религиозной лирики (гимнографии) шло под знаком и мощным воздействием Хвалений (150 псалмов гностика Бардесана, созданных на рубеже II–III вв. н. э., стихи византийского поэта VI в., еврея по происхождению, Романа Сладкопевца, «Великий канон» Андрея Критского и др.).

Псалмы становятся объектом многочисленных подражаний и переложений (это оформляется как особая линия поэтического творчества в европейской поэзии). В Германии их перелагали М. Лютер, М. Опиц, П. Флеминг, А. Грифиус, К. Кульман (последний создал в 1684–1686 гг. сборник из 150 оригинальных и вполне экспрессионистских[342] по своей поэтике гимнов — «Kühlpsalter», что можно перевести и как «Псалтирь Кульмана», и как «Псалтирь охлаждающая» — по замыслу поэта, охлаждающая, спасающая от адского пламени). Мотивы Псалмов пронизывают духовные песни выдающегося немецкого лютеранского поэта XVII в. П. Герхардта и сходные по жанру произведения его младшего современника И.К. Гюнтера. Псалмы переводил И.Г. Гердер, и его эквиритмические переводы оказали значительное влияние на становление немецкого и — шире — европейского верлибра. Их стилистика своеобразно отзывается в религиозно-философских гимнах Ф.Г. Клопштока и позднем творчестве Ф. Гёльдерлина, в «Часослове» Р.М. Рильке. Подражания Псалмам создавали французские поэты XVI в. К. Маро и Т. де Бёз, а также нидерландские поэты XVII в. Д.Р. Кампхёйзен (чрезвычайно популярный сборник «Распевы Псалмов пророка Давида на поэтические лады французов Клемана Маро и Теодора де Бёза», 1630), Й. ван ден Вондел («Арфические песни царя Давида», 1657). Практически нет ни одного более или менее крупного поэта, который так или иначе не прикоснулся бы к миру Псалтири[343]. В русской поэзии к переложениям Псалмов, вариациям на их темы обращались М.В. Ломоносов, Г.Р. Державин, Ф.Н. Глинка, А.С. Грибоедов, Н.М. Языков, А.С. Хомяков, Л.А. Мей и многие другие. Русско-белорусский поэт XVII в. Симеон Полоцкий написал «Псалтырь рифмотворную» (1675) положенную на музыку В. Титовым (великим аналогом для него послужила «Псалтирь» польского поэта Яна Кохановского). Оригинальные переложения Псалмов создал в 60-е гг. XX в. русский поэт андеграунда Г. Сапгир, в конце XX в. — белорусский поэт Р. Бородулин.

Музыка, растворенная в Книге Хвалений, притягивала к себе внимание многих великих композиторов. Музыку на тексты Псалмов создавали Ф. Мендельсон-Бартольди, Ф. Шуберт, И. Брамс, Ф. Лист, А. Брукнер, М. Регер, И. Стравинский (последний создал целую «Симфонию Псалмов»). Библейские Псалмы и поныне остаются гениальными созданиями человеческого духа и искусства.

Поэтика Песни Песней

Лирические жанры в составе Танаха представлены также одним из самых замечательных шедевров не только древнееврейской, но и мировой поэзии — знаменитой Песнью Песней. Само ее название — שיד השירים <Шир га-Ширим> — представляет собой по форме превосходную степень, образованную с помощью двух существительных одного корня и выделяющую явление из ряда ему подобных: «Песнь над всеми песнями», «Наилучшая из песен», «Высшая песня». Кальки, подобные русской форме «Песнь Песней», есть во всех языках: ср. греч. Aisma Aismaton, лат. Canticum Canticorum, нем. Das Lied der Lieder, англ. The Song of Songs и т. п. Как предполагают исследователи, это название сложилось постепенно и несет в себе оценку восторженных почитателей (как, например, название «Божественной Комедии» Данте, которую сам поэт назвал просто «Комедия», а далее восхищенные почитатели прибавили слово «Божественная»). С другой стороны, название «Песнь Песней», как давно отмечали еврейские мудрецы, может быть истолковано также как «Песнь, состоящая из отдельных песен», т. е. как указание на структуру произведения, в котором нет авторской речи, но звучат голоса юноши и девушки, обменивающихся песнями, а также мужского и женского хоров. Неслучайно И.В. Гёте определил Песнь Песней как «перекликающиеся песни» и назвал их «самым неподражаемо нежным, что дошло до нас от запечатлений любви страстной и прелестной» (перевод А. Михайлова)[344]. Великий поэт указывал также, что Песнь Песней — «Песнь Любви, самая древняя и прекрасная песнь Востока»[345].

Итак, тема Песни Песней — любовь, одно из самых сложных, сильных и загадочных чувств, присущих человеку, причем любовь изображена здесь с подчеркнутым эротизмом — не только как радость духа, но и как радость плоти. Вероятно, в силу этого и возникло сначала в иудейской, а затем в христианской традиции аллегорическое истолкование Песни Песней как отражения любви Бога и избранного Им народа, Христа и Церкви Христовой, а также присущее обеим традициям мистическое понимание Песни Песней как описания великой любви между Богом и душой человека. Как известно, еще во II в. н. э. среди еврейских мудрецов, упорядочивавших в Йавне канон Танаха, возникли споры относительно уместности присутствия в Священном Писании Песни Песней. Книгу спас от небытия выдающийся законоучитель рабби Акива, заявивший, что именно Песнь Песней звучала в тот момент, когда пророк Моше получал Тору на Синае и что если все Писания святы, то Песнь Песней — «Святая Святых». Возможно также, что сам древний поэт, создавший для потомков окончательную редакцию текста на основе более древних песен, уже имел в виду аллегорическую и мистическую интерпретации этих песен. Однако при всех возможных чисто духовных интерпретациях Песнь Песней поражает прежде всего радостью, щедростью, красочностью земного мира, она прославляет земную человеческую любовь. Но в самой этой любви не есть ли присутствие Любви Божественной? Библия представляет человека во всех сферах его бытия, а без любви это бытие неполно и скудно, бесцветно и тускло (достаточно вспомнить историю любви патриарха Иакова к Рахили, рассказанную в Книге Бытия). Вот почему присутствие этой торжествующей песни земной любви так уместно в Священном Писании. «Перед нами книга, одинаково хорошо подходящая и к свадебному веселью, и к одиноким восторгам самоуглубленных раздумий, и в этом она схожа с такими шедеврами ближневосточной поэзии, как стихи Хафиза», — пишет С.С. Аверинцев[346].

Традиция приписывает Песнь Песней царю Соломону. Об этом говорит и надзаголовок текста: Шир ѓа-Ширим ашер ли-Шломо — «Песнь Песней Соломонова» (Песн 1:1). Действительно, блистательный двор Соломона, контактировавший со многими соседними культурами, был благодатной почвой, на которой могла привиться египетская традиция любовных песен и появиться своя. Влияние египетской любовной лирики эпохи Нового царства, несомненно, заметно в Песни Песней. Оно сказывается в первую очередь в обращении к возлюбленной, к невесте — «сестра». Называние влюбленных «брат» и «сестра» было сложившейся устойчивой формулой в египетской поэзии, дающейся без всяких комментариев и пояснений. Для евреев же это было столь непривычно, что текст тут же поясняет: «Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста…» (Песн 4:9; СП); «О, как любезны ласки твои, сестра моя, невеста…» (Песн 4:10; СП) и т. д. Кроме того, в одном из фрагментов красота девушки сравнивается с грозной и неприступной красотой города Тирца (Фирца) — древней столицы Северного Израильского царства еще во второй половине X в. до н. э., которая с IX в. до н. э. теряет свое значение и редко упоминается в источниках: «Прекрасна ты, возлюбленная моя, как Фирца, любезна, как Иерусалим…» (Песн 6:4; СП). Чтобы сложилось подобное сравнение, сам текст должен был возникнуть в X в. до н. э.

Тем не менее датировать памятник только X в. до н. э. невозможно. Языковые данные (в частности, персидские заимствования) свидетельствуют, что окончательная редакция текста сложилась в IV или III в. до н. э. Скорее всего, мудрецы-хахамим воспользовались авторитетом и образом Соломона, который был для них олицетворением мудрости и поэзии, и приписали Песнь Песней царю Соломону (случай псевдоэпиграфики, типичный для восточной традиции). Однако, несмотря на длительный период становления памятника, его нельзя считать стихийной контаминацией фольклорных форм. Несомненно, он прошел через руки тонкого профессионала, неведомого гениального поэта, который придал книге целостность и законченность.

До сих пор продолжаются споры по поводу жанровой природы Песни Песней[347]. Ее определяли и как священную драматическую поэму, написанную в духе буколики (Ориген), и как Божественную пасторальную драму (Дж. Милтон), как собрание любовных и одновременно религиозно-духовных песен, связанных в единое целое и принадлежащих реальному Соломону (И.Г. Гердер[348]), и как драму или даже мелодраму с различным количеством действующих лиц (И.Ф. Якоби[349], К.Ф. Аммон[350], Э. Ренан[351], Ф. Делич, Г.Г.А. Эвальд[352], К.Д. Гинсбург и др.), и как сугубо фольклорное собрание свадебной и любовной лирики. Последняя концепция окончательно сложилась в XIX в. под влиянием развития этнографии и фольклористики, и в частности — описания немецким консулом в Дамаске И.Г. Вецштайном (Вецштейном) в 1873 г. современных сиропалестинских, т. е. арабских, свадебных обрядов. Опираясь на данные Вецштайна, немецкий исследователь К. Будде в 1894 г. наиболее последовательно изложил концепцию о том, что Песнь Песней — собрание песен сельской свадебной недели. Однако современная библеистика весьма скептически относится к прямому перенесению современных обрядов и обычаев сиро-палестинского региона на мир Древности, и в частности — на мир библейский. Некоторые современные исследователи (например, М.Х. Сегал) полагают, что Песнь Песней — антология не свадебной, а просто любовной поэзии, аранжированная редактором-составителем, который определенным образом расположил материал и придал ему единство. Фольклорная гипотеза преобладала и в советской библеистике (в частности — в работах выдающегося востоковеда-семитолога, гебраиста и переводчика И.М. Дьяконова[353]), однако подход к Песни Песней как к сугубо фольклорному собранию песен, практически никак не связанных между собой, не является единственно убедительным и общепринятым[354]. В последнее время многие исследователи склоняются к той точке зрения, что Песнь Песней представляет собой глубоко продуманное и сложно структурированное целое (например, Р. Кесслер[355], Дж. Ш. Экзам[356] и др.), что сама целостность изначально заложена в произведении автором окончательной его редакции[357]. Такого же мнения придерживался С.С. Аверинцев (см. ниже).

В Песни Песней тесно переплетаются лирическое и драматическое начала. В ней нет авторской речи, но есть лирические излияния и медитации, страстные монологи героев и их диалоги, а также партии хора (хотя они определяются только по смыслу), а значит — драматизованная форма. Кроме того, есть некий единый сюжет, хотя и не лежащий на поверхности, как и подобает лирическим произведениям, — внутреннее действие, служащее не изобразительной цели и не демонстрации визуального сценического ряда, но выявлению движения человеческого духа и нюансов чувств, алогичной логики страсти. Таким образом, по жанру Песнь Песней представляет собой лирико-драматическую поэму (или лирическую поэму в драматизованной форме). Кроме того, это поэма любовно-эротическая и одновременно религиозно-философская, ибо речь идет о любви в самых разнообразных ее аспектах — любви физической и духовной, любви между мужчиной и женщиной, любви между Богом и общиной верных Ему, между Богом и человеческой душой.

В центре Песни Песней — история любви и описание свадебного обряда, в мифопоэтическом мышлении многих народов обладающего особым священным, сакральным смыслом. Главные действующие лица поэмы — безымянные Он и Она, пастух и пастушка. Девушка лишь однажды названа по месту происхождения — ѓа-Шуламмит (шуламитянка, или шуламянка) — жительница Шулама (Сулама): «Вернись, вернись, шуламянка…» (Песн 7:1; здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, перевод И.М. Дьяконова)[358]. Впоследствии это имя нарицательное стало восприниматься как собственное, как имя героини — Суламифь, что отражает и русский Синодальный перевод, где слово «шуламитянка» передается как Суламита: «Оглянись, оглянись, Суламита…» Вероятно, древний Шулам, который библеисты отождествляют с городком Шунем на севере Изреельской долины (современное арабское название этого городка звучит как Шулем), славился своими красавицами (родом из Шунема, или Шунама, была и прекрасная Авишаг ѓа-Шунаммит — Авишаг Шунамитянка, или Ависага Сунамитянка, согревавшая умирающего Давида). Герой поэмы — юноша, которого иногда именуют царем и сравнивают с Соломоном. Однако это сравнение чисто метафорическое: в свадебных обрядах очень многих народов жених уподобляется князю, царю (согласно Талмуду, обряд возложения царского венца на головы жениха и невесты держался до осады Иерусалима Веспасианом в 69 г.). В остальном же текст свидетельствует о простых, бесхитростных занятиях героев поэмы, для которых кровли домов — кедры, потолки — кипарисы:

— Я черна, но собою прекрасна,

Дочери Иерусалима!

Как шатры Кедара, как завесы Соломона.

Не смотрите, что я загорела,

Что меня подглядело солнце.

Мои братья на меня прогневились,

Виноградники стеречь мне велели,—

Свой же виноградник не устерегла я.

— Ты мне расскажи, любовь моей души,

Где ты стадо пасешь, где со стадом отдыхаешь в полдень,

Чтобы мне не бродить под покрывалом,

Где друзья твои расположились! —

Если ты не знаешь, прекраснейшая из женщин,

Выходи по тропам овечьим и паси ты козочек своих

У шатров пастушьих.

(Песн 1:5–8) [68]

В оригинальном тексте поэмы чередуются стихи различной длины, но наиболее употребительны длинные пятиударные строки с цезурой (ритмической паузой) после третьей или после второй музыкальной стопы. Все это создает необычайную гибкость интонации, разнообразие ритмического рисунка.

Автор поэмы, несомненно, опирался на фольклорные источники (свадебные и любовные песни), но при этом превратил цикл песен в маленькую стихотворную драму, ввел в песенную лирику драматический элемент. Так как оформлялась поэма окончательно уже в эпоху эллинизма, исследователи первоначально видели здесь влияние драматизованных лирических жанров эллинистической литературы, и в первую очередь идиллии (или буколики; жанр, появившийся в греческой поэзии благодаря Феокриту). Однако по мере изучения древней ближневосточной поэзии (египетской, шумерской, вавилонской, еврейской) ученые все больше убеждались в том, что именно ближневосточная традиция повлияла на формирование эллинистической идиллии. С.С. Аверинцев отмечает: «…свадебные напевы — материал для Песни Песней; но материал этот подвергнут изысканному литературному оформлению и приобрел облик, стоящий на границе драмы. Некоторые ученые усматривали в этой полу-драматичности влияние эллинистического мима, но в свете известных науке образов египетской и отчасти вавилонской любовной поэзии разумнее предположить, что, напротив, ближневосточная традиция, законным плодом которой является Песнь Песней, оказала воздействие на эллинистический мим (и на эллинистическую идиллию, лирико-драматическая форма которой, пожалуй, ближе всего подходит к Песни Песней)»[359].

При всей кажущейся хаотичности и даже алогичности некоторых фрагментов Песнь Песней поражает глубокой продуманностью композиции: в ней видится единое действие, имеющее свои законченные и в то же время взаимосвязанные эпизоды[360].

Начинается поэма со своеобразной экспозиции — изображения внутреннего состояния героини, к которой приближается сладкий, манящий и в то же время пугающий своей грозной силой призрак любви:

Пусть уста его меня поцелуют!

Ибо лучше вина твои ласки!

Дух твоих умащений прекрасен,

Разлитой елей — твое имя,

Потому тебя девушки любят.

(Песн 1:2–3) [67]

Действие происходит пока в мире смятенного воображения девушки, ждущей любви, готовой открыть ей сердце, и поэтому поэтическая речь перебивается страстными эмоциональными возгласами: «Влеки меня! За тобой побежим мы!» (Песн 1:3) [67].

Значительная часть действия происходит в некоей сновидческой реальности. Так, в следующем эпизоде образ возлюбленного постоянно преследует девушку, мелькает в изгибах холмов, дразнит ее воображение, призывает ее выйти ему навстречу:

Голос милого! Вот он подходит,

Переcкакивая по горам, перебегая по холмам, —

Мой милый похож на газель иль на малого олененка.

Вот стоит он за нашей стеной,

Засматривает в окошки, заглядывает за решетки.

Молвит милый мой, говорит мне:

«Встань, моя милая, моя прекрасная, выйди,

Ибо вот зима миновала,

Ливни кончились, удалились,

Расцветает земля цветами,

Время пения наступило,

Голос горлицы в земле нашей слышен,

Наливает смоковница смоквы,

Виноградная лоза благоухает —

Встань, моя милая, моя прекрасная, выйди!

Моя горлица в горном ущелье, под навесом уступов,

Дай увидеть лицо твое, дай услышать твой голос,

Ибо голос твой сладок, лицо твое прекрасно!»

(Песн 2:8–14) [70–71]

В следующем эпизоде ожидание возлюбленного достигает апогея, и тогда, в воображении своем, девушка отправляется его искать, расспрашивает о нем городскую стражу:

Ночью на ложе я искала любимого сердцем,

Я искала его, не находила,

Встану, обойду-ка я город по улицам и перекресткам,

Поищу любимого сердцем.

Я искала его, не находила,

Повстречала тут меня стража, обходящая город:

«Вы любимого сердцем не видали ль?»

(Песн 3:1–3) [71–72]

Жажда любви сильнее всех страхов и запретов, сильнее самого страха перед любовью. «Любовное томление» — так можно было бы определить состояние героини, выраженное с необыкновенной силой в первых эпизодах поэмы:

Он ввел меня в дом пированья,

надо мной его знамя — любовь!

Изюмом меня освежите, яблоком меня подкрепите,

Ибо я любовью больна.

Его левая — под моей головою,

а правой он меня обнимает.

Заклинаю вас, дочери Иерусалима,

Газелями и оленями степными —

Не будите, не пробуждайте любовь,

Пока сама не пожелает!

(Песн 2:4–7) [70]

Следующий эпизод представляет собой монолог жениха, восторженно славящего красоту невесты, и это голос, уже звучащий не в воображении девушки, а в реальности. Метафоричность текста сочетается с предельной конкретностью и наглядностью, зримостью и осязаемостью образов:

Как прекрасна ты, милая, как ты прекрасна!

Твои очи под фатою — голубицы,

Твои волосы — как стадо коз,

что сбегает с гор Гилеадских,

Твои зубы — как постриженные овцы,

возвращающиеся с купанья,

Родила из них каждая двойню,

и нет среди них бесплодной.

Как багряная нить твои губы, и прекрасна твоя речь.

Как разлом граната твои щеки из-под фаты.

Как Давидова башня твоя шея, вознесенная ввысь.

Тысяча щитов навешано вокруг — всё оружие бойцов!

Две груди твои — как два олененка,

Как двойня газели, что бродят средь лилий.

Пока не повеял день, не двинулись тени,

Я взойду на мирровый холм, на ладановую гору —

Вся ты, милая, прекрасна, и нет в тебе изъяна.

(Песн 4:1–7) [73–74]

В этом фрагменте красота девушки уподоблена цветущему прекрасному саду со множеством плодов и ароматов, здесь рождаются знаменитые аллегорические образы, поражающие своим эротизмом и одновременно целомудрием: девственная красота невесты уподобляется запертому саду, запечатанному колодцу, закрытому роднику:

Замкнутый сад — сестра моя, невеста,

Замкнутый сад, запечатанный источник.

Твоя поросль — гранатовая роща с сочными плодами,

С хною и нардом.

Нард и шафран,

Аир и корица,

И все ладановые деревья,

Мирра и алоэ,

И весь лучший бальзам!

Источник садов, колодец с живой водою,

бегущей с Ливана!

(Песн 4:12–15) [74–75]

«Замкнутый сад» должен «отомкнуть» возлюбленный, жених. Он должен отведать сочных «плодов» этого сада, и девушка сама приглашает его сделать это:

Подымись, северный ветер, приди, ветер южный!

Ветер, повей на мой сад, пусть разольются его благовонья!

Пусть войдет мой милый в свой сад,

Пусть вкусит его сочных плодов!

(Песн 4:16) [75]

Этот Сад — Пардес — станет в еврейской мистической традиции олицетворением Сада сакральных знаний, куда входят, чтобы приобщиться к великим тайнам Всевышнего. В мировой литературе этот Сад навсегда останется символом таинств любви. В русской поэзии самой прекрасной вариацией к этому знаменитому фрагменту Песни Песней являются замечательные по своей звукописи и красочности образов, а также глубокие по силе выраженного в них чувства строки А.С. Пушкина:

Вертоград моей сестры,

Вертоград уединенный;

Чистый ключ у ней с горы

Не бежит, запечатленный.

У меня плоды блестят

Наливные, золотые;

У меня бегут, шумят

Воды чистые, живые.

Нард, алой и киннамон

Благовонием богаты:

Лишь повеет аквилон,

И закаплют ароматы.

В следующем эпизоде мы вновь возвращаемся в мир смятенного воображения девушки, в мир ее ночных грез. Кажется, видения героини достигают нестерпимой остроты и осязательности, в ее сознании неразделимо переплетаются сон и явь, ей чудится, что возлюбленный стучится в дверь, ей слышится его голос:

Я сплю, но бодрствует сердце…

Голос милого! Вот он стучится:

«Отвори мне, моя милая, сестра моя, моя голубка,

моя чистая!

Голова моя полна росою, мои кудри — влагою ночи!»

(Песн 5:2) [75]

Однако это по-прежнему только видение, и поэтому оно неизбежно ускользает:

Встала милому отворить я, а с рук моих капала мирра,

С пальцев — текучая мирра на скобы засова.

Отворила я милому — а милый пропал, удалился,

Отвернулся — вслед за ним душа моя устремилась.

(Песн 5:5–6) [76]

После этого наступает психологическая кульминация и происходит перелом в развитии действия: оно переносится из плана воображения или ночных грез в реальный план. Девушка отправляется искать возлюбленного. В сходной с первоначальной сцене с расспросами стражников последние на этот раз ведут себя по-иному: избивают девушку и срывают с нее покрывало (без покрывал ходили только блудницы). Но ничто не может остановить любовь. В новом эпизоде, симметрично предыдущему описанию девушки из уст возлюбленного, героиня говорит о красоте любимого. Поражает пластическая текучесть описаний, образы как бы переливаются друг в друга:

Лицо его — чистое золото,

кудри его — гроздья пальмы,

Черные, как ворон,

Очи его — как голуби на водных потоках,

Купаются в молоке, сидят у разлива.

Щеки его — как гряды благовоний,

растящие ароматы,

Губы его — красные лилии,

капающие миррой текущей,

Руки его — золотые обручи, унизанные самоцветом,

Живот его — плита слоновой кости,

выложенная лазуритом.

Ноги его — мраморные столбы,

укрепленные в золотых опорах,

Лик его — как Ливан, он прекрасен, как кедры.

Нёбо его — услада, и весь он — отрада!

Таков мой милый, таков мой друг,

Дочери Иерусалима!

(Песн 5:11–13) [76–77]

Описание чувственной прелести возлюбленного или возлюбленной (так называемый васф[361]) фигурирует в Песни Песней несколько раз, являясь своеобразным маркером ее композиционных частей. Так, в 6-й главе повторяется фрагмент васфа из главы 4-й, но в сокращении и с некоторыми вариациями в начале: «Прекрасна ты, милая, как Тирца, хороша, как Иерусалим^2, / И грозна, как полк знаменный! // Отведи от меня глаза — они меня в трепет повергли!» (Песн 6:4–5) [77–78]. Но если из уст девушки развернутый васф звучит всего лишь один раз (хотя при этом бóльшая часть Песни Песней представляет собой своеобразный «поток сознания» героини, грезящей о любви и переживающей ее наяву), то из уст юноши — три раза. Тройным эхом повторяется описание возлюбленной в последнем эпизоде поэмы, и это описание вновь поражает соединением смелой эротической метафорики и конкретности, интимности интонации и гиперболичности образов:

Как прекрасны твои ноги в сандалиях, знатная дева!

Изгиб твоих бедер — как гривны, что сделал искусник,

Твой пупок — это круглая чаша:

Пряное вино в ней да не иссякнет!

Твой живот — это ворох пшеницы

с каемкою красных лилий,

Твои груди, как два олененка, двойня газели,

Твоя шея — башня слоновой кости,

Твои очи — пруды в Хешбоне

У ворот Бат-Раббим.

Твой нос, как башня Ливана на дозоре против Дамаска,

Твоя голова, как гора Кармел,

И пряди волос — как пурпур.

Царь полонен в подземельях!

(Песн 7:2–3) [79]

Мир Песни Песней столь необычен, что стан красавицы на наших глазах становится стволом пальмы, на которой гроздья фиников неотличимы от девичьих грудей, которые одновременно уподобляются гроздьям винограда:

Этот стан твой сравню я с пальмой

И с гроздьями — груди.

Я сказал: заберусь на пальму,

Возьмусь за фиников кисти,

И будут груди твои, как гроздья лозы,

Как яблоки — твое дыханье,

И нёбо твое — как пряное вино,

Прямо к милому течет,

Бежит по губам спящих.

(Песн 7:8–9) [80]

Отмечая в связи с этим фрагментом специфические стилевые черты Песни Песней, С.С. Аверинцев пишет: «Слова древнееврейского поэта дают не замкнутую пластику, а разомкнутую динамику, не форму, а порыв, не расчлененность, а слиянность, не изображение, а выражение, не четкую картину, а проникновенную интонацию. Эта родовая черта сближает Песнь Песней с лирикой Псалмов»[362].

В самом финале поэмы — своеобразном эпилоге — влюбленные наконец-то встречаются, и апофеоз их любви совпадает с апофеозом весеннего расцвета природы, но одновременно и с апофеозом ее осеннего плодородия:

Досталась я милому, и ко мне — его желанье.

Пойдем, мой милый, выйдем в поля,

Заночуем в селеньях,

Выйдем утром в виноградники:

Зеленеют ли лозы, раскрываются ль бутоны,

Зацветают ли гранаты?

Там отдам я мои ласки тебе.

Мандрагоры благоухают, у дверей наших много плодов:

Нынешних и давешних я напасла тебе, мой милый!

(Песн 7:11–14) [80]

Здесь все пронизано мыслью о бесконечном продолжении жизни, о ее буйном цветении и плодоношении. Не случайно упоминаются и мандрагоры: согласно древним представлениям, их плоды приносят плодовитость даже бесплодной женщине, а главное — усиливают сексуальную энергию (возможно, само слово дудайим, которым в оригинале обозначены мандрагоры, того же корня, что и часто встречающееся в нем слово додим — «ласки»[363]). Прославлением любви, сильной, как смерть, всепобеждающей, и заканчивается поэма:

Положи меня печатью на сердце,

На руку твою печатью!

Ибо любовь — как смерть, сильна!

Ревность — как ад, тяжка,

Жаром жжет — Божье пламя она —

И не могут многие воды любовь погасить,

Не затопить ее рекам.

Кто захочет всем богатством своим заплатить за любовь —

Того наградят презреньем.

(Песн 8:6–7) [81]

«Любовь, как смерть, сильна…» — одно из самых знаменитых крылатых выражений, связанных с Песнью Песней и с Библией в целом. Безусловно, о любви писали и в других культурах, в том числе и в гораздо более древних. Показательны типологические схождения и даже лексические совпадения с египетскими любовными песнями Нового царства[364], с шумерскими песнями, писавшимися к обряду священного брака (вплоть до знаменитого: «Его левая — под моей головою, а правой он меня обнимает…»[365]), с вавилонской любовной лирикой. Эти совпадения неудивительны, ибо все это рождалось в общем ближневосточном культурном и литературном контексте, обусловливалось также контактами культур. Однако было бы преувеличением считать, что Песнь Песней является записью обряда священного брака, как полагали адепты так называемой культовой гипотезы, возникшей в ХХ в. и наиболее последовательно изложенной Х. Шмёкелем (H. Schmökel) в книге «Священный брак и Песнь Песней» («Heilige Hochzeit und Hoheslied», 1956). Как верно замечают Р.Е. Мёрфи и О. Карм, «культовая теория на самом деле не интерпретирует Песнь Песней; вместо этого она реконструирует его предысторию»[366]. Возможно, у далеких предков евреев — аморреев, выходцев из Месопотамии, были свои культовые песни, связанные с обрядом священного брака. Однако это только гипотетические построения. Сам же текст Песни Песней не содержит в себе достаточных оснований для признания его записью драматического мистериального действа, подобного мистериям Инанны и Думузи, Иштар и Таммуза. В сравнении с шумерскими и вавилонскими культовыми (а в последнем случае — и светскими) любовными песнями в Песни Песней очевидно внимание не только к телесным, но и духовным аспектам любви, только в древнееврейской поэме любовь уподоблена пламени Божьему, которое ничто не может уничтожить, которое не могут погасить «великие воды». Впервые Любви придан статус великого Божественного Закона, движущего как мирозданием, так и человеческим сердцем. Это, по словам Данте, «Любовь, что движет солнце и светила» (этой строкой, как известно, завершается «Божественная Комедия»).

Итак, автор Песни Песней пытается постичь и выразить логику алогичного — логику самой страсти, от ее зарождения до счастливого апогея. Все внимание неведомого поэта, подарившего нам окончательную редакцию текста, сосредоточено на феномене человека, его телесно-духовного мира, загадках и таинствах его общения с другим человеком, с миром природы (последняя нигде не предстает в культурах Древнего мира такой яркой и волнующе-загадочной, такой созвучной внутреннему миру человека), с великой Духовной Сущностью, которая стоит за этим чарующим тварным миром. В Песни Песней поражает предельная разомкнутость времени и пространства; ее хронотоп — мир и вечность; сквозь ее плотнометафорический, изощренно-герметичный, обманчиво-конкретный язык просвечивают загадочные смыслы. Вероятно, поэтому стали неизбежными, без сомнения, скрытые в тексте (точнее, в полноте его связей со всем семантическим полем еврейской культуры) аллегорические и мистические интерпретации, подхваченные и переосмысленные в великом соревновании культур христианской традицией. Исследователь М. Поуп справедливо замечает по поводу Песни Песней: «Пропорционально ее размерам ни одна книга Библии не вызвала такого количества рецепций и прочтений, такого множества интепретаций каждого ее слова»[367].

«Слово за семью печатями» — так определяет Песнь Песней Мидраш Рабба, указывая тем самым на ее сокровенный, эзотерический смысл, доступный лишь посвященным. Книга, исполненная для обычного читателя, воспринимающего прямой смысл текста, откровенной эротики и чувственной радости, является для религиозного сознания наиболее глубоким выражением теснейшего Союза Всевышнего и избранного Им народа (в иудейской традиции), Христа и Церкви Христовой (в христианской традиции), наиболее адекватным выражением интимнейшего религиозного опыта — мистического союза человеческой дущи и Бога. Это стало следствием великого спора первой монотеистической культуры с культурами языческими, обожествлявшими сексуальность, следствием стремления заменить горизонталь языческого сакрального брака (богиня плодородия, которую замещала жрица, — царь, выступавший в роли Думузи-Таммуза) духовной вертикалью Союза Любви между Богом и Общиной верных Ему, на которую Он изливает Свою милость. Это стало в равной степени следствием стремления одухотворить чувственную природу человека и выразить в чувстве невыразимый духовный опыт.

В еврейском религиозном сознании Песнь Песней прочно связалась с Исходом из Египта («Встань, моя милая, моя прекрасная, выйди!» — голос Возлюбленного, голос Бога, обращенный к общине Израиля) и Синайским Откровением, когда, согласно толкованию, Тора была дарована общине Израиля как обручальное кольцо (поцелуи уст Возлюбленного в интерпретации еврейских мудрецов — Слова Божьи, Его Заповеди, прикасающиеся к душе человека). Песнь Песней интерпретируется также в иудейской традиции в эсхатологическом мессианском русле: Невеста — Община Израиля, страстно ждущая встречи со своим Женихом — Мессией. Книга связывается также с очень важным для еврейской традиции ритуалом встречи Субботы. В этой интерпретации Невеста — Царица-Суббота, а Жених — народ, встречающий ее.

Кроме различных аллегорических прочтений Песнь Песней получила в еврейской традиции мистическую интерпретацию. Книга, говорящая, казалось бы, языком плотской любви, стала эталоном языка, наиболее адекватного для выражения невыразимого — невоплотимого в слове духовного опыта, связанного с интуитивным постижением Бога, с Даат Элоѓим — Богопознанием[368]. Cуществование подобного понимания текста уже в первые века новой эры отражает знаменитое высказывание рабби Акивы, положившее конец спорам еврейских мудрецов относительно святости Песни Песней: «Не должно быть никаких сомнений и споров среди Израиля, что к Песни Песней нужно прикасаться чистыми руками, потому что весь мир начал существовать [пришел в движение] только в тот день, когда Песнь Песней была дарована ему. Почему так? Потому что все Писания (Кетувим) святы, а Песнь Песней — Святая Святых» (Мидраш Рабба I, 10. — Перевод наш. — Г.С.). Показательно, что рабби Акива связывает Песнь Песней не только с Синайским Откровением, но и с творением мира, которому Всевышний дал великий закон Любви, а также и с тем неповторимым опытом, который переживал первосвященник, входивший один-единственный раз в году — в праздник Йом Киппур (День Очищения, День Искупления, Судный День) — в Святая Святых Иерусалимского Храма и общавшийся с Богом лицом к Лицу. Еще одну версию высказывания рабби Акивы зафиксировал трактат Мишны Йадаим (букв. «Руки»), посвященный проблемам ритуальной чистоты и нечистоты и омовения рук перед чтением Священного Писания. При этом еврейские мудрецы полагали, что даже самые чистые руки нечисты, т. е. являются оскверненными, перед прикосновением к священным свиткам. Однако некоторые из них (рабби Йосе, рабби Шимон бен Аззай) полагали, ссылаясь на более древние авторитеты, что Песнь Песней «не оскверняет» руки (т. е. их можно не омывать перед ее чтением, ибо она не так уж свята). И тогда рабби Акива негодующе возразил: «Упаси Боже! — ни один человек в Израиле никогда не говорил о Песни Песней, что она не делает руки нечистыми, ибо целый мир не стоит того дня, в который Песнь Песней была дана Израилю; ибо все Писания (Кетувим) святы, но Песнь Песней — Святая Святых» (Йадаим 3:5)[369]. Слова законоучителя недвусмысленно говорят, что подобный подход к Песни Песней сложился гораздо раньше времени его жизни (конец I в. до н. э. — 135 г. н. э.), хотя многие ученые именно рабби Акиву считают основоположником мистического подхода к Песни Песней. Так или иначе, справедливо замечание современного израильского исследователя М. Гиршмана: «…рабби Акива делает попытку прославить элемент любви в религии, который находит свое наиболее возвышенное выражение в этой книге. Рабби Акива, для которого «возлюби ближнего своего, как самого себя» — «великая заповедь Торы», — это тот самый рабби Акива, который радовался возможности исполнить заповедь «возлюби Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим», когда умирал как мученик»[370].

Особое прочтение Песнь Песней получила в мистической каббалистической традиции, которая полагает, что библейская книга отражает великую тайну внутренней жизни Самого Бога: союз мужского и женского начал в Нем, сакральный брак Царя Вселенной и Его Царицы — Шехины (Шехина — слово женского рода; букв. с иврита «присутствие», «пребывание») — имманентности Бога миру, Его Присутствия в мире, Мировой Души. Отражением этой великой Божественной Любви является верная супружеская любовь избранников Божьих[371].

Вся последующая еврейская традиция, в том числе и поэтическая, пронизана токами и мотивами Песни Песней (особенно светская и религиозная поэзия великого средневекового поэта Йеѓуды ѓа-Леви).

Аллегорическая и мистическая интерпретации Песни Песней в христианской традиции были заложены Оригеном (184–253 или 254)[372] в его «Гомилиях на Песнь Песней» (245–247) — комментарии, состоявшем из десяти книг, из которых сохранилась лишь половина, и то не в оригинале, а на латинском языке. В своем подходе Ориген совершенно открыто опирается на еврейские аллегорические и мистические интерпретации, одновременно переосмысливая их в русле христианской традиции и напоминая, что Божьи слова были переданы христианам иудеями[373]. Утверждая, что Песнь Песней — самая прекрасная из всех библейских песен, Ориген говорит: «Писание перед нами… Духом поет песнь брака, узами которого Церковь соединяется со Христом, Небесным Женихом, желая стать единою с Ним через Слово»[374]. Одновременно Ориген утверждает, что тот, кто подготовил свою душу изучением этики и природы (с ними он связывает еще две книги, приписываемые Соломону, — Притчи и Экклесиаст), тот может приступить к созерцанию незримого, тот «способен перейти к догматическим и мистическим вопросам и таким образом продвигаться вперед к созерцанию Божества с чистой и духовной любовью»[375].

С легкой руки Оригена Песнь Песней стала исчерпывающим языком любви для христианских мистиков, переживавших то, что Фома Аквинский назвал cognitio Dei experimentalis — «познание Бога путем опыта», т. е. внерациональным, интуитивно-чувственным путем[376]. Мотивы Песни Песней пронизывают, например, книгу немецкого мистика XIII в. Мехтильды Магдебургской «Струящийся Свет Божества»[377]. Особенный всплеск интереса к Песни Песней характерен для немецких поэтов-мистиков XVII в. — Ф. Шпее, Ангелуса Силезиуса (сборник «Святое наслаждение Души, или Духовные пасторали Души, влюбленной в Иисуса», 1657), а также для их современников — М. Опица, П. Флеминга, А. Грифиуса, Ф. фон Цезена, соединявших мистическое и светское прочтения Песни Песней в вариациях на ее темы и многочисленных аллюзиях на нее[378]. В равной степени Песнь Песней являлась своего рода метатекстом для мистической поэзии Дж. Донна и английских метафизиков (особенно Дж. Герберта).

Образность и стилистика Песни Песней оказали огромное влияние на светскую европейскую поэзию (прежде всего — наряду с античной традицией — на буколическую, или пасторальную, линию в ней[379], на любовную лирику), особенно начиная с XVII в. Вариациями на ее темы и многочисленными аллюзиями на нее насыщены поэзия Дж. Марино, ранняя любовно-эротическая лирика Дж. Донна, английских поэтов-кавалеров. Над Песнью Песней размышлял и ее перелагал Вольтер, ее мотивы звучат в стихотворениях И.В. Гёте, Г. Гейне и многих других поэтов. Первую светскую вариацию на тему Песни Песней, сохранив глубокие духовные подтексты, создал Г.Р. Державин (кантата «Соломон и Суламита», 1807). Вольные переложения отдельных фрагментов поэмы принадлежат перу А.С. Пушкина («В крови горит огонь желанья…», «Вертоград моей сестры…»), А.А. Фета («Не дивись, что я черна…» из цикла «Подражания восточному», 1850). Целостное переложение Песни Песней создает Л.А. Мей («Еврейские песни», 1849–1859). Особый всплеск интереса русских поэтов к Песни Песней очевиден на рубеже XIX–XX вв.: к ней обращаются (в единстве ее вполне земных и религиозно-духовных смыслов) К. Фофанов, Д. Бутурлин, А. Зарин, М. Лохвицкая, Г. Чулков, К. Бальмонт, В. Брюсов, С. Соловьев, М. Волошин, А. Добролюбов[380]. Реминисценции из Песни Песней пронизывают поэзию А. Ахматовой и М. Цветаевой. Одновременно на рубеже веков к Песни Песней обращаются еврейско-русские поэты, видя в ней символ духовных сил и устремлений еврейского народа к возрождению и воссоединению с Землей Обетованной (целостное переложение С. Фруга «Песнь Песней», 1881–1889; «Песня Суламиты» Л. Яффе, 1897; «Из Песни Песней» Я. Гитина, 1906; «Снится мне: в родную землю…» С. Маршака и др.)[381]. Поэтическим миром Песни Песней навеяны новелла А. Куприна «Суламифь» и роман классика еврейской литературы Шолом-Алейхема «Песнь Песней».

Для многих русских поэтов начала ХХ в. был, говоря словами А.А. Ахматовой, «в Библии красный кленовый лист / заложен на Песни Песней». Свидетельством огромной популярности к библейской книге в русской культуре этого времени стал ее новый перевод, выполненный с оригинала искусствоведом, художественным критиком, переводчиком и поэтом А. Эфросом, и составленная им же антология «Песнь Песней в русской поэзии»[382]. Примерно в это же время (в 1908 или 1909 г.) была написана шутливая поэма Саши Черного «Песнь Песней», представляющая собой не только остроумное переложение библейской книги, основанное на «опредмечивании» ее необычной метафорики, но и констатацию важности этого текста для русского поэтического сознания, а также указание на то, что Песнь Песней станет в скором времени полем поэтического эксперимента: «Но клянусь! В двадцатом веке по рождении Мессии / Молодые человеки возродят твой стиль в России…» Подтверждением этому стали поэма имажиниста В. Шершеневича «Песня Песней» («Соломону — первому имажинисту…», 1920), эксперименты с Песнью Песней в лирике М. Цветаевой, аллюзии на нее у О. Мандельштама, Б. Пастернака, равно как и вариации на темы Песни Песней у современных поэтов (Р. Левинзон, Б. Кушнер, А. Грунтовский, И. Ивановский, В. Сидур, Л. Лосев и др.). Целостное переложение Песни Песней создал белорусский поэт Р. Бородулин. Песнь Песней важна и для экспериментальных поисков западноевропейских поэтов ХХ в., особенно для лирики выдающейся немецкой и еврейской поэтессы Э. Ласкер-Шюлер (18691945), выступившей в составе блестящей плеяды немецких экспрессионистов и эволюционировавшей в сторону глубинной символики, необычного метафоризма и поэтического мистицизма[383].

Песнь Песней навсегда осталась непревзойденным лирическим шедевром, отразившим глубину и сложность духовного мира человека, силу и страстность его чувств.

«ЛИТЕРАТУРА ПРЕМУДРОСТИ» В СОСТАВЕ ТАНАХА (ФИЛОСОФСКАЯ ПРИТЧЕВАЯ ТРАДИЦИЯ)

Большую часть раздела Кетувим (Писания) составляет так называемая литература премудрости, связанная с притчевой традицией и стремлением философски осмыслить мир, поставить сложные, подчас неразрешимые проблемы человеческого бытия. В первую очередь это такие книги в библейском каноне, как Мишле, или Мишлей (Притчи Соломоновы), Книга Ийова (Иова) и Когэлет (Экклесиаст). Именно они несут квинтэссенцию библейской мудрости и поныне притягивают к себе сложностью и актуальностью поставленных проблем и невозможностью их однозначной интерпретации.

Слово משל <машаль>, которое традиционно переводится как «притча», обозначало в принципе любое высказывание, для создания и восприятия которого требовалось умственное напряжение, в котором отражалась тонкая интеллектуальная и словесная игра, сгущался, концентрировался духовный, нравственный опыт, передаваемый от отца к сыну (в эпоху Поздней Античности эта традиция наиболее ярко воплотилась в знаменитом талмудическом трактате Пирке Авот — «Поучения Отцов» — выдающемся произведении еврейской афористики).

Притча в библейском каноне представлена несколькими разновидностями. Во-первых, в ее древнейшем и первоначальном значении — как афоризм, нравственная и философская сентенция, могущая переходить в более или менее развернутое поучение. При этом в поучении могут использоваться аллегорические образы, метафоры и символы. В таком виде притчу ярче всего представляет Книга Притчей Соломоновых, в таком виде ее используют и библейские пророки для разъяснения своей этической программы.

Во-вторых, притча являет собой небольшой сюжетный рассказ, в котором конкретный событийный ряд служит для иллюстрации какого-либо нравственного или философского тезиса или для постановки сложнейших, требующих спора и размышления проблем бытия. Притча во второй ее разновидности всегда представляет собой иносказание, всегда имеет несколько уровней прочтения (предельно многозначная притча получила впоследствии название «парабола», или «символическая притча»). Таким образом, и во второй разновидности притча может быть представлена в двух вариациях: как прозрачная аллегорическая и назидательная повесть-притча, обычно в прозаической форме (см. об этом ниже), и как сложное философское произведение, дающее возможность неоднозначных трактовок и закономерно тяготеющее к жанру философской поэмы (в таком виде притчевую традицию представляют Книга Иова и Экклесиаст).

Поэтика Книги Притчей Соломоновых

Сэфер Мишлей — Книга Притчей Соломоновых — представляет собой древнееврейский сборник афоризмов, антологию изречений житейской мудрости. Этот жанр изначально являлся излюбленным на всем Древнем Ближнем Востоке, в связи с чем типологически близкими древнееврейской афористике оказываются египетские поучения (например, «Поучение Птаххотепа» или более позднее «Поучение Аменемопе», в котором есть почти дословные структурные переклички с Книгой Притчей Соломоновых: «Дай уши твои, внимай словам, сказанным мной, обрати сердце свое к пониманию их»).

Хотя сборник и представляет собой собрание отдельных афоризмов и поучений, он образует единое целое, которое придали ему гениальные редакторы (или редактор). Все притчи связаны интонацией отеческой любви к сыну, страстного стремления видеть его достойным Божественной любви, праведным и мудрым, идущим путем истины. Отсюда это настоятельное обращение, варьирующееся в каждой главе книги: «Слушай, сын мой, наставление отца твоего, и не отвергай завета матери твоей, потому что это — прекрасный венок для головы твоей и украшение для шеи твоей» (Прит 1:8–9; СП). Особенно часто этим призывом к сыну, побуждением к познанию мудрости открываются главы: «Сын мой! наставления моего не забывай, и заповеди мои да хранит сердце твое… // Милость и истина да не оставляют тебя; обвяжи ими шею твою, напиши их на скрижали сердца твоего…» (Прит 3:1, 3; СП); «Сын мой! внимай мудрости моей, и приклони ухо твое к разуму моему» (Прит 5:1; СП) и т. п.

Таким образом, все притчи связаны страстным жаром родительского сердца, родительского завета. Кроме того, они соединены единой поэтической, стихотворной формой, изобилующей прямыми и обратными параллелизмами, образными и синтаксическими. Например:

Премудрость возглашает на улице,

на площадях возвышает голос свой,

в главных местах собраний проповедует,

при входах в городские ворота говорит речь свою:

«Доколе, невежды, будете любить невежество?

доколе буйные будут услаждаться буйством?

доколе глупцы будут ненавидеть знание?

Обратитесь к моему обличению:

вот, я изолью на вас дух мой,

возвещу вам слова мои.

Я звала, и вы не послушались;

простирала руку мою, и не было внимающего;

и вы отвергли все мои советы,

и обличений моих не приняли…»

(Прит 1:20–25; СП)

Этот образ самой Премудрости (иврит. Хохма), то скорбящей по поводу людского невежества и падения нравов, то неистово славящей разум, истину, взывающей к благоразумию, также скрепляет разрозненные поучения и афоризмы в единое целое:

Не Премудрость ли взывает?

и не разум ли возвышает голос свой?

Она становится на возвышенных местах,

при дороге, на распутиях;

она взывает у ворот

при входе в город,

при входе в двери:

«К вам, люди, взываю я,

и к сынам человеческим голос мой!»

(Прит 8:1–4; СП)

Премудрость даже строит себе дом и готовит в нем трапезу, приглашая людей на пир разума:

Премудрость построила себе дом,

вытесала семь столбов его,

заколола жертву, растворила вино свое

и приготовила у себя трапезу;

послала слуг своих

провозгласить с возвышенностей городских:

«Кто неразумен, обратись сюда!»

И скудоумному она сказала:

«Идите, ешьте хлеб мой,

и пейте вино, мною растворенное;

оставьте неразумие, и живите,

и ходите путем разума».

(Прит 9:1–6; СП)

Премудрость понимается как основа основ жизни, как ее первоначало, как то, что было создано Богом раньше всех Его творений и послужило главным инструментом в Божьих руках при сотворении мира. Точнее, о Премудрости сказано как о великой художнице при Боге, как о великой радости при Нем и одновременно радости для сынов человеческих:

Господь имел меня началом пути Своего,

прежде созданий Своих, искони:

от века я помазана, от начала,

прежде бытия земли.

Я родилась, когда еще не существовали бездны,

когда еще не было источников, обильных водою.

Я родилась прежде, нежели водружены были горы,

прежде холмов,

когда еще Он не сотворил ни земли, ни полей,

ни начальных пылинок вселенной.

Когда Он уготовлял небеса, я была там.

Когда Он проводил круговую черту по лицу бездны,

когда утверждал вверху облака,

когда укреплял источники бездны,

когда давал морю устав,

чтобы воды не преступали пределов его,

когда полагал основания земли:

тогда я была при Нем художницею,

и была радостию всякий день,

веселясь пред лицем Его во все время,

веселясь на земном кругу Его,

и радость моя была с сынами человеческими.

(Прит 8:22–23; СП)

Уже здесь начинает кристаллизоваться мистическое учение о Премудрости как «олицетворенной мудрости Божества» (С.С. Аверинцев[384]) и как своего рода Душе мироздания, в единении с которой постигаются сакральные тайны. Оно будет продолжено во второканонических Книге Премудрости Соломона, Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова, а затем в христианском учении о Софии — Премудрости Божией. Сравнивая образ Афины, греческой богини мудрости, с образом Премудрости в Книге Притчей Соломоновых и указанных второканонических книгах, С.С. Аверинцев отмечает: «Сама Афина имеет много общего с последующей Софией; и все же если мифологема греческой Афины… есть олицетворение мудрости, то мудрость в греческой мифологии не есть лицо. Иначе в ветхозаветной традиции, где понятие Премудрости — в силу самой специфики иудаистической мифологии — приобретает личностный облик: Самораскрытие Бога в мире должно было принимать характер «лица» (или «как бы лица») — как второго и подчиненного «Я» Бога»[385]. Исследователь отмечает, что Премудрость «выступает как девственное порождение верховного Отца, до тождества к Нему близкая: «Она есть дыхание силы Божией и чистое излияние славы Вседержителя» (Прем Сол 7:25 след.), вышедшее «из уст Всевышнего» (Сир 24:3). <…> Премудрость в своем отношении к Богу есть Его демиургическая, мироустрояющая воля. Она описывается (Прит 8:27–31) как «художница», по законам божественного ремесла строящая мир… <…>…по отношению к миру это — строительница, созидающая мир, как плотник или зодчий складывает дом как образ обжитого и упорядоченного мира, огражденного стенами от безбрежных пространств хаоса; дом — один из главных символов библейской Премудрости (Прит 9:1 и др.)»[386].

В Книге Притчей Премудрость понимается также как умение жить в соответствии с заповедями Божьими, в поисках правды и истины: «Я хожу по пути правды, по стезям правосудия…» (Прит 8:20). Мудрость провозглашается единственной истинной ценностью, которой стоит дорожить человеку и которая противостоит ценностям материальным — внешним и эфемерным:

Блажен человек, который снискал мудрость,

и человек, который приобрел разум!

Потому что приобретение ее лучше приобретения серебра,

и прибыли от нее больше, нежели от золота.

Она дороже драгоценных камней,

и ничто из желаемого тобою не сравнится с нею.

(Прит 3:13–15; СП)

Олицетворением же мудрости в древнееврейской традиции давно стал царь Соломон: его мудрость вошла в поговорку. Быть может, именно поэтому религиозная традиция (и уже в древности) связала происхождение Книги Притчей с Соломоном. Это подтверждает 1-я Книга Царей (3-я Книга Царств; см. 3 Цар 4:32), а также Иисус, сын Сирахов, который, обращаясь к Соломону, говорит: «Как мудр был ты в юности твоей и, подобно реке, полон разума! // Душа твоя покрыла землю, и ты наполнил ее загадочными притчами; // имя твое пронеслось до отдаленных островов, и ты был любим за мир твой; // за песни и изречения, за притчи и изъяснения тебе удивлялись страны» (Сир 47:16–19; СП). Во второканонической Книге Премудрости Соломона от имени самого Соломона говорится: «…я молился, и дарован мне разум; я взывал, и сошел на меня дух Премудрости. //…Я полюбил ее более здоровья и красоты и избрал ее предпочтительно перед светом, ибо свет ее неугасим. //…Я полюбил ее и взыскал от юности моей, и пожелал взять в невесту себе, и стал любителем красоты ее» (Прит 7:7, 10; 8:2; СП).

Однако, как показывают текстологические исследования, Книга Притчей Соломоновых возникла в результате контаминации различных сборников — более раннего происхождения (многие афоризмы действительно восходят к временам Соломона) и более поздних. В наиболее древнем цикле преобладает форма поэтического афоризма в виде сжатого двустишия, построенного по принципу семантического и синтаксического параллелизма:

Начало мудрости — страх Господень;

глупцы только презирают мудрость и наставление.

(Прит 1:7; СП)

Отборное серебро — язык праведного,

Сердце же нечестивых — ничтожество.

(Прит 10:20; СП)

Уста правдивые вечно пребывают,

А лживый язык — только на мгновение.

(Прит 12:19; СП)

Свет праведных весело горит;

светильник же нечестивых угасает.

(Прит 13:9; СП)

Кроткое сердце — жизнь для тела,

а зависть — гниль для костей.

(Прит 14:30; СП)

Праведность возвышает народ,

а беззаконие — бесчестие народов.

(Прит 14:34; СП)

Многие из таких двустишных афоризмов, возможно, представляют собой народные пословицы и поговорки (вспомним, что и древнейшие шумерские пословицы и поговорки имели форму двустишия):

Что уксус для зубов и дым для глаз,

То ленивый для посылающих его.

(Прит 10:26; СП)

Лучше немногое при страхе Господнем,

нежели большое сокровище, и при нем тревога.

(Прит 15:16; СП)

Лучше блюдо зелени, и при нем любовь,

нежели откормленный бык, и при нем ненависть.

(Прит 15:17; СП)

Лучше кусок сухого хлеба, и с ним мир,

нежели дом, полный заколотого скота, с раздором.

(Прит 17:1; СП)

Слава юношей — сила их,

а украшение стариков — седина.

(Прит 20:29; СП)

Коня приготовляют на день битвы,

но победа — от Господа.

(Прит 21:31; СП)

Подобных примеров двустишных афоризмов в книге содержится большое количество. В более поздних, дополнительных циклах афоризм часто разрастается до пространного поучения гомилетического (проповеднического) характера. Таково, например, поучение, занимающее главу седьмую и предостерегающее от соблазна разврата. Оно представляет собой конкретную историю, увиденную глазами неведомого повествователя: «Вот, однажды смотрел я в окно дома моего, сквозь решетку мою, // И увидел среди неопытных, заметил между молодыми людьми неразумного юношу, // Переходившего площадь близ угла ее и шедшего по дороге к дому ее, // В сумерки, в вечер дня, в ночной темноте и во мраке. // И вот — навстречу к нему женщина, в наряде блудницы, с коварным сердцем, шумливая и необузданная, ноги ее не живут в доме ее…» (Прит 7:6–11; СП). И далее разворачивается сцена соблазнения: «Множеством ласковых слов она увлекла его, мягкостию уст своих овладела им. // Тотчас он пошел за нею, как вол идет на убой, и как олень на выстрел, // Доколе стрела не пронзит печени его; как птичка кидается в силки, и не знает, что они — на погибель ее» (Прит 7:21–23). А затем следует резюме: «Итак, дети, слушайте меня, и внимайте словам уст моих. // Да не уклоняется сердце твое на пути ее, не блуждай по стезям ее; потому что многих повергла она ранеными, и много сильных убиты ею: // Дом ее — пути в преисподнюю, нисходящие во внутренние жилища смерти» (Прит 7:24–27; СП).

Многие развернутые поучения используют аллегорические образы и напоминают басню с привычными нам басенными персонажами: «Пойди к муравью, ленивец, посмотри на действия его, и будь мудрым. // Нет у него ни начальника, ни приставника, ни повелителя; // Но он заготовляет летом хлеб свой, собирает во время жатвы пищу свою. // Доколе ты, ленивец, будешь спать? когда ты встанешь от сна твоего? // Немного поспишь, немного подремлешь, немного, сложив руки, полежишь: и придет, как прохожий, бедность твоя, и нужда твоя, как разбойник» (Прит 6:6–11; СП).

Этот фрагмент, напоминающий нам столь знакомый сюжет с муравьем и стрекозой, еще раз подчеркивает одну из определяющих идей всей Книги Притчей: это прославление воли человека, собранности его духа, бодрственности его разума, непрестанного, ежедневного, ежечасного труда души: «Не давай сна глазам твоим и дремания веждам твоим…» (Прит 6:4; СП). Та же мысль иллюстрируется с помощью конкретных и одновременно аллегорических образов поля и виноградника, запустение которых символизирует скудоумие разума и запустение души человеческой: «Проходил я мимо поля человека ленивого и мимо виноградника человека скудоумного, // И вот, все это заросло терном, поверхность его покрылась крапивою, а каменная ограда его обрушилась. // И посмотрел я, и обратил сердце мое, и посмотрел, и получил урок: // «Немного поспишь, немного подремлешь, немного, сложив руки, полежишь; // И придет, как прохожий, бедность твоя, и нужда твоя — как человек вооруженный»» (Прит 24:30–34; СП).

Великая традиция Книги Притчей Соломоновых в рамках древнееврейской литературы будет затем продолжена Книгой Премудрости Йеѓошуа Бен-Сиры (Иисуса, сына Сирахова), не включенной в канон в результате утраты оригинала на иврите, а также в талмудической афористике («Поучения отцов») и афористических произведениях еврейских поэтов и мыслителей Средневековья (Шемуэля ѓа-Нагида, Шеломо Ибн Гвироля, Моше Ибн Эзры, Йеѓуды ѓа-Леви, Авраама Ибн Эзры и др.).

Книга Притчей Соломоновых существенно повлияет и на стиль и афористическую природу евангельских притч и афоризмов (особенно в Нагорной проповеди), новозаветных Посланий, а также далее на писания Отцов Христианской Церкви и на светскую афористику — вплоть до «Опытов» М. Монтеня, «Мыслей» Б. Паскаля, «Максим» Ф. де Ларошфуко, «Характеров» Ж. Лабрюйера и т. д.

Книга Иова: проблема теодицеи и своеобразие ее художественного решения

Среди книг, вошедших в канон Танаха, — даже на этом величественном фоне, — Книга Ийова (Иова) выделяется поразительной сложностью и глубиной, невозможностью однозначного истолкования (не это ли притягивало и притягивает к ней художников разных культур и эпох?), а также высокими поэтическими качествами, особой художественной экспрессией. Книга Иова представляет притчу в ее наиболее сложной разновидности — притчу-параболу — и по своим жанровым признакам является лиро-эпической поэмой с очень сильными элементами драматизма (драматизованность формы задает ситуация спора). Кроме того, это философская поэма, ибо она представляет собой одну из первых законченных и очень глубоких теодицей[387] — попыток оправдания справедливости Бога и созданного Им бытия в свете явной несправедливости последнего. Необходимость этого оправдания неизбежно встает перед религиозным сознанием в связи с существованием кажущегося иррациональным зла — страданий невинных и праведных. При этом Книга Иова, несомненно, обнаруживает ряд параллелей с древними ближневосточными литературами (египетской, шумерской, вавилонской) и представляет собой иудейскую версию сюжетного архетипа «невинного страдальца».

Попытка осмыслить мир перед лицом страданий невинных издревле предпринималась человеческим сознанием, а очевидность зла и неправедности социального бытия, несовпадение представлений о справедливости как божественной основе миропорядка и порой вопиющей абсурдности этого миропорядка волновали умы буквально с самых первых шагов художественной словесности. Эти проблемы наметились уже и в египетском философском диалоге «Беседа Разочарованного со своей душой», и в шумерской и вавилонской версиях «Поэмы о Невинном страдальце», и особенно в «Вавилонской теодицее»[388].

Таким образом, очевидно, что проблема теодицеи — проблема оправдания Божественного бытия перед лицом страданий невинных — одна из ключевых и кардинальных для литературы всего Ближнего Востока. Однако именно древнееврейская Книга Иова преподнесла ее на качественно ином духовном, философском, художественном уровне, и связано это, несомненно, не только с мудростью и огромным поэтическим талантом ее неведомого автора (согласно еврейской религиозной традиции, этим автором был пророк Моисей), но и с принципиально новым осмыслением проблемы теодицеи в русле монотеистической традиции. Именно в мире монотеизма проблема оправдания Бога (точнее — Промысла Божьего) становится особенно болезненно-острой, ведь Единый Бог — единственный Источник бытия. Кроме того, Он абсолютно справедлив и сотворил мир (в том числе и человека) как абсолютное добро. Тем более в полный рост встает вопрос о том, что является причиной существования зла, и тем очевиднее это связывается с великим и опасным даром, данным Всевышним человеку, — со свободой воли, ибо если Бог только предопределяет все, то Он и виноват во всем, в том числе и в вине виновного. Если же это не так, то еще болезненнее и неразрешимее вопрос: почему Господь не оградит невинных, не спасет их, ведь Его воля всесильна?

В Книге Иова, по словам С.С. Аверинцева, «как нельзя более ярко выступает вкус к глубокомысленной словесной игре, к спору, к сар казму»[389]. Добавим: в ней в наибольшей степени сказался также интерес еврейской культурной традиции к постановке сложнейших, антиномичных проблем бытия. Именно трагические антиномии, не укладывающиеся в человеческом сознании, не поддающиеся чисто рациональному истолкованию, в центре этой книги: праведнику обещана награда, но всегда ли ему хорошо в этом мире? не чаще ли страдают в этом мире как раз праведные и невинные? почему, если Бог есть справедливость, Он допускает страдания невинных? По мысли С.С. Аверинцева, книга содержит в себе и протест против слишком прямо и примитивно понятой премудрости (хорошее поведение — вознаграждение); здесь «показана граница, на которой самые хорошие школьные прописи теряют свой смысл»[390]. И быть может, самые главные вопросы, поставленные в этой воистину философской поэме: что есть человек? достоин ли он Божественного избрания? какова природа человеческой веры? имманентна ли она (внутренне присуща человеку, является его главной опорой) или эта вера — только результат обещанной награды за хорошее поведение? Как говорится в знаменитом Псалме, — «что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его?» (Пс 8:5; СП). Не те же ли самые мысли будут терзать воспаленный мозг Иова, измученного обрушившимися на него несчастьями? Но что физические муки перед страшной загадкой: за что? За что постоянное, пристальное, ревнивое внимание, не дающее перевести дух, сглотнуть слюну?

Что есть человек, что Ты отличил его,

занимаешь им мысли Твои,

каждое утро вспоминаешь о нем,

испытуешь его каждый миг?

Когда отведешь Ты от меня взор,

отпустишь меня сглотнуть слюну?

(Иов 7:17–19; здесь и далее перевод С.С Аверинцева)[391]

В поэме представлен трагический опыт горького одиночества, невыносимого смятения души, опыт дерзновенного спора с Самим Богом и опыт радостного приятия Божественного бытия вопреки горю и страданиям, в эпицентре болей и скорбей, — опыт, столь значимый для еврейского народа с его многострадальной историей и для всего человечества на исходе второго тысячелетия новой эры.

Книга Иова написана неведомым гениальным поэтом, жившим в Иудее примерно в V в. до н. э. Именно этим временем датируют поэму библеисты, опираясь на языковые данные и на некоторые другие, косвенные факторы, имеющие, тем не менее, отношение к важнейшим смыслам произведения. Так, в книге уже со всей определенностью и ясностью звучит идея личной ответственности человека перед Богом, сформулированная в пророческих книгах, но в ней никак не выражена идея загробного воздаяния, которая органично войдет в еврейскую культуру несколько позже — в IV–III вв. до н. э. А вместе с тем эта идея (награды после смерти), возможно, была бы выходом в кажущейся безысходной ситуации Иова и так или иначе, вероятно, подверглась бы обсуждению в спорах Иова и его друзей. Однако в тексте Иов говорит:

О, пусть бы Ты в преисподней сокрыл меня

и прятал, покуда не пройдет Твой гнев,

на время — а потом вспомнил меня!

Но будет ли по смерти жив человек?

(Иов 14:13–14) [584]

Здесь явственно выражено сомнение в возможности не только воздаяния, но и самой жизни за смертью: «А человек умирает — и его нет; / отходит — и где его искать?» (Иов 14:10) [583]. Именно поэтому Иов мучительно пытается постичь смысл земного бытия, те наказания и воздаяния, которые существуют для человека в земном мире.

Итак, поэма создана около V в. до н. э., но имя главного ее героя, возможно, имеющее значение «теснимый» (этимология точно не ясна), было хорошо известно еврейскому народу еще в более глубокой древности — во 2-м тыс. до н. э. Оно прочно вошло в народное сознание как имя праведника далеких времен, подобного Ноаху (Ною). Таким образом, время жизни Иова, а соответственно и время действия поэмы — далекая старина, почти такая же далекая, как времена Ноаха или Авраама. Место действия определено как земля (или страна) Уц, но до сих пор у исследователей нет единого мнения по поводу того, с чем следует отождествлять землю Уц. Это именование упоминается только в родословии потомков Шема (Сима) как имя героя-эпонима, сына Арама, сына Шема: «Сыны Арама: Уц, Хуль, Гетер, Маш» (Быт 10:23). По предположениям некоторых библеистов, это одна из областей Эдома к юго-востоку от Эрец Йисраэль (Земли Израиля), по реконструкциям других — северо-восточная часть Иордании. Показательно, однако, что речь идет не о самой Эрец Йисраэль. Возможно, как полагает С.С. Аверинцев, неведомому автору Иов и нужен как «тип «человека вообще», пример «открытого» религиозного опыта, образец как бы «естественной» праведности, не прикрепленной к какому-либо моменту истории древнееврейского народа (потому что иначе читательский интерес был бы перенесен с личного на общенародно-политическое)»[392]. Ясно одно: Иов живет еще до пророка Моисея, до начала истории народа как таковой, и опираться он может только на собственный опыт.

Чтобы подчеркнуть временную дистанцию, отделяющую автора и его читателей-современников от времени Иова, поэт идет на сознательную стилизацию, связанную с употреблением священного Имени Бога: в речах Иова и его друзей ни разу не встречается таинственный Тетраграмматон — четырехбуквенное Имя, открытое Господом пророку Моисею. Зато оно постоянно используется в авторской речи, обрамляющей поэтические монологи Иова и его друзей. Сам же Иов именует Бога Эль Шаддай (Бог Крепкий, Бог Мощный), Эль Эльон (Бог Вышний), ЭлоГим (Бог; особая форма «множественного величества»). Тем самым еще больше усиливается ощущение давности происходящего (это еще до Моисея, до начала истории еврейского народа) и первозданности духовного опыта героя.

При всей трудности, загадочности, темноте и непонятности многих мест поэмы (в ней большое количество трудных для перевода слов, всего один раз встречающихся в Танахе, — так называемых hapax legomena), она поражает своей глубоко продуманной архитектоникой, четко организованной композиционной структурой. Именно через композиционную структуру во многом выявляется главная авторская задача: представить ситуацию испытания, экстремальную ситуацию, в которую попадает человек, его разум, его дух и плоть.

Стихотворный текст в Книге Иова обрамлен прозой: поэма открывается авторским вступлением, знакомящим нас с героем и обстановкой действия. «Был человек в земле Уц, и звался он Иов; и человек этот был прост, и праведен, и богобоязнен, и далек от зла» (Иов 1:1) [563]. В оригинале вместо слова «прост» стоит הם <там>, означающее одновременно и «наивный», «простодушный», и «непорочный», «цельный», «праведный» и потому достаточно трудное для однозначного перевода на русский язык (в Синодальном переводе — «непорочен»). Именно этим словом, только во множественном числе (тамим), определен в Торе избранник Божий — Авраам (Быт 17:1). Там означает состояние абсолютной гармонии, отсутствие всякой внутренней ущербности и противоречий, взаимную согласованность чувств, мыслей и дел. Таков Иов, и слово там нужно, чтобы донести до нас мысль о его абсолютной, не вызывающей сомнения праведности. Подтверждением этого является и изобилие, наполняющее его дом, — признак благоволения Бога к человеку (в сказках многих народов мира традиционное изобилие, которым награждается положительный герой, — знак милости к нему самой судьбы): «И родилось у него семеро сыновей и трое дочерей; имения же было у него семь тысяч овец, и три тысячи верблюдов, и пятьсот пар волов подъяремных, и пятьсот ослиц, и челяди весьма много. И был человек этот велик между всеми сынами земли восточной» (Иов 1:3) [563]. Здесь неслучайно настойчиво повторяются числа 7, 3, 5, имеющие сакральный смысл и особо почитавшиеся древним сознанием (не только еврейским). Вероятно, предполагается, что, если человек отовсюду окружен подобными числовыми структурами, он предохранен от зла и все у него идет правильным, богоугодным порядком.

Однако зло вторгается в жизнь Иова, и источником его, как ни парадоксально, становится Сам Бог, который как раз, с точки зрения общепринятой нормы, должен гарантировать праведнику счастливое и гармоничное существование. Завязка действия определяется знаменитой сценой, которая разворачивается в некоем «небесном» плане (эта двуплановость будет сопровождать действие и дальше: то, что открыто для понимания читателей, скрыто от Иова): «И был день, когда пришли Сыны Божьи, чтобы предстоять Господу; и Противоречащий пришел с ними» (Иов 1:6) [564]. «Сыны Божьи» — כני האלהים <Бней га-Элогим> — в этом контексте, несомненно, ангелы. А вот то, что С.С. Аверинцев перевел как «Противоречащий», в подлиннике звучит как השטן <га-сатан>, причем с определенным артиклем, — слово, означающее «противник», «враг», «спорщик», «обвинитель» (в том числе и в суде). Ивритское имя нарицательное сатан станет впоследствии именем собственным и войдет практически во все европейские языки, в том числе и в русский — в варианте «сатана» (от этого же ивритского корня происходит и арабское шайтан). Но лишь постепенно, и частично под влиянием персидского религиозного дуализма, сатана превратится в самостоятельное сверхъестественное существо, воплощение абсолютного Зла, противостоящего Богу (эта поляризация будет доведена до апогея в христианстве). Пока же, в Книге Иова, это некий безымянный ангел-скептик, осмеливающийся судить и обвинять Божье творение (неслучайно ведь затем сатана будет рассматриваться в христианской традиции как падший ангел, восставший против Бога). Следует заметить, что перевод в Синодальном издании слова сатан как «сатана» некорректен, так как привносит уже все последующие смыслы и культурные напластования.

С появлением Противоречащего мы вступаем в атмосферу спора, крайне важного для выявления главного смысла произведения:

И вопросил Господь Противоречащего:

«Отколе приходишь ты?»

И ответствовал Господу Противоречащий, и сказал:

«От обхода земли,

от скитаний по ней».

И вопросил Господь Противоречащего:

«Приметило ли сердце твое

раба Моего,

Иова?

Ведь нет на земле мужа, как он:

прост и праведен,

и богобоязнен, и далек от зла!»

И ответствовал Господу Противоречащий, и сказал:

«Разве не за мзду богобоязнен Иов?»

(Иов 1:7–9) [564]

Таким образом, впервые в мировой литературе изображен спор Бога с его антиподом — сатаном (сатаной). Сцена, несомненно, сразу же вызывает воспоминание о другом знаменитом споре на небесах — между Господом и Мефистофелем в «Прологе на небе» к «Фаусту» И.В. Гёте. Мефистофель, как и библейский сатан, приходит из «обхода земли» и высказывает свое весьма скептическое суждение о человеке:

«Божок вселенной, человек таков,

Каким и был он испокон веков.

Он лучше б жил чуть-чуть, не озари

Его ты Божьей искрой изнутри.

Он эту искру разумом зовет

И с этой искрой скот скотом живет»

(здесь и далее перевод Б. Пастернака).

И точно так же, как вопрошает Господь Противоречащего об Иове, Он спрашивает у Мефистофеля о Фаусте: «Ты знаешь Фауста? — Он доктор? — Он мой раб». Зачин Книги Иова послужил прообразом для гётевского «Пролога на небе». Именно здесь сформулирован центральный, глобальный вопрос «Фауста»: что есть человек? каково его предназначение? Духовной и художественной парадигмой для Гёте явилась знаменитая библейская книга, в центре которой, как и в «Фаусте», — ситуация испытания человека.

Противоречащий настаивает на том, что Иов праведен и богобоязнен не бескорыстно, что его вера обусловлена его благополучием, тем, чем наградил его Господь:

Разве не за мзду богобоязнен Иов?

Не Ты ли кругом оградил его,

и дом его, и всё, что его?

Дело рук его Ты благословил,

разошлись по земле его стада.

Но — протяника руку Твою,

дотронься до всего, что есть у него;

разве не похулит он Тебя в лицо Тебе?

(Иов 1:9–11) [564]

Господь дает согласие испытать Иова (параллель — точно так же в гётевском «Фаусте» Он даст Мефистофелю полномочия испытывать героя:

«Они тебе даны. Ты можешь гнать Его, пока он жив, по всем уступам»):

Вот — всё, что его, в руке твоей;

лишь на него не простри руки твоей!

(Иов 1:12) [564]

Тем самым сатан получает права распоряжаться имуществом Иова, но не может пока ему самому принести физические страдания и посягать на его жизнь. Итак, по логике повествования, зло приходит в жизнь Иова по воле Бога, хотя и усилиями сатана. Один за другим с неумолимой последовательностью и нарастающей силой страшные удары обрушиваются на героя: гибнут волы, ослы, овцы, верблюды, пастухи и, наконец, самое страшное — гибнут сыновья и дочери, когда, ничего не подозревая, они пируют «в доме брата своего первородного», т. е. старшего сына Иова:

…и вот великий вихрь

с того края пустыни пришел,

и сотряс он четыре угла

дома того,

и пал дом на юных, и они мертвы…

(Иов 1:19) [565]

Однако Иов, несмотря на всю тяжесть обрушившихся на него потерь, верен себе и Богу:

«И тогда встал Иов, и разодрал ризу свою, и обрил главу свою, и повергся на землю, и преклонился, и сказал:

«Наг вышел я из родимых недр

и наг возвращусь назад.

Господь дал, Господь взял —

благословенно имя Господне!»»

(Иов 1:20–21) [565–566]

В скорби и страдании, справляя погребальную тризну по своим детям, Иов не высказывает ни тени сомнения в справедливости Бога, по-прежнему сохраняет душевную цельность и ясность. Его позиция — позиция духовного стоицизма, а выражение «Господь дал, Господь взял» навеки связалось с именем Иова и стало крылатым.

Казалось бы, сатан проиграл пари. Но испытания еще не закончились, наступает их новый виток. Противоречащий утверждает, что утрата внешнего благополучия — еще не самое страшное для человека. Как поведет он себя, если истязать его самого? Не отдаст ли все на свете, в том числе и свою веру, в обмен на избавление от физических мук, в обмен на жизнь?

Кожа за кожу! —

и все, что имеет муж,

отдаст он за жизнь свою.

Нет — протяника руку твою,

дотронься до кости его

и плоти его:

разве не похулит он Тебя

в лицо Тебе?

(Иов 2:4–5) [566]

Господь и на это дает санкции:

«И сказал Господь Противоречащему:

«Вот — он в руке твоей;

лишь дыханье его сохрани!»

И отошел Противоречащий от лица Господа, и поразил Иова злыми язвами от подошвы стопы его по самое темя его. И взял Иов черепок, чтобы соскребать с себя гной, и сел среди пепла» (Иов 2:7–8) [567].

В этом месте Септуагинта добавляет слова, быть может, имевшиеся первоначально в оригинале, ведь этот перевод был осуществлен еще до окончательной кодификации канона: «…и сел среди пепла вне города». Это еще раз косвенно подтверждает характер болезни, поразившей Иова, — проказа. Согласно законам Торы, прокаженные должны были жить за станом (Лев 13:46), т. е. вне стен города. Проказа в качестве испытания выбрана не случайно. Во-первых, это перспектива медленной и мучительной смерти, это ежедневные и ежечасные страдания, всю тяжесть которых можно нести очень длительное время, так что у человека будет возможность все передумать и осмыслить. Во-вторых, — и это самое главное, — она является знаком отверженности и Божьей немилости. Утрата внешнего благообразия, отвратительные язвы, из которых бесконечно стекает гной, соскребаемый черепком, — это зримое отражение внутренней ущербности. Именно это и является самым невыносимым для Иова, именно это не укладывается в его сознании: почему Господь отвернулся от него?

Пока, однако, в начале этого страшного испытания, Иов верен себе и тверд в своей вере в Бога как источник справедливости:

И говорила ему жена его:

«Ты все еще тверд в простоте твоей?

Похули Бога — и умри!»

Но он сказал ей:

«Словно одна из безумных жен, так молвила ты!

Приемлем мы от Бога добро — ужели не примем от Него зло?»

(Иов 2:9–10) [567]

О беде Иова прослышали три его друга-мудреца — Элифаз из Темана (Елифаз Феманитянин), Бильдад (Билдад) из Шуаха (Вилдад Савхеянин) и Цофар из Наамы (Софар Наамитянин). Показательно, что друзья Иова происходят из областей, входивших, как и Уц, в состав Эдома или сопредельные с ним районы Северной Аравии; о мудрости эдомитян упоминает пророк Иеремия (Иер 49:7). Таким образом, согласно логике текста, мудрейшие из мудрых направились к Иову, чтобы утешить его, а также, возможно, объяснить его несчастья: «И когда они издали подняли глаза свои, они не узнали его. Тогда возвысили они глас свой, и возрыдали, и разодрал каждый ризу свою, и метали они прах на главы свои, к небу. // И сидели они при нем на земле семь дней и семь ночей; и никто не говорил ему ни слова, ибо видели они, что скорбь его весьма велика» (Иов 2:12–13) [567]. Поведение друзей Иова очень напоминает исполнение похоронного обряда в иудейской традиции (в день похорон родственники обязаны в молчании сидеть возле покойного, а после погребения молиться семь дней и ночей, не выходя из дому; раздирание одежд и посыпание прахом голов — также типичное выражение траура на Востоке). Итак, друзья уже заживо похоронили Иова, они уверены в его обреченности. Вот это, вероятно, и производит особое, психологически очень понятное и достоверное воздействие на героя.

В душе Иова наступает перелом: отчаяние захлестывает его, и он проклинает данную ему Богом жизнь, день, в который рожден он, и даже ночь, в которую он был зачат:

«После этого отверз Иов уста свои и проклял день свой. И начал Иов, и сказал:

«Да сгинет день, в который рожден я,

и ночь, что сказала: зачат муж!

День тот — да будет он тьма,

Бог с высот да не взыщет его,

да не сияет ему свет!

Смертная тень да емлет его,

да обложит его мгла,

затмение да ужаснет!

Ночь та — да обладает ею мрак,

да не причтется она к дням годовым,

в месячный круг да не войдет!

Ночь та — да будет неплодна она,

да не звучит в ней веселья клик!»»

(Иов 3:1–7) [567–568]

С этого момента повествование достигает необычайной психологической напряженности и остроты и облекается в драматизованную поэтическую форму (проза окончательно отступает, оставаясь только на уровне коротких ремарок): перед нами страстные и философски очень глубокие лирические монологи Иова и его друзей, пытающихся осмыслить происходящее. Неслучайно поэтому именно здесь поэтическая речь достигает особенно высокого уровня организации, насыщается сложнейшими метафорами, смелыми уподоблениями и параллелизмами. Каждый стих (поэтическая строка) строится на ритмическом равновесии, создаваемом равным количеством ударений в полустишии, а также на равновесии мысли (parallelismus membrorum): второе полустишие повторяет или варьирует мысль, выраженную в первой половине стиха:

Но рушится, изничтожается гора,

камни подтачивает ток струи,

и скала сходит с места своего;

землю смывает разлив воды…

(Иов 14:18–19) [584]

При этом в каждом полустишии может быть от двух до четырех ударений с цезурой посередине: два и два, три и три, четыре и четыре (сочетание строк разной длины придает поэтической речи особую гибкость и динамичность). На этом приеме ритмического и семантического равновесия, семантического и синтаксического параллелизма построена вся поэма.

Отныне, как только Иов открыл уста и проклял день свой, в душе его поселяется смута, ощущение страшной тревоги и разорванности: «Нет мне затишья, / и нет мне покоя, / и нет мне мира, / но пришла смута!» (Иов 3:26) [569]. Напрасно Элифаз из Темана уверяет его, что нужно надеяться на собственную праведность, что праведный и чистый никогда не погибнет: «Припомни: когда чистый погиб / и где справедливый был стерт?» (Иов 4:7) [569]. В сознании Иова все более укрепляется мысль о предопределенности трагического удела человека на земле, об обреченности человека на страдания, о его экзистенциальном одиночестве:

Не повинность ли несет человек на земле,

и не срок ли наемника — срок его?

Как раб, что изнывает по тени ночной,

и наемник, что ждет платы своей,

так и я принял месяцы зла,

и ночи скорби отсчитаны мне.

Ложась, думаю: Скорей бы встать! —

и ворочаюсь от вечера до утра.

В червях и язвах тело мое,

и на коже моей струп и гной.

Мелькают мои дни, как ткацкий челнок,

и без упованья спешат к концу.

(Иов 7:1–6) [573]

И здесь же — как предчувствие разгадки, тревожащей ум, — мысль об особой отличенности, выделенности, избранности человека, которая оборачивается для него страшным грузом (мысль, которая скорее посетит праведника, чем грешника, ибо именно первый остро ощущает ежесекундное присутствие Бога и свое несовершенство перед Ним):

Не дышать хотела бы моя душа;

лучше смерть, чем моя боль!

Довольно с меня! Не вечно мне жить.

Отступи от меня! Мои дни вздох.

Что есть человек, что Ты отличил его,

занимаешь им мысли Твои,

каждое утро вспоминаешь о нем,

испытуешь его каждый миг?

Когда отведешь Ты от меня взор,

отпустишь меня сглотнуть слюну?

(Иов 7:15–19) [574]

Почему Творец, зная несовершенство человека, так карает его? Иов дерзко бросает Ему упрек в непоследовательности и даже жестокости:

Твои руки дали мне вид;

а после Ты обернулся — и меня сгубил!

Вспомни, что из глины Ты создал меня —

а ныне возвращаешь меня в прах!

(Иов 10:8–9) [578]

Вероятно, пик экзистенциального страдания и поэтической экспрессии являет собой глава 14-я, где Иов говорит о краткости и хрупкости человеческой жизни, о недоступной тайне того, что происходит за гробом:

Человек, рожденный женой,

скуден днями, но скорбью богат;

он выходит и никнет, как цветок,

ускользает, как тень, и не устоит.

<…> Да, для дерева надежда есть,

что оно, и срубленное, оживет

и побеги станет пускать вновь;

пусть одряхлел в земле корень его

и обрубок ствола омертвел в пыли —

чуть дохнет влагой, зеленеет оно,

как саженец, выгоняет ветвь в рост.

А человек умирает — и его нет;

отходит — и где его искать?

(Иов 14:1–2, 7–10) [583]

В речах Иова звучит мысль о непредсказуемости воли Бога, неуловимого и вездесущего, о неисповедимости Его путей, о Его всемогуществе.

Эту мысль высказывают и друзья Иова, но то, что они принимают как должное, со спокойным сердцем, вызывает в душе Иова страшные противоречия, открывшиеся ему через его личное страдание. Он подчеркивает, что ему известно все, о чем говорят его друзья-мудрецы: «…что знаете вы, знаю и я // и не отстал от вас ни на пядь!» (Иов 13:2) [581]. Но он не может смириться с этим знанием: «Жалобу Крепкому хочу принесть / и с Богом спорить о праве моем…» (Иов 13:3) [581]. Жестокое знание, терзающее его, — знание очевидной неправедности бытия, которая допущена Богом:

Да, все едино, говорю я:

простец иль злодей — обоим казнь!

Когда убивает Его бич,

ужасу невинных смеется Он.

Предал Он землю во власть злых,

завесил лица судей земли;

а если не Он, кто еще?

(Иов 9:22–24) [577]

Задан самый тяжкий, самый роковой, самый неразрешимый вопрос — главный вопрос теодицеи, на который человечество тысячелетиями пытается получить ответ: почему в мире, где действует Промысел Божий, гибнут праведные и невинные? «…а если не Он, кто еще?» Почему Господь не вмешается и не прекратит произвол? Ведь очевидно, что в этом мире грешник и злодей часто процветает, а на долю праведника выпадает страдание, но могила уравнивает их обоих:

К чему злые остаются жить,

достигают старости в расцвете сил?

Их дети устроены пред лицом их,

и на глазах у них цветет их побег;

в безопасности от бед их дома,

и Божьего бича на них нет!

<…> Один умирает в полноте своей,

всем доволен и примирен;

полны млеком сосуды его

и кости мозгом напоены.

А другой умирает, удручен душой,

ничего доброго не вкусив;

они вместе будут лежать в земле,

и покров из червей покроет их.

(Иов 21:7–9, 23–26) [593–594]

Иов переживает примерно то же, что многие столетия спустя будет переживать шекспировский Лир: собственные боль и страдания заставили героев иначе взглянуть на этот мир и пережить страшное потрясение при виде бедствий людей, увидеть бьющую в глаза несправедливость. Только в отличие от короля Лира Иов и раньше знал, что такое жалость, милосердие и сострадание, но именно теперь перед его потрясенным взором открывается бездна страданий, тотальная социальная несправедливость:

Злые люди сдвигают межи,

угоняют скот и пасут у себя;

у сирот уводят осла,

у вдовы отнимают вола в залог;

сталкивают с дороги бедняка,

должны скрываться все страдальцы земли!

Вот, как онагры, они в пустошь идут,

в степи ищут себе и детям корм;

не на своем поле жнут они,

собирают у злого виноград.

Нагими, без покрова ночуют они,

и нет им одежды в холода;

под дождями мокнут они в горах,

к скале прижимаются, ища приют.

(Иов 24:2–8) [597]

Эти сетования Иова отзовутся в горьких словах Лира: «Бездомные, нагие горемыки, / Где вы сейчас? Чем отразите вы / Удары этой лютой непогоды, / В лохмотьях, с непокрытой головой / И тощим брюхом? / Как я мало думал / Об этом прежде!» (перевод Б. Пастернака).

Казалось бы, весь ход мыслей Иова, все, что происходит в его душе, должно привести его к отказу от Бога, к неверию. Однако Иов не отказывается от веры в справедливость и всемогущество Бога. И напрасно Билдад из Шуаха напоминает ему о мощи и совершенстве Бога, о слабости перед Ним человека («Вот, луна и та несветла, / и звезды нечисты в Его очах; / тем более муж — червь, / и сын человеческий — моль!» — Иов 25:5–6 [599]). Иов и сам знает это, он не меньше уверен в том, что Бог — основа мира, сила и свет, источник справедливости:

Он подвиг пучину мощью Своей,

растерзал Рахав мыслью Своей!

Его дыханье небеса яснит,

и Змия сражает Его рука!

Вот, все это — лишь край Его путей;

дошел ли до нас шепот о Нем?

А гром Его мощи для кого постижим?

(Иов 26:12–14) [600]

Рахав, как и упоминаемые выше рефаимы («призраки», «мороки»), как и Аваддон — олицетворение первобытного хаоса, ужаса, мрака, мглы преисподней. Здесь явственно звучит свойственный еще древнейшим языческим культурам, но преображенный и наполненный новым светом в текстах Танаха драконоборческий мотив, где змий (дракон) олицетворяет мировое зло, сражаемое рукой Бога (чем ближе к финалу поэмы, тем глобальнее образы, приобретающие воистину космический размах, потрясающие своей мощью).

Итак, Бог для Иова по-прежнему есть Справедливость и Свет, и он клянется именем Бога, повторяет слова древней клятвы: «Жив Бог!» (Иов 27:2). Но как же совместить эту веру с очевидностью жизненной неправды и неправоты? Вот главное противоречие, раздирающее душу и сознание Иова. Герою (и читателю), словно на выбор, предлагается несколько выходов из, казалось бы, безвыходной ситуации, а в сущности — несколько жизненных и мировоззренческих позиций. И первая из них уже сформулирована женой Иова: «Похули Бога — и умри!» Это и есть самый простой выход — отказ от веры. Еще один — перестать видеть то, что есть, отгородиться от мира. Очевидно, что в обоих случаях пари выиграет сатан, а человек будет посрамлен. Есть еще и третий выход: сохраняя твердую убежденность в том, что грех всегда наказывается, а добродетель вознаграждается, найти внутри себя неведомую вину, за которую послана кара. В сущности, такова позиция трех друзей Иова — Элифаза, Билдада, Цофара. В своих монологах они варьируют одну и ту же мысль: блаженство праведника и обреченность грешника. Трое мудрецов даже не подозревают, что по сути они солидарны с сатаном, ибо обусловливают праведность надеждой на воздаяние или страхом наказания за грех (так и ставит вопрос сатан: «Разве не за мзду богобоязнен Иов?»). К тому же причина явно подменяется следствием: наказан — следовательно, виновен. Иов не может принять такую логику, ибо не чувствует за собой вины. Кроме того, он подчеркивает, что это слишком прямое и примитивное объяснение существования страдания в мире:

Вас правыми признать? Да не будет того!

Пока жив, не отступлюсь от простоты моей;

правоту мою держу и не выпущу из рук;

не осудит жизни моей сердце мое!

(Иов 27:5–6) [600]

Настоящая мудрость гораздо сложнее, чем простая мысль о вознагражденной добродетели. Может быть, поэтому так трудно отыскать пути к настоящей мудрости, так сокрыта она от человека: «Но мудрость — где ее обрести / и где разумения копь?» (Иов 28:12) [602]. Этот вопрос настойчиво повторяется в главе 28-й, где внешняя мощь человека, проникающего в глубины земли, преображающего ее лицо, противопоставляется немощи человека перед проблемами собственного духа, противоречиями собственного сознания.

Иов говорит о том, что как ни трудно отыскать в земле золото, железо, самоцветы, человек делает это. Но как найти пути к истинной мудрости? Где отыскать ее истоки? Быть может, это глубинное знание, которым владеет Господь, никогда не будет открыто человеку, он обречен только бесконечно приближаться к истине:

С гранитом борется человек,

исторгает он корни гор,

прорезает проходы в скале —

все самоцветы открыты оку его;

сдерживает он напор родников

и сокровенное выносит на свет!

Но мудрость — где ее обрести

и где разумения копь?

Человек не знает к ней стезю,

и ее не сыскать в стране живых.

(Иов 28:9–13) [601–602]

Возражая на аргументы своих друзей (их диалог построен по принципу троичности: речь Иова — ответ Элифаза; речь Иова — ответ Билдада; речь Иова — ответ Цофара; этот круг повторяется три раза), побуждающих его отыскать какой-то свой грех, какую-то вину, Иов наконец в формах судебной присяги клянется в своей невиновности, в том, что он во всем соблюдал Божьи законы и не уклонялся от заповедей Его. Каждая часть этой заключительной (как заключительное слово в суде) речи Иова вводится условной формулой «Если…»: «Если ходил я с людьми лжи…»; «Если к женщине сердце мое влеклось…»; «Если попрал я право моего раба…»; «Если отказывал я нищим в желанье их, / если печалил глаза вдовы; / если кус мой я съедал один / и не ел от него со мной сирота…»; «Если в злате полагал я надежду мою…»; «Если рад был я гибели врага моего…»; «…если грех мой я скрывал, как Адам, / прятал в груди моей порок…» (Иов 31:5, 7, 9, 13, 16–17, 24, 29, 33) [606–607] и т. д. Заявляя о своей полной невиновности, Иов тем самым вызывает на суд Самого Бога, ибо никто, кроме Него, не сможет дать ответ на все его трагические недоумения: «…о пусть бы выслушал кто меня! / Вот жалоба моя! О Крепкий, ответь!» (Иов 31:35) [607].

Таким образом, логика текста подводит нас к тому, что слово вскоре возьмет Сам Господь. Но пока в спор вступает молодой Элиѓу (Елиуй; в переводе С.С. Аверинцева — Элиу), сын Барах-Эля (Варахиила), который до сих пор почтительно молчал, слушая различные доводы и аргументы спорящих, «ибо они были старее летами, чем он» (Иов 32:4) [608]. Когда же в растерянности замолчали мудрецы, Элиѓу не выдержал:

Я думал: пусть возраст говорит

и о мудрости учит преклонный век!

Но нет! Действующий в человеке Дух,

вдохновенье от Крепкого дает ум:

мудры вовсе не те, кто дряхл,

и правду разумеют не старики.

(Иов 32:7–9) [608]

Элиѓу подчеркивает, что иногда взгляд мудрости зашорен, закован в каноны, а нужен какой-то иной ракурс, иной взгляд на вещи; мудрость же не достигается только летами, но усилием духа и Божественным озарением. Элиѓу высказывает очень важную не только в контексте Книги Иова, но и в контексте всей последующей культуры мысль о спасительной силе страдания: возможно, страдание нужно воспринимать не как наказание, а как очищение, как прояснение внутреннего зрения и обострение внутреннего слуха, необходимое для врачевания только Богу ведомых тайных недугов человеческой души: «Страданием страдальца спасает Он / и в утеснении отверзает людям слух…» (Иов 36:15) [615]. Действительно, пережитое страдание уже заставило Иова по-иному взглянуть на мир, увидеть в нем то, чего он раньше не замечал. Элиѓу говорит о величии и непостижимости Бога. Предчувствуя Его появление, он прославляет Его мощь в образах природных стихий:

Да, от этого сердце мое дрожит

и прыгает с места своего прочь:

прислушайтесь, как гремит Его глас,

из уст Его извергается гул!

По всему небу — Его раскат,

и молнии — до самых концов земли.

За молнией — гром, величия глас:

не приглушит Он гром, дает внять.

<…> От севера близится златой блеск;

страшна слава, что являет Бог!

Крепкий! нам не постигнуть Его:

и в силе и в правде Он велик,

благостью богат, не гнетет никого.

(Иов 37:3–4, 22–23) [616]

Грозные и величественные образы могучей, неукротимой природы предваряют явление Бога, Который говорит с Иовом из бури, голосом самой стихии. Казалось бы, Он должен дать наконец-то ответ на все трагические недоумения и вопросы Иова, но вместо этого Господь обрушивает на его голову новые и новые вопросы, причем такие, на которые явно не может ответить простой смертный:

Где был ты, как Землю Я утверждал?

Говори — тебе ли не знать!

Кто положил ей предел? Скажи!

Кто растянул над ней снур?

Во что опущены устои ее,

краеугольный ее камень кто заложил,

когда звезды утра издали вопль,

возликовали все Божьи сыны?

<…> Дошел ли ты до родника пучин

и ходил ты по дну морей?

Врата смерти отверзались ли для тебя,

врата мрака видел ли ты?

Обозрел ли ты широту земли?

Говори, если знаешь все!

Где к обители света путь

и тьма, — где место ее?

Ты, верно, входил в пределы ее

и знаешь тропу к дому ее?

Ты знаешь! Ибо тогда рожден

и велико число твоих дней!

(Иов 38:4–7,16–21) [617–618]

В этих словах нельзя не ощутить гневной иронии и усмешки: ни один частный человеческий опыт не может вместить невместимое, объять необъятное — все тайны Божественного бытия. Картины, нарисованные в речах Бога (безграничный космос и узел Плеяд, разверстые хляби и твердеющее льдом лицо пучины, таинственное зарождение жизни во чреве серны и стремительный бег быстроногого страуса, храп гордого скакуна и парение орла и т. д.), призваны напомнить Иову об относительности и ограниченности малой человеческой меры для исчерпывающего объяснения смысла вещей. Грозные и по сути своей риторические вопросы, градом обрушивающиеся на Иова, должны выбить его из замкнутого круга собственного страдания, дать иной ракурс бытия.

Символами первозданной природы, таящей в себе ужас для человека и одновременно грозную красоту, выступают два чудесных зверя — Бегемот и Ливьятан (Левиафан). Вполне возможно, что их прототипами послужили реальные бегемот (гиппопотам) и нильский крокодил, однако библейские Бегемот и Левиафан несводимы к этим конкретным биологическим видам. Это метафоры неукротимой мощи природы, самой жизни, ее безудержного напора:

Воззри: я Бегемота сотворил, как тебя;

травой он кормится, словно вол.

Какая мощь в чреслах его

и твердость в мышцах его живота!

Как кедр, колеблется его хвост;

сухожилия бедер его сплелись.

Нога его, как медяная труба,

и, как стальная палица, его кость!

Он — начало Божьих путей,

сотворен над братьями своими царить;

ибо горы приносят ему дань

со всеми зверями, что играют в них.

(Иов 40:10–15) [622]

Не умолчу о действии мощи его,

о дивной соразмерности членов его.

Кто приоткроет край его одежд,

кто проникнет сквозь в двойную его броню?

Врата его пасти — кто их отворит?

Ужас — зубов его круг!

Величавы ряды его щитов,

как печатью, намертво скреплены,

плотно пригнаны один к одному —

и ветру не провеять между них!

Ряд к ряду тесно прижат,

они сцеплены так, что разъять нельзя.

От его чоха блистает свет;

и глаза его, как вежды зари,—

из пасти его рдеет огонь,

искры разлетаются окрест нее!

…На его вые почила мощь,

и ужас несется впереди него;

крепко сплочена его плоть,

словно литая, не задрожит…

(Иов 41:4–11, 14–15) [623]

Особенно впечатляюще и экспрессивно изображен Левиафан — олицетворение самого ужаса. Но то, что ужасно для человека и неподвластно его разумению, исполнено Божественной красоты, которая невероятно многообразна:

Не умолчу о действии мощи его,

о дивной соразмерности членов его.

Кто приоткроет край его одежд,

кто проникнет сквозь в двойную его броню?

Врата его пасти — кто их отворит?

Ужас — зубов его круг!

Величавы ряды его щитов,

как печатью, намертво скреплены,

плотно пригнаны один к одному —

и ветру не провеять между них!

Ряд к ряду тесно прижат,

они сцеплены так, что разъять нельзя.

От его чоха блистает свет;

и глаза его, как вежды зари,—

из пасти его рдеет огонь,

искры разлетаются окрест нее!

…На его вые почила мощь,

и ужас несется впереди него;

крепко сплочена его плоть,

словно литая, не задрожит…

(Иов 41:4–11, 14–15) [623]

Серия грандиозных картин, воссозданных в речах Господа, вызывает в душе Иова некое преображение. Мир предстал перед его глазами совершенно иным — таинственным, величественным и прекрасным, неизмеримо более сложным, чем одна человеческая мера. И самое главное для Иова — Бог предстал перед ним живым и близким, воплощением полноты бытия. В этом — ключ к заключительным словам героя:

Теперь знаю: Ты можешь все, и невозможно противиться Тебе! …Да, Ты явил дивное, непонятное мне, великое, непостижное для меня. …Только слухом я слышал о Тебе; ныне же глаза мои видят Тебя, — сего ради отступаюсь и раскаиваюсь во прахе и пепле!

(Иов 42:2, 5–6) [624]

Таким образом, вряд ли возможно понимать историю Иова как моралистическую притчу о пользе терпения и смирения, а тем более о смирении из страха перед Богом. Столь же однозначна и плоска трактовка Иова как бунтаря, обвиняющего Самого Господа в существовании зла и страданий в мире. Нет, перед нами и опыт дерзновенного сыновнего спора с Богом, умудряющего и просветляющего дух (подобно знаменитому противостоянию в ночи патриарха Иакова и Ангела Господня), и опыт горького разлада с миром и самим собой, и — в результате — опыт качественно нового познания мира и постижения Бога, приятия Его и примирения с Ним. Без этого нет опоры человеческой душе, нет выхода из противоречий мира, коренящихся в самом мире и человеке, в свободе воли, данной последнему.

Итак, посрамлен сатан и подтверждена способность человека к чистой, бескорыстной вере, основанной только на любви к Тому, Кто движет и согревает мир. Иов подтвердил великую способность человека радоваться жизни и верить среди гноя и пепла. Вместе с сатаном посрамлены и три мудреца — Элифаз, Билдад и Цофар, ибо они обосновывали праведность надеждой на вознаграждение. Вот почему Господь говорит Элифазу из Темана: «Гнев Мой пылает на тебя и на двух друзей твоих; ибо вы не говорили обо Мне так правдиво, как раб Мой Иов!» (Иов 42:7) [624]. Прощение мудрецов возможно, если за них помолится Иов: «…только его молитву Я приму, чтобы не отвергнуть Мне вас за то, что вы не говорили обо Мне так правдиво, как раб Мой Иов!» (Иов 42:8) [624].

И стихи вновь сменяются прозой, как возвращается на круги своя жизнь Иова: «И повернул Господь к возврату путь Иова, когда помолился Иов за друзей своих; и вдвое умножил Господь все, что было у Иова. //…И стало у него семь сыновей и три дочери: // и назвал он одну — Горлица [Йомима], вторую — Корица [Кециа], а третью — Румяна [Кэрэн-Га-пух — Рожок-с-Притираниями]; // и по всей земле нигде нельзя было найти женщин, которые были бы так хороши, как дочери Иова. И дал им отец наследство наряду с братьями их. // После этого Иов жил еще сто сорок лет и видел своих детей и детей своих детей, вплоть до четвертого поколения. // И умер Иов в старости, насытясь жизнью» (Иов 42:10, 13–17) [625]. Так, традиционной эпической формулой, которой завершались жизнеописания патриархов, завершается и история Иова. И сама обрамляющая композиция, возвращение в финале к исходной ситуации еще раз подчеркивают, что вся рассказанная история — некая условная испытательная модель, в которой подвергался проверке человек, крепость его веры, сила его духа. Но не есть ли вся наша жизнь такая же ситуация испытания? И можем ли мы подняться на духовную высоту Иова? И еще один тревожный вопрос: что делать с погибшими детьми Иова? Ведь явно они не вернулись, появились другие. Может ли быть залечена эта рана? И есть ли ответ на проклятый вопрос теодицеи?

Огромное значение Книги Иова для последующей литературной и философской, а также прежде всего для религиозной традиции состоит в том, что она суммировала, вобрала в себя центральную для всего Древнего Ближнего Востока проблематику смысла бытия и правомерности существования мира перед лицом страданий невинных. Книга Иова по праву считается одним из самых великих шедевров мировой литературы, и велико ее влияние на последующее искусство. Каждая культурная эпоха по-своему прочитывала и интерпретировала ее. Так, для литературы христианского Средневековья была характерна однолинейная трактовка книги как назидательной истории о пользе терпения (в христианской же литературе Иов начинает рассматриваться как прообраз Христа). В последующей иудейской (талмудической) традиции Иов трактуется как образец «естественной» праведности, как человек, своими силами и своей любовью познавший Бога, и смерть Иова оплакивается всем Израилем (Сота 35а). Одновременно предпринимается попытка все-таки обнаружить вину Иова, за которую он наказан, и высказывается резко противоположное предыдущему мнение: Иов был языческим пророком, враждебным Израилю (Санѓедрин 106а, Сота 11а), за это и понес наказание, и раскаялся (типологически такая интерпретация сближает его с другим героем Танаха — Билеамом (Валаамом), история которого рассказана в Книге Бемидбар (Чис 22–24).

Эпоха Нового времени по-настоящему открыла неоднозначность Книги Иова, близость ее героя современному человеку с его противоречивым и мятущимся сознанием. Стихотворное переложение Книги Иова дал поэт испанского Ренессанса Луис де Леон, многочисленные аллюзии и реминесценции из нее мы находим в творчестве У. Шекспира, особенно в трагедии «Король Лир», которую именуют «шекспировской теодицеей». Пролог к Книге Иова служит образцом для «Пролога на небе» в «Фаусте» И.В. Гёте и одновременно ключом к замыслу всего произведения. Особое значение топика Книги Иова приобретает для творчества Ф.М. Достоевского: в скрытом виде она присутствует во всех его романах, так или иначе связанных со страданиями невинных, «униженных и оскорбленных», но наиболее ярко выявляется на страницах «Братьев Карамазовых» в спорах Ивана Карамазова, Алеши и старца Зосимы. Ситуация Иова, перенесенная в современность, в начало ХХ в., лежит в основе романа выдающегося австрийского писателя Й. Рота «Иов» (1930).

Книга Иова продолжает волновать современных философов и мыслителей. И вновь крайне широк спектр интерпретаций, о чем очень хорошо пишет английский исследователь Н. Глетцер: «В то время как одни рассматривают Иова как святого, другие видят в нем скептика, бунтаря против Бога, или дуалиста, или человека, которому не хватало знаний, или последователя Аристотеля, который отрицал Божественный Промысел, или «козла отпущения», или прототипа саббатианского мессии и т. д."[393]Все больше и больше современные религиозные мыслители (особенно экзистенциалисты[394]) сближают опыт Иова с опытом всего мыслящего и страдающего человечества. Так, С. Террьен считает, что Иов испытал страшное чувство одиночества в мире, но отверг привычное представление о Боге как Защитнике и Судье, отверг и пришел к «чистой религии». И тогда он испытал великую радость «от сознания присутствия Того, Кто движет и согревает миры»[395]. И далее: «Мы также намного выиграли бы, если б расстались с нашими самоуверенностью и самодовольством»[396].

Многие поэты и мыслители воспринимали и воспринимают Иова как олицетворение самого еврейского народа, его трагической судьбы, его верности Богу вопреки страшным испытаниям истории. Наиболее болезненно и остро проблемы теодицеи и принципиальная невозможность ее решения встали во время и после Шоа (Катастрофы) — Холокоста, кровавого фашистского геноцида. Перед многими возник этот роковой мучительный вопрос: возможна ли еще вера после печей Освенцима и рвов Бабьего Яра, после гибели миллионов невинных? И неслучайно именно образ Иова возникает в воображении поэта, пишущего о другом пепле — пепле Освенцима:

Скребет себя на пепле Иов,

И дым глаза больные выел,

А что здесь было — нет его.

И никого, и ничего.

Зола густая тихо стынет.

Так вот она, его пустыня.

Он отнял не одно жилье —

Он сердце обобрал мое.

Сквозь эту ночь мне не пробраться.

Зачем я говорил о братстве?

Зачем в горах звенел рожок?

Зачем я голос твой берег?

Постой. Подумай. Мы не знали,

В какое счастье мы играли.

Нет ничего. Одна зола

По-человечески тепла.

(Илья Эренбург)

Роковые вопросы Иова, преломленные через трагические события ХХ в., звучат в лирике немецкой и еврейской поэтессы Н. Закс, ее собрата по перу и духу («младшего брата», как она его называла) П. Целана, в повести пишущего по-французски и по-английски еврейского писателя и мыслителя Э. Визеля «Ночь» (1957), в которой он передал собственный страшный опыт — опыт совсем юного человека, на глазах которого в Освенциме погибает множество людей и среди них — его родители и маленькая сестричка: «Никогда мне не забыть эту ночь, первую лагерную ночь, превратившую всю мою жизнь в одну сплошную ночь, трижды проклятую за семью печатями памяти. Никогда мне не забыть этот дым. Никогда мне не забыть этого пламени, навеки испепелившего мою веру. Никогда мне не забыть эти минуты, убившие во мне моего Бога и мою душу, обратившие в прах мои мечты. Никогда мне не забыть об этом, даже если я буду осужден жить вечно, как Сам Господь. Никогда»[397]. Неслучайно французский писатель Ф. Мориак, напутствуя эту беспощадно трагическую и прекрасную книгу, определил ее тему как «смерть Бога в душе ребенка»: «Мальчик, от лица которого ведется рассказ, был одним из избранных Богом. С тех пор, как пробудилось его сознание, он жил только для Бога. Взращенный на Талмуде, он стремится проникнуть в тайны Каббалы, всей душой он предан Вечному. Задумывались ли мы когда-нибудь о страшных последствиях смерти Бога в душе ребенка, внезапно столкнувшегося с абсолютным злом? На фоне других злодеяний эти последствия не так заметны, не так бросаются в глаза, но именно они ужаснее всего для человека, имевшего веру…Для него в словах Ницше воплотилась физическая реальность: Бог умер[398], Бог любви, доброты и сострадания, Бог Авраама, Исаака и Иакова. Бог скрылся навсегда от глаз этого мальчика, скрылся в дыму человеческого жертвоприношения, учиненного во имя Расы, самого ненасытного из идолов. А сколько еще праведных евреев испытали смерть Бога в своей душе! В тот день, один из самых страшных даже среди дней сплошного ужаса, когда мальчик смотрит, как вешают (!) другого мальчика, с глазами печального ангела, он слышит за своей спиной стон: «Где же Бог? Где же Он теперь?» И голос внутри него ответил: «Где Он? Вот Он — Он висит на этой виселице»»[399].

Однако тот же Ф. Мориак отмечает, что «Сион восстал из дыма крематориев и могильного тлена. Еврейский народ возродился из праха тысяч погибших, и благодаря им он снова жив»[400]. В лице лучшей своей части, сохранившей веру вопреки всем лагерям уничтожения, всем смертям и потерям, еврейский народ (в том числе и Эли Визель) сохранил веру, надежду на будущее, способность творить. И не случайно Мартин Бубер, выдающийся еврейский мыслитель XX в., философ-экзистенциалист, считает Иова одним из наиболее ярких воплощений духовных усилий еврейского народа — осознания внутреннего раздвоения и страстного стремления освобождения от него, даруемого только благодатью: «…в Книге Иова — слова о неизбежности внутреннего раздвоения, которое нельзя преодолеть своей волей и которого не может избежать тот, кто борется за самого себя, ибо от раздвоенности освобождает лишь благодать. Всюду вы встретитесь с ощущением и опытом раздвоенности — и всюду со стремлением к цельности. Стремление к цельности. К единству в одном человеке. К единству между частями народа, между народами. Между человечеством и всем живым. К единству между Богом и миром…Так же, как и идея внутренней раздвоенности, так и идея освобождения от нее — еврейская по существу. Вероятно, индийская идея освобождения противостоит ей как более категоричная и абсолютная; но она означает освобождение не от раздвоенности души, а от ее затерянности в мире. Индийское освобождение означает пробуждение, еврейское — постижение истины; индийское — отрицание, еврейское — утверждение; индийское растворяется во вневременном, еврейское предполагает путь человечества. Как всякое историческое миросозерцание, оно менее сущностное, но более побуждающее. Только оно может говорить, как Иов: «Я знаю, Искупитель мой жив» (Иов 19:25), и словами Псалмопевца: «Дух [правды] обнови внутри меня» (Пс 51:12)»[401].

Книга Экклесиаста: религиозно-философский смысл и художественное своеобразие

Среди самых загадочных и неоднозначных книг библейского канона, наряду с Книгой Иова, — Экклесиаст (греч. Ekklesiastes, от него — лат. Ecclesiastes; отсюда общераспространенное русское Экклезиаст; традиционное название в Синодальном переводе — Екклесиаст). Само ее название представляет собой греческую кальку названия в оригинале, на иврите, — קהלת <Когэлет> (от иврит. кегила, или кагал, — «собрание», «религиозная община»; этому соответствует греч. ekklesia — «собрание», «церковь»), что примерно может быть переведено как «Проповедующий в собрании». Таким образом, еще одно принятое название книги — Книга Проповедующего в собрании (в Синодальном переводе — Книга Екклесиаста, или Проповедника; последнее не совсем точно, ибо утрачивается корень со значением «собрание»). Уже это создает образ профессионального мудреца, говорящего перед общиной, делящегося своими наблюдениями над жизнью, — героя и автора лирической философской поэмы о тайнах человеческой жизни и смерти, о видимой бессмысленности бытия и поисках его смысла. Созданию образа профессионального мудреца способствует и позднейшая прозаическая приписка к книге: «И сверх того, что Коѓэлет был мудр, он также учил народ знанию, и взвешивал, и исследовал, и складывал многие притчи. // Пытался Коѓэлет найти ценные речи и написанные верно слова истины» (Еккл 12:9–10).

Экклесиаст — одна из самых поздних книг, вошедших в канон Танаха. Об этом говорит ее словесный облик. В ней встречаются слова, относящиеся к административной практике, введенной впервые персидской династией Ахеменидов (VI–V вв. до н. э.), а также множество арамейских оборотов (арамейский стал разговорным языком в Палестине примерно к III–II вв. до н. э.). Книга в целом более близка по своему языку первым комментариям к Танаху — Мишне, кодификация которой закончилась во II в. н. э. (Мишна составила фундамент Талмуда). По рукописям Мертвого моря (они датируются II–I вв. до н. э.) очевидно, что книга была широко известна в Иудее, читалась и переписывалась наряду с другими каноническими книгами уже в последние века до н. э. Это подтверждает и тот факт, что Книгу Экклесиаста цитирует Йеѓошуа Бен-Сира, чья Книга Премудрости датируется между 190 и 180 гг. до н. э.

Таким образом, за обозначением Коѓэлет укрылся профессиональный мудрец-книжник, неведомый поэт, живший скорее всего в Иерусалиме в IV в. до н. э. Однако зачин книги гласит: «Слова Проповедующего в собрании, сына Давидова, царя в Иерусалиме» (Еккл 1:1; здесь и далее перевод И.М. Дьяконова и Л.Е. Когана)[402]. Сыном Давида и царем в Иерусалиме мог быть только Соломон. Религиозная традиция приписывает Экклесиаст Соломону (как и Песнь Песней). Но Соломон, как известно, жил в X в. до н. э. и не мог быть реальным автором поэмы. Скорее всего, это яркий случай псевдоэпиграфики — приписывания более позднего произведения более древнему общепризнанному авторитету, часто легендарному (это явление типично для всех древних литератур). Имя же Соломона давно стало олицетворением мудрости. Возможно, неведомый автор решил прибегнуть к авторитету Соломона для придания весомости собственным размышлениям. Однако, как замечает С.С. Аверинцев, здесь и нечто иное: автор «входит в образ» знаменитого израильского царя. Исследователь отмечает: «Традиционный образ Соломона сознательно взят как обобщающая парадигма для интимного жизненного опыта. Эта сознательность приема есть черта столь же необычная на общем фоне древнееврейской литературы, сколь и подходящая к облику скептического мудреца, написавшего в IV или III в. до н. э. Книгу Проповедующего в собрании»[403].

С точки зрения жанра Экклесиаст органично и вместе с тем сложно соединяет разные виды притчи — в форме афоризма, философской сентенции, в виде образного уподобления ситуации или даже короткой истории с моралью-резюме — и развернутое размышление над жизнью, лирическое излияние. Однако при этом высказываются столь различные, иногда противоречащие друг другу мнения, что философский монолог скорее превращается в философский диалог, в спор или беседу не только с внешними незримыми собеседниками, но и с самим собой. И.М. Дьяконов и Л.Е. Коган отмечают: «Текст Экклесиаста представляет собой монолог, но монолог особый, за которым фактически скрывается напряженный полемический диалог сразу со многими собеседниками: с традиционной мудростью, с окружающими людьми и, конечно, с самим собой. Противоречивость наставлений Проповедника, не раз отмечавшаяся в библеистической литературе (и не только в ней), объясняется в первую очередь тем, что в основной текст искусно вплетены суждения, с которыми Проповедующий не соглашается, полемизирует…Однако куда больше в книге сомнений в собственной правоте, которые едва ли можно объяснить исключительно боязнью ранить религиозные чувства благочестивой аудитории. Именно этой глубинной противоречивостью объясняются многие стилистические особенности книги: и бесконечные риторические вопросы, и часто кажущиеся неуместными повторы, и многократно акцентированный характер наблюдений («Это я видел»), и подчеркивание того, что все высказанное — не более чем речи «про себя» (букв. «в сердце моем»)»[404].

Исходя из европейской системы жанров, Книгу Экклесиаста можно условно определить как лирическую философскую поэму. Однако в поэтической форме Экклесиаста теснейшим образом переплетаются в чистом виде стихи и сильно ритмизованная проза и отсутствует строгая упорядоченность: в тексте сочетаются стихи различной длины — с двумя-тремя, четырьмя или пятью-шестью логическими ударениями. При этом длинные строки имеют одну или две цезуры, а короткие обычно стоят в смысловой и ритмической паузе. Все это придает Экклесиасту необычайную гибкость поэтической интонации.

ה5ל בכלים אמד קהלת:הכל הכלים הכל ה5ל

<Гавэль гавалим амар Когэлет гавэль гавалим га-коль гавэль>

Суета сует, — сказал Проповедующий, — суета сует: все суета.

(Еккл 1:2) [41]

Этой строкой открывается знаменитая поэма. Выражение הכל הכלים <гавэль гавалим> — «суета сует» — стало крылатым и определяет одну из главных мыслей произведения (этот рефрен повторяется в поэме около двадцати раз). Однако слово гэвэль, традиционно переводимое как «суета», или «тщета», не имеет точного соответствия в русском языке. Его можно перевести и как «дуновение», «дыхание», «пар, вылетающий изо рта». В сущности, оно означает все эфемерное, улетучивающееся, быстро исчезающее (напомним, что этот же корень звучит в имени Гэвэль — Авель). Это слово как нельзя лучше подчеркивает бренность, хрупкость, изменчивость всего существующего: все есть гэвэль.

Таким образом, бренность бытия — один из лейтмотивов Экклесиаста, и здесь явственнее всего обнаруживаются параллели с египетской «Песнью Арфиста» и некоторыми фрагментами вавилонского «Эпоса о Гильгамеше». Неведомый мудрец и поэт начинает с признания тщетности, напрасности всего и с размышления о бесполезности всех человеческих усилий в вечном круговороте природы и круговращении космоса:

Что пользы человеку от всех его трудов,

над которыми он трудится под солнцем?

Род уходит, и род приходит,

А Земля навек остается.

Восходит солнце, и заходит солнце, и на место свое,

где восходит, торопится оно;

Бежит на юг, поворачивает на север,

Кружит, кружит на бегу своем ветер,

И на круги свои возвращается ветер;

Все потоки бегут в море, —

Но море не переполняется.

К месту, куда бегут потоки, —

Туда они продолжают бежать;

Изношены все слова — ничего не расскажешь,

Глядят, не пресытятся, очи, внимают, не переполнятся, уши.

Что было, то и будет, и что творилось, то и будет твориться,

И нет ничего нового под солнцем.

Бывает, скажут о чем-то: смотри, это новость!

А оно уже было в веках, что прошли до нас.

Не помнят о прежних — но и о тех, кто будет,

Не вспомнят о них те, кто будут позднее.

(Еккл 1:3-11) [41–42]

Итак, мысль о повторяемости всего (наряду с преходящестью всего), а потому о бесполезности всего — одна из определяющих в поэме. Казалось бы, это совершенно противоречит всему духу древнееврейской литературы — духу осмысленности истории, осмысленности любого деяния.

Эта осмысленность, этот напряженный историзм мышления, понимание небесследности каждого нашего поступка и духовного движения составляет сердцевину учения пророков, определяет лицо пророческих книг. Но тот же историзм (по мере выполнения Завета, верности ему, растет сумма благословений, растет Обетование) определяет и лицо священных текстов Торы. Стало быть, именно Когэлет выбивается из определенной колеи? Учитывая идею вечного круговращения бытия, выраженную в первых строках поэмы, здесь искали чисто греческое влияние — например, пифагорейцев с их «музыкой сфер». Но то, что для греческих мыслителей являлось знаком стабильности, правильности, упорядоченности мира (вечное круговращение звездного неба, знаков зодиака), то для Когэлета составляет причину страдания, создает ощущение бесплодности и бессмысленности всего:

Видел я все дела, что творятся под солнцем,

и вот — все это тщета и ловля ветра…

(Еккл 1:14) [42]

Смелая метафора דעות דוח <рэут руах> («ловля ветра», «погоня за ветром», «пастьба ветра»; возможен также перевод «томление духа») как нельзя лучше выражает возникшее у Когэлета (и периодически оно, вероятно, возникает у каждого мыслящего человека) ощущение абсурдности бытия:

Но оглянулся я на дела, что сделали мои руки,

И на труды, что исполнить я старался, —

И вот, все — тщета и ловля ветра,

И нет пользы под солнцем!

(Еккл 2:11) [44]

В этих словах — боль и тоска, тоска по утраченному, вдруг пропавшему смыслу бытия. Где же смысл, если единая участь постигнет глупца и мудреца? «И подумал я про себя: / Раз участь глупцов и меня постигнет, / То зачем же я был столь премудрым? / И сказал я себе, что это тоже тщета, / Ибо вместе с глупцом и о мудром вовек не вспомнят, / Потому что в грядущие дни все будет позабыто, / И мудрому с глупцом — равно умирать» (Еккл 2:16) [45]. Где же смысл, если все исчезает бесследно, если участь человека почти не отличается от участи животных, и даже неизвестно, есть ли за гробом бессмертие:

Ибо участь сынам человека и участь скоту —

Одна и та же участь:

Как тому умирать, так умирать и этим,

И одно дыханье у всех, и не лучше скота человек;

Ибо все тщета.

Все туда же уходит,

Все — из праха, и все возвратится во прах;

Как знать, дух человека возносится ли ввысь,

А дух скота — тот вниз уходит, в землю?

(Еккл 3:19–21) [48]

К этому добавляются еще и проблемы теодицеи, ее проклятые вопросы, мучившие Иова:

И еще я увидел все угнетение, творимое под солнцем:

Вот слезы угнетенных, — а утешителя нет им,

А в руке угнетателей их — сила, и утешителя нет им!

(Еккл 4:1) [48]

Есть многое, что в глазах Коѓэлета подтверждает очевидную абсурдность мира:

Всякое я видел в мои тщетные дни:

Есть праведник, гибнущий в праведности своей,

И есть нечестивец, долговечный в своих злодеяньях.

(Еккл 7:15) [55]

Скепсис Коѓэлета тотален: он завидует мертвым, а еще больше — тем, «кто совсем не жил, / Кто не видел злого дела, что творится под солнцем» (Еккл 4:3) [48]. Тоска его — от потери осмысленности мира. Как справедливо отмечает С.С. Аверинцев, «скепсис Книги Проповедующего в собрании есть именно иудейский, а отнюдь не эллинский скепсис; автор книги мучительно сомневается, а значит, остро нуждается не в мировой гармонии, но в мировом смысле. Его тоска — как бы подтверждение от противного той идеи поступательного, целесообразного движения, которая так важна и характерна для древнееврейской литературы в целом. Постольку он остается верным ее духу»[405].

В чем же обрести опору человеку в этом бренном и повторяющемся мире, где все абсурдно, где все — тщета? Быть может, следует помнить, что наше знание о мире всегда относительно. Экклесиаст утверждает таинственность и непознаваемость мира. Чем больше человек его познает, тем больше перед ним тайн и загадок. Именно поэтому знание — горький удел человека:

Сам себе промолвил я так:

Вот я мудрость свою умножил более всех,

Кто был до меня над Иерусалимом,

И много видело сердце мое и мудрости, и знанья.

И предал я сердце тому, чтобы мудрость познать,

Но познать и безумье, и глупость, —

Я узнал, что и это — пустое томленье.

Ибо от многой мудрости много скорби,

И умножающий знанье печаль умножает.

(Еккл 1:16–18) [43]

««Во многом знании — немалая печаль», — / Так говорил творец Экклесиаста. / Я вовсе не мудрец, но почему так часто / Мне жаль весь мир и человека жаль», — так откликается древнему мудрецу поэт ХХ в. — Николай Заболоцкий. «Умножающий знанье печаль умножает» — одна из самых великих и горьких мыслей, высказанных Коѓэлетом. Знание о мире — грозное знание, но человек, с тех пор как он вкусил известный плод, сделал свой выбор и ступил на стезю познания, не может отказаться от последнего, а значит — вынужден познавать не только добро, но и зло, а значит — не может закрыться от страданий, существующих в мире, а значит — от сострадания:

Лучше скорбь, чем смех, ибо с худым лицом добреет сердце, —

Сердце мудрых в доме плача, а сердце глупых в доме веселья.

(Еккл 7:3–4) [54]

С идеей принципиальной непознаваемости мира (точнее, обреченности человека на бесконечное познание) связана и типичная для библейской традиции идея — идея неизъяснимости Бога, неисповедимости Его путей и решений (эта же мысль с большой силой выражена в Книге Иова). Поэтому многое не дано постичь человеку: «Посмотри на деяния Бога, / Ибо кто может расправить, что Он искривил?» (Еккл 7:13) [54]. Или еще: «Точно так, как не знаешь ты, откуда стало дыханье / И кости откуда в беременной утробе, / Так не знаешь ты дел Бога, создающего все» (Еккл 11:5) [63]. И именно это ощущение великой тайны Божественного бытия — тайны, в которой скрыта некая непостижная для смертного закономерность, — рождает знаменитые строки:

Всему свой час, и время всякому делу под небесами:

Время родиться и время умирать,

Время насаждать и время вырывать насажденья,

Время убивать и время исцелять,

Время разрушать и время строить,

Время плакать и время смеяться,

Время рыданью и время пляске,

Время разбрасывать камни и время складывать камни,

Время обнимать и время избегать объятий,

Время отыскивать и время дать потеряться,

Время хранить и время тратить,

Время рвать и время сшивать,

Время молчать и время говорить,

Время любить и время ненавидеть,

Время войне и время миру.

(Еккл 3:1–8) [46–47]

В этом анафорически и по принципу антитезы организованном фрагменте выражена идея антиномичности бытия, его закономерности и предопределенности, но и о невозможности человеку постичь, предугадать эти закономерности. Однако, быть может, в этом и есть благо для человека: он не смог бы жить, меняться, духовно расти, если бы знал все, что предопределено:

Я увидел задачу, которую Бог дал решать сынам человека:

Сделал Он так, чтобы все было прекрасным в свой срок,

Но и вечность вложил им в сердце:

Чтоб дела, творимые Богом,

От начала и до конца не мог постичь человек.

(Еккл 3:10–11) [47]

В нашем бренном и непостижимом мире, где все повторяется и ничему не учится человек, где «поставлена глупость на высокие посты, / А достойные внизу пребывают» (Еккл 10:6) [62], Коѓэлет провозглашает простые и незыблемые истины, несомненные ценности, на которых держится человеческий мир: милосердие, любовь, сострадание, взаимопомощь:

Вдвоем быть лучше, чем одному,

Ведь двоим есть им плата добрая за труды их.

Ибо, если упадут — друг друга поднимут;

Но горе, если один упадет, и, чтоб поднять его, нет другого!

Да и если двое лежат — тепло им; одному же как согреться?

И если кто одного одолеет,

То двое вместе против него устоят;

И втрое скрученная нить не скоро порвется.

(Еккл 4:9–12) [49]

Только осознав в полной мере бренность и тщетность бытия, хрупкость каждого мгновения жизни, можно по-настоящему радоваться жизни — такую парадоксальную мысль утверждает великий мудрец. Нужно принимать мир с чистым сердцем и открытой душой, нужно радоваться жизни вопреки (или благодаря?) горькому знанию о ней:

Так ешь же в радости хлеб твой и с легким сердцем пей вино —

Ибо угодны Богу твои деянья.

Во всякое время да будут белы твои одежды,

И пусть не оскудевает на голове твоей умащенье;

Наслаждайся жизнью с женщиной, которую любишь,

Во все дни твоей тщетной жизни,

Которые дал тебе Он под солнцем —

Во все твои тщетные дни…

(Еккл 9:7–9) [59–60]

Однако это не означает безудержного разгула гедонизма, это не призыв к «пиру во время чумы». Коѓэлет утверждает пафос героического преодоления тщеты и суеты через непрестанное каждодневное усилие духа, через добрые деяния, говорит о необходимости наполнения смыслом и радостью каждого мгновения бренной жизни:

Сей семена с утра и рук до вечера не покладай,

Ибо ты не знаешь, что удастся — то или это,

Или то и другое равно хорошо.

И сладок свет, и благо очам — видеть солнце,

Ибо если много дней человек проживет,

То да радуется каждому из них —

И помнит о днях темноты, ибо тех будет больше:

Все, что наступит, — тщета.

Радуйся, юноша, молодости своей,

И в дни юности твоей да будет сердцу благо;

Иди по путям, куда влечет тебя сердце…

(Еккл 11:6–9) [63–64]

И напоминание, целиком возвращающее великого скептика в лоно традиции, на стезю осмысленности мира: «И о своем Создателе помни с юных дней…» (Еккл 12:1) [64]. Через дерзновенное сомнение и, казалось бы, тотальный скепсис Коѓэлет утверждает необходимость веры и свободу воли, данную человеку, финал которого предопределен. Финал — но не сам путь:

И распустятся цветы миндаля,

И наестся саранча,

И осыплется каперс желанья.

Ибо уходит человек в свой вечный дом,

И наемные плакальщики по улице кружат.

До поры, как порвется серебряный шнур,

И расколется золотая чаша,

И разобьется кувшин у ключа,

И сломается ворот у колодца.

И да вернется прах в землю — как и был,

А дыхание возвратится к Богу, который его дал.

Суета сует, — сказал Проповедующий в собрании, — все суета.

(Еккл 12:5–8) [65]

Загадочная поэма о тайнах жизни и смерти, об уделе человеческом привлекала и привлекает внимание многих мыслителей и поэтов. Существуют многочисленные попытки поэтического переложения Коѓэлета на другие языки и еще более многочисленные поэтические вариации на темы Коѓэлета. Особенно обостряется интерес к этой поэме в трудные, переломные эпохи, эпохи шатаний и потрясений, что подтверждает, например, огромный интерес к этой библейской книге поэтов трагического XVII века — эпохи барокко. Экклесиаст становится для поэтов барокко своего рода метатекстом, порождающим новые тексты, и одновременно интертекстом, пронизывающим их размышления о вечности и времени, о месте человека в мире[406]. Особенно показательна в этом отношении лирика великого немецкого поэта XVII в. А. Грифиуса, многие стихотворения которого кажутся комментариями на полях Экклесиаста:

Куда ни кинешь взор — все, все на свете бренно.

Ты нынче ставишь дом? Мне жаль твоих трудов.

Поля раскинутся на месте городов,

Где будут пастухи пасти стада смиренно.

Ах, самый пышный цвет завянет непременно.

Шум жизни сменится молчанием гробов.

И мрамор и металл сметет поток годов.

Счастливых ждет беда… Все так обыкновенно!

Пройдут, что сон пустой, победа, торжество:

Ведь слабый человек не может ничего

Слепой игре времен сам противопоставить.

Мир — это пыль и прах, мир — пепел на ветру.

Все бренно на земле. Я знаю, что умру.

Но как же к вечности примкнуть себя заставить?!

(Перевод Л. Гинзбурга)[407]

Еще одна эпоха, которая заново открывает Книгу Экклесиаста, — трагическая переломная эпоха конца XIX — начала ХХ в. Показательно, что именно в это время над страницами Экклесиаста размышляет Л.Н. Толтой в своей «Исповеди», к нему часто обращаются А.П. Чехов (рассказ «Огни», фрагмент ненаписанной пьесы «Соломон»), И.А. Бунин (рассказ «Ночь»). Именно в это время многие русские поэты создают вариации на темы Экклесиаста: Н.М. Минский, К.Н. Льдов, К.Д. Бальмонт, А.А. Блок, Эллис, Г.А. Шенгели. В целом же в русской поэзии «освоение» Экклесиаста началось еще с Н.М. Карамзина, с его поэмы «Опытная Соломонова мудрость, или Мысли, выбранные из Екклесиаста» (1796). Отзвуки размышлениям Экклесиаста звучат в стихотворениях В.А. Жуковского «Человек» («Ничтожный человек! что жизнь твоя? — Мгновенье…»), К.Н. Батюшкова «Ты знаешь, что изрек…», А.С. Пушкина «Я пережил свои желанья…», М.Ю. Лермонтова «Кладбище», «Смерть», И.С. Никитина «С тех пор как мир наш необъятный…», А.А. Фета «Не тем, Господь, могуч, непостижим…» и др. Эта традиция продолжилась и во второй половине ХХ в., продолжается и сейчас. Целостное переложение Экклесиаста, удивительно сочетающее точность передачи мысли древнего мудреца (или ее бережную реконструкцию) и классически-звучную форму русского стиха, создал известный переводчик и поэт Г. Плисецкий:

Сказал Екклезиаст: все — суета сует!

Все временно, все смертно в человеке.

От всех трудов под солнцем проку нет.

И лишь Земля незыблема вовеки.

Проходит род — и вновь приходит род,

Круговращенью следуя в природе.

Закатом заменяется восход.

Глядишь: и снова солнце на восходе!

И ветер, обошедший все края,

То налетавший с севера, то с юга,

На круги возвращается своя.

Нет выхода из замкнутого круга…

…Что было прежде — то и будет впредь,

А то, что было, — человек забудет,

Покуда существует эта твердь,

Вовек под солнцем нового не будет.

Мне говорят: «Смотри, Екклезиаст:

Вот — новое!» Но то, что нынче ново,

В веках минувших тыщу раз до нас

Уже случалось — и случится снова.

Нет памяти о прошлом. Суждено

Всему, что было, полное забвенье.

И точно так же будет лишено

Воспоминаний ваше поколенье.

Свои «Комментарии к Экклесиасту», в которых трагифарсовая, чудовищно-фантасмагорическая реальность встречается с собственными библейскими истоками, пишет современный белорусский поэт К. Михеев:

Всеми порами кожи воздух вдыхая горький,

мзду воздаянья вселенная клянчит гнусаво.

Благословенны сыны и дщери конвейерной сборки

и чечевичная сыпь на пластмассовой плоти Исава!

В жирной неоновой тьме, в клочьях кровавого пара

Проснись на мясном прилавке средь туш посинелых и вспомни

однообразный мир: тюрьмы, дворцы, лупанары,

соборы и автобаны, дансинги и каменоломни.

Вложен кремневый нож в трясущиеся ладони,

Занесено острие над жилистой шеей тощей,

Но, продолжая распад, вяло лучится плутоний,

Осеменяя пласты сырой дилювической толщи.

Мимоидущий глядит на тебя, знать не желая, кто ты;

в джазе угарном солируют трубы Иерихона;

годы струятся сквозь нас вязко, как нечистоты;

имя Бога гремит в мембране мобильного телефона.

Все повторится опять — от Евы, от Мафусаила:

плод не насытит уста, грудь не извергнет млеко,

лоно женщины снова примет тебя, как могила.

Червь, извиваясь на чреве, влачится тропой человека.

В мыслях, метаниях, сомнениях и прозрениях Экклесиаста и человек XX в. заново открывает себя и свою душу, пытается постичь свое предназначение и продолжает задавать роковые вопросы:

Я — разве только я? Я — только краткий миг

Чужих существований. Боже правый,

Зачем Ты создал мир, и милый, и кровавый,

И дал мне ум, чтоб я его постиг?!

(Н. Заболоцкий. «Во многом знании — немалая печаль…»)

ПРИТЧЕВАЯ НАЗИДАТЕЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ (КНИГА РУТ, КНИГА ЙОНЫ, КНИГА ЭСТЕР)

Древнееврейская литература создала оригинальный жанр — назидательную повесть-притчу. Это небольшое по объему[408] произведение с достаточно развернутым сюжетом, чаще всего достоверно передающее реалии действительности и не прибегающее к отвлеченным аллегорическим образам. Но тем не менее совершенно конкретный сюжетный ряд служит здесь для иллюстрации духовного или морального тезиса, заставляет читателя задуматься и сделать определенные выводы (иногда неоднозначные), является вневременной парадигмой человеческого бытия. Лаконичная скупость этой прозы в сочетании с глубоким подтекстом придает ей необычайную выразительность и очарование. В каноне Танаха представлены три книги подобного жанра — Книга Рут (Руфь), Книга Йоны (Ионы), Книга Эстер (Эсфирь). Жанровые черты повести-притчи свойственны также начальным главам Книги Даниэля (Даниила). Вне канона наиболее ярко жанр назидательной повести-притчи представляют Книга Иудифь (Юдифь) и Книга Товита. Вместе с тем каждая из названных повестей-притч обладает своим неповторимым обликом.

Одним из древнейших образцов жанра повести-притчи является Книга Рут (ряд исследователей датируют ее концом допленной эпохи, некоторая часть — началом послепленной, т. е. VI–V вв. до н. э.). Время же действия книги — уже седая старина для того, кто ее писал. Оно отнесено к эпохе Судей (XII–XI вв. до н. э.). Зачин повести гласит: «И было, в те дни, когда правили Судьи, случился на земле голод…» (Руфь 1:1; здесь и далее перевод наш. — Г.С.). Поэтому в христианском каноне книга расположена сразу же за Книгой Судей — как ее логическое продолжение. Но в каноне иудейском Книга Рут следует в разделе Кетувим за Песнью Песней, и в этом есть великий смысл: как и Песнь Песней, Книга Рут говорит о великой любви и великой верности (само имя героини означает «верная»), причем о любви между людьми, принадлежащими к разным народам. Безусловно, в книге есть реалии эпохи Судей, но неведомого автора (согласно еврейской традиции, этим автором был пророк Самуил) волнуют в первую очередь не исторические факты. Он пишет не историческую хронику, но притчу, в которой все подчинено выражению главной идеи (или комплекса идей). Тем не менее эти идеи не преподносятся как открытая «мораль», как голое назидание, но требуют соразмышления и соучастия.

Итак, когда голод поразил землю Израиля, некий человек по имени Элимелех (Елимелех) ушел со своим семейством — с женой Наоми (Ное-минью), сыновьями Махлоном и Кильоном (Хилеоном) — из Бет-Лэхема (Вифлеема) Иудейского жить на поля Моава — государства в Заиорданье (евреи и моавитяне легко понимали друг друга, так как моавитский язык был очень близок ивриту). Вскоре умирает глава семейства, а его сыновья женятся на двух девушках-моавитянках — Орпе (Орфе) и Рут. Но умирают и сыновья, и Наоми остается с двумя невестками. Узнав, что кончился голод в Иудее — «вспомнил Господь о народе Своем и дал ему хлеб» (Руфь 1:6), — Наоми решает отправиться на родину. С нею отправились и невестки, по долгу своему обязанные заботиться о свекрови. Но, любя и жалея их, Наоми сказала: «Ступайте, возвратитесь каждая в дом матери своей! Да окажет вам милость Господь, как оказывали вы ее умершим и мне. // Пусть воздаст вам Господь, чтобы обрели вы покой, каждая в доме мужа своего» (Руфь 1:8–9). Но невестки со слезами на глазах отказываются покинуть свекровь, которую полюбили, как и своих мужей. Наоми ласково и с иронией уговаривает их: «Вернитесь, дочери мои, зачем вам идти со мной? Разве есть еще сыновья во чреве моем, что стали бы вам мужьями? //…Даже если бы я сказала себе: есть у меня еще надежда, — и еще нынче же ночью была бы я с мужем и родила бы сыновей, // Разве станете вы дожидаться, пока они вырастут?» (Руфь 1:11–13). Наоми намекает на закон левиратного брака, или левирата (от лат. слова со значением «деверь»), долго державшийся в иудейской традиции: если вдова оставалась бездетной, ближайший родственник мужа должен был позаботиться о ней, чтобы у нее родился ребенок и не изгладилось из памяти людей имя умершего (ребенок считался его законным наследником); кроме того, так охранялись права вдовы, которая в отличие от обычаев других патриархальных народов не отправлялась в родительский дом, но оставалась в новой семье и имела вместе с ребенком право наследования части общего имущества.

Орпа соглашается с доводами свекрови и отправляется в отчий дом, но Рут, несмотря на все уговоры, отказалась покинуть Наоми. Ответ ее дан стихами на фоне прозы, и это подчеркивает эмоциональную и психологическую напряженность момента:

— Не проси покинуть тебя

и уйти назад от тебя!

Куда ты пойдешь —

туда и я пойду,

где ты заночуешь —

там и я заночую.

Твой народ — мой народ,

и твой Бог — мой Бог.

Где ты умрешь,

там и я умру,

и там похоронена буду.

(Руфь 1:16–17)

Формула «твой Бог — мой Бог» — своеобразная клятва бывшей язычницы Рут, которая начала свой «исход», свой путь к Единому Богу, и толчком к этому пути стала ее горячая любовь к мужу и его семье.

Наоми и Рут приходят в Бет-Лэхем к началу жатвы ячменя, и поэтому, чтобы прокормиться ей и свекрови, Рут вынуждена наниматься на работу к богатым людям и подбирать на стерне колосья и снопы, по закону Моисееву обязательно оставляемые для нищих, вдов, сирот, пришельцев. Судьба сводит ее с добрым человеком — Боазом (Воозом), дальним родственником Элимелеха. Боаз ласково разговаривает с работающей на его поле моавитянкой, ибо много уже слышал об удивительных душевных качествах этой женщины: «Много рассказывали мне обо всем, что сделала ты для свекрови после смерти твоего мужа: что оставила ты отца, и мать, и родную землю и пошла к народу, которого не знала ни вчера, ни третьего дня. // Да воздаст тебе Господь за твой поступок, и да наградит тебя сполна Господь, Бог Израиля, за то, что пришла ты под Его крыла искать приюта» (Руфь 2:11–12). Уже здесь звучат слова, столь важные для понимания смысла повести, — о высокой награде, которой удостоится Рут за свой подвиг любви и терпения, за свой путь к истинному Богу.

Боаз разрешает Рут до конца жатвы работать на его поле и кормиться вместе с его людьми. Узнав о добром отношении Боаза к Рут, Наоми, которая, как о собственной дочери, заботится о невестке, советует ей нарядиться в лучшие одежды и лечь в изножье ложа Боаза, когда они останутся ночевать на гумне. Лаконично и психологически тонко нарисован в повести момент, когда вздрогнувший от испуга Боаз обнаруживает ночью лежащую у его ног женщину. «Кто ты?» — спросил он и услышал в ответ кроткое: «Я Рут, раба твоя!» (Руфь 3:9). Боаз, знавший истинную душу Рут, смог по-настоящему оценить ее искренний порыв: «…благослови тебя Господь, дочь моя! Эта твоя последняя милость еще лучше первой, ведь не пошла ты за юношами, ни за бедными, ни за богатыми. // Так вот, дочь моя, не бойся! Все, что скажешь, сделаю я для тебя, потому что все у ворот моего народа знают, что ты достойная женщина» (Руфь 3:10–11).

Городские ворота были в древности местом заключения сделок. Именно здесь Боаз договаривается с более близким (и, как можно понять из текста, более молодым и богатым) родичем Элимелеха о передаче ему, Боазу, его прав на Рут. И старейшины, сидящие у ворот, благословляют дом Боаза: «Да уподобит Господь жену, входящую в дом твой, Рахели и Лее, что воздвигли вдвоем дом Йисраэля! Да обретешь ты силу в Эфрате и да славится имя твое в Бет-Лэхеме!» (Руфь 4:11).

Вскоре у Рут родился ребенок, которого Наоми прикладывает к груди в знак признания кровного (молочного) родства. И соседки говорят: «Сын родился у Наоми». И еще: «И пусть будет он тебе отрадой души и кормильцем в старости, потому что родила его невестка твоя, которая любит тебя, которая для тебя лучше семерых сыновей» (Руфь 4:15). Так Рут, чужая Наоми по крови, и рожденный ею ребенок заменили Наоми утраченных близких, смягчили горечь потерь, осветили ее старость. Повесть говорит о той высоте человеческих отношений, когда невестка может стать для свекрови «лучше семерых сыновей». Но не только об этом.

Крайне важным для понимания смысла повести является финальное родословие Боаза и родившегося у него ребенка, названного Овэдом («работником», или «служителем», — быть может, потому, что он работает на память своего покойного отца и должен стать кормильцем Наоми и Рут; возможно, в имени скрыт намек на то, что он будет необычайно преданным, искренним служителем Бога, что через него осуществится Промысел Божий). Боаз ведет свой род от легендарного Переца (Фареса), сына Йеѓуды (Иуды) — родоначальника одного из колен Израилевых: «…а Боаз породил Овэда, а Овэд породил Йишая, и Йишай породил Давида» (Руфь 4:21–22). Вот в чем она, высокая награда Рут: ей суждено стать прабабкой самого царя Давида, из дома которого выйдет Мессия. Память о ней, моавитянке, никогда не исчезнет из истории, из памяти народа.

Таким образом, повесть-притча утверждает, что человек не определяется его происхождением, национальной принадлежностью. Не будучи еврейкой, Рут, тем не менее, стала одной из имаѓот — праматерей еврейского народа. Все определяется строем души человека, и все равны перед Богом, и каждому открыт путь к Нему. Неслучайно в иудейской традиции Книга Рут читается в праздник Шавуот — праздник дарования Торы. Тем самым народ неустанно напоминает себе: Тору нужно принимать не по данности рождения в среде этого народа, но всем сердцем, как приняла ее моавитянка Рут. «Прекрасной голубкой» называют ее мудрецы Талмуда (Бава Камма 38а)[409].

Рут навсегда осталась одним из самых привлекательных женских образов Библии. Примечательно, что он является, пожалуй, единственным эталонным женским образом в Танахе. Кажется, у Рут нет никаких изъянов, она — воплощенная любовь, олицетворенная кротость и преданность. Именно с такими коннотациями этот образ вошел и в европейскую культуру. Рут, работающая в поле, с колосьями в руках, склонившаяся в низком поклоне перед Боазом, прилегшая, свернувшись калачиком, у его ног, часто предстает в изображениях европейских художников. Поэты пытаются воссоздать ее образ, акцентируя в нем особую сердечность и милосердие. Под пером Р.М. Рильке Рут становится символом человеческой души, бесконечно устремленной к Богу, преданной Ему без остатка:

Душа моя, как некая жена,

снопы Твои увязывает днем,

весь день, как Руфь, Ноэмии сноха,

на ниве труженица, а потом,

как свечереет, входит в водоем,

омоется, нарядится и в дом

идет к Тебе, когда все смолкло в нем,

и ставит яства с медом и вином

у ног твоих, усердна и тиха.

А кликнешь в полночь — сердца не тая,

она в ответ: я — Руфь, слуга Твоя.

Простри же над слугой своей крыла:

ведь Ты — наследник.

И спит у ног Твоих душа моя,

от крови Божией она тепла

и до зари не покидает сна,

она — как Руфь, как некая жена.

(Перевод С. Петрова)

Тот же высокий дух всечеловеческой широты, гуманности, милосердия, что и в Книге Рут, торжествует в Книге Йоны. И в иудейском, и в христианском каноне она обычно причисляется к пророческим книгам. Но по жанру Книга Йоны не имеет никакого отношения к пророческой книге: пророк является не автором ее, но героем. Кардинально отличается она от пророческих книг и по форме, и по стилю. Вместо вдохновенно-экстатических пророческих речей, сложных символов и аллегорий перед нами спокойная и тихая беседа, по-философски глубокая и приправленная долей юмора. Это маленькая притча (даже не повесть, а, скорее, новелла) о том, как Господь «вразумлял» Своего пророка, и написана она одним из неведомых мудрецов-книжников, толкователей Торы, в послепленную эпоху (после Вавилонского пленения), т. е. не раньше конца VI–V в. до н. э., но не позднее II в. до н. э. Автор воспользовался преданиями «старины глубокой», чтобы донести до собеседников и читателей свою мудрость.

У героя книги имелся совершенно реальный прототип — пророк, о котором сложились легенды. Во 2-й Книге Царей (4-й Книге Царств) упоминается пророк Йона бен Амиттай (сын Амиттая; в Синодальном переводе — сын Амафиин), который предсказал Иеровоаму II победу над соседними племенами (4 Цар 14:25). Итак, реальный Йона бен Амиттай был современником пророков Амоса и Ѓошеа (Осии) и жил в преддверии гибели Северного царства от рук ассирийцев (неслучайно в книге отразилось негативное отношение пророка к ассирийской столице; да и в целом в сознании народа она была олицетворением язычества).

Книга открывается традиционной формулой, ставшей уже привычной для читателя: «И было слово Господне к Йоне, сыну Амиттая…» (Иона 1:1). Так начинались пророчества в пророческих книгах. Новое и неожиданное связано с тем, что на этот раз Господь отправляет Своего пророка не к соотечественникам-единоверцам (и те многократно могут отклоняться от веры и не слушать пророка), а к язычникам, в самое сердце языческого мира: «Встань и иди в Ниневей [Ниневию], город великий, и проповедуй в нем…» (Иона 1:2). Йоне отнюдь не хочется принимать на себя тяжкую миссию пророка ради язычников, обреченных на гибель за их страшные грехи (ведь и Господь говорит об их злодеяниях). Он решает уклониться и отправляется не в Ниневию, а в Таршиш (Фарсис) — финикийскую факторию на побережье Испании. Финикийцы действительно были в те времена самыми искусными мореходами, гораздо раньше греков освоившими Средиземноморское побережье. Поэтому не случайно Йона плывет именно на финикийском корабле.

Однако желание бежать от лица Господа неосуществимо. Корабль попадает в страшную бурю. Испуганные мореходы-язычники напрасно взывают к своим богам. Тогда вспомнили о Йоне, спокойно спящем в трюме корабля. Кормчий будит его словами: «Что спишь ты? Встань, воззови к Богу своему» (Иона 1:6). Матросы бросают жребий, чтобы определить виновника бедствия: «…и бросили жребий, и пал жребий на Йону» (Иона 1:7). Тогда Йона открывает им всю правду: «…я иври [еврей] и страшусь Господа Бога небес, сотворившего море и сушу» (Иона 1:9). Он сам просит, чтобы его бросили в море, ибо он виноват. И едва это происходит, как стихает морская пучина, финикийцы же в страхе приносят обеты Единому Богу.

Йону, брошенного в море, поглотила «великая рыба»[410], возможно, символизирующая водный хаос и мрак преисподней, из которой должен, очистившись и преодолев смерть, выйти герой (ср. «воды смерти» в вавилонском «Эпосе о Гильгамеше»). Это подтверждает и покаянная молитва, которую Йона произносит во чреве рыбы:

Объяли меня воды до души моей,

бездна окружила меня,

травой морской обвита голова моя.

До основания гор спустился я,

земля заперла навек меня,

но Ты, Господи, Боже мой,

выведешь из преисподней душу мою.

(Иона 2:6–7)

Йона верит, что Бог не оставит его, и Господь делает так, что «великая рыба» извергает героя на сушу. Йона отправляется в Ниневию и пророчествует там о гибели города, погрязшего в грехах: «Еще сорок дней — и опрокинется (т. е. будет разрушена. — Г.С.) Ниневей!» (Иона 3:4).

Однако случилось почти невероятное: все ниневийцы — от мала до велика — устрашились пророчеств Йоны и покаялись в грехах. Даже сам царь сошел с престола, снял царское одеяние, облачился во вретище и сел на пепел в знак скорби и поста. «И увидел Бог по делам их, что они отвратились от злого пути своего. И пожалел Бог о бедствии, которое обещал навести на них, и не навел» (Иона 3:10).

Итак, Господь увидел искренность раскаяния и пощадил грешников (ведь и у пророка Иеремии сказано: кающийся — не погибнет). Но Йона впадает в крайнее раздражение: теперь он выглядит лжепророком, предсказание которого не осуществилось. В его словах, обращенных к Господу, — скрытая досада, ирония, чувство оскорбленного самолюбия: «Не это ли говорил я, когда еще был на земле моей? Потому и убежал я заранее в Таршиш, ибо знал, что Ты Бог милосердный и жалостливый, долготерпеливый и многомилостивый и сожалеешь о бедствии. // А теперь, Господи, прошу Тебя, возьми душу мою от меня, ибо лучше умереть мне, чем жить» (Иона 4:2–3).

И тогда Господь преподносит наглядный урок Своему пророку, буквально ставя его в притчевую ситуацию. Раздосадованный Йона покидает город и уходит в пустыню. Чтобы спасти его от зноя (и одновременно вразумить), Господь выращивает куст клещевины, который поднимается за одну ночь. Йона страшно обрадован, но по указанию Бога червь подточил корни клещевины, и в следующую ночь она пропала. Когда же Йона окончательно изнемог от палящего зноя и начал просить о смерти, Господь вопросил его: «Неужели так сильно раздосадован ты из-за клещевины?» Он сказал: «Очень досадно мне, до смерти» (Иона 4:9). В этот момент и прозвучали слова Божьи, выражающие глубинный смысл притчи: «Ты сожалеешь о клещевине, над которой не трудился и которую не выращивал, которая в одну ночь выросла и в одну ночь пропала. // Как же Я не пожалею Ниневию, город великий, в котором более ста двадцати тысяч человек, не умеющих отличить правой руки от левой, и множество скота?» (Иона 4:10–11).

Как тонко замечает С.С. Аверинцев, «упоминание домашних животных в последних словах — кульминация юмора книги и одновременно кульминация ее серьезности»[411]. Действительно, книга говорит о том, что Господу дорого любое живое существо, тем паче человек, даже если это человек заблуждающийся. Поэтому так терпелив Он и к Своему пророку, и к языческому городу. В глазах Господа ни один человек, сохранивший способность к покаянию, не потерян. Притча учила и учит пониманию, терпению, милосердию.

Книга совершенно не претендует на историческое правдоподобие. В ней много невероятного: и «великая рыба», и огромная по размерам Ниневия — «город на три дня пути», между тем как Древность не знала городов подобных размеров. Не было и такого побережья, откуда можно было быстро дойти до Ниневии. Сомнительно мгновенное обращение финикийских моряков и совершенно нереально массовое покаяние ниневийцев во главе с царем. Но автор притчи и не нуждается в грубом внешнем правдоподобии. Он создает условную модель и с ее помощью говорит о более высокой и глубинной правде, чем внешнее правдоподобие. Одна из самых маленьких по размерам книг Танаха, Книга Йоны, быть может, в наибольшей мере синтезирует все лучшее, свойственное его духу: универсальность и широту зрения пророков; этический принцип как основополагающий в оценке действий Бога и человека; равенство всех народов и людей перед лицом Господа. Показательно: в еврейской литургии Книга Йоны читается в праздник Йом Киппур — День Искупления, День Покаяния; при этом образцом такого понятия, как тшува (букв. «ответ [Богу]») — покаяние, является описанное в книге покаяние ниневийцев. Это еще раз подчеркивает мысль древнейшей монотеистической культуры о том, что для всех открыты пути ко Всевышнему, Который проливает Свое милосердие на обратившихся к Нему, даже закоренелых в прошлом язычников и грешников.

В драматическую, полную потрясений эпоху в древнееврейской истории — эпоху насильственной эллинизации и гонений на веру со стороны Антиоха IV Эпифана — древнееврейская литература стремилась создать героические образцы самоотверженности духа, готовности пожертвовать собой за свой народ. Одно из таких произведений навсегда вошло в библейский канон. Это Книга Эстер, ставшая одной из самых излюбленных еврейским народным сознанием книг Танаха, ибо она говорила о трудностях существования народа в диаспоре, об угрозе гибели и чудесном спасении, она несла утешение и надежду в годы беспросветного галутного существования в гетто и за чертой оседлости.

Книга Эстер — единственная книга Танаха, в которой ни разу не упомянуто имя Бога, хотя мыслью о Нем пронизан весь текст. Это, вероятно, косвенно подтверждает, что перед нами книга, не создававшаяся в чисто богослужебных целях, но являющаяся скорее прекрасным литературным произведением, написанным живым, красочным языком, захватывающим напряженно-драматическим сюжетом. Автор мастерски строит рассказ, вводя новые сюжетные линии очень органично, умело сплавляя повествование в единое целое.

Действие книги отнесено ко времени правления персидского царя Ксеркса (486–465 гг. до н. э.), в еврейской передаче — Ахашвероша (по-персидски — Хшаярше; в Синодальном переводе — Артаксеркс). Речь идет о первой попытке массового геноцида (уничтожения народа). Однако достоверно известно, что при Ксерксе гонений и погромов не было, зато они были в IV в. до н. э., при Артаксерксе III. Таким образом, автор, основываясь на достоверных фактах и сплавляя их с преданиями, свободно контаминирует разные времена. Повесть можно считать в какой-то степени исторической, ибо в ней точно воссоздан персидский колорит, но сюжет ее все же условен, хотя бы потому, что по персидским законам еврейка не могла стать первой женой, царицей, как Эстер. Книга Эстер представляет собой условно-историческую повесть, а точнее — притчу, «замаскированную» под историческую повесть. И написал ее неведомый автор, который действительно жил в Шушане (Сузах) в Персии, где существовала большая еврейская община, во II в. до н. э. и стремился поддержать своих собратьев, борющихся и страдающих в Иудее.

Автор книги охотно прибегает к фольклорно-сказочным мотивам. Фольклорная гиперболизация сказывается в ярком и красочном описании «пира на весь мир» — пира, длящегося сто восемьдесят дней, который устроил персидский царь Ахашверош на третий год своего царствования, созвав на него всех князей и вельмож Персии и Мидии, а также всех подчиненных ему стран — от Индии до Эфиопии. Но этого царю показалось мало, и он устроил семидневный пир для жителей своей столицы — богатых и бедных. Когда же хваставший своими богатствами царь решил, наконец, показать гостям ослепительную красоту своей супруги — царицы Вашти[412] (Астинь), та отказалась прийти, ибо устроила на женской половине дворца пир для женщин. Разгневанный Ахашверош решает прогнать супругу, а на заседании государственного совета объявлено, что «царское достоинство ее царь передаст другой, которая лучше ее» (Есф 1:19; СП). Во все концы огромной империи рассылаются письма с царским указом: «чтобы всякий муж был господином в доме своем, и чтоб это было объявлено каждому на природном языке его» (Есф 1:22; СП).

После изгнания строптивой Вашти царю нужно выбрать новую первую жену. И вот множество молодых девиц приведено под надзор царского евнуха. В течение двенадцати месяцев каждая из них готовится к тому, чтобы взойти на ложе к царю. Четыре года ежедневно сменяются красавицы, входя в царскую опочивальню, но ни одну из них царь не пожелал увидеть вторично. И лишь красавица Эстер больше всех понравилась царю, и он решил сделать ее царицей. Так органично включается линия повествования, связанная с главной героиней.

Эстер — сирота, которую воспитывает ее старший двоюродный брат Мордехай (Мардохей). Он служит привратником во дворце и просит Эстер до поры до времени не открывать никому, что она иудейка и его родственница. Сидя у ворот, Мордехай слышит разговор двух евнухов, замышляющих убийство царя, и через Эстер предупреждает Ахашвероша. Заговор раскрыт, Ахашверош приказывает записать об этом случае в царскую летопись и забывает о Мордехае.

Тем временем происходит возвышение злобного и крайне спесивого Амана. Духовное противостояние Мордехая и Эстер, с одной стороны, и Амана — с другой, составляет главный драматический нерв произведения. Заносчивый Аман не может перенести в Мордехае отсутствие всякого раболепия перед ним. Ему мало расправы с Мордехаем: он задумал уничтожить всех иудеев в царстве Ахашвероша. «И сказал Аман царю Артаксерксу: «есть народ, разбросанный и рассеянный между народами по всем областям царства твоего; и законы их отличны от законов всех народов, и законов царя они не выполняют; и царю не следует так оставлять их»» (Есф 3:8; СП). В словах Амана точно схвачена причина всех последующих гонений и притеснений еврейского народа: его слабость и рассеянность, делавшие его легкой добычей, но одновременно и его духовная сила, позволявшая ему и в диаспоре хранить верность своим законам, что внушало опасения и неприязнь. А истинная подоплека — зависть и то, что за счет бесправных людей можно пополнить казну.

Царь, не размышляя, скрепляет своей печатью заранее заготовленный Аманом указ о том, чтобы готовились громить иудеев — «малого и старого, детей и женщин» (Есф 3:13). Жребий (пур), брошенный Аманом, указал день погромов — тринадцатое число весеннего месяца адара.

Узнав об указе, народ готовится к самому худшему: «…было большое сетование у иудеев, и пост, и плач, и вопль; вретище и пепел служили постелью для многих» (Есф 4:3; СП). Оставалось уповать только на милость Господню. Однако, как уже не раз демонстрировалось в Танахе, приходит эта милость только тогда, когда кто-то берет на себя ответственность и делает первый шаг. Именно поэтому Мордехай приходит к Эстер и просит ее быть ходатаем за свой народ: «И кто знает, не для такого ли времени ты и достигла достоинства царского?» (Есф 4:14; СП). Но знает Эстер: тот, кто войдет к царю незваным, обречен на смерть. Таков царский указ: «…только тот, к кому прострет царь свой золотой скипетр, останется жив. А я не звана к царю вот уже тридцать дней» (Есф 4:11; СП).

Наступает час, когда Эстер должна сделать свой выбор. Она молится и постится три дня, а затем принимает решение: «…пойду к царю, хотя это против закона, и если погибнуть, погибну» (Есф 4:16; СП). Подвиг Эстер, подчеркивается в тексте, — это подвиг преодоления самой себя, собственного страха и инстинкта самосохранения. Но можно ли спастись одной, если погибнет народ? Невероятно трудным был для героини короткий путь к царскому трону. И произошло чудо: царь увидел прекрасную Эстер через распахнутые во внутренний дворик двери и протянул к ней жезл. Она же пригласила царя и его первого министра на пир.

Тем временем Аман приходит в еще большее неистовство, узнав, что не ему, а ненавистному Мордехаю будут оказаны царские почести за то, что когда-то он спас жизнь царя. Автор повести очень точно и живо передает психологические реакции своих героев. Жестоко разочарованный Аман, вновь увидев Мордехая, уже мысленно строит ему виселицу высотою в пятьдесят локтей…

Наконец, приходит время пира — момент, навсегда запечатленный на полотне великого Рембрандта «Эсфирь, Аман и Артаксеркс», где неповторимый золотистый свет осеняет прекрасную фигуру Эстер и едва прорисовывается из мрака мрачный профиль Амана. Противостояние света и мрака, добра и зла. Между ними — царь. И звучит голос Эстер: «…да будут дарованы мне жизнь моя, по желанию моему, и народ мой, по просьбе моей! // Ибо проданы мы, я и народ мой, на истребление, убиение и погибель» (Есф 7:3–4; СП). Пораженный царь спрашивает: «…кто это такой, и где тот, который отважился в сердце своем сделать так?» (Есф 7:5; СП). И тогда Эстер прямо указывает на Амана: «…враг и неприятель — этот злобный Аман!» (Есф 7:6; СП). В гневе Ахашверош выходит во внутренний дворик, а в это время трепещущий Аман подобострастно припал к ложу Эстер, умоляя ее о снисхождении. Вернувшийся царь понял эту сцену по-своему: «…даже и насиловать царицу хочет в доме у меня» (Есф 7:8; СП).

Скор царский суд: Амана вздернули на том же дереве, на котором он задумал казнить Мордехая. Но запущена страшная машина уничтожения, и нельзя отменить царский указ. С плачем умоляет Эстер царя спасти ее народ: «Как я могу видеть бедствие, которое постигнет народ мой, и как я могу видеть погибель родных моих?» (Есф 8:6; СП). И тогда с разрешения царя Мордехай рассылает новый указ — о дозволении иудеям вооружиться и встать на свою защиту. Узнав об этом, многие враги евреев испугались и не стали выступать против них, а осмелившиеся выступить погромщики сами были погромлены, при этом иудеи «на грабеж не простерли руки своей» (Есф 9:10; СП). Действия иудеев кажутся жестокими, но следует помнить, что это были вынужденные меры, чтобы спасти от гибели множество неповинных людей. Кроме того, в истории ничего не известно о погромах, которые совершали евреи, зато хорошо известно о том, что на протяжении долгой истории громили и убивали евреев. В каждом поколении, как печально замечают еврейские мудрецы, возрождается идейный мистический враг народа Божьего — злобный и нечестивый Аман. Но каждый раз его ужасные планы расстраиваются с помощью Господа.

Ежегодно отмечаемый в иудейской традиции праздник Пурим (мн. число слова пур — «жребий») напоминает о легендарных событиях, описанных в Книге Эстер, о тяжком жребии народа в изгнании и о спасении, которое пришло 14 Адара. Пост накануне праздника, 13 Адара, по-прежнему носит название «пост Эстер». Согласно Книге Эстер, праздник был установлен самими Мордехаем и Эстер. Главная заповедь в Пурим предписывает принять участие в совместном синагогальном чтении Мегиллат Эстер. При этом дети приходят на службу с трещотками и заглушают их треском имя злобного Амана, как только до него доходит читающий текст. Кроме того, принято дарить подарки, ибо сказано: «…иудеи сельские, живущие в селениях открытых, проводят четырнадцатый день месяца Адара в веселии и пиршестве, как день праздничный, посылая подарки друг другу» (Есф 9:19; СП). В городах же, обнесенных в древности крепостной стеной (например, в Иерусалиме), праздник отмечают два дня — 14–15 Адара, ибо в персидской столице все успокоилось только 14 Адара, а 15-й день «сделали… днем пиршества и веселья» (Есф 9:18; СП). «Постановили иудеи… чтобы дни эти были памятны во все роды, в каждом племени, в каждой области и в каждом городе; и чтобы дни эти Пурим не отменялись у иудеев, и память о них не исчезла у детей их» (Есф 9:28; СП).

Внутренне очень драматургичная, Книга Эстер дала толчок к возникновению (уже в эпоху раннего Средневековья) еврейского театра: в праздник разыгрывались так называемые пуримшпили — веселые сценки с неизменными персонажами — глупым царем Ахашверошем, мудрым и праведным Мордехаем, злобным и нечестивым Аманом и красавицей Эстер.

Образ Эстер навсегда вошел в европейское искусство и вдохновлял Микеланджело, Тинторетто, Рембрандта, Паоло Веронезе, Рубенса, Лопе де Вегу, Жана Расина…

Повесть-притча говорит о необходимости для каждого быть готовым к решающему часу своей жизни, к открытию своего предназначения, к самой трудной победе — над самим собой.

«ВНЕШНИЕ КНИГИ». НЕКАНОНИЧЕСКИЕ КНИГИ, СВЯЗАННЫЕ С МИРОМ ТАНАХА

Некоторые книги, созданные древнееврейскими авторами во II в. до н. э. — I в. н. э., уже не попали в канон. Причины на то были разные, но чаще всего они заключались в том, что в мятежное, тревожное время Маккавейских войн пропадали оригиналы рукописей и часто сохранялись лишь греческие переводы. В некоторых же книгах мудрецы-хахамим, завершавшие упорядочение канона и строго отбиравшие тексты, находили существенные причины для сомнения в их богоугодности и священном авторитете. Многие из них были дополнительно, повторно канонизированы Православной, Католической и Протестантской Церквами[413]. Это такие книги, как 2-я и 3-я Книги Эзры (Ездры), Книга Товита, Книга Иудифи (Юдифи), Премудрость Соломона, Премудрость Йеѓошуа Бен-Сиры (Иисуса, сына Сирахова), Книга Баруха (Варуха), Послание Иеремии, 1–4-я Книги Маккавеев (Книги Маккавейские). Сюда же примыкают фрагменты Книги Даниэля (Даниила), не включенные в Масоретскую Библию, — Песнь трех отроков, Сусанна и старцы, Бел и Дракон. В католической и православной традиции они именуются второканоническими (девтероканоническими), в протестантской — апокрифическими[414]. В свою очередь Римско-Католическая и Православная Церкви считают апокрифическими те книги, которые не вошли ни в еврейскую, ни в греческую Библию (протестантская традиция именует их псевдоэпиграфами, ибо они приписываются древним легендарным авторитетам): Книга Еноха, Книга Юбилеев, Псалмы Соломона, Завет Соломона, Вознесение Моисея, Вознесение Исаии, Книга Адама и Евы, Заветы двенадцати патриархов и др. Талмуд определяет их все (апокрифы и псевдоэпиграфы) как сфарим хицоним — «внешние книги» (т. е. не вошедшие в Священное Писание).

Среди «внешних книг» немало самых настоящих шедевров словесности, одаривших мир замечательными сюжетами, образами и идеями. Многие из них писались уже по-гречески (в первую очередь в среде александрийских евреев) и представляют собой интересный опыт соединения иудейского духа, монотеистического мировосприятия и греческого изящества, греческой риторики (например, Премудрость Соломона или 4-я Книга Маккавеев). С жанровой точки зрения среди девтероканонических книг наиболее ярко представлены назидательная повесть-притча и философская афористика, среди апокрифических — апокалиптическая литература.

Исторические хроники (1–2-я Книги Маккавеев) и повести-притчи (Книга Юдифь, Книга Товита)

Ценнейший исторический материал по трагической эпохе Маккавейских войн представляют Книги Маккавеев, особенно первая из них — обширная хроника событий в Иудее от восшествия на престол Антиоха IV Эпифана (175 г. до н. э.) до гибели Шимона Хашмоная (Симона Хасмонея) в 135 г. до н. э. и прихода к власти его сына Йоханана Гиркана I. Трагедия народа, его мужество и духовная стойкость — основная тема 2-й Книги Маккавеев, написанной автором, близким по своим взглядам к фарисеям. При этом книга испытала влияние эллинистической исторической прозы: ее стиль отличается обилием риторических приемов, богатой орнаментацией, патетичностью и драматичностью. Впервые иудаизм представлен как духовный антипод эллинства, а греки — как варвары, предающиеся грабежам и разбою. «Он (Антиох. — Г.С.) приказал воинам нещадно бить всех, кто попадется, и умерщвлять, кто скрывается в домы. // Так совершилось истребление юных и старых, умерщвление мужей, жен и детей, заклание дев и младенцев. // В продолжение трех дней погибло восемьдесят тысяч: сорок тысяч пало от руки убийц и не меньше убитых было продано» (2 Мак 5:12–14; СП). Так описывает автор резню в Иерусалиме, учиненную Антиохом IV Эпифаном за отказ выдать часть сокровищ из Иерусалимского Храма.

Это было время, когда, как пишет повествователь, «нельзя было ни хранить Субботы, ни соблюдать отеческих праздников, ни даже называться иудеем. // С тяжким принуждением водили их каждый месяц в день рождения царя на идольские жертвы, а на празднике Диониса принуждали иудеев в плющевых венках идти в торжественном ходе в честь Диониса» (2 Мак 6:6–7; СП). «Тяжело и невыносимо было для народа наступившее бедствие» (2 Мак 6:3; СП). С огромной душевной болью очевидец событий описывает муки за веру мудрецов-книжников и простых людей. Убивали всех, кто не хотел ставить возле своего дома языческий алтарь, кто отказывался являться в Дом Божий, оскверненный языческими статуями. Женщин, тайком совершавших обряд обрезания над сыновьями, убивали вместе с детьми: «Две женщины обвинены были в том, что обрезали своих детей; и за это, привесив к сосцам их младенцев и пред народом проведя по городу, низвергли их со стены» (2 Мак 6:10; СП). Автор сообщает, что многие в это время бежали из Иерусалима в окрестные пещеры, чтобы там праздновать Субботу, но по доносу были обнаружены и сожжены в этих пещерах, «ибо неправедным считали защищаться по уважению к святости дня» (2 Мак 6:11).

Наиболее беспощадны были власти к духовным вождям народа — к законоучителям, толкователям Торы, видя в книжниках и раввинах главный корень зла. Именно их уговорами и пытками пытались склонить к отречению от веры, чтобы поколебать и веру простых людей. Автор рассказывает, как люди Антиоха захватили старого законоучителя Эльазара (Елеазара) — «из первых книжников» (2 Мак 6:18; СП) — и заставляли есть недозволенную пищу — мясо свиней, приносимых в жертву языческим богам. Он выплевывал это мясо, хотя ему угрожали немедленной расправой. Те, кто пошли на службу Антиоху и совершали нечестивые жертвоприношения, убеждали Эльазара принести им самим приготовленное дозволенное мясо и хотя бы притворно нарушить заповеди Торы, чтобы спасти свою жизнь и подать пример другим. Но мужественный старец ответил, что его единственное желание — умереть как можно быстрее. Он сказал: «… недостойно нашего возраста лицемерить, дабы многие из юных, узнав, что девяностолетний Елеазар перешел в язычество, // и сами вследствие моего лицемерия, ради краткой и ничтожной жизни, не впали через меня в заблуждение, и через то я положил бы бесчестие и пятно на мою старость. // Если в настоящее время я и избавлюсь мучения от людей, но не избегну десницы Всемогущего ни в сей жизни, ни по смерти» (2 Мак 6:24–26; СП). Рабби Элеазар погиб в страшных мучениях.

Сила евреев, подчеркивает автор, заключается в исполнении заповедей и в готовности к самопожертвованию во имя веры. Одним из самых трагических и ярких эпизодов книги является рассказ о героической смерти семи иудейских юношей, которых допрашивал сам Антиох. Он рассчитывал, что мать юношей уговорит их отречься от веры, однако она в каждого из сыновей вдыхала решимость мужественно держаться до конца[415]. Каждому из них отрезали язык, сдирали с них кожу, отрубали ноги и руки. Полуживых, их жгли на гигантской сковороде, но они оставались верными своей вере. Что же давало им силу смело смотреть в лицо смерти? Об этом говорит царю каждый из братьев: «…ты, мучитель, лишаешь нас настоящей жизни, но Царь мира воскрестит нас, умерших за Его законы, для жизни вечной» (2 Мак 7:9; СП); «…умирающему от людей вожделенно возлагать надежду на Бога, что Он опять оживит; для тебя же не будет воскресения в жизнь» (2 Мак 7:14; СП). Об этом же Вторая Книга Маккавеев показывает закономерность восстания, которое возглавил Йеѓуда Маккаби (Иуда Маккавей), и дает хронику его войн вплоть до победы над силами царского полководца Никанора и вторичного освобождения Храма в 160 г. до н. э.

В годы восстания Маккавеев еврейские писатели, обращаясь к преданиям далекой и не очень далекой старины, создают произведения о героизме и самопожертвовании во имя Бога и народа. Одним из таких произведений, созданных на основе устных преданий в середине II в. до н. э., была знаменитая Книга Иудифи (Юдифи), дошедшая до нас в греческом переводе.

Какой мудрейшею из мудрых пифий

Поведан будет нам нелицемерный

Рассказ об иудеянке Юдифи

И вавилонянине Олоферне? —

так начинает Н. Гумилев свое стихотворение, посвященное Юдифи, образ которой вдохновлял великих Джорджоне, Веронезе, Андреа Мантенью, Лукаса Кранаха, Сандро Боттичелли, Тинторетто, Караваджо, Рубенса…

Книга Юдифь, как и Книга Эстер, представляет собой псевдоисторическую повесть-притчу, в которой свободно соединяются вымысел и подлинная история, контаминируются разные исторические эпохи. Так, в повести упоминается мифический мидийский царь Арфаксад, основатель города Экбатаны (Иуд 1:1). Навуходоносор, царь Вавилонии (Халдеи), назван «царем ассирийским», резиденция которого находится в Ниневии (Иуд 1:1, 7), тогда как ко времени Навуходоносора Ниневия была уже разрушена. Олоферн — персидское имя, и такой главнокомандующий (как и евнух Багой, фигурирующий в тексте книги) действительно служил при дворе персидского царя Артаксеркса III (359–338 гг. до н. э.). Известно, что в правление Артаксеркса III произошло крупное восстание, в котором участвовали и евреи, переселенные из Ханаана в Гирканию на Каспийском море.

Таким образом, автор, опираясь на предания, создает вневременную модель, говоря о необходимости выбора и ответственности в решающий час, о том, что спасение Господне приходит только через усилия людей, даже немногих героических одиночек, о том, что и один — в поле воин.

Книга повествует о том, как в иудейском городе Ветилуя жила богатая, красивая и праведная женщина Юдифь. Само ее имя, на иврите звучащее как Йеѓудит, являет собой женскую параллель имени Йеѓуда и означает «принадлежащая [колену, народу] Йеѓуды» или «та, через которую прославится [Бог]». Таким образом, Юдифь как бы изначально является воплощением иудейского народа, воплощением веры в Единого Бога. Согласно тексту книги, она потеряла мужа и после его смерти три с половиной года (вместо положенных двух) носила траур по нему. Ее аскетический образ жизни и богобоязненность внушили жителям города такое уважение, что они стали почитать Юдифь как пророчицу и обращаться к ней за советом.

Однако внезапно в Иудею вторгается огромная армия Навуходоносора под командованием Олоферна. Начинается осада Ветилуи. Неведомый автор достоверно и впечатляюще изображает страдания осажденного города, оставшегося без воды. Доведенные до отчаяния люди уже умоляют городского старейшину Озию сдать город врагу. Сердце Озии разрывается от горя при виде этих мучений, но он просит горожан укрепиться духом и уповать на спасение, которое дарует Господь, если не перевесит чаша грехов (в истинном духе Танаха и в самой осаде Озия видит перст Божий).

Итак, можно уповать только на спасение свыше. Но, как уже не раз демонстрировал текст Библии, оно приходит тогда, когда кто-то один первым делает трудный шаг, не дожидаясь чуда. И этот шаг совершает Юдифь. Она обращается к Богу со страстной молитвой — просьбой спасти Свой народ, помочь ей осуществить задуманное ею, подчеркивая при этом, что Господь поддерживает Своих избранников, что победы не одерживаются лишь численностью и физической силой, выражая страстную веру в то, что Господь не оставит верных Ему в беде: «…Ибо не во множестве сила Твоя и не в могучих могущество Твое; но Ты — Бог смиренных, Ты — помощник умаленных, заступник немощных, покровитель упавших духом, спаситель безнадежных. // Так, так, Боже отца моего и Боже наследия Израилева, Владыка неба и земли, Творец вод, Царь всякого создания Твоего! Услышь молитву мою, // Сделай слово мое и хитрость мою раною и язвою для тех, которые задумали жестокое против Завета Твоего, святаго дома Твоего, высоты Сиона и дома наследия сынов Твоих. // Вразуми весь народ Твой и всякое племя, чтобы видели они, что Ты — Бог, Бог всякой крепости и силы, и нет другого защитника рода Израилева, кроме Тебя» (Иуд 9:11–14; СП).

Закончив молиться, Юдифь снимает траурные одежды (вретище, которое она носила в знак поста), омывает свое тело и умащает его драгоценной миррой, надевает самое красивое одеяние, умащается благовониями, украшает себя драгоценностями и, взяв с собой запас продуктов, чтобы не прикасаться к нечистой пище, отправляется в стан врага. В долине ее остановила ассирийская стража, спросив: «Чья ты, откуда идешь и куда отправляешься?» (Иуд 10:12; СП). Героиня отвечает: «Я дочь евреев, и бегу от них, потому что они будут преданы вам на истребление» (Иуд 10:12; СП). Когда Юдифь появляется в ассирийском стане, все сбегаются, потрясенные ее красотой: «…и дивились красоте ее, а из-за нее дивились и сынам Израиля, и говорили каждый ближнему своему: кто пренебрежет таким народом, который имеет таких жен у себя!» (Иуд 10:19; СП). Таким образом, согласно замыслу автора книги, Юдифь — воплощение всего самого прекрасного, что есть в народе Израиля, — как внешне, так и внутренне. Врагам же эти красота и совершенство внушают не только восхищение, но и мистический ужас: «Неблагоразумно оставить из них ни одного мужа, потому что оставшиеся будут в состоянии перехитрить всю землю» (Иуд 10:10; СП).

Олоферну докладывают о том, что ослепительная красавица, пришедшая из осажденного города, стоит перед его шатром. Главнокомандующий Навуходоносора все еще отдыхает на своей постели. Непомерная роскошь даже в походе сопровождает Олоферна: занавес, за которым стоит его ложе, изготовлен из дорогой пурпурной ткани, украшен золотом и драгоценными камнями. Притворившись, будто на нее снизошло пророческое вдохновение, Юдифь предсказывает Олоферну скорую и полную победу над Иудеей (и свое появление она мотивирует тем, что Бог открыл ей неизбежность гибели ее родного города).

Явление прекрасной незнакомки и ее «пророчество» поразили Олоферна. Он даже готов признать Единого Бога, если сбудется пророчество (такая скоропалительность решения и измена своим богам, несомненно, осуждаются автором). Олоферн отводит Юдифи отдельный шатер и три дня подряд приглашает ее на пышные пиршества. Героине предстоит выдержать упорную борьбу с похотливыми домогательствами Олоферна и сохранить чистоту. Наконец, к исходу третьего дня, Юдит понимает, что наступает решающий момент. Всю ночь она горячо, со слезами на глазах, молится Богу, прося укрепить ее в избранном ею нелегком решении. На следующий день, когда во время еще более роскошного пира Олоферн опьянел и заснул крепким сном, Юдифь двумя ударами отсекла ему голову его же собственным мечом, завернула ее в роскошную ткань занавеса и спрятала в мешок для съестных припасов. С этой страшной добычей она поспешила в Ветилую, чтобы вдохнуть в измученный город надежду. Увидев издалека стражу, стоявшую у ворот города, Юдифь, не выдержав, закричала от радости: «Отворите, отворите ворота! с нами Бог, Бог наш, чтобы даровать еще силу Израилю и победу над врагами, как даровал Он и сегодня» (Иуд 13:11; СП). А когда зажгли огни (ведь была глубокая ночь), когда сбежались все жители города, окружив Юдифь плотным кольцом, она сказала им громко, с трудом сдерживая ликование: «Хвалите Господа, хвалите, хвалите Господа, что Он не удалил милости Своей от дома Израилева, но в эту ночь сокрушил врагов наших моею рукою» (Иуд 13:14; СП). После этого она, торжествуя, вытащила из мешка голову врага и показала людям: «Вот голова Олоферна, вождя ассирийского войска, и вот занавес его, за которым он лежал от опьянения, — и Господь поразил его рукою женщины. // Жив Господь, сохранивший меня в пути, которым я шла! ибо лице мое прельстило Олоферна на погибель его, но он не сделал со мною скверного и постыдного греха» (Иуд 13:15–16; СП). Последние слова свидетельствуют, как важна для сознания героини (и автора повести) ее моральная чистота, ее соответствие заповедям Торы. Жители города, пав ниц, благодарят Бога и Его избранницу, Юдифь. По совету героини голова Олоферна была вывешена на зубцах крепостной стены. Утром, узнав, что их военачальник убит, ассирийцы в панике бегут, бросив лагерь и награбленные сокровища. Жители города ликуют, празднуя победу и прославляя Юдифь. Сам первосвященник Иоаким прибывает из Иерусалима, чтобы воздать почести народной героине.

Однако, несмотря на величие подвига Юдифь, он все же вызвал у еврейских мудрецов, упорядочивавших канон, сомнение с моральной точки зрения: ведь героиня совершила его, пойдя на притворство и обман, убив доверившегося ей человека. Именно поэтому, как свидетельствуют талмудические источники, Книга Юдифь не была включена в канон и ее оригинал был со временем утерян. Тем не менее книга была столь популярна, что осталась на правах второканонической в Христианской Библии, а образ Юдифи стал одним из самых излюбленных в европейском искусстве и литературе, особенно начиная с эпохи Ренессанса. В ряду произведений, посвященных Юдифи, — религиозная эпическая поэма «Юдита» (1521) хорватского гуманиста Марко Марулича, пьеса «Юдит» (1532) немецкого драматурга Сикстуса Брика, поэма «Юдит» (1551) великого немецкого поэта-мейстерзингера и драматурга Г. Сакса, драма «Юдифь и Олоферн» (1540) итальянского писателя Луки де Калерио, трагедия «Олоферн» (1594) его соотечественника Дж. Франческо Альберти. Пьеса в семи актах «Юдифь» стала одной из первых пьес на библейскую тему, поставленных в Москве (1674). Целостное переложение Книги Юдифь задумал А.С. Пушкин, но осуществил только начало («Когда владыка ассирийский…»). Среди наиболее глубоких и оригинальных интерпретаций истории Юдифи — пьеса немецкого драматурга Ф. Геббеля «Юдит» (1841), комедия немецкого драматурга-экспрессиониста Г. Кайзера «Еврейская вдова» (1911), пьеса английского писателя Т.С. Мура «Джудит» (1911), где дана интерпретация образа Юдифи в стиле модерн и где героиня, прежде чем убить Олоферна, становится его любовницей. Героический характер Юдифи привлекает к себе внимание писателей между двумя мировыми войнами: «Джудит» (1922) Г. Бернштейна, «Юдифь, героиня Израиля» (1927) Б. Понхолцера, «Джудита» (1938) Р. Морица, «Жюдит» (1931) Ж. Жироду. Среди многочисленных музыкальных произведений, посвященных Юдифи, — оратория В.А. Моцарта (1771), три канона Л. ван Бетховена (1823), опера А. Серова (1863) и др.

Образ человека, остающегося верным Господу и Его заповедям вопреки самым бесчеловечным обстоятельствам, кроткого и благочестивого, — в центре притчевой назидательной повести Книга Товита. Ее герой как бы наглядно подтверждает слова великого еврейского законоучителя Гиллеля: «И там, где нет людей, будь сам человеком» (Авот 2:4–5).

Книга Товита написана предположительно в начале II в. до н. э. на арамейском языке или на иврите и была позднее включена в канон лишь восточных христианских церквей. Это притча, облеченная в форму миниатюрного приключенческого романа, пронизанная волшебно-сказочными мотивами.

Главные персонажи книги носят практически одно и то же имя, подчеркивающее их благочестие: Товит (искаж. от Товий) и Товия — от иврит. Товийагу, что означает «благость Господа». В самих именах уже заложена не только праведность героев, но и надежда, что Господь не оставит верных Ему людей, защитит их и поможет им в тяжкий час. Но при этом акцентируется свобода воли человека, свобода его выбора между добром и злом, свобода делать добро не во имя собственного спасения, а во имя любви к Богу.

Благочестивый Товит (Товий) уведен вместе с другими пленниками, захваченными ассирийским царем Салманасаром, в плен в Ниневию. Еще у себя на родине он сохранял верность Богу, даже когда все колено Неффалима, к которому он принадлежал, стало поклоняться идолам. Теперь же, в плену, он сохраняет непреклонность и стойкость духа в языческом окружении и продолжает творить добрые дела: раздает милостыню, погребает по иудейскому обряду тех, кто казнен по приказу царя и чьи тела остаются без погребения. При этом он постоянно рискует жизнью и тратит свои последние скудные деньги, впадая в нищету.

Однажды, после очередного погребения, Товий ослеп. В крайнем отчаянии он обращается к Богу с молитвой, смиренно прося даровать ему смерть. В это же время слуха Господня достигает молитва племянницы Товия Сарры, живущей в городе Экбатаны. Она страдает от злого духа Ашмедая (Асмодея[416]), который влюбился в нее и убил одного за другим семь ее женихов. Тогда Господь решает помочь и Товию, и Сарре и посылает на землю ангела Рафаила.

Тем временем Товий вспоминает о серебре, которое он когда-то оставил в Мидии, и отправляет за ним в дальний путь своего сына Товию. Его провожатым согласился быть добрый человек Азария, случайно попавший в дом Товия. Вместе с ними в путь отправляется собака Товии (любопытно, что впервые в иудейской традиции уделяется особое внимание собаке — животному, считавшемуся у евреев нечистым; ученые уже давно провели типологические параллели между собакой Товии и собакой Одиссея).

Во время путешествия Товия вылавливает в Тигре гигантскую рыбу, пытавшуюся его проглотить, и, по совету Азарии, сберегает сердце, печень и желчь рыбы. Азария также подсказывает способ изгнания злого демона с помощью курения, сделанного из сердца и печени рыбы. Асмодей в страхе бежит в Египет, где его укрощает ангел Рафаэль (Рафаил; букв. на иврите «исцелил Бог»). Освобожденная Сарра становится женой Товии. С молодой женой, чудесным помощником, собакой и найденным кладом Товия возвращается к отцу, и там свершается главное чудо: по совету Азарии, сын прикладывает к глазам отца рыбью желчь, и Товий прозревает. Растроганные отец и сын готовы отдать все, чтобы отблагодарить своего доброго друга. И только теперь Азария открывает им, что он — ангел Рафаил, один из «семи святых Ангелов» (Тов 12:15; СП), посланный Богом в награду за благочестие Товия.

В Книге Товита, как и в книгах пророков, выражена надежда на то, что истина, открытая сынам Израиля, станет достоянием и других народов, что все они обратятся к Единому Богу, — в молитве благородного Товита, написанной им в радости после чудесного исцеления и Откровения, возвещенного ангелом Рафаилом:

Благословен Бог, вечно живущий,

и благословенно Царство его!

…Сыны Израилевы! прославляйте Его пред язычниками,

ибо Он рассеял нас между ними.

Там возвещайте величие Его,

превозносите Его пред всем живущим,

ибо Он Господь наш и Бог,

Отец наш во все веки…

…Прославляйте Его всеми глаголами уст ваших

и благословляйте Господа правды

и превозносите Царя веков.

В земле плена моего я прославляю Его

и проповедую силу и величие Его народу грешников.

Обратитесь, грешники, и делайте правду пред ним.

…Многие народы издалека придут к имени Господа Бога

с дарами в руках, с дарами Царю Небесному…

(Тов 13:1, 3–4, 6, 11; СП)

Устами Товия-Товита неведомый автор говорит о духовном лидерстве народа Израиля и святого града Иерусалима в обновленном духовном мире: «…роды родов восхвалят тебя с восклицаниями радостными. // Прокляты все ненавидящие тебя, благословенны будут вовек любящие тебя! // Радуйся и веселись о сынах праведных, ибо они соберутся и будут благословлять Господа праведных» (Тов 13:11–13; СП).

Афористика и дидактика: Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова

Вероятно, именно таким, как Товит, представлял себе истинного иудея (и истинного человека вообще) современник неизвестного автора Книги Товита — Йеѓошуа Бен-Сира (Иисус, сын Сирахов), написавший книгу, навсегда получившую его имя: Премудрость Йеѓошуа Бен-Сиры. Пройдет множество столетий, и Мартин Лютер скажет, что книга Сираха (так сокращенно именуют его европейцы) «полезна для народа, так как цель ее — сделать гражданина или домохозяина богобоязненным, благочестивым и мудрым». Об этой книге будет беседовать в последние дни своей жизни великий Гёте со своим секретарем Эккерманом. Премудрость Йеѓошуа Бен-Сиры во все времена пользовалась огромным авторитетом, и это единственная из «внешних книг», на которую ссылаются мудрецы Талмуда. Почему же она не была канонизирована иудейскими книжниками? Вероятно, это связано с удивительной и таинственной судьбой книги.

Известно, что Бен-Сира написал ее в Иерусалиме между 190 и 180 гг. до н. э. Почти ничего не известно о биографии Бен-Сиры, но, как предполагают, он был знатного происхождения и в молодости много путешествовал. Его энциклопедические познания отразились в его книге: знание придворных обычаев и тонкостей храмового ритуала, торговли, медицины, нравов, проблем воспитания. Предполагают, что он был знаком с греческой литературой. Сам автор говорит о своем богатом жизненном опыте, о своих странствиях по миру: «Кто не имел опытов, тот мало знает; а кто странствовал, тот умножил знание. // Многое я видел в моем странствовании, и я знаю больше, нежели сколько говорю. // Много раз был я в опасности смерти, и спасался при помощи опыта» (Сир 34:10–12; СП).

Больше всего Бен-Сира изучал и лучше всего знал тексты Священного Писания. Ему были известны все книги Танаха, кроме Книги Даниэля. Особенно любил он Книгу Притчей Соломоновых и сам был большой мастер составления притч. Его книга, которую он написал, чтобы научить людей, по его словам, «преуспевать в жизни согласно Закону», т. е. Торе, стала шедевром древнееврейской афористики. Но судьба ее складывалась непросто. В 132 г. до н. э. внук Бен-Сиры, приехавший в Египет, решил, что местные евреи недостаточно развивают традиции отечественной премудрости. И так как их разговорным языком все больше становился греческий, внук Бен-Сиры перевел книгу своего деда на греческий язык.

В предисловии он писал: «Много бессонного труда и знаний положил я в это время, чтобы довести книгу до конца и сделать ее доступною и тем, которые, находясь на чужбине, желают учиться и приспособляют свои нравы к тому, чтобы жить по Закону» (СП). В перипетиях и катаклизмах истории был утрачен оригинал рукописи на иврите. Вплоть до конца XIX в. был известен только греческий перевод (это повлияло на решение еврейских мудрецов о невключении книги в канон). Однако в 1896 г. в Каирской генизе (хранилище обветшавших книг и рукописей из синагогального обихода) была обнаружена значительная часть оригинала на иврите, затем к нему прибавились находки в Кумране. Так действительно подтвердилось знаменитое: «Рукописи не горят».

Книга Бен-Сиры имеет стихотворную форму и по жанру напоминает Коѓэлет (Экклесиаст): краткие афоризмы, изречения житейской мудрости сочетаются в ней с развернутыми философскими медитациями и лирическими интермеццо (произведение включает также псалмы, написанные Бен-Сирой). В ней нет четко выраженного плана и тем более — сюжета. Но единство ей придает стройная этическая концепция и образ самого автора, идеально воплощающего представление о мудреце-книжнике, наблюдающем над жизнью и взвешивающем свой опыт на весах Закона. Перед нами человек, влюбленный в свой труд, ставящий его превыше всех занятий. Он проповедует мудрость, знание, но это не научное познание в греческом — европейском — смысле, а наука жизни в соответствии с Божьими заповедями. Тора и Премудрость для него едины и являются гарантом незыблемости законов мироздания и нравственности:

Всякая Премудрость — от Господа и с Ним пребывает вовек.

Песок морей и капли дождя и дни вечности кто исчислит?

Высоту неба и широту земли,

и бездну и Премудрость кто исследует?

Прежде всего произошла Премудрость,

и разумение мудрости — от века.

Источник Премудрости — слово Бога Всевышнего,

и шествие ее — вечные заповеди.

…Если желаешь премудрости, соблюдай заповеди,

и Господь подаст ее тебе,

Ибо премудрость и знание есть страх пред Господом,

и благоугождение Ему — вера и кротость.

(Сир 1:1–5, 26–27; СП)

Йеѓошуа Бен-Сира находит для Премудрости самые нежные и поэтичные сравнения: она расцветает, как роза Иерихона, благоухает, как ладан в Скинии, тает во рту, как медовый сот. Он пишет о Премудрости с восторгом влюбленного. Как героиня Песни Песней, Премудрость у БенСиры говорит о себе:

Я возвысилась, как пальма в Энгадди

и как розовые кусты в Иерихоне;

Я, как красивая маслина в долине

и как платан, возвысилась.

Как корица и аспалаф, я издала ароматный запах

и, как отличная смирна, распространила благоухание,

как халвани, оникс и стакти

и как благоухание ладана в Скинии.

(Сир 24:15–18; СП)

Однако при этом мудрость в понимании Бен-Сиры трезвенна и буднична, она питает человека простой суровой пищей — хлебом и водой. И мудрец говорит подчас о самых прозаических житейских вещах и ситуациях, стремится дать конкретные жизненные уроки. При этом он выступает как тонкий психолог, прекрасно изучивший человеческую природу и не питающий иллюзий относительно нее. Его взгляд на человека порой весьма ироничен, хотя никогда не опускается до мизантропии:

Не советуйся с женою о сопернице ее

и с боязливым — о войне,

с продавцом — о мене, с покупщиком — о продаже,

с завистливым — о благодарности,

с немилосердным — о благотворительности,

с ленивым — о всяком деле…

(Сир 37:11–12; СП)

Как и в Книге Притчей, будничность и трезвенность содержания сочетается в Премудрости Йеѓошуа Бен-Сиры с высоким восторгом мысли, требующим праздничного и красочного выражения. «Строгая трезвенность содержания и веселая парадность формы в книге Бен-Сиры уравновешивают друг друга, обеспечивая соразмерность эстетического целого», — пишет С.С. Аверинцев[417].

Каков же положительный идеал мудреца? Это спокойный, уравновешенный человек, всегда обдумывающий свои решения, заботливый и рачительный хозяин, строгий и любящий глава семейства, вежливый и справедливый, всегда готовый прийти на помощь слабому и обиженному: «Спасай обижаемого из рук обижающего и не будь малодушен, когда судишь» (Сир 4:9; СП). При этом Бен-Сира понимает, что нельзя требовать от человека непомерного, ведь он зависит от давления окружающего мира: «Чрез меру трудного для тебя не ищи, и что свыше сил твоих, того не испытывай» (Сир 3:21; СП). Однако истинный человек не должен отворачиваться и отступать, когда видит явную несправедливость и опасность, грозящую другому человеку, особенно другу. Дружбу Бен-Сира считает величайшим из благ жизни и посвящает ей множество великолепных афоризмов: «Верный друг — крепкая защита: кто нашел его, нашел сокровище. // Верному другу нет цены, и нет меры доброте его. // Верный друг — врачевство для жизни, и боящиеся Господа найдут его. // Боящийся Господа направляет дружбу свою так, что, каков он сам, таким делается и друг его» (Сир 6:14–17; СП); «Не оставляй старого друга, ибо новый не может сравниться с ним; // Друг новый — то же, что вино новое: когда оно сделается старым, с удовольствием будешь пить его» (Сир 9:12–13; СП).

Мудрец говорит также о многочисленных пороках, уродующих человека. Однако при этом он призывает к состраданию. Главное, что он ценит в человеке, — гуманность и милосердие. Даже к рабу, который в эллинско-римском мире считался лишь «говорящим орудием», Бен-Сира советует относиться по-братски: «считать как бы братом и не обижать его». Книга Бен-Сиры еще раз подтверждает, что нет жесткой границы между этическими принципами Танаха и Евангелий, ведь и те, и другие опираются на Десять Заповедей. И Бен-Сира говорит о любви к ближнему, о сострадании, о способности прощать как о высших человеческих качествах:

Не укоряй человека, обращающегося от греха,

помни, что все мы находимся под эпитимиями[418].

…Не радуйся смерти человека,

хотя бы он был самый враждебный тебе…

(Сир 8:6, 8; СП)

Мстительный получит отмщение от Господа,

Который не забудет грехов его.

Прости ближнему твоему обиду,

и тогда по молитве твоей отпустятся грехи твои.

Человек питает гнев к человеку,

а у Господа просит прощения;

К подобному себе человек не имеет милосердия,

и молится о грехах своих;

Сам, будучи плотию, питает злобу: кто очистит грехи его?

Помни последнее и перестань враждовать;

помни истление и смерть и соблюдай заповеди;

Помни заповеди и не злобствуй на ближнего…

(Сир 28:1–7; СП)

Стержнем же этической концепции Бен-Сиры является учение о цельности человеческой личности и свободе воли. Именно в его книге впервые с такой полнотой и ясностью выражена мысль о свободе выбора и сопряженной с ней ответственности: «Он (Господь. — Г.С.) от начала сотворил человека и оставил его в руке произволения его. // Если хочешь, соблюдешь заповеди и сохранишь благоугодную верность. // Он предложил тебе огонь и воду: на что хочешь, прострешь руку твою. // Пред человеком жизнь и смерть, и чего он пожелает, то и дастся ему» (Сир 15:14–17; СП). Итак, путь человека, его судьба зависят от самого человека. Как справедливо замечает С.С. Аверинцев, «этика Бен-Сиры… мужественна, ибо требует от человека полной целостности воли»[419]. Мудрец требует от человека неустанного труда души, бодрствования разума, сон которого, как известно, рождает чудовищ. Больше всего Бен-Сира ненавидит лень — физическую и душевную. Глупость в его понимании — не свойство ума, но отсутствие воли, душевная расхлябанность. В равной степени и мудрость для него — не признак интеллекта, но признак воли, умение обуздывать самого себя, возделывать сад собственной души.

Жизнь человека воспринимается Бен-Сирой как непрестанное усилие, непрестанное преодоление — прежде всего самого себя: «Кто приставит бич к помышлениям моим и к сердцу моему наставника в мудрости, чтобы они не щадили проступков моих и не потворствовали заблуждениям их?..» (Сир 23:2; СП). Только беспредельная строгость к себе позволит человеку стать достойным Божьего замысла. И чем больше человек постигает величие Творца, тем меньше он чувствует себя вправе предъявлять Ему какие бы то ни было требования. Высшая радость человека — бесконечно постигать величие Творца, благодарить его за дарованную жизнь, какой бы трудной она ни была.

Словно подводя итог многовековой традиции иудейской мысли, иудейской этики, Бен-Сира в «Панегирике отцам» (Сир 44–50) славит пророков и тех, кому они передали эстафету, — мудрецов-праведников, Мужей Великого Собрания, замыкая этот ряд первосвященником Шимоном II — Шимоном Праведным. Мудрец верит, что настанет тот час, когда вся земля узнает истинного Бога, и молит Творца приблизить это время:

Наполни Сион хвалою Обетований Твоих,

и Твоею славою — народ Твой.

Даруй свидетельство тем, которые от начала

были достоянием Твоим,

и воздвигни пророчества от имени Твоего.

Даруй награду надеющимся на Тебя,

и да веруют пророкам Твоим.

Услышь, Господи, молитву рабов Твоих,

по благословению Аарона, о народе Твоем, —

И познают все живущие на земле,

что Ты — Господь, Бог веков.

(Сир 36:15–19; СП)

ЖАНР АПОКАЛИПСИСА В ДРЕВНЕЕВРЕЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Специфика жанра апокалипсиса

На самом позднем этапе развития древнееврейской культуры, в эпоху насильственной эллинизации и отчаянного сопротивления ей, когда наиболее пытливые, сомневающиеся и мучающиеся умы пытаются постичь роковой смысл истории, рождается еще один уникальный жанр древнееврейской литературы, оказавший огромное влияние на последующую традицию, особенно христианскую. Этот жанр получил греческое название «апокалипсис», что в переводе означает «откровение», ибо он был связан с особым знанием, полученным путем Божественного Откровения. При этом Откровение обретало наглядную, зримую, осязательную форму «видений» — видений о конце истории, о финальном сражении Добра и Зла, о пришествии Мессии. Авторов этих сочинений впоследствии стали называть апокалиптиками, а всю литературу такого рода — апокалиптической, или просто апокалиптикой. А так как апокалиптики говорили о последних днях мира, то слова «апокалипсис», «апокалиптический» постепенно приобрели в массовом сознании значение «конец света», «то, что связано с последними днями истории».

Корни апокалиптической литературы следует искать в пророческих книгах — и в их философско-этической концепции, и в их особом стиле. Именно у пророков обнажается намеченная уже в текстах Торы главная коллизия и побудительная сила исторического развития — противостояние Добра и Зла в мире и в душах людей. Апокалиптики доводят это противостояние до апогея. Тема апокалипсиса — эсхатология, конец неправедной истории, переход бытия в инобытие, истинно достойное человека, решающее сражение Добра и Зла и мистические тайны мира, открывающегося «по ту сторону» истории. Все внимание апокалиптиков сосредоточено на прозревании и созерцании Мессианских времен.

Апокалиптик особенно остро ощущает тотальную несправедливость человеческой истории и необходимость ее искупления как вины. Поэтому так важна для него финальная точка истории, которая бы разрешила противоречия, придала истории смысл. Ведь неслучайно Н. Бердяев напишет: «История имеет смысл только в том случае, если она кончится, если она не будет бесконечной». Следует добавить: если она кончится победой Добра (в это не могли не верить люди, верящие в Промысел Божий). Но утвердится это Добро через страшные потрясения, через родовые пред-мессианские муки.

Апокалиптики заимствовали у пророков их образность, стилистику, язык, самоё форму «видений», сопровождающихся загадочными, таинственными, сверхъестественными явлениями, труднорасшифровываемыми мистическими символами и аллегориями. В этом плане самое большое значение для апокалиптиков имела Книга Пророка Иезекииля. «Метафорический язык пророков, — пишет А. Мень, — доведен у апокалиптиков до крайности. В их книгах присутствуют и космология и оккультные знания; они перенасыщены аллегориями и намеками. Однако за всеми этими огненными реками и скалами, крылатыми существами и чудовищами проступает одно центральное видение: близость Царства Божия»[420].

Апокалиптики претендовали на роль хранителей и толкователей тайн седой старины, указующих будущее. Они укрывались за именами прославленных людей прошлого: Адама и Евы, Еноха, Патриархов, Баруха, Эзры. Но одно дело, когда книга приписывалась вполне историческому Соломону, и несколько иное, когда апокалиптик говорил устами персонажа доисторических времен и «пророчествовал», в сущности, о прошедших событиях, но в форме будущего времени. И если прежде пророки, говоря от имени Господа, не скрывали своего лица, обращались к народу и от своего имени, говорили действительно о будущем, то у апокалиптиков будущее предстает мистифицированным. «И все же это не просто мистификация, — пишет С.С. Аверинцев. — По очень серьезным и содержательным причинам апокалиптическому автору нужна для осмысления истории воображаемая наблюдательная позиция вне истории. Эту позицию удобно локализовать либо в самом начале истории, либо в самом ее конце, но к концу — прикован умственный взор апокалиптика, а в начале — он помещает своего персонажа, хотя бы того же Еноха. Глазами этого своего персонажа он видит прошедшее и настоящее как будущее, одновременно притязая на то, чтобы знать будущее с той же непреложностью, с которой знает прошедшее и настоящее. Различие между прошедшим, настоящим и будущим в принципе снято, и через это снята сама история; она предстает в мистических числовых схемах и мистических аллегориях, как нечто предопределенное и постольку данное готовым. Апокалиптика — это мистика абсолютизированной, и потому абстрактной, и потому снятой истории»[421].

Вероятно, так остро и страшно было переживание апокалиптиками открытых их взору сокровенных тайн истории и будущего мира, что они не осмеливались провозгласить их от себя и говорили от имени прошлых веков.

Религиозно-философский смысл Книги Даниэля и ее жанровая специфика

Первым произведением иудейской апокалиптики — и единственным, представленным в каноне, в разделе Кетувим (Писания), — стала Сэфер Даниэль — Книга Даниэля (Даниила). В христианском каноне книга размещена среди пророческих писаний и именуется Книгой Пророка Даниила. Более того, она расположена сразу после Книги Пророка Иезекииля, что наглядно свидетельствует о причислении ее к книгам великих пророков, о ее высоком статусе в христианской традиции. Книга Даниэля чрезвычайно важна и для иудейского сознания, однако в еврейской традиции она не входит в канон пророческих книг (по-видимому, только в силу ее более поздней записи и канонизации) и не причисляется к великим «письменным» пророкам, которых по-прежнему остается три.

Книга Даниэля носит имя мудреца, который, по преданию, жил в Вавилонском плену, т. е. в VI в. до н. э. Но сейчас совершенно точно установлено, что в своем окончательном виде книга появилась во II в. до н. э., в разгар гонений со стороны Антиоха IV. Это подтверждается тем, что книга не упоминается до II в. до н. э. и ее не знает Бен-Сира; тем, что в книге используется в ряде глав западноарамейский диалект, который был распространен именно во II в. до н. э.; тем, что книга содержит множество намеков на эпоху Селевкидов. Однако очевидно также, что автор использовал сказания (а возможно, и рукописи) о Даниэле более древнего происхождения.

Итак, книга написана от имени человека, удаленного от автора во времени почти на четыреста лет. В отличие от пророков, которые возвещали народу непосредственно ими полученное Откровение, автор ставит себя в позицию мудреца, толкующего Откровение, данное пророкам. Вглядываясь и вчитываясь в прошлое, он пытается постичь причины кризиса, в котором оказался Израиль, понять, что ждет его и все человечество. Показательно, что только в свете всечеловеческой судьбы история в его глазах обретает смысл. А. Мень справедливо замечает о духовных устремлениях народа Израиля как в глубокой древности, так и в это, более позднее, время: «Только всемирное торжество Правды Божией почиталось достойной целью и предметом упований. Здесь проявился тот духовный максимализм, который не давал Израилю покоя и влек его к безмерному и сверхчеловеческому…»[422]

Книга Даниэля появилась в самый тяжкий для народа час: осенью 168 г. до н. э. Антиох велел прекратить службу в Иерусалимском Храме и разослал по городам и селениям эмиссаров с указом о том, чтобы народ «оставил свой Закон» (1 Мак 1:42; СП). Иудеям было запрещено читать Тору, совершать обрезание, соблюдать Субботу и заповеди, касающиеся дозволенной и недозволенной пищи (законы кашрута), запрещено было молиться на родном языке и совершать богослужение, как это предписывала Тора. Отныне все должно было совершаться по языческому (греческому) образцу. Во дворе Храма был установлен жертвенник Зевсу Олимпийскому, которого велено было называть Баалшамем — «владыка неба», но народ переиначил этот титул в шикуц мешомем — «мерзость запустения» (1 Мак 1:54; СП). Кучка отщепенцев во главе с первосвященником-самозванцем Менелаем стала выполнять требования Антиоха, но жители Иерусалима разбегались из города: «…он сделался жилищем чужих и стал чужим для своего рода, и дети его оставили его. // Святилище его запустело, как пустыня, праздники его обратились в плач, Субботы его — в поношение, честь его — в уничижение» (1 Мак 1:38–39; СП). В эту годину, казалось бы, полного падения и запустения, когда души, а не только тела, корчились в муках, искали объяснения происходящему и ждали слов утешения, и стала тайно передаваться из рук в руки Книга Даниэля.

Главы 1–6-я еще не являются собственно апокалипсисом. Они представляют собой аггаду — сказание, облеченное в форму притчи (вернее, серии притч, связанных единым героем — самим Даниэлем). По жанровым признакам эти начальные главы близки притчевой назидательной повести (Книга Рут, Книга Эстер, Книга Йоны и др.) и дают, как и они, великие духовные примеры, образцы нравственной стойкости, преданности вере, готовности к самопожертвованию. В них рассказывается, как Даниэль вместе с тремя иудейскими юношами (точнее, мальчиками-подростками) оказался в плену у вавилонского царя Навуходоносора. Царь достаточно благосклонно относится к ним и хочет сделать своими приближенными. Но перед юношами встает вопрос: как сохранить в языческом окружении верность Закону, верность Единому Богу? Так начинаются их испытания. Они отказываются от нечистой пищи (не положенной по иудейскому закону) и питаются только овощами и водой. Но козни и доносы царедворцев приводят к тому, что трое отроков брошены в раскаленную печь за отказ поклониться золотому истукану. Однако сам Ангел Господень оберегает юношей от огня, и изумленный царь обнаруживает невредимыми четырех мужей — «и вид четвертого подобен сыну Божию» (Дан 3:25; СП), т. е. Ангелу Господню. Затем, уже при царе Дарии, Даниэль брошен в львиный ров за то, что, несмотря на запрет, три раза в день молится своему Богу. Но львы не принесли Даниэлю никакого вреда, ибо Сам Господь охранял его. Эти эпизоды книги вселяли мужество в сердца тех, кто при Антиохе сопротивлялся эллинизации, внушали мысль о том, что Господь не оставит верных Ему.

В первой части книги, насыщенной драматизмом, автор дает также свою философию истории. Он говорит о том, что Бог Израиля — Бог всех народов, и как бы ни поражало внешним блеском могущество язычества, оно призрачно и ложно, оно рассыплется, как рассыпалась некогда Вавилонская башня. Именно так Даниэль, наделенный особым даром тайноведения и снотолкования, истолковывает тревожный сон Навуходоносора о явившемся ему истукане. Голова этого истукана — из золота, грудь и руки — из серебра, живот и бедра — из меди, голени — из железа, ноги же «частью железные, частью глиняные» (Дан 2:33; СП). Затем камень, сорвавшийся с горы, ударяет в этот колосс на глиняных ногах, и он рассыпается в прах. (К этому вещему сну будут затем обращаться многие поэты, в том числе и великий Данте.) Сам истукан в истолковании Даниэля — мировые державы и царства, клонящиеся к упадку, весь мир язычества (неслучайно форма видения заимствована из языческой легенды об утрате «золотого века»; о четырех «веках», каждый из которых хуже предыдущего, говорится у греческого поэта VII в. до н. э. Гесиода). Камень, разрушающий исполина, — Сам Господь, выносящий приговор язычеству, земному Граду, который зиждется только на посюсторонних и земных благах. Ему уже в пророческих книгах противопоставлен Град Божий (Вавилон и Иерусалим выступают как два противоположных духовных принципа, как Град земной и Град Божий)[423]. Это противопоставление продолжает автор Книги Даниэля: существование деградирующих держав сменится Царством, которое воздвигнет Господь и которое «будет стоять вечно» (Дан 2:44; СП).

Мудрец отчетливо видит нисходящее движение истории, энтропию Зла — и одновременно говорит о неукоснительности победы Добра. История предстает двуликой — нисходящей и восходящей. Если в этом и проявляется влияние ирано-персидского дуализма, то последний переосмыслен в свете библейского миросозерцания: Зло не извечно, не абсолютно, оно обусловлено свободой воли, данной Творцом Своему творению, и оно может быть преодолено — через его предельное сгущение и конечную борьбу с ним.

Мысль о тщете земной гордыни, грозное предостережение Граду земному звучат в рассказе о том, как Навуходоносор впал в животное состояние и совершенно обезумел, но истинное раскаяние и признание им Господа возвращают ему разум (Дан 4; автор книги вновь подчеркивает, что язычники также могут познать Бога, если осознают, что их жизнь — заблуждение). Столь же грозное предостережение об обреченности тщеславного Града земного, об обреченности всякого тирана выражено в знаменитой сцене, получившей условное название «пир Валтасара».

Сын Невухаднеццара (Навуходоносора) Бэльшаццар (Валтасар) устроил роскошный пир, на котором он и его придворные и наложницы творили всякие непотребства и пили из священных сосудов, которые Навуходоносор вывез из Иерусалимского Храма. В самый разгар неправедного пира — кульминации фальшивого блеска земной тщеты — является грозное видение, до смерти перепугавшее царя: «В тот самый час вышли персты руки человеческой и писали против лампады на извести стены чертога царского, и царь видел кисть руки, которая писала» (Дан 5:5; СП).

И только тайноведец Даниэль может истолковать загадочные и страшные слова на стене: «И вот что начертано: МЕНЕ, МЕНЕ, ТЕКЕЛ, УПАР-СИН. // Вот и значение слов: МЕНЕ — исчислил Бог царство твое и положил конец ему; // ТЕКЕЛ — ты взвешен на весах и найден очень легким; // ПЕРЕС — разделено царство твое и дано мидянам и персам» (Дан 5:26–28; СП). Это звучит как приговор, исполнение которого неотвратимо: «В ту же самую ночь Валтасар, царь Халдейский, был убит» (Дан 5:30; СП). Выражение «мене, мене, текел, фарес [перес]» навеки стало крылатым и несет в себе грозный смысл кары Божьей нечестивцам, безбожникам, тиранам. И до сих пор загадкой остается то, почему именно мене повторено два раза и почему таинственное уфарсин (так в Масоретской Библии) повторено второй раз как перес.

Вновь и вновь возвращается автор книги к идее противостояния двух Градов, противостояния Добра и Зла. Оно достигает апогея в собственно апокалиптических видениях Даниэля, которые начинаются с 7-й главы. Вся мировая история предстает в них в образе четырех ужасающих зверей, вышедших из моря после страшной бури на нем — борьбы четырех ветров. Море выступает как символ неупорядоченного Хаоса, противящегося Божественной воле, как символ демонического богоборчества. Четыре зверя — четыре фазы мирового развития, четыре великие империи: Вавилонская, Мидийская, Персидская, Македонская. Настойчиво повторяющееся число «четыре» — число пространственной структуры — словно бы возвращает к идее цикличности, замкнутости движения (четыре времени года, четыре поколения богов в вавилонской, финикийской, хетто-хурритской, греческой мифологии и т. д.). Но эта идея чужда духу Танаха, и у Даниэля история — не замкнутый и повторяющийся в дурной бесконечности круг. Число «четыре» обозначает у него только вехи на пути человечества, а история предстает как поток, в котором есть и нисходящее, и восходящее движение. И конец истории — это только новая ступень в восходящем развитии человечества, явление Царства Божия — не для того, чтобы все повторилось по новому кругу, но чтобы миру открылся свет истины.

Владычеству страшных зверей — «звериной» истории — кладет конец приговор Бога: «Видел я, наконец, что поставлены были престолы и воссел Ветхий днями[424]; одеяние на Нем было бело, как снег, и волосы главы Его — как чистая вóлна; престол Его — как пламя огня, колеса Его — пылающий огонь. // Огненная река выходила и проходила пред Ним; тысячи тысяч служили Ему и тьмы тем предстояли пред Ним; судьи сели, и раскрылись книги» (Дан 7:9–10; СП). В этом фрагменте особенно ощущаются отзвуки огненных видений Иезекииля, особенно видения Меркавы — Небесной Колесницы (Иез 1), предельная напряженность его образов.

Наконец, продолжает свои пророческие видения Даниэль, в облаках небесных является Мессия — Сын Человеческий, чтобы воздвигнуть Царство Господне: «Видел я в ночных видениях, вот, с облаками небесными шел как бы Сын Человеческий, дошел до Ветхого днями и подведен был к Нему. // И Ему дана власть, слава и Царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему; владычество Его — владычество вечное, которое не прейдет, и Царство Его не разрушится» (Дан 7:13–14; СП). «Сын Человеческий» — по-арамейски Бар-Энаш — не просто смертный, но Помазанник, посланный Богом, а Его человеческий лик указывает на истинно человечную сущность Царства Мессии в отличие от «звериных» империй. Огромное влияние образности и стилистики этого фрагмента испытают затем новозаветные тексты. Недаром из всех многочисленных именований Мессии Иисус предпочитает именно это: Сын Человеческий.

В последующие эпохи, в периоды самых страшных потрясений и катаклизмов, иудейские и христианские толкователи будут вновь и вновь вчитываться в загадочные страницы Книги Даниэля и искать в ней указания на конец времен и наступление Эры Мессии.

Однако книга, заново прочитываемая каждой эпохой, говорила и о той, в которую родилась, пыталась поддержать дух народа и прозреть день освобождения. В страстной мольбе Даниэль просит Господа открыть ему истинный смысл пророчества Иеремии о разрушении Иерусалима и семидесятилетнем сроке наказания. Явившийся Даниэлю небесный муж Гавриэль (Гавриил) сообщает, что пророк имел в виду не годы, а «седмины» — семилетия, т. е. 490 лет. В последнюю «седмину» наступит самая горькая пора: город и святыня будут осквернены, прекратятся жертвоприношения в святилище и воцарится «мерзость запустения» (Дан 9:27). И когда Даниэль видел разрастающийся рог, вышедший из козла, и бросающий вызов воинству небесному, отбирающий у Главы воинства ежедневную жертву (Дан 8:9–10), любому иудею было понятно, как понятно каждому, знающему исторический контекст, что речь идет об Антиохе, запретившем жертвоприношения в Иерусалимском Храме. Очень точно автор Книги Даниэля указывает и срок существования «мерзости запустения» (языческих идолов, и в первую очередь статуи и алтаря Зевса во дворе Храма) — «полседмины», т. е. три с половиной года. Последующие события — вспыхнувшее восстание Маккавеев, очищение Храма от идолов — подтвердили это пророчество. Измученные души людей жадно впитывали слова надежды — о том, что Архангел Михаэль (Михаил), заступник еврейского народа, ополчится против темного воинства. Это будет в конце времен, и страдания мучеников за веру не напрасны: «И многие из спящих в прахе земли пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление. // И разумные будут сиять, как светила на тверди, и обратившие многих к правде — как звезды, вовеки, навсегда» (Дан 12:2–3; СП).

В Книге Даниэля особенно наглядно выражен мистический историзм, присущий древнееврейской культуре, с огромной силой воплощено ощущение того, что за внешними фактами истории стоит великий Божий замысел, свершение которого невозможно без усилий человека. Эта библейская книга до сих пор остается одним из самых загадочных феноменов человеческого духа, о котором по-прежнему спорят ученые, над которым размышляют экзегеты, мыслители, верующие и просто читатели[425].

Апокрифическая апокалиптика (Книга Еноха)

Время Маккавейских войн, а затем римского владычества и Иудейской войны — II в. до н. э. — II в. н. э. — целиком проходит под знаком эсхатологии, ощущения «последних времен». Это вызывает к жизни большое количество апокрифических апокалипсисов.

Подавляющее большинство апокрифических еврейских текстов составляет апокалиптика, и это не случайно. По-гречески «апокриф» означает нечто сокровенное, сокрытое, спрятанное в тайнике. И это название имеет двоякий смысл: эти книги были отвергнуты мудрецами-хахамим, завершавшими составление канона, и стали своего рода «тайной» литературой; кроме того, они претендовали на раскрытие никому не ведомых тайн, толкование древних пророчеств (т. е. являлись апокалиптикой по определению). Основывались же апокалиптики не столько на материале, который вошел в Священное Писание, сколько на аггаде — народных сказаниях, легендах, поверьях. Поэтому они очень неравноценны и неоднородны в идейном и художественном отношении. «В них, — отмечает А. Мень, — безнадежно сплетены фольклор и астральная мифология с прозрениями почти библейского уровня. Эти книги можно сравнить с подражанием эпигона великому мастеру, когда даже в грубых формах сохраняются благородные контуры первообраза»[426].

Безусловно, отнюдь не художественные, научные или философские качества были причиной невключения этих книг в канон. Во-первых, мудрецам казалось сомнительным их авторство (и оно действительно было мнимым). Во-вторых, был момент, весьма важный, в котором апокрифическая апокалиптика — в отличие от Книги Даниэля — расходилась с традицией Танаха. Это было связано с пониманием свободы воли и предопределенности (Промысла Божьего), а также с учением о Премудрости Божией.

Весь Танах пронизывает идея свободы воли и сопряженной с ней ответственности. Нет жестко обусловленного будущего: все зависит от того, как люди откликнутся на зов Господа. Реален и Промысел Божий, определяющий развитие мира, реальна и воля человека. В этой антиномии выражается истина Откровения. Вероятно, лучше всего ее выразил рабби Акива в афоризме, зафиксированном талмудическим трактатом «Пирке Авот» («Поучения Отцов»): «Все предопределено, но свобода дана; мир судится по благости, однако все зависит от большинства деяний» (Авот 3:15). Именно поэтому пророки, говоря о карах Господних, призывали народ очиститься и стать на путь истинный — тогда можно отвратить Божий гнев (об этом свидетельствует и Книга Йоны). Бог дает человеку свободу воли — эту великую истину воспримет у иудаизма христианство. В апокрифических же апокалипсисах мир и воля Божья чаще всего понимаются в духе жесткого предопределения. Тем самым апокалиптики — кроме автора Книги Даниэля — слишком тесно смыкались с астрологией и стоическим фатализмом.

Премудрость Божия понималась апокалиптиками как некая небесная книга, в которой изначально записаны все добро и все зло мира, вся история — от начала мира до конца. Поэтому истинный мудрец, приобщившийся к сокровенному знанию, может прочесть эту книгу, может стать обладателем конечной истины (последнее мыслится Танахом как совершенно невозможное).

Самым ранним из апокрифических апокалипсисов считается Книга Еноха, дошедшая в различных версиях и представляющая, по словам С.С. Аверинцева, «настоящую энциклопедию фантастической космологии, астрономии и физики»[427]. Она написана от имени легендарного Ханоха (Еноха) — десятого по счету, начиная с Адама, праотца народов мира. Он выбран не случайно, ибо сведения о нем, приведенные в Книге Бытия, крайне скудны и потому вдвойне многозначительны: «И ходил Енох пред Богом; и не стало его, потому что Бог взял его» (Быт 5:24; СП). Подобной участи среди героев Танаха удостоился только пророк Элийаѓу (Илия). Изначальная тайна, окружавшая фигуру Еноха, привлекала к нему внимание апокалиптиков. Вероятно, авторы, обращавшиеся к этому персонажу, опирались на иные, внебиблейские источники и предания.

Сохранились три псевдоэпиграфических сочинения, написанных от имени Еноха. Древнейшим из них является 1-я Книга Еноха — так называемый Эфиопский Енох, ибо книга дошла в эфиопской версии (на эфиопском языке), и Эфиопская Христианская Церковь рассматривает ее как каноническую. Известный исследователь различных версий Книги Еноха (в том числе и различных ее кумранских фрагментов) И.Р. Тантлевский датирует создание 1-й Книги Еноха между III (или еще ранее, IV) — I вв. до н. э.[428] Кроме того, существуют 2-я Книга Еноха, или Книга тайн Еноха (так называемая Славянская Книга Еноха), датируемая I в. н. э. (но до разрушения Иерусалимского Храма, т. е. до 70 г.) и сохранившаяся в славянском переводе с греческого, выполненном в X–XI вв., а также 3-я Книга Еноха, относящаяся ко II–III вв. и дошедшая на иврите, — Еврейский Енох (она же — Еврейская Книга Еноха, или Книга Небесных Дворцов[429]).

1-я Книга Еноха[430] состоит из пяти частей, или книг[431]. Первая часть — Книга стражей (гл. 1–36) — открывается сообщением о том, что Еноху было открыто видение конца времен и Суда Божьего над праведниками и нечестивцами. Обратившись к истории допотопного мира, автор устами своего героя рассказывает о падших ангелах-стражах, которые стали входить к дочерям человеческим и рождать исполинов. Стражи и их дети, исполины, окончательно развратили род людской, научив людей всяческим запретным «наукам»: колдовству, магии, астрологии, производству оружия, драгоценных металлов, изготовлению украшений, употреблению косметики. Особенно усердствовал падший ангел Азазель (Азазел): «И Азазел научил людей делать мечи, и ножи, и щиты, и панцири, и научил их видеть, что было позади их, и научил их искусствам — запястьям и предметам украшения, употреблению белил и румян, и украшению бровей, и употреблению драгоценнейших и превосходнейших каменьев, и всяких цветных материй и металлов земли. И явилось всякое нечестие и много непотребства, и люди согрешили, и все пути их развратились» (1 Енох 8:1–2; здесь и далее перевод А.В. Смирнова)[432]. Исполины пожрали все, что было у людей. «Тогда исполины обратились против самих людей, чтобы пожирать их. И они стали согрешать по отношению к птицам, и зверям, и тому, что движется, и рыбам, и стали пожирать друг с другом их мясо и пить из него кровь» (1 Енох 7:4–5)[433]. Падшие ангелы стали злыми духами, обитающими на земле и под землей до Дня Страшного Суда (гл. 12–16). Далее (гл. 17–36) описывается путешествие Еноха по всей земле, затем сошествие его в Шеол (Ад) и вознесение на небеса.

Вторая часть — Книга образов, или подобий (гл. 37–71), — содержит видение жилищ праведников и уделяет наибольшее внимание фигуре Мессии — Избранника Божьего, Сына Человеческого, а также воскресению мертвых. Третья часть — Книга небесных светил, или Астрономическая Книга (гл. 72–82), — посвящена астрономическим законам и явлению Небесных Скрижалей (Небесной Книги), на которых Енох прочел обо «всех делах людей и всех телесно рожденных, которые будут на земле до самых отдаленных родов» (81:2)[434]. Четвертая книга — Книга видений (гл. 83–90) — состоит из видений-аллегорий Еноха, касающихся библейской истории от Потопа до возвращения иудеев из Вавилонского плена и начала эпохи эллинизма. В 90-й главе содержится так называемый Апокалипсис животных, в котором в аллегорической форме предстают события начала Мессианской эры. Главной темой пятой части — Книги послания, или Завещания Еноха (гл. 91–104), — является блаженство праведников и наказание грешников, осуждение богачей и угнетателей. Эта часть включает так называемый Апокалипсис Недель (1 Енох 91:12–17; 93:1–10), предвещающий события, которые произойдут на земле в течение десяти мировых недель (седмиц) до Последнего Суда и наступления Вечного Царства.

Глазами Еноха, который постиг тайны земной и небесной жизни, автор книги пытается создать целостную картину мироздания с его непреложными законами: «Я наблюдал все, что происходит на небе, — как светила, которые на небе, не изменяют своих путей, как они восходят и заходят по порядку, каждое в свое время, не преступая своих законов. Взгляните на землю и обратите внимание на вещи, которые на ней, от первой до последней, как произведение Божие правильно обнаруживает себя!» (1 Енох 2:1–2)[435]. Как архангелы, поющие гимн гармонии Вселенной в «Прологе на небе» в «Фаусте» Гёте, Енох первоначально не усматривает в мироздании никаких изъянов. Тем неизбежнее возникает перед ним вопрос: откуда же зло и грехи людей?

Концепция греха, изложенная Енохом (точнее, тем, кто укрылся за его именем), несколько отличается от того, что представлено в Танахе. Как и библейские авторы, автор Книги Еноха отрицает изначальность Зла, иранскую идею дуальности бытия: «…грех не был послан на землю, но люди произвели его из своей головы; и великому осуждению подпадут те, кто совершает его» (1 Енох 98:4)[436]. Но это не значит, что именно в человеке Енох видит первоисточник греха. Опираясь на сказание о противоестественных соитиях «сынов Божьих» с земными женщинами в 6-й главе Книги Бытия, он усматривает этот источник в духовных силах, сотворенных Богом и нарушивших Его закон, отпавших от Него. Именно падшие ангелы внесли зло в мир людей, научили человека богоборчеству. Эта идея о противоборстве Богу, возникшем в духовной сфере Его творения, оказала большое влияние на ранних христиан. Ангелы, восставшие против Бога и наказанные за этот бунт, — этот сюжет будет впоследствии вдохновлять Дж. Милтона в его «Потерянном Рае» и Дж. Г. Байрона в мистерии «Каин».

В страшной черной бездне Енох видит скованные звезды — это ангелы, совратившие мир. Они наказаны, но навсегда останутся последствия их греха: люди развратятся до такой степени, что Премудрость Божья покинет землю и на ней воцарится Неправда. Енох символически изображает историю в виде десяти «седмин», на протяжении которых крепнут злые ветры, т. е. растут силы, противостоящие Господу. Ход истории абсолютно детерминирован. И если автор Книги Даниэля ждет в конечные дни раскаяния и прощения падших, то автор Книги Еноха — неумолимого небесного грома, Страшного Суда, который уничтожит нечестивых. «Под гнетом неправды, — пишет А. Мень, — человек склонен мечтать о добре, которое явится как триумф карающего насилия. Это апокалиптическое злорадство было обличено еще автором Книги Ионы. Однако пережило и ее, и век апокрифов и сумело заразить даже христианское сознание, не устоявшее перед соблазном силы. Евангелие и Апокалипсис Иоанна тоже говорят о «бедствиях, грядущих на вселенную», но их грозные пророчества есть форма призыва к покаянию, ибо Бог не хочет ничьей погибели. Напротив, апокалиптики, подобно библейскому Ионе, с нетерпением ждут — когда на мир обрушатся небесные громы…»[437]

Есть, однако, и то, что роднит Книгу Еноха с духом Танаха, особенно пророческих книг, и с духом Евангелия. Ее автор видит грех прежде всего в преступлениях нравственных, он страстно протестует против зла и несправедливости, и пафос его порой поднимается до пророческого вдохновения Амоса или Исаии: «Горе вам, воздающим своему ближнему злом, ибо вам будет уготовано по вашим делам! Горе вам, лжесвидетелям, и тем, которые показывают неправду, ибо вы внезапно погибнете! Горе вам, грешники, так как вы преследуете праведных… <…> Но и вы не бойтесь — вы, страдающие, ибо для вас будет исцеление, и будет светить вам блестящий свет, и призыв к покою вы услышите с неба…Горе вам, совершающим неправду, и обман, и хулу: это будет памятью против вас к вашему злу! Горе вам, сильные, поражающие своею силою праведного, ибо придет день вашей погибели; в то время много хороших дней придет для праведных в день вашего суда» (1 Енох 95:5–6; 96:3, 7–8)[438].

И столь же страстно в книге ожидание Мессии. Вся история Израиля с ее бурями и потрясениями представляется автору лишь предвестием финальной эры, когда на землю придет Сын Человеческий. «Он будет жезлом для праведных и святых, чтобы они оперлись на Него и не падали; и Он будет светом народов и чаянием тех, которые опечалены в своем сердце» (1 Енох 48:4)[439], — эти слова прямо соединяли Книгу Еноха с евангельским текстом.

1-я Книга Еноха была чрезвычайно популярна в иудейской культуре рубежа эр: значительное количество фрагментов этой книги было обнаружено среди Кумранских свитков. Кроме того, она повлияла на последующую литературную традицию, сложившуюся вокруг фигуры Еноха.

2-я Книга Еноха (Славянский Енох)[440] отмечена следами христианской обработки, осуществленной предположительно в VII в. н. э., однако в своей основе книга восходит к иудейскому оригиналу I в. н. э. В ней большое внимание уделяется апокалиптическим и космологическим аспектам, что позволяет исследователям говорить о влиянии на нее 1-й Книги Еноха. Тем не менее 2-я Книга Еноха является самостоятельной разработкой круга сказаний о Енохе[441]. Как отмечает И.Р. Тантлевский, «она включает в себя многие характерные для эллинистической религиозной литературы мотивы: визионерские небесные путешествия, астрологические исчисления, детально разработанную ангелологию, непосредственное общение с ангелоподобными существами и представление о ярусной структуре небес»[442]. Книга состоит из трех частей: 1-я (главы 1–21) — рассказ Еноха о путешествии сквозь семь ярусов неба, что перекликается с описанием небесных сфер и их обитателей в 1-й Книге Еноха, а также в апокрифических «Завещаниях двенадцати патриархов»; 2-я (главы 22–38) повествует о получении Енохом от Бога тайной премудрости; 3-я (главы 39–68) содержит поучение Еноха своим сыновьям, а также описание его жизненного пути, завершившегося вознесением на небо. Некоторые исследователи полагают, что 2-я Книга Еноха возникла в еврейской общине Александрии в Египте, другие считают, что она была создана в ессейско-кумранской среде.

3-я Книга Еноха (Еврейский Енох) представляет собой описание небесного путешествия знаменитого еврейского законоучителя рабби Йишмаэля, который жил в Эрец Йисраэль (Земле Израиля) в конце I — первой трети II в. н. э. Согласно книге, рабби Йишмаэль был удостоен видения Трона Славы Божией и Божественной Колесницы, а также получил откровение от архангела Метатрона (букв. с греч. «[Стоящий] перед Троном [Господа]», хотя к настоящему времени существует около 15 этимологий этого имени), который в земной жизни звался Ханохом. Метатрон фигурирует в тексте как «Малый YHWH», как Небесный Первосвященник. Кроме того, рабби Йишмаэлю открываются чудеса горнего мира. Вероятно, первоначальное название книги было Сэфер Ѓехалот («Книга [небесных] Чертогов [Дворцов]»), но дошла она под названиями «Книга Ханоха, [записанная] рабби Йишмаэлем бен Элишей, первосвященником» и «Учение рабби Йишмаэля».

Книга может быть разделена на четыре смысловые части. В первой части (гл. 1–2) рабби Йишмаэль рассказывает о том, как он вознесся на небеса и как Господь, благосклонно приняв его, поручил его заботам архангела Метатрона, а также о том, как он был удостоен чести присоединиться к небесному богослужению перед Троном Славы Божией. Вторая часть (гл. 3–16) представляет собой рассказ Метатрона-Ханоха о том, как и почему он некогда вознесся на небо, почему Господь сделал его Своим вице-регентом, стоящим выше всех ангелов; Метатрон подробно повествует о стадиях постепенной трансформации своих души и тела из человеческих в ангельские, о своих функциях на небесах. В третьей части (гл. 17–40) Метатрон рассказывает об организации небесного мира, иерархии ангелов, о судебном разбирательстве на небесах и высшем акте ангельской литургии — рецитации небесной Кедушши — Гимна Святости Божией. Четвертая часть (гл. 41–48) содержит небесные видения рабби Йишмаэля — космологические, эсхатологические и психологические; он лицезреет космические буквы, которыми был сотворен мир, а также вселенские «противоположности» — в частности, огонь и воду, равновесие которых поддерживается силой Божественных Имен; он также видит занавес (паргод) пред Ликом Бога; на этом занавесе изображен весь ход человеческой истории — от Адама до прихода Машиаха; ему явлена Десница Божия, которую Всевышний заложил назад, за Трон Славы, и которую Он распрямит в установленный срок для избавления Израиля; Йишмаэлю также были явлены души праведников, блаженствующих в Присутствии Бога; души нечестивцев и людей, находящихся в промежуточном состоянии между праведностью и нечестием; души праотцев, ходатайствующих за Израиль; души звезд; души ангелов, неправильно служивших у Трона Славы и пребывающих в заточении за огненными стенами. На 3-ю Книгу Еноха оказали влияние 1-я глава Книги Пророка Йехэзкэля, 6-я глава Книги Пророка Йешайаѓу, 7-я глава Книги Даниэля, а также слова пророка Михи (Михея), зафиксированные 1-й Книгой Царей (3-й Книгой Царств): «…выслушай слово Господне: я видел Господа, сидящего на престоле Своем, и все воинство небесное стояло при Нем, по правую и по левую руку Его» (3 Цар 22:19; СП).

О популярности фигуры Еноха свидетельствуют упоминания о нем в Книге Премудрости Йегошуа Бен-Сиры: «Енох угодил Господу и был взят на небо, — образ покаяния для всех родов»; «Не было на земле никого из сотворенных, подобного Еноху, — ибо он был восхищен от земли…» (Сир 44:16; 49:16; СП). В версии книги Бен-Сиры на иврите, найденной в Каирской генизе, этот стих звучит следующим образом: «Енох обрел совершенство и ходил с Господом, и был взят [на небо], - знамение знания из поколения в поколение» (перевод И.Р. Тантлевского)[443]. В Книге Юбилеев говорится, что Енох «был первый из сынов человеческих, рожденных на земле, который научился письму, и знанию, и мудрости; и он описал знамения неба по порядку их месяцев в книге… и дал сынам человеческим свидетельство о родах земли, и изъяснил им седмины юбилеев, и возвестил им дни годов, и распределил в порядке месяцы, и объяснил субботние годы» (4:17), что он, пребывавший в Эдеме, был послан на землю «чтобы дать свидетельство против всех сынов детей человеческих, чтобы объявлять все деяния родов до Дня Суда» (4:17–18; 24; перевод А.В. Смирнова)[444]. В апокрифе Книги Бытия из Кумранских свитков Енох является одной из важнейших фигур.

В Агаде Ханох предстает как один из Ламедвав — праведников, которые вошли в Рай, не испытав мучений смерти. Там ему было дано имя «Великий писец Метатрон» (Таргум Йерушалми, или Таргум Йонатан к Сэфер Берешит). Ханох является главным героем нескольких Мидрашей — Сэфер Ханох («Книга Ханоха») и Хаей Ханох («Жизнь Ханоха»). В них очевидна общность мотивов с 3-й Книгой Еноха: Ханох жил в тайном месте, но ангел повелел ему оставить свое убежище и отправиться к людям; Ханох учил людей 243 года, на протяжении которых на земле царили мир и процветание; за труды Ханоха Господь взял его на небо в огненной колеснице, одел в великолепные одежды, возложил на его голову сияющую корону, открыл перед ним все врата мудрости, преобразил его тело в пламень и дал ему имя Метатрон.

Одновременно часть еврейских законоучителей отрицательно отнеслась к слишком большой популярности Ханоха в мистической литературе. Они утверждали, что он всю жизнь провел в колебаниях между праведностью и грехом и Всевышний взял его из этого мира, чтобы он вновь не впал в грех. Подобное отношение к Ханоху, вероятно, было реакцией на использование христианством легенды о взятии Еноха на небеса, ведь в новозаветном Послании к Евреям сказано: «Верою Енох переселен был так, что не видел смерти; и не стало его, потому что Бог переселил его. Ибо прежде переселения своего получил он свидетельство, что угодил Богу» (Евр 11:5; СП). Однако Енох продолжал оставаться «культовой» фигурой еврейской мистики, и литература о нем повлияла на такое фундаментальное сочинение еврейской мистики, или Каббалы, как Сэфер Йецира — «Книга Созидания»[445].

Фигура Еноха привлекла и мусульман: комментаторы Корана отождествили с ним пророка Идриса, которого Бог «взял», т. е. не дал ему умереть. Образ Ханоха в исламе испытал несомненное влияние еврейских псевдоэпиграфов.

Книга Еноха, как и апокалиптика в целом, является наглядным связующим звеном между народными верованиями иудеев на позднем этапе древней истории и народным христианством. С.С. Аверинцев отмечает: «Именно через апокалиптику ближневосточный образ мира вошел в христианские апокрифы и надолго определил фольклорные представления коптов, эфиопов, греков, южных и восточных славян»[446].

Наиболее наглядно связь с раннехристианскими представлениями (или параллели с ними) выявляется также в кумранских текстах, среди которых значительное место принадлежит апокалиптике. Но эта связь иудейства и христианства на самом деле имеет более глубинный характер и определяется всем духом иудейского Священного Писания, ставшего составной частью Христианской Библии.

СОЦИОКУЛЬТУРНАЯ СИТУАЦИЯ В ИУДЕЕ КОНЦА ЭПОХИ ВТОРОГО ХРАМА

Саддукеи, фарисеи, ессеи

В 1947–1948 гг. было сделано одно из величайших археологических открытий XX в.: в местности Вади-Кумран на пустынном, ненаселенном берегу Мертвого моря в пещерах было обнаружено большое количество древних кожаных свитков, испещренных письменами на иврите и арамейском языке и принадлежавших одной из иудейских религиозных сект, члены которой жили уединенно в этих местах. Среди свитков были копии практически всех текстов Танаха, переводы (таргумы) отдельных книг на арамейский язык и произведения самих кумранитов. Специалисты датировали рукописи временем от II в. до н. э. до I в. н. э. Находка вызвала самую настоящую сенсацию: во-первых, наглядно была подтверждена древность библейских книг для всех, кто в этом сомневался (копии кумранитов свидетельствовали о длительной традиции переписывания и комментирования текстов Священного Писания); во-вторых, реальностью стали казавшиеся ранее всего лишь мифом ессеи, к которым и принадлежали кумраниты (до этого о ессеях упоминали Иосиф Флавий, Филон Александрийский, римский историк Плиний[447]); в-третьих, очень многое в обычаях, ритуалах, верованиях ессеев разительно напоминало то, что уже две тысячи лет человечество знало о христианстве. Была заполнена временная лакуна, разделявшая завершение иудейского канона (II в. до н. э.) и создание новозаветных текстов (вторая половина I в. н. э.)[448].

Поначалу ошеломление ученых было столь велико, что они решили, что ошиблись в хронологии, что христианство возникло за несколько столетий до новой эры, ведь Кумранская община именовала себя «Новым Заветом», а судьба ее основателя — Учителя Справедливости (Наставника Праведности) — разительно напоминала судьбу Иисуса Христа в изложении евангелистов. Один из первых исследователей кумранских текстов профессор Сорбонны А. Дюпон-Соммер писал: «Все в еврейском Новом Завете предвосхищает и пролагает путь к христианскому Новому Завету. Учитель из Галилеи, каким Он предстает перед нами на страницах Нового Завета, во многих отношениях является поразительным воплощением Учителя Справедливости. Подобно ему, Он проповедует покаяние, бескорыстие, покорность, любовь к ближнему, воздержание. Подобно ему, Он предписывает соблюдение Моисеевых законов, Закона как такового, однако улучшенного и завершенного Его собственным Откровением. Подобно ему, Он избранник и посланник Господа, Мессия — Спаситель мира. Подобно ему, Он становится жертвой преследований священнослужителей из партии саддукеев. Подобно ему, Он провозглашает суд над Иерусалимом, обрекая его на захват и разрушение римлянами за то, что Иерусалим предал его смерти. Подобно ему, Он в конце дней грядет как Высший Судия. Подобно ему, Он основал Церковь, последователи которой страстно ожидают Его возвращения в ореоле славы и величия. Как в Ессейской Церкви, так и у христиан одним из важнейших обрядов является священная трапеза, руководителями которой являются священники. И здесь и там во главе общины стоит надзиратель — епископ. И главным в идеале обеих Церквей является единство и слияние в любви, простирающееся вплоть до общности имущества. Все эти черты сходства… взятые вместе, образуют весьма впечатляющую картину. Они тотчас же порождают вопрос: какой из этих двух Церквей, Еврейской или Христианской, принадлежит приоритет? Которая из них могла оказать влияние на другую? Ответ не оставляет места для сомнений. Учитель Справедливости умер около 65–53 гг. до н. э.; Иисус из Назарета умер около 30 г. н. э. Во всех тех случаях, когда сходство заставляет или соблазняет нас думать о заимствовании, это заимствования у ессеев. С другой стороны, однако, возникновение веры в Иисуса — этот фундамент всей новой Церкви — вряд ли может быть объяснено без признания реальной исторической роли нового пророка, нового Мессии, который возжег угаснувшее пламя и сконцентрировал на себе восторженное поклонение людей» («Свитки Мертвого моря: предварительный обзор»)[449].

Чтобы понять, в чем состояли специфика движения ессеев и особенности их творчества, в какой степени ессейские представления могли влиять на раннехристианские, необходимо видеть общую картину состояния иудаизма накануне и в эпоху Маккавейских войн, а затем римского владычества. Он не был однородным, внутри него существовали различные течения и секты. Самыми крупными из них были течения саддукеев, фарисеев и ессеев.

Саддукеи (цедоким, или цедуким) вели свой род от легендарного первосвященника Цадока (Садока), имя которого означает «праведный». Они незыблемо верили в Тору, но понимали ее законы буквально и противились традиции Устной Торы (передаваемого изустно толкования Священного Писания), которая складывается в эпоху Второго Храма. Они отвергали веру в бессмертие души и воскресение из мертвых, видя в этом вымысел невежд-апокалиптиков. Они не принимали предопределения, но склонялись к другой крайности — своего рода деизму, признанию, что Господь не вмешивается в дела мира. По словам Иосифа Флавия, саддукеи считали, что «Бог не имеет никакого влияния на человеческие дела, ни на злые, ни на добрые». К ним принадлежали члены знатных семей, вельможи, военачальники, верхушка духовенства. Живя в роскоши, они считали, что народ нужно держать в строгости и повиновении, и потому отстаивали самые суровые принципы древнего уголовного права, включенные в Тору. Из саддукеев в основном состоял Санѓедрин (Синедрион) — Совет старейшин, ставший в эпоху римского завоевания высшим органом самоуправления в стране.

Но постепенно вызревала духовная оппозиция саддукейству. Хасиды (хасидим — «благочестивые») — так называли себя те, кто противился соединению в одних руках духовной и светской власти, как это делали саддукеи. Преследования заставили еще теснее сплотить их братство. Люди, входившие в него, называли друг друга хаверим («товарищи») и противопоставляли себя решаим — «нечестивым». Они решительно отмежевались от саддукеев, и, вероятно, отсюда еще одно их название: перушим («отделившиеся»), в греческой версии — «фарисеи».

Современный человек воспринимает слово «фарисей» как синоним слова «лицемер» (это значение закрепилось со времени появления евангельских текстов). Однако фарисеи отнюдь не были таковыми, и вовсе не однозначно таковыми они предстают в Евангелиях. «Если считать фарисеев лишь сборищем ветхозаветных тартюфов, — пишет А. Мень, — останется непонятным, почему многие из них приняли христианство и в чем заключался секрет их влияния на народ. Ведь показное благочестие было недугом, поражавшим во все века представителей любой религии. Необходимо взглянуть на ветхозаветное фарисейство без предубеждения, увидеть его целиком, со всех сторон, а не только его карикатурные черты. Есть же какой-то смысл в том, что именно двум фарисеям было суждено снять с креста и предать погребению тело Господа и что фарисей принес Его Слово языческим народам…»[450]

Фарисеи выступали за гибкое толкование Закона и верили, что живая преемственная связь, духовная традиция значат не меньше, чем каноническое Священное Писание. Традиция мыслилась ими как постоянно даруемое Откровение, которое от великого пророка Моше — а ему Господь открыл не только Письменную, но и Устную Тору — было передано пророкам, а от них — мудрецам, толкователям Закона и учителям народа. Поколения мудрецов-книжников разработали принципы миддот — выведения из заповедей Торы новых законов (ѓалахот), которые должны были определять жизнь народа в новых условиях. Они комментировали каждый стих и каждое слово Торы и Писания в целом. Из этих канонизированных впоследствии комментариев и толкований и сложился Талмуд («Учение» — учение как процесс, как изучение [Торы]) — книга, которая, как и Танах, позволила народу выжить и сохранить свою веру в рассеянии. Итак, с фарисейской раввинистической (от иврит. рав — «учитель»; титул законоучителя) традицией связано все дальнейшее развитие иудаизма. Но с этой же традицией типологически и генетически связана и евангельская проповедь — с пониманием постоянно обновляющегося Откровения. И даже в Евангелии от Иоанна, которое традиционно считалось наиболее «эллинским», обнаружились связи с раввинистической традицией[451].

Фарисеи смотрели на власть земных царей как на временную и преходящую. Истинный Царь из дома Давидова, Помазанник, Мессия — вот тот, кого они страстно ждали. Именно фарисейское движение дало великого мудреца Гиллеля (Ѓиллеля), ставшего воплощением человеколюбия и кротости и видевшего истинное благочестие в нравственности: «Не поступай с другими так, как не хочешь, чтобы поступали с тобой. В этом суть Торы, все остальное — толкования» (Шаббат 31а). Он считал, что выдержка и любовь к людям — главные качества истинного праведника: «Будь учеником Аарона — люби мир и стремись к миру, люби людей и приближай их к Торе» (Авот 1:12); «Не осуждай ближнего, пока сам не побывал в его положении» (Авот 2:4); «И там, где нет людей, старайся быть человеком» (Авот 2:5). Своей терпимостью прославился и внук Гиллеля — Гамлиэль I, защищавший гонимых христиан. Когда же Синедрион приговорил к побиению камнями Иакова, брата Иисуса, именно фарисеи выступили за низложение Первосвященника.

Многие изречения фарисейских мудрецов перекликаются с теми словами, которые говорил народу Иисус. «Плати добром за зло», — говорится в Мидраше (Шемот Рабба 22), а в талмудическом трактате Сота сказано: «Начало Торы и конец ее — любовь к людям» (Сота 14а). В споре с фарисеями Иисус отнюдь не отрицал всего лучшего, что было выстрадано и выношено книжниками. Это многократно подтверждают евангельские тексты: «…всякий книжник, наученный Царству Небесному, подобен хозяину, который выносит из сокровищницы своей новое и старое» (Матф 13:52; СП). И неслучайно в знаменитой Нагорной проповеди Иисус скажет: «Не думайте, что Я пришел нарушить Закон или Пророков; не нарушить пришел Я, но исполнить» (Матф 5:17; СП). «Христианство, — подчеркивает известный современный богослов Луи Буйе, — смыкается с Ветхим Заветом только в свете раввинистических толкований, — чтобы в этом убедиться, достаточно сопоставить их с толкованиями ап. Павла или ап. Матфея. Отрицать значение этого промежуточного звена — значит поставить под сомнение прочность цепи»[452]. Подтверждением огромного уважения раннего христианства к раввинистической традиции является то, что в христианский канон не были включены книги, отвергнутые мудрецами-книжниками (Йохананом бен Заккаем и его учениками в Йавнэ в I–II вв. н. э.), хотя эти книги были первоначально включены в Септуагинту и пользовались большим авторитетом у христиан.

Фарисеи, отделившиеся от саддукеев, оставались активными членами иудейской общины, в то время как ессеи выбрали путь практически полного обособления, ухода от мира. Вероятно, греческое εσσαιοζ происходит от восточноарамейского хасайа — «хасиды», «благочестивые». Ессеи претендовали на звание истинно благочестивых и именовали себя «сынами света», а остальных — «сынами тьмы». И хотя символика двух миров — света и тьмы — характерна и для новозаветных текстов, пожалуй, слишком резкое неприятие инакомыслящих, уверенность, что все, кроме «сынов света» (т. е. членов ессейской общины), обречены, а также вера в то, что все пути людей предписаны «еще прежде, чем они были созданы» (Устав II:7–8), крайний детерминизм — то, что отличает ессейское учение от евангельской проповеди.

Однако при этом обнаруживается очень много общего с первыми христианами. Ессейская община, следы которой были обнаружены в Вади-Кумран, именовала себя «общиной Нового Завета» (опираясь на известное пророчество Иеремии). В одном из кумранских текстов встречается знаменитое евангельское выражение «нищие духом». Кумраниты именовали себя, как и ученики Иисуса, «бедняками» — эвионим.

Ессеи селились уединенными общинами, чтобы прекратить всякие отношения с остальным миром («сынами тьмы») и чтобы следовать завету пророка Исаии — «в пустыне торите путь Господу» (Ис 40:3). Они часто давали обет безбрачия (такого обычая не было раньше в иудейской среде). Предполагают, что с ессеями был связан апостол Иоанн (Иоанн Богослов), ибо сохранилось предание о его безбрачии и по стилю его писания напоминают ессейские. Как считают исследователи, одним из ессейских проповедников был Иоанн Креститель (Предтеча), учеником которого был Иоанн Богослов. У ессеев существовало полное имущественное равенство, они вели коммунальное хозяйство и проповедовали умеренность, скромность, братскую привязанность к членам общины. По словам Филона Александрийского, их «любовь к добродетели проявляется в отвращении к стяжательству, равнодушии к славе и наслаждениям, в выдержке, стойкости, малых потребностях, умеренности, скромности, постоянстве». Иосиф Флавий также говорит, что ессеи славились «своей привязанностью друг к другу».

Устав общины, обнаруженный среди Кумранских свитков, очень напоминает устав христианского монастыря. Стержнем жизни общины было совместное чтение и толкование Священного Писания, а также торжественные общие трапезы, которым придавалось особое значение. На эти трапезы кумраниты, как истинные «сыны света», приходили в белых одеждах. Среди их ритуалов — обряд посвящения в братство через вкушение хлеба и вина, очень напоминающий главное христианское таинство — евхаристию. Особая комната была отведена для писцов, которые переписывали священные книги (при раскопках были найдены их пюпитры и чернильницы). Писцы трудились с особым рвением, и результатом их труда стала большая библиотека (несколько сотен рукописей).

Основателем общины был человек, имя которого осталось тайной. В кумранских текстах он именуется Священником, Избранником, Взыскующим Торы, Единственным Учителем, но чаще всего Морэ ѓа-Цедэк — Учитель Праведности. (Это выражение было заимствовано из Книги Пророка Иоиля, который говорил, что в конце времен Бог пошлет Израилю «дождь по милости [Своей]», что звучит на иврите как ѓа-Морэ ли-Цедака (Иоиль 2:23); сходное место есть у Осии — Ос 10:12.) Своей главной целью Учитель Праведности считал возвещение прихода Мессии и тем самым полагал себя его предтечей (в этом смысле его роль типологически сходна с ролью Иоанна Крестителя, или Иоанна Предтечи, в евангельских текстах). Учитель Праведности утверждал, что Господь «открыл ему все тайны слов рабов Своих — пророков» (Толкование на Аввакума VII:4–5). В Кумранских Гимнах, которые в основном приписываются Учителю Праведности, говорится о страданиях, которые претерпел Учитель, о том, что он стал жертвой глумления и клеветы:

Глумители скрежетали зубами,

И я был осмеян грешниками,

И против меня свирепствовало сборище нечестивых,

И они шумели, как шторм морской…

Злобствующие ищут души моей

За то, что я предан Завету Твоему,

А они сборище суеты и община Велиала…[453]

Ибо они изгнали меня из моей страны,

Как птицу из ее гнезда,

И все мои близкие и родные далеко от меня…

И они еще прибавили к моим бедствиям:

Заключили меня в темницу,

И я ел хлеб со слезами,

И питие мое было в слезах бесконечных…

Я был связан прочными веревками и цепями,

Которые невозможно было разбить,

И крепкая стена держала меня взаперти.

(Гимны 2:1, 2; 4:7; перевод А. Меня)[454]

На основании подобных намеков первые исследователи Свитков Мертвого моря видели в Учителе Праведности «двойника» Иисуса из Назарета. Но тексты ничего не говорят о насильственной смерти Учителя, жизнь которого закончилась предположительно между 120 и 110 гг. до н. э. Последующие исследователи склонны были считать кумранского Наставника прототипом евангельского Проповедника. Все дело, вероятно, в том, что многие кумраниты влились затем в ряды первых христиан и принесли в христианство некоторые свои ритуалы, что общей была атмосфера, формировавшая и ессейское движение, и христианство. Однако при всем сходстве внешнем было существенное внутреннее различие: это жесткий детерминизм ессеев и нетерпимость, уверенность, что прощение для «сынов тьмы» невозможно. Им чужд был миссионерский дух, а это несовместимо было с призывом Христа: «…идите, научите все народы…» (Матф 28:19; СП)[455]. Кумраниты не собирались никого учить: они страстно ждали Последнего Суда, когда спасутся и воссияют «сыны света».

Однако именно это и есть самое ценное в Кумранских свитках — то, что в них с огромной силой выражена страстная надежда на преображение мира. Кумраниты жили мессианскими чаяниями, напряженным ожиданием последней, решающей схватки Добра и Зла. Устав общины призывал их быть постоянно готовыми к наступлению Мессианской эры: «Се время уготовить путь в пустыне и научить их всему, что окажется нужным делать в это время» (Устав IX:19–20). «Их» — избранников, верных Учителю Праведности.

Эсхатология кумранитов и их представления о Мессии достаточно сложны и до сих пор являются предметом научных дискуссий, новых и новых исследований. В «конце дней» община ожидала возвращения на землю Учителя Праведности, на этот раз в сопровождении Мессии (это еще в большей степени подтверждает, что Учитель Праведности в сознании кумранитов должен выполнить функцию пророка Илии). В кумранских текстах, однако, содержатся сведения о двух Мессиях: один — «от Аарона», Священник, другой — «от Израиля», Царь из дома Давида, «сын Давидов». Как предполагают исследователи, Мессия-Священник (Первосвященник), или Жреческий Мессия, в понимании кумранитов был выше Мессии — сына Давидова, в то время как в классической (раввинистической) еврейской традиции предпочтение отдается Мессии, сыну Давида. Вероятно, предпочтение кумранитов объясняется тем, что сам Учитель Праведности был священником, потомком Аарона, точнее — Цадока (Садока). Согласно представлениям общины, Мессия-Первосвященник явится в мир в его «конечные дни», за сорок лет до наступления Эсхатона (Конца времен). До появления Мессии-Царя Жреческий Мессия будет выполнять функции духовного и светского лидера, а судя по некоторым кумранским текстам, сохранит это значение и после прихода Мессии-Царя[456]. Как отмечает И.Р. Тантлевский, Мессия-Первосвященник предстает как посредник между небом и землей, «в определенной мере нивелирующий различия между потусторонним и плотским миром»[457]. Кроме того, как стало ясно исследователям, кумраниты объединяли в фигуре Мессии функции Первосвященника и Царя.

Прототипом Мессии-Первосвященника для кумранитов стал таинственный царь Шалема (Салема) и «священник Бога Вышнего» Мальки-Цедек (Мельхиседек, Мелхиседек), вышедший некогда с хлебом и вином благословить праотца еврейского народа Авраама (Быт 14:18–20}. Судя по всему, эта тенденция представлена уже в Танахе. Так, Мальки-Цедек выступает как прообраз истинного Священника и одновременно Царя в Иерусалиме, Посланника Божьего, «сидящего справа» от Господа, т. е. творящего Его волю, в Псалме 110/109-м: «Слово Господа к господину моему: сиди справа от Меня, доколе не сделаю врагов твоих подножием ног твоих. // Жезл силы твоей пошлет Господь из Цийона — властвуй среди врагов твоих! // Народ твой добровольно (придет к тебе) в день войны твоей в великолепии святости; от чрева, от зари — тебе роса юности твоей. // Клялся Господь и не раскается: ты священник вовеки, по слову Моему, — (как) Мальки-Цедек. // Господь справа от тебя; разгромил Он царей в день гнева Своего. // Судить будет Он народы…» (Пс 110/109:1–6; перевод Д. Йосифона)[458].

По-видимому, кумраниты воспринимали Мальки-Цедека как некоего вечного, трансцендентного Первосвященника, душа которого оживет в Мессии-Первосвященнике (возможно, им будет сам Учитель Праведности). Эта точка зрения представлена в кумранском сочинении «Мидраш Мальки-Цедека», где, как отмечает С.С. Аверинцев, «избранники Господа» (т. е. члены Кумранской общины), «названы «людьми жребия Мельхиседека», мессианское время искупления обозначается как «год благоволения Мельхиседека», а сам Мельхиседек выступает как небожитель, глава «вечных ангелов» и совершитель эсхатологического возмездия»[459]. Как подчеркивает исследователь, «эти воззрения секты ессеев проникли и в раннехристианскую среду, для которой Мельхиседек (отчасти в силу своего не названного, а потому таинственного происхождения) есть подобие Иисуса Христа»[460]. В Послании к Евреям апостол Павел вспоминает слова из Псалма 110/109-го о «священнике вовек по чину Мелхиседека» (Евр 7:21), относя эти слова к Иисусу Христу, соединяющему в Себе власть Царя из дома Давидова и Небесного Иерея (Священника).

Как стало понятно исследователям, подобные представления о Мессии сформировались раньше всего именно в ессейско-кумранской среде. И.Р. Тантлевский пишет: «В ряде кумранских текстов мессианско-эсхатологического и апокалиптического содержания выражается идея о Божественном происхождении Мессии, через которого Господь реализует Свои сотериологические[461] функции»[462]. Так, в тексте, условно именуемом «Мессианский арамейский текст», о Мессии сказано: «…его замыслы осуществятся, потому что он Избранник Бога, порождение Его и Дух Его Дыхания… его замыслы — для вечности»[463]. И.Р. Тантлевский замечает: «В данном пассаже, как кажется, можно усмотреть зачатки тринитаристской концепции: Бог-Отец — Избранник-Мессия — Святой Дух Божий (который почиет на Избраннике-Мессии)»[464]. Исследователь подчеркивает также, что обозначение «Его Избранник» в кумранских текстах неоднократно употребляется по отношению к Учителю Праведности, который, возможно, рассматривался членами Кумранской общины не только как пророк, но и как Мессия[465].

Кумранский текст, условно именуемый «Дамасский документ», подтверждает веру членов общины в то, что «Мессия от Аарона и от Израиля», т. е. Мессия, соединяющий в себе функции Священника и Царя из рода Давида, искупит грех верных Богу людей. «Исходя из всей совокупности данных рукописей Мертвого моря, — пишет И.Р. Тантлевский, — можно предположить, что члены Кумранской общины отождествляли эту эсхатологическую фигуру с Мелхиседеком»[466]. Анализируя «Мидраш Мелхиседека», исследователь высказывает предположение, что «Мелхиседек… рассматривается в кумранском Мидраше как личность, реализующая функции Бога… или, иными словами, здесь он в определенной мере выступает как Deus in re, как Божественная ипостась, благодаря которой трансцендентный Сущий-Творец реализует Свою относительную имманентность творению»[467]. Исследователь также полагает, что на определенном историческом этапе кумраниты отождествили с Мелхиседеком своего лидера — Учителя Праведности: «Упоминаемый в источниках под этим обозначением глава Кумранской общины окончил свой земной путь (вероятно, погиб) ок. 137/136 гг. до н. э.; адепты же Учителя ожидали его второго пришествия на землю в Конце дней, который, согласно их эсхатологической хронологии, должен был наступить через сорок лет после «приобщения» главы кумранитов к небожителям, т. е. ок. 97/96 гг. до н. э.[468]…согласно тексту Дамасского документа (CD) 14:19, функцию «искупления грехов» в конце дней должен был осуществить «Мессия (от) Аарона и (от) Израиля», т. е. жреческий и светский Помазанник, которого, вероятно, следует отождествить с воскресшим Учителем Праведности, а учинить над нечестивцами «Суд Бога» — «Избранник Бога»… он же Учитель… В свете сказанного можно предположить, что в период между приблизительно 137/136 и 97/96 гг. до н. э. кумраниты отождествили Учителя Праведности в его небесной ипостаси с Мелхиседеком (а исторического Учителя, следовательно, стали рассматривать, вероятно, как воплощенного Мелхиседека)»[469].

Открывшиеся миру кумранские тексты очень ярко отразили тревоги и надежды, которыми жила часть народа Израиля на рубеже эр.

Кумранские тексты

Значительное место среди оригинальных кумранских текстов занимает апокалиптика, тесно соприкасающаяся с апокрифическими текстами, прежде всего с Книгой Еноха[470]. Один из свитков, условно названный «Вой на сынов света с сынами тьмы», посвящен детализированному описанию последней вселенской схватки Добра и Зла — с перечислением родов войск и оружия, боевых порядков и действий (столь же детально будет описано сражение воинства Бога и воинства Сатаны в «Потерянном Рае» Дж. Милтона). Ход войны заранее предопределен: три раза одержат победу «сыны света», три раза одолеют «сыны тьмы», и только седьмое сражение принесет первым окончательную победу.

Другой апокалиптический текст из Кумрана — «Книга Тайн» — говорит о кардинальной неправедности всей мировой истории и выражает надежду на ее глубинное преображение: «И вот вам знамение того, что это произойдет: когда чрево, порождающее беззаконие, будет заперто, нечестие отдалится от лица праведности, как тьма отступает пред светом; и как рассеивается дым и нет его больше, так исчезнет нечестие навеки, а праведность откроется как солнце — установленный порядок мира; и всех придерживающихся тайн нечестия не станет больше. Тогда знание заполнит мир и никогда не будет в нем больше безрассудства. Уготовано слову сбыться, и истинно пророчество; и отсюда да будет вам известно, что оно — неотвратимо. Разве не все народы ненавидят кривду? И тем не менее она среди них всех водится. Разве не из уст всех народов раздается голос истины? Но есть ли уста и язык, придерживающиеся ее? Какой народ желает, чтобы его угнетал более сильный, чем он? Кто желает, чтобы его достояние было нечестиво разграблено? А какой народ не угнетает своего соседа? Где народ, который не грабил бы богатства другого?» (Книга Тайн 5–11; перевод И. Амусина)[471].

Этот текст из Кумрана свидетельствует о всечеловеческой широте, которая наряду с сознанием собственной исключительности была свойственна «сынам света». В этой тревоге обо всем мире, в этом упреке, обращенном ко всем народам — и к себе, — продолжение высокого духа Танаха, духа еврейских пророков, жаждущих не узконациональной, но вселенской справедливости. «Вопрос поставлен, — замечает С.С. Аверинцев, — для всего мира, для всего человечества: социальная практика нигде не соответствует нравственному идеалу, но она должна быть приведена в соответствие с ним — и притом повсюду. Такие кумранские тексты — связующее звено между призывами ветхозаветных пророков, требовавших, чтобы вера пересоздала отношения между людьми, и всеми будущими религиозными утопиями христианства и ислама»[472].

Особое место среди кумранских рукописей занимает «Свиток Хвалений» («Благодарственные Гимны»). Этот сборник, отталкиваясь от традиции канонической Книги Хвалений (Псалтири), сплавляет ее с интонациями пророческих книг и грозными видениями апокалиптиков. Д.В. Щедровицкий пишет: «Эти Гимны воспринимаются сегодня как крик, вырвавшийся на волю после двух тысяч лет молчания… Нет никакого сомнения в том, что Гимны были известны не только Иоанну Крестителю, но и евангелистам и апостолам и оказали влияние на стиль их Писаний»[473].

Многое в идеях, образности, метафорике гимнов является прямым мостом между Ветхим и Новым Заветом. Так, в одном из них, условно названном «Предмессианские муки», автор уподобляет себя «женщине, рождающей впервые» (здесь и далее перевод Д. Щедровицкого)[474]. В Танахе жена, мучающаяся в родовых схватках, олицетворяет народ Божий, искупающий свою вину перед грядущим спасением: «Страдай и мучься болями, дщерь Сиона, как рождающая, ибо ныне ты выйдешь из города и будешь жить в поле и дойдешь до Вавилона. Там будешь спасена, там искупит тебя Господь от руки врагов твоих» (Мих 4:10; СП). В конце эпохи Второго Храма, под тяжким гнетом римлян, выражение Ховлей Машиах («муки рождения Мессии») начинает обозначать сгустившиеся страдания народа Израиля перед приходом Мессии, муки, вслед за которыми наступит великое Избавление. В муках община избранников Божьих должна породить Мессию. Отождествляя себя с Женой, рождающей Мессию, автор говорит от имени всего Израиля:

Ибо дети дошли до чресел смерти,

И Рождающая Мужа терпит муки.

Но из чресел смерти изведешь Ты мужа,

И при муках родовых Шеола

Он изыдет из горнила чрева —

Явит силу он — Советник Чудный,

Да, спасется муж от волн крушащих!

(Гимны 6)[475]

Сама фразеология гимна напоминает читателю о мессианском пророчестве Исаии: «Ибо младенец родился нам; Сын дан нам; владычество на раменах Его, и нарекут имя Ему: Чудный, Советник, Бог Крепкий, Отец вечности, Князь мира» (Ис 9:6; СП). С другой стороны, образ Жены, в муках рождающей Мессию, предвосхищает видение Иоанна Богослова в его Апокалипсисе: «Жена, облеченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд. // Она имела во чреве и кричала от болей и мук рождения» (Откр 12:1–2; СП). В свою очередь, видение Иоанна опирается на символику знаменитого сна Иосифа в Книге Бытия, где солнце — Иаков, луна — Рахиль, звезды — братья Иосифа (Быт 37:9–10). Упоминание «чресел смерти» и родовых мук Шеола (Преисподней) возвращает к древнему архетипу сошествия в подземное царство и преодоления смерти, умирания и воскресения и одновременно предваряет новозаветный образ Иисуса, сходящего в ад и побеждающего смерть.

Образы гимнов потрясают своей глобальностью, космической мощью. Предваряя знаменитое описание Армагеддонской битвы в Апокалипсисе (Откровении) Иоанна Богослова (Откр 16:13–16; 19:11–21), неведомый автор рисует картину вздыбленного, потрясенного до основания мира, переживающего последнюю схватку Света и Тьмы:

Но взовьются погибели стрелы

И, надежду отняв, расплодятся,

Суд отвесом падет,

И постигнет сокрывшихся гнев,

И последняя ярость

Сынов Велиала настигнет,

И, спасенья лишив,

Муки смертные их окружат,

И поток Велиала

Захлестнет вознесенные крылья,

И раскатятся Реки Огня,

И деревья пожрут —

Древо свежее вместе с увядшим,

И лучи, устремившись,

Пронижут основы всего —

Да, прожгут утвержденье земли,

Основанье разостланной суши,

Гор ступни опалят,

Корни мрамора — бурной смолой:

Все — до бездны великой — сгорит!..

И тогда Велиала потоки

В глубину Аваддона[476] прорвутся,

Мысли бездны смешав,

Ил в глубинах ее возмутив,

И земля возопит

О великой беде во вселенной,

Станут громкими мысли ее!

Всяк живущий на ней воскричит,

Изнеможет в беде небывалой, —

Так взволнует их Бог

Потрясающей силой Своей!

И жилище Его

Потрясется от истинной Славы,

И Небесное Воинство

Голос издаст!

Изнемогут и в трепет впадут

Основанья вселенной,

Ибо вышние воинства

Вступят в бои,

И сраженья без роздыха будут,

Пока не придут к Завершенью,

И подобного этому нет!..[477]

Кумранские Гимны развивают мотив «от страдания — к радости», широко представленный в библейских Псалмах. Предельная скорбь, связанная с осознанием собственной тщеты, сменяется ликованием при мысли о грядущем преображении мира:

Горьких слез мне открылся источник —

Стенанье и плач, —

От меня не сокрылась

Тщета моего сотворенья,

Но росла в размышленьях моих:

Снова в прах человек возвратится!..

А удел человека —

Прегрешенье, и скорбь, и вина:

Это все мне на сердце взошло,

Это кости мои поразило,

Как болезнь и недуг, —

Чтобы скорбная мысль со стенаньем

Звучала на арфе,

Чтобы скорбную песнь отыскать

Для печали и плача любого.

Чтобы горькое длилось рыданье,

Пока не исчезнет нечестье,

И злодейства не станет,

И не станет недуга и боли.

И тогда заиграю на арфе спасенья.

И на лире веселья,

И на ликованья тимпане,

И на флейте хвалы —

И вовек не замолкну!..[478]

«И прямым, бесконечным путем / Я пойду, ибо знаю надежду» — эта строка неведомого кумранского поэта словно итожит то, чем жил, мучился, страдал и надеялся народ Израиля в своем трудном пути, полном блужданий, заблуждений и величайших прозрений. Этот путь стал Священной историей, навсегда запечатленной в текстах Танаха. Звучащее в них Слово вселяло надежду и в тех, кто спешил к берегу Иордана, чтобы послушать Йоханана бар Зехарью — Иоанна, сына Захарии, прозванного народом Йоханан ѓа-Матбиль (букв. «совершающий тевилу», т. е. очищение через погружение в воду), — Иоанна Крестителя[479], или Иоанна Предтечу, провозгласившего великую миссию Иисуса, и в тех, кто вскоре побредет по дорогам двухтысячелетнего изгнания, храня верность древнему Закону и повторяя строки Псалма:

Блаженны непорочные в пути,

ходящие в Законе Господнем,

Блаженны хранящие Откровения Его,

всем сердцем ищущие Его.

(Пс 118:1–2; СП)

Вскоре разойдутся пути иудейства и нарождающегося христианства, но они навсегда останутся генетически едиными благодаря Книге, в которой явлено Откровение Бога в истории, понимаемой как диалог с Творцом. Ветхий и Новый Заветы образуют единое семантическое поле, и именно через христианскую традицию строй мыслей и чувств Танаха, его великая поэзия станут достоянием мировой культуры. И в начале удаленного от библейских времен на восемнадцать веков столетия русский поэт В.А. Жуковский, размышляя над Вечной Книгой и откликаясь французскому поэту Луи де Фонтану (1757–1821) в вольном переводе его стихотворения «Библия»[480], напишет:

Кто сердца не питал, кто не был восхищен

Сей Книгой, от небес Евреям вдохновенной!

Ее Божественным огнем воспламенен,

Полночный наш Давид на лире обновленной

Пророческую песнь Псалтыри пробуждал, —

И север дивному певцу рукоплескал.

Так, там, где цвел Эдем, на бреге Иордана,

На гордых высотах тенистого Ливана

Живет восторг; туда, туда спеши, певец…[481]

ЧАСТЬ II. НОВЫЙ ЗАВЕТ

ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНЫЙ КОНТЕКСТ СТАНОВЛЕНИЯ ХРИСТИАНСКОЙ БИБЛИИ

Генезис христианства. Иудеохристиане

Ныне науке — истории, библеистике, религиоведению, культурологии — понятно, что христианство было подготовлено двухтысячелетним развитием древнееврейской культуры, что само его появление было обусловлено сложными процессами, происходившими в еврейской религии и — шире — культуре эпохи Второго Храма, ее внутренними спорами и трансформациями, но также и теми внешними вызовами, которые бросила ей эпоха кризиса, насильственной эллинизации, отстаивания идентичности и стремления к универсальности, изначально заложенного в принципе Единобожия, эпоха страданий и страстного ожидания Спасения и преображения мира.

Христианство родилось в лоне иудаизма конца эпохи Второго Храма, но сформировалось как самостоятельная религиозная традиция именно в контексте эллинизма — как результат диалога еврейской культуры и культуры эллинизированного мира, как результат встречи иудейского миросозерцания и греческого мифа (прежде всего дионисийского), двух языковых и стилевых стихий — еврейско-арамейской и греческой. Результатом стали выработка христианской догматики, запись и канонизация Христианской Библии в единстве Ветхого Завета (Септуагинты) и Нового Завета, широкое распространение христианства, превращение его в IV в. в официальную религию Восточной Римской империи — будущей Византии, а затем, с эпохи Средневековья, — христианизация Европы.

Изначальным же ростком нового вероучения была проповедь Иисуса из Назарета, выросшая на древе учения Торы и Пророков, как продолжение проповеди «письменных» пророков и мессианской идеи, связанной с родом Давида. Тем не менее проповедь Иисуса не выходила за рамки иудейской традиции. Как уже отмечалось, постепенное размежевание двух традиций началось уже после Его гибели, с середины I в. н. э., благодаря реформам апостола Павла и его активной миссионерской деятельности среди язычников. В первые же десятилетия существования раннехристианской общины она состояла из иудеев (евреев) и являла собой иудеохристианство в его наиболее чистом виде.

Иудеохристиане — самые первые христиане, являвшиеся евреями по происхождению и иудеями по вероисповеданию (в древности, как и сейчас, для еврейской традиции не существовало различия между принадлежностью к религии и принадлежностью к народу). Они были выходцами преимущественно из среды перушим (фарисеев) и ессеев и продолжали после принятия учения Иисуса из Назарета (Иисуса Христа) соблюдать предписания иудаизма. Христианство возникает первоначально как одна из иудейских сект, поэтому естественно, что первыми прозелитами были евреи. Если неофиты происходили из язычников, что было редкостью в первые десятилетия существования христианства, то при приеме в члены нового братства они должны были сначала принять законы Моисея, т. е. предписания Торы.

Однако постепенно число таких неофитов все более оттесняло иудеев на задний план, особенно после начала миссионерской проповеди и реформ Шауля (Саула) из Тарса — апостола Павла, неслучайно получившего прозвище «апостол язычников». Ратуя за расширение христианской общины и провозглашая равенство всех христиан в Царстве Божьем — Царстве Мессии, Павел создал предпосылки к образованию Вселенской (Кафолической) Христианской Церкви. Проповедуя часто в синагогах Малой Азии, Кипра, Македонии, Греции, Павел стремился облегчить путь язычников в ряды христиан и утверждал необязательность соблюдения заповедей Торы во всей их полноте для прозелитов из язычников, особенно отпугивавших их заповеди обрезания и строгих законов кашрута. При этом он первоначально полагал, что все предписания Торы обязательны для христиан из иудеев, т. е. иудеохристиан, и лишь затем отменил их для всех христиан.

Реформы Павла вызвали споры между иудеохристианами, настаивавшими на соблюдении предписаний Торы, и их противниками. Эти споры не прекратились и после упомянутого в Деяниях Апостолов Иерусалимского Собора (ок. 50 или 51 г. н. э.), на котором было принято компромиссное решение, освобождавшее от законов иудаизма только прозелитов из язычников (Деян 15:13–21). При этом иудеохристиане апеллировали к авто ритету «столпов» первохристианской общины в Иерусалиме — апостолов Петра (Симона) и Иакова Алфеева или, согласно другой версии, Иакова Праведного, брата Иисуса (некоторые богословы и исследователи отождествляют их). В частности, в Деяниях Апостолов приведены слова апостола Иакова, объясняющие, почему для прозелитов-язычников достаточно законов сынов Ноаха (Ноя) — семи заповедей сынов Ноевых, а для прозелитов-евреев — нет: «…я полагаю не затруднять обращающихся к Богу из язычников, // А написать им, чтоб они воздерживались от оскверненного идолами, от блуда, удавленины и крови, и чтобы не делали другим того, чего не хотят себе: // Ибо закон Моисеев от древних родов по всем городам имеет проповедующих его и читается в синагогах каждую Субботу» (Деян 15:19–21). Таким образом, компромиссное решение объясняется стремлением не отпугивать язычников, но также и нежеланием нарушать давно установившуюся к этому времени иудейскую традицию чтения и толкования Торы и исполнения ее заповедей. Вошедшее в канон Нового Завета Соборное Послание Иакова обращено именно к иудеохристианам. Их противники в свою очередь апеллировали к авторитету апостола Павла.

Решение Иерусалимского Собора привело к изоляции иудеохристиан, окончательно вытесненных из христианских общин диаспоры и сосредоточившихся в Иерусалиме. Они образовали так называемую Иерусалимскую Церковь (ныне — автокефальная Иерусалимская Православная Церковь), но после начала восстания против Рима (Иудейской войны 66–73 н. э.), когда еще до осады Иерусалима Веспасианом в 68 г. иудеохристиане бежали в Заиорданье (в Пеллу), и после разрушения Иерусалимского Храма, а затем внутренних брожений в начале II в. н. э. иудеохристианская община раскололась.

Радикальное крыло иудеохристиан составляли эбиониты (от иврит. эвионим — «нищие»), прозванные так потому, что, следуя учению Христа, они отказывались от своего имущества (возможно, именно о них в Евангелиях говорится как о «нищих духом», т. е. нищих по своей воле, добровольно); вероятно, в их ряды вошли и некоторые из ессеев, в частности кумранитов, ибо известно об отсутствии у них даже личного имущества. Эбиониты требовали исполнения предписаний еврейского религиозного закона — Галахи — от всех христиан в равной степени.

Более умеренные иудеохристиане именовались ноцрим, или назареи (назаряне), или назореи; первоначально так называли всех иудеохристиан, а в иудейской традиции (на иврите) до сих пор как ноцрим обозначают всех христиан (это название обычно связывают с городом Нацерат, или Назарет, но, возможно, оно происходит от иврит. назир — «аскет», «назорей»). Назареи считали, что соблюдение всех иудейских заповедей необходимо только для христиан из евреев, а для новообращенных из язычников — только основных (главным образом этических) норм, обязательных для всего человечества (как минимум семи заповедей сынов Ноевых).

Этому разделению соответствовала и различная христология двух иудеохристианских течений. Эбиониты видели в Иисусе земного человека, сына Марии и плотника Иосифа, — пророка, возвещавшего приход Мессии. Павла они прямо называли лжепророком, глашатаем сатаны. Назареи же, следуя концепции Павла, считали Иисуса Сыном Божьим. Однако, по-видимому, зачатие от Святого Духа ставилось под сомнение всеми иудеохристианами. Дело в том, что на иврите, на арамейском и коптском языках Святой Дух — иврит. Руах ѓа-Кодеш — женского рода, т. е. обозначает женское начало, что подтверждает и обнаруженное в Египте коптское гностическое «Евангелие Филиппа». Как предполагают исследователи, догмат о Непорочном зачатии мог возникнуть среди людей, не говоривших ни на иврите, ни по-арамейски, т. е. вне Земли Израиля; как известно, мотив чудесного рождения ребенка девственницей является архетипическим мотивом, широко и разнообразно представленным в языческих верованиях и мировом сказочном фольклоре и, безусловно, противоречащим иудейскому монотеизму.

К эбионитам, осуждавшим стяжательство и требовавшим общности имущества, примкнули не только многие из ессеев, но и иоанниты — члены секты последователей Йоханана ѓа-Матбиля — Иоанна Крестителя. В результате смешения ессейского и христианского учений во II в. н. э. возникла секта элксаитов, или элхасаитов, названная по имени ее основателя — некоего Элксая (Элхасая). Многие черты мировоззрения элксаитов соприкасались с гностицизмом, поэтому ее считали еретической как евреи, так и христиане. От элксаитов сохранился «Апокалипсис Элхасая».

После поражения восстания Бар-Кохбы в 135 г. н. э. и запрета иудеям вступать в Иерусалим большинство назареев соединились в Иерусалиме с христианами из язычников в одну Церковь, избравшую себе епископа «от необрезанных» — Марка и существующую доныне как Иерусалимская Православная Церковь. Отдельные группы назареев существовали в разных местах еще в IV–V вв., о чем сообщает Иероним Стридонский (он же — Иероним Блаженный), который именует их так же, как в Талмуде называются еретики — миним. Благодаря назареям Иероним познакомился с апокрифическим «Евангелием от евреев», или «Евангелием назареев», которое в свое время признавалось на уровне канонических Евангелий. Иероним отмечает, что «Евангелие от евреев» почиталось также эбионитами, которые, кроме того, особенно чтили Евангелие от Матфея. Как предполагают, это каноническое Евангелие изначально было обращено к иудеохристианам. Один из Отцов Церкви, Ириней (II в. н. э.), подтверждает, что к Евангелию от Матфея обращались все иудеохристиане. Евсевий в «Истории Церкви» (III, 39:1) приводит свидетельство епископа Фригии Папия Гиерапольского (сер. II в. н. э.): «Матфей записал изречения (логии) Иисуса на еврейском языке, а переводил их кто как мог». Возможно, именно переводчикам и редакторам принадлежат фрагменты, входящие в противоречие с воззрениями иудеохристиан и самого Матфея (Матф 1:18, 20; 8:11–13; 26:34–46, 69–75; 27:24–25; 28:19). То, что Евангелие от Матфея было обращено к иудеохристианам, подтверждают и оставленные без перевода даже в греческом тексте ивритские слова (например, ѓошанна — осанна — Матф 21:9; рака — «пустой человек» — Матф 5:22 и др.), арамейские слова и выражения (например, слово маммона — «богатство» — Матф 6:24; предсмертные слова Иисуса — Матф 27:46), а также хорошее знание евангелистом иудейского Священного Писания.

Литература иудеохристиан дошла лишь во фрагментах. Это прежде всего апокрифические евангелия, в том числе отрывок из «Евангелия от Петра», а также «Апокалипсис Петра», «Речения Иисуса» («Оксихринские логии»; обнаружены в Египте), так называемые акты эбионитов и др. Исследователи относят к ней также вошедшие в Новый Завет Послание Иакова, Евангелие от Матфея и Апокалипсис, или Откровение, Иоанна Богослова, куда, как предполагают, позднейшие компиляторы внесли ряд интерполяций в духе учения Павла.

В начальный период среди иудеохристиан были патриоты Иудеи, жаждавшие ее освобождения от гнета Рима: например, апостол Симон Зелот (Зилот), или Канаит (иврит. каннаим — «зелоты»). По-видимому, взгляды зелотов во многом разделял и автор Апокалипсиса, традиционно именуемого Апокалипсисом Иоанна, или — в православии — Откровением Иоанна Богослова; он говорит о неизбежном возмездии Риму — «блуднице Вавилонской» (Откр 2:9) и обличает «тех, которые говорят о себе, что они иудеи, а они не таковы» (Откр 3:9). После бегства в Пеллу среди иудеохристиан возобладало стремление отмежеваться от иудеев, от общей со всеми евреями судьбы. Так, они не принимали участия в восстаниях евреев против Рима в диаспоре (115–117), а также в восстании Бар-Кохбы (132–135) и интерпретировали еврейскую трагедию как возмездие за гибель Иисуса и неприятие нового учения.

Поначалу евреи относились к иудеохристианам неоднозначно: если цедоким (саддукеи) ок. 62 или 63 г. н. э. предали суду и приговорили к побиению камнями главу иудеохристиан в Иерусалиме — Иакова Праведного (или Иакова Алфеева), то перушим (фарисеи) выступили в его защиту, а также в защиту арестованных Петра и Иоанна (в частности, раббан Гамлиэль I, или Гамалиил, — Деян 5:34). Они также были снисходительны к Павлу (Деян 23:6–9), представшему перед судом Синедриона. Дискуссии с иудеохристианами вел рабби Йеѓошуа бен Хананья, но рабби Тарфон уже считал их хуже язычников (Тосефта Шаббат 13:5), а рабби Йишмаэль бен Элиша запрещал обращаться к ним даже ради спасения жизни (Авода Зара 27б; Тосефта Хуллин 2:22). Постепенно произошло полное отторжение иудеохристиан от иудаизма, в котором они стали восприниматься как миним (еретики), а следовательно — неевреи, несмотря на еврейское происхождение многих из них.

Точно так же иудеохристиане были отвергнуты Христианской Церковью как еретики (после 150 г. н. э.). Однако некоторое время Отцы Церкви еще рассматривали их как «заблудших братьев», а не как еретиков. Так, в IV в. Евсевий называет иудеохристиан «обольщенными, но не оторванными от Господа». Возможно, влиянием иудеохристиан объясняется то, что до Никейского Собора (325) христиане продолжали пользоваться еврейским календарем. В конце IV — начале V в. Епифаний Кипрский окончательно вносит иудеохристиан в список еретиков. В V–VI вв. они, вероятно, ассимилировались в христианской среде, внеся иудейские элементы в более поздние секты, с которыми Церковь боролась как с иудействующими. Иудеохристиане долгое время служили для христиан синонимом еретиков. В XVIII–XX вв. появились религиозные группы евреев, сочетающих веру в основные догматы христианства с элементами иудаизма и претендующих на преемственную связь с иудеохристианами («мессианские евреи», или «евреи за Иисуса»).

Формирование христианского Священного Писания

Христианство не смогло бы стать самостоятельной религией без собственного Священного Писания, и оно возникло в виде Нового Завета, в котором изложено учение Иисуса в свете становящейся христианской догматики. Однако одновременно христианство нуждалось в тех смыслах, которые открыла древнееврейская культура, в иудейском Священном Писании. Без идеи Единобожия, без того нового понимания сущности Бога, которое открыла древнееврейская культура, без осмысления истории как реализации замысла Божьего и одновременно действия свободной человеческой воли, без идеи Завета и Мессианской эры (Царства Божьего) как конечной цели истории, без этического монотеизма Моисея и великих «письменных» пророков проповедь Иисуса и вся евангельская история были бы непонятны, более того — культ Иисуса как Сына Божьего и Богочеловека мог бы неразличимо слиться с культами умирающих и воскресающих богов, которых слишком много было в древних культурах Ближнего Востока и Средиземноморья (египетский Осирис, шумерский Думузи, вавилонский Таммуз, ханаанейский Баал, греческие Адонис и Дионис), тем более что некоторые из них обещали бессмертие за гробом — особенно религии Осириса и Диониса. Чтобы родилась христианская концепция Боговоплощения, необходимо было, чтобы ранее прочно утвердилась концепция трансцендентного, внеположного миру Бога, воспринимаемого как Бог Живой, как любящий Отец и Супруг, изливающий Свою милость Своему творению и верным Ему людям. Парадокс личностного восприятия Абсолюта дополнился в христианстве парадоксом воплощения Абсолюта в человеке и прихода в мир Богочеловека.

Итак, христианству была необходима вся полнота смыслов иудейского Священного Писания, к авторитету которого постоянно апеллировал в своей проповеди Иисус из Назарета. И при этом необходимо было, чтобы Писание могло воспринимать как можно большее количество людей из внешнего, неиудейского мира. Вот почему предысторией формирования Христианской Библии стало появление Септуагинты, в которой цивилизованному миру была явлена, по словам С.С. Аверинцева, «вся тысячелетняя сокровищница иудейской словесности»[482].

Как известно, в годы правления в эллинизированном Египте Птолемея II Филадельфа (285–246 гг. до н. э.) александрийские евреи перевели на греческий язык Тору (Пятикнижие Моисеево), а затем, на протяжении II в. до н. э., к ним прибавились все остальные книги Еврейской Библии (Танаха), будущего Ветхого Завета. Так родилась Септуагинта — «Семьдесят» («Перевод семидесяти толковников»), а вместе с ней — легенда, обосновывающая ее сакральный статус[483]. Само же санкционирование этого перевода еврейской религиозной традицией свидетельствовало в наибольшей степени о ее стремлении к универсальности, о ее понимании, что Бог, открывшийся праотцам еврейского народа, — Бог всего человечества, что настал час сообщить о Нем и Его заповедях всему человечеству, чтобы осуществилось сказанное некогда праотцу Аврааму: «…благословятся в тебе все народы земные» (Быт 12:3).

Определяя появление Септуагинты как «беспрецедентное дело», С.С. Аверинцев отмечает: «Иудаизм — религия Писания, а в такой религии господствует вера в магическое единство духа и написанного слова; в сознании иудеев святость «небесной Торы» неразрывна с ее языковой и письменной материализацией. Между тем перевод был сделан не по частной инициативе, а был официально поручен александрийской общиной специально выбранной комиссии ученых. Достаточно вспомнить значение труда Лютера, переведшего Библию с сакральной латыни на мирской немецкий язык, чтобы представить себе, что в III в. до н. э. подобное событие должно было волновать умы во всяком случае не меньше, чем в XVI в. н. э. Библия родилась заново, ее дух обрел словесную плоть; это можно было расценивать либо как преступление, либо как чудо. Иудейство этих веков увидело в совершившемся чудо. Была создана легенда о том, что семьдесят (лат. septuaginta) ученых работали в строгом отдалении друг от друга над переводом всей Торы, а когда семьдесят законченных переводов сличили, оказалось, что они совпадают слово в слово. Таким образом, перевод был якобы следствием Божественной инспирации, как бы повторившей чудо первоначального рождения Библии. Для иудейских авторов I в. н. э. Септуагинта — авторитетное Писание во всем религиозном значении этого слова. <…> За рождением Септуагинты стоят серьезные сдвиги в самом духе иудаизма: в эпоху эллинизма и в первые десятилетия новой эры этот дух был таким универсалистским и широким, как никогда до этого и никогда после. <…>…переводческая работа такого размаха осталась уникальной. Для нее потребовалась вера иудеев в мировую общезначимость Писания»[484].

Септуагинта была выполнена вдохновенно, с большим мастерством, с глубоким знанием смысла Писания, и она отражает прежде всего уровень понимания и толкования, свойственного иудейской традиции того времени. Создатели Септуагинты смогли средствами греческого языка в какой-то мере передать неповторимую библейскую стилистику и создали новаторский тип греческой прозы и поэзии. С.С. Аверинцев отмечает: «Перевод Септуагинты был известным литературным успехом. Он выполнен с ощущением особенностей греческого языка и сравнительно свободен от буквализма (особенно первые книги, т. е. Септуагинта в собственном смысле слова, в то время как перевод некоторых заключительных книг отличается большей робостью). В то же время он воссоздает особый строй семитической поэтики, более грубый, но и более экспрессивный по сравнению с языком жанров греческой литературы. Синтаксический параллелизм был достаточно известен и греческой риторике, но там он отличается большей дробностью, у него как бы короткое дыхание: библейская поэзия работает большими словесными массами, располагаемыми в свободной организации. В определенном отношении правила библейского стиля ближе нашему современному восприятию (подготовленному веками вчитывания в Библию!), чем правила греческой прозы. <…> Отныне дорога для творчества в библейском духе, но в формах греческого языка была открыта…Готовые стилистические формы, окруженные ореолом святости, пригодились и основателям христианской литературы, стиль которых насыщен реминисценциями Септуагинты»[485].

Значение Септуагинты для становления христианства и его Священного Писания очень велико. Именно она создала своеобразный «трамплин» для возникновения новой религии, базирующейся на принципе всечеловеческой широты. Безусловно, этот же принцип свойствен иудаизму, в недрах которого родилось представление о спасительном Союзе Бога со всем человечеством, о том, что этот Союз изначален и будет заключен заново, как новый Завет (Иер 31:31), в Мессианскую эру. Однако бытование этих смыслов в среде небольшого народа и ограничение Писания языком этого народа существенно сужали ареал их распространения. Книга, выстраданная двухтысячелетней историей евреев, должна была выйти в широкий мир, и это произошло через Септуагинту, через греческий язык как язык международного общения, язык ойкумены. Именно через него библейские смыслы могли стать и постепенно стали достоянием многих народов, чему способствовали возникновение христианства и его активная миссионерская деятельность. Как подчеркивает С.С. Аверинцев, «между переводом «семидесяти толковников» и возникновением христианства как универсальной религии, окончательно освободившей библейский тип религиозности от политической проблематики иудейского народа, существует глубокая связь, как между вопросом и ответом, между предпосылкой и осуществлением»[486].

Думается, все-таки резоннее говорить о том, что христианство не освободило от «политической проблематики иудейского народа», но подключило к ней большую массу людей, внедрив в их сознание идею избранности, убежденность, что они являются истинными наследниками Завета и Обетования, данного Богом Аврааму и другим праотцам, Моисею, Давиду и Иисусу как «сыну Давидову», как Мессии, Царство которого невозможно без возрождения и собирания на своей земле народа Израиля. Идея эсхатологического Спасения оказывается понятной и осуществление ее — возможным только во всей полноте библейской истории.

Это обостренно ощущало раннее христианство, породившее легенду о Симеоне Богоприимце. Согласно этой легенде, старец Симеон (за этим легендарным образом стоит вполне реальный Первосвященник Иерусалимского Храма Шимон Праведный), воспринявший в Храме Младенца Иисуса из рук Марии и Иосифа и провозгласивший в Нем Мессию (см. Лук 2:22–38), был одним из толковников — создателей Септуагинты. Кроме того, гласит легенда, Симеону заранее было открыто, что он уйдет из этого мира только тогда, когда своими глазами узреет пришедшего в мир Мессию: «Ему было предсказано Духом Святым, что он не увидит смерти, доколе не увидит Христа Господня. // И пришел он по вдохновению в Храм. И, когда родители принесли Младенца Иисуса, чтобы совершить над ним законный обряд[487], // Он взял Его на руки, благословил Бога и сказал: // Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром, // Ибо видели очи мои спасение Твое, // Которое Ты уготовал пред лицем всех народов, // Свет к просвещению язычников и славу народа Твоего, Израиля» (Лук 2:26–31; СП).

С этим эпизодом связаны христианская заупокойная молитва («Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко…») и христианский праздник Сретения («встречи») — встречи Иисуса Христа миром. Один из лучших парафразов этого эпизода создал Иосиф Бродский в своем «Сретенье»:

А было поведано старцу тому

О том, что узреет он смертную тьму

Не раньше, чем Сына узреет Господня.

Свершилось. И старец промолвил:

«Сегодня, реченное некогда слово храня,

Ты с миром, Господь, отпускаешь меня —

Затем, что глаза мои видели это

Дитя. В Нем Твое продолженье и света

Источник для идолов чтящих племен,

И слава Израиля в нем…

Русский поэт трактует Сретенье как встречу двух миров — ветхозаветного и новозаветного. Показательно, что и для христианской традиции символом этой встречи становится Симеон, один из создателей Септуагинты, который, согласно легенде, прожил два с половиной столетия, чтобы дождаться осуществления Обетования Божьего.

Септуагинта становится для раннехристианской традиции Ветхим Заветом, тем Священным Писанием, через которое говорит Сам Бог (Септуагинта и ныне остается каноническим текстом для Греческой Православной Церкви). На книги Ветхого Завета постоянно ссылается Иисус, их цитируют евангелисты и апостолы. «В писаниях Ветхого Завета вещает Сам Бог — эта истина была усвоена всецело и безусловно, — писал И.Д. Андреев. — Так как значительная часть ветхозаветных писаний имеет в виду определенное место, время, народ, то новая религия для претворения этих особенностей в свою собственность обращается к аллегорическому объяснению, как это можно видеть уже в произведениях Павла. Наряду с этим в обращении в начальной общине находились важнейшие из апокрифов Ветхого Завета: в Послании Иуды (9 и 14) цитируется Книга Еноха и Успение Моисея»[488].

Действительно, первоначальный текст Септуагинты включал в себя большее количество книг, нежели в окончательном каноне Танаха. Ко II в. до н. э. уже четко бытовали как канонические тексты Торы и Пророков (именно их упоминает Иисус, а из остальных книг — Псалмы). Однако вопрос с третьей частью — Писаниями — был решен, как уже отмечалось ранее, только во II в. н. э. на заседаниях первой йешивы (академии) в Йавнэ. И способствовало ускорению этого решения не только становление христианства, которое также притязало на те же тексты, но и крушение еврейской государственности, разрушение Иерусалима и Храма. Именно в связи с этим стало особенно ясно, что теперь только Священное Писание поможет сохранить самосознание, аутентичность, историческую память, только оно сможет стать подлинным Законом жизни в изгнании и «портативным отечеством» (как «портативное отечество евреев» в свое время определил Библию Генрих Гейне). И.Д. Андреев пишет: «Евреи стали народом Книги. Священные хартии для них были всем. Здесь они искали средств застраховаться от распыления и обезличения, и перед великой целью самосохранения должны были естественно смолкнуть все сомнения и споры касательно отдельных частей канона. Главная доля в этой работе собирания и отбирания принадлежит всему народу. Раввины не создали канона, а только закрепили и богословски оправдали его. Древнейшее указание на эти опыты оправдания можно видеть у Иосифа Флавия (Contra Apionem, 1, 8): Иосиф знает 22 канонические книги, появившиеся в период от Моисея до Артаксеркса и имеющие особое значение διά την των προφητων άκριβη διαδοχήν [в силу точного следования пророкам]. Каноническое достоинство книгам дает их происхождение от лиц, говоривших по вдохновению свыше»[489].

И все же именно выдающиеся законоучители еврейского народа (и в первую очередь рабби Йоханан бен Заккай и рабби Акива) завершили канонизацию Писания и тем самым спасли его от небытия. Показательно: как только еврейские мудрецы отбросили некоторые книги, христианские богословы также вывели их за рамки основного канона (перевели в статус второканонических) или отбросили вовсе (объявили апокрифическими). Именно поэтому канонические книги Ветхого Завета в составе Православной Библии абсолютно совпадают с книгами Танаха. Все это еще раз свидетельствует об очень тесной на тот момент связи иудейской и христианской традиций. Дальше не менее важное дело сделали масореты, обеспечив высочайшую сохранность на века древнего текста: «Евреи сделали все возможное для сохранения священного текста в целости и неповрежденности. Согласие дошедших до нас рукописей служит внушительным доказательством неповрежденности ветхозаветного текста по крайней мере в главном и существенном»[490]. Однако пройдет достаточно много времени, прежде чем христианская традиция осознает, что единственным аутентичным текстом Ветхого Завета является Масора, что переводить нужно с оригинала, с иврита (первым это поймет Иероним Блаженный, создатель Вульгаты, но и Вульгата отнюдь не сразу утвердится в качестве канонического текста Католической Церкви).

Одновременно в первые века новой эры развивается христианский гностицизм, отрицающий Ветхий Завет и пытающийся противопоставить Иисуса Христа «иудейскому» Богу, а трансцендентный, абсолютно непостижимый Гносис (Гнозис) — Творцу Ветхого Завета, якобы сознательно сотворившему злой и несовершенный мир. Гностики (Валентин, Маркион и др.) с величайшим презрением относились к плоти и потому отрицали концепцию Боговоплощения (так называемый докетизм). Безусловно, это подрывало основы подлинного христианства. Вот почему во II в. н. э. Христианская Церковь осудила гностицизм как ересь.

Приняв Септуагинту (Ветхий Завет) как Священное Писание, молодая Христианская Церковь (еще до канонизации Еврейской Библии) приступает к записи Нового Завета. И.Д. Андреев отмечает: «…разумеется, новая религия не могла опираться только на старые хартии. Очень рано начинают встречаться ссылки на «слова Господа» (1 Фес 4:15 и др.), на то, что «сказал Господь». Авторитет этих речений стоит недосягаемо высоко, но пока они являются достоянием устного предания, а не писанного. Гораздо раньше конца I в., однако, существовали уже наши синоптики, на рубеже II в. появилось Евангелие от Иоанна. Запись не вытеснила устной передачи предания, но она была на пути к возобладанию над ней, особенно среди христиан из язычников. Не следует думать, что создание канона совершалось одновременно с записью: число книг не было заключено в определенные цифры, доминирующей пока остается формула «Господь сказал», хотя в ней стали все больше и больше подразумеваться слова Его именно в записи, все чаще стала употребляться формула ώς γέγραπται [как написано] (напр., Послание Варнавы, 4, 14)»[491].

Таким образом, как и в любой религиозной традиции, связанной с Писанием, в христианстве сначала формируется Предание, которое передается в изустной форме. Такая ситуация продолжается до 50 г. н. э., когда начинает свою миссионерскую деятельность апостол Павел. Его Послания и становятся первыми самостоятельными христианскими произведениями. К 70 г. н. э. они уже хорошо известны и очень авторитетны в различных христианских общинах. Все остальные новозаветные книги, появившиеся между 60 и 120 г. н. э., уже содержат явственные следы знакомства с наследием апостола Павла. Наряду с его Посланиями большим авторитетом пользуются Апокалипсис Иоанна Богослова, 1-е Послание Петра, Послание Иакова, а также не вошедшие в канон Послания Игнатия Богоносца, которые собирались и распространялись еще при его жизни (конец I — начало II в. н. э.). Кроме того, помимо Евангелий, включенных позднее в канон, в обращении находились самые различные неканонические (вернее, так и не ставшие каноническими) Евангелия.

К 140 г. н. э. христианские общины собрали практически все тексты, которые позднее вошли в канон Нового Завета. Однако вопрос о составе канона решался еще в течение достаточно долгого времени. Первоначально складываются своеобразные «авторские» каноны. Свой канон пытаются сформировать гностики. Так, Маркион (II в. н. э.), настроенный резко антииудейски и отрицавший Ветхий Завет, из всех новозаветных произведений принимает только Евангелие от Луки — самое греческое из всех Евангелий — и десять Посланий апостола Павла (кроме трех пастырских и Послания к Евреям). Одновременно все настойчивее Церковь проводит свою канонизаторскую работу. Современник Маркиона — Иустин Мученик (он же Иустин Философ) — указывает на богослужебное значение наряду с «творениями пророков» «воспоминаний апостолов» (1-я Апология, 1, 67, 3), которые составлены «апостолами и их учениками» (Диалог с Трифоном Иудеем, 103). Имеются в виду Евангелия, но исследователи до сих пор не знают, какие из них знал и цитировал Иустин. Из других новозаветных книг он очень высоко ценил Апокалипсис (Диалог с Трифоном Иудеем, 81). Ученик Иустина Татиан (середина II в. н. э.) цитирует знаменитый пролог Евангелия от Иоанна. По мнению Феофила Антиохийского (ок. 180 г.), и пророки, и евангелисты «глаголали в Духе Божьем». Тем не менее очевидно, что Евангелия еще не приобрели того значения, которое будет у них после того, когда канон сформируется. Так, например, тот же Татиан составляет вместо четырех Евангелий одно — единый Диатессарон, который имел хождение в восточноарамейских (сирийских) церквах.

Однако со второй половины II в. н. э. Церковь ускоряет процесс канонизации — и прежде всего под влиянием борьбы с гностицизмом. Об этом свидетельствуют фрагмент Муратори, Ириней, Тертуллиан и Климент Александрийский. Фрагмент Муратори, названный так по имени миланского библиотекаря, который его обнаружил, содержит список книг Римской Церкви, датируемый концом II в. В него входят четыре Евангелия, 13 Посланий апостола Павла (кроме Послания к Евреям), Послание Иуды, 1-е и 2-е Послания Иоанна, Деяния Апостолов и два Апокалипсиса — Иоанна и Петра. У Иринея Лионского (ум. ок. 202) канон включает четыре Евангелия, Деяния Апостолов, 13 Посланий апостола Павла (за исключением Послания к Евреям), 1-е Послание Петра, 1-е и 2-е Послания Иоанна и Апокалипсис Иоанна. Иногда Ириней цитирует как священный текст «Пастыря» Ермы. Согласно Тертуллиану Карфагенскому (ум. ок. 220), священными являются четыре Евангелия, 13 Посланий апостола Павла, Деяния Апостолов, 1-е Послание Иоанна, 1-е Послание Петра, Послание Иуды и Апокалипсис. У Климента Александрийского (рубеж II–III вв.) наряду с четырьмя Евангелиями цитируются «Евангелие евреев» и некоторые другие. Во вторую часть канона он помещает 14 Посланий апостола Павла, Деяния Апостолов, 1–3-е Послания Иоанна, 1–2-е Послания Петра, Апокалипсисы Петра и Иоанна. В качестве священных книг Климент цитирует также «Учение 12 апостолов», «Пастыря» Ермы и 1-е Послание Климента.

Таким образом, к концу II в. н. э. как несомненно канонические воспринимаются четыре Евангелия, Деяния Апостолов, 13 Посланий апостола Павла, 1-е Послание Петра, 1-е Послание Иоанна, Апокалипсис. На положении спорных оказываются Послание Иуды, 2–3-е Послания Иоанна, 2-е Послание Петра, Послание Иакова и Послание к Евреям. На пути к статусу канонических стоят Апокалипсис Петра, «Пастырь» Ермы, Дидахе, 1-е Послание Климента и Послание Варнавы.

В III в. большим авторитетом пользуется канон выдающегося раннехристианского мыслителя и экзегета Оригена Александрийского (ум. 254), основателя Александрийской школы толкования Писания и анагогического (духовно-символического) подхода к нему. Ориген выделяет общепризнанные книги (четыре Евангелия, Деяния Апостолов, 13 Посланий апостола Павла, 1-е Послание Петра, 1-е Послание Иоанна и Апокалипсис) и спорные (Послание к Евреям, 2-е Послание Петра, 2-е и 3-е Послания Иоанна, Послания Иуды, Иакова, Варнавы и «Учение 12 апостолов»). Именно школа Оригена, особенно Дионисий Александрийский, сильно расшатала авторитет Апокалипсиса в Восточной Церкви (книгу достаточно долго признавали сомнительной).

В начале IV в. «отец истории Церкви» Евсевий Кесарийский (ок. 260–340) выдвинул свой канон. Как и Ориген, восторженным почитателем которого он был, Евсевий делит книги на два разряда: общепризнанные (четыре Евангелия, Деяния Апостолов, 14 Посланий апостола Павла, 1-е Послание Иоанна, 1-е Послание Петра и — с оговоркой — Апокалипсис) и спорные, но принимаемые многими (Послания Иакова, Иуды, 2-е Петра, 2–3-е Иоанна). Кроме того, Евсевий называет некоторые книги «подложными»: Деяния Павла, «Пастырь» Ермы, Апокалипсис Петра, Послание Варнавы, Дидахе и Апокалипсис Иоанна (Церковная история, 3, 25).

Лаодикийский собор (360–364) Восточной Церкви признал практически все книги, ныне находящиеся в новозаветном каноне, за исключением Апокалипсиса. Западная Церковь раньше приходит к признанию всего канона на соборах в Гиппоне (393), Карфагене (397), Риме в начале V в. (при Папе Иннокентии I) и на Consilium Romanum в 493 г. (при Папе Геласии I). Так окончательно оформляется канон Нового Завета: четыре Евангелия, Деяния Апостолов, Послание Иакова, 1–2-е Послания Петра, 1–3-е Послания Иоанна, Послание Иуды, 14 Посланий Павла, Откровение (Апокалипсис) Иоанна Богослова.

Как и в случае с ветхозаветными текстами, перед нами произведения разных жанров (многие из них преемственно связаны с жанрами Ветхого Завета), но объединенные общностью стилистики и — самое главное — общностью мировоззрения, общностью картины мира, понимания сущности Бога, Его взаимоотношений с человеком, смысла истории. При этом, конечно же, многие из этих смыслов являются общебиблейскими, пронизывают и Ветхий, и Новый Завет, а собственно новозаветные являются продолжением и в чем-то преображением ветхозаветных.

МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИЕ ОСНОВЫ, СТРУКТУРА И ЖАНРОВЫЙ СОСТАВ НОВОГО ЗАВЕТА

Мировоззренческие основы Нового Завета

Все ключевые идеи Ветхого Завета — идея Единобожия, понимания Бога как абсолютной духовности и нравственного Абсолюта, идея Союза между Богом и человеком, между Богом и верной Ему общиной (избранным народом), между Богом и всем человечеством, а также идеи Обетования и Исхода, понимаемого как постоянное духовное обновление, как выход из внутренней инерции навстречу Богу, идея этического монотеизма, примата этики в служении Богу и во взимоотношениях людей, идея эсхатологического Спасения, Избавления от грехов, которое принесет Мессия, но которое невозможно без усилий самих людей, идея движения истории к финальному сражению Добра и Зла и наступления Мессианской эры, идея эсхатологического воскресения мертвых и установления Царства Божьего — в равной степени являются ключевыми и для Нового Завета. Более того, эти идеи плавно перетекают из Ветхого Завета в Новый, что в свое время подчеркнул в своем латинском двустишии Августин Блаженный: «Новый Завет в Ветхом скрывается, / Ветхий же в Новом открывается». Речь, конечно же, идет еще и о том, что с точки зрения христианской традиции все смыслы Ветхого Завета проясняются («открываются») только через призму событий Нового Завета и изложенного в нем вероучения.

Тем не менее, принимая и продолжая идеи Ветхого Завета, Новый Завет в чем-то трансформирует их, а в чем-то и спорит с ними. Так, примечательно уже то, что христианская традиция переименовала Еврейскую Библию в Ветхий (т. е. Древний, Старый) Завет, а собственную часть Писания назвала Новым Заветом. Тем самым подчеркивается принципиальная важность для Библии в целом понятия «Завет», идеи Союза между Богом и человеком, но одновременно дается понять, что христианство претендует на новое осмысление этой идеи, через нее заявляя о новизне своего взгляда на мир. Kainē diathēkē — так звучит по-гречески словосочетание «Новый Завет». При этом слово diathēkē означает именно «завет», «завещание», потому что так в Септуагинте было передано многозначное еврейское слово берит, означающее «союз», «договор», но также имеющее оттенок завещанного Богом, заветного. Точнее все-таки берит должно было быть передано как synthēkē — «союз», «договор». Однако, вероятно, к моменту создания Септуагинты акцент постепенно переместился, как замечает С.С. Аверинцев, «с равноправного «договора» двух сторон на волеизъявление Бога, полновластно определяющего нормы человеческого поведения в сумме заповедей, поэтому в Септуагинте многозначный иудейский термин передан не словом synthēkē (договор), а словом diathēkē (завещание), подчеркивающим именно идею авторитетного волеизъявления»[492].

В то же время через весь Ветхий Завет проходит мысль об обновлении Завета. Уже в Пятикнижии рождается идея Союза со всем человечеством — через Ноя и его сыновей, а в пророческих книгах кристаллизуется идея нового Союза со всем человечеством, который Бог заключит в конце времен, и это будет истинно духовный Союз. При этом пророки подчеркивают, что проводником нового Союза будет именно народ Израиля, что новый Союз отнюдь не отменяет избранности народа Израиля. Впервые выражение «новый Союз (Завет)» прозвучало у пророка Иеремии: «Вот наступают дни, говорит Господь, когда Я заключу с домом Израиля и с домом Иуды новый Завет, — // Не такой Завет, какой Я заключил с отцами их в тот день, когда взял их за руку, чтобы вывести их из земли Египетской; тот Завет Мой они нарушили, хотя Я оставался в Союзе с ними, говорит Господь. // Но вот Завет, который Я заключу с домом Израилевым после тех дней, говорит Господь: вложу закон Мой во внутренность их и на сердцах их напишу его, и буду им Богом, а они будут Моим народом. // И уже не будут учить друг друга, брат — брата и говорить: «познайте Господа», ибо все сами будут знать Меня, от малого до большого, говорит Господь, потому что Я прощу беззакония их и грехов их уже не воспомяну более» (Иер 31:31–34; СП). Иеремия настаивает, что новый Завет отнюдь не будет означать отречение Господа от Своего народа, что отменить Его Союз с народом Израиля — то же самое, что отменить вечные законы природы, созданной Богом: «Так говорит Господь, Который дал солнце для освещения днем, уставы луне и звездам для освещения ночью, Который возмущает море, так что волны его ревут; Господь Саваоф — имя Ему. // Если сии уставы перестанут действовать предо Мною, говорит Господь, то и племя Израилево перестанет быть народом предо Мною навсегда. // Так говорит Господь: если небо может быть измерено вверху, и основания земли — исследованы внизу, то и Я отвергну все племя Израилево за все то, что они делали, говорит Господь» (Иер 31:35–37; СП).

Тем не менее уже внутри иудейской традиции именование «Новый Завет», опираясь на пророчество Иеремии, отнесли к себе кумраниты. Точно так же молодая Христианская Церковь отнесла к собственному возникновению пророчество Иеремии о новом Завете, более того — выражение «Новый Завет» она сделала обозначением своих канонических текстов, и это как нельзя лучше выражало надежду христианской традиции на новое видение мира, новое знание о Боге и человеке в сравнении с предшествующим человеческим опытом, в том числе и иудейским, ветхозаветным. С.С. Аверинцев справедливо замечает: «Всякий обычный тип религиозности тяготеет к привычному и культивирует преклонение перед тем, что заведено предками; в рамках этого мировоззренческого стиля эпитет «новый» не может выражать ничего, кроме осуждения. В этом пункте официальный иудаизм и греко-римское язычество, при всем их различии, понимали друг друга: греческий критик христианства Кельс, третирующий иудеев как жалких варваров, все же считает нужным похвалить их за то, что они в противоположность христианам, «соблюдая богослужение, унаследованное от отцов, поступают подобно всем прочим людям» (Ориген «Против Кельса», V, 25). Но христиане как раз не хотели «поступать подобно всем прочим людям». В слово «новый» они вложили свои лучшие надежды и высшие притязания»[493].

Заметим, однако, что некогда при своем возникновении иудаизм также открывал принципиально новое видение мира и прежде всего парадокс личностного восприятия Абсолюта — трансцендентного Единого Бога, Который как живая Личность, как Бог Живой обращается к человеку, инициирует диалог с ним, заключает Союз с ним. Христианская мысль дополняет этот парадокс новым — парадоксом вочеловечения Абсолюта, воплощения трансцендентного Бога в земном облике Богочеловека — Иисуса Христа. Согласно центральной концепции христианства, Йешуа ѓа-Ноцри (Иисус из Назарета), или Йешуа ѓа-Машиах (Иисус Мессия) — Иисус Христос, является воплощением Слова Божьего — Логоса, вторым лицом Троицы — Триединого Бога (Бог Отец, Бог Сын — Логос, Дух Святой). При этом христианский Богочеловек абсолютно не равен языческому человекобогу, в котором, согласно языческим мифологическим представлениям, наполовину соединены божественная и человеческая природы и который является полубогом (таковы герои греческого мифа, «божественные», т. е. обожествленные греческие мудрецы или обожествленные римские цезари). Богочеловечность (Богочеловечество) Иисуса предполагает абсолютное соединение в Нем всей полноты Божественной природы и всей полноты природы человеческой. «Специфика христианства, — пишет С.С. Аверинцев, — конечно, не в учении о сверхчеловеческом посреднике между земным и небесным планами бытия. Такой образ известен в той или иной мере самым различным религиозномифологическим системам… Однако Христос — не «полубог», т. е. не промежуточное состояние полу-божественности и полу-человечности, но парадокс соединения обоих начал в их полном виде. Воплотившийся в образе Христа Логос (второе лицо Троицы, Божественное Слово) все отчетливее мыслится не как «меньший» Бог, не как низший уровень Божественной сущности, истекший в акте эманации или возникший в нисходящем диалектическом саморазвертывании (в духе неоплатонизма), но как лицо Абсолюта, «равночестное» двум другим лицам»[494].

К V в. н. э. христианские богословы найдут для обозначения необычного соединения двух природ в Богочеловеке красивую и глубокую формулу: «нераздельно и неслиянно». Это значит, что обе природы — Божественная и человеческая — сосуществуют в Иисусе Христе, не смешиваясь, но и не обособляясь друг от друга. По поводу чрезвычайной важности формулы «нераздельно и неслиянно» С.С. Аверинцев пишет: «Эта формула дает универсальную для христианства схему отношений Божественного и человеческого, духовного и предметного. Греческая философия разработала учение о «не-страдательности» Божественного начала, которой в этике соответствует «атараксия» («невозмутимость», проповедуемая стоиками). Христианство заимствует у эллинского идеализма эту концепцию; но для него Божественная «не-страдательность» предстает «неслиянно и нераздельно» со страданиями Христа на кресте. Божественная слава Христа мыслится реальной не над Его человеческим унижением, но внутри этого унижения. Поэтому наиболее общая форма христианского мышления и восприятия, определившая собою на века судьбы искусства и литературы, есть символ, не смешивающий вещь и смысл (как это происходит в мифе старого типа) и не разводящий их (будь то в духе дуалистической мистики, будь то в духе рационализма), но дающий то и другое «неслиянно и нераздельно»»[495].

Это сформулировано чрезвычайно глубоко. Заметим, однако, что в Ветхом Завете нет и речи о «не-страдательности» Бога, Его «невозмутимости», равно как и об «атараксии» как главенствующем этическом принципе в мире людей. Наоборот: Танах впервые делает страдание и сострадание признаком Бога Живого: Бог страдает, видя неверность людей, обещавших Ему верность; страдает от недостатка или отсутствия любви; страдает и сострадает, видя страдания Своего народа. Бог кровно заинтересован в человеке, в человечестве, Он жаждет человеческой верности и любви и обещает Свою верность и любовь. Бог не может быть невозмутимым, равно как и подлинному человеку, в понимании Библии, надлежит волноваться и беспокоиться за все, что происходит вокруг, нести ответственность перед Богом и перед историей. Согласно мистической традиции, Бог изначально идет на страдания ради сотворяемого Им мира: Он «утесняет», «сжимает» Себя, чтобы дать место Своему творению.

Концепция страдания и жертвенности ради Спасения всего человечества становится центральной для христианства: Бог жертвует Собой, приносит в жертву Своего Сына — воплощенное Слово Божье. При этом Иисус проходит через предельные унижения и страдания как обычный человек, вовсе не защищенный пресловутой «невозмутимостью духа», в самые роковые часы совершенно не уповающий на помощь Отца Небесного. С.С. Аверинцев справедливо отмечает: «Христианский Богочеловек разделяет не только общие условия человеческого существования, но и специально самые неблагоприятные социальные условия. Будда приходит в мир в царском дворце, Христос рождается в стойле для скота, потому что для Его матери нет места в гостинице… Будда тихо и торжественно умирает, Христос претерпевает казнь. В своем качестве неправедно казненного Христос сопоставим с героем платоновской «Апологии Сократа» (это сравнение и проводят некоторые раннехристианские авторы); но если Сократ своим социальным статусом свободного афинского гражданина гарантирован от всякого унижающего насилия и его «красивая» смерть от чаши с цикутой излучает иллюзию преодоления смерти силой мысли, то Христос умирает «рабской» смертью на кресте после бичевания, пощечин и плевков. Мало того, схождение Бога в мир людей заходит так далеко, что Он даже внутри собственной души в решающую минуту лишен защищающей стоической невозмутимости и предан жестокому «борению» (Лук 22:44) со страхом смерти и тоской одиночества. Христа резко отличает от всех идеализированных мудрецов, мифологических героев и других типов сверхчеловека то, что Он не свободен от пытки страха; Ему приходится терзаться страхом до кровавого пота. Ужас Христа перед ожидающей Его участью вызывал особенно резкие отзывы языческих критиков христианства (Кельса), правильно усмотревших в этой черте психологию социально отверженного, лишенного всех общественных гарантий человека»[496].

Действительно, величайший парадокс христианской мысли состоит в том, что Бог, воплотившись в облике человека, разделяет все самые неблагоприятные условия человеческого существования, переживает во всей полноте боль, страдания, ужас смерти. Однако важно не только то, что Иисус оказывается в роли несправедливо обвиненного, беспредельно униженного и казненного, но и то, что Он идет на эту жертву совершенно сознательно и добровольно. Тем самым великая идея жертвенности, которая лежит в основе мироздания, пронизывает все бытие вообще и жизнь человека (неорганическая материя жертвует собой ради органической; растения жертвуют собой ради животных, животные — ради человека; родители, особенно мать, жертвуют собой ради ребенка; именно человеку дана способность сознательно жертвовать собой ради других, во имя своих идей, во имя веры, во имя Бога), получает новое осмысление и особое звучание. Богочеловек, претерпевая всю полноту страданий, жертвует Собой во имя Спасения человечества от грехов.

В связи с этим одной из основных идей христианства становится вера в то, что через страдания и крестную смерть Иисуса, через Его кровь, пролитую во имя людей, заключается новый Союз (Завет) Бога и людей: «Новый Завет в Моей крови, которая за вас проливается» (Лук 22:20). Именно благодаря великой жертве Христа осуществится пророчество Иеремии о кардинальном преображении взаимоотношений между Богом и людьми, которые отныне должны строиться на высочайшем принципе любви и дружеской доверительности: «Я уже не называю вас рабами, ибо раб не ведает, что делает господин его; но Я назвал вас друзьями, ибо Я открыл все, что слышал от Отца Моего» (Иоан 15:15). Итак, само именование «Новый Завет», которое распространилось и на раннехристианские тексты, выражало чувство обновления мира, всех отношений между людьми. С.С. Аверинцев подчеркивает: «Слово «новый», вошедшее в обозначение самой чтимой книги христиан, как нельзя лучше передает эсхатологический историзм раннехристианской религиозности; члены христианских общин чаяли космического обновления и сами ощущали себя «новыми людьми», вступившими в «обновленную жизнь» (выражение из Рим 6:4, возможно, послужившее Данте образцом для заглавия его «Vita nova»). Если даже традиционная структура взаимоотношений Бога и человека преображалась, с тем большей решительностью молодое христианство в принципе «перевертывало» практику человеческих социальных взаимоотношений: «Цари господствуют над народами, и владеющие ими благодетелями именуются; а вы не так: но кто из вас больше, будь как меньший, а начальствующий — как служащий» (Лук 22:25–26). При этом нужно говорить не только о динамическом реформаторстве, но именно об историзме, ибо взаимоотношения Бога и человека оказались самым выразительным образом соотнесены с мистически понятой идеей развития, эволюции, получили временное измерение (ср. Рим 1–7, где многократно подчеркивается, что иудейский «Закон» возник во времени и во времени же отменяется). В Посланиях апостола Павла выработан особый термин, означающий нечто вроде гегелевского «снятия», т. е. отмену когда-то нужного, но исчерпавшего свой смысл отношения, — katargēo (упраздняю). Так, в 1-м Послании к Коринфянам (13:9–11) мы читаем: «Наше знание неполно, и наше пророчество неполно; а когда придет совершенство, неполное упразднится. Когда я был младенец, у меня слова были младенческие, мнения младенческие, мысли младенческие; а когда я стал мужем, младенческое упразднилось». Чувство сдвига, осуществления неожиданного и непредставляемого — вот что выражают слова «Новый Завет»»[497].

Следует все-таки заметить, что ни Иисус в Своей проповеди, ни апостол Павел не говорят об отмене иудейского Закона, пока длится человеческая история. Неслучайно апостол Павел указывает, что «когда придет совершенство, неполное упразднится». Речь идет о совершенстве Мессианской эры, о которой писали пророки как о времени и мире кардинального преображения бытия, о царстве абсолютной духовности, когда действительно не будет ограничений и запретов, необходимого «Закона», ибо он станет внутренней необходимостью людей, познавших Бога. Да и сам С.С. Аверинцев справедливо говорит об «эсхатологическом историзме раннехристианской религиозности»: об «упразднении» Закона можно говорить лишь в эсхатологической перспективе, но в длящейся истории знание этого Закона и жизнь в соответствии с заповедями Божьими необходимы (на этом настаивали Иаков Праведный и члены Иерусалимской Церкви). Однако это не отменяет того факта, что члены христианского братства ощущали себя провозвестниками грядущего Царства Божьего, когда мир кардинально преобразится. Сама же трагическая гибель Иисуса свидетельствовала о неготовности мира к этому преображению. Поэтому, согласно христианской концепции, Иисус открыл людям путь к Спасению, всему миру — путь к преображению, но для окончательного Спасения и преображения потребуется второе пришествие Христа. Задача же членов христианского братства — нести весть об учении Христа, о Его смерти и Воскресении, о грядущем Царстве Божьем, всей своей жизнью приуготовлять место для второго сошествия Бога в мир, предварять наступление Мессианской эры.

Христианская догматика, опирающаяся на смыслы, выраженные в Новом Завете, постепенно формируется в IV–V вв. Идеология Нового Завета, как отмечает С.С. Аверинцев, «превратилась в систему догматико-теологических тезисов… и это было результатом долгого развития»[498]. Исследователь также подчеркивает: «Чтобы схватить логику развития, приходится иметь в виду результат; но надо помнить, что развитие было пестрее и противоречивее результата. К тому же, если христианская идеология привела себя в систему именно на путях догматического богословия, т. е. в формах греческого философского идеализма, это означало, что в западно-восточном синтезе христианства победил западный элемент: само слово «догмат» (как и слова «ересь», «ипостась» и т. п.) заимствовано из профессионального языка философских школ, а термин «теология» был некогда введен для обозначения так называемой «первой философии» еще Аристотелем. Эта характеристика христианской ортодоксии отчасти объясняет, почему она осталась явлением эллинистически-римского мира; между тем на Ближнем Востоке складывается иной тип христианства, чуждого греческой философской проблематике. Это восточное христианство в V в. выливается в несторианство и монофиситство — два течения, при полной противоположности своих доктрин в равной мере отчуждавшиеся от греко-латинской ортодоксии и расчищавшие путь исламу»[499].

В самом Новом Завете мы также читаем и слышим отнюдь не догматические постулаты, но живое слово Иисуса и слово о Нем, видим исполненную внутренних борений и страстной любви к людям фигуру подлинно совершенного человека, который мыслится как «сын Давидов», Мессия в том смысле, в каком понимали его великие пророки Израиля, и как Сын Божий, как высшее воплощение духовности, Духа Божьего на земле. Новый Завет говорит живым и образным языком к сердцу и душе каждого человека, чуждаясь языка схоластики и наукообразной философии, отвлеченного умствования. Он противостоит как языческому мифу, так и его модернизации, предпринятой гностицизмом. С.С. Аверинцев пишет: «…мир новозаветных идей и образов несопоставим не только с языческой мифологией, но и с той модернизацией мифа, которую еще до христианства и параллельно с ним предпринимали позднеантичные религиозные учения полуфилософского, полуоккультного характера, объединяемые под названием гностицизма (от греч. gnosis — знание, тайная посвященность). В гностицизме миф тоже приобретает новый стиль, соответствующий духовному уровню городских центров Римской империи; гностики даже смелее вводят в миф философское содержание (нередко болезненно осложненное), чем христиане. Но, хотя многие гностические секты усвоили почитание Христа, хотя ряд гностических терминов, понятий и ходов мысли навсегда остался в христианстве, личностный характер новозаветной мифологии в основе своей оказался чужд гностицизму. Специфика содержания Нового Завета лежит именно здесь»[500].

Это очень верное и глубокое наблюдение. Гностики пытались оторвать Новый Завет от Ветхого, провозгласить Иисуса сыном некоего «сокрытого истинного» Бога, который не идентичен Богу иудеев, Богу Ветхого Завета, по «вине» которого мир полон зла. Многие из гностиков, считая плоть и весь тварный мир абсолютным прибежищем грехов, презирая ее, отрицали концепцию Боговоплощения (так называемый докетизм). Раннехристианская Церковь совершенно справедливо увидела в таком подходе разрушение единой монотеистической традиции, связывающей Ветхий и Новый Заветы, и еще во II в. н. э. объявила гностицизм ересью.

Новый Завет, продолжая традицию Ветхого Завета, говорит об огромной любви Бога к сотворенному Им миру, о Его готовности к великой жертве во имя мира, во имя Спасения человечества. Для обоих Заветов важно личностное восприятие Бога, понимание Его как Бога Живого, говорящего в Писании к сердцу и душе каждого человека. Этот личностный характер религиозного мировоззрения достигает особой напряженности именно в Новом Завете.

Архитектоника и жанровый состав Нового Завета

Канон Нового Завета включает в себя 27 книг, которые образуют особый логический и хронологический порядок, особую жанровую систему, преемственно связанную, тем не менее, с жанрами Ветхого Завета и одновременно вобравшую в себя кое-что от жанров греко-римской литературы.

В самом начале канона стоят четыре Евангелия (от Матфея, от Марка, от Луки, от Иоанна), которые образуют ядро Нового Завета, поэтому иногда выступают под единым названием — Четвероевангелие, или просто Евангелие, и последнее часто служит обозначением всего Нового Завета, в то время как слово «Библия» употребляется для обозначения Ветхого Завета. Слово «евангелие» происходит от двух греческих корней — eu («благо», «добро») и angelion («весть»; ср. angelos — «вестник», «ангел») и означает «благовестие», «благовествование». Таким образом, само название подчеркивает, что задача Евангелия — нести «благую весть» о приходе в мир Спасителя, о жизни Христа, Его смерти и Воскресении, а также о Его учении. Таким образом, в Евангелии непременно соединяются нарративный (повествовательный) и гомилетический (проповеднический) элементы: рассказ об Иисусе и изложение Его учения. Исследователи предполагают, что первоисточником Евангелий послужило своего рода Протоевангелие, содержавшее краткие речения (логии) Иисуса и первые рассказы-притчи о Нем, возникшие сразу после Его трагической гибели. Возможно, что субстратом Евангелий были устные рассказы и передававшиеся из уст в уста афоризмы и притчи Иисуса. Так, С.С. Аверинцев подчеркивает, что субстратом для Евангелий «послужила изустная традиция вытверженных на память афоризмов и рассказов. В Палестине тех времен было принято заучивать и передавать из уст в уста изречения знаменитых рабби и рассказы о них, донесенные до письменной фиксации (в Талмуде) порой через много столетий; память ближневосточного человека тех времен была тренированной. С этим согласуется тот факт, что афоризмы Иисуса в Евангелиях от Матфея и от Луки нанизаны в соответствии с объединяющим их ключевым словом, но порядок их бывает различным в зависимости от ключевого слова: сказывается мнемотехника устной традиции»[501].

На становление жанра евангелия (в раннехристианском мире евангелий ходило большое множество, но постепеннно были отобраны четыре канонические) большое влияние оказали жанры, представленные в Ветхом Завете и продолжавшие развиваться в еврейской словесности в эпоху Поздней Античности. Так, это прежде всего жанр притчи во всех ее разновидностях (афоризм, или изречение житейской мудрости; образное уподобление ситуации; короткий рассказ, иллюстрирующий тот или иной религиозно-этический тезис). Это также жанр ма'асе — деяния, рассказывающего о поступке праведника и завершающегося тем или иным изречением. Однако жанр евангелия (особенно Евангелия от Луки) вобрал в себя и некоторые жанровые черты греко-римской биографии. Специфика жанра и происхождения канонических Евангелий отражается и в особом обозначении авторства: от Матфея, от Марка, от Луки, от Иоанна.

(О значении этого «от», о проблеме происхождения Евангелий, равно как и о специфике этого воистину синтетического и новаторского жанра, подробнее пойдет речь в следующей главе.) Именно Евангелия рисуют личностный облик Иисуса Христа, являющийся стержневым для всего Нового Завета.

Далее в каноне Нового Завета следует книга, именующаяся «Деяния Апостолов». Она представляет собой своеобразную летопись, рассказывающую о жизни и деяниях учеников и последователей Иисуса. Здесь в наиболее чистом виде представлен все тот же жанр ма'асе, осложненный жанром агиографии — рассказа (повествования) о деяниях святого, мученика за веру, о его трагической гибели.

Большое место в корпусе Нового Завета занимает дидактическая (поучительная) литература в эпистолярной форме (21 книга, хотя и небольшого размера). Это жанр послания, на который прозрачно указывают названия книг, включающие слово «послание». Каждое Послание, написанное от имени одного из апостолов или обращенное к определенной христианской общине, к определенному лицу, является публицистическим произведением, излагающим основы христианского вероучения, но также включающим речения (логии) Иисуса и краткие рассказы о Нем в жанре ма'асе. Все Послания делятся на два больших цикла: Соборные Послания апостолов и Послания апостола Павла. В первый цикл входят семь Посланий: Послание Иакова, 1-е Послание Петра, 2-е Послание Петра, 1-е Послание Иоанна, 2-е Послание Иоанна, 3-е Послание Иоанна, Послание Иуды. Эти Послания именуются соборными, потому что они обращены ко всему раннехристианскому сообществу. Во второй цикл (так называемый паулинистский) входит 14 посланий, принадлежащих или приписываемых апостолу Павлу и обращенных к христианской общине того или иного города или к конкретному лицу: Послание к Римлянам, 1-е Послание к Коринфянам, 2-е Послание к Коринфянам, Послание к Галатам, Послание к Ефесянам, Послание к Филиппийцам, Послание к Колоссянам, 1-е Послание к Фессалоникийцам (Солунянам), 2-е Послание к Фессалоникийцам, 1-е Послание к Тимофею, 2-е Послание к Тимофею, Послание к Титу, Послание к Филимону, Послание к Евреям. Именно Послания апостола Павла стали первыми по времени христианскими произведениями. Их значение особенно важно для формирования христианского вероучения.

Завершает Новый Завет стоящая несколько особняком книга в жанре апокалипсиса (именно к ней впервые применено греческое слово apokalipsis — «откровение»): Апокалипсис, или Откровение Иоанна Богослова. Эта книга продолжает традицию ветхозаветной Книги Даниэля (Книги Пророка Даниила), являющейся первым и единственным апокалипсисом, включенным еврейскими мудрецами в канон. Задача апокалипсиса — прозреть Эсхатон (Конец истории), описать финальное сражение Добра и Зла, явление Мессии, Высший Суд над народами Земли, дать видение Мессианской эры. Как и Книга Даниэля, новозаветный Апокалипсис, чрезвычайно близкий ей по образности и стилю, дает мистическое осмысление истории, движущейся через взлеты и падения, через предельное сгущение Зла, через страдания к конечному торжеству Божественного Добра и Спасению всего человечества. Для жанра апокалипсиса, в том числе и для новозаветного Апокалипсиса, огромное значение имела жанровая форма видения, впервые выкристаллизовавшаяся в Книге Пророка Иезекииля и сочетающая предельную наглядность, изобразительную живописность и герметичность, сложную для расшифровки символику.

Итак, внутренняя логика структуры Нового Завета заключается в движении от пришествия в мир и проповеди Иисуса Христа в Евангелиях — через рассказ о деяниях апостолов и через изложение христианского вероучения в Посланиях — к видениям конца истории, второго пришествия Христа и окончательного преображения мира — в Апокалипсисе.

Пожалуй, Апокалипсис менее всего испытал влияние греческих жанровых форм и более всего связан с топикой и стилистикой ветхозаветных книг. Предыдущие книги Нового Завета представляют собой уникальный сплав древнееврейских и греческих жанровых форм при явном преобладании первых. На уровне стиля, образцом которого для новозаветных авторов, несомненно, служила Септуагинта, Новый Завет обнаруживает уникальный сплав еврейского и греческого строя речи, но не классического греческого, а койне эпохи Поздней Античности. Через греческую оболочку новозаветных текстов просвечивает сильный семитический колорит.

Рассмотрим подробнее новозаветные тексты в единстве их смыслов, жанровых признаков и стилистики — в том порядке, в каком они расположены в каноне.

ЧЕТВЕРОЕВАНГЕЛИЕ КАК ОСНОВА НОВОГО ЗАВЕТА: ПРОБЛЕМАТИКА И ПОЭТИКА

Особенности жанра Евангелия

Как уже было сказано, основу Нового Завета и большую часть его текста составляют четыре канонических Евангелия. Благодаря Новому Завету слово «евангелие» стало восприниматься как обозначение особого жанра, навеки связавшегося с образом Иисуса Христа, с трагическими событиями Его жизни, с вестью об открытом Им пути к Спасению, с изложением Его учения. Еще раз подтвердилось, насколько жанр является, согласно определению М.М. Бахтина, «содержательной формой». В первые века новой эры имело хождение большое количество различных евангелий, но только отдельные из них удостоились чести войти в христианское Священное Писание. Однако и после его канонизации продолжалось создание апокрифических евангелий. Жанр оказался столь важным и притягательным, что его вобрала в себя европейская художественная литература, трансформировав в новеллы, повести, романы с чертами евангелия. Каковы же черты этого жанра, эталонные образцы которого запечатлены в Новом Завете?

Евангелие (от греч. Euaggelion, а также Euangelion — «Благовествование», «Благовестие»), или Четвероевангелие, — общее название первых четырех книг Нового Завета, а также каждой из них в отдельности с указанием особого авторства: Евангелие от Матфея, Евангелие от Марка, Евангелие от Луки, Евангелие от Иоанна. Иногда слово «Евангелие» служит для обозначения собственно христианской, новозаветной, части Библии — в отличие от Ветхого Завета, являющегося — вне зависимости от Нового Завета и христианской традиции в целом — еврейским Священным Писанием, или Библией иудаизма. И хотя христианское Священное Писание включает в себя как Ветхий, так и Новый Заветы в их тесной преемственной связи, широко употребляется выражение «Библия и Евангелие», где Библия выступает как синоним Ветхого Завета, а Евангелие — Нового Завета. Это обусловлено тем, что именно четыре Евангелия являются важнейшей частью христианского Священного Писания, наиболее концентрированно несут в себе основы христианского миросозерцания, наиболее полно воплощают концепцию Богочеловечности Иисуса Христа, идею воплощения Бога, точнее, Божественного Логоса — Слова Божьего, пришедшего в мир людей в качестве Сына Божьего, принесшего Себя в жертву во имя Спасения человечества от грехов и открывшего людям — через искупительную крестную смерть, а затем Воскресение — путь к вечной жизни.

Понятие «Евангелие» в христианской традиции включает в себя весь комплекс смыслов, связанных со спасающей Божественной Благодатью, открывшейся через Христа, а также благовестие о Царстве Божием. Неслучайно в Апокалипсисе, или Откровении, Иоанна Богослова употребляется выражение «вечное Евангелие», которое, вероятно, означает благовествование о грядущем окончательном Спасении, начало которого возвестила проповедь Христа. В этом смысле христианская экзегеза считает первым Евангелием, возвещенным в Библии, Обетование Еве о «семени жены» (Быт 3:15), под которым понимается Мессия, а также рассматривает как Евангелия все ветхозаветные мессианские пророчества, интерпретируя их как прямое указание на приход Иисуса Христа. Постепенно слово «Евангелие», понимавшееся как благая весть об Иисусе, стало пониматься как жизнеописание Иисуса, рассказ о Его жизни, а также изложение Его речений, Его проповеди перед народом, ибо Сам Иисус ничего не писал, но Его ученики впоследствии записали то, что Он говорил и делал, а также из их уст — другие последователи Христа. Таким образом, Евангелие — это специфический жанр раннехристианской литературы, в котором соединяются проповеднический (гомилетический) и нарративный (повествование об Иисусе) элементы.

Евангелия начали создаваться во второй половине I в. н. э., и первоначально имели хождения различные Евангелия, часто весьма противоречащие друг другу. Это неудивительно, ибо произведения, вошедшие в Новый Завет, создавались авторами, которые принадлежали к различным раннехристианским общинам. С течением времени, однако, были отобраны четыре Евангелия, которые в наибольшей степени соответствовали определившимся к IV–V вв. основам христианской догматики. При этом из вошедших в канон Евангелий только три первых в основном совпадают в своих свидетельствах о жизни и проповеди Иисуса и поэтому именуются синоптическими. Четвертое — Евангелие от Иоанна — достаточно сильно отличается по фактическим данным, по своей концепции и манере изложения от других. Согласно подсчетам богословов и исследователей, в Евангелии от Марка обнаруживается 98 % материала, совпадающего с текстами других Евангелий, и 2 % — отличного от других; в Евангелии от Матфея — соответственно 58 и 42 %; в Евангелии от Луки — 41 и 59 %; в Евангелии от Иоанна — 8 и 92 %. Из этого совершенно очевидно, что или Евангелие от Марка было записано раньше других (это подтверждает и филологический анализ текста), а два других синоптических Евангелия опирались на него, или был некий общий источник (краткие записи логий, или речений, Иисуса, устные предания), к которому так или иначе ближе оказывается евангелист Марк.

Евангелия дошли до нас на греческом языке, но уже с самого начала исследователям было очевидно, что Иисус не вел свою проповедь на греческом языке, обращаясь к жителям Иудеи, где греческий не имел среди широких масс такого хождения, как в среде александрийских (египетских) евреев. Долгое время в науке господствовала версия о сугубо арамейском подлиннике древнейших из Евангелий. Так, еще во время Первой мировой войны английские (оксфордские) библеисты осуществили эксперимент по «обратному» переводу отдельных евангельских афоризмов на арамейский язык. Как пишет С.С. Аверинцев, «результат превзошел все ожидания: то, что выглядит по-гречески как проза с довольно тяжелым и не очень четким ритмом, зазвучало по-арамейски как ритмические, энергичные стиховые присказки, щедро оснащенные аллите рациями, ассонансами и рифмами. В ряде случаев арамейская реконструкция выявила игру слов, утраченную в греческом переводе»[502].

В свете дальнейших изысканий, особенно в связи с открытием в середине ХХ в. и продолжающимися и поныне исследованиями текстов Кумранской общины, стало ясно, что ранее излишне преуменьшалась роль иврита как живого языка общения в Иудее I–II вв. н. э., равно как и его удельного веса в проповеди Иисуса и в изначальном облике древнейших из Евангелий, что подтверждается обилием гебраизмов даже в тех из них, которые изначально записывались на греческом языке (Евангелие от Луки и Евангелие от Иоанна). Относительно Евангелия от Матфея существует и прямое свидетельство о том, что оно первоначально записывалось на иврите. В целом, как замечает С.С. Аверинцев, «христианская литература зародилась на грани двух совершенно разнородных языковых и стилевых миров — греческого и еврейско-арамейского»[503]. Исследователь подчеркивает особую литургическую природу евангельских текстов: «…евангельские тексты — не только и не столько литература, рассчитанная на одинокое, «кабинетное» чтение, сколько цикл так называемых перикоп для богослужебно-назидательного рецитирования на общинных собраниях; они с самого начала литургичны, их словесная ткань определена культовым ритмом. Надо сказать, что распространенный миф о раннем христианстве без обрядов и таинств не соответствует исторической действительности; внешняя примитивность обрядов молодой и гонимой Церкви шла рука об руку с таким всеобъемлющим господством самого культового принципа, что литературное слово евангельских текстов, тоже очень простое и необработанное, есть по своей внутренней установке обрядовое слово, словесное «действо», «таинство». Оно предполагает скорее заучивание наизусть, ритмическое и распевное произнесение и замедленное вникание в отдельные единицы текста, чем обычное для нас читательское восприятие. Это роднит их с другими сакральными текстами Востока — например с Кораном (само название которого выражает по-арабски идею распевного и громкого чтения вслух), с Ведами, с «Дхаммападой»»[504]. Следует заметить, что перед взором молодой христианской традиции был и прямой, более близкий пример: в иудейской традиции тексты Торы и Пророков со времен Второго Храма поются или читаются нараспев (этот обычай подтверждает и Новый Завет; см. Лук 4:16–19).

Даже через оболочку греческого языка в Евангелиях просвечивает сильный семитический колорит, органично связывающий их стиль и литературную форму с текстами Ветхого Завета. Так, обращает на себя внимание обилие плеоназмов (кажущихся семантически не оправданными смысловых повторов и тавтологий), столь свойственных библейскому стилю: не «пошел», а «встал и пошел»; не «удалился», а «вышел и удалился», как, например, в Евангелии от Марка: «А утром, встав весьма рано, вышел и удалился в пустынное место, и там молился» (Мар 1:35; ср. Матф 15:21; Синодальный перевод: «И вышед оттуда, Иисус удалился в страны Тирские и Сидонские»); не просто «ответил», но буквально — «ответил и сказал» (Матф 15:28; в Синодальном переводе передано как «сказал ей в ответ») и т. д. Исследователи отмечают, что особый восточный колорит Евангелиям придает трехчленное строение речи: «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам» (Матф 7:7).

По мнению С.С. Аверинцева, «литературная форма Евангелий непонятна в отрыве от традиций древнееврейской учительной прозы»[505]. Речь идет о «литературе премудрости», представленной в третьей части Танаха — в Кетувим (Писаниях) — и связанной прежде всего с жанром притчи, или машаля, во всех его разновидностях — от афоризма, сентенции житейской мудрости, образного уподобления ситуации, образной иллюстрации религиозно-философского или морального тезиса до более или менее развернутого рассказа, через конкретные или аллегорические образы которого просвечивает иносказание. «Весь этот тип прозы, — пишет С.С. Аверинцев, — имеет свои законы, отличные от законов обычной «художественной прозы» греко-римского или новоевропейского типа. Его поэтика исключает «пластичность»; природа или вещи упоминаются лишь по ходу сюжета и никогда не становятся объектами самоцельного описания; предметная обстановка сведена к нулю, действие происходит как бы без декораций, «в сукнах». Действующие в этой прозе люди, как правило, не имеют не только внешних черт, но и «характера» в античном смысле этого слова, т. е. замкнутого набора душевных свойств; они предстают перед нами не как объекты художественного наблюдения, но как субъекты морального выбора. В центре стоит некоторая проблема человеческого поведения, которую необходимо решить; эта установка на подыскание ответа к заданной задаче — в соединении с восточной живостью интонаций — приводит к тому, что притчи часто перебиваются обращенными к слушателю вопросами: «Как же, по-твоему, поступит (или должен поступить) такой-то?» В целом проза этого типа подчинена назидательности; ее художественные возможности лежат не в полноте изображения, а в силе экспрессии, не в стройности форм, а в проникновенности интонаций»[506].

Исследователь отмечает, что притчи, которыми насыщены Евангелия, типологически родственны тем, которые создаются в иудейской культуре в это же время и позднее фиксируются в Талмуде, точнее — в Аггаде. Такова, например, знаменитая притча о фарисее и мытаре (сборщике налогов в государственную римскую казну; занятие осуждалось в Иудее) в Евангелии от Луки: «Два человека вошли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь. // Фарисей став молился сам в себе так: Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь: // Пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю. // Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо; но, ударяя себя в грудь, говорил: Боже! будь милостив ко мне грешнику!» (Лук 18:10–13)[507]. Далее Иисус поясняет смысл притчи в резюмирующем афоризме: «…всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится» (Лук 18:14). Подобную структуру имеют многие талмудические притчи, как, например, следующая: «Случилось, что рабби Элеазар, сын рабби Шимона… ехал на осле вдоль берега реки и радовался великой радостью, и душа его наполнялась гордостью, что он так много выучил из Торы. И встретился ему человек, и был он безобразен, и сказал ему: «Мир тебе, рабби!» А тот сказал ему: «Глупец, до чего же ты безобразен! Верно, все в твоем городе такие же безобразные?» А тот сказал ему: «Не знаю, а ты лучше пойди и скажи Мастеру, сотворившему меня: как безобразно Твое изделие!» И тогда рабби понял, что согрешил… Да будет человек смиренен, как тростник, и да не будет он неприветлив, как кедр» (Таанит 20; перевод С. Аверинцева)[508]. Очевидно, что обе притчи не только структурно и стилистически близки, но имеют и сходный этический смысл: обе предостерегают от греха гордыни и утверждают скромность и смирение как качества, угодные Богу.

Формой назидания, свойственной именно древней иудейской традиции, являются так называемые макаризмы — заповеди блаженства: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. // Блаженны плачущие, ибо они утешатся. // Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю» и т. д. (Матф 5:2–5 и далее). Подобные обещания блаженства типичны и для Ветхого Завета: например, в Книге Псалмов, или Псалтири: «Блажен, кто совета с лукавыми не устроял…» (Пс 1:1; перевод С. Аверинцева; ср. Синодальный перевод: «Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых…»); «Блажен, кому помощник Бог Иаковлев…» (Пс 146/145:5) и т. п.; или в Книге Притчей Соломоновых: «Блажен человек, который снискал мудрость, и человек, который приобрел разум!» (Прит 3:13) и др. В равной степени типичны для стиля как Танаха, так и Евангелий противостоящие макаризмам инвективы, начинающиеся словом «горе» и выражением «горе вам»: «Горе тем, которые постановляют несправедливые законы…» (Ис 10:1); «Горе венку гордости пьяных Ефремлян…» (Ис 28:1); «Горе Ариилу, Ариилу, городу, в котором жил Давид!» (Ис 29:1); «Горе непокорным сынам…» (Ис 30:1) «Горе тебе, опустошитель…» (Ис 33:1); «Горе нам! день уже склоняется…» (Иер 6:4); «Горе желающим дня Господня!» (Ам 5:18); «Горе беспечным на Сионе…» (Ам 6:1) и т. п.; «…горе вам, богатые! ибо вы уже получили свое утешение. // Горе вам, пресыщенные! ибо взалчете. Горе вам, смеющиеся ныне! ибо восплачете и возрыдаете» (Лук 6:24–25) и т. п.

Как отмечает С.С. Аверинцев, особое значение для возникновения жанра Евангелия имела также такая форма иудейской моралистической литературы, как ма‘асе — рассказ о деянии праведника, о том или ином благочестивом поступке законоучителя, об эпизоде из жизни мудреца, с которым связано то или иное крылатое выражение, то или иное мудрое изречение. Такого рода ма‘асе можно обнаружить в самых древних слоях текста Танаха: например, эпизод Акедат Йицхак («Связывание Исаака»), или «Жертвоприношение Авраама» (Быт 22), демонстрирующий поведение праведника в исключительной ситуации и поясняющий возникновение выражений «Господь усмотрит» и «На горе Господней усмотрится». Особые ма‘асе связаны с действиями пророков, исцеляющих больных или совершающих иные чудеса: например, в жизнеописании пророка Элийагу (Илии) или пророка Элиши (Елисея). Особенно много подобных рассказов о героях веры, о поступках мудрецов передавалось изустно в конце эпохи Второго Храма и в первые века новой эры. «Каждый отдельный евангельский эпизод, взятый в изоляции от целого, может быть квалифицирован как своего рода ма‘асе; из таких ячеек, образованных по типу древней еврейской дидактики, построено евангельское повествование»[509].

Однако каждый из евангелистов стремится не просто сохранить и передать отдельные деяния и притчи Иисуса, но выстроить целостное повествование, так или иначе преломив увиденное самим или услышанное от других через призму собственной индивидуальности. Тем не менее здесь не идет речи об авторстве в современном смысле слова, что подчеркивается формулой «от» («от Матфея», «от Марка» и т. п.). Эта формула словно напоминает, что речь идет не о привычном для европейского читателя авторстве западного, греко-римского типа, но о характерной для Востока идее духовного авторитета: не Евангелие, принадлежащее Матфею (потому что оно и в прямом смысле не может ему принадлежать, он только вестник, благовествователь), но Евангелие, скрепленное авторитетом Матфея, именем Матфея. Как замечает С. С. Аверинцев, «остро личностный характер раннехристианской психологии постоянно тяготеет к своей диалектической противоположности — к анонимности, к отказу от самоутверждения (в частности, авторского)»[510]. Сохранившееся древнее свидетельство христианского автора Папия Гиерапольского (1-я половина II в. н. э.) позволяет представить, как могли возникать Евангелия, в частности — Евангелие от Матфея: «Матфей составлял на еврейском языке [иврите] запись речений, а перелагали их на греческий язык, кто как сумеет».

Таким образом, в четырех канонических Евангелиях зафиксированы история жизни Иисуса и суть Его проповеди даже не просто в том их виде, в каком их знали евангелисты — апостолы или ученики апостолов, но в том виде, в каком «перелагали их на греческий язык, кто как сумеет», их последователи. Поэтому, вероятно, предлог «от», предваряющий имя того или иного евангелиста, имеет еще один смысл: воспринятое от Матфея (Марка и т. д.), переложенное с его слов. Вот почему столь упорно человеческая мысль стремится пробиться к единому первоистчнику — к Евангелию от Самого Иисуса (эти попытки реконструкции особенно усиленно предпринимает художественная литература ХХ в.: например, романы «Евангелие от Сына Божия» американского писателя Нормана Мейлера и «Евангелие от Иисуса» португальского писателя Жозе Сарамаго; последний получил Нобелевскую премию в 1998 г. прежде всего за этот роман). Именно Иисус нес Благовестие по определению — благую весть, переданную Богом Отцом людям через Бога Сына, и неслучайно Он говорит: «Все предано мне Отцем Моим, и никто не знает Сына, кроме Отца; и Отца не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть» (Матф 11:27).

Итак, мир Евангелий сконцентрирован вокруг фигуры Христа как Богочеловека, воплощающего в Себе, согласно формуле христианского богословия, найденной к V в. н. э., «неслиянно и нераздельно» всю полноту Божественной и всю полноту человеческой природы. Именно так — «неслиянно и нераздельно» — предстают в Четвероевангелии земная ипостась Христа (Сын Человеческий) и Его ипостась Божественная (Сын Божий, Бог Слово). При этом если первые три евангелиста больше внимания уделяют Иисусу как человеку, духовному пастырю, гениальному проповеднику, то евангелист Иоанн — Его Божественной природе, Мировому Смыслу, раскрываемому мистериально через жизнь и проповедь Христа. Однако, как верно заметил А.П. Лопухин, «если синоптики описывают более человеческую сторону во Христе, изображая Его как Сына Человеческого, сына Давидова, а Иоанн, напротив, выдвигает Божественную сторону и описывает Его как Сына Божия, то это еще не значит, что у синоптиков отсутствует Божественная сторона или у Иоанна — человеческая. Сын Человеческий есть также и у синоптиков Сын Божий, Которому дана всякая власть на небе и на земле. Сын Божий у Иоанна есть также и истинный человек, который идет на брачный пир, дружески беседует с Марфой и Марией и плачет у гроба своего друга Лазаря. Синоптики и Иоанн, таким образом, дополняют друг друга и только в своей совокупности дают совершеннейший образ Христа, каким Он воспринят и проповедуется Церковью»[511]. Кроме того, создавая образ Богочеловека, каждый евангелист стремится к своему собственному соотношению повествования об Иисусе и собственно вести о Нем, т. е. нарратива и гомилетики.

Евангелие от Марка как древнейший образец жанра

На данный момент библеистика называет древнейшим Евангелие от Марка, хотя в каноне Нового Завета оно расположено вторым. Его датируют временем около 65–66 гг. н. э. Евангелист Марк носил первоначально имя Иоанн (иврит. Йоханан) Марк, затем второе — римское — имя вытеснило первое. Марк был племянником Варнавы (Кол 4:10), а также учеником апостола Петра, сопровождавшим его в качестве переводчика. Вероятно, Марк изложил учение Петра по просьбе остальных слушателей апостола. Предполагают, что это Евангелие написано скорее всего в Риме (однако некоторые исследователи указывают на Александрию и даже Антиохию) и предназначено главным образом для язычников. В подтверждение последнего приводят указания на то, что в нем нет еврейской (и вообще никакой) генеалогии Иисуса, сравнительно мало ссылок на Ветхий Завет, но зато подробно объясняются еврейские обычаи и выражения (см., например, Мар 7:3–4, 11; 15:42).

Евангелие от Марка имеет более архаический облик по сравнению с другими Евангелиями, что сказывается как в форме, так и в стиле его изложения. С.С. Аверинцев отмечает: «На нем можно особенно хорошо проследить, как евангельское повествование по частям собиралось из отдельных ма'асе и логий: швы еще ощущаются, отдельные эпизоды и сообщения интонационно почти не соединены между собой, подробно изложенные фрагменты чередуются с крайне лапидарными пассажами (недаром тот же Папий находил, что у Марка недостаточно выявлено временное течение событий). Перед лицом трудностей композиционного порядка автор этого Евангелия, по-видимому, не мог извлечь для себя никакой пользы из опыта греко-римского биографизма; по всему складу своего творчества он стоял слишком далеко от светской античной литературы»[512]. Древний характер Евангелия от Марка проявляется и в том, что в нем нет слишком развернутых поучений Иисуса, но только краткие логии (речения, афоризмы) и притчи (машали) в их практически первозданном виде. Стиль этого евангелиста отличается лапидарностью и суровой простотой, отсутствуют декоративные элементы (например, вступление), «сквозь греческий синтаксис то и дело просвечивает семитический языковой строй, много разговорных уменьшительных форм и варваризмов (не только семитического, но и латинского происхождения)»[513].

Евангелие от Марка — самое краткое из четырех канонических Евангелий: оно содержит в себе шестнадцать глав, начинается с сообщения о проповеди Иоанна Крестителя, а завершается сообщением о том, как апостолы пошли проповедовать Евангелие, т. е. благую весть о Спасителе, Его учении и Царстве Божьем. Только в Евангелии от Марка, как давно отметили богословы и исследователи, содержится загадочный эпизод с неизвестным юношей, который в ночь ареста Иисуса, когда все ученики покинули Его, следовал упорно за Ним в том виде, в каком он выскочил из своего дома, — завернувшись в одно только покрывало (одеяло). Однако стражники схватили его, и тогда, оставив покрывало в их руках, он бежал нагим (Мар 14:51–52). Предание утверждает, что этот юноша и был будущий евангелист Марк.

В Евангелии от Марка нет сюжета как такового, нет собственно нарратива: оно дает «благовестие» о пришествии Иисуса в наиболее чистом виде. Текст открывается краткой преамбулой — напоминанием о необходимости приготовить путь Господу и вольной цитатой из Книги Пророка Исаии, с общей ссылкой — «как написано у пророков»: «Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему» (Мар 1:3; ср. у Исаии: «Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте в степи стези Богу нашему…» — Ис 40:3; при этом в самом иудейском каноне — в Танахе — иная синтаксическая разбивка: «Глас призывает: в пустыне очищайте дорогу Господу, ровняйте в Араве путь Богу нашему»; перевод Д. Йосифона). Эта преамбула весьма выразительно напоминает о преемственной связи Ветхого и Нового Заветов, о том, что последующее благовествование и есть осуществление сказанного у пророка Исаии. В осуществление пророчества является Иоанн Креститель, или Предтеча, очищая (крестя) в водах Иордана от грехов и проповедуя: «…идет за мною Сильнейший меня, у Которого я не достоин наклонившись развязать ремень обуви Его; // Я крестил вас водою, а Он будет крестить вас Духом Святым» (Мар 1:7–8).

Евангелист Марк намечает основные эпизоды, почти не заботясь об их плавном перетекании друг в друга: крещение Иисуса у Иоанна и явление Духа Святого, сошедшего на Христа в виде голубя (Мар 1:9–11); испытание в течение сорока дней в пустыне, где Иисуса искушал сатана, — лаконичное сообщение без всякого развертывания сюжета (Мар 1:12–13); затем, после ареста Иоанна Крестителя, приход Иисуса в Галилею и начало проповедования Им «Евангелия Царствия Божия» (Мар 1:14), т. е. возвещение Мессианской эры, грядущего преображения истории и наступления Царства Божия: «…исполнилось время и приблизилось Царствие Божие: покайтесь и веруйте в Евангелие» (Мар 1:15). Затем Иисус призывает к апостольскому служению галилейских рыбаков Симона и Андрея, говоря, что они будут «ловцами человеков» (Мар 1:17), вслед за ними — Иоанна и Иакова Зеведеева, т. е. сына Зеведея.

Далее следуют основные эпизоды, передаваемые с необычайной краткостью: приход Иисуса в Капернаум (Кфар-Нахум) и проповедь в синагоге, удивляющая всех («И дивились Его учению, ибо Он учил их как власть имеющий, а не как книжник» — Мар 1:22); изгнание нечистого духа из одержимого; исцеление тещи Симона (Мар 1:30–31 — эпизод, присутствующий только в Евангелии от Марка); после краткого пребывания в пустыне — новые чудеса и исцеления в Капернауме (Мар 2:1–12), призвание Левия Алфеева (Мар 2:14) — будущего евангелиста Матфея; споры с фарисеями-книжниками о посте: таинственное предречение грядущего ликования — встречи Невесты (общины Божьей) с Женихом (Мессией) — с использованием топики Песни Песней, ее уже сложившейся мессианской интерпретации, а затем пророчество о собственной гибели и всеобщей скорби: «И сказал им Иисус: могут ли поститься сыны чертога брачного, когда с ними жених? Доколе с ними жених, не могут поститься; // Но придут дни, когда отнимется у них жених, и тогда будут поститься в те дни» (Мар 2:19–20); споры с фарисеями о смысле Субботы и знаменитое изречение Иисуса: «…Суббота для человека, а не человек для Субботы» (Мар 2:27), под которым, несомненно, подпишется и любой иудейский раввин, ибо по законам иудаизма человеческая жизнь важнее святости Субботы; об этом же далее вопросы Иисуса к крайним ревнителям исполнения буквы закона: «…должно ли в Субботу добро делать, или зло делать? душу спасти или погубить?» (Мар 3:4).

В Евангелии от Марка содержатся: знаменитая аллегорическая притча о Сеятеле (Самом Боге) и семени (Слове Божьем; Мар 4:3–32); чудо с утихомириванием бури на море Галилейском (озере Кинерет), но без хождения по воде (Мар 3:35–41); изгнание легиона бесов, вошедших в стадо свиней, а также воскрешение дочери Иаира и исцеление женщины, двенадцать лет страдавшей кровотечением (Мар 4); сообщение о казни Иоанна Крестителя царем Иродом, о пляске дочери Иродиады и о том, как ей на блюде была поднесена голова Иоанна Крестителя (Мар 6:17–25); здесь же — знаменитое чудо с пятью хлебами и двумя рыбами, которыми Иисус насытил пять тысяч (Мар 6:38–44), подчеркивая тем самым, что пища духовная — слово Божье — важнее пищи материальной; здесь же — чудо с хождением по воде для вразумления не могущих поверить в чудо учеников (Мар 6:47–51).

В споре с фарисеями и книжниками Иисус отстаивает не формальное, но осознанное соблюдение заповедей, акцентирует, как до Него израильские пророки, примат этики над сугубо ритуальными предписаниями, подчеркивает, что страшна не внешняя ритульная нечистота, но нечистота внутренняя, злые помыслы и деяния человека: «Ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его; но что исходит из него, то оскверняет человека…исходящее из человека оскверняет человека; // Ибо извнутрь, из сердца человеческого, исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства, // Кражи, лихоимство, злоба, коварство, непотребство, завистливое око, богохульство, гордость, безумство. // Все это зло извнутрь исходит, и оскверняет человека» (Мар 7:15, 20–23).

Здесь же происходит важная беседа Иисуса с учениками: когда Он спрашивает у них, за кого принимают Его люди, ему отвечают, что одни — за Иоанна Крестителя, другие — за пророка Илию (именно он, согласно иудейской традиции, должен возвестить приход Мессии), третьи — просто каким-то пророком. На вопрос Иисуса, кем же ученики считают Его, Петр отвечает: «Ты — Христос» (Мар 8:29). Тем самым Петр открыто называет Учителя Мессией (греч. Христос — перевод иврит. Машиах). Однако в Эрец Йисраэль (Земле Израиля) в то время существовали различные взгляды на природу Мессии. Иисус, по всей видимости, опирается прежде всего на концепцию страдающего Мессии, полнее всего изложенную в Книге Пророка Исаии, в «Песни Раба Божьего» (Ис 42:1–4; 49:1–6; 50:4–9; 52:13–53:12). Излюбленное же определение Мессии, которое использует Иисус, впервые прозвучало в Книге Пророка Даниэля (Даниила) — Сын Человеческий, и нигде прямо Он не говорит о Себе как о Сыне Божьем (хотя последнее определение широко использовалось в иудейской традиции для метафорического определения человека). В беседе с учениками Иисус впервые приоткрывает завесу о предстоящем Ему — страдании, смерти и воскресении, и Его слова недвусмысленно свидетельствуют о том, что Он следует заранее предначертанному плану: «И начал учить их, что Сыну Человеческому много должно пострадать, быть отвержену старейшинами, первосвященниками и книжниками, и быть убиту, и в третий день воскреснуть» (Мар 8:31).

Далее следует сцена Преображения Иисуса перед апостолами Петром и Иаковом, которых Он возвел на гору и явился им как Сын Божий: «Одежды Его сделались блистающими, весьма белыми, как снег, как на земле белильщик не может выбелить. // И явился им Илия с Моисеем; и беседовали с Иисусом» (Мар 9:3–4). Здесь неслучайно фигурируют именно пророки Илия, призванный возвестить приход Мессии, и Моисей, олицетворяющий собой Ветхий Завет, преемником которого становится Иисус. Сам Господь в теофании в виде облака дает знать апостолам о том, что отныне новое Обетование и Новый Завет передаются через Сына Божьего: «И явилось облако, осеняющее их, и из облака исшел глас, глаголющий: Сей есть Сын Мой возлюбленный; Его слушайте. // И внезапно посмотревши вокруг никого более с собою не видели, кроме одного Иисуса. // Когда же сходили они с горы, Он не велел никому рассказывать о том, что видели, доколе Сын Человеческий не воскреснет из мертвых» (Мар 9:7–9).

И далее вновь Иисус исподволь готовит своих учеников к тому, что с Ним произойдет, но они плохо понимают Его: «Ибо учил Своих учеников и говорил им, что Сын Человеческий предан будет в руки человеческие, и убьют Его, и по убиении в третий день воскреснет. // Но они не разумели сих слов, а спросить Его боялись» (Мар 9:31–32). Иисус дает урок ученикам, которые спорят, кто из них важнее и ближе к Учителю: «И сев призвал двенадцать и сказал им: кто хочет быть первым, будь из всех последним и всем слугою. // И взяв дитя, поставил его посреди них и, обняв его, сказал им: // Кто примет одно из таких детей во имя Мое, тот принимает Меня; а кто Меня примет, тот не Меня принимает, но Пославшего Меня» (Мар 9:35–37).

Детская чистота и невинность, наивная вера выступают в проповеди Иисуса эталоном подлинной веры в Бога — Пославшего Его. Именно поэтому в следующей главе Он предстает благословляющим детей и говорит: «…таковых есть Царствие Божие. // Истинно говорю вам: кто не примет Царства Божия, как дитя, тот не войдет в него» (Мар 10:14–15). Здесь же — Его беседа с неким безымянным молодым человеком, который встревожен вопросом о том, как «наследовать жизнь вечную» (Мар 10:17). На вопрос Иисуса о том, знает ли он заповеди (Мар 10:19 — цитируется Декалог, или Десять Заповедей), юноша ответил, что сохранил их в сердце и следует им. И тогда Иисус предложил ему раздать нищим все свое имущество и следовать за Ним, взяв крест (тяжкую ношу труда и страданий). Это очень смутило юношу, ибо у него было немалое достояние, и он ушел с печалью, а Иисус произнес знаменитое: «Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие» (Мар 10:25). Это смутило и учеников, ведь издавна честно нажитое состояние считалось признаком Божьего благоволения к человеку; к тому же, если каждый раздаст свое имение, все в конечном итоге станут нищими, да и у каждого человека есть хоть какое-нибудь, пусть малое, достояние. Поэтому резонен вопрос учеников: «Кто же может спастись?» (Мар 10:26). На это Иисус разъясняет, что человеку самому и невозможно спастись — без величайшей милости Божьей («человекам это невозможно, но не Богу; ибо все возможно Богу» — Мар 10:27), а заслужить ее легче тому, кто всецело отрекся от земных благ и предал себя великому служению. Вероятно, и эпизод с человеком, которому Иисус предложил раздать свое имущество и следовать за Ним, нужно понимать как исключительный призыв быть Его ближайшим учеником; неслучайно в тексте сказано: «Иисус, взглянув на него, полюбил его и сказал ему: одного тебе недостает…» (Мар 10:21). Он увидел исключительный дар этого человека, его возможность прийти к подлинному совершенству. Когда же Петр напоминает Учителю, что он и его товарищи оставили все и последовали за Ним, Иисус и ободряет, и предостерегает своих апостолов: кто оставил все ради Него и Евангелия, тот получит сторицей, а в веке грядущем — жизнь вечную (Мар 10:28–30); «многие же будут первые последними, а последние первыми» (Мар 10:31).

С 10-й главы Евангелия от Марка начинается описание важнейшей части проповеди Иисуса: до этого Он проповедовал в Галилее, а теперь с учениками восходит в Иерусалим, где Его ждут радостная встреча, а затем предательство и гибель. Ученики чувствуют смутный страх, следуя за Учителем, а Он объясняет им вновь, что Ему предстоит: «Подозвав двенадцать, Он опять начал им говорить о том, что будет с Ним: // Вот, мы восходим в Иерусалим, и Сын Человеческий предан будет первосвященникам и книжникам, и осудят Его на смерть, и предадут Его язычникам; // И поругаются над Ним, и будут бить Его, и оплюют Его, и убьют Его; и в третий день воскреснет» (Мар 10:32–34). Между учениками продолжаются споры о том, кто ближе всех к Учителю, кому сидеть по левую сторону от Него, кому — по правую (позиция одесную — наиболее почетная, ибо именно правая сторона традиционно связывается со светлыми силами, а левая — с темными). Иисус вновь дает урок ученикам: «…кто хочет быть большим между вами, да будет вам слугою; // И кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом; // Ибо и Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих» (Мар 10:43–45).

Затем, на выходе из Иерихона, Иисус возвращает зрение слепому нищему (Вартимею, сыну Тимееву), приветствовавшему Его как Сына Давидова (Мар 10:47); при этом Иисус подчеркивает, что исцеляет человека только глубокая внутренняя вера: «Иисус сказал ему: иди, вера твоя спасла тебя. И он тотчас прозрел и пошел за Иисусом по дороге» (Мар 10:52). При приближении к Иерусалиму Иисус велит апостолам найти молодого осла, чтобы въехать на нем в город, как это было предсказано у пророка Захарии. Он въезжает в Иерусалим со стороны Елеонской (Масличной) горы, и Его приветствуют как Мессию многие люди: «И предшествовавшие и сопровождавшие восклицали: осанна! благословен грядущий во имя Господне! Благословенно грядущее во имя Господа царство отца нашего Давида! осанна в вышних!» (Мар 11:10).

Побывав в первый день в Иерусалимском Храме, Иисус возвращается в него и на следующий день, чтобы изгнать торгующих в Храме (на самом деле торговля шла у входа во внутренний двор Храма и у храмовой стены, где продавали животных и голубей для храмового жертвоприношения, а также меняли деньги). Он опрокидывает столы менял и продающих голубей и не разрешает проносить через Храм (вероятно, имеется в виду храмовый двор) ни одну вещь (Мар 11:15–16). Как до него пророки, Иисус в первую очередь в молитве и добрых делах видит жертву, более угодную Богу, нежели жертвы материальные.

Затем следуют эпизоды бесед Иисуса с саддукеями и фарисеями, которые испытывают Его знание Священного Писания. В притче о виноградарях, которым некий человек оставил на попечение насаженный им виноградник, а они оказались злыми и одного за другим убивали его слуг, а затем вознамерились убить и сына (Мар 12:1–9), оживает и дополняется новыми смыслами символика притчи о винограднике (народе Божьем) и Возлюбленном Друге (Всевышнем) в Книге Пророка Исаии (Ис 5). Иисус напоминает о гонениях на истинных служителей Божьих и пророчествует о собственной гибели. В споре с саддукеями, отрицающими воскресение мертвых, Иисус отстаивает идею воскресения, а на ехидный вопрос саддукеев о том, чьей женой будет после воскресения женщина, чьими мужьями были, согласно закону левиратного брака, семеро умиравших друг за другом братьев, оставлявших женщину по-прежнему бездетной, отвечает: «…этим ли приводитесь вы в заблуждение, не зная Писаний, ни силы Божией? // Ибо, когда из мертвых воскреснут, тогда не будут ни жениться, ни замуж выходить, но будут, как Ангелы на небесах. // А о мертвых, что они воскреснут, разве не читали вы в книге Моисея (т. е. в Торе. — Г.С.), как Бог при Купине сказал ему: «Я Бог Авраама и Бог Исаака, и Бог Иакова»? // Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых. Итак вы весьма заблуждаетесь» (Мар 12:24–27).

Эти разговоры слышит один из фарисеев-книжников (толкователей Торы, сторонников Устного Закона), которому нравятся ответы Иисуса саддукеям. Этот фарисей задает вопрос Иисусу о том, какая заповедь в Торе является самой важной. Иисус называет заповедь о единстве Божьем и любви к Богу (начало молитвы «Шма»; Втор 6) и заповедь любви к ближнему (Лев 19:18): «…первая из всех заповедей: «слушай, Израиль! Господь Бог наш есть Господь единый; // И возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею»: вот, первая заповедь! // Вторая подобная ей: «возлюби ближнего твоего, как самого себя»: иной большей сих заповеди нет» (Мар 12:29–31). Этот ответ приходится по сердцу книжнику, ибо сама фарисейская традиция провозглашала и провозглашает (в лице ее наследницы — раввинистической традиции) вслед за пророками примат этического начала в служении Богу (см., например, ответ фарисейского рабби Ѓиллеля язычнику о сути Торы): «Книжник сказал Ему: хорошо, Учитель! истину сказал Ты, что один есть Бог и нет иного, кроме него; // И любить Его всем сердцем, всем умом и всею душею, и всею крепостию, и любить ближнего, как самого себя, есть больше всех всесожжений и жертв» (Мар 12:32–33). Этот эпизод, как и другие в текстах Евангелий, подчеркивает, что Иисус не только вел полемику с фарисеями, среди которых были и буквалисты, но и во многом солидаризовался с ними, особенно в мессианских чаяниях, вере в восресение из мертвых и Царство Божие. Вот почему Иисус говорит книжнику: «…недалеко ты от Царствия Божия» (Мар 12:34), но тут же клеймит показное благочестие в фарисейских рядах.

Наблюдая за приношениями пожертвований в Храме, Иисус видит, как бедная вдова положила две лепты (лепта — самая мелкая монета), и говорит ученикам: «…истинно говорю вам, что эта бедная вдова положила больше всех, клавших в сокровищницу; // Ибо все клали от избытка своего, а она от скудости своей положила все, что имела, все пропитание свое» (Мар 12:43–44).

Затем Иисус пророчествует о разрушении Храма и Иерусалима и, сидя на Масличной горе и глядя на город, говорит о грядущих страданиях, которые выпадут на долю апостолов, но они должны, несмотря ни на что, выполнить свою миссию: «И во всех народах прежде должно быть проповедано Евангелие» (Мар 13:10). «Прежде» — прежде чем настанет конец времен, когда «восстанут лжехристы и лжепророки, и дадут знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных» (Мар 13:22). Иисус пророчествует о Своем втором пришествии, опираясь на образность, стилистику и прямую цитацию Книги Пророка Даниила (неслучайно это имя прямо упоминается в Мар 13:14): «И звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются. // Тогда увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках с силою многою и славою» (Мар 13:25–26). Когда же наступят эти апокалиптические времена — никто не знает, только Сам Господь: «О дне же том или часе никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец» (Мар 13:32). Однако всегда нужно быть готовыми к этому часу, поэтому Иисус троекратно призывает своих учеников, а через них — и всех истинно верующих, бодрствовать, т. е. сохранять бодрственность души и собранность духа: «Смотрите, бодрствуйте, молитесь; ибо не знаете, когда наступит это время. // Подобно как бы кто, отходя в путь и оставляя дом свой, дал слугам своим власть, и каждому свое дело, и приказал привратнику бодрствовать. // Итак бодрствуйте; ибо не знаете, когда придет хозяин дома, вечером, или в полночь, или в пение петухов, или поутру; // Чтобы, пришед внезапно, не нашел вас спящими. // А что вам говорю, говорю всем: бодрствуйте» (Мар 13:33–37). К горечи Его, очень скоро ближайшие ученики продемонстрируют Учителю, как трудно в нужный час бодрствовать.

Три финальные главы Евангелия от Марка поражают особенным лаконизмом, суровостью и необычайным трагизмом. Иисуса уже готовятся арестовать, но приближается праздник иудейской Пасхи, он же — Праздник Опресноков. Исторически же скорее всего Иисуса решили изолировать старейшины города и Первосвященник, чтобы не вызывать слишком большого волнения среди огромного количества людей, пришедших на Пасху в Иерусалим, и не вынуждать римлян пускать в ход свои легионы. В Вифании (имеется в виду Бет-Хананья — маленькое селение у подножья Масличной горы), в доме Симона, болевшего проказой, неизвестная женщина, вошедшая с алебастровым (алавастровым) сосудом с драгоценными благовониями и увидевшая там Иисуса, разбивает сосуд и возливает драгоценное миро (мирру) Ему на голову (согласно Евангелию от Иоанна, это была Мария, сестра Марфы). Такая расточительность вызывает негодование учеников, ведь миро можно было бы дорого продать и раздать деньги нищим, но Иисус с печалью говорит, что это, быть может, последняя милость и любовь, высказанные Ему при жизни, и что это умащение предваряет Его погребение: «…нищих всегда имеете с собою и, когда захотите, можете им благотворить; а Меня не всегда имеете. // Она сделала, что могла: предварила помазать Тело Мое к погребению. // Истинно говорю вам: где ни будет проповедано Евангелие сие в целом мире, сказано будет, в память ее, и о том, что она сделала» (Мар 14:7–9).

Вслед за этим идет рассказ о Тайной Вечере — праздновании Иисусом и апостолами наступления еврейской Пасхи, первого ее седера (порядка встречи праздника, первой пасхальной трапезы; древнее ядро этого порядка сохранилось в еврейской Пасхальной Аггаде). Трапеза происходит тайно, ибо, с одной стороны, город контролировали римляне, которым везде чудились заговоры (в стране действительно было неспокойно), а с другой — на этой Вечере Иисус открывает ученикам особые Таинства, связанные с Его грядущими страданиями, с Его Телом и Кровью, которые Он уподобляет пасхальному хлебу (опреснокам — маццот) и вину, благословляя их, как и положено в Седер Песах (согласно данным Евангелиям, в этот раз он пришелся на ночь с четверга на пятницу): «И когда они ели, Иисус, взяв хлеб, благословил, преломил, дал им и сказал: приимите, ядите; сие есть Тело Мое. // И взяв чашу, благодарив, подал им; и пили из нее все. // И сказал им: сие есть Кровь Моя нового Завета, за многих изливаемая» (Мар 14:22–24).

Одновременно во время Тайной Вечери Иисус открывает ошеломленным и не могущим поверить Ему ученикам, что один из двенадцати предаст Его, не указывая, кто именно: «…истинно говорю вам, один из вас, ядущий со Мною, предаст Меня…Впрочем Сын Человеческий идет, как писано о Нем; но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы тому человеку не родиться» (Мар 14:20–21). Говоря «идет, как писано о Нем», Иисус тем самым подчеркивает непреложность происходящего и заданность его Высшей волей.

После окончания трапезы и пения славословных Псалмов Иисус и апостолы отправляются к Масличной горе. По дороге Иисус вновь говорит об испытаниях, которые ждут учеников, и предрекает Петру, несмотря на твердую уверенность того в себе, что он трижды отречется от Учителя, «прежде нежели дважды пропоет петух» (Мар 14:30). Они останавливаются в Гефсимании (от иврит. гат шемен — «пресс для масла», «давильный пресс»), где были оливовые рощи и где давили оливковое масло (как выяснилось, расстояние от предполагаемой комнаты Тайной Вечери до Гефсимании составляет примерно столько, сколько иудейская традиция позволяет пройти в Субботу или в праздник, чтобы это не было работой). Здесь, в Гефсиманском саду (Оливовом саду), Иисус переживает тяжкое внутреннее борение: зная, какие муки Ему предстоят, Он молится Отцу, чтобы Его миновала чаша страданий (эпизод получил именование «Моление о чаше»): «И, отошед немного, пал на землю и молился, чтобы, если возможно, миновал Его час сей; // И говорил: Авва Отче! все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня; но не чего Я хочу, а чего Ты» (Мар 14:37). Последняя фраза, весьма характерная как для прегнантного стиля Танаха, так и для сурово-лапидарного, эллиптического стиля Евангелия от Марка, выражает готовность Иисуса исполнить предназначенное. Перед молитвой в Гефсиманском саду Он просит учеников бодрствовать («дух бодр, плоть же немощна» — Мар 14:38), духовно быть с Ним в эту тяжкую минуту сомнений. Но трижды, возвращаясь из глубины сада, застает их спящими: даже один час бодрствования оказывается для них непосильным (символическое испытание и указание на все еще недостаточную крепость их духа). Как следствие этой «спячки» духа мыслится предание Учителя в руки врагов: «И приходит в третий раз и говорит им: вы все еще спите и почиваете? Кончено, пришел час; вот, предается Сын Человеческий в руки грешников; // Встаньте, пойдем: вот приблизился предающий Меня» (Мар 14:41–42).

Далее следует знаменитый эпизод с Иудой, который привел толпу народа с мечами и кольями, первосвященников, книжников и старейшин и предал Иисуса в руки стражников, указав на него предательским поцелуем: «И пришед тотчас подошел к Нему и говорит: Равви! Равви! И поцеловал Его. // А они возложили на Него руки свои» (Мар 14:45–46). Иисус предстает перед Синедрионом — советом и судом старейшин и священников, которые ищут доказательства Его вины и не могут найти. Тогда Первосвященник задает Иисусу прямой вопрос о том, кем Он считает Себя: «Ты ли Христос (т. е. Мессия. — Г.С.), Сын Благословенного (т. е. Бога. — Г.С.)? // Иисус сказал: Я; и вы узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных» (Мар 14:61). Этот ответ был воспринят как богохульство, ибо, согласно иудейской традиции, никакой человек, даже Мессия, не может быть в прямом смысле сыном Бога; но весь вопрос в том, какой смысл вкладывал в это Иисус. Согласно Евангелию, это стало причиной вынесения смертного приговора Синедрионом (о возможности или невозможности вынесения смертного приговора в подобной ситуации см. подробнее в параграфе «Иисус исторический и Иисус легендарный» последней главы) и предания Иисуса в руки Понтия Пилата — игемона, или прокуратора, наместника римского императора в Иудее, для того чтобы свершить казнь (Синедрион не имел такого права). В это же самое время, когда идет суд Синедриона, Петр трижды отрекается от Иисуса, как Он и предсказал, а затем, вспомнив слова Учителя и глубоко раскаявшись, начинает плакать (Мар 14:66–72).

На следующее утро Иисус предстает перед Пилатом. Это было утро пятницы — шестого дня иудейской недели, первого дня Песаха, а в этот день, тем более в канун Великой Субботы, приходящейся на пасхальную неделю, если следовать исторической достоверности (Евангелия не претендуют на подобную достоверность; их задача заключается в ином), в Иудее были невозможны никакие казни. Исключением могли быть только те случаи, когда этого требовали сами римские власти. Достоверно, однако, то, что в канун Песаха народ имел право, по римскому указу, спасти от смерти одного из осужденных на казнь. Согласно Евангелию от Марка, Пилат, сочувствуя Иисусу, предлагает освободить Его, но народ просит отпустить Варавву (вероятно, Бар-Аббу, зелота, участника сопротивления Риму, разбойника в глазах последнего, но героя в глазах народа). По отношению же к Иисусу, Которого римляне издевательски именуют Царем Иудейским, не понимая мессианского смысла этого именования (оно будет написано и на кресте), толпа требует: «Распни Его!» (Мар 15:13–14). Тогда Пилат отдает Иисуса на бичевание и на распятие (распятие на перекладине в виде буквы «Т» — типично римский способ казни, никогда не практиковавшийся в Израиле).

Иисус отведен в преторию, где легионеры надевают на него багряницу, издевательски символизирующую царское одеяние, а также терновый венец (с точки зрения римлян, пародия на царский венец, ибо подлинный царь — только кесарь, или цезарь, император Рима), ставший символом Страстей Христовых. Затем багряницу срывают с Иисуса, облачают Его в Его собственные одежды и ведут на казнь на Голгофу (от иврит. гульголет — «череп», т. е. «лысая гора», «лобное место»). Крест Иисуса столь тяжел, что легионеры заставляют некоего киринеянина Симона, шедшего в этот момент с поля, нести этот крест. Перед распятием Иисус отказывается от дурманящего напитка (смеси вина и смирны), притупляющего боль. Рядом с Иисусом распинают двух злодеев. Стоящие в толпе насмехаются над Иисусом и Его мессианскими притязаниями («других спасал, а Себя не может спасти! // Христос, Царь Израилев, пусть сойдет теперь с креста, чтобы мы видели, и уверуем» — Мар 15:31–32), однако здесь же находятся и многие сочувствующие Ему (Мар 15:40–41).

Иисуса распяли в «час третий» (Мар 15:25), а «в шестом же часу настала тьма по всей земле, и продолжалась до часа девятого» (Мар 15:33). Перед смертью Иисус испускает стон — фразу, полную горечи и отчаяния, зафиксированную в греческом тексте на арамейском языке: «Эли, Эли! лема швактани?» («Боже мой, Боже мой! для чего ты меня оставил?»; в транскрипции Синодального перевода: «Элои, Элои, ламма савахвани?» — Мар 15:34). Это является точной (но лишь в переводе на арамейский) цитатой из Псалма 22-го (в Септуагинте и Синодальном переводе — 21-й), начало которой на иврите абсолютно сходно с арамейским: Эли, Эли! лама азавтани… («Бог мой, Бог мой, зачем Ты меня оставил?»). И далее: «…далек Ты от спасения моего, от вопля моего» (Пс 22/21:2). Быть может, действительно в предсмертную минуту Иисус вспомнил слова праотца Своего — Давида-Псалмопевца, переживая страшную горечь богооставленности и отчаянную надежду на спасение, разделяя все муки, которые могут выпасть на долю смертного, отказавшись ради этого сознательно от великой защищающей силы Бога Отца, веруя лишь в посмертное избавление от мук.

Вечером в пятницу, т. е. уже в Субботу, Иосиф Аримафейский (родом из Аримафеи, местонахождение которой до сих пор не выяснено), член Синедриона, знаменитый фарисейский раввин, который «и сам ожидал Царствия Божия» (Мар 15:43), приходит к Понтию Пилату с просьбой выдать ему Тело Иисуса, чтобы предать Его погребению. По приказу Пилата сотник выдает Тело Иосифу, и тот, купив плащаницу (погребальный саван), погребает Иисуса в пещере, высеченной в скале, как того и требовали иудейские обычаи того времени. При этом присутствовали Мария Магдалина и Мария Иосиева (мать Иакова-младшего и Иосии, двоюродных братьев Иисуса, сестра Богоматери — Девы Марии). Однако после окончания Субботы, ибо в Субботу, согласно иудейской традиции, не положено посещать могилы, женщины после восхода солнца пришли к гробнице Иисуса, чтобы совершить ароматические возлияния (неся сосуды с миром, или миррою; отсюда — жены-мироносицы и учрежденная в их честь Мироносицкая неделя), и обнаружили, что отвален большой камень, которым был закрыт вход в пещеру. В ней они увидели некоего юношу в ослепительно белых одеждах — ангела, который сообщил им о Воскресении Иисуса: «Он воскрес, Его нет здесь. Вот место, где Он был положен» (Мар 16:6).

Затем, в тот же первый день иудейской недели (иврит. йом ришон — «день первый»), который будет впоследствии назван воскресеньем в честь Воскресения Христова и с которым будет связан праздник христианской Пасхи, воскресший Иисус является прежде всего Марии Магдалине, а та сообщает об этой радостной вести плачущим и рыдающим о Нем (Мар 16:9–10). Остальные поначалу не верят ей, но затем Иисус является еще двум женщинам на дороге, а после и одиннадцати апостолам (об участи Иуды в Евангелии от Марка не говорится ничего), упрекая их в неверии и напутствуя: «…идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари. // Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет» (Мар 16:15). Затем Иисус возносится на небо (с Его Вознесением связан одноименный христианский праздник), чтобы пребывать там «одесную Бога» (Мар 16:19). Сообщением о том, что апостолы отправились исполнять волю Иисуса, завершается самое краткое из Евангелий.

Евангелие от Марка представляется наиболее приближенным к некоему древнему первоисточнику всех Евангелий — возможно, устному (рассказ апостола Петра), но быть может, и письменному — древнейшей записи логий Иисуса (на иврите и арамейском), ибо эти речения практически дословно повторяются и у других синоптиков. Все основные эпизоды Евангелия от Марка фигурируют и в Евангелиях от Матфея и от Иоанна. Есть, однако, помимо стилевых черт неповторимые моменты, присутствующие только в Евангелии от Марка: исцеление тещи Петра, которую Иисус берет за руку и бережно приподнимает (Мар 1:31); сходный эпизод с бесноватым, которого Он берет за руку и поднимает (Мар 9:27); сцена беседы с богатым юношей, который так полюбился Иисусу за его праведность (Мар 10:17–21). Только в Евангелии от Марка Иисус именуется «плотником» (Мар 6:3), хотя ничего не рассказывается о Его семье и родителях (только упоминаются Богоматерь, сестры и братья Иисуса; Мар 6:3). Здесь показано Его особое рвение в молитве (Мар 1:35), Его неустанный труд в служении людям и Богу, когда некогда даже хлеба поесть (Мар 3:20; 6:31), Его стремление прийти на помощь людям (неслучайно слово «тотчас», около восьмидесяти раз встречающееся в Новом Завете, сорок раз фигурирует в Евангелии от Марка применительно к Иисусу). В Евангелии от Марка Божественная природа Иисуса находится на заднем плане (Он постоянно просит учеников умалчивать об этом); на первом же — Его мессианская весть и деятельность.

«Евангелие сбывшихся пророчеств»

(Евангелие от Матфея)

Евангелие от Матфея, расположенное в каноне первым, было написано изначально на иврите (по крайней мере, его первоначальное ядро — записи самого сборщика податей Левия Матфея, ставшего апостолом Иисуса) и адресовано прежде всего иудеям. Еврейская языковая основа подтверждается и свидетельством Папия Гиерапольского. Однако возможно, что по записям Матфея это Евангелие составлялось учениками апостола на арамейском, а затем было переведено на греческий язык (в теперешней языковой форме оно сложилось в 70-е гг. в Палестине и Сирии). Евангелие от Матфея — самое обширное из канонических Евангелий — отличается более плавным и последовательным повествованием, более подробным изложением учения Иисуса — не просто кратких логий, но развернутых назидательных речей и притч. Как замечает С.С. Аверинцев, «Евангелие от Матфея представляет попытку решить жанровую проблему — проблему организации эпизодов в целое, опираясь по-прежнему не на греческие, а на семитические литературные традиции. Правда, греческий язык этого Евангелия корректней, чем у Марка, но этим его отношения с эллинской словесностью исчерпываются. Идейные интересы автора сосредоточены на преемственности между Ветхим Заветом и новой верой… <…> В центре стоят не события жизни Иисуса, но мессианское учение о Нем и Его собственное учение, поданное в стиле восточной дидактики»[514].

Итак, в Евангелии от Матфея гомилетические элементы преобладают над нарративными. Если Евангелие от Марка дает в практически чистом виде «благовествование» о пришествии Мессии (Христа), то задача Евангелия от Матфея — представить это пришествие как органичное продолжение и завершение ветхозаветной Священной истории, осуществление пророчеств ветхозаветных пророков. Неслучайно практически каждый эпизод Евангелия от Матфея завершается напоминанием, что это — осуществление сказанного ранее в иудейском Священном Писании, т. е. в Танахе, или Ветхом Завете: «А все это произошло, чтобы сбылось сказанное Господом через пророка…» (Матф 22:21; в Синодальном переводе: «А все сие произошло, да сбудется реченное Господом чрез пророка…»; ср. Матф 2:15, 17; 21:4–5; 26:52–54 и т. п.). Вероятно, и расположение Евангелия от Матфея в самом начале Нового Завета связано не только с тем, что оно написано человеком, который был ближайшим учеником Иисуса (в отличие от остальных евангелистов), но и с тем, что оно органично подхватывает ветхозаветную историю.

Так как Евангелие от Матфея адресовано было прежде всего евреям, в том числе фарисеям, толкователям Танаха, и, возможно, отражает взгляды иудеохристиан, то задача евангелиста — показать, что евангельская история абсолютно согласуется с историей еврейского народа, представленной в Торе и Пророках. Именно поэтому Евангелие от Матфея начинается с подробного и действительно соответствующего генеалогии Танаха до Зеруббавеля (Зоровавеля; см. 1 Пар 2–3) родословия Иисуса (Матф 1:1–16) от праотца еврейского народа Авраама — через Йицхака (Исаака), Йаакова (Иакова), Йеѓуду (Иуду), из колена которого происходит Давид и, соответственно, Иисус, ибо только в таком качестве — как сын (потомок) Давида — Он в глазах евангелиста имеет право на титул Мессии (Христа), подлинного Царя Иудейского и Царя всего мира, несмотря на то, что это родство констатируется лишь по линии плотника Иосифа, мужа Марии в миру.

Именно в Евангелии от Матфея впервые идет речь о Непорочном зачатии, через идею которого реализуется паулинистская концепция вочеловечения Бога, Богочеловеческой природы Иисуса. Согласно Евангелию от Матфея, Ангел Господень дает весть о рождении чудесного Младенца не Марии (ср. Лук 1:26–38), но ее мужу Иосифу: «Иосиф, сын Давидов! не бойся принять Марию, жену твою; ибо родившееся в Ней есть от Духа Святого; // Родит же Сына, и наречешь Ему имя: Иисус; ибо Он спасет людей Своих от грехов их» (Матф 1:20–21). Таким образом, евангелист объясняет смысл весьма распространенного еврейского имени Йеѓошуа («Спасение от Господа», «Господь-в-помощь»), сокращенной формой которого является Йешуа и в котором раннехристианские авторы увидели провиденциальный смысл, указание на предназначение Иисуса как Спасителя. Показательно, что в Евангелии от Матфея Он предстает прежде всего как Спаситель Своего народа, т. е. народа Израиля, хотя, согласно самой иудейской традиции эпохи Второго Храма, Машиах (Мессия) принесет Избавление всему человечеству (ср. слова Иисуса: «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева» (Матф 15:24) и Его первоначальный отказ исцелить больную дочь ханаанеянки).

В подтверждение того, что само рождение Иисуса является осуществлением древнего пророчества, Матфей приводит неточную цитату из пророка Исаии: «Се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил, что значит: с нами Бог» (Матф 1:23). У пророка Исаии речь идет, безусловно, также о Мессии, но в оригинале стоит слово альма («молодая женщина»), которое невозможно перевести словом «дева» («девственница»; на иврите — бетула), хотя в Синодальном переводе, в угоду богословской концепции, это именно так и переведено. Ср.: «…Господь Сам даст вам знамение: вот, эта молодая женщина забеременеет и родит сына, и наречет ему имя Имману-Эль» (Ис 7:14; перевод Д. Йосифона); «…Сам Господь даст вам знамение: се, Дева во чреве приимет, и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил» (Ис 7:14; СП).

Именно в Евангелии от Матфея как место рождения Иисуса указывается Вифлеем (Бет-Лэхем), ибо это родной город Давида. Только здесь читатель находит историю с царем Иродом, самозванцем-идумеянином на троне Иудеи, который посылает волхвов (магов) с Востока, идущих поклониться Младенцу, на Которого указывает Вифлеемская звезда, разведать, где же находится опасный для него Младенец — будущий истинный Царь Иудейский; они же, пойдя по указанию Вифлеемской звезды, поклонились Иисусу и не вернулись к Ироду (Матф 2:1–12). Сцена поклонения волхвов, приносящих дары Младенцу Иисусу (Матф 2:11), стала одной из самых популярных канонических сцен в христианской иконографии и европейской живописи.

Здесь же, в Евангелии от Матфея, — знаменитая сцена бегства Святого Семейства в Египет и сообщение о вифлеемском избиении младенцев, учиненном Иродом (Матф 2:13–16). Это событие также связывается евангелистом Матфеем с ветхозаветной историей — с пророчеством Йирмейаѓу (Иеремии) о том, что Господь обещал безутешной праматери еврейского народа Рахели (Рахили) спасти ее погибших и угнанных в плен детей, вернуть их на родину (Иер 31:15–16; Матф 2:18). Опасением Иосифа с семейством вернуться и после смерти Ирода в Иудею, в Вифлеем, евангелист объясняет переселение их в Назарет, находящийся в Галилее.

В Евангелии от Матфея более подробно рассказано о деятельности Иоанна Крестителя и Крещении Иисуса, об искушении Иисуса сатаной, именуемым здесь также диаволом. На все соблазны искусителя Иисус отвечает с помощью изречений из Торы. Вообще, именно в Евангелии от Матфея в речах и притчах Иисуса содержится больше всего развернутых цитат из Ветхого Завета (и прежде всего из Торы и пророческих книг). Сам Иисус, объясняя Свое предназначение, говорит, что Он пришел исполнить то, о чем говорится в пророчествах Торы (Закона) и Пророков (Невиим) — двух хорошо известных Ему разделов иудейского Священного Писания, уже канонизированных к этому времени: «Не думайте, что Я пришел нарушить закон и пророков; не нарушить пришел Я, но исполнить. // Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна иота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все» (Матф 5:18–19). Это сказано в Нагорной проповеди (Матф 5–7), которая, безусловно, является вершиной Евангелия от Матфея и в концентрированной лаконичной форме несет в себе квинтэссенцию христианского учения. Иисус произносит эту знаменитую проповедь, взойдя на гору, чтобы собравшиеся вокруг ученики и прочий народ могли Его лучше видеть и слышать, но само название проповеди содержит указание на ее высокий одухотворяющий смысл, ибо это проповедь высоты духа и совершенства: «Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Матф 5:48).

Нагорная проповедь открывается макаризмами — заповедями, обещающими блаженство кротким, страждущим, жаждущим правды, милостивым и построенными по общей формуле — «Блаженны…..ибо…»: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. // Блаженны плачущие, ибо они утешатся» (Матф 5:3–4) и т. д. Особенно много споров вызывает интерпретация первого из макаризмов: «Блаженны нищие духом…» Понимать это выражение, ставшее крылатым, по-видимому, следует как «блаженны добровольно (по своей воле, силой своего духа) нищие», т. е. отдавшие свое имущество неимущим, как это сделали Иисус и Его ученики, и живущие дарами Духа Святого; таким людям уже уготовано Царство Небесное (ср. эпизод в Евангелии от Марка с богатым юношей, которому Иисус советует раздать все имущество и идти за Ним).

Нагорная проповедь строится на интерпретации в первую очередь Десяти Заповедей, полученных пророком Моисеем на горе Синай. По формуле «вы слышали, что сказано древним…..А Я говорю вам…» Иисус дает свое толкование Заповедей, следуя, как это давно было отмечено исследователями, не содержательно, но методологически толкованию Торы фарисеями и далее мудрецами Талмуда. Впрочем, и содержательно в речениях Иисуса есть множество перекличек с изречениями фарисейских раввинов — например, Ѓиллеля, старшего современника Иисуса, говорившего: «Не суди ближнего, пока сам не побывал в его положении» (Авот 2:4); ср.: «Не судите, да не судимы будете; // Ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить» (Матф 7:1–2). Ѓиллель: «Не поступай с другими так, как не хочешь, чтобы поступали с тобой; вот суть Торы, все остальное — толкования» (Шаббат 31а); Иисус: «Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон (т. е. Тора. — Г.С.) и пророки» (Матф 7:12). Показательно, что оба законоучителя призывают к милосердию, человеколюбию, смирению, миролюбию. Однако Иисус в Cвоей проповеди максималистски заостряет ветхозаветные заповеди, требуя от человека необычайной нравственной чистоты, стремясь искоренить не просто злые деяния, но злые помыслы и побуждения: «Вы слышали, что сказано древним: «не прелюбодействуй». // А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем» (Матф 5:27–28).

Сердцевиной учения Иисуса является непротивление злу, призыв отвечать добром даже на проявления зла; это противополагается воздаянию по принципу «мера за меру»: «Вы слышали, что сказано: «око за око, и зуб за зуб». // А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую…» (Матф 5:38–39). Иисус провозглашает путь духовного совершенствования и служения добру и любви как единственный путь изменения мира: «…любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас. // Да будете сынами Отца вашего Небесного…» (Матф 5:44–45). Последние слова означают, что Иисус призывает людей во всем следовать Самому Богу, стремиться к Его совершенству и полноте, ибо только человек — истинный Сын Божий (возможно, именно так Он понимает это выражение, но по отношению к Себе предпочитает Сын Человеческий, что наиболее часто повторяется именно в Евангелии от Матфея).

Нагорная проповедь написана живым афористичным языком, со множеством народных крылатых выражений и поговорок («соль земли», «метать бисер (жемчуг) перед свиньями», поговорка о сучке в глазу ближнего и бревне в собственном глазу и т. д.). Как отмечает С.С. Аверинцев, здесь «квинтэссенция евангельской этики изложена с фольклорной свежестью и образностью»[515].

Нагорная проповедь содержит в себе также молитву «Отче наш…», которой Иисус учит Своих слушателей (Матф 6:9-13) и которой суждено стать главной христианской молитвой (и единственной, которая не противоречит иудейской вере, ибо евреи также повторяют, обращаясь к Отцу Небесному, — Авину ше-ба-шамаим, «Отец наш, Который на небесах», и выражают упование на Царство Небесное). Более всего в Евангелии от Матфея идет речь о Царстве Небесном, и само это выражение употребляется только у Матфея, и более двадцати раз. Большинство притч Иисуса в этом Евангелии посвящены Царству Небесному — притча о сеятеле, о пшенице и плевелах, о горчичном зерне (Матф 13). Именно поэтому Евангелие от Матфея часто называют «Евангелием Царства Небесного» или «Евангелием сбывшихся пророчеств».

Евангелист Матфей показывает, что за Иисусом идут многие и многие, но вместе с тем подчеркивает Его одиночество и бесприютность: «Тогда один книжник подошед сказал Ему: Учитель! я пойду за Тобою, куда бы Ты ни пошел. // И говорит ему Иисус: лисицы имеют норы, и птицы небесные — гнезда; а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову» (Матф 8:19–20). В Евангелии от Матфея подробнее говорится о предательстве Иуды, о цене предательства — 30 сребренниках и одновременно о муках совести, заставивших Иуду удавиться (Матф 27:3–5). Здесь так же, как в Евангелии от Марка, передается на арамейском последняя, исполненная горечи и беспредельного одиночества, фраза Иисуса (в Синодальной транскрипции — «Или, Или! лама савахвани?»), которую многие принимают за призыв к пророку Илии с просьбой спасти на той же колеснице Господа, на которой был взят на небо Илия.

Более всего Евангелие от Матфея обязано стилистике пророческих книг — и прежде всего Книге Пророка Исаии. Это соответствует основной богословской идее этого Евангелия — мысли об исполнении в Иисусе мессианских чаяний еврейских пророков. Даже непризнание этой миссии Иисуса со стороны большей части иудеев служит тому, что Он получает возможность исполнить волю Пославшего Его.

Евангелие от Луки как «Жизнь Иисуса»

Евангелие от Луки принадлежит не еврею, а греку — врачу из Антиохии Луке (полное имя, как предполагают, Лукан), непосредственному помощнику апостола Павла; им же написаны Деяния Апостолов. Время возникновения третьего Евангелия совпадает со временем жизни и деятельности Луки в Антиохийской общине (80-е гг. I в. н. э.). Лука воспринял от самого Павла интерпретацию учения Иисуса, что непосредственно сказывается в написанном им. Так, здесь гораздо в большей степени, чем в предыдущих Евангелиях, акцентируется Божественная природа личности Иисуса как Бога Слова, но одновременно и чисто человеческие Его черты; излагается концепция Благодати, через Иисуса снизошедшей на все народы.

Евангелие от Луки начинается с риторического вступления, которое говорит о намерении автора связно и логично изложить некоему достопочтенному Феофилу историю знаменитых событий и основы нового учения (как полагает С.С. Аверинцев, это изящно построенное посвящение — «литературная условность, хорошо известная по творчеству грекоримских авторов эпохи империи»[516]). Тем не менее важно, что Лука — единственный евангелист, воспринимающий себя как летописца и решивший создать самое полное и последовательное Евангелие. Во вступлении дается понять, что автор опирается на уже получившие широкое хождение повествования о тех событиях, о которых и он решил написать «по тщательном исследовании всего сначала, по порядку» (Лук 1:3). Это подтверждает существование древних первоисточников, которыми, возможно, пользовались и первые евангелисты (записи логий Иисуса). К тому же Лука был уже знаком с Евангелиями от Матфея и от Марка; последнее, как считает С.С. Аверинцев, он прямо использовал в работе.

Евангелие от Луки написано на греческом языке и порождено стремлением преподнести восточную мудрость, иудейско-христианскую богословскую глубину, герметизм еврейско-арамейской языковой стихии с подлинно греческим артистизмом — для всех просвещенных людей, читающих на греческом — языке международного общения. «Ясно, — пишет С.С. Аверинцев, — что автор хочет соединить традицию, намеченную первыми Евангелиями… <…> с менее «провинциальными» формами. Это бросается в глаза уже на уровне словесной ткани; язык в целом стоит между разговорным греческим этой эпохи (так называемым койне) и пуристическим литературным языком; нередки утонченные аттикистские обороты. Отдельные семитизмы, никогда не имеющие такого резкого характера, как в Евангелии от Марка, лишь слегка подцвечивают текст, препятствуя слишком очевидному разрыву между этим Евангелием и традицией евангельского жанра. Еще очевиднее «эллинский» характер третьего Евангелия выступает на уровне композиции; если Евангелие от Марка давало «благовестие» о пришествии Христа в наиболее обнаженной форме, а Евангелие от Матфея — «священную историю» ветхозаветного типа, то Евангелие от Луки — единственное из четырех, которое можно с оговорками охарактеризовать как «жизнь Иисуса»; конечно, оно сохраняет при этом ту же проповедническую установку, но облекает ее в устоявшиеся формы греко-римской биографии»[517].

Евангелие от Луки, что совершенно очевидно, писалось для новообращенных из язычества христиан, поэтому история Иисуса излагается здесь как органическая часть мировой истории, а Его родословие начинается не с Авраама, как в Евангелии от Матфея, а с Адама как родоначальника всего человечества. Евангелист делает это для акцентирования мысли о том, что Иисус — истинный Сын Человеческий, что через Него осуществляется искупление от грехов всех людей, в том числе и первородного греха Адама. М. Лютер в свое время писал: «Лука как будто хочет сделать Христа общим для всех народов, поэтому он доводит Его родословие до самого Адама: таким образом он хочет доказать, что этот Христос принадлежит не только евреям, но и Адаму с его семенем, т. е. всем народам мира».

В целом в Евангелии от Луки нарративные элементы преобладают над гомилетическими. Евангелист стремится сделать свое Евангелие понятным и ясным даже для тех, кто не знаком с контекстом еврейской культурной и религиозной традиции, строго логически выстраивая сюжет, делая повествование не только душеполезным, но и занимательным для читателя, стремясь затронуть чувствительные струны его души (примечательно, что для экранизации евангельской истории чаще всего берется именно Евангелие от Луки, представляющее собой в некотором роде готовый сценарий).

По мнению С.С. Аверинцева, именно на уровне содержания разительнее всего прослеживаются эллинистические черты третьего Евангелия: «Оно все проникнуто чуждой Востоку утонченной чувствительностью, сочетающейся со вкусом к натуралистической бытовой детали…»[518]Чувствительные мотивы включаются уже со своеобразной предыстории, следующей за риторическим вступлением, обращенным к Феофилу, — c повествования о бездетных супругах — о священнике Иерусалимского Храма Захарии и страстно желавшей сына Елисавете, о том, как им была возвещена благая весть о рождении сына — будущего пророка Иоанна Крестителя.

Как зеркальное отражение предыдущего возвещения рождения провиденциального младенца выступает сцена Благовещения тем же ангелом (в дальнейшей традиции — архангелом) Гавриилом Деве Марии о рождении особого сына — Сына Божьего — от Духа Святого: «И вот, зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус; // Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего; и даст Ему Господь Бог престол Давида, отца Его; // И будет царствовать над домом Иакова вовеки, и Царству Его не будет конца» (Лук 1:31–33). Здесь нельзя не услышать отзвука пророчества Натана, или Нафана, данного некогда Давиду: «И будет непоколебим дом твой и царство твое на веки пред лицем Моим, и престол твой устоит во веки» (2 Цар 7:16). И в том и в другом случае речь идет о возвещении Мессианской эры — подлинного Царства Божьего.

Своеобразным продолжением пролога к основному повествованию служит также встреча двух женщин, получивших Откровение Божье, — Марии и Елисаветы (Лук 1:39–56). Во время этой встречи «взыграл младенец» во чреве Елисаветы, приветствуя Мессию во чреве Марии (Лук 1:41). Так еще до рождения Иисуса земной мир в лице еще не родившегося Иоанна Крестителя, Елисаветы и самой Марии приветствует Спасителя.

Только в Евангелии от Луки есть знаменитая сцена Рождества с упоминанием яслей, в которых лежал только что родившийся Младенец: «И родила Сына Своего первенца, и спеленала Его, и положила Его в ясли, потому что не было им места в гостинице» (Лук 2:7). Гостиница была необходима, ибо Иосиф и Мария отправились, согласно указу императора Августа («кесаря Августа» — Лук 2:1), на перепись в Вифлеем, ибо Иосиф был из рода Давида. Так евангелист Лука весьма четко мотивирует рождение «сына Давидова» именно в Вифлееме и привязывает повествование к определенным историческим событиям. Хорошо зная Евангелие от Матфея, Лука трансформирует его образы (или, возможно, пользуется другими источниками): вместо поклонения волхвов-звездочетов — сцены, несущей в себе восточный колорит, у него — поклонение пастухов, с трепетом и восторгом слушающих слова Ангела Господня, а затем гимн всего воинства небесного во славу Спасителя: «И сказал им Ангел: не бойтесь; я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям: // Ибо ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь; // И вот вам знак: вы найдете Младенца в пеленах, лежащего в яслях. // И внезапно явилось с Ангелом многочисленное воинство небесное, славящее Бога и взывающее: // Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение» (Лук 2:10–14).

Только в Евангелии от Луки присутствует сцена Сретения, когда, согласно иудейскому обычаю выкупа первенца, Мария с Иосифом приносят младенца Иисуса в Иерусалимский Храм, а там признают и торжественно провозглашают в Нем Мессию и Сына Божьего — «Свет к просвещению язычников» и «славу… народа Израиля» (Лук 2:32) — старец Симеон (Симеон Богоприимец) и пророчица Анна (в православной традиции — Анна Сретенская; Лук 2:22–38).

Только Лука приводит некоторые эпизоды из детства Иисуса — в частности рассказ о том, как в двенадцать лет Иосиф и Мария взяли его в Иерусалим на праздник Пасхи (Песах) — один из праздников восхождения, когда, согласно заповеди Торы, жителям всей Земли Израиля предписывалось восхождение в горный Иерусалим и принесение жертвенных даров в Храме. При этом родители не заметили, как отрок Иисус остался в Иерусалиме, и вынуждены были, совершив дневной путь, вернуться за Ним. Это можно объяснить, только зная иудейский обычай, существующий и доныне: женщины и мужчины должны были возвращаться от Храма разными путями, как и молились они в разных отделах внутреннего двора Храма; поэтому Иосиф думал, что Иисус с Марией, она же — что Он с Иосифом, и Его пропажа обнаружилась не сразу. И только через три дня Его нашли говорящим в Храме (точнее, во дворе Храма) перед известными законоучителями, и те «дивились разуму и ответам Его» (Лук 2:48). При этом ни отец, ни мать не понимают сказанных отроком Иисусом слов: «…зачем было вам искать Меня? или вы не знали, что Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему?» (Лук 2:49). Однако при этом, как отмечает евангелист Лука, «Матерь Его сохраняла все слова сии в сердце Своем» (Лук 2:51).

Другие авторы синоптических Евангелий очень мало говорят о близких Иисуса, лишь скупо и глухо намекая на непонимание, которое сопровождало Его прежде всего в Своей собственной семье. У Марка и Матфея Иисус бесконечно одинок среди людей. Лука же стремится подчеркнуть, что Иисуса понимают простые люди, тянутся к Нему («Иисус же преуспевал в премудрости и в возрасте и в любви у Бога и человеков» — Лук 2:52 и др.) и только власть имущие готовят Ему гибель.

В третьем Евангелии акцентируются человеколюбие и сострадательность Иисуса, Его всепрощающая мягкость — например, к мытарям и грешникам (см. эпизод с грешницей и притчу о прощенных долгах — Лук 7:37–50; притчу о добром самарянине — Лук 19:25–37; притчу о мытаре и фарисее — Лук 18:10–14). Неслучайно и Сам Бог предстает в притчах Иисуса, зафиксированных в Евангелии от Луки, прежде всего как всепрощающий Отец (знаменитая притча о блудном сыне — Лук 15:11–32). Иисус подчеркивает, когда ученики жаждут наказания жестокосердых и негостеприимных самарян (Лук 9:52–54), что Он пришел не для того, чтобы судить и карать, но прощать: «…Ибо Сын Человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать» (Лук 9:56).

В целом Евангелие от Луки отличает стремление смягчить самые трагические моменты евангельской истории. Так, в самый горький момент, в предсмертный миг, Иисус, согласно евангелисту Луке, произносит не трагические и почти безысходные слова: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Матф 27:46; Мар 15:34), но примирительные и более утешительные: «Отче! в руки Твои предаю дух Мой» (Лук 23:46). Перед смертью Иисус проявляет великое милосердие к грешнику, распинаемому с Ним и раскаявшемуся в предсмертный час (Лук 23:39–43). Согласно Евангелию от Луки, к месту казни «шло за Ним великое множество народа и женщин, которые плакали и рыдали о Нем» (Лук 23:27). К женщинам Иисус обращает Свою последнюю проповедь, утешая их и одновременно укрепляя в предстоящих испытаниях, через которые придется пройти Святой Земле и Иерусалиму. При этом используются семантика и стилистика Плача Иеремии: «…дщери Иерусалимские! не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях ваших; // Ибо приходят дни, в которые скажут: «блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие!»» (Лук 23:28–29).

Характерной чертой Евангелия от Луки является обилие женских образов, которые не играют никакой роли или слабо представлены в первых Евангелиях. Особенное внимание Лука уделяет Богоматери (Деве Марии) и Елисавете, Марии и Марфе, Марии Магдалине. Отмечая особые художественные достоинства Евангелия от Луки, С.С. Аверинцев пишет: «Литературный талант и редкая способность психологического вчувствования позволили автору этого Евангелия создать на основе палестинских преданий новый тип выразительности, в котором с еще небывалой цельностью сливаются восточные и греческие черты»[519].

Итак, в синоптических Евангелиях сохраняется подвижное равновесие нарратива и морально-религиозной проповеди. В их центре — образ Иисуса Христа как Богочеловека, но акцент при этом делается на земную природу Иисуса и деятельность Его как проповедника.

Специфика Евангелия от Иоанна

Совершенно иной тип Евангелия, в котором равновесие нарратива и гомилетики нарушено в пользу умозрения, мифологического символизма, мистического философствования, представляет собой Евангелие от Иоанна. «Когда читатель первых трех канонических Евангелий переходит к четвертому, — пишет С.С. Аверинцев, — он попадает из мира хотя бы и необычных, но человечески понятных событий в сферу таинственных и многозначительных символов. Если Евангелия от Марка, Матфея и Луки раскрывают общедоступные стороны новозаветного учения, то Евангелие от Иоанна дает его сокровенную эзотерику. Земная жизнь Христа интерпретируется как самораскрытие мирового смысла (примерно так может быть передано греческое понятие «логос», условно переводимое по-русски как «слово»)»[520].

Евангелие от Иоанна написано на греческом языке и предназначено прежде всего для язычников, хорошо знакомых с греческой мифологией и философской мыслью и мало знакомых с еврейской религиозной традицией. Так, например, в нем поясняется смысл некоторых сугубо ивритских слов и иудейских обычаев: «Они сказали Ему: Равви (точнее на иврите Рабби. — Г.С.), — что значит: «учитель», — где живешь?» (Иоан 1:38); «Он (Андрей. — Г.С.) первый находит брата своего Симона и говорит ему: мы нашли Мессию, что значит: «Христос»» (Иоан 1:41); «Было же тут шесть каменных водоносов, стоявших по обычаю очищения Иудейского, вмещавших по две или три меры» (Иоан 2:6; ср. Иоан 19:13, 17 и т. п.). С другой стороны, четвертое Евангелие предполагает знание читателями и слушателями первых трех, ибо здесь нет связного изложения жизни Иисуса, но многое из сказанного у синоптиков упоминается как хорошо всем известное (например, только кратко сообщается об аресте и казни Иоанна Крестителя).

Безусловно, Евангелие от Иоанна написано позже синоптических Евангелий. Современная библеистика датирует его концом I в. н. э. и сомневается в том, что оно написано тем Иоанном, который был одним из двенадцати апостолов. Однако существует и другая точка зрения, полагающая, что четвертое Евангелие написано реальным Иоанном, прозванным Богословом (за учение о Боге Слове), который был также автором Апокалипсиса, названного его именем. Согласно богословской традиции,

Евангелие от Иоанна было написано после разрушения Иерусалима в Эфесе — одном из центров Христианской Церкви на Востоке, а также одном из центров интеллектуальной жизни тогдашнего культурного мира. Иоанн написал свое Евангелие по просьбе христиан Эфеса после того, как они принесли ему книги трех первых евангелистов. Прочитав их, он нашел, что в них много правдивого, но вместе с тем есть упущения, касающиеся Божественной природы Иисуса, Который был изначальным Словом Божьим в начале всего. Согласно преданию, Иоанн сказал, что читающие повествование о земной жизни Иисуса могут легко принять Его просто за человека. Именно в это время распространялась ересь Керинфа, согласно которой Иисус был земным человеком. Как ныне понятно науке, учение о Богочеловечестве Иисуса разделяли далеко не все ранние христиане, и Евангелие от Иоанна должно было противостоять этим концепциям. Большинство исследователей, однако, полагают, что апостол Иоанн, который действительно был близок Иисусу и вместе с Ним странствовал по Галилее, вряд ли мог прославлять своего Учителя как вечный Божественный Логос. Скорее всего, Евангелие от Иоанна было написано на основе личных воспоминаний апостола одним из его учеников. Сравнивая синоптические Евангелия и Евангелие от Иоанна, А.П. Лопухин писал: «Синоптики повествуют почти исключительно о деятельности Христа в Галилее, Иоанн — о деятельности Его в Иудее. Синоптики главным образом повествуют о чудесах, притчах и внешних событиях в Его жизни, а Иоанн ведет рассуждение о глубочайшем ее смысле»[521].

Итак, в центре Евангелия от Иоанна — идея воплощения в Иисусе Божественного Слова, или Логоса. Именно это слово — Логос (в русском переводе — Слово) — бесконечно повторяется в особом философском вступлении к Евангелию от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. // Оно было в начале у Бога. // Все через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. // В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков; // И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Иоан 1:1–5). Для евангелиста, интерпретирующего жизнь Иисуса как «самораскрытие мирового смысла» (С.С. Аверинцев)[522], крайне важно возвращение к изначальной точке библейской истории, к началу Книги Бытия, открывающейся строкой «В начале сотворил Бог…» (Быт 1:1). Евангелие от Иоанна опирается на концепцию творения мира Словом Божьим, но при этом проводит мысль о том, что именно это Слово и явилось в мир во плоти — в Иисусе Христе, чтобы раскрыться через Него людям во всей полноте.

Говоря о манере четвертого Евангелия, заявленной уже в прологе, С.С. Аверинцев пишет: «Автор как бы сам вслушивается и вдумывается в постоянно повторяемые им слова-символы с неограниченно емким значением: уже… в прологе появляются Слово, Жизнь и Свет, затем к ним присоединяются чрезвычайно важные словесные мифологемы — Истина и Дух. Изложение отличается сжатостью и концентрированностью; своему по-гераклитовски темному стилю автор сумел придать единственную в своем роде праздничность и игру — неслучайно в топике четвертого Евангелия огромную роль играют переосмысленные символы дионисийского восторга…»[523]

Действительно, именно в Евангелии от Иоанна больше всего символов, связанных с вином и брачным ликованием, которые, однако, обязаны своим происхождением не только и не столько символике дионисийского мифа, но и, возможно, собственно еврейскому, а вслед за этим и христианскому аллегорическому и мистическому осмыслению Песни Песней с ее символикой вина и свадебного пира. Впрочем, столь же важна подобная символика в пророческих книгах. Так, только в Евангелии от Иоанна — эпизод со свадьбой в Кане Галилейской, где Иисус претворяет воду в вино (Иоан 2:1-11). Здесь же как дополнение притчи в Евангелии от Матфея о брачном пире (Матф 22:1—14), на который пришли избранные («ибо много званых, а мало избранных»), звучат слова Иоанна Крестителя, исполненные безудержного ликования: «Имеющий невесту есть жених; а друг жениха, стоящий и внимающий ему, радостью радуется, слыша голос жениха: сия-то радость моя исполнилась…» (Иоан 3:29).

Даже о предстоящей гибели Иисуса в четвертом Евангелии говорится как о Его мистериальном прославлении: «Иисус же сказал им в ответ: пришел час прославиться Сыну Человеческому. // Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Иоан 12:23–24). Здесь совершенно органично звучат семантика и символика, связанные с мистериальным умиранием и воскресением: сама смерть интерпретируется как необходимое звено вечной жизни. Вероятно, поэтому, согласно автору четвертого Евангелия, с уст Иисуса во время смерти срывается всего одно слово — и совершенно жизнеутверждающее: «Свершилось!» (Иоан 19:30). С.С. Аверинцев замечает: «Если третье Евангелие ввело в кругозор раннего христианства эллинистическую моральную и эмоциональную культуру, то четвертое Евангелие ассимилировало греческую философскую мысль и диалектику греческого мифа, — разумеется, радикально переработав и то и другое в духе христианской мистики»[524].

Символичность и эзотеричность описываемых евангелистом событий подчеркиваются тем, что даже ближайшим ученикам Иисус говорит о том, что они поймут Его предназначение только после Его Воскресения (Иоан 2:22; 12:16) и нисхождения Духа Святого, Утешителя — Параклита (греч. Parakletos; Иоан 14:26; 16:13). Некоторые же из учеников (как апостол Фома, прозванный Неверующим) в полной мере уверовали только после явления им Иисуса после смерти и Воскресения (Иоан 20:24–29). Несмотря на жизнеутверждающий пафос, в Евангелии от Иоанна настоятельно подчеркивается непонятость Иисуса миром, и прежде всего «своими», т. е. иудеями, евреями: «В мире был, и мир чрез Него начал быть, и мир Его не познал. // Пришел к своим, и свои Его не приняли» (Иоан 1:10–11). В равной степени в четвертом Евангелии акцентируется мысль о том, что теперь только уверовавшие в Иисуса как Сына Божьего являются истинными «чадами Божьими» (Иоан 1:12). Это безусловное свидетельство окончательного размежевания после реформ апостола Павла иудаизма и христианства; первое в Евангелии от Иоанна символизирует Закон, второе — Благодать, и они резко противопоставляются: «Ибо закон дан чрез Моисея, благодать же и истина произошли чрез Иисуса Христа» (Иоан 1:17).

Если синоптические Евангелия базируются, в сущности, на иудейском миросозерцании и иудейских источниках, то Евангелие от Иоанна в большей степени порывает с ними и отчетливее стремится представить Самого Иисуса как борца с иудаизмом, особенно с фарисейством, преувеличивая роль евреев и преуменьшая роль римских властей в Его гибели.

Символы евангелистов. Евангелия канонические и апокрифические

Уже раннехристианские авторы, подчеркивая живительную силу Четвероевангелия, уподобляли его реке, которая, согласно Книге Бытия, выходила из Эдемского Сада и разделялась на четыре реки, поившие земли чудесных стран и выносившие на свет золото и драгоценные камни. Символом Четвероевангелия стала также Меркава — Небесная Колесница, увиденная некогда в видении Славы Божьей пророком Йехэзкэлем (Иезекиилем), а символами каждого из Евангелий и евангелистов — четыре таинственных лика в этом видении, получившие дополнительную интерпретацию в Апокалипсисе (Откровении) Иоанна Богослова.

В соотнесении таинственных существ, имеющих лики человека (ангела), льва, тельца и орла, с отдельными евангелистами (в порядке их расположения в каноне) видели указание на специфику созданных ими Евангелий: Матфею соответствует человеческий (ангельский) лик, ибо он в первую очередь говорит об Иисусе как о человеке и Мессии; Марк говорит о Нем как о Царе Иудейском и Царе всего мира, поэтому его Евангелию соответствует царственный лев; Лука придает особое значение кротости и жертвенности Иисуса, которую символизирует телец (также и первосвященство Иисуса, ибо жертвы приносили только священники); орел символизирует особую духовность Евангелия от Иоанна с его знаменитым «Дух веет, где хочет…» (Иоан 3:8).

Впервые подобное толкование предложил Иероним Блаженный, указав на связь символов с началом каждого из четырех Евангелий: существо с человеческим ликом — символ Матфея, ибо в начале Евангелия от Матфея — родословная Иисуса как человека; лев — символ Марка, ибо Евангелие от Марка начинается с проповеди в пустыне Иоанна Крестителя; телец — символ Луки, ибо Евангелие от Луки начинается с жертвоприношения Захарии; орел — символ Иоанна, ибо его Евангелие начинается с духовного пролога.

Помимо четырех канонических Евангелий известно довольно большое количество евангелий апокрифических. Некоторые из них близки по форме и стилю каноническим — например, «Евангелие от евреев», которое еще в IV в. н. э. было известно не только в греческом переводе, но и в арамейском подлиннике. Другие сильно отклоняются и от духа раннего христианства, и от специфической формы «благовествования», включая в себя всяческие диковинные, фантастические, сказочные эпизоды. Таковы апокрифы о детстве Девы Марии и Иисуса — «Евангелие от Фомы», «Первоевангелие Иакова Младшего» («Протоевангелие Иакова»), латинское псевдоевангелие Матфея. «Образы канонических Евангелий, — указывает С.С. Аверинцев, — подвергаются в апокрифах этого типа безудержному расцвечиванию и грубой вульгаризации (так, отрок Иисус изображен как опасный маг, использующий свою силу для расправы со сверстниками и учителями). Церковь боролась с этим видом низовой словесности, но истребить его не могла; он был слишком связан со стихией фольклора и слишком дорог читателю. На протяжении всего Средневековья апокрифы любят, читают, а нередко и создают заново»[525].

Другой тип апокрифических евангелий идет по пути религиозно-философского переосмысления евангельского сюжета, указанному Евангелием от Иоанна: это прежде всего еретические евангелия, трактующие жизнь и миссию Христа в духе гностицизма: «Евангелие от египтян», «Евангелие от Филиппа», «Евангелие от Иуды», «Евангелие Евы», «Евангелие Истины» и т. д. В них излишне много умозрения, чрезвычайно сложной гностической символики, рассказ об Иисусе теряет непосредственность, очарование наивности, свежести, простоты и переосмысливается в русле религиозно-мифологического символизма.

Однако подлинной основой христианского мировидения и мирочувствования, неиссякаемым источником веры миллионов людей и вдохновения художников, музыкантов, писателей разных времен и народов остаются четыре канонических Евангелия, в центре которых — образ Иисуса, христианского Богочеловека и совершеннейшего из людей. И поныне актуальны слова И.В. Гёте, сказанные в беседе с И.П. Эккерманом за несколько дней до смерти великого поэта и мыслителя, когда они обсуждали вопрос о подлинности или неподлинности многих библейских фактов, о бесконечности интерпретаций библейского текста: «Вообще же нелепо задаваться вопросом, подлинно или не подлинно то или иное в библейских книгах. Что может быть подлиннее, нежели то совершенно-прекрасное, что пребывает в гармонии с чистейшей природой и разумом, доныне способствуя нашему высшему развитию! <…>…я все Четыре Евангелия считаю подлинными, ибо в них нас поражает отблеск той высокой духовности, которая исходила от личности Христа и была такой божественной, что божественнее ее ничего и никогда на земле не бывало. Если меня спросят, способен ли я, по своей природе, благоговейно перед Ним преклониться, я отвечу: несомненно. Я преклоняюсь перед Ним, как перед Божественным Откровением высшего принципа нравственности»[526].

НОВОЗАВЕТНАЯ ДИДАКТИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА (ПОСЛАНИЯ АПОСТОЛОВ)

Особенности жанра послания в Новом Завете и постбиблейской христианской традиции

Значительное место в каноне Нового Завета занимает жанр послания, или эпистолы (греч. epistote, лат. epistola), корни которого уходят в античную традицию. Первый образец жанра рождается в творчестве Горация именно как послание в стихах, как стихотворное письмо: это знаменитое «Послание к Пизонам», или «Наука [Искусство] поэзии». Именно оно задало жанровый канон стихотворного послания, традиции которого развиваются в латиноязычной поэзии Средневековья и Ренессанса, а также в литературе на живых языках, особенно в XVII–XVIII вв. в литературе классицизма (Н. Буало, Вольтер, А. Поуп, А.П. Сумароков), но также и в поэзии барокко (Дж. Донн). М.Л. Гаспаров указывает: «Формальный признак послания — наличие обращения к конкретному адресату и соответственно такие мотивы, как просьбы, пожелания, увещевания и пр. Содержание послания по традиции (от Горация) — преимущественно морально-философское и дидактическое, но были многочисленные послания повествовательные, панегирические, сатирические, любовные и пр. Грань между посланием и другими жанрами, разрабатывавшими то же содержание, по мере ослабления формальных признаков послания стиралась, поэтому многие послания близки к сатирам (Гораций), элегиям (Гораций), дидактической поэме (Поуп), лирическим стихам неопределенного жанра («Во глубине сибирских руд», 1827, А.С. Пушкина)»[527]. Послание начинает терять жанровые признаки в эпоху романтизма, к середине XIX в. практически перестает существовать, но возрождается в обновленном виде в ХХ в. (элегическое послание «Марине Цветаевой-Эфрон» Р.М. Рильке, «Письма римскому другу» И. Бродского и др.).

Однако параллельно развивается (прежде всего в религиозно-дидактической литературе) жанр публицистического послания, родившийся в раннехристианской культуре и представленный впервые в Новом Завете. Новозаветное послание, сохранив формальные признаки послания античного (обращение к конкретному адресату и наличие просьб, пожеланий, увещеваний), существенно трансформировалось, вобрав в себя традиции ближневосточной (и прежде всего библейской) «литературы премудрости», жанров поучения и притчи. Особенно значимы для формирования жанра послания в раннехристианской литературе Книга Притчей Соломоновых и пророческие книги, прежде всего гомилетические фрагменты в них. Собственно, новозаветное послание и представляет собой проповедь, зафиксированную на письме и обращенную к определенному лицу или целой общине. Задача послания — разъяснить те или иные моменты христианского вероучения, привить новый взгляд на вещи, научить новому образу жизни, новым взаимоотношениям между людьми, ведь обращены они в первую очередь к прозелитам из язычников. Однако не менее важна в них проблематика, связанная с полемикой с иудеями, с обоснованием новизны новозаветного видения мира, сути Нового Завета. Поэтому, безусловно, еще большее значение для Посланий апостолов имела евангельская проповедь, первоначальные логии Иисуса, а также сами Евангелия, хотя первые по времени Послания — Послания апостола Павла — написаны раньше Евангелий.

В отличие от художественного (преимущественно стихотворного) публицистическое послание написано прозой и содержит конкретные факты и события, происходившие в то время, когда оно писалось; оно всегда связано с конкретным поводом, который вызвал его к жизни. Это мы видим и в апостольских Посланиях. А.П. Лопухин отмечает: «Все эти Послания апостольские, написанные по разным поводам, имеют эпистолярную форму и, заключая в себе живое собеседование о разных предметах и вопросах, дают яркую картину жизни древнехристианских общин. Особенно важное место занимают в них вопросы об отношении к древнему миросозерцанию. Некоторые из Посланий апостола Павла представляют собой такое полное развитие христианского миросозерцания, что, например, тюбингенская школа пыталась даже усмотреть в них особое евангелие, независимое от Христа»[528]. Крайне важны слова исследователя о «живом собеседовании» как содержании апостольских Посланий. Действительно, искусство гомилетики — живого собеседования духовного пастыря с людьми — чрезвычайно важно для них. Простота, доходчивость изложения, интонации живого голоса, наглядные примеры в сочетании с остротой и глубиной мысли, афористичностью высказывания являются приметами стиля апостольских Посланий.

Послания апостолов сыграли важную роль в организации жизни молодой Христианской Церкви, в распространении христианства. Собственно, можно говорить о том, что важнейшей задачей Посланий была апология христианской веры и как можно более широкое ее распространение. Жанр послания продолжил свое развитие и в последующей христианской литературе, причем стал одной из важнейших ее форм. Уже во II в., когда завершается запись новозаветных книг, создаются и получают широкое распространение послания Отцов Церкви. Н.И. Барсов пишет: «В век «мужей апостольских» это была почти единственная форма сочинений, излагавших христианское вероучение, а также устройство взаимных отношений и внешний быт христиан. Таковы послания Климента Римского, Игнатия Богоносца, Поликарпа Смирнского, апостола Варнавы. Простота этой формы вполне соответствовала, с одной стороны, степени образования этих Отцов Церкви, не владевших образованием внешним, с другой стороны — потребности христианского общества в элементарном и общедоступном изложении учения, для чего особенно удобна форма послания, или письма»[529].

В дальнейшем, когда во II–IV вв. н. э. в рядах христиан появляется все больше широко образованных людей, когда вырабатывается христианская догматика, основной формой христианской литературы становится богословский трактат, в Восточной Церкви именуемый «слово» (logos), в Западной — «трактат» (tractatus). Однако и жанр послания весьма востребован, особенно в области церковного права, в решении различных спорных вопросов церковной практики, в борьбе с ересями: «Так появились послания канонические (например, каноническое послание св. Григория Неокесарийского о степенях покаяния, Дионисия Александрийского и др.), послания с извещением о ересях, появлявшихся в епархиях, и просьбой о содействии к их уничтожению (например, послание Александра, епископа Александрийского, по поводу ереси Ария), послания приветственные и ободрительные (во время гонений) от одной Церкви к другой (например, Феоны и Памфила), увещевательные по поводу внутренних смут и раздоров, послания пасхальные епископов александрийских — о времени празднования Пасхи в данном году, об однообразном устройстве церковного благочиния (Кирилл Александрийский), о вопросах догматических (например, Папы Льва Великого — об евтихианской ереси, Иоанна Постника — о девстве). Некоторые из этих посланий, одобренные Церковью, составляют один из первоисточников христианского учения как часть священного предания наряду с прочими творениями св. Отцов…»[530]

Параллельно, особенно после чрезвычайно значимых для эпохи писем Папы Григория Великого (ок. 540–604), послание становится важным жанром литературы Западной Церкви. Яркий образец этого жанра представляют собой послания св. Бернарда (Бернара) Клервоского (XII в.).

С крещением Руси и становлением Русской Православной Церкви жанр послания появляется и в русской духовной литературе. Авторы посланий ориентируются на образцы жанра патристического периода. Это послания первых русских митрополитов — Леонтия «Об опресноках», Георгия, Иоанна II и Никифора о посте, о варяжской вере, позднее — послания Симона, епископа Владимирского, к Поликарпу и Поликарпа к Акиндину. Тип патристического послания продолжен и дальше в посланиях иерархов Восточной (Православной) Церкви. Лучшими их образцами Н.И. Барсов называет «Послание восточных патриархов в ответ лютеранам на присланное ими аугсбургское исповедание Лютера» и «Послание пастве Константинопольского патриархата от лица Константинопольского Патриарха по поводу папской энциклики о соединении Церквей»[531].

В Древней Руси, согласно указанию Л.Н. Коробейниковой, послание как один из жанров публицистики получает наиболее широкое распространение в творчестве писателей-полемистов XV–XVII вв. Исследовательница подчеркивает, что «генетически это явление в древнерусской литературе связано с Посланиями апостолов (Новый Завет), Отцов Церкви и византийской публицистикой»[532]. Образцами публицистических посланий в древнерусской литературе являются переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским, послания старца Филофея, Иосифа Волоцкого и его оппонента Вассиана Патрикеева, Федора Карпова, протопопа Аввакума.

Жанр послания продолжает и сейчас жить в церковно-религиозной литературе — в обращениях иерархов различных Церквей к своей пастве (например в посланиях Папы Римского «Urbi et orbi» — «Городу и миру»). Так или иначе, но даже с учетом разных опосредований непревзойденным образцом и ориентиром для них остаются канонические Послания апостолов.

Соборные апостольские Послания

После книги Деяний Апостолов в каноне Нового Завета следуют семь Посланий апостолов, бывших ближайшими учениками Иисуса: Послание Иакова, 1-2-е Послания Петра, 1-3-е Послания Иоанна, Послание Иуды. Они обращены ко всей раннехристианской общине, поэтому именуются соборными и не содержат в названии указания конкретного адресата (однако в тексте 2–3-го Посланий Иоанна есть и обращение к конкретным лицам).

Согласно богословской традиции, Послание Иакова написано апостолом Иаковом Алфеевым, двоюродным братом Иисуса и первым епископом Иерусалимской Церкви. Однако в самом тексте Послания Иакова нет никакого точного указания на авторство, кроме того, что написал его «Иаков, раб Бога и Господа Иисуса Христа» (Иак 1:1). Некоторые библеисты полагают, что оно принадлежит Иакову, именуемому в Новом Завете братом Иисуса (Матф 13:25; Мар 6:3) и «братом Господним» (Гал 1:19), что речь идет о родном брате Иисуса — Иакове Праведном и что именно он, а не Иаков Алфеев, явился основателем Иерусалимской Церкви[533].

Послание Иакова обращено к «двенадцати коленам, находящимся в рассеянии», т. е. к иудеям, или евреям, пребывающим в диаспоре, за пределами Земли Израиля, и, по-видимому, не только к принявшим христианство, но и к остающимся иудеями. Так, в Послании Иакова содержатся не только призывы хранить веру в Иисуса Христа (Иак 2:1), но и обличение тех, кто еще не пришел к Нему и в целом плохо исполняет заповеди Божьи (Иак 4). Текст Послания Иакова свидетельствует о том, что его автор рассчитывает на людей, хорошо знающих иудейское Священное Писание. Так, как хорошо знакомые его адресатам и не требующие дополнительных комментариев автор приводит примеры из жизни Авраама, Исаака, иерихонской блудницы Раав, которая некогда пришла на помощь Иисусу Навину и его разведчикам, из жизни Иова, пророка Илии и т. п. Он также использует очень хорошо знакомые еврейскому сознанию формулы, например «Авраам, отец наш» (иврит. Авраам Авину), цитирует Тору.

В Послании Иакова явственно ощущается полемика с апостолом Павлом, провозгласившим спасение и оправдание человека только через веру, и именно веру в Иисуса. Автор же Послания Иакова, опираясь, в сущности, на иудейский подход в оценке веры человека по его конкретным делам, по факту исполнения заповедей, говорит, что «человек оправдывается делами, а не верою только» (Иак 2:24). На вопрос, может ли спасти только вера, т. е. только Благодать Божья, автор Послания Иакова отвечает отрицательно: «Что пользы, братия мои, если кто говорит, что он имеет веру, а дел не имеет? может ли эта вера спасти его? // Если брат или сестра наги и не имеют дневного пропитания, // А кто-нибудь из вас скажет им: «идите с миром, грейтесь и питайтесь», но не даст им потребного для тела: что пользы? // Так и вера, если не имеет дел, мертва сама по себе. // Но скажет кто-нибудь: ты имеешь веру, а я имею дела; покажи мне веру твою без дел твоих, а я покажу тебе веру мою из дел моих. // Ты веруешь, что Бог един: хорошо делаешь; и бесы веруют, и трепещут. // Но хочешь ли знать, неосновательный человек, что вера без дел мертва? // Не делами ли оправдался Авраам, отец наш, возложив на жертвенник Исаака, сына своего? // Видишь ли, что вера содействовала делам его, и делами вера достигла совершенства? // И исполнилось слово Писания: «веровал Авраам Богу, и это вменилось ему в праведность, и он наречен другом Божиим» (ср. Быт 15:6. — Г.С.). //…Ибо, как тело без духа мертво, так и вера без дела мертва» (Иак 2:14–23, 26).

Послание Иакова представляет собой замечательный образец проповеди, местами лексически и стилистически, а также своей афористической силой приближающийся к Нагорной проповеди Иисуса. Кроме того, автор обращается к пророческой топике и стилистике, к свойственным пророкам интонациям гневной инвективы (особенно в 4–5-й главах) и одновременно ободрения и утешения. В конце он призывает к терпению, напоминая о многотерпеливом Иове и пророках, призывает ждать второго — окончательного — пришествия Мессии, т. е. Иисуса Христа, и это пришествие кажется ему близким: «Долготерпите и вы, укрепите сердца ваши, потому что пришествие Господне приближается. // Не сетуйте, братия, друг на друга, чтобы не быть осужденными: вот, Судия стоит у дверей» (Иак 5:8–9). Автор Послания Иакова напоминает о необходимости идти путем истины и помнить, «что обративший грешника от ложного пути его спасет душу от смерти и покроет множество грехов» (Иак 5:20). Так как в этом Послании не ощущается влияния Посланий апостола Павла, некоторые исследователи считают его древнейшей книгой Нового Завета, а взгляды его автора — близкими взглядам иудеохристиан.

Два Послания в каноне связаны с именем апостола Петра — одного из виднейших учеников Иисуса Христа, оказавшего огромное влияние на судьбы христианства. Согласно Евангелиям, Петра первоначально звали Симоном (иврит. Шимон); он был простым рыбаком в Галилее, сыном некоего Ионы (иврит. Йона). Вместе со своим братом Андреем он стал первым апостолом, призванным к служению Иисусом и, не раздумывая, последовавшим за Ним (Матф 4:18–20). Именно Симон в ответ на вопрос Иисуса о том, кем считают Его ученики, назвал Его Мессией, Сыном Бога Живого: «Ты — Христос, Сын Бога Живого» (Матф 16:16). За эту прозорливость Иисус называет Симона «камнем», тем основанием, на котором будет утверждена Христианская Церковь (иврит. Кифа; греч. Petros — «скала», «камень»): «Тогда Иисус сказал ему в ответ: блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, сущий на небесах; // И Я говорю тебе: ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее; // И дам тебе ключи Царства Небесного…» (Матф 16:17–19). (Именно поэтому, согласно христианским представлениям, Петр встречает души праведников и отмыкает для них врата Рая.) Возможно, словами о Петре как основании новой Церкви Иисус указывал на первую проповедь апостола в день Пятидесятницы (иудейского праздника дарования Торы — Шавуот[534], который стал днем сошествия Духа Святого на апостолов и тем самым — днем Троицы), когда к Церкви присединились три тысячи душ (Деян 2), и на его проповедь в доме Корнилия, когда в христианскую общину были приняты первые прозелиты из язычников (Деян 10). В Послании к Галатам Петр (Кифа) также именуется столпом Церкви наряду с Иаковом и Иоанном (Гал 2:9).

Петр в числе трех ближайших учеников (вместе с Иаковом и Иоанном) Иисуса удостоился посвящения в величайшую тайну — лицезрения Преображения (Матф 17:1–9). Обладая пылким характером, он горячо клялся Иисусу быть верным Ему до конца. Однако в решающий момент жизни Учителя, когда Он был арестован, Петр трижды отрекся от Него, как Он и предрекал (Матф 26:31–35, 69–75). Но, осознав свое падение, Петр раскаялся, «плакал горько» (Матф 26:75) и был прощен Иисусом после Его Воскресения. Согласно Евангелию от Марка, Петр получил от ангела повеление идти в Галилею, чтобы встретить там воскресшего Иисуса (Мар 16:7). Согласно Евангелию от Иоанна, у Тивериадского моря (озера Кинерет; оно же Генисаретское озеро) Иисус, явившийся Петру, трижды вопрошает Своего апостола, любит ли он Его, дает ему поручение пасти Его овец (т. е. быть пастырем Христианской Церкви) и предсказывает его мученическую кончину (Иоан 21:15–19).

В дальнейшем апостол Петр становится одним из главных лидеров христианской общины, стремясь распространить учение Христа и Благую весть о Нем на пространстве от Вавилона до Рима. После гибели Иакова Старшего Ирод Антипа намеревался казнить и Петра и заключил его в темницу. Однако ангел Господень освободил апостола ночью, и он неожиданно пришел к своим друзьям (Деян 12:3-17). После недолгого отсутствия Петр выступил на Соборе апостолов как посредник между спорящими сторонами (Деян 15:6-12). Затем апостол вел проповедь в Антиохии (Гал 2:11 и далее) и совершал миссионерские путешествия в сопровождении жены (1 Кор 9:5).

В Новом Завете ничего не говорится о кончине апостола Петра. Согласно преданию, он проповедовал в Малой Азии и в Риме и именно в Риме около 68 г. н. э., в правление Нерона, был казнен вместе с апостолом Павлом (подвергнут распятию вниз головой). Католическая традиция полагает, что Петр был первым епископом Рима и передал духовное руководство всей Христианской Церковью Папам Римским. Протестантские богословы вообще сомневаются, что Петр вел проповедь в Риме.

Так, Э. Нюстрем пишет: «О жизни Петра в Риме Новый Завет ничего не говорит, если не предположить, что Вавилон, из которого Петр написал свое первое послание, и есть Рим (1 Петр 5:13)»[535].

В христианской иконографии апостол Петр обычно предстает в виде седого старца с курчавыми волосами и бородой; его атрибутами являются ключи, которые он держит в руке (иногда — рыба, напоминающая о его прошлом рыбака).

Учение апостола Петра изложено в двух его Посланиях. А.П. Лопухин отмечает: «Оба эти Послания носят на себе яркий отпечаток самобытной личности апостола, выдвигавшего особенно внешнюю, обрядовую сторону христианства, в противоположность апостолу Павлу как представителю внутренней, идейной стороны его. Эти особенности послужили для западной протестантской критики поводом к признанию двух противоположных направлений в развитии раннего христианства, т. н. петринизма и паулинизма; но это разделение основывается на недоразумении, и его оставляют даже сторонники тюбингенской школы»[536]. Однако вряд ли можно согласиться и с утверждением А.П. Лопухина о выдвижении апостолом Петром на первый план обрядовой стороны христианства. В своих Посланиях он акцентирует прежде всего этический аспект в вере и во взаимоотношениях людей, ортопраксию как критерий веры.

В 1-м Послании Петра апостол, обращаясь к христианам Понта, Галатии, Каппадокии, Асии (Азии) и Вифинии, призывает к святости и чистоте жизни в истинной вере и любви к Богу и ближнему, с постоянной памятью о великой жертве Христа во имя их Спасения: «…по примеру призвавшего вас Святого и сами будьте святы во всех поступках… // И если вы называете Отцем Того, Который нелицеприятно судит каждого по делам, то со страхом проводите время странствования вашего, // Зная, что не тленным серебром и золотом искуплены вы от суетной жизни, преданной вам от отцов, // Но драгоценною Кровию Христа, как непорочного и чистого агнца, // Предназначенного еще прежде создания мира, но явившегося в последние времена для вас, // Уверовавших чрез Него в Бога, Который воскресил Его из мертвых и дал Ему славу, чтобы вы имели веру и упование на Бога. // Послушанием истине чрез Духа очистивши души ваши к нелицемерному братолюбию, постоянно любите друг друга от чистого сердца…» (1 Петр 1:15–22). Вольно цитируя пророка Исаию (Ис 40:6–8), Петр напоминает о вечности и значимости для человеческой души слова Божьего: «Ибо всякая плоть — как трава, и всякая слава человеческая — как цвет на траве, засохла трава, и цвет ее опал; // Но слово Господне пребывает в век. А это есть то слово, которое вам проповедовано» (Петр 1:24–25).

Согласно учению апостола Петра, христиане как избранники Божьи должны жить в кротости и любви, преодолевать власть плотских страстей, служить примером язычникам и побуждать их тем самым к приятию истинного Бога: «Возлюбленные! Прошу вас, как пришельцев и странников, удаляться от плотских похотей, восстающих на душу, // И провождать добродетельную жизнь между язычниками, дабы они за то, за что злословят вас, как злодеев, увидя добрые дела ваши, прославили Бога в день посещения» (1 Петр 2:11–12). Особое наставление Петр дает женам и мужьям, призывая их жить в уважении и любви друг к другу и ставя в пример Сарру и Авраама (1 Петр 3:4). Задавая высокую нравственную планку в отношениях между людьми, апостол говорит: «Наконец (будьте) все единомысленны, сострадательны, братолюбивы, милосерды, дружелюбны, смиренномудры; // Не воздавайте злом за зло, как ругательством; напротив, благословляйте, зная, что вы к тому призваны, чтобы наследовать благословение. //…Уклоняйся от зла и делай добро, ищи мира и стремись к нему…» (1 Петр 3:8–9, 11).

Наставляя христиан, Петр призывает их к мужеству в страданиях за веру и приводит в пример страдания Христа: «Но если и страдаете за правду, то вы блаженны… //…Ибо, если угодно воле Божией, лучше пострадать за добрые дела, нежели за злые; // Потому что и Христос, чтобы привести нас к Богу, однажды пострадал за грехи наши, праведник за неправедных…» (Петр 3:14, 17–18); «Только бы не пострадал кто из вас, как убийца, или вор, или злодей, или как посягающий на чужое; // А если как Христианин, то не стыдись, но прославляй Бога за такую участь» (Петр 4:15–16).

Именно в 1-м Послании Петра говорится о нисхождении Иисуса после смерти и духовного Воскресения в преисподнюю, где Он проповедовал душам грешников, находившимся там со времен потопа; именно Петр уподобляет очищение, которое пережил мир во время потопа, крещению и подчеркивает необходимость не только ритуального омовения, но прежде всего жизни по совести, а также говорит о спасении именно через Воскресение Христа: «…Христос… быв умерщвлен по плоти, но ожив духом, // Которым Он и находящимся в темнице духам, сошед, проповедовал, // Некогда непокорным ожидавшему их Божию долготерпению, во дни Ноя, во время строения ковчега, в котором немногие, то есть, восемь душ, спаслись от воды. // Так и нас ныне подобное сему образу крещение, не плотской нечистоты омытие, но обещание Богу доброй совести, спасает воскресением Христа, // Который, восшед на небо, пребывает одесную Бога, и Которому покорились Ангелы и власти и силы» (Петр 3:18–22).

Апостол Петр живет в предчувствии близкого конца неправедной истории, когда грешники «дадут ответ Имеющему вскоре судить живых и мертвых» (Петр 4:5). В свете близящегося Эсхатона он призывает христиан к духовному бодрствованию, к созиданию — в меру отпущенного каждому дара — благодати Божьей: «Впрочем близок всему конец. Итак, будьте благоразумны и бодрствуйте в молитвах. // Более же всего имейте усердную любовь друг ко другу, потому что любовь покрывает множество грехов; // Будьте страннолюбивы друг ко другу без ропота; // Служите друг другу, каждый тем даром, какой получил, как добрые домостроители многоразличной благодати Божьей» (1 Петр 4:7–10).

Финальная, 5-я, глава 1-го Послания Петра обращена в первую очередь к пастырям, главам христианских общин, которые должны заботливо «пасти стадо Божие» и не господствовать над ним, но видеть в подопечных возлюбленных друзей и быть примером праведной жизни: «Пастырей ваших умоляю я, сопастырь и свидетель страданий Христовых и соучастник в славе, которая должна открыться: // Пасите Божие стадо, какое у вас, надзирая за ним не принужденно, но охотно и богоугодно, не для гнусной корысти, но из усердия, // И не господствуя над наследием Божиим, но подавая пример стаду, — // И когда явится Пастыреначальник, вы получите неувядающий венец славы» (1 Петр 5:1–4). Паству же в свою очередь Петр призывает к кротости и смирению. Самый финал Послания недвусмысленно свидетельствует о том, что написано оно в Вавилоне: «Приветствует вас избранная, подобно вам, церковь в Вавилоне и Марк, сын мой. // Приветствуйте друг друга лобзанием любви. Мир вам всем во Христе Иисусе. Аминь» (1 Петр 5:14; напомним, что русская форма аминь происходит от ивритского амен и означает «истинно так», «правда так»).

2-е Послание Петра, состоящее из трех глав, также посвящено нравственным аспектам христианской веры, наставлению в добродетельном поведении, неразрывной связи веры и добродетели. По мысли апостола, только подлинное благочестие, проявляющееся в каждодневных поступках человека, ведет к подлинному Богопознанию: «…покажите в вере вашей добродетель, в добродетели рассудительность, // В рассудительности воздержание, в воздержании терпение, в терпении благочестие, // В благочестии братолюбие, в братолюбии любовь. // Если это в вас есть и умножается, то вы не останетесь без успеха и плода в познании Господа нашего Иисуса Христа; // А в ком нет сего, тот слеп, закрыл глаза, забыл об очищении прежних грехов своих» (2 Петр 1:5–9). Петр напоминает, что его вера покоится на личном свидетельстве — лицезрении Преображения Господня, когда он слышал голос Господа (2 Петр 1:16–19), и что еще одним важнейшим свидетельством является пророческое слово: «…и вы хорошо делаете, что обращаетесь к нему, как к светильнику, сияющему в темном месте, доколе не начнет рассветать день и не взойдет утренняя звезда в сердцах ваших, // Зная прежде всего то, что никакого пророчества в Писании нельзя разрешить самому собою. // Ибо никогда пророчество не было произносимо по воле человеческой, но изрекали его святые Божии человеки, будучи движимы Духом Святым» (2 Петр 1:19–21).

Предчувствуя свой скорый уход из земного мира (см. 2 Петр 1:14), Петр стремится наставить в вере всю христианскую общину, предостеречь ее от обольщений, от лжепророков. В своем Послании он приводит примеры Божьего суда над нечестивыми (вторая глава). В третьей главе апостол высказывает уверенность в пришествии Господа для свершения Суда. Именно он объясняет нетерпеливым, повторяющим, что от начала творения ничего не меняется в мире, долготерпение Господа, у Которого «один день, как тысяча лет», и Который дает возможность миру покаяться и не погибнуть. Апостол напоминает, что когда-то Бог вынужден был обрушить на землю потоп; нынешний же мир, если в нем будут по-прежнему накапливаться грехи, сгорит в огне: «…в начале словом Божиим небеса и земля составлены из воды и водою. // Потому тогдашний мир погиб, быв потоплен водою. // А нынешние небеса и земля, содержимые тем же Словом, сберегаются огню на день суда и погибели нечестивых человеков. // Одно то не должно быть сокрыто от вас, возлюбленные, что у Господа один день, как тысяча лет, а тысяча лет, как один день. // Не медлит Господь исполнением обетования, как некоторые почитают то медлением; но долготерпит нас, не желая, чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к покаянию. // Придет же день Господень, как тать ночью, и тогда небеса с шумом прейдут, стихии же, разгоревшись, разрушатся, земля и все дела на ней сгорят» (2 Петр 3:5–10). Ожидающим Дня Господня, пишет Петр, нужно жить в особой святости, и тогда они смогут лицезреть новое небо и новую землю: «…мы, по обетованию Его, ожидаем нового неба и новой земли, на которых обитает правда. // Итак, возлюбленные, ожидая сего, потщитесь явиться перед Ним неоскверненными и непорочными в мире…» (2 Петр 3:13–14).

Послания Петра свидетельствуют о простоте и бесхитростности его души — души человека, бывшего некогда рыбаком, а ставшего «ловцом человеков». Апостол стремится просто и доступно изложить этическое и мессианское учение христианства, подготовить христианскую общину к грядущему преображению мира.

Три Послания в каноне Нового Завета связываются с именем апостола и евангелиста Иоанна Богослова. Он был сыном Зеведея, зажиточного рыбака из Вифсаиды. Иоанн слушал проповедь Иоанна Крестителя и стал его учеником. Однако затем явление Христа, в Котором Иоанн Креститель признал Мессию, произвело на Иоанна такое впечатление, что он безоговорочно последовал за новым Учителем и стал Его любимейшим учеником. Вместе с Иаковом и Петром он присутствует при Преображении; во время Тайной Вечери находится в особой близости к Учителю, припадая к Его груди (Иоан 13:25). Именно ему во время распятия Иисус поручает позаботиться о Своей Матери (Иоан 19:26). Одним из первых Иоанн убеждается в Воскресении Христа.

О жизни Иоанна после Вознесения Иисуса известно немногое, и реальное здесь сплавляется с легендарным. Известно, что он вместе с Петром проповедовал в Иерусалиме, подвергался гонениям и даже бичеванию. Из Иерусалима он предпринял путешествие в Самарию, чтобы там наставлять в христианской вере новообращенных. Предполагают, что затем из Иерусалима Иоанн отправился в Рим, где пережил страшные гонения на христиан во времена Нерона. Легенда гласит, что Иоанна бросили в котел с кипящим маслом, но он вышел из него невредимым и помолодевшим. Через некоторое время он вновь был схвачен в Риме и отправлен на полупустынный остров Патмос. Именно там, удостоившись особого Откровения о судьбах мира, его конце, он и написал Апокалипсис, получивший его имя, — Апокалипсис (Откровение) Иоанна Богослова. Вернувшись из ссылки, Иоанн поселился в Эфесе, откуда, как пишет А.П. Лопухин, «следил за жизнью всех окружающих церквей и часто предпринимал путешествия для личного обозрения их, охраняя чистоту христианского вероучения от вторжения ложнофилософских и гностических умствований разных еретиков…»[537]. Прежде всего апостол Иоанн боролся с ересью Керинфа, отрицающего Божественную природу Христа. Важнейшим лейтмотивом Посланий Иоанна является также любовь. Он провозглашает ее важнейшей сутью Бога и призывает верующих истинно любить друг друга, и «любить не словом или языком, но делом и истиною» (1 Иоан 3:18). Апостол утверждает: «Кто не любит, тот не познал Бога; потому что Бог есть любовь» (1 Иоан 4:8). Полагают, что в Эфесе Иоанн написал и свое Евангелие. Он пережил своих собратьев апостолов и скончался в начале II в. н. э. В Эфесе находится гробница Иоанна, являющаяся местом паломничества христиан.

Место и время создания 1-го Послания Иоанна неизвестны; авторство основывается только на некоторой общности его стиля со стилем Евангелия от Иоанна. Цель Послания, состоящего из пяти глав, — предостережение верующих от еретических лжеучений, отрицающих Божественную природу Иисуса Христа и учение о триединстве Божества, т. е. о Троице: «…всякий дух, который исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, есть от Бога; // А всякий дух, который не исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, не есть от Бога, но это дух антихриста, о котором вы слышали, что он придет и теперь есть уже в мире» (1 Иоан 4:2–3); «…три свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святый Дух; и Сии три суть едино» (1 Иоан 5:7).

Автор Послания призывает всех христиан ходить в свете святости, жить — и прежде всего поступать — по истине: «…Бог есть свет, и нет в Нем никакой тьмы. // Если мы говорим, что имеем общение с Ним, а ходим во тьме, то мы лжем и не поступаем по истине; // Если же ходим во свете, подобно как Он во свете, то имеем общение друг с другом, и Кровь Иисуса Христа, Сына Его, очищает нас от всякого греха» (1 Иоан 1:5–7). Апостол призывает также любить братьев своих и искоренять в себе ненависть: «Кто говорит, что он во свете, а ненавидит брата своего, тот еще во тьме. // Кто любит брата своего, тот пребывает во свете, и нет в нем соблазна; // А кто ненавидит брата своего, тот находится во тьме, и во тьме ходит, и не знает, куда идет, потому что тьма ослепила ему глаза» (1 Иоан 2:9–11). Именно в 1-м Послании Иоанна сказано: «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем» (1 Иоан 4:16). Автор призывает надеяться на жизнь вечную, которая открывается только через веру в Сына Божия: «…Бог даровал нам жизнь вечную, и сия жизнь в Сыне Его. // Имеющий Сына (Божия) имеет жизнь; не имеющий Сына Божия не имеет жизни» (1 Иоан 5:11–12).

Как и в случае с 1-м Посланием Иоанна, сведения о точном авторстве, равно как и о времени и месте создания, 2-го Послания Иоанна отсутствуют. Авторство Иоанна Богослова указывается в связи с некоторой общностью его стиля с Евангелием от Иоанна. 2-е Послание Иоанна состоит всего из одной главы, содержащей 13 стихов. Оно обращено к некоей «избранной госпоже и детям ее» (2 Иоан 1:1) — вероятно, одной из знатных женщин, обратившейся в христианство и ставшей известной Апостольской Церкви (отсюда слова автора о том, что эту госпожу и ее детей любит «по истине» не только он, «но и все познавшие истину» — 2 Иоан 1:1). Автор Послания благодарит неизвестную женщину за ее верность Иисусу Христу и Его учению, за хорошее воспитание в христианском духе, данное ею ее детям, призывает Благодать Божью на ее семейство и побуждает исполнять главную, изначальную заповедь — заповедь любви к ближнему: «И ныне прошу тебя, госпожа, не как новую заповедь предписывая тебе, но ту, которую имеем от начала, чтобы мы любили друг друга. // Любовь же состоит в том, чтобы мы поступали по заповедям Его. Это — та заповедь, которую вы слышали от начала, чтобы поступали по ней» (2 Иоан 1:5–6).

Время и место создания 3-го Послания Иоанна также неизвестны. Оно состоит всего из одной главы, содержащей 15 стихов, и обращено к Гаию из Коринфа (Коринфянину), упоминаемому также в Послании к Римлянам (Рим 16:23) и в 1-м Послании к Коринфянам (1 Кор 1:14) из паулинистского цикла. Автор 3-го Послания Иоанна восхваляет Гаия за преданность вере и гостеприимство, которое он оказывает бедным и нуждающимся (Павел также называет его «странноприимец мой и всей Церкви» — Рим 16:23), но предостерегает его от сближения с честолюбивым Диотрефом и советует быть ближе к доброму и праведному Димитрию.

Послание Иуды состоит всего из одной главы и содержит 25 стихов. Относительно авторства Послания Иуды среди библеистов нет единого мнения. Одни считают, что его написал Иуда, брат Иисуса, он же Иуда Апостол (этого же мнения придерживался А.П. Лопухин). Другие полагают, что автором его был Иуда Фаддей, он же — Иуда Иаковлев. Согласно официальной церковной версии, речь идет об одном и том же лице. Еще одна точка зрения гласит, что перед нами случай псевдоэпиграфики. В самом тексте Послания Иуды есть некоторые противоречия: с одной стороны, в нем есть намеки на различного рода ереси, связанные с гностицизмом, развитие которого начинается с конца I в. н. э., с другой — времена двенадцати апостолов представляются автору давно прошедшими (Иуд 1:17).

Цель Послания Иуды — предостеречь христиан от еретиков, которые «оскверняют плоть» (Иуд 1:8) и обращают «благодать Бога нашего в повод к распутству» (Иуд 1:4). Автор указывает, что с ними будет то же, что и с городами Содом и Гоморра, а также говорит, что эти нечестивцы «идут путем Каиновым, предаются обольщению мзды, как Валаам, и в упорстве погибают, как Корей» (Иуд 1:11; Корей, точнее — Корах, — левит, поднявший восстание против Моисея и Аарона и наказанный Богом). Как считает А.П. Лопухин, речь идет о гностиках и антиномистах. Необычность Послания Иуды при всем сходстве со 2-м Посланием Петра заключается в цитировании апокрифов — «Вознесения Моисея» («Успения Моисея»), где архангел спорит с дьяволом над телом Моисея (Иуд 1:9), и Книги Еноха (Иуд 1:14–15).

Апостолы, говорящие через свои Послания, и ныне остаются живыми собеседниками верующих. Как наказ всем христианам звучат слова апостола Иуды: «А вы, возлюбленные, назидая себя на святейшей вере вашей, молясь Духом Святым, // Сохраняйте себя в любви Божией, ожидая милости от Господа нашего Иисуса Христа, для вечной жизни» (Иуд 1:20–21).

Паулинистский цикл

Особое место среди канонических книг Нового Завета принадлежит Посланиям, связываемым с именем апостола Павла, хотя его имя не фигурирует в названиях этих произведений. Они образуют так называемый паулинистский цикл, в который входят 14 Посланий: Послание к Римлянам, 1–2-е Послания к Коринфянам, Послание к Галатам, Послание к Ефесянам, Послание к Филиппийцам, Послание к Колоссянам, 1–2-е Послания к Фессалоникийцам, 1–2-е Послания к Тимофею, Послание к Титу, Послание к Филимону, Послание к Евреям.

Послания апостола Павла стали первыми по времени христианскими произведениями, а изложенное в них учение чрезвычайно важно для понимания основ и сути христианства. Неслучайно А.П. Лопухин, именуя апостола Павла «одним из плодовитейших писателей апостольского века», указывает: «В его Посланиях мы видим первую чисто богословскую систематизацию христианского учения, и систематизация эта в руках даровитейшего и образованнейшего из апостолов отличается такой смелой самобытностью, что дала повод немецкой критике даже видеть в его богословии нечто отличное от первоначального Христова учения, т. н. паулинизм как нечто совсем иное, чем простое христианство. Но большинство богословов полагает, что это воззрение основывается на недоразумении, смешивающем форму с сущностью, что в действительности в посланиях ап. Павла истинное первоначальное христианство нашло себе лишь гениальное литературное выражение и что благовестие ап. Павла по существу тождественно с благовестием Христовым. Жизнь и Послания ап. Павла служат предметом громадной богословской литературы»[538].

В целом соглашаясь с мнением А.П. Лопухина, отметим все же, что христианство стало самостоятельной религией во многом благодаря апостолу Павлу — его реформам, миссионерской деятельности и тем концепциям, которые оформились в его Посланиях. Это в первую очередь концепции Богочеловечности Иисуса и тринитаризма (триединства Бога). Найдя первое по времени выражение в Посланиях апостола Павла, эти концепции уже воздействовали на авторов Евангелий. Поэтому, безусловно, есть определенный «зазор» между собственно проповедью Иисуса Христа и тем осмыслением Его природы, соотношения Моисеева Закона (иудаизма) и христианства, которое предстает в учении апостола Павла. Кроме того, Павел более других апостолов ратовал за распространение христианства среди других народов, был величайшим его проповедником среди язычников, вследствие чего и получил именование «апостол язычников» (Рим 11:13). При этом, будучи младшим современником Иисуса, он не встречался с Ним при жизни, не входил в число Его ближайших учеников и был первоначально противником новой «ереси», появившейся в иудейской среде.

Павел (греч. Paulos — передача лат. имени Paulus, что значит «малый», «небольшой», «незначительный») родился в Тарсе Киликийском в знатной иудейской семье, принадлежавшей к перушим (фарисеям; см. Деян 23:1). Отец будущего апостола был римским гражданином (см. Деян 22:28), хранившим верность еврейской традиции, поэтому он дал сыну двойное имя: еврейское — Шауль (Саул, или Савл, как у первого израильского царя из колена Биньямина — Вениамина, из которого происходил и Павел) и римское — Павел, как это было принято в знатных еврейских семьях того времени. Однако долгое время Павел именовался именно Саулом, так как он получил серьезное традиционное еврейское образование в Иерусалиме, в знаменитой йешиве рабби Гамлиэля (Гамалиила), внука выдающегося еврейского законоучителя рабби Ѓиллеля. Как и его дед, Гамлиэль отличался толерантностью, широтой своих взглядов. В его йеши ве ученики не только изучали Тору (и в целом Танах) и уже сложившиеся устные толкования (Устную Тору, впоследствии записанную как Мишна и положенную в основу Талмуда), но и знакомились с греческой и римской литературой. Этим объясняется широкая образованность и начитанность Павла в античной литературе (есть также версия, что он получил и римское образование).

Так или иначе, образованный молодой фарисей жил, как и остальные члены фарисейского братства, страстной надеждой на приход Мессии, который должен восстановить царство Давида и ввести все человечество в Царство Божье. Вместе с тем на его глазах появилось новое мессианское движение, которое видело Мессию в казненном римлянами кротком Учителе из Назарета. Саул стал яростным противником новой мессианской секты, учение которой он воспринимал как лжеучение, ибо пришествие Иисуса, позволившего казнить Себя, не привело к освобождению народа Израиля и преображению всего мира. Так, Саул одобрил казнь Стефана и во время побиения его камнями караулил одежды тех, кто осуществлял наказание (см. Деян 7:58–60; 8:1). Впервые Саул из Тарса и появляется на страницах Нового Завета, в Деяниях Апостолов, именно в сцене побиения камнями Стефана: «И, выведши за город, стали побивать его камнями. Свидетели же положили свои одежды у ног юноши, именем Савла» (Деян 7:58). И далее молодой фарисей способствует наказанию последователей Иисуса: «А Савл терзал церковь, входя в домы, и, влача мужчин и женщин, отдавал в темницу» (Деян 8:3).

Однако впоследствии, когда Саулу было около тридцати лет (возраст духовной зрелости) и он являлся полноправным членом Синедриона, голосовавшим за наказание христиан (см. Деян 26:10), с ним случилось событие, перевернувшее его жизнь. Он испросил у Синедриона дозволения отправиться в Дамаск, чтобы там обличать членов христианского братства. Однако по дороге ему явилось ослепившее его видение Иисуса, Который обратился к нему со словами горького упрека: «Савл, Савл! что ты гонишь Меня?» (Деян 9:4). В трепете и ужасе, осознав, что к нему обращается Сам Господь, Саул пал ниц и вопросил: «Господи! что повелишь мне делать?» (Деян 9:6). Иисус велит ему идти в Дамаск, где он поймет, что ему дальше делать. «Люди же, шедшие с ним, стояли в оцепенении, слыша голос, а никого не видя» (Деян 9:7). С открытыми глазами, но ничего не видя, Саул пошел в Дамаск. Точнее, его спутники вели его за руку. «И три дня он не видел, и не ел и не пил» (Деян 9:9). В Дамаске Анания, один из членов христианской общины, по воле Господа возвратил Саулу зрение и возвестил ему определение Господне о нем: «…он есть Мой избранный сосуд, чтобы возвещать имя Мое пред народами и царями и сынами Израилевыми…» (Деян 9:15). Саул прозрел, словно чешуя спала с глаз его, и вступил в ряды христианского братства. Еще находясь в Дамаске, он проповедует в синагогах об Иисусе как Сыне Божьем (Деян 9:20–22).

Внутреннее преображение Саула из Тарса описано в Деяниях Апостолов трижды (помимо 9-й, в 22-й и 26-й главах). Некоторые места в его Посланиях свидетельствуют о том, что он был подвержен какой-то болезни (см. Гал 4:13; 2 Кор 12:7). Вероятно, с ним случалось что-то вроде галлюцинаций или эпилептических припадков, в которых ему открывались особые видения. Возможно, ослепившее его видение Иисуса было одной из таких галлюцинаций. Однако важно, что в душе Павла произошло преображение и он стал страстным сторонником учения Иисуса.

С момента обращения Саула начинается его активная миссионерская деятельность среди иудеев и язычников (среди последних он становится более известным под латинским именем Павел). Около 50 г. н. э. Павел участвует в Апостольском Соборе в Иерусалиме, на котором решается вопрос о некоторых послаблениях для новообращенных из язычников (Деян 15). Павел ратует за то, чтобы отменить для язычников, вступающих в ряды христиан, обрезание, ибо это отпугивает их (в то же время он говорит о необходимости соблюдения этих обычаев для христиан из среды иудеев). Собор приходит к согласию, что язычники, становясь христианами, должны соблюдать заповеди сынов Ноевых, т. е. минимум цивилизационных заповедей. Иаков говорит: «…я полагаю не затруднять обращающихся к Богу из язычников, // А написать им, чтоб они воздерживались от оскверненного идолами, от блуда, удавленины и крови, и чтобы не делали другим того, чего не хотят себе: // Ибо закон Моисеев от древних родов по всем городам имеет проповедующих его и читается в синагогах каждую Субботу» (Деян 15:19–21). Однако при этом Иаков настаивает на необходимости соблюдения полноты Закона (в том числе и обрезания) для христиан из иудейской среды. Поэтому и Павел делает обрезание своему ученику Тимофею, мать которого — иудейка, а отец — эллин (Деян 16:1–3).

В последующем Павел направляет свою неутомимую миссионерскую проповедь именно на язычников: «И церкви утверждались верою и ежедневно увеличивались числом» (Деян 16:5). По сути, апостол Павел не только богословски обосновал христианство, но и утвердил его как разветвленную Церковь, состоящую из множества общин. А.П. Лопухин пишет: «После обращения жизнь ап. Павла представляет собой историю непрерывных миссионерских трудов, которые он неустанно совершал на всем громадном пространстве от глубины Азии до столицы мира — Рима и даже, по преданию, далее — до берегов Атлантического океана в Испании и Британии. Благодаря его проповеди образовались центры христианства и в Азии, и по всему северному побережью Средиземного моря, по которому он совершал несколько плаваний и терпел неоднократно кораблекрушения. Он служил своей идее с изумительным самоотвержением, пренебрегал всеми затруднениями и опасностями»[539].

Внешность Павла была невзрачной, он был невелик ростом, слаб глазами, речь его также не производила особого впечатления. Однако он обладал необычайной силой мысли и литературным дарованием, что в полной мере выразилось в его Посланиях. Э. Нюстрем пишет о том, что Послания Павла, очень разнообразные по своей проблематике, глубоко отражают духовный облик апостола: «…отвечая на животрепещущие вопросы того времени, они дают нам некоторое представление о богатстве природных и духовных даров, отличающих этот «избранный сосуд». Послания к Римлянам и Галатам дают ясное и связное изложение евангельского учения и особенно уясняют взаимоотношение между Ветхим и Новым Заветом. Послания к Коринфянам поучают нас о духовных дарах Церкви и дают практические указания о здоровом направлении церковной жизни. Послания к Фессалоникийцам разъясняют вопросы о Суде и Воскресении. Послания к Ефесянам, Филиппийцам и Колоссянам открывают неизмеримое богатство Славы Иисуса Христа и Церкви в Нем. Послания к Титу и Тимофею, которые получили название «пастырских», говорят о благословениях и обязанностях, сопровождающих пасторское служение. О, какая полнота и многосторонность тем и изложения в этих Посланиях, равно как и в замечательных проповедях Павла, записанных Лукою в Деяниях Апостолов! Здесь перед нами не просто философ, обладающий еврейской и языческой ученостью, который умеет отражать противников оружием из их же собственного арсенала (Деян 17:28; 1 Кор 15:33; Тит 1:12); не только пастырь стада Христова, исполненный ревности за истину, который «заботится о всех церквах» (2 Кор 11:28); не только апостол, восстающий против лжеучений и лжепророков и указывающий людям на их обязанности во всех обстоятельствах жизни (1 Кор 7; Еф 5–6; Кол 3–4); но также нежный, мягкосердечный, чувствительный человек, который замечательно воспел хвалу любви (1 Кор 13); верный брат и друг, который даже не забывает посоветовать своему ученику Тимофею позаботиться о своем здоровье (1 Тим 5:23)…»[540]

Паулинистский цикл (даже те Послания, которые не атрибутированы точно и только приписываются Павлу) отличается особыми художественными качествами и специфическим единым стилем, по поводу которого С.С. Аверинцев пишет: «Стиль паулинистских Посланий отмечен таким уверенным использованием греческой литературной техники, подобное которому мы найдем в пределах Нового Завета разве что в лучших местах Евангелия от Луки (примечательно, что предание рисует Луку учеником и соучастником Павла в его апостольских трудах). И на эти Послания легло разнообразное влияние семитизмов Септуагинты; но основные черты их литературного облика сформированы совсем иной традицией — жанровыми законами греко-римской диатрибы, которая как раз в это время играет роль универсального инструмента стоической проповеди. Мы находим в Посланиях апостола Павла все важнейшие черты этой формы: раскованность и нервную живость интонаций, имитирование спора с воображаемым собеседником или с самим собой, свободный переход от темы к теме, непринужденную разговорную лексику. Эти черты приобретают особое значение в их соотнесенности со сложным идейным миром паулинистских текстов»[541]. Соглашаясь с мнением выдающегося ученого, позволим себе заметить, что перед глазами Павла был и собственно еврейский пример такого спора с самим собой или воображаемым собеседником — в Книге Экклесиаста, в которой явственно просматриваются черты диатрибы, также весьма соответствующие сложным антиномичным проблемам, обсуждающимся в этой библейской книге. И одна из этих проблем — соотношение свободы воли и предопределенности, волнующее также и апостола Павла.

Точнее, Павла волнует антиномия «закона» и «свободы». Под «законом» прежде всего понимается Закон Моисеев — система заповедей Торы, в это время уже дополненная толкованиями Устной Торы, складывающейся в среде перушим (фарисеев), и именно эта линия становится генеральной для классической (раввинистической) иудейской традиции. Большое количество заповедей лишь внешне кажется несвободой, но на самом деле требует осознанного и ответственного выбора. (Еврейский философ ХХ в. Э. Левинас назвал «свободу, начертанную на Скрижалях», «трудной свободой».) Но апостол Павел, расширяя понятие «закона» до любой этической системы, предполагающей систему норм и запретов, ставит вопрос следующим образом: не побуждает ли запрет нарушить его? Не приводит ли заповедь и знание ее к желанию ее преступить? Апостол отвечает на этот вопрос утвердительно: «…я не иначе узнал грех, как посредством закона, ибо я не понимал бы и пожелания, если бы закон не говорил: «не пожелай». // Но грех, взяв повод от заповеди, произвел во мне всякое пожелание; ибо без закона грех мертв. // Я жил некогда без закона; но когда пришла заповедь, то грех ожил, // А я умер; и таким образом заповедь, данная для жизни, послужила мне к смерти, // Потому что грех, взяв повод от заповеди, обольстил меня и умертвил ею» (Рим 7:7-11}.

Подобное парадоксальное рассуждение могло подвести к имморализму и даже аморализму, к отрицанию всяких нравственных законов и ограничений, к защите беспредельной свободы — свободы проявления инстинктов, свободы произвола, что часто и происходило в эпоху кризиса и переоценки ценностей. Так, Климент Александрийский цитирует некоего Эпифана, автора трактата «Об общности» (II в. н. э.), умершего очень рано, в возрасте семнадцати лет, и мечтавшего о безграничной свободе человеческих желаний, которые он почитал «божественным установлением»: «Вздорно слово законодателя (т. е. Моисея. — Г.С.) «не пожелай», и еще того более вздорно то, что идет дальше — «достояния ближнего твоего»: ибо тот самый Бог, который вложил в людей вожделения, притягивающие друг к другу эти определенные к соитию существа, повелевает истребить вожделения, хотя Он не отнял их ни у одного живого существа! Но слово «жену ближнего твоего» наиболее вздорно, ибо таким образом общность насильственно превращается в собственничество» («Строматы», III, 3, 9)[542]. При этом Эпифан ссылается не только на заповеди Моисеевы, но и на Послания апостола Павла. На него же ссылается и гностик Маркион (первая половина II в. н. э.), отрицающий закон как абсолютное зло и противопоставляющий ему милосердие, а вместе с тем Ветхому Завету — Новый. Согласно Маркиону, Бог Ветхого Завета — «злой» Бог, установивший суровый закон и даровавший людям только справедливость; над Ним стоит Бог иного порядка — доселе неведомый «истинный» Бог, дарующий милосердие и любовь. Сыном именно этого Бога, а не «лжебога» Ветхого Завета был Иисус Христос, и с тех пор как возвещена благая весть милосердия, очевиден «демонический» характер «законнической» морали. Такого рода учения вели к разрыву иудейской и христианской традиций, более того — к отрыву христианства от подлинной монотеистической основы, учения Иисуса — от учения Моисея и «письменных» пророков, в то время как Иисус постоянно ссылается на Тору и Пророков; Его проповедь невозможно понять без Ветхого Завета. Это четко осознала Христианская Церковь, осудившая во II в. н. э. гностицизм как ересь.

Однако в отличие от Эпифана и Маркиона сам Павел, как отмечает С.С. Аверинцев, «не сделал из своего учения столь разрушительных для конструктивной этики выводов, а ведь он, казалось бы, вплотную к ним подходит»[543]. Действительно, одно из самых ключевых и частотных слов паулинистского цикла — «свобода»: «Господь есть Дух, а где Дух Господень, там свобода» (2 Кор 3:17). Это внешне кажется соответствующим позиции гностиков, требовавших беспредельной свободы для «духовных» людей, априори богоподобных и застрахованных от любого греха.

«Все мне позволительно», — формулирует апостол Павел, но тут же добавляет: «…но не все полезно; все мне позволительно, но не все назидает» (1 Кор 10:23). Порой кажется, что он подвергает самой резкой критике систему религиозных запретов: «Итак, если вы со Христом умерли для стихий мира, то для чего вы, как живущие в мире, держитесь постановлений: // «Не прикасайся», «не вкушай», «не дотрагивайся», — // Что все истлевает от употребления, — по заповедям и учению человеческому? // Это имеет только вид мудрости в самовольном служении, смиренномудрии и изнурении тела, в некотором небрежении о насыщении плоти» (Кол 2:20–23). «И всякий раз, дойдя до грани нигилизма, паулинистская мысль делает резкий поворот, фиксируемый характернейшим для Павловых Посланий восклицанием: «отнюдь!» (букв. «да не будет»). «Так что же? Станем предаваться греху, коль скоро мы не под законом, а под благодатью? Отнюдь!» (Рим 6:15)»[544]. Заметим, что в Синодальном переводе это «отнюдь» передается как «никак» (т. е. «ни в коем случае») и действительно является одним из самых частотных слов в словаре апостола Павла: «Что же скажем? оставаться ли нам в грехе, чтобы умножилась благодать? Никак» (Рим 6:1); «Что же? станем ли грешить, потому что мы не под законом, а под благодатию? Никак» (Рим 6:15) и т. д.

Размышляя о законе и благодати, Павел вовсе не имеет в виду отмену заповедей или необязательность их соблюдения христианами. Как и Иисус, Павел хочет видеть в людях веру, основанную на их совести, на внутреннем побуждении, а не принуждении извне. Вера никак не отменяет заповеди, но укрепляет их: «Итак, мы уничтожаем закон верою? Никак; но закон утверждаем» (Рим 3:31); «…закон свят, и заповедь свята и праведна и добра» (Рим 7:12). Павел развивает учение о «внешнем» и «внутреннем» человеке. Под ними разумеются два начала, которые присутствуют в каждом человеке: «внешний» человек символизирует начало физическое, телесное, а «внутренний» — метафизическое, истинно духовное. Согласно апостолу, именно «внешний», плотской человек склонен следовать своим инстинктам и нарушать заповеди, грешить; «внутренний» же, духовный человек верен Богу и всегда поступает праведно: «Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием; // Но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих. // Бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти?» (Рим 7:22–24). Необходимо умертвить в себе плотское, грешное начало, жить не «по плоти», но «по духу», и этот путь открыл людям Иисус Христос — смертью Своего тела и преодолением смерти, Воскресением: «…закон духа жизни во Христе Иисусе освободил меня от закона греха и смерти. // Как закон, ослабленный плотию, был бессилен, то Бог послал Сына Своего в подобии плоти греховной в жертву за грех и осудил грех во плоти, // Чтобы оправдание закона исполнилось в нас, живущих не по плоти, но по духу. // Ибо живущие по плоти о плотском помышляют, а живущие по духу — о духовном. // Помышления плотские суть смерть, а помышления духовные — жизнь и мир, // Потому что плотские помышления суть вражда против Бога; ибо закону Божию не покоряются, да и не могут. // Посему живущие по плоти Богу угодить не могут. // Но вы не по плоти живете, а по духу, если только Дух Божий живет в вас. Если же кто Духа Христова не имеет, тот и не Его. // А если Христос в вас, то тело мертво для греха, но дух жив для праведности» (Рим 8:2–10).

Павел утверждает, что для истинной жизни «по духу» мало соблюдения Закона — необходима благодать, даруемая Христом. При этом для него это не означает отмены тех великих Обетований, которые даны были Богом Аврааму и его потомкам — народу Израиля. Апостол далек от мысли, что Бог может отвергнуть Свой народ; более того — он говорит о высоком предназначении иудеев: «Итак, какое преимущество быть Иудеем, или какая польза от обрезания? // Великое преимущество во всех отношениях, а наипаче в том, что им вверено слово Божие. // Ибо что же? если некоторые и неверны были, неверность их уничтожит ли верность Божию? // Никак» (Рим 3:1–4). Никак, ибо Бог всегда верен, и Его дары и Обетования непреложны. Но и здесь Павел подчеркивает, что обрезание, символизирующее в иудейской традиции Завет с Богом, может быть подлинным или неподлинным в зависимости от воли и поступков человека; важно «внутреннее» обрезание, «обрезание сердца», о котором говорится и в древних текстах Торы: «Ибо не тот Иудей, кто таков по наружности, и не то обрезание, которое наружно, на плоти; // Но тот Иудей, кто внутренно таков, и то обрезание, которое в сердце, по духу, а не по букве: ему и похвала не от людей, но от Бога» (Рим 2:28–29). Павел утверждает, что преимуществ перед лицом Бога нет ни у иудеев, ни у христиан, ни у эллинов (язычников), ибо все зависит от истинной жизни «по духу», от подлинной веры, которая должна дополнить «дела закона»: «Итак, что же? имеем ли мы преимущество? Нисколько; ибо мы уже доказали, что как Иудеи, так и Еллины, все под грехом. <…> // Где же то, чем бы хвалиться? уничтожено. Каким законом? законом дел? Нет, но законом веры. // Ибо мы признаем, что человек оправдывается верою, независимо от дел закона. // Неужели Бог есть Бог Иудеев только, а не и язычников? Конечно, и язычников: // Потому что один Бог, Который оправдает обрезанных по вере и необрезанных чрез веру. // Итак, мы уничтожаем закон верою? Никак; но закон утверждаем» (Рим 3:9, 27–31).

Итак, показательно, как мысль Павла постоянно движется через парадоксы, через утверждения и отрицания себя самой к сложной диалектике Закона и Благодати, Закона и Свободы. Свобода мыслится апостолом не как свобода от соблюдения Закона Божьего, но как внутренняя свобода от побуждения нарушить Закон, как свобода исполнения заповедей по велению сердца. С.С. Аверинцев справедливо замечает: «Выход из тупика паулинизм ищет в мистической диалектике свободы, которая должна быть осмыслена не как свобода произвола, но как свобода от произвола, как самоотречение и в этом смысле как «смерть»: человек свободен от «закона» лишь в той мере, в которой он «умер» для произвола (Рим 6). В свободе человеку предлагается найти «благодать» — данную свыше возможность к выходу из инерции зла, и «любовь» — внутреннюю готовность к самоотречению»[545]. При этом высшим критерием ценностей для апостола Павла является именно любовь, связующая Бога и человека, человека и человека, та истинная любовь, без которой невозможно ни достижение Царства Божьего, ни подлинно человеческое, по Божеским законам, устроение жизни на земле. Безусловно, любовь является сердцем духовной и социальной утопии апостола Павла. Самый настоящий гимн любви содержится в 1-м Послании к Коринфянам, где любовь провозглашается самым главным в триединстве «вера, надежда, любовь»: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая, или кимвал звучащий. // Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. // И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, — нет мне в том никакой пользы. // Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, // Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, // Не радуется неправде, а сорадуется истине; // Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. // Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. // Ибо мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем; // Когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится. // Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое. // Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан. // А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше» (1 Кор 13:1-13). И апостол Павел обращается к верующим со своим «категорическим императивом»: «Достигайте любви; ревнуйте о дарах духовных…» (1 Кор 14:1).

Особые черты паулинистского стиля наиболее ярко выражены в Посланиях к Римлянам, к Галатам, в двух Посланиях к Коринфянам. Они несомненно принадлежат перу апостола Павла. Однако некоторые из Посланий паулинистского цикла вызывали и вызывают сомнения в его авторстве не только у исследователей, но и у богословов, хотя в целом проблематика этих Посланий находится в русле идейных исканий апостола Павла. Одно из этих произведений — Послание к Евреям. Это Послание написано позже, чем остальные, и, как свидетельствуют некоторые моменты текста, обращено уже ко второму поколению христиан; так, в нем упоминается о смерти первых учителей, несших благую весть: «Поминайте наставников ваших, которые проповедывали вам слово Божие, и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их» (Евр 13:7; ср. 2:3). Кроме того, в отдельных фрагментах Послания к Евреям (см. Евр 8:4; 9:6) есть указание на продолжение богослужения в Иерусалимском Храме, т. е., возможно, оно написано еще до его разрушения в 70 г. н. э., и тогда его можно датировать временем между 65–70 гг. н. э. (по другим версиям, гораздо позднее — между 75–85 или 95–98 гг. н. э.). Кроме того, исследователи обращают внимание на большие отличия в стиле от Посланий, точно принадлежащих апостолу Павлу: Послание к Евреям написано по всем правилам греческого красноречия и обнаруживает хорошее знание александрийской философии; в нем практически отсутствуют гебраизмы, столь часто встречающиеся в писаниях Павла, а также сама манера речи — плавная, гладкая, с ритмически завершенными периодами — не похожа на темпераментную и очень личностную манеру Павла. Тертуллиан называл автором Варнаву, другие богословы — евангелиста Луку. Ориген говорил по поводу Послания к Евреям: «Кто написал это Послание, знает только один Бог». М. Лютер полагал, что Послание к Евреям написано Аполлосом, который, по свидетельству Луки, был иудеем из Александрии, мужем красноречивым и сведущим в Писаниях (Деян 18:24), и «сильно опровергал Иудеев всенародно, доказывая Писаниями, что Иисус есть Христос» (Деян 18:28), т. е. что Иисус и есть истинный Мессия, о котором говорили еврейские пророки. Показательно, что цитаты из Ветхого Завета в этом Послании приводятся не по оригиналу, а по греческому переводу — Септуагинте. Многие современные исследователи разделяют точку зрения на авторство Аполлоса. Кроме того, не совсем ясен вопрос с адресатом Послания к Евреям. Как полагал И.Д. Андреев, сам надзаголовок «к Евреям» «ни в коем случае не может говорить за то, что Послание имеет в виду обитателей Палестины или христиан из иудеев рассеяния»[546]. С его точки зрения, не свидетельствует об этом и цитирование Ветхого Завета: «Видно, что автор имеет дело с цитатами из книг, а не с действительностью, а книгу мог цитировать всякий»[547]. По мнению И.Д. Андреева, «в сущности, нет настоятельной нужды отыскивать адресата: перед нами скорее богословский трактат, чем послание»[548].

В самом Послании к Евреям ничего не говорится ни об авторе, ни о месте написания, ни об адресате. Цель автора — укрепить христиан, которые были выходцами из еврейской среды, в вере, предостеречь их от возвращения обратно в лоно иудаизма, доказать, что проповедь Христа и Его Предназначение Мессии и есть осуществление замысла Божьего, о котором говорится в иудейском Священном Писании, что Евангелие «снимает» самостоятельную значимость Ветхого Завета, что оно, а не Тора является истинным словом Божьим, что Иисус как Сын Божий гораздо выше пророка Моисея: «Бог, многократно и многообразно говоривший издревле отцам в пророках, // В последние дни сии говорил нам в Сыне, Которого поставил наследником всего, чрез Которого и веки сотворил» (Евр 1:1–2); «Посему мы должны быть особенно внимательны к слышанному, чтобы не отпасть» (Евр 2:1); «Моисей верен во всем доме Его, как служитель, для засвидетельствования того, что надлежало возвестить. // А Христос — как Сын в доме Его; дом же Его — мы…» (Евр 3:5–6).

Автор доказывает, что Иисус — подлинный Посланник Божий и Первосвященник (Евр 3:1), который гораздо выше Первосвященника Аарона, ибо Он был «наречен от Бога Первосвященником по чину Мелхиседека» (Евр 5:10). Иисус, произошедший в земной Своей ипостаси из колена Иуды, отменил служение левитов; Он, по подобию Мелхиседека, «священник иной, Который таков не по закону заповеди плотской, но по силе жизни непрестающей» (Евр 7:15–16), «Который не имеет нужды ежедневно, как те первосвященники, приносить жертвы сперва за свои грехи, потом за грехи народа; ибо Он совершил это однажды, принесши в жертву Себя Самого» (Евр 7:27). Здесь автор имеет в виду Первосвященников Иерусалимского Храма, совершавших ежедневные жертвоприношения, и утверждает, что последние отменены искупительной жертвой Сына Божьего. В равной степени и древний Завет, заключенный с праотцем еврейского народа Авраамом, «снят» новым Заветом, заключенным через Иисуса. При этом автор вольно цитирует пророка Иеремию, говорившего о «новом Завете» (Берит ѓа-хадаша), который, когда придет время, Господь заключит со Своим народом и законы которого будут начертаны в сердцах людей (Иер 31:31–33; ср. Евр 8:8–11). Однако, с точки зрения пророка Иеремии, это означает не отмену прежнего Завета с Авраамом, Моисеем и Давидом, но прояснение и осуществление его сути; согласно пророку, новый Завет, имеющий отношение к мессианским временам, не отменяет ни левитского служения, ни Обетования, данного Богом Своему народу. По мысли же автора Послания к Евреям, пророк, а его устами — Господь, «говоря «новый», показал ветхость первого; а ветшающее и стареющее близко к уничтожению» (Евр 8:9). Эти слова недвусмысленно свидетельствуют о полемическом задоре автора, стремящегося отменить то, что некогда было сказано в Торе и особенно в Книге Левит — о неотменимости Божьих Обетований, и о его недостаточной толерантности в вопросах веры, хотя далее он обосновывает понятие веры как «осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр 11:1) и приводит длинный перечень истинно верующих, предстающих именно в Ветхом Завете: Авель, Енох, Ной, Авраам, Сарра, Исаак, Иаков, Моисей и др. Автор именует их «облаком свидетелей» (Евр 12:1) истинной веры, путь к которой указал Иисус Христос: «Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же» (Евр 13:8). Апостол призывает евреев, обратившихся в новую веру, быть терпеливыми и стойкими в страданиях. В финале содержится сообщение, что освобожден из заточения Тимофей, вместе с которым автор надеется увидеть адресатов своего Послания.

Еще одно послание, отличающееся по стилю от Посланий апостола Павла, но связываемое с его именем, — Послание к Ефесянам. Оно адресовано христианской общине г. Эфес (Ефес) на западном берегу Малой Азии и, как предполагают исследователи, написано во время заключения Павла в Риме, но до создания Послания к Филиппийцам, т. е. между 60 и 63 гг. н. э. Известно, что Павел вел проповедь в Эфесе в 54 г. н. э. и немало способствовал поднятию уровня нравственности в городе, который прославился храмом Дианы (одним из семи чудес света), а также любовью к роскоши, расточительностью и развратом. В Эфесе существовала еврейская община, в которой также проповедовал Павел. Его усилиями во время второго, более чем двухлетнего, пребывания в Эфесе была создана община из обращенных в христианство евреев и греков-язычников (см. Деян 19:9). При этом некоторые прозелиты-язычники, занимавшиеся прежде колдовством и магией, сожгли свои дорогие гадательные книги стоимостью в 50 тысяч драхм (Деян 19:19). К Эфесской Церкви Павел и направляет свое Послание, написанное одновременно с Посланием к Колоссянам и Посланием к Филимону и переданное вместе с ними через одного и того же человека — сотрудника Павла Тихика.

По словам Иоанна Златоуста, Послание к Ефесянам «исполнено возвышеннейших созерцаний и догматов; в нем апостол изъясняет то, о чем почти нигде не писал». В первой части Послания (главы 1–3), посвященной догматике, Павел восхваляет Благодать, дарованную миру во Христе, благословения, вытекающие из этой Благодати. Вторая часть (главы 4–6) является практической и посвящена христианской нравственности, чувствам и поступкам истинного христианина, предостережению от языческих пороков и соблазнов, козней дьявола. При этом Церковь изображается как Тело Христово, как полнота Христа: Бог, «воскресив Его из мертвых и посадив одесную Себя на небесах, // Превыше всякого начальства и власти, и силы и господства, и всякого имени, именуемого не только в сем веке, но и в будущем, // И все покорил под ноги Его, и поставил Его выше всего, главою Церкви, // Которая есть тело Его, полнота Наполняющего все во всем» (Еф 1:20–23).

Все Послание Ефесянам пронизывает мысль о единстве — всеединстве Церкви, единстве иудеев и язычников, веры и знания, небесного и земного, всех проявлений христианской жизни. Величие христианства, согласно Павлу, в единении всех людей и в братской любви. Апостол призывает адресатов своего Послания быть достойными звания христианина: «Итак я, узник в Господе, умоляю вас поступать достойно звания, в которое вы призваны, // Со всяким смиренномудрием и кротостью и долготерпением, снисходя друг ко другу любовью, // Стараясь сохранять единство духа в союзе мира. // Одно тело и один дух, как вы и призваны к одной надежде вашего звания; // Один Господь, одна вера, одно крещение. // Один Бог и Отец всех, Который над всеми, и чрез всех, и во всех нас. // Каждому же из нас дана благодать по мере дара Христова» (Еф 4:1–7). Павел призывает христиан жить «в любви, как и Христос возлюбил нас и предал Себя за нас в приношение и жертву Богу» (Еф 5:2), предостерегает от сквернословия и разврата, учит нравственной семейной жизни, ссылаясь на заповеди, данные в Пятикнижии Моисеевом: «Так должны мужья любить своих жен, как свои тела: любящий свою жену любит самого себя. // Ибо никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но питает и греет ее, как и Господь Церковь; // Потому что мы члены тела Его, от плоти Его и от костей Его. // Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть» (Еф 5:28–31); «Дети, повинуйтесь своим родителям в Господе, ибо сего требует сраведливость. // «Почитай отца твоего и мать», это — первая заповедь с обетованием: // «Да будет тебе благо, и будешь долголетен на земле». // И вы, отцы, не раздражайте детей ваших, но воспитывайте их в учении и наставлении Господнем» (Еф 6:1–4).

Как писал Э. Нюстрем, «это Послание сторицей вознаградило ефесян за языческие книги, которые они сожгли. Оно представляет в целом дивный, торжественный гимн похвалы Божественной Благодати и Любви»[549]. Все это так, но Послания апостола Павла сильны именно диалектикой своей мысли и парадоксальным, остро личностным стилем. С.С. Аверинцев пишет: «Послания апостола Павла тем и отличаются от бесчисленных памятников христианской назидательной словесности, что в них мысль идет через противоречия и мучительно борется сама с собою. Это придает паулинистским текстам пульсацию жизни. В них органично воспринята и по-новому разработана форма диатрибы с ее «поли-фоничностью» внутреннего спора, в ходе которого автор перебивает себя и спорит с возможными выводами из собственных рассуждений»[550]. Как отмечает исследователь, Послания апостола Павла предвосхитили стиль средневековой экспрессивности и оказали безусловное влияние не только на мышление, но и на стиль последующих поколений христианских богословов, как восточных (православных), так и западных (католических): «В конце IV в. такой столп церковной литературы, сам оказавший колоссальное влияние на последующие века, как Иоанн Златоуст, не только чтил в Павловых Посланиях священный текст, но и любовался ими эстетически; собственный стиль Иоанна, острый и напряженный, во многом конгениален этому образцу»[551]. В свою очередь Августин Блаженный создает в своей «Исповеди» «органичный и цельный сплав вергилианской классики, библейского лиризма Псалмов и пафоса Павловых Посланий»[552]. Этот пафос так или иначе отзывается в творчестве христианских богословов и проповедников различных эпох.

ЖАНР АПОКАЛИПСИСА В НОВОМ ЗАВЕТЕ (ОТКРОВЕНИЕ ИОАННА БОГОСЛОВА)

Новозаветный канон завершает книга, стоящая несколько особняком от других и, быть может, в наибольшей степени связанная с ветхозаветной топикой и стилистикой, прежде всего пророческой и апокалиптической, — Апокалипсис, или Откровение Иоанна Богослова. Это первая по времени книга, которая зафиксировала в названии греческое слово αποκάλυψις («откровение») как жанровое обозначение.

Время появления новозаветного Апокалипсиса и его авторство до сих пор вызывают споры среди исследователей. Непростым было и вхождение этой книги в христианский канон. Во 2–3-й главах Апокалипсиса речь идет о письмах к семи малоазийским Церквам, и это свидетельствует, что автор хорошо знал их, интересовался их судьбой и, возможно, жил в этой среде. Общая картина жизни христианских общин, развернутая в книге, говорит о том, что ее можно датировать концом I в. н. э. Важным датирующим фактором служит указание Иринея на то, что «Откровение было незадолго до нашего времени, почти в наш век, под конец правления Домициана», т. е. около 95 г. н. э.[553] Однако в книге есть эпизоды и данные, которые поддаются толкованию только в свете более раннего времени. Так, Откр 11:1–2 предполагает существование Иерусалимского Храма, разрушенного римлянами в 70 г. н. э. В связи с этим исследователи считают, что к созданию Апокалипсиса имеют отношение разные авторы, что, возможно, наиболее ранние слои книги относятся к эпохе, когда еще существовал Храм, а затем были добавлены другие тексты. «Книга на иудейской основе могла появиться ок. 70 г. из-под пера апостола Иоанна, но впоследствии в нее вошел ряд вставок и дополнений»[554]. Однако Апокалипсис свидетельствует об удивительном единстве стиля, и этот стиль, страстный, напряженный, местами яростный, непохож на стиль Евангелия от Иоанна или Посланий Иоанна.

Согласно преданию, в царствование Домициана Иоанн Богослов был схвачен в Риме «за слово Божие и свидетельство Иисуса Христа», подвергнут страшным пыткам у Латинских ворот (при этом ни яд, ни кипящее масло, в котел с которым был погружен святой, не смогли повредить ему) и отправлен в ссылку на полупустынный остров Патмос, где он удостоился великого Откровения о грядущих судьбах Церкви и всего мира, о конце неправедной истории и наступлении Мессианской эры. Все это он изложил в книге, которую назвал Апокалипсисом, и написана она раньше Евангелия от Иоанна, которое апостол создал в Эфесе, где поселился после возвращения из ссылки. В христианской традиции, в европейском искусстве и литературе Патмос навсегда связался с образом Иоанна Богослова и его Апокалипсисом, стал символом Откровения. Таким он предстает в одном из поздних философских гимнов великого немецкого поэта Фридриха Гёльдерлина — «Патмос», который открывается знаменитыми строками: «Близок Бог // И непостижим. // Где опасность, однако, // Там и спасенье» (здесь и далее перевод В. Микушевича). Размышляя о непостижимой близости Бога человеку и одновременно о Его совершенной непостижимости, чем ближе Он к человеку, о Христе и Его жертве во имя людей, Гёльдерлин не может не вспомнить о том, кто, наделенный особой тонкостью души и прозорливостью духа, получил особое Откровение на Патмосе:

Не так великолепен Патмос,

Как богатый родниками Кипр

Или другой какой-нибудь

Остров,

Но все же

В бедном своем дому

Гостеприимен он;

Когда, потерпев кораблекрушение,

Тоскуя по родине

Иль по усопшему другу,

К нему приблизится

Путник, Патмос не хмурится, и дети его,

Голоса жаркой рощи,

Шорох песка и треск

Почвы сухой,

Слушают гостя, и жалобам

Вторит остров любовно. Так однажды

Приютил он любимого Богом

Провидца, который в юности блаженной

Неизменно сопутствовал

Сыну Всевышнего, ибо

Любил грозой овеянный простоту

Ученика, и видел, внимательный,

Воочию лик Божий, когда,

Тайне лозы виноградной причастные,

Они сидели за вечерей,

И, великой душой все спокойно предчувствуя,

Смерть возвестил Господь и любовь последнюю…

Апокалипсис Иоанна Богослова, насыщенный причудливыми и экстатическими образами, генетически связанными прежде всего с Книгой Даниэля, имеет достаточно четкую структуру. После введения (Откр 1:1 8), или первого эпизода, автор, находясь в особом экстатическом состоянии («в духе»), получает повеление написать послания семи малоазийским Церквам (Откр 1:9–3:22). Затем (эпизод второй) Агнец (Христос) снимает одну за другой семь печатей с таинственной книги, которую он взял из десницы Сидящего на престоле (т. е. Самого Бога) и в которую вписаны судьбы мира (Откр 4:1–8:5). Следующий обширный эпизод — третий — связан с изображением семи ангелов, трубящих в трубы и возвещающих страшные казни грешному миру (Откр 8:6–11:19). Далее (эпизод четвертый) предстают видения «жены, облеченной в солнце», рождающей Младенца-Мессию, а также видение змея-дракона, зверя и грядущего Страшного Суда, который произведет Сын Человеческий (Откр 12–14). Пятая обширная картина связана с описанием семи чаш Божьего гнева, проливающихся на землю (Откр 15–16), и видением «вавилонской блудницы» — Римской империи, обреченной на гибель (Откр 17:1–19:10). Шестой эпизод рисует второе пришествие Христа; при этом огненное озеро поглощает дракона и зверя; сатана связан на тысячу лет, и воцаряется Царство Божье на земле; затем сатана освобожден и наступает время окончательного сражения Добра и Зла и Высшего Суда (Откр 19:11–20:15). Седьмой, последний, эпизод рисует видения обновленного мира («нового неба и новой земли»), Небесного Иерусалима (Откр 21:1–22:5). Финал 22-й главы является заключением ко всей книге (Откр 22:6–21).

«Все содержание Апокалипсиса, вправленное в эту раму семи видений (кроме глав 2-й и 3-й), исчерпывается пророчествами о пришествии Иисуса, политическими предсказаниями и грузной оправой иудейской апокалиптики…Ожидание близкого пришествия Иисуса сообщает всей книге приподнятый, напряженный тон. С этой стороны она вполне вводит нас в настроение первохристианской общины»[555]. Действительно, автор Апокалипсиса живет в страстном ожидании и предчувствии близкого конца времен. Неслучайно в финале книги устами Ангела Откровения, а затем самого апокалиптика сказано: «…не запечатывай слов пророчества книги сей; ибо время близко. // <…> Се, гряду скоро, и возмездие Мое со Мною, чтобы воздать каждому по делам его. // Я есмь Алфа и Омега, начало и конец, первый и последний. // <…> Свидетельствующий сие говорит: ей, гряду скоро! аминь. Ей, гряди, Господи Иисусе! // Благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми вами. Аминь» (Откр 22:10, 12–13, 20–21).

Откровение Иоанна Богослова насыщено многочисленными аллюзиями на Книги Пророка Иезекииля и Пророка Даниила и прямыми цитатами из них. Так, уже во введении предстает видение семи светильников, символизирующих семь Церквей, и среди них — видение «подобного Сыну Человеческому, облеченному в подир[556] и по персям опоясанного золотым поясом: // Глава Его и волосы белы, как белая волна, как снег; и очи Его — как пламень огненный; // И ноги Его подобны халколивану, как раскаленные в печи; и голос Его — как шум вод многих…» (Откр 1:13–15). Это видение сразу же отсылает читателя к топике двух упомянутых выше ветхозаветных книг (ср. Иез 1:26; 43:2; Дан 7:9; 10:5–6, 16). И далее аллюзивные пласты, связанные с видениями Иезекииля и тайновидца и тайноведца Даниила, являются определяющими в Апокалипсисе, но дополняются необычайным творческим воображением самого автора. Практически прямое цитирование знаменитой 1-й главы Книги Пророка Иезекииля — главы, которая условно именуется «Видение Иезекииля» и содержит в себе описание необычной теофании — Небесной Колесницы (Меркавы), Престола Славы Божьей, мы видим в 4-й главе Апокалипсиса: «И тотчас я был в духе; и вот, престол стоял на небе, и на престоле был Сидящий; // И Сей Сидящий видом был подобен камню яспису и сардису; и радуга вокруг престола, видом подобная смарагду. // <…> И пред престолом море стеклянное, подобное кристаллу; и посреди престола и вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади. // И первое животное было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лице, как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему. // И каждое из четырех животных имело по шести крыл вокруг, а внутри они исполнены очей; и ни днем ни ночью не имеют покоя, взывая: свят, свят, свят Господь Бог Вседержитель, Который был, есть и грядет» (Откр 4:2–3; 6–8). В то же время, когда создавался новозаветный Апокалипсис, в еврейской традиции начинает свой путь «мистика Меркавы» (она же — «мистика Чертогов, Дворцов, или Престолов»), связанная с толкованием Небесной Колесницы, увиденной Иезекиилем, и путешествием мистиков, «сошедших в Меркаву», к Престолу Всевышнего, чтобы постичь Божественные тайны, в том числе и конечные судьбы мира. Возможно, что автор Апокалипсиса творит в русле этой традиции, соединяя акценты иудейские и христианские (быть может, и происходя из иудеохристианской среды).

Так же близок иудейской традиции (прежде всего традиции устного толкования Торы, носителями которой были фарисеи и из которой вырастает раввинистическая традиция) образ таинственной Небесной Книги, в которую вписаны Самим Всевышним все судьбы мира и судьба каждого человека и которая запечатана семью печатями (ср.: Мидраш определяет Песнь Песней как «Слово за семью печатями», т. е. несущее в себе великую Божественную тайну). Представление о Небесной Книге, в которую вписаны все судьбы мира и которую могут прочитать посвященные, свойственно, как уже отмечалось, апокрифической апокалиптике. В новозаветном Апокалипсисе книгу, «написанную внутри и отвне, запечатанную семью печатями» (Откр 5:1), держит в своей деснице Сидящий на престоле (т. е. Бог), и не находится никого, кто был бы достоин ее раскрыть и прочесть. «И видел я Ангела сильного, провозглашающего громким голосом: кто достоин раскрыть сию книгу и снять печати ее? // И никто не мог, ни на небе, ни на земле, ни под землею, раскрыть сию книгу, ни посмотреть в нее. // И я много плакал о том, что никого не нашлось достойного раскрыть и читать сию книгу, и даже посмотреть в нее» (Откр 5:2–4). И один из старцев, сидящих на своих престолах вокруг Престола Божьего (вероятно, предстоятелей молодых христианских Церквей), утешая автора, говорит: «…не плачь, вот, лев от колена Иудина, корень Давидов, победил и может раскрыть сию книгу и снять семь печатей ее» (Откр 5:5). Безусловно, как «лев от колена Иудина, корень Давидов» (ср. Быт 49:9; Ис 11:1, 10) определен Мессия — Иисус Христос. Он предстает в видении новозаветного автора как жертвенный Агнец с семью рогами и семью очами (многократно обыгрывается сакральное число «семь»): «И я взглянул, и вот, посреди престола и четырех животных и посреди старцев стоял Агнец как бы закланный, имеющий семь рогов и семь очей, которые суть семь духов Божиих, посланных во всю землю. // И Он пришел и взял книгу из десницы Сидящего на престоле» (Откр 5:6–7). После этого животные (в них христианская традиция, как уже говорилось ранее, увидела указание на четырех евангелистов) и старцы воспели Агнцу «новую песнь»: «…достоин Ты взять книгу и снять с нее печати; ибо Ты был заклан, и кровию Своею искупил нас Богу из всякого колена и языка, и народа и племени…» (Откр 5:9).

После поклонения всего земного Агнцу и Живущему во веки веков (Единому Богу) начинается «снятие печатей», т. е. обнажение скрытых тайн, истинного состояния мира и грядущего наказания. Именно в видениях 6-й главы появляются после поочередного снятия первых четырех печатей четыре знаменитых «всадника апокалипсиса» («апокалиптические всадники») — суровые посланники Бога, которые будут осуществлять наказание грешного мира, станут вестниками страшных потрясений мира перед лицом приближающегося его конца. Как известно, это всадник на белом коне, всадник на рыжем коне, всадник на вороном коне и самый таинственный и страшный — всадник на «бледном» коне: «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть; и ад следовал за ним, и дана ему власть над четвертою частью земли — умерщвлять мечем и голодом, и мором и зверями земными» (Откр 6:8). При этом перед явлением каждого всадника одно из четырех животных громовым голосом говорит: «Иди и смотри» (Откр 6:1, 3, 5, 7). Эти слова стали формулой самого невыносимого и страшного знания, которого, тем не менее, нельзя избежать.

И далее продолжаются страшные видения. После снятия пятой печати апокалиптик видит под жертвенником души убиенных за веру, которые взывают к Богу, требуя возмездия: «И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка святый и истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу? // И даны были каждому из них одежды белые, и сказано им, чтобы они успокоились еще на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число» (Откр 6:10–11). Эти слова недвусмысленно свидетельствуют о том, что при всех нестерпимых страданиях лучших, праведных людей мира чаша Божьего терпения и гнева еще не переполнилась. После снятия шестой печати автор и герой видит «великое землетрясение», которое символизирует потрясение всех основ мироздания перед великим Днем гнева Господня; вся картина отличается особой экспрессивностью, соединением символики и очень конкретных, предметных, даже натуралистических сравнений: «…и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь; // И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясенная сильным ветром, роняет смоквы свои; // И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих; // И цари земные и вельможи, и богатые и тысяченачальники и сильные, и всякий раб и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор. // И говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца; // Ибо пришел великий День гнева Его, и кто может устоять?» (Откр 6:12–17).

Затем апокалиптик видит четырех Ангелов, стоящих «на четырех углах земли» и сдерживающих четыре ветра, и еще одного — «восходящего от востока солнца и имеющего печать Бога Живого» (Откр 7:1). Обращаясь к четырем Ангелам, «которым дано вредить земле и морю» (Откр 7:2), пятый просит: «Не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревам, доколе не положим печати на челах рабов Бога нашего» (Откр 7:3). Из народа Израиля отмеченных печатями Божьего Спасения (или, возможно, особого служения) оказалось 144 тысячи — по 12 тысяч от каждого из 12-ти колен Израилевых (далее, в Откр 14:1, уточняется, что на челе верных Богу запечатлено Его имя — непроизносимый Тетраграмматон). А затем автор видит у престола и перед Агнцем огромное множество людей «из всех племен и колен, и народов и языков… в белых одеждах и с пальмовыми ветвями в руках своих» (Откр 7:9), и все они восклицают: «…спасение Богу нашему, сидящему на престоле, и Агнцу!» (Откр 7:10). Как объясняет один из старцев, облаченные в белые одежды — святые мученики и страдальцы за веру: «…это те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили одежды свои кровию Агнца; // За это они пребывают ныне пред престолом Бога и служат Ему день и ночь в храме Его, и Сидящий на престоле будет обитать в них. // Они не будут уже ни алкать, ни жаждать, и не будет палить их солнце и никакой зной: // Ибо Агнец, Который среди престола, будет пасти их и водить их на живые источники вод, и отрет Бог всякую слезу с очей их» (Откр 7:14–17). Эти строки несут в себе аллюзии на Книгу Пророка Исаии (Ис 25:8), Псалом 35-й (Пс 35:8) и в особенности на знаменитый Псалом 22-й: «Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: // Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, // Подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. // Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною…» (Пс 22:1–4).

После снятия седьмой печати наступает абсолютное безмолвие — в преддверии самого важного и самого страшного, что должно произойти. Пред Богом предстают семь Ангелов с трубами Страшного Суда. Однако сначала еще один Ангел возлагает на жертвенник кадильницу с фимиамом, несущим в себе молитвы всех святых, обращенные к Богу, — молитвы за этот грешный мир. После этого начинают трубить семь Ангелов и с каждым трубным звуком страшные бедствия обрушиваются на землю. Весь этот фрагмент содержит в себе аллюзии прежде всего на десять казней египетских в Книге Исхода и на апокалиптические видения пророков Иезекииля, Осии, Иоиля. Впоследствии здесь увидят указания на различные катаклизмы и катастрофы, в том числе и на Чернобыльскую катастрофу (слово «чернобыль» в переводе с украинского означает «полынь»): «Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. // Имя сей звезде полынь; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки» (Откр 8:10–11).

После пятой трубы явилась падшая звезда, отворившая кладезь бездны, из которой выходит дым, а с ним — страшная саранча, закованная в броню, с хвостами и ядом скорпионов, предназначенная медленно мучить людей, на которых нет печати Божьей: «В те дни люди будут искать смерти, но не найдут ее; пожелают умереть, но смерть убежит от них» (Откр 9:6). Саранча предстает как воинство самого Аваддона, или Аполлиона («губителя»): «Царем над собою имела она ангела бездны; имя ему по-Еврейски Аваддон, а по-Гречески Аполлион» (Откр 9:11). Затем, после шестой трубы, является конница с необычными конями — с львиными головами и хвостами, подобными змеям; из пастей лошадей выходили губительные огонь, дым и сера (Откр 9:13–21).

В преддверии седьмой трубы является сильный Ангел с радугой над головой, «и лице его как солнце, и ноги его как столпы огненные». Из рук этого Ангела, одна нога которого стоит на море, другая — на земле, а голос напоминает рык льва, герой получает раскрытую книжку, которую голос с неба, звучавший для него и в самом начале, повелевает съесть, т. е. буквально напитаться словом Божьим (эта сцена напоминает сцену пророческого призвания Иезекииля с поеданием свитка; см. Иез 2:8–10; 3:1–3): «И взял я книжку из руки Ангела и съел ее; и она в устах моих была сладка, как мед; когда же съел ее, то горько стало во чреве моем. // И сказал он мне: тебе надлежит опять пророчествовать о народах и племенах и языках и царях многих» (Откр 10:10–11).

Седьмой Ангел возвещает звуком своей трубы о превращении земного мира в Царство Божье, о наступлении Страшного Суда и воскресения мертвых: «И рассвирепели язычники; и пришел гнев Твой и время судить мертвых и дать возмездие рабам Твоим, пророкам и святым и боящимся имени Твоего, малым и великим, и погубить губивших землю. // И отверзся Храм Божий на небе, и явился Ковчег Завета Его в Храме Его; и произошли молнии и голоса, и громы и землетрясения и великий град» (Откр 11:18–19). Далее предстает видение жены, облеченной в солнце, — Богородицы, рождающей Мессию: «…под ногами ее луна, и на голове ее венец из двенадцати звезд. // Она имела во чреве и кричала от болей и мук рождения» (Откр 12;1–2). В этом видении очевидны аллюзии на знаменитый сон Иосифа (Быт 37:9–10), где солнце — его отец Иаков (Израиль), луна — его мать Рахель, двенадцать звезд — двенадцать сыновей Иакова, от которых образуется народ Израиля. В свою очередь народ (община) Израиля часто предстает у пророков в образе женщины, рождающей впервые и в муках приносящей в мир Мессию (этот же образ встречается в Кумранских Гимнах и кумранской апокалиптике). Учитывая эту символику, образ «жены, облеченной в солнце», можно истолковать не только как конкретное указание на Деву Марию (к тому же апокалиптик не использует слово «дева»), но и как указание на народ Израиля (на Иакова — «солнце») в целом. «И родила она младенца мужеского пола, которому надлежит пасти все народы жезлом железным; и восхищено было дитя ее к Богу и престолу Его» (Откр 12:5). Эти слова недвусмысленно свидетельствуют, во-первых, о понимании апокалиптиком Мессии как сурового и справедливого пастыря, а во-вторых — о его убежденности в Божественном происхождении Мессии, изначально существовавшего у Бога (подобное представление было у ессеев-кумранитов; представление о вечности души Мессии, порожденной самой Шехиной — имманентностью Бога миру, Его женской ипостасью в Нем же — свойственно и еврейской традиции).

Одновременно апокалиптику является видение большого красного дракона с семью головами и десятью рогами; дракон пытался пожрать младенца, рожденного женой; жена спасается от дракона в пустыне (Откр 12:3–6). Затем на небе разворачивается борьба: с драконом вступают в сражение ангелы под водительством архангела Михаила (Откр 12:7), и в результате дракон — он же «древний змей» (т. е. тот, кто издревле воплощал зло и соблазнил Адама и Еву), дьявол и сатана — был низвержен на землю: «И низвержен был великий дракон, древний змей, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним. // И услышал я громкий голос, говорящий на небе: ныне настало спасение и сила и Царство Бога нашего и власть Христа Его, потому что низвержен клеветник братий наших, клеветавший на них пред Богом нашим день и ночь. // Они победили его кровию Агнца и словом свидетельства своего…» (Откр 12:9–11).

Итак, дракон-сатана низвержен на землю, и на земле воцаряется горе, потому что сатана свирепеет, зная, как мало ему осталось: «Итак, веселитесь небеса и обитающие в них! Горе живущим на земле и на море, потому что к нам сошел диавол в сильной ярости, зная, что не много ему остается времени!» (Откр 12:12). Согласно концепции новозаветного апокалиптика, действия сатаны в преддверии Эсхатона становятся все более явными, очевидными. Он преследует жену, родившую Младенца Мессию, но она спасается с помощью данных ей орлиных крыльев и улетает в пустыню. Змей-сатана пускает вслед жене из своей пасти реку, чтобы вода поглотила ее, но земля поглощает реку и спасает жену. «И рассвирепел дракон на жену и пошел, чтобы вступить в брань с прочими от семени ее, сохраняющими заповеди Божии и имеющими свидетельство Иисуса Христа» (Откр 12:17).

В преддверии конца времен разрастается и сгущается зло. Именно поэтому следующая, 13-я, глава насыщена видениями зла — видениями страшных зверей, проливающих кровь праведных и верных Богу. Эта «звериная» символика заставляет сразу же вспомнить подобную символику в Книге Даниэля, где она указывает на звероподобное, а не человеческое лицо неправедной истории, тиранических царств, которые должно сменить Царство Божье, установленное Сыном Человеческим, когда и начнется подлинная история, с подлинно человеческим лицом. Кроме того, «звериная» символика Книги Даниэля содержит указание на конкретное время Антиоха IV Эпифана и преследования иудейской веры. Сходное соединение обобщенной и конкретной символики мы находим в Апокалипсисе. Так, апокалиптик видит выходящего из моря (как и в видении пророка Даниила) зверя с семью головами и десятью рогами, на которых десять диадем (царских корон), «а на головах его имена богохульные» (Откр 13:1). Фантастический многоголовый зверь похож на барса, но с лапами медведя и пастями льва. Власть ему дает дракон, чтобы зверь заставил всех поклоняться дракону: «И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его и жилище Его и живущих на небе. // И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем. // И поклонятся ему все живущие на земле, которых имена не написаны в книге жизни у Агнца, закланного от создания мира. // Кто имеет ухо, да слышит» (Откр 13:6–9). Последняя фраза намекает, что в сказанном содержится крайне важный скрытый смысл: речь идет об антихристе (антимессии), который получит особую власть от сатаны и будет возглавлять его воинство и обольщать мир в преддверии конца времен. Процитированные строки подтверждают также концепцию предвечного Мессии, жертва Которого во имя Спасения мира изначально существовала в замысле Бога.

Апокалиптик видит еще одного зверя — на этот раз выходящего из земли, с двумя рогами, как у барана, и говорящего подобно дракону. Итак, это еще одно орудие дракона-сатаны и первого зверя — антихриста: «Он действует пред ним со всею властью первого зверя и заставляет всю землю и живущих на ней поклоняться первому зверю… // И творит великие знамения, так что и огонь низводит с неба на землю пред людьми. // И чудесами, которые дано было ему творить перед зверем, он обольщает живущих на земле, говоря живущим на земле, чтобы они сделали образ зверя…» (Откр 13:12–14). Итак, второй зверь предстает как особый искусник или кудесник (колдун, маг, волхв; далее он определен также как лжепророк), который заставляет людей поклоняться образу зверя. Он умеет оживить образ зверя и с его помощью усмирять и уничтожать непокорных: «И дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя и говорил и действовал так, что убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя. // И он сделал то, что всем — малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам — положено будет начертание на правую руку их или на чело их, // И что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его. // Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть» (Откр 13:15–18).

Образ второго зверя и созданного им «образа зверя», а также особое «число зверя» (666) принадлежат к наиболее знаменитым и интригующим до сих пор воображение, до сих пор разгадываемых образов Апокалипсиса. Говоря о «числе зверя» как «числе человеческом», апокалиптик намекает на то, что это конкретная человеческая личность, страшный тиран, порабощающий и мучающий людей, уничтожающий верных Богу. Судя по всему, автор был знаком со становящейся еврейской мистической традицией, часто прибегающей к такому методу толкования текста, как гематрия — осмысление числового (цифрового) значения слова, ведь каждая буква в древнем алфавите имеет числовое значение и особым образом высчитывается числовое значение всего слова. В этом смысле число «666», запечатлевшееся в христианском сознании как страшное «число зверя», несет в себе указание на императора Нерона, отличавшегося особой жестокостью: именно имя Нерона, написанное на иврите, имеет числовое значение «666». Это еще раз подтверждает, что в Апокалипсисе, по словам С.С. Аверинцева, «зло изображено как «звериная» мощь римской государственности, все подминающая под себя»[557]. Одновременно, безусловно, имеется в виду любая тираническая, тоталитарная власть, нивелирующая человеческое сознание, уничтожающая его духовность, заставляющая его поклоняться псевдоценностям. Как известно, Нерон увлекался театром, считал себя великим актером и устроил страшный «спектакль» Риму в виде пожара. Может быть, на это намекает апокалиптик, когда говорит о низведении огня на землю и о чудесах, творимых зверем, оживляющим «образ зверя» — страшную машину уничтожения, в том числе и подлинной духовности. В любом случае в «образе зверя» можно увидеть указание на псевдодуховность, псевдокультуру, ложные ценности, заставляющие человека утрачивать образ Божий в себе и поклоняться животному, звериному началу — силе и власти, противостоящей Богу.

Видениям «звериной» истории и сгущения зла противостоят в Апокалипсисе видения истинной духовности и добра: «И взглянул я, и вот, Агнец стоит на горе Сионе, и с Ним сто сорок четыре тысячи, у которых имя Отца Его написано на челах. // <…>…это те, которые следуют за Агнцем, куда бы Он ни пошел. Они искуплены из людей, как первенцы Богу и Агнцу, // И в устах их нет лукавства; они непорочны пред престолом Божиим» (Откр 14:1, 4–5). Таким образом, апокалиптик недвусмысленно говорит об изначальности служения Спасению всего человечества избранного народа Божьего — народа Израиля, его лучшей, наиболее духовной части. Далее перед его внутренним взором разворачивается видение Ангела, летящего по небу и несущего миру Вечное Евангелие — Благую Весть о близящемся Суде Божьем и Спасении, «чтобы благовествовать живущим на земле и всякому племени и колену, и языку и народу; // И говорил он громким голосом: убойтесь Бога и воздайте Ему славу, ибо наступил час Суда Его; и поклонитесь Сотворившему небо и землю, и море и источники вод» (Откр 14:6–7).

Затем следуют видения Ангела, провозглашающего падение Вавилона, под которым имеется в виду прежде всего Рим, но и всякая неправедная, безбожная цивилизация: «…пал, пал Вавилон, город великий, потому что он яростным вином блуда своего напоил все народы» (Откр 14:8). Третий Ангел громким голосом возглашает грядущее наказание всем, кто поклоняется зверю: «…кто поклоняется зверю и образу его и принимает начертание на чело свое или на руку свою, // Тот будет пить вино ярости Божией, вино цельное, приготовленное в чаше гнева Его, и будет мучим в огне и сере пред святыми Ангелами и пред Агнцем; // И дым мучения их будет восходить во веки веков, и не будут иметь покоя ни днем, ни ночью поклоняющиеся зверю и образу его и принимающие начертание имени его» (Откр 14:9–11). Жесткость, с которой апокалиптик говорит о вечном наказании и вечных муках грешников, свидетельствует о близости его взглядов мировоззрению ессеев. Даже Сын Человеческий, являющийся, как и в Книге Даниэля, в облаке (облаках; см. Дан 7:13), предстает с острым серпом в руке, чтобы пожать грозную жатву на земле — свершить наказание грешников (Откр 14:14–16). И еще один Ангел с острым серпом выходит на грозную жатву: «И поверг Ангел серп свой на землю, и обрезал виноград на земле, и бросил в великое точило гнева Божия. // И истоптаны ягоды в точиле за городом, и потекла кровь из точила даже до узд конских, на тысячу шестьсот стадий» (Откр 14:1 –20). Знаменитый образ страшного гнева Божьего, обрушивающегося на грешников и сминающего их, как гроздья винограда в точиле (давильне для винограда), так что вместо вина течет кровь, в свою очередь восходит к Книге Пророка Исаии — к образу грозного, карающего и спасающего Бога, у Которого ризы красны, как одеяние у топтавшего гроздья в точиле: «Я топтал точило один, и из народов никого не было со Мною; и Я топтал их в ярости Моей; кровь их брызгала на ризы Мои, и Я запятнал все одеяние Свое; // Ибо день мщения — в сердце Моем, и год Моих искупленных настал. //…И попрал Я народы во гневе Моем, и сокрушил их в ярости Моей, и вылил на землю кровь их» (Ис 66:3–4, 6).

Образы страшного гнева Божьего нарастают и концентрируются в следующих главах Апокалипсиса. Перед взором апокалиптика предстают семь Ангелов, которым даны «семь последних язв, которыми оканчивалась ярость Божия» (Откр 15:1). Эти «язвы» символизируют кары, которые семь Ангелов должны обрушить на землю, равно как и «семь золотых чаш, наполненных гневом Бога, живущего во веки веков» (Откр 15:7). Ангелы изливают семь чаш гнева на землю, и страшные кары обрушиваются на грешников. Вся 16-я глава насыщена аллюзиями на описание казней египетских в Книге Исхода. При этом «бесовские духи», вышедшие из уст дракона, зверя и лжепророка в виде жаб, поднимают всех земных царей на сражение с Богом, собирая их в месте, именуемом Армагеддон (Откр 16:13–16). Армагеддон — искаженное ивритское ир Мегиддо («город Мегиддо»), или ѓар Мегиддо («гора Мегиддо»); Мегиддо в свою очередь — не только название реального древнего города, но и долины, над которой он стоит и которая является частью Изреельской долины, а также холма, на котором был расположен город. Мегиддо был ханаанейским городом, который вначале находился в уделе колена Иссахара, а затем был отдан колену Манассии (Иис Нав 12:21; 17:11; Суд 1:27). У «вод Мегиддо» (обозначение реки Кишон, или Киссон) некогда была одержана знаменитая победа Деворы и Барака над войском Сисры (Сисары), военачальника ханаанейского царя Иавина (Суд 5:19). Долина Мегиддо была отмечена еще несколькими сражениями, упомянутыми в Библии (см. 4 Цар 9:27; 23:29). Пророк Захария, говоря о конце времен, когда все народы выступят против Иерусалима, но Господь защитит его и накажет противников народа Божьего, пишет: «В тот день поднимется большой плач в Иерусалиме, как плач Гададриммона в долине Мегиддонской» (Зах 12:11). Возможно, упоминание Мегиддо (Армагеддона) как места, где соберутся богопротивники, связано в Апокалипсисе с аллюзией на этот стих пророка Захарии. Но так или иначе именно благодаря Апокалипсису в христианском сознании Армагеддон стал обозначением места решающего сражения Добра и Зла, а также названием самой битвы.

Одним из самых впечатляющих видений, нарисованных новозаветным апокалиптиком, является видение в 17-й главе Вавилона, под которым имеется в виду Римская империя, но также и любая богохульная тираническая держава, равно как и вся неправедная безбожная цивилизация. Рим-Вавилон предстает в виде мерзостной блудницы, «сидящей на водах многих» (Откр 17:1; под «водами многими» понимается множество народов, покоренных империей): «…и я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами. // И жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодействия ее; // И на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным. // Я видел, что жена упоена была кровию святых и кровию свидетелей Иисусовых…» (Откр 17:3–6). Все детали видения толкует автору и герою Ангел, и эти толкования (семь голов — семь холмов и т. д.), равно как и напоминание о преследованиях христиан, указывают именно на Рим: «Жена же, которую ты видел, есть великий город, царствующий над земными царями» (Откр 17:18). Эти неправедные цари и их потомки будут противостоять Богу и отдадут свою власть зверю, но всех их одолеет Агнец: «Они будут вести брань с Агнцем, и Агнец победит их; ибо Он есть Господь господствующих и Царь царей, и те, которые с Ним, суть званные и избранные и верные» (Откр 17:14).

Ангел, наделенный великой властью, слава которого освещает всю землю, вновь провозглашает падение Вавилона (Откр 18), а в сферах небесных начинается ликование — и в связи со справедливым возмездием Бога страшным грешникам и злодеям, и в связи с тем, что особый брачный пир утверждает Царство Божье: «…воцарился Господь Бог Вседержитель. // Возрадуемся и возвеселимся и воздадим Ему славу; ибо наступил брак Агнца, и жена Его приготовила себя. // И дано было ей облечься в виссон чистый и светлый; виссон же есть праведность святых. // И сказал мне Ангел: напиши: блаженны званные на брачную вечерю Агнца. И сказал мне: сии суть истинные слова Божии» (Откр 19:6–9). Топика брачного пира, связанная также с аллегорической и мистической интерпретацией Песни Песней, используется здесь для выражения истинной любви между Христом (Агнцем) и Церковью Христовой (Его Супругой).

Далее апокалиптик видит в распахнувшемся небе белого коня и на нем особого всадника — Слово Божье в одеянии, обагренном кровью, с острым мечом в устах: «…сидящий на нем называется Верный и Истинный, Который праведно судит и воинствует. // Очи у Него как пламень огненный, и на голове Его много диадим; Он имел имя написанное, которого никто не знал, кроме Его Самого; // Он был облечен в одежду, обагренную кровию. Имя Ему: Слово Божие. // И воинства небесные следовали за Ним на конях белых, облеченные в виссон белый и чистый. // Из уст же его исходит острый меч, чтобы им поражать народы. Он пасет их жезлом железным; Он топчет точило вина ярости и гнева Бога Вседержителя. // На одежде и на бедре Его написано имя: Царь царей и Господь господствующих» (Откр 19:11–16). В видении апокалиптика предстает воинство, возглавляемое зверем и царями земными и выступившее против Слова Божьего и воинства Его. Схвачены зверь и лжепророк, обольщавший людей своими чудесами, и ввергнуты живыми в «озеро огненное, горящее серою» (Откр 19:21). Многие, поклонявшиеся образу зверя, были поражены мечом Сидящего на белом коне.

Затем автор Апокалипсиса видит Ангела с большой цепью в руке и ключом от бездны. Цепью Ангел сковывает змия-дракона-сатану, заключает его в бездну и запечатывает ее, чтобы сатана тысячу лет не мог действовать в мире. Именно поэтому на тысячу лет на земле устанавливается Царство Божье, а затем на короткое время освобожден будет сатана, чтобы окончательно быть побежденным. Апокалиптик говорит о «первом воскресении» — тех, кто не поклонился зверю и образу его и погиб за веру, а в тысячелетнее Царство Божье на земле будет царствовать вместе с Христом: «Блажен и свят имеющий участие в воскресении первом: над ними смерть вторая не имеет власти, но они будут священниками Бога и Христа и будут царствовать с Ним тысячу лет» (Откр 20:6). Эти строки Апокалипсиса подпитывали надежды хилиастов — представителей хилиазма (греч. χιλιασμός — «тысячелетие»), особого течения в христианстве, с которым Христианская Церковь боролась как с ересью (особенно если тысячелетнее Царство Божье на земле представало как царство земных наслаждений[558]), но он упорно пробивался на новых и новых витках истории христианства. Само его появление вполне объяснимо: люди от века жаждут увидеть «новое небо и новую землю» именно на нашей земле; в особенно трагические времена они жаждут утешения в своих страданиях; именно поэтому хилиастические представления о тысячелетнем Царстве Божьем на земле и блаженстве с Христом ложились бальзамом на раны мучеников за веру в период римских гонений. Известно, что хилиазм был особенно распространен во II в. н. э. в малоазийских церквах. Хилиастические воззрения разделяли Папий Гиерапольский, Иустин Философ, Ириней Лионский. В III в. доктрины хилиазма придерживаются также многие, и среди них — Тертуллиан. В этом веке хилиазм особенно распространился в Египте: целая Арсноитская область из-за него отделилась от Александрийской Церкви. Когда же в IV в. гонения на христиан прекратились, мечтания хилиастов ушли на периферию христианского сознания, но не исчезли совсем. В соответствии с Апокалипсисом хилиасты усматривают в тысячелетнем земном Царстве Мессии переходную ступень к Царству Небесному.

«Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли, Гога и Магога, и собирать их на брань; число их — как песок морский. // И вышли на широту земли и окружили стан святых и город возлюбленный» (Откр 20:7). Однако в конце концов сатана окончательно будет ввергнут в «озеро огненное и серное, где зверь и лжепророк, и будут мучиться день и ночь во веки веков» (Откр 20:10). Опираясь на топику Книги Пророка Даниила, автор Апокалипсиса рисует Суд над всеми, кто жил на земле, кто был вписан в книгу жизни: «И увидел я мертвых, малых и великих, стоящих перед Богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мертвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими. // <…> И смерть и ад повержены в озеро огненное. Это — смерть вторая. // И кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное» (Откр 20:12, 14–15).

После пережитых страшных потрясений обновляется все мироздание: «И я увидел новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. // И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего» (Откр 21:1–2). Видение Небесного Иерусалима в финале Апокалипсиса принадлежит к наиболее знаменитым в этой книге. Генетически оно связано с видением Города на холме (высокой горе) и Храма, подробно описанных в финальных главах Книги Пророка Иезекииля (Иез 40–48). Это пророчество-видение у Иезекииля имеет конкретно-исторический и отдаленно-эсхатологический смысл: во-первых, речь идет о возрождении Иерусалима и Храма после Вавилонского плена; во-вторых — о полном преображении народа Божьего и всего мира, о Граде, символизирующем Мессианскую эру. Неслучайно двенадцать ворот Города называются именами колен Израилевых (Иез 48:31–34; так же они именуются и в Апокалипсисе; см. Откр 21:12), «а имя Городу с того дня будет: Господь там» (Иез 48:35). Символическое имя обновленного Иерусалима свидетельствует о полном раскрытии Божественной сущности, о полном Богопознании, возможном только в Мессианскую эру.

В сравнении с подробным и достаточно реалистичным описанием Иезекииля картина Небесного Иерусалима в Апокалипсисе более сжата и насыщена яркими красками. Перед нами предстает сказочный город: «Стена его построена из ясписа, а город был чистое золото, подобен чистому стеклу. // Основания стены города украшены всякими драгоценными камнями….» (Откр 21:18–19). В перечислении драгоценных камней апокалиптик во многом следует символике драгоценных камней, закрепленных, по преданию, на нагруднике (эфоде) Первосвященника (см. Исх 28:17–21). Кроме того, отличие видения Иоанна от видения Иезекииля — отсутствие материального Храма, ибо истинным Храмом являются Господь и Агнец. Тем самым апокалиптик, как некогда пророк Иеремия, выражает великую мечту о подлинно духовной религии, не нуждающейся во внешних атрибутах, а точнее — превращает Небесный Иерусалим в символ Царства Божьего: «Храма же я не видел в нем; ибо Господь Бог Вседержитель — Храм его, и Агнец. // И город не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего; ибо слава Божия осветила его, и светильник его — Агнец. // Спасенные народы будут ходить во свете его, и цари земные принесут в него славу и честь свою. // Ворота его не будут запираться днем, а ночи там не будет. // И принесут в него славу и честь народов; // И не войдет в него ничто нечистое, и никто преданный мерзости и лжи, а только те, которые написаны у Агнца в книге жизни» (Откр 21:22–27). Главное же — здесь получат утешение и награду, великую любовь Бога все праведники, все страдальцы за веру: «И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет; ибо прежнее прошло» (Откр 21:4). Лучезарная мечта о гармонии и победе над смертью — вечная мечта человечества — получает великую нравственную «подсветку»: «Блаженны те, которые соблюдают заповеди Его, чтобы иметь им право на древо жизни и войти в город воротами» (Откр 22:14).

Откровение Иоанна Богослова оказало огромное воздействие на последующую христианскую культуру, на европейское искусство и литературу. Под его влиянием развивается средневековая литература видений и мистерий, а также мартирология (произведения о мучениках за веру). Визионерская литература составляет важный пласт христианской религиозно-мистической литературы и европейской художественной литературы. Вершинами такой визионерской литературы, включающей осмысление судеб всего мира и апокалиптические мотивы, являются «Божественная Комедия» Данте и «Потерянный Рай» Дж. Милтона. Мотивы Апокалипсиса пронизывают европейское изобразительное искусство. Джеймс Холл указывает: «Последовательность фантастических образов с их часто весьма темным символическим значением — эти авторские «видения» — образуют свободный цикл тем, встречающихся в религиозном искусстве со времен Каролингского Возрождения. Их можно видеть в иллюстрированных манускриптах, в скульптуре, витражах и на фресках церквей, а также в графике. Знаменитая серия из пятнадцати гравюр, созданная Дюрером в конце XVI в., оказала большое влияние на более поздние интерпретации этого сюжета в Северной Европе, особенно во Франции»[559]. Образы и мотивы новозаветного Апокалипсиса наиболее востребованы искусством и литературой в сложные, переломные, трагические эпохи (например, в литературе и искусстве барокко, романтизма, декаданса). Они по-прежнему вдохновляют писателей и художников ХХ и начала ХХI в.; они необычайно распространены в современном кинематографе и массовой литературе.

НОВОЗАВЕТНЫЕ ГЕРОИ: ИСТОРИЯ И МИФ, РЕЦЕПЦИЯ В РЕЛИГИОЗНОЙ И ХУДОЖЕСТВЕННОЙ КУЛЬТУРЕ

Иисус исторический и Иисус легендарный (Йешуа га-Ноцри и Иисус Христос)

Новозаветные тексты (прежде всего Евангелия) подарили мировой культуре одно из самых совершенных воплощений духовности, нравственной чистоты, совершенства, красоты человека — образ Иисуса Христа, человека во всей полноте человечности и мистического Богочеловека. Иисус из Назарета стал самым известным в истории человечества человеком, самым популярным героем литературы и искусства. С Ним связана необозримая иконография, Ему посвящены горы литературы — не только религиозной, но и художественной, не только высокой и элитарной, но и массовой. Именно о Нем как о высшем проявлении Мирового Духа в истории, о высшем воплощении Красоты и Человечности размышлял Фридрих Гёльдерлин в поэме «Праздник мира»:

На пир бы многих я позвал…

Но Ты, Людей любивший ласково и строго,

Ты, восседавший под сирийской пальмой

Там, у колодезя Иакова, что по дороге в город,

Когда колосья гнулись на ветру, прохлада

Струилась от священных гор; когда

Друзья Твои, подобно облакам,

Стояли тенью вкруг Тебя, чтоб луч, святой и грозный,

Не ослепив людей, пробился к ним,

О Юноша, как сквозь лесную чащу…

Но Ты… Пока Ты говорил, сгущалась

Тень беспощадного предначертанья. Так проходит

И все небесное. Но не бесследно.

(Перевод В. Микушевича)

И о Нем же — не только как о Сыне Божьем, но и как о сыне еврейского народа — писала русская поэтесса Зинаида Гиппиус в годину новых тяжких страданий народа Божьего:

Он принял скорбь большой дороги.

Он первый, Он один,

Склонясь, умыл усталым ноги,

Слуга и Господин.

Он с нами плакал, Повелитель

И суши, и морей.

Он — Царь, и Бог наш, и Учитель,

И Он — еврей!

Как реального человека его звали Йещуа (Йешу) ѓа-Ноцри (иврит. Йешу — сокращ. от иврит. имени Йешуа, полная форма — Йеѓошуа, что означает «Господь [принесет] спасение», «Спасение от Господа»; приложение с определенным артиклем — ѓа-Ноцри — указывает на происхождение: из города Нацерат, или Нацрат; традиционная русская передача — через греческое посредство — Иисус Назаретянин, Иисус из Назарета). Он родился примерно в 4 г. до н. э. и погиб мученической смертью в 31 или 33 г. н. э. Йешуа ѓа-Ноцри был еврейским проповедником конца эпохи Второго Храма; Его последователи создали в рамках иудаизма особое течение, впоследствии обретшее статус (прежде всего усилиями Шауля (Саула) из Тарса — апостола Павла) новой монотеистической религии — христианства.

В христианской традиции Йешуа ѓа-Ноцри воспринимается как Мессия (иврит. Машиах), т. е. Помазанный [Богом], Помазанник [Божий], особый Избранник Божий, Который своей мученической смертью на Кресте искупил первородный грех Адама и Евы, открыл людям путь к Спасению и Который, второй раз явившись на землю в конце времен, окончательно избавит человечество от зла и подвластности греху. Переводом словосочетания Йешуа ѓа-Машиах на русский язык — через греческое посредство — является именование Иисус Христос.

Согласно христианской догматике, Иисус Христос выступает как Сын Божий, как второе лицо Троицы, как воплощение Божественного Логоса, как Богочеловек. При этом в Богочеловечестве Иисуса Христа, в соответствии с принятой Церковью в V в. н. э. концепцией, «нераздельно и неслиянно» соединяются полнота Божественной и полнота человеческой природы. В этом смысле христианский Богочеловек не является языческим человекобогом — героем, в котором наполовину представлены божественная и человеческая сущности. Тем не менее, как справедливо отмечается в статье «Иисус» в Краткой еврейской энциклопедии, «эти представления отражают попытку синтезировать диаметрально противоположные теологические концепции: монотеистический иудаизм последних десятилетий периода Второго Храма и синкретизм политеистических религий римско-эллинистического мира первых столетий н. э.»[560]. Безусловно, без еврейского Священного Писания — Танаха, вошедшего в Христианскую Библию на правах ее первой части — Ветхого Завета, культ Иисуса, придя на языческие земли, мог бы неразличимо слиться с культами умирающих и воскресающих богов.

В XIX в., в связи с развитием так называемой библейской критики и сравнительного изучения культур, многие исследователи пришли к выводу, что Иисус не существовал как историческая личность, но является всего лишь мифологическим образом. С этим не может согласиться современная наука, полагающая, что несмотря на шлейф легенд, окутывающих облик Иисуса Христа, Он был вполне реальным человеком, которого звали Йешуа ѓа-Ноцри. Библейские исследования подтверждают, что новозаветные тексты правдиво отражают реалии быта, социально-политические и духовно-религиозные проблемы жизни порабощенной Римом Иудеи в I в. н. э., что «в них предстает вполне правдоподобный образ фарисейского рабби, не чуждого ессейского мистицизма и аскетизма»[561].

Наиболее ранними текстами, в которых упоминается Йешуа ѓа-Ноцри, являются Послания апостола Павла (50–60-е гг. н. э.). Однако Павел не встречался с Йешуа ѓа-Ноцри при жизни, в его сочинениях нет жизнеописания Йешуа ѓа-Ноцри и характеристики Его личности; в них преобладает религиозно-метафизический аспект, связанный с Его Богочеловечеством (собственно, сама эта концепция принадлежит Павлу). Вторым по времени оформления на письме источником информации о Йешуа ѓа-Ноцри являются четыре канонических Евангелия (2-я половина I — начало II в. н. э.), в которых содержатся официально признанная Церковью биография Иисуса и Его учение.

Показательно, что в писавшейся в это же время «Иудейской войне» Иосифа Флавия имя Йешуа ѓа-Ноцри не упоминается, что отнюдь не свидетельствует в пользу Его несуществования, но, скорее, говорит о том, что Его имя еще не стало общеизвестным, а события, связанные с Ним, не воспринимались большинством Его современников как центральные события мировой истории. В другом важнейшем сочинении Иосифа Флавия — «Иудейские древности», в рассказе о жизни брата Йешуа ѓа-Ноцри, Иакова, вскользь упоминается Йешуа ѓа-Ноцри, «которого называют Мессией» (Древ 20:200–203). Однако короткий фрагмент, содержащий сообщение о проповеди перед народом, распятии, воскресении и явлении ученикам Йешуа ѓа-Ноцри, «мудрого человека, если только можно назвать его человеком» (Древ 18:63–64), исследователи единодушно считают более поздней интерполяцией, внесенной христианскими редакторами, ибо по смыслу этот фрагмент противоречит очевидному фарисейскому мировоззрению Иосифа Флавия.

О Йешуа ѓа-Ноцри упоминают римские историки Светоний и Тацит. Однако при этом первый не называет Его прямо, но говорит об изгнании евреев из Рима в связи с дискуссией о «помазаннике», не уточняя, идет ли речь о Йешуа ѓа-Ноцри или о Мессии вообще. Тацит же, рассказывая о преследованиях христиан Нероном, называет их последователями Христа, казненного Понтием Пилатом во времена Тиберия. В талмудических источниках, относящихся ко времени Йешуа ѓа-Ноцри, а также к первым десятилетиям после Его гибели, нет никаких упоминаний о нем. В более поздних частях Талмуда и в Мидраше имя Йешуа ѓа-Ноцри фигурирует в связи с общей полемикой с христианством, а сведения о Нем являются отражением евангельских и апокрифических христианских сюжетов, преломленных через еврейскую фольклорную традицию. Йешуа ѓа-Ноцри фигурирует также во множестве апокрифических евангелий разного времени, но в них сведения о Нем являются большей частью сказочно-фантастическими и противоречат друг другу.

Важнейшим источником, ярко запечатлевшим духовный облик Йешуа ѓа-Ноцри и Его деятельность, являются канонические Евангелия, где Он предстает как Иисус Христос. И хотя в Евангелиях проявляется тенденция противопоставления учения Иисуса учению фарисеев и иудаизму в целом (особенно ярко это выражено в Евангелии от Иоанна), они же (особенно синоптические — от Матфея, от Марка и от Луки) неопровержимо свидетельствуют о глубинной связи Йешуа ѓа-Ноцри и Его учения с еврейской религиозной и культурной традицией. Более того, задача евангелистов состояла в том, чтобы показать, что приход Йешуа ѓа-Ноцри предопределен еще в Торе и Пророках, что евангельская история — закономерное продолжение истории еврейских патриархов и народа Израиля в целом. Именно поэтому в Евангелиях обретают такую значимость типологические параллели между ветхозаветной и новозаветной историями, между событиями жизни героев Танаха и Иисуса Христа.

С точки зрения христианской традиции, все, что связано с выдающимися открытиями духа, запечатленными в Ветхом Завете, с деяниями и страданиями ветхозаветных праведников, «прообразует» евангельские события и эпизоды жизни Иисуса Христа (т. е. предваряет, предвещает эти события, подготавливает к их восприятию). В силу того что Мессия, согласно иудейским представлениям, должен быть потомком царя Давида, Иисус Христос получает соответствующую генеалогию (Матф 1:1– 16; Лук 3:23–38). При этом для авторов Евангелий совершенно не важно, что это происхождение по отцовской линии — от плотника Иосифа, который, согласно основной христологической концепции, не мог быть подлинным отцом Богочеловека (это еще раз подтверждает, с одной стороны, устойчивость основной концепции происхождения Мессии в еврейском сознании ко времени Йешуа ѓа-Ноцри, с другой — более позднее происхождение легенды о рождении Иисуса от Духа Святого в сравнении с формированием гипотетического единого первоисточника Евангелий).

Кроме того, крайне важно, что как Иосиф, так и Дева Мария происходят из колена Йеѓуды (Иуды), родом из которого был царь Давид. Только в силу происхождения из мессианского рода Иисус имеет право на титул истинного Помазанника — Царя Иудейского. Именно поэтому местом рождения Иисуса становится Бет-Лэхем (Вифлеем) — город, в котором родился Давид, хотя реальный Йешуа ѓа-Ноцри родился скорее всего в Назарете. Как тридцать лет было Давиду, когда он воцарился над всем Израилем (2 Цар 5:4), так и Иисус выходит на проповедь и возвещает наступление мессианских времен, достигнув тридцатилетнего возраста (Матф 4:17; Лук 3:23). В целом тридцать лет мыслятся уже в Танахе как возраст духовных свершений и осознания собственного предназначения: в этом возрасте Йосеф (Иосиф) становится кормильцем Египта, левиты начинают служение в Храме, Исаия принимает пророческое служение и т. п.

Жизнь Иисуса видится в Евангелиях как воплощение мессианских пророчеств, особенно пророчества Йешайаѓу (Исаии) об «отрасли от ствола Иессеева» (Ис 11:1), т. е. об особом потомке Йишая (Иессея), отца Давида. Благовещение Деве Марии, данное ангелом Гавриэлем (Гавриилом; Лук 1:26–38), соотносится с пророчеством Исаии, возвещенным иудейскому царю Ахазу (в связи с его запросом о судьбе осажденного Иерусалима), — о том, что «молодая женщина зачнет, родит сына и наречет его именем Иммануэль» (Ис 7:14), что означает на иврите «с нами Бог» (при этом стоящее в ивритском тексте слово альма — «молодая женщина» — и в Евангелии от Луки, и в Книге Пророка Исаии в одобренных Церковью христианских переводах Библии передается как «Дева»). Не менее важную роль в евангельской метаистории играет пророчество Исаии (точнее, Второисаии) о таинственном «Рабе [Служителе] Божьем», который, претерпев страшные страдания, гонения, будет отдан, как агнец, на заклание, но станет залогом спасения народа Израиля и «светочем для народов» (Ис 42:1–4;49:1–6; 50:4–9; 52:13–53:12). Страдания и искупительная смерть Иисуса трактуются как осуществление пророчества о Рабе Божьем. Так, в Евангелии от Матфея прямо цитируется соответствующий стих из Книги Пророка Исаии: «…да сбудется реченное через пророка Исаию, который говорит: Он взял на Себя наши немощи и понес болезни» (Матф 8:17).

Отдельные эпизоды жизни Иисуса описываются евангелистами как преображенное отражение и повторение на новом уровне эпизодов жизни патриархов и пророков. Как некогда один из трех ангелов, явившихся Аврааму и Сарре, возвестил им о рождении Исаака (Быт 18:1–14), так Гавриил возвещает Деве Марии о рождении Иисуса. Как Иосиф был посажен братьями в колодец, где находился три дня, так Иисус восстал из гробницы на третий день после смерти. Как патриарх Йеѓуда (Иуда) позволил продать Иосифа за двадцать сребренников, так Иуда Искариот продает Иисуса за тридцать сребренников. Как Исаак был заменен на жертвеннике агнцем, так Иисус приносится в жертву в качестве Агнца Божьего; при этом распятие происходит недалеко от Храма, стоящего на горе Мориа, где некогда подверглись испытанию Авраам и Исаак.

Особенно много параллелей в жизнеописании Иисуса обнаруживается с запечатленной в Торе и Аггаде биографией пророка Моисея. Как Моисей спасен вопреки приказу фараона уничтожить всех младенцев мужского пола, рождающихся у евреев (Исх 1:15–2:10), так и Иисус спасается во время истребления младенцев в Бет-Лэхеме по приказу Ѓордоса (Ирода). Аггада добавляет также мотив сознательного поиска фараоном именно Моисея, ибо придворные гадатели и прорицатели предрекли, что в одной из еврейских семей родится тот, кто свергнет фараона с трона (параллелью и сознательным повторением этого сюжета является рассказ о трех магах, или волхвах, от которых Ирод узнает о рождении Младенца, принимаемого царем за соперника по трону). Как Моисей, а вместе с ним и весь народ Израиля, вышел из Египта — «дома рабства» — навстречу подлинной свободе и, получив у подножья Синая Тору, открыл себе и всему человечеству путь к Спасению, так и Иисус должен свершить путь из Египта, чтобы исполнить Свою миссию освободителя от внутреннего рабства, даровать людям жизнь вечную. Слова пророка Ѓошеа (Осии) от имени Бога — «из Египта Я вызвал сына Моего» (Ос 11:1), относимые пророком к народу Израиля, рассматриваются в Евангелии как указание на путь Сына Божьего из Египта обратно в Иудею. В сцене Преображения на горе Табор (Фавор), когда Иисус является как Сын Божий ученикам (Матф 17:1–2), лик Его сияет, как солнце, подобно лицу пророка Моисея, сошедшего с Синая (Исх 34:13–21). Неслучайно свидетелями Преображения, появляющимися рядом с Иисусом, оказываются Моисей и Элийаѓу (Илия): первый олицетворяет Закон (Тору), второй — мессианскую линию пророчества, ибо, согласно еврейской традиции, именно Илия явится в конце времен, чтобы возвестить приход Мессии. Это подтверждается и тем, что, объявляя о Своей миссии ученикам, Иисус в ответ на их вопрос, пришел ли уже Илия, отвечает, что тот явился в облике Иоанна Крестителя. Как Илия, Иисус на сорок дней отправляется в пустыню, где Его искушает сатана (Матф 4:1–1; Лук 4:1–13; ср. 3 Цар 19:4–14). Как Илия и его преемник Элиша (Елисей), Иисус совершает различные чудеса: воскрешает мертвых (Мар 5:22–43; Лук 7:11–14; ср. 3 Цар 17:17–23), исцеляет больных (Мар 1:40–42; ср. 4 Цар 6:5–7), насыщает тысячи людей пятью (или семью) хлебами (Мар 6:34–44; 8:1–21; ср. 4 Цар 4:1–7, 42–44). После смерти Иисус, как и пророк Илия, возносится на небо (Лук 24:51; ср. 3 Цар 2:11).

В духовном плане особенно сильны параллели между образами Иисуса и пророка Иеремии: так же, как Иеремия, Иисус страдает от непонимания большинства окружающих, скорбит над участью Иерусалима, который будет разрушен, обличает служителей Храма, прорицает его разрушение и восстановление в результате заключения нового Завета между Богом, Его народом и всем человечеством (Мар 11:15–18; 13:2; 14:58; ср. Иер 7:32–34; 33:14–26). Иисус доводит до апогея мысль Иеремии о необходимости абсолютно духовной религии, для которой не будет иметь значения ничто внешнее, даже Скрижали Завета и Храм, тем более — жертвоприношения, и законы которой будут начертаны в сердцах людей. Само преследование Иеремии со стороны властей, его заточение ассоциируются у евангелистов с арестом и страданиями Иисуса.

Однако помимо ставших уже устойчивыми к моменту записи Евангелий собственно еврейских (иудейских) типологических моделей и парадигм новозаветные авторы восприняли языческие мотивы: непорочное зачатие (ср., например, деву Анат в угаритских текстах; мотив зачатия от Духа Святого не может быть еврейским по происхождению и потому, что Единый Бог в отличие от языческих богов по определению не может вступать в сексуальные отношения с людьми, и потому, что на иврите Руах ѓа-Кодеш — Дух Святой — женского рода); принесение в жертву богами других богов или полубогов (египетский Осирис, шумерский Думузи, вавилонский Таммуз, греческие Дионис и Адонис, хеттский Аттис и др.) и их последующее воскресение (ко времени проповеди Йешуа ѓа-Ноцри и возникновения христианства в еврейской культуре уже прочно утвердилась мысль о воскресении мертвых, но не личном, индивидуальном, а эсхатологическом). Евангелие от Иоанна вобрало в себя символику дионисийского мифа, описывая в мистериальных тонах радости и веселья самоё смерть Иисуса.

Тем не менее за различными более поздними напластованиями в Евангелиях предстает живой образ еврейского Рабби, одного из многочисленных законоучителей, создавшего Свою школу в рамках иудейской традиции. Его проповедь пришлась на время, особенно нестабильное в плане социально-политическом и исполненное духовного брожения. Деспотическое правление Ирода, ставленника Рима, выходца из идумейской семьи прозелитов, плохо понимавшего обычаи и духовные устремления народа Иудеи, неслучайно приобретшего в его глазах кровавый ореол (отразившийся и в легенде о Вифлеемском избиении младенцев), вызвало бунты, локальные восстания и всплеск мессианских чаяний, особенно среди бедных слоев Галилеи (Галиль — северная часть Израиля, в то время формально не относившаяся к Иудее).

Эти настроения еще более усилились после смерти Ирода в 4 г. до н. э. (первые восстания зелотов, сторонников сопротивления Риму до конца) и позднее, когда после короткого правления в Иерусалиме его сына Архелая, этнарха Иудеи и Самарии (4 г. до н. э. — 6 г. н. э.; в Галилее в это время правит еще один сын Ирода — Ирод Антипа, тетрарх Галилеи и Переи; 4 г. до н. э. — 39 г. н. э.), Архелай был смещен, а Иудея окончательно превращена в протекторат Римской империи. Устанавливается власть прокураторов (или префектов; в Новом Завете — игемоны), наместников императора. При этом правление пятого прокуратора Иудеи, Понтия Пилата (26–36 гг. н. э.), было, по свидетельству Филона Александрийского, одним из самых жестоких.

Все это многократно усиливало апокалиптические и мессианские настроения народа, его страстные надежды на освобождение и грядущее Избавление. В Иудее в это время насчитывалось около тридцати сект, по-своему излагавших доктрину Спасения и выдвигавших свой мессианский идеал и свое понимание Мессии. По-разному они видели и пути достижения эры справедливости и гармонии. Одни, как каннаиты (канна-им), или зелоты, провозглашали путь к свободе через открытую войну с Римом до последней капли крови, через смерть аль-Киддуш ѓа-Шем — во освящение Имени Божьего; при этом среди руководителей галилейских повстанцев был Менахем, объявивший себя мессией, царем-освободителем. Другие, как ессеи, видели этот путь в полном отречении от грешного мира, в отказе от имущества и мирских утех, в аскетизме и покаянии (как известно, именуя себя «сынами света», ессеи резко противопоставляли себя остальным, в том числе иудеям, как «сынам тьмы» и жили ожиданием скорого прихода Мессии и финального сражения между «сынами света» и «сынами тьмы»).

Срединную позицию занимали перушим (фарисеи), не устранявшиеся от мира, но ведшие активную проповедь в народе, толковавшие Тору, носители Устного Закона, выступавшие за сохранение национальной культуры и религиозной традиции, ограждение ее от греко-римского влияния. Фарисеи верили в бессмертие души, приход Мессии, наступление Царства Божьего и воскресение мертвых, и в этом их представления совпадали с ессейскими и раннехристианскими. Однако они полагали (как полагают иудеи и сейчас), что заповеди Торы даны Всевышним для того, чтобы построить разумное и справедливое общество на земле, что час прихода Мессии никому не известен (ср. Матф 25:13), что это может свершиться не так скоро и что легко за Помазанника Божьего принять лжемессию (ср. Матф 24:5). Пока длится человеческая история, нужно нести за нее ответственность и стремиться сделать ее как можно более разумной, а мир — как можно более благоустроенным (в этом смысл знаменитого изречения раббана Йоханана бен Заккая: «Если ты услышал крики: «Пришел Мессия!», выйди и посади сначала дерево, а уж потом иди встречать Мессию»).

Фарисеи занимали осторожную позицию в отношении сопротивления Риму, считая, что преображать мир можно и нужно не столько через политическую борьбу, сколько через духовное совершенствование, невозможное без исполнения заповедей (мицвот). При этом фарисеи отнюдь не были поголовно «буквалистами», слепо исполняющими предписания Закона: именно они провозгласили две заповеди Торы — «люби Господа Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всеми силами твоими» (Втор 6:5) и «люби ближнего твоего, как самого себя» (Лев 19:18) — важнейшими, описывающими содержание (соответственно) Первой и Второй Скрижали с Десятью Заповедями. Именно эти заповеди назовет главными Иисус из Назарета. Фарисеи провозгласили идеалом кротость, смирение, человеколюбие, благочестие, подчинение всей жизни выполнению заповедей. Наглядным воплощением такого идеала стал фарисейский мудрец Ѓиллель, старший современник Йешуа ѓа-Ноцри, который сформулировал знаменитое «золотое правило», определяя суть Торы (Закона): «Не поступай с другими так, как не хочешь, чтобы поступали с тобой. Вот суть Торы. Все остальное — толкования» (еще одна редакция: «То, что ненавистно тебе, не делай ближнему твоему; все остальное — лишь толкование…» — Шаббат 31а). В сущности, Йешуа ѓа-Ноцри повторит эту формулу Ѓиллеля, а Евангелия запечатлеют ее на греческом языке не в негативной (через отрицание), но в позитивной (через утверждение) форме: «…во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом Закон и Пророки» (Матф 7:12; здесь, как и в других своих речениях, под Законом и Пророками Йешуа ѓа-Ноцри имеет в виду Тору и Пророков — Невиим — две уже канонизированные к его времени части Танаха, иудейского Священного Писания). Собственно, Ѓиллель являл собою тот эталон человека, о котором говорил в Своей проповеди Йешуа ѓа-Ноцри, и в плане духовно-этическом был чрезвычайно близок самому великому проповеднику из Назарета.

После открытия кумранских текстов, или Свитков Мертвого моря, некоторые исследователи пытались отождествить основателя Кумранской общины — Учителя Праведности, или Наставника Справедливости (Морэ ѓа-Цедек — одно из именований Мессии в пророческих книгах), с Йешуа ѓа-Ноцри или утверждали, что ессейское влияние на Его взгляды было решающим. Однако более тщательные разыскания, в том числе и успехи кумранистики, позволили точно установить, что Учитель Праведности и Йешуа ѓа-Ноцри — разные личности, удаленные во времени на несколько столетий и различные по своим взглядам. Безусловно, в проповеди Йешуа ѓа-Ноцри есть точки соприкосновения с ессеями (например, требование, по крайней мере от Своих ближайших учеников, отказа от имущества — см. Матф 19:21, полное самоотречение, предельный нравственный максимализм и ригоризм, провозглашение скорого наступления Царства Божьего), однако в отличие от ессеев Он не делил людей на «сынов света» (хотя это выражение встречается в Новом Завете), т. е. членов секты, и «сынов тьмы» — всех остальных, с которыми нужно вести войну и которые не могут спастись. Йешуа ѓа-Ноцри провозглашает: «Любите врагов ваших» (Матф 5:44). Некоторые исследователи полагают, что это поучение направлено именно против ессеев, особенно страстно ненавидевших фарисеев. Ессеи не считали, что необходимо чему-то учить тех, кто сам не пришел к ним, в то время как Йешуа ѓа-Ноцри постоянно наставляет людей на путь истины и заповедует Своим ученикам: «…идите, научите все народы…» (Матф 28:19). Сравнительное изучение новозаветных, кумранских и талмудических текстов выявило, что взгляды Йешуа ѓа-Ноцри, как и Его методы толкования Торы, очень близки фарисейским.

На основании евангельских текстов и исторических сведений о той эпохе можно выделить следующие основные этапы жизни и деятельности Йешуа ѓа-Ноцри, не вызывающие сомнения в их реальности и историчности. Он родился в Нацрате, или Нацерате (Назарете), в Галилее, в семье плотника Йосефа (Иосифа). Как всякий иудей, Он был обрезан и наречен на восьмой день после рождения (Лук 2:21), а через какое-то время (на тридцатый или сороковой день) принесен родителями в Иерусалимский Храм для совершения обряда символического «выкупа первенца» (Лук 2:22–24, 27). В двенадцатилетнем возрасте, когда мальчик, как положено по иудейскому обычаю, готовится к обряду духовного совершеннолетия — бар-мицва, Йешуа ѓа-Ноцри был взят родителями на праздник еврейской Пасхи (Песах) в Иерусалим, ибо все взрослое население страны, согласно Торе, должно было в этот праздник совершать восхождение в горный Иерусалим и приносить пожертвования в Храм. На обратном пути Мария и Иосиф обнаружили пропажу сына (мужчины и женщины возвращались из храмового двора разными путями, несовершеннолетний ребенок мог быть с любым из родителей, и каждый из родителей первоначально, вероятно, думал, что сын с другим), вернулись к Храму и обнаружили отрока сидящим у храмовой стены и ведущим ученые беседы с выдающимися законоучителями, которые дивились Его уму и разумению Торы (Лук 2:21–32, 41–47). Последнее, конечно же, можно понимать как легендарное допущение, но в самом эпизоде отражены реалии религиозной жизни еврейского народа той эпохи: при Храме существовала синагога, в которой читали и обсуждали Тору, вели дискуссии по самым различным духовно-этическим проблемам (синагоги — дома собрания, молитвы и учения — стали возникать повсеместно в городах и селениях Иудеи после возвращения из Вавилонского плена).

Так или иначе, эпизод, приведенный в Евангелии от Луки, подчеркивает тягу юного Йешуа ѓа-Ноцри к учению. Где именно учился знанию Торы сын плотника, в Евангелиях умалчивается. Более того, в евангельской биографии Йешуа ѓа-Ноцри возникает достаточно общирная временная лакуна, породившая немало домыслов, порой самых фантастических: ничего не сообщается о Его занятиях до тридцатилетнего возраста, когда (между 26–30 гг. н. э.) Он встретился с Иоанном Крестителем и начал Свое служение (Лук 3:23). Проповедник Йоханан бар Зехарья был прозван народом Йоханан ѓа-Матбиль (Йоханан, совершающий твилу; в славянской передаче — Иоанн Креститель) — за то, что призывал народ к покаянию и очищал пришедших к нему людей от грехов, с головой погружая их в воды Иордана (подобный обряд до сих пор существует в иудейской традиции; он приобрел особое значение инициации у ессеев и был воспринят ранним христианством, получив позднее в славянской традиции название крещения).

По своим взглядам Иоанн Креститель был близок ессеям, но основал собственную школу иоаннитов; народ принимал его также за Мессию, но он, по-видимому, воспринимал себя лишь как предтечу Помазанника Божьего, как вновь явившегося в мир Илию-пророка, которому суждено провозгласить приход Мессии (Матф 3:11–12; Мар 1:4–8; Лук 3:15–17). Под руководством Иоанна Йешуа ѓа-Ноцри также совершает ритуал очищения в водах Иордана. Возможно, именно под влиянием Иоанна Крестителя, провозгласившего Йешуа ѓа-Ноцри Мессией, Он проникся осознанием собственного великого предназначения. Некоторые исследователи полагают, что примерно восемнадцать лет — от первого появления в Иерусалиме до начала проповеди — Йешуа ѓа-Ноцри провел в одном из ессейских монастырей, образец которого являла собой и Кумранская община, что именно в ессейской среде Он приобрел глубокое знание Торы и Пророков. Однако речения Йешуа ѓа-Ноцри свидетельствуют и о Его очень хорошей осведомленности в Аггаде и Ѓалахе, в высказываниях законоучителей-фарисеев.

После ритуального очищения и сорока дней поста (отшельничества в пустыне) Йешуа ѓа-Ноцри основывает собственную школу: собирает учеников-апостолов на берегах озера Киннерет, или Генисаретского озера (число апостолов — двенадцать — не случайно, но являет собой фольклорно-мифологическое число полноты и типологически соотносится с двенадцатью сыновьями Иакова, явившимися основоположниками двенадцати колен Израилевых), призывает народ к покаянию и подготовке к приближению Царства Божьего. В родном Назарете Йешуа встречают на первых порах недоверчиво; Его не понимают и в кругу собственной семьи (Евангелия подчеркивают лишь понимание матери, но в целом отдаленность Иисуса от семьи; истинная Его семья — Его ученики; лишь после Его смерти Его родной брат Иаков станет Его последователем и основателем Иерусалимской иудеохристианской общины).

В окрестностях Кфар-Нахума (Капернаума) Йешуа ѓа-Ноцри совершает Свои чудеса в духе деяний древних пророков, к Нему присоединяются новые и новые приверженцы. Аскетический образ жизни Йешуа, Его человеколюбие и великодушие, Его речь, идущая от сердца, изобилующая пословицами, поговорками и притчами, обличение Им богатых и власть имущих привлекали к Нему простых людей. Однако именно социальные ноты в проповеди Йешуа ѓа-Ноцри, провозглашение Им практически невозможности для богачей войти в Царство Божье (Матф 19:24; Лук 18:24–25) встревожили власти: Ирод Антипа, казнивший Иоанна Крестителя именно за обличение властей, и прежде всего самого тетрарха, женившегося на жене своего брата, увидел в Йешуа ѓа-Ноцри преемника казненного им проповедника. Ирод Антипа намеревался казнить и Самого Йешуа ѓа-Ноцри, но не решился это сделать, боясь возмущения народа.

Деятельность Йешуа ѓа-Ноцри в Галилее и Заиорданье продолжалась примерно год или два. Окончательно определив состав двенадцати учеников, назначив их Своими духовными преемниками, Он вместе с ними отправляется в Иерусалим, следуя, вероятно, уже выработанному Им к этому времени плану, опирающемуся прежде всего на пророческие книги. До этого Он весьма неопределенно говорил ученикам о Своем предназначении, теперь же провозглашает неизбежные страдания и смерть, которые должен претерпеть Сын Человеческий (Матф 20:17–19; Мар 10:32–33; Лук 18:31–33). Возможно, это свидетельствует о постепенном укреплении Его представления о Себе как о Мессии (Сын Человеческий — Бар Энаш — именование Мессии в Книге Даниэля). Йешуа ѓа-Ноцри решает претерпеть хевлей Машиах — «муки Мессии» (представление о том, что весь народ должен претерпеть страдания, чтобы родился Мессия, что сам Мессия не избегнет страданий, получило распространение в эпоху Второго Храма).

К воротам Иерусалима Йешуа ѓа-Ноцри со Своими учениками подошел за несколько дней до начала праздника Песах. Остановившись на подходе к городу, Он просит учеников найти Ему привязанную ослицу, рядом с которой — молодой осел, на котором еще никто не ездил (Матф 21:1–7; Мар 11:1–7; Лук 19:29–35), ибо именно на белой ослице или молодом осле, согласно пророку Зехарье (Захарии), Мессия должен въехать в Иерусалим: «Ликуй от радости, дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима: се Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной» (Зах 9:9). Согласно Евангелиям, народ в Иерусалиме действительно ликовал, встречая въезжавшего в город на осле Йешуа ѓа-Ноцри как Мессию.

Явившись в Храм, Йешуа ѓа-Ноцри предрекает его разрушение и пытается изгнать из храмового двора менял и торговцев жертвенными животными. Тем самым Он, вероятно, хотел показать, как и бывшие до него пророки Израиля, что истинная вера — не в жертвоприношениях (неслучайно Он цитирует слова пророка Амоса: «Милосердия хочу Я, а не жертвы, / И Богопознания — более всесожжения» — Ам 6:6; перевод А. Меня). Этот инцидент вызывает гнев священников, которые в тот период практически все были из саддукеев. В целом слухи о новом Мессии будоражат город, в котором на главный праздник собрались толпы паломников (согласно Иосифу Флавию, в пасхальные дни население Иерусалима возрастало до трех миллионов человек), и не на шутку тревожат как еврейских старейшин и священников, так и римские власти. Известно, что Понтий Пилат на время пасхальной недели покинул Кесарию (Цезарею), административный центр протектората, и переселился в Иерусалим, чтобы лучше контролировать ситуацию. Под Иерусалимом было размещено большое количество римских легионов, ибо город жил как на пороховой бочке (впрочем, как и вся Иудея) и малейшей искры — например, слухов о том, что явился истинный Царь-Освободитель, — было достаточно, чтобы вспыхнуло пламя мятежа. Римляне готовы были признавать какую угодно религию, если при этом она не противоречила державной власти Рима и его императора.

Йешуа ѓа-Ноцри со Своими учениками, как и положено, справляет пасхальный Седер (предписанную пасхальную трапезу), но вынужден делать это втайне от любопытных глаз, ибо в оккупированном городе нельзя собираться вместе большому количеству людей, да и, возможно, священники после случая в Храме следят за Ним. Именно поэтому пасхальная трапеза (вечеря) проходит тайно, но становится Тайной Вечерей еще и потому, что, благословляя пасхальные вино и пресный хлеб (маццот) и объясняя смысл их вкушения, как и положено по обычаю пасхального Седера, Йешуа ѓа-Ноцри придает им дополнительный, новый смысл, уподобляя их крови и плоти Сына Человеческого, Который пострадает во имя людей.

После трапезы, благодарственной бенедикции и пения славословных Псалмов — Ѓаллель — Йешуа ѓа-Ноцри с учениками отправляется на Масличную (Елеонскую) гору, находящуюся за городом. При этом они проходят именно то расстояние, которое позволяет пройти раввинистическая, т. е. фарисейская, традиция в Субботу, чтобы не нарушить ее святость, ибо пасхальный Седер пришелся, согласно евангельским текстам, как раз на вечер встречи Субботы. Йешуа ѓа-Ноцри отправляется на Масличную гору, ибо, по указанию пророков, именно туда явится Мессия, чтобы свершить последний Суд над народами земли. Здесь, предвидя Свой арест, Он молится у подножья Масличной горы, в Гат-Шманим (Гефсиманском саду), прося Всевышнего пронести мимо чашу страданий, и в то же время укрепляет душу в преддверии неизбежной гибели. Один из апостолов, Иуда Искариот (вероятно, от иврит. иш Крийот — «человек из Криота [Кариота]»; возможно, Криот тождествен г. Кирьят в Иудее; по другим версиям — от арам. иш кария — «лживый человек» или от греч. сикариос — «сикарий»), вероятно, связанный с зелотами и разочаровавшийся в Учителе, медлящем с делом освобождения Иудеи, выдает Его храмовой страже, а та — приводит к Первосвященнику, отправляющему сомнительного проповедника на суд к Понтию Пилату.

Как полагает знаток еврейской истории М. Даймонт («Евреи, Бог и история»), первосвященник и священническая верхушка хотели лишь изолировать Йешуа ѓа-Ноцри на время праздника, чтобы избежать народных волнений и возможной расправы римских властей. Однако последним стало известно о новоявленном Мессии и происшествии в Храме, и тогда Йешуа ѓа-Ноцри препроводили к прокуратору.

Множество столетий болезненным камнем преткновения в спорах между христианами и иудеями и источником обвинения всего еврейского народа в «убийстве» Сына Божьего — обвинения, ставшего причиной чудовищной ненависти к евреям, их гонений, страданий и массовой гибели, — явились суд над Йешуа ѓа-Ноцри и Его мучительная казнь. Согласно Евангелиям, Иисуса приговорил к смерти Санѓедрин (Синедрион) — высший еврейский судебный орган, состоявший из 71 человека. Однако описание суда и вынесенный приговор никак не согласуются с еврейским религиозным законом — Ѓалахой, если принять сказанное евангелистами за историческую правду: «Критический анализ текстов с точки зрения еврейского судопроизводства тех времен приводит к заключению о неправдоподобности евангельского описания»[562]. Если следовать логике евангелистов, то во время суда над Йешуа ѓа-Ноцри были нарушены абсолютно все установления еврейской юриспруденции — начиная с того, что Синедрион заседал в доме Первосвященника, хотя не имел права там заседать и никогда не собирался нигде, кроме специального помещения, и заканчивая смертным приговором, вынесенным за «преступление», по которому еврейский закон не может предусматривать смертную казнь.

Уже в ХХ в. в Иерусалиме собрались самые выдающиеся знатоки Ѓалахи, чтобы осуществить необычный юридический эксперимент: рассмотреть заново дело Йешуа ѓа-Ноцри. Приговор суда был единодушным: оправдать в связи с отсутствием состава преступления (этому процессу, а также анализу суда и казни Йешуа ѓа-Ноцри с историко-юридической точки зрения посвящена книга Х. Коѓена «Мишпато у-мото шель Йешу ѓа-Ноцри» — «Судебный процесс и смерть Иисуса из Назарета», 1968; перевод на русский язык появился в 2000 г.). Известно, что Синедрион за несколько столетий своего существования вынес всего два смертных приговора, но ни один из них не был связан с процессом над Йешуа ѓа-Ноцри. Согласно Ѓалахе, приговорить человека к смерти чрезвычайно трудно, ибо человеческая жизнь — слишком большая ценность. Поэтому нужны два непосредственных свидетеля совершенного преступления; человек должен совершить его сознательно, а это значит, что его предупредили о возможности преступления, но он все равно преступил закон, и т. д. Кроме того, даже если человеку инкриминировано богохульство, подобное преступление подлежит не приговору человеческого суда, но карету — каре Божьей. Вероятнее всего, никакого суда над Йешуа ѓа-Ноцри не было. Возможно, был сговор между Первосвященником и римскими властями для устранения «смутьяна», а народу это было преподнесено как приговор суда.

Столь же несправедливы обвинения всего народа Иудеи (а затем — еврейского народа вообще) в гибели Йешуа ѓа-Ноцри. В Евангелиях преувеличена роль народа и преуменьшена роль Понтия Пилата в казни Иисуса. Как отмечает М. Даймонт, нужно быть чрезвычайно наивным, чтобы полагать, что жестокого прокуратора Иудеи заботила участь очередного еврейского Мессии и что он мог быть напуган толпой, вооруженной только таким оружием, как молитвенные принадлежости — филактерии. Пилат, согласно Евангелиям, всячески пытается спасти Иисуса, передать его как жителя Галилеи в руки Ирода Антипы или заменить его другим преступником, но народ настоятельно требует: «Распни его!» При этом народ, наделенный правом спасти в канун Песаха одного из обреченных на смерть, спасает «разбойника» Варавву (Бар-Аббу). Исторически же известно, что Бар-Абба был зелотом, в глазах народа — не разбойником, а героем, рисковавшим жизнью ради свободы родины. Понятно, почему толпа потребовала его освобождения. Тогда Пилат символически «умыл руки», демонстрируя (в соответствии с еврейской традицией), что он непричастен к пролитию крови невинного. Толпа же отвечала: «Кровь Его на нас и на детях наших» (Матф 27:24–25), т. е. взяла на себя ответственность за казнь Иисуса. Именно эта фраза служила основой обвинения всего народа в «смерти Бога». Однако понятно, что принимать толпу, собравшуюся на публичную казнь, за весь народ нелепо. К тому же сами евангелисты отмечают, что у креста стояли также люди, сочувствовавшие Иисусу и оплакивавшие Его, и что не кто-нибудь иной, но именно фарисей Иосиф Аримафейский, член Синедриона, выкупил тело Казненного у Понтия Пилата и с почестями предал Его погребению, уступив Ему собственную заранее заготовленную погребальную пещеру. Совершенно очевидно, что тех, кто записывал Евангелия, волновала не столько историческая истина, сколько истина метаисторическая: представить сошедшего на землю Сына Божьего, не понятого «своими», преданного и казненного ими, но вопреки всему воскресшего. Эта парадигма должна была более легко освоиться (и освоилась) языческим сознанием.

Так или иначе, но Йешуа ѓа-Ноцри был действительно казнен, и прежде всего по политическим причинам: подозреваемый в притязаниях на высшую власть — власть истинного Царя Иудейского (Мессии), Он входил в конфронтацию не с еврейским, но с римским законом и подлежал казни как мятежник, выступивший против «законной» власти императора Рима. Он был казнен самым распространенным в Риме того времени способом казни — через распятие на перекладине в виде буквы «Т». Подобный мучительный вид казни запрещен Ѓалахой и никогда не применялся ни в едином Израильском царстве, ни в Иудее, ни в еврейской практике вообще. В Евангелиях подробно описаны бичевание Иисуса до распятия, издевательства над Ним римских легионеров, Его муки на кресте, продолжавшиеся шесть часов. До самого последнего момента Он, вероятно, надеялся на то, что Бог спасет Его. Поэтому за мгновение до смерти с Его уст срываются слова, исполненные невероятного трагизма и отчаяния и повторяющие стих Псалма 22-го, но в арамейском варианте: Эли, Эли, лема швактани? («Боже мой, Боже мой, для чего Ты меня оставил?»; в транскрипции Синодального перевода: Или, Или! Лама савахфани! — Матф 27:46; Элои! Элои! ламма савахфани? — Мар 15:34; ср. Пс 22:2). В этом Эли, Эли некоторым почудилось призывание Иисусом пророка Илии (см. Матф 27:47; Мар 15:35), однако пророк не явился, чтобы снять Его с креста.

Гибель Йешуа ѓа-Ноцри и то, что Он так и не освободил Иудею от римского ига, в глазах многих явились подтверждением мнимости Его притязаний на титул Мессии. Однако ближайшие Его последователи отказались мириться со смертью Учителя, призвав на помощь доктрину воскресения, прочно вошедшую в иудаизм уже во II в. до н. э. Подобная парадигма представлена уже в ессейских текстах. Так Йешуа ѓа-Ноцри постепенно стал Иисусом Христом, Сыном Божьим, Богочеловеком, Который, «смертию смерть поправ», воскрес на третий день после распятия, спустился в ад и вывел оттуда родившихся до Него праведников, явился после смерти Своим ученикам и напутствовал их проповедовать Евангелие — Благую весть о Его учении, смерти и Воскресении, об открывшемся пути к жизни вечной и о грядущем Своем втором пришествии.

Самый сложный вопрос, если исключить мифологические и христо-логические наслоения, заключается в том, кем считал Себя исторический Йешуа ѓа-Ноцри. Скорее всего, Он выступил поначалу как духовный наставник, законоучитель, который толкует Тору, разъясняет народу заповеди Закона Моисеева (и в этом смысле его деятельность близка фарисейскому движению). Однако затем общение с Иоанном Крестителем, всем своим обликом и сутью проповеди и суровых обличений напоминавшего древних пророков Израиля, возможно, заставило Йешуа ощутить Себя последователем именно пророков, предвещавших пришествие Мессии, говоривших о вине и покаянии как пути к спасению. Как полагают исследователи, именно таким пророком считали Его самые первые Его последователи — иудеохристиане, ни в чем не отступавшие от иудаизма. Внимательный анализ евангельских текстов свидетельствует, что Йешуа ѓа-Ноцри не считал себя Сыном Божьим в христианском богословском смысле этих слов. Выражение «сын Божий» Он употребляет в том же значении, что и другие еврейские законоучители этого периода: «Любим человек, созданный по образу [Божьему], и любимы израильтяне, названные сынами Бога» (Авот 3:14). Сын Божий — любой человек, преданный Господу, исполняющий Его заповеди. Общепринятым в иудейской традиции с древнейших времен и доныне является обращение ко Всевышнему как к любящему Отцу — Ави («Отец мой»), Авину («Отец наш»). Общераспространенной формулой в талмудических текстах становится Авину ше-ба-шамаим («Отец наш, Который в небесах»), и эта же формула звучит в молитве «Отче наш» (Матф 6:10), которая абсолютно не противоречит иудейской вере. Чаще всего, как известно, Йешуа ѓа-Ноцри именует себя Сыном Человеческим, и это выражение, звучащее как именование Мессии в Книге Даниэля, указывает на вполне человеческое происхождение Мессии.

Однако вопрос о том, считал ли Йешуа ѓа-Ноцри себя Мессией, чрезвычайно сложен и вряд ли может быть решен однозначно. Сам Он ни разу не употребляет слово «Мессия», или (в греко-славянском варианте) «Христос». На вопрос Первосвященника, следователя храмовой коллегии: «Скажи нам, ты ли Христос, Сын Божий?» — Йешуа ѓа-Ноцри отвечает уклончиво: «Ты сказал» (Матф 26:63–64). Точно так же на вопрос Понтия Пилата: «Ты Царь Иудейский?» — Он отвечает: «Ты говоришь» (Матф 27:11). Правда, Он тут же добавляет в ответе Первосвященнику, апеллируя к Книге Даниэля: «Даже сказываю вам: отныне узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы [т. е. Бога] и грядущего на облаках небесных» (Матф 26:64), но неизвестно, ведет ли Он здесь речь о Себе. Согласно другой версии, Он прямо называет Себя Первосвященнику: «Я; и вы узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных» (Мар 14:62). С одной стороны, эти противоречия указывают на сомнительность того, что это было сказано именно так, с другой — свидетельствуют о том, что, возможно, ко времени вступления в Иерусалим Йешуа ѓа-Ноцри уверился в Своей мессианской роли. Он провозглашает скорое наступление Царства Божьего, но одновременно очень осторожно говорит о Своей роли в его приближении и указывает только на предстоящие Ему страдания.

В остальном же проповедь Йешуа ѓа-Ноцри свидетельствует о близости Его учения фарисейским взглядам и в некоторых аспектах — ессейским. Особенно наглядна в этом смысле Нагорная проповедь (Матф 5–7), представляющая квинтэссенцию евангельской этики. Йешуа ѓа-Ноцри совершенно четко заявляет о том, что Он не находится и не может находиться в конфронтации с Торой и учением пророков, более того — Он пришел, чтобы это учение осуществилось во всей полноте: «Не думайте, что Я пришел нарушить Закон или Пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить. // Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна иота или ни одна черта не прейдет из Закона, пока не исполнится все» (Матф 5:17–18). При этом под Законом и Пророками понимаются Тора и Пророки — две части Танаха, которые были канонизированы ко времени Йешуа ѓа-Ноцри и, безусловно, являлись для Него незыблемым авторитетом. Его слова свидетельствуют о беспрекословном выполнении Им заповедей Торы, о том, что Он и не думал (в отличие от поверхностного мнения многих христиан) отменять выполнение заповедей для Своих последователей. Говоря, что «ни одна иота и ни одна черта не прейдет из Закона», Йешуа ѓа-Ноцри (абсолютно в духе фарисейского учения и наследовавшего последнему раввинистического иудаизма) провозглашает значимость любой, даже кажущейся самой малой (как йота, или, точнее, йуд, — самая маленькая буква ивритского алфавита, или как буква вав, которая имеет форму вертикальной черточки), заповеди: «Итак, кто нарушит одну из заповедей сих малейших и научит так людей, тот малейшим наречется в Царстве Небесном; а кто сотворит и научит, тот великим наречется в Царстве Небесном» (Матф 5:19). Неслучайно на вопрос некоего юноши, как обрести жизнь вечную, Йешуа ѓа-Ноцри отвечает: «Если… хочешь войти в жизнь вечную, соблюди заповеди» (Матф 19:17).

Полемика Йешуа ѓа-Ноцри с фарисеями (они же «книжники», т. е. толкователи Торы, носители Устного Закона) традиционно представляется как Его полемика с иудаизмом вообще, что не совсем верно: это, скорее, полемика внутри иудаизма с излишне буквальным пониманием заповедей, с показным благочестием, и подобная критика была свойственна изнутри самим фарисеям (тех, кто выказывал излишнее внешнее рвение, лицемеров, они называли «крашеными фарисеями»). Слушая упреки ревнителей Закона в том, что Его ученики срывают колосья в Субботу, когда работать нельзя, Йешуа ѓа-Ноцри, Который Сам не делает этого, отвечает: «…Суббота для человека, а не человек для Субботы…» (Мар 2:27). Однако в этом нет никакого противоречия с законами еврейской Субботы: если нужно накормить голодного, то нужно работать и в Субботу; вступает в силу правило пиккуах нефеш — спасения жизни, которая ценнее святости Субботы. Под изречением Йешуа ѓа-Ноцри и сейчас подпишется любой раввин.

В спорах с книжниками выявляется не только негативное отношение Йешуа ѓа-Ноцри к излишнему формальному рвению некоторых фарисеев, но и в целом положительное отношение к их доктрине: «…всякий книжник, наученный Царству Небесному, подобен хозяину, который выносит из сокровищницы своей новое и старое» (Матф 13:52). Неслучайно многие фарисеи, как свидетельствуют Евангелия, примыкают к ученикам Йешуа ѓа-Ноцри (см. Матф 8:19), а после Его смерти самым ревностным защитником Его учения становится апостол Павел, воспитанный в фарисейской среде.

Подобно фарисейскому раввину Ѓиллелю, продолжая, как и он, линию пророков, Йешуа ѓа-Ноцри утверждает примат этического начала в служении Всевышнему. В ответ на вопрос фарисеев, какие заповеди Он считает главнейшими, Иисус отвечает, повторяя слова «Шма» — главной еврейской молитвы, извлеченной из Книги Второзакония (Втор 6:4–5), а также заповедь о любви к ближнему (Лев 19:18): «Первая из всех заповедей: слушай, Израиль! Господь Бог наш есть Господь единый; // И возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею, — вот первая заповедь! // Вторая подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя. Иной большей сих заповедей нет» (Мар 12:29–31). Этот ответ очень радует книжника-фарисея, абсолютно согласного с Иисусом, а последний в свою очередь одобряет слова фарисея: «Книжник сказал Ему: хорошо, Учитель! истину сказал Ты, что один есть Бог и нет иного, кроме Его; // И любить Его всем сердцем и всем умом, и всею душою, и всею крепостью, и любить ближнего, как самого себя, есть больше всех всесожжений и жертв. // Иисус, видя, что он разумно отвечал, сказал ему: недалеко ты от Царствия Божия» (Мар 12:32–34).

С одной стороны, фарисеи упрекают Йешуа ѓа-Ноцри в излишнем общении с грешниками — мытарями (сборщиками податей, которые служили римским властям) и даже блудницами, а с другой — ответ Йешуа ѓа-Ноцри, говорящего, что «не здоровые имеют нужду во враче, а больные» и что Он «пришел призвать не праведников, а грешников к покаянию» (Матф 9:12–13), находится в полном соответствии с центральной доктриной раввинистического иудаизма о важности тшувы — покаяния. В Талмуде утверждается, что самые страшные грешники могут рассчитывать на милосердие Бога и что за покаяние одного человека Бог прощает грехи всего мира (Йома 86б). Все выпады Йешуа ѓа-Ноцри против фарисеев находят параллели в Талмуде (Сота 22б), хотя в последнем они, разумеется, по определению не могут рассматриваться как выпады против иудаизма вообще (свои же лицемеры и буквалисты есть в любой религии, в том числе и в христианстве).

Показательно, что, с одной стороны, Йешуа ѓа-Ноцри акцентирует в Своей проповеди милосердие и всепрощение, с другой — отказывается исцелить больную девочку, дочь ханаанеянки, мотивируя это тем, что Он «послан только к погибшим овцам дома Израилева», и в ответ на слезные мольбы матери (даже ученики не выдерживают ее стонов и слез и просят за нее) говорит достаточно жестокие слова: «Нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам» (Матф 15:24, 25). Как справедливо отмечают авторы Краткой еврейской энциклопедии, это довод, «который вряд ли мог привести самый «фанатичный» фарисей в его (Йешуа ѓа-Ноцри. — Г.С.) время или законоучитель Талмуда в будущем»[563]. Действительно, Ѓалаха запрещает отказывать в помощи (и особенно лечении) человеку только потому, что он нееврей. Только после смиренного замечания женщины, что «и псы едят крохи, которые падают со стола господ их» (Матф 15:27), Иисус откликнулся на ее просьбу. (Согласно логике Евангелия, этот эпизод следует понимать как испытание этой женщины и демонстрацию ей и ученикам, что значит вера, которая исцеляет.) С одной стороны, Йешуа ѓа-Ноцри воплощает предельные кротость и смирение, с другой — проклинает Своих оппонентов, учит апостолов быть хитрыми, как змеи (Матф 10:16), и предрекает участь Содома и Гоморры тем городам, которые их не примут (Матф 10:14–15). С одной стороны, проповедь Его универсальна, с другой — Он не только подчеркивает, что призван спасти именно народ Израиля, но и напутствует Своих учеников: «На путь к язычникам не ходите, и в город Самарянский не входите; а идите наипаче к погибшим овцам дома Израилева…» (Матф 10:5–6). Вероятно, эти противоречия отражают разногласия в среде самих фарисеев, которые не были едины. Так, существовала школа Ѓиллеля (Бет-Ѓиллель), отличавшаяся большой толерантностью, и школа Шаммая (Бет-Шаммай), которой был свойствен больший ригоризм. Некоторые исследователи полагают, что отдельные установки Йешуа ѓа-Ноцри близки суровому ригоризму школы Шаммая.

Необычайная терпимость и любовь к человеку соединяются с ригоризмом и в Нагорной проповеди. Йешуа ѓа-Ноцри, толкуя Десять Заповедей, предельно заостряет их этический смысл, придает им максималистский характер, желая искоренить сами дурные помыслы и побуждения из сердца и души человека. Собственно, Он распространяет Десятую из Заповедей на Скрижалях — о нежелании «ничего, что у ближнего твоего» (Исх 20:17), на все остальные, справедливо усматривая источник преступления в нечестивых желаниях. Исследователи отмечают, что во всей Нагорной проповеди нет ни одного изречения или суждения, которому нельзя найти параллель в Талмуде или Мидраше — буквальную (например, Матф 7:2–4 и Сота 1:7; Бава Батра 9б) или несколько видоизмененную (например, Матф 5:28 и Калла 1; Матф 5:29–30 и Нидда 13б; Матф 6:3 и Бава Батра 9б; Матф 6:30–34 и Сота 48б и т. п.)[564]. Даже заповедь «Любите врагов ваших» не является совершенно новой. В Торе нигде не сказано, что нужно ненавидеть врага своего, как это цитируется в Евангелии. Наоборот, в Книге Левит перед заповедью о любви к ближнему сказано: «Не поддерживай в сердце твоем ненависти к брату твоему» (Лев 19:17). Комментируя ее, современный законоучитель Й. Герц, Главный раввин Британской империи, пишет: «Ненависть сама по себе запрещена Законом, потому что является прямым нарушением предписывающей заповеди «Люби ближнего твоего, как самого себя», а также нарушением запрета «Не поддерживай в сердце твоем ненависти к брату твоему»»[565]. Комментатор подчеркивает, что даже в том случае, если человек совершил тяжкое преступление, нужно ненавидеть «то дурное, что делает нарушитель законов Торы, но ни в коем случае не позволять себе ненавидеть его как человека и как личность»[566]. Вслед за многими поколениями еврейских мудрецов рабби Герц говорит о том, что нет ничего труднее для человека отказаться от ненависти к своим врагам и обидчикам, но именно это, и только это, может заставить их измениться.

В Нагорной проповеди очевидны также следы влияния ессейского мировоззрения, особенно социальных взглядов ессеев. Так, макаризмы — заповеди блаженства — обещают грядущее блаженство в Царстве Небесном прежде всего бедным, отказавшимся от земных благ, добровольно отрекшимся от имущества (вероятно, само выражение «нищие духом», как уже отмечалось ранее, следует понимать как «нищие по велению своего духа», «нищие добровольно»).

При всей близости различным течениям иудаизма, особенно разным школам фарисейского движения, проповедь Йешуа ѓа-Ноцри содержит в себе элементы, противоречащие позиции иудаизма. Это в первую очередь требование крайней степени самоотречения от Своих учеников и человека вообще. Так, Он требует от истинно верующих забыть отца и мать своих, «возненавидеть» не только ближайших родственников (т. е. освободиться от всех личных привязанностей), но и «саму жизнь свою» (Лук 14:26). Суровое осуждение даже за возникшие и никак не реализованные мысли и желания (за «мыслепреступления») делает заповеди практически невыполнимыми. Проповедь смирения доводится до парадокса, приводящего к отказу от всякого правосудия и противостояния злу (непротивления злу насилием): «А Я говорю вам: не противься злому. // Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду…» (Матф 5:39–40). Однако общество, пока длится история, не может существовать по таким законам. С одной стороны, сама Тора не понимает «око за око, зуб за зуб» буквально и говорит о гибкой системе штрафов и денежных компенсаций за физическое увечье; она же запрещает радоваться страданиям врагов и призывает помогать ненавидящему тебя в беде даже в том случае, если упал под поклажей его осел (см. Исх 23:5–6; Втор 22:4). С другой стороны, если не осуществлять правосудия и не наказывать зло, это окажется еще большим злом по отношению к людям, которые будут страдать от руки злодеев. Пророк Исаия писал: «Если нечестивый будет помилован, то не научится он правде, — будет злодействовать в земле правых и не будет взирать на величие Господа» (Ис 26:10). Если буквально осуществлять заповедь о непротивлении злу в несовершенном обществе, оно разрушится. Но, быть может, в том и смысл, что Йешуа ѓа-Ноцри жил в остром и напряженном предощущении наступления совершенного мира, Царства Божия, воспринимал Себя как его провозвестника. Та властность, с которой Он говорит от Своего имени («…а Я говорю вам…»), характеризует Его скорее как пророка, а не как законоучителя.

Тем не менее между учением Йешуа ѓа-Ноцри и иудаизмом гораздо больше общего, чем различий. Великий проповедник из Назарета вовсе не думал о создании новой религии. Это дело свершил его последователь Шауль из Тарса, сменивший имя на латинское Paulus (Павел) и ставший «апостолом для язычников» и одним из основателей Христианской Церкви. Именно Павел провел реформы, благодаря которым первоначальное иудеохристианство, существовавшее в рамках иудаизма (любой язычник, уверовавший в Йешуа ѓа-Ноцри как Мессию, должен был сначала принять Закон Моисеев), превратилось в христианство, все более расширявшее свои ряды. Эти реформы могут быть сведены к трем основным моментам. Во-первых, Павел отменил непонятные для язычников законы кашрута; во-вторых, он отменил пугавшее язычников обрезание; в-третьих — и это главное — на место Торы он поставил обожествленную фигуру Йешуа ѓа-Ноцри — Иисуса Христа как Сына Божьего, бывшего Богом Словом еще до рождения, а затем воплотившегося в человеческом облике. И если иудеи как тогда, так и сейчас полагают, что быть верными и угодными Богу можно только через изучение Торы и исполнение ее заповедей, то Павел провозгласил: отныне путь к Богу лежит через личную любовь и преданность Иисусу.

В талмудической и раввинистической литературе упоминания о Йешуа ѓа-Ноцри немногочисленны. В целом Он рассматривается как сбившийся с пути ученик современных Ему законоучителей. В издании Талмуда, не подвергнутом цензуре, Йешуа ѓа-Ноцри изображается магом, сбивавшим людей с истинного пути; сообщается также, что Он был подвергнут побиению камнями, а затем повешен 14 Нисана (Санѓедрин 107б; Сота 47а; та же дата казни указана в Евангелии от Иоанна — Иоан 19:14). Высказывания о Йешуа ѓа-Ноцри в проповедях и дискуссиях амораев в III–IV вв. уже представляют собой реакцию на христологическую интерпретацию Его образа и чаще всего сформулированы в завуалированной форме в связи с последующими гонениями на Талмуд и цензурными запретами. В эпоху Средневековья (XII в.) возникает повесть под названием «История о повешенном», где рассказывается о перипетиях жизни Йешуа ѓа-Ноцри (с добавлением различных сказочных элементов) и где Он изображается не без сочувствия. Тем не менее гонения на евреев, представление их в церковной проповеди и писаниях Отцов Церкви как «народа-богоубийцы» приводят к тому, что в сознании еврейского народа имя Йешуа ѓа-Ноцри и Его образ надолго становятся символом всех претерпеваемых евреями бедствий.

Именно в еврейской культуре и науке впервые (начиная с XVIII в.) предпринимается попытка восстановления исторического облика Йешуа ѓа-Ноцри. Большую роль в этом сыграли работы Г. Греца, И. Клаузнера («Йешу ѓа-Ноцри», 1922), Д. Флуссера[567]. К образу Йешуа ѓа-Ноцри обращались различные еврейские писатели. На идише ему посвящен первый роман трилогии Ш. Аша «Человек из Назарета» (1943), а на иврите — роман А. Кабака «На узкой тропинке» (1937), повесть И. Мосинзона «Иуда Искариот» (1963), драма Н. Агмона-Быстрицкого «Йеѓошуа ми-Нацрат» («Иисус из Назарета», 1961). В ранних стихотворениях и поэмах У.Ц. Гринберга образ Йешуа ѓа-Ноцри, распятого на кресте, символизирует весь еврейский народ, обреченный на страдания в изгнании (галуте). Йешуа ѓа-Ноцри запечатлели в своих скульптурах М. Антокольский, Дж. Эпстайн. Он предстает на полотнах М. Шагала в традиционном еврейском молитвенном облачении, в том числе и распятый на кресте на фоне еврейского погрома — как горький символ страданий народа, к которому Он принадлежал. В литературе и философии, возникшей после Холокоста (еврейской и нееврейской), Йешуа ѓа-Ноцри часто воспринимается именно так — как символ мученичества еврейского народа (графическая серия З. Толкачева «Христос в Майданеке», гравюры М. Гофмана и др.). С точки зрения Н.А. Бердяева, еврейский народ свершает в истории путь вечно распинаемого Иисуса Христа.

В целом же образ Иисуса Христа — один из самых широко распространенных в христианской культуре, в европейской литературе и искусстве. При этом раннехристианское искусство практически полностью устраняется от какой-либо внешней, телесной репрезентации облика Иисуса. В этом проявляется, с одной стороны, еще тесная связь с иудейской традицией, запрещающей любое изображение Бога, с другой — отсутствие в Новом Завете каких бы то ни было указаний на внешность Иисуса, какого бы то ни было портретного описания. К тому же сказывается особая установка раннехристианского богословия на восприятие прежде всего мистических аспектов образа Христа как Богочеловека, более того — как Бога, а не человека. С.С. Аверинцев отмечает: «Умонастроение раннего христианства в целом стоит под знаком новозаветных слов: «если же и знали Христа по плоти, то ныне уже не знаем» (2 Кор 5:16). Христианские мыслители II–III вв., а отчасти и IV в. рекомендуют сосредоточиться на мистическом аспекте миссии Иисуса Христа и не одобряют интереса к преданиям о Его человеческом облике «по плоти». К тому же они сомневаются в принципиальной изобразимости Иисуса Христа: во-первых, Божественности как таковой передать средствами искусства нельзя, во-вторых, в облике Иисуса Христа, согласно традиции, было нечто неуловимое, «звездное» (Иероним), раскрывающееся или закрывающееся в зависимости от достоинства или недостоинства видящего (Ориген) и от разнообразия его «неисчислимых помышлений» (Августин); это относится к земной жизни и тем более к явлениям по Воскресении»[568].

Такая ситуация ведет к тому, что, с одной стороны, апокрифы (например, «Деяния апостола Иоанна», III в.) фантастически утрируют бесконечные изменения облика Иисуса, а с другой — некоторые Отцы Церкви (например, Климент Александрийский) утверждают, что Он в земной жизни был некрасив, чтобы ничто внешнее не отвлекало слушателей от сути Его проповеди. Но был и третий вариант представлений ранних христиан об облике Христа, особенно в жанре мартирологии (повествованиях о мучениках веры): в ослепительных видениях мучеников перед казнью Иисус являлся «со славою», «юный ликом» («Страсти святых Перпетуи и Фелицаты», III в.). В связи с этим первые изображения Иисуса в живописи (стенопись катакомб в Риме и в церкви в Дура-Европос, Месопотамия, III в.) и скульптуре сугубо условны, изображают не облик Христа, но символы Его миссии: Он предстает как добрый пастырь со спасенной овцой на плечах (статуя III в. в Латеранском музее в Риме, мозаика мавзолея Галлы Плацидии в Равенне, V в., и др.), как Орфей, чья музыка укрощает и очеловечивает животных. Все эти изображения отмечены юношеской красотой, буколичностью, простотой.

После того как Христианская Церковь становится доминирующей, изображение Иисуса Христа принципиально меняется, особенно в византийском искусстве: оно становится более торжественным, приближающимся к изображениям императоров. Иисус предстает как Царь на престоле — в облике бородатого мужа с классически правильными и строгими чертами лица (тема так называемой аккламации, т. е. торжественного приветствия Христа, на мозаике Санта Пуденциана в Риме, IV в.). «Облик Иисуса Христа как бородатого мужа, поддерживаемый авторитетом предполагаемых «нерукотворных» изображений, вытесняет безбородого юношу катакомб (безбородый тип еще встречается в алтарной апсиде Сан-Витале в Равенне, середина VI в., а затем иногда возвращается в романском искусстве). Зрелая византийская иконография Иисуса Христа в согласии с современной ей литературой подчеркивает наряду с чертами отрешенной царственности изощренную тонкость ума (мозаика церкви монастыря Хора в Константинополе, 20-е гг. XIV в.), сострадательность»[569].

В древнерусском искусстве, находившемся под влиянием византийской традиции, долгое время (на протяжении XII–XIV вв.) преобладали суровые и пронзительные изображения Спаса (сокращ. от Спаситель) Нерукотворного. Но затем образ Спаса меняется: в Нем подчеркивается мягкость, сосредоточенность, уравновешенность (образ Спаса из «Звенигородского чина» Андрея Рублева). Как отмечает С.С. Аверинцев, «лишь осторожно в поздневизантийском и древнерусском искусстве дается тема — Иисус Христос как страдалец (хотя для «духовных стихов» русского фольклора умиление перед муками Иисуса Христа, часто воспринятыми как бы через душевную муку Девы Марии, очень характерно)»[570].

В связи с темой крестного страдания Иисуса, Страстей Христовых исследователь подчеркивает, что «западное искусство нащупывает эту тему с X в. («Распятие епископа Геро», впервые внятно дающее момент унижения), затем получает импульс от размышлений Бернара Клервоского в XII в. и особенно Франциска Ассизского и его последователей в XIII в. над земной жизнью Иисуса Христа (понимаемой как предмет сочувствия и вчувствования); для позднего западного Средневековья страдальчество Иисуса Христа стоит в центре внимания. Создается очень продуктивная традиция натуралистически-экспрессивных изображений Иисуса Христа как иссеченного бичами «мужа скорбей» в терновом венце, взывающего к состраданию молящегося, как израненного мертвеца на коленях плачущей матери (в итальянской традиции Пьета, «сострадание», в немецкой — Веспербильд, «образ для вечерни»)»[571].

В рыцарской культуре Высокого Средневековья, когда христианские ценности особым образом преломляются в рыцарском кодексе верности и чести, а христианская символика — в легендах о поисках Святого Грааля, образ Иисуса осмысливается как образ безупречного короля-рыцаря. Именно таким благородным рыцарем с открытым и учтивым лицом Иисус предстает в скульптурных изображениях порталов Амьенского и Шартрского соборов (XIII в.).

Тот же идеал благородства, спокойного достоинства и равновесия духа, временами с элементами стоицизма представляет Высокий Ренессанс. Основу такого типа задает А. Мазаччо, а продолжают его Беато Анджелико (мистический вариант) и А. Мантенья (стоический вариант). В искусстве Позднего Ренессанса образ Иисуса Христа, как отмечает С.С. Аверинцев, «впервые перестает быть центральным и определяющим даже для творчества на христианские сюжеты (у Микеланджело в росписи Сикстинской капеллы Ватикана тон задает патетика и мощь творящего мир Саваофа, у Рафаэля — женственность Марии — Мадонны; в первом случае Иисус Христос в полном разрыве с тысячелетней традицией превращается — на фреске «Страшный Суд» — в буйно гневающегося атлета, во втором Ему приданы черты немужественной красивости, в дальнейшем утрируемые у Корреджо, у болонцев, особенно у Г. Рени, чей «Христос в терновом венце» в тысячах копий украсил церкви по всему католическому, да и православному миру, — в церковном искусстве барокко и рококо). Венецианские живописцы XVI в., особенно Тициан, сообщая традиционному типу Иисуса Христа утяжеленность, «дебелость», все же сохраняют за ним высокий трагический смысл»[572].

Иная картина предстает в искусстве Северного Возрождения, особенно в искусстве эпохи Реформации и крестьянских войн в Германии. Здесь до предельной экспрессивности и одновременно натуралистичности, предваряя эстетику экспрессионизма, доводит образ страдающего Христа М. Нитхардт (Грюневальд). В его изображениях распятия предстает «весь неприкрашенный ужас времени — вывороченные суставы, сведенное судорогой тело, состоящее из одних нарывов и ссадин»[573]. Эксперименты Грюневальда прокладывают дорогу эстетике маньеризма и барокко, но в отношении к образу Христа — скорее в литературе, нежели в живописи.

В живописи происходит некоторое выхолащивание образа из-за внешней красивости, идущей от Г. Рени. Исключение составляют два великих художника — Эль Греко и Рембрандт: «Первый, отвечая потребностям контрреформационной Испании, придал средствами невиданных пропорций и ритмов пронзительную остроту традиционному типу; второй, используя возможности протестантской Голландии, отбросил всякое традиционное благообразие, наделив Иисуса Христа чертами некрасивого, грубоватого, но значительного в своей искренности плебейского проповедника»[574].

Более глубоко образ Иисуса разрабатывается в барочной поэзии, особенно немецкой. Так, в творчестве Фридриха Шпее, католического мистика, создателя мистической пасторали, Иисус предстает в образе прекрасного пастуха Дафниса, обреченного на гибель. Поэт, соединяя красочную метафоричность и остроту переживаемых страданий, воспевает «сладостность страдания», приносящего Спасение каждой душе. От имени души, предстающей как Невеста Христова, поэт объясняется в любви к Вечному Жениху — Иисусу, опираясь на топику Песни Песней и ее мистическое прочтение. Более строгий, но не менее трагический образ Иисуса возникает в духовных песнях великого немецкого лютеранского поэта Пауля Герхардта, особенно в его хорале «Перед Распятием», представляющем собой обработку латинского гимна XIII в.

«К окровавленной голове Христа». В духе барокко предельно натуралистические детали соединяются у П. Герхардта с глубокой интенсивностью чувства сострадания и любви к Христу, осознания собственной вины в Его гибели:

О, слабость, о недужность,

О, муки без конца!

О, горькая ненужность

Тернового венца!

Мертвы глаза, любовью

Сиявшие светло,

И выпачкано кровью

Высокое чело.

О Ты, чей голос вечен,

Источник доброты,

Как больно изувечен,

Распят, унижен Ты!

Какая злая сила

В какой злосчастный час

Преступно погасила

Свет, озарявший нас?

Горят кровоподтеки

Над раною сквозной,

Покрыты эти щеки

Смертельной белизной,

Той бледностью смертельной

От долгих мук Твоих.

И в скорби беспредельной

Ты навсегда затих…

Гляжу — и без боязни

Все сознаю сполна:

В Твоей ужасной казни

Есть и моя вина.

Стою перед Тобою,

О скорбный лик Христов,

И вынести любое

Возмездие готов.

(Здесь и далее перевод Л. Гинзбурга)

Поэт подчеркивает чисто человеческий аспект страданий Иисуса, акцентирует значимость Его спасительного подвига для каждого верующего, личностность своего отношения к Христу, являющемуся духовной опорой каждого христианина:

Прими меня, Спаситель,

В раскаянье моем!

Твой рот меня насытил

Блаженнейшим питьем.

Небесную усладу

Твой дух мне ниспослал,

Хранил, лелеял, смладу

От пагубы спасал.

Поверь мне и отныне

С Тобою быть дозволь.

Я при Твоей кончине

Твою утишу боль.

Когда в последнем стоне

Ты встретишь смерть Свою,

Я подложу ладони

Под голову Твою.

То дело высшей чести,

То Божья благодать —

Одним с Тобою вместе

Страданием страдать.

Отрадна эта участь —

Твоим огнем гореть,

Твоею мукой мучась,

За правду умереть.

В деянии и в слове

Ты мне вернейший друг.

Лежит добро в основе

Твоих великих мук.

Ах, мужество и верность

Дай сердцу моему —

Я всех скорбей безмерность

Как должное приму.

Когда я мир покину,

Меня не покидай,

Когда навек остыну,

Свое тепло мне дай.

Своей незримой дланью

Тоску мою уйми,

За роковою гранью

К Себе меня прими.

Пусть будет мне опорой

В смертельной маете

Тот чистый лик, который

Нам светит на кресте.

И этим светом чудным

Ты мне наполнишь грудь,

И станет мне нетрудным

Тогда последний путь.

Образ Иисуса как объект поэтической рефлексии и как один из субъектов диалога между Я и Вечным Ты постоянно присутствует в религиозной лирике великого английского поэта XVII в. Джона Донна (особенно в циклах «La Corona» («Венец») и «Священные сонеты»), в творчестве английских метафизиков (прежде всего Джорджа Герберта), в поэзии выдающихся немецких поэтов Андреаса Грифиуса, Ангелуса Силезиуса, Квиринуса Кульмана и др. В продолжение барочной традиции немецкий поэт Б.Х. Броккес создал в начале XVIII в. текст оратории «Страсти Христовы» (1712), музыку к которой написал Г.Ф. Гендель и которая стала одним из самых ярких поэтических и музыкальных произведений на эту тему.

В том же XVII в. Иисус становится героем двух монументальных эпопей Джона Милтона — «Потерянный Рай» и «Возвращенный Рай» (1666–1667). Однако если в первой поэме представлен религиозно-мистический аспект образа (Иисус предстает как Бог Слово, второе Лицо Троицы), то во второй подчеркнут Богочеловеческий и даже чисто человеческий аспект образа Христа. Он выступает как великий Проповедник и Учитель, вразумляющий словами заблудшие души, покоряющий сердца людей. В образе Иисуса в «Возвращенном Рае», созданном на стыке барочной и классицистической эстетики, уже просвечивают черты просветительской идеологии.

В XVIII в. в соревновании с «Потерянным Раем» Дж. Милтона создает свою «сентименталистскую Библию» — грандиозную эпопею «Мессиада» (1748–1773) — выдающийся немецкий поэт-новатор Фридрих Готлиб Клопшток. Замысел поэта, возникший у него и начавшийся осуществляться еще в юности, заключался в стремлении воспеть не воинский, но мирный подвиг — «подвиг Спасения». Сюжетом поэмы, состоящей из 20 песен и написанной гекзаметром (Клопшток был первым, кто освоил гомеровский размер на живом европейском языке), стали события последних дней земной жизни Иисуса — от моления о чаше в Гефсиманском саду до мученической смерти на кресте, а затем явление Христа после Воскресения ученикам и Вознесение на небо. При этом Клопшток, как Милтон в «Потерянном Рае», выстраивает вокруг краткого с точки зрения реального времени действия сюжета (всего три дня) огромное художественное пространство, создает, по меткому выражению Б.Я. Геймана, «грандиозное религиозно-космическое обрамление»[575]. В сущности, как и Милтон, немецкий поэт перелагает всю Библию — в единстве Ветхого и Нового Заветов, выбирая наиболее значимые, с его точки зрения, мотивы и образы и давая им часто достаточно вольную интерпретацию. Такой подход оправдан и с художественной, и с религиозно-философской точки зрения: понять подвиг Спасения, свершенный Христом, невозможно без понимания замысла Божьего относительно всего мира и человечества, без грехопадения Адама, без истории избранного народа, призванного породить Мессию и восстановить мировую гармонию. Клопшток показывает значение подвига Христа для всех, кто жил до Него и после Него. В финальной части поэмы Иисус воскрешает не только ветхозаветных праведников, но и всех добродетельных язычников, эллинских и римских (в этом нельзя не усмотреть полемики не только с христианскими догматами, но и с Данте, который в «Божественной Комедии» помещает любезных его сердцу античных мыслителей и поэтов в лимб, но не может разрешить им доступ в Чистилище и Рай). Главное достоинство поэмы Клопштока — тонкость изображения внутреннего мира героев, их мыслей и чувств. Глубоко показаны борение чувств, тяжкие душевные муки Иисуса и перед арестом, в час моления о чаше, и в час смерти. Вся поэма перенасыщена чувствами, что превращает ее в грандиозную сентименталистскую эпопею, в которой эпическое начало теснейшим образом переплетается с лирическим. При этом сам автор активно присутствует в тексте, высказывая свое отношение к происходящему, выражая порой предельное лирическое волнение. Это было новым для жанра эпопеи и оказало влияние не только на сентименталистов младшего поколения, но и на романтиков.

Классицистическая эстетика придает образу Иисуса особую монументальность и величественность, что находит высшее выражение в пластике датского скульптора Б. Торвальдсена.

В свою очередь романтизм, наследуя чувствительность сентиментализма, стремится преодолеть как холодность и рассудочность классицизма, так и излишнюю театральность барокко. Это особенно очевидно в образе Иисуса в живописи немецкой романтической группы «назарейцев» (начало XIX в.), которые, однако, согласно замечанию С.С. Аверинцева, «подменяют аскетическую духовность более буржуазной «нравственной серьезностью», а утраченную веру в реальность чуда — умилением перед заведомо нереальной «поэтичностью» стилизованной легенды…»[576]. В литературе романтизма появляется и новый, крайне пессимистический мотив: бесполезность подвига Иисуса, и не потому, что люди так и не смогли понять Его, но потому, что Бог равнодушен к этому подвигу и к миру или этого Бога просто-напросто нет. Впервые такая позиция была выражена в творчестве последнего немецкого сентименталиста и одного из первых романтиков Жан-Поля (Иоганна Пауля Рихтера) — в романе «Зибенкэз», включающем в себя «Речь мертвого Христа с высот мироздания о том, что Бога нет». Этот мотив — «жизнь Иисуса Христа уже не как приход Бога к людям, но как (трагически напрасный) приход человека к несуществующему, или безучастному, или «мертвому» Богу, как предельное доказательство бессмысленности бытия»[577] — многообразно варьируется далее в лирике европейских романтиков, особенно французских (А. де Виньи, Ж. де Нерваль, Ш. Бодлер), а затем перетекает в поэзию эпохи декаданса, особенно неоромантизма и символизма (показателен «Гефсиманский сад» Р.М. Рильке, где Иисус оказывается не только беспредельно одиноким в мире людей, но и покинутым Отцом, не обретающим Его нигде — ни вовне, ни внутри себя; от имени Иисуса поэт горькоиронически говорит: «А после скажут: ангел приходил. Откуда ангел? Нет, пришла только ночь…»).

Одновременно в XIX в. в творчестве и романтиков, и реалистов Иисус все более начинает пониматься не столько как Бог или Богочеловек, сколько именно как человек совершеннейшей нравственности и человечности, как высшее воплощение жертвенной любви к самым униженным, презираемым, отверженным, угнетенным. Таким Он предстает в поэзии Г. Гейне, В. Гюго, Н.А. Некрасова, Ф.И. Тютчева, в поэзии «христианского социализма» — у А.Н. Плещеева, С.Я. Надсона. У Ф.М. Достоевского Иисус оказывается узником в темнице Великого инквизитора, противостоящим своей кротостью и одновременно несгибаемой силой тупой машине власти, тоталитарной системе («Братья Карамазовы»). Художники все больше вводят Иисуса в круг современных им людей, подчеркивая обыденность Его образа и в то же время Его исключительную духовную силу. В немецкой живописи это картины Ф. фон Уде 1880-х гг., где Иисус предстает в окружении рабочих, в русской — «Христос в пустыне» И.Н. Крамского, картины Н.Н. Ге 1890-х гг., согласно замечанию С.С. Аверин цева, «отмеченные влиянием толстовства, на которых изможденный бунтарь из Галилеи противостоит глумлению духовенства на заседании Синедриона, сытой иронии Пилата, прозаичному палачеству Голгофы»[578]. В то же время в библейских и евангельских эскизах А.А. Ива нова 1850-х гг., в его полотне «Явление Христа народу» все более сказывается интерес к реальной библейской истории, к археологической достоверности.

Успехи библеистики и особенно библейской археологии в XIX в. выдвигают соблазн представить евангельскую историю в естественных социально-исторических декорациях, реконструировать жизнь Иисуса как жизнь обычного земного человека, заполнив, насколько это возможно, лакуны евангельского текста. В этом плане сенсацией стала «Жизнь Иисуса» Эрнеста Ренана (1863), востоковеда, библеиста и писателя. Она принесла автору всеевропейскую известность и стала предметом бурной полемики. А. Е. Нямцу замечает: «Выход в свет книги Э. Ренана и ее последующие переиздания ознаменовались грандиозным скандалом, участники которого выражали полярные точки зрения: от безоговорочного восторга до абсолютного ее неприятия и обвинения автора в богохульстве и кощунстве»[579]. Польский исследователь начала ХХ в. А. Немоевский, в целом скептически оценивавший принципы исторической школы, к которой принадлежал Ренан, сказал о его книге следующее: «Его прекрасно составленная «Жизнь Иисуса» была, собственно, каким-то пятым евангелием, написанным для утонченных скептиков XIX столетия»[580]. Ренановский Иисус оказался подтверждением мысли, высказанной в свое время А. Гарнаком: «…есть что-то трогательное в том, как всякий желает найти в этом Иисусе Христе себя самого со своей личной точкой зрения и со своим особым кругом интересов или, по крайней мере, доказать свою близость к Нему»[581]. Словно бы развивая эту мысль применительно к Ренану, П. Кушу пишет: «Под своим белым бурнусом Иисус Ренана оказывается человеком, удивительно полно находящимся в курсе моральных и политических проблем XIX в…Герой «Жизни Иисуса», конечно, демократ, гуманист, человек 48-го года, но свободный от нездорового влияния злобы дня… Обаятельный, изысканный, окруженный женским обществом, полный какого-то высшего безразличия, но любитель тонких отношений. Когда после долгого ожидания автор «Жизни Иисуса» вдруг раскрыл свою картину, общее мнение было единодушно: «Да ведь это сам Ренан!»»[582]

Религиозные мыслители и писатели, в том числе русские, были единодушны в своем отрицательном приговоре ренановской интерпретации евангельской истории. Так, С.Н. Булгаков указал на «развеселый, разухабистый скептицизм Ренана с эстетически-религиозным гарниром и с бульварным романом вместо Евангелия»[583]. Еще более резко высказался Д.С. Мережковский в своем «Иисусе Неизвестном»: «Ренанова «Жизнь Иисуса» — Евангелие от Пилата». Однако, как полагает А.Е. Нямцу, эта излишне «ортодоксальная» позиция только способствовала росту невиданной популярности сочинения Ренана, которая «в конце концов завершилась своеобразной «канонизацией» концептуального подхода Э. Ренана к жизни Богочеловека»[584]. Исследователь полагает, что «Э. Ренан теоретически сформулировал и художественно реализовал новый для своего времени и продуктивный для последующих эпох взгляд на канонический материал, преодолевающий схематизм евангельских сказаний, заполняющий многочисленные лакуны и разъясняющий «темные места»»[585]. Безусловно, с мнением о «схематизме» евангельского текста можно и нужно поспорить (он не схематичен, а сознательно эллиптичен, герметичен, символичен, многомерен, в силу чего и образ Иисуса не подлежит однозначной интерпретации), но нельзя не согласиться со следующим утверждением А.Е. Нямцу: ««Жизнь Иисуса» французского автора стала своеобразным «первотолчком» для принципиально и н о г о (разрядка автора. — Г.С.) осмысления образа Христа и Его эпохи в литературе…»[586]Вслед за произведением Ренана появился целый ряд сочинений на стыке научного исследования и романа или художественной публицистики, ставящих задачу дать более или менее точную реконструкцию эпохи и личности Христа, истолковать Его учение в согласии или в расхождении с каноническим прочтением и, безусловно, в русле авторского истолкования. В этом ряду стоят такие книги, как «Жизнь Иисуса» Д. Штрауса, «Иисус Христос» К. Адама, «Основатель христианства» Ч. Додда, «Иисус Назарянин» Б. Брандстетер, «Жизнь Иисуса Христа» Ф.В. Фаррара, «Иисус Неизвестный» Д.С. Мережковского, «Жизнь Иисуса» Ф. Мориака, «Сущность христианства» А. Гарнака, «Сущность христианства» К.С. Льюиса, «Легенда о Христе» Г. Брандеса, «Философия жизни Иисуса» А. Немоевского, «Евангельские мифы» Д. Робертсона, «Иисус из Назарета» Э. Мейера, «Сын Человеческий» Э. Людвига, «Сын Человеческий» А. Меня и др.

Как отмечает А.Е. Нямцу, «необычная версия духовной биографии Христа во всей ее противоречивости и человеческой «обыкновенности» исследуется в романизированном трактате Э. Людвига «Сын Человеческий» (1928, рус. пер. 1929), в котором реконструируется психологический портрет человека, ставшего Богом»[587]. В обращении «К читателю» писатель сообщает, что опирается в первую очередь на Евангелия от Марка и Матфея и следующим образом объясняет свой замысел: «Эта книга имеет в виду изобразить только Христа-человека, а не Христа-Спа-сителя. Автор совершенно не касается теологии. Он излагает историю так, как если бы он не знал ничего о мировых последствиях этой жизни…в нашу задачу входят только изображение исторических событий и воспроизведение человеческих характеров… Нашей целью было изображение не вероучения, которое каждому известно, а внутренней жизни пророка. Нас занимает здесь не Его позднейшее влияние, которое создано другими, а лишь история Его сердца, развитие Его самосознания, намерения и мотивы Вождя. Его искушения, мечты и разочарования; мы хотели изобразить душевную борьбу между дарованием и покорностью, порывами и апатией, высоким призванием и обыкновенным человеческим счастьем; мы имели в виду нарисовать образ пророка, который возвышался над своим поколением и все же в некоторых отношениях не дорос до него»[588]. Как полагает А.Е. Нямцу, писателю «в целом удалось реализовать свой необычный и «еретический», с точки зрения церковных канонов, замысел: жизнь Иисуса показана им как процесс зарождения, становления и после мучительных колебаний окончательного утверждения личности, которая сознательно идет на Голгофу; при этом сам факт предательства в известной степени второстепенен, ибо он просто дал возможность реализоваться сделанному выбору. В то же время автору, несмотря на декларируемую объективность и даже отстраненность от материала, не удается занять позицию постороннего летописца, ибо он уже знает историю и будущее Мессии. Поэтому сквозь многие его внешне объективированные размышления и сообщения о каких-то событиях прорывается желание изменить общеизвестный ход событий, помешать случиться давно происшедшему. Тщательно скрываемая экзистенциальная эмоциональность реконструкции психологического мира Иисуса не только создает дополнительный драматический подтекст, но и превращает повествование в совершенно необычное с точки зрения традиции «Евангелие от Человека»»[589].

Своеобразно продолжает ренановскую линию и роман-исследование выдающегося французского писателя ХХ в. Франсуа Мориака «Жизнь Иисуса» (1936). В предисловии автор сообщает о своих принципах в подходе к разработке темы: «…в мои намерения не входило критическое исследование текстов. Новый Завет, каким он предстает перед нами сегодня, — это история совершенно определенного Человека, психологический образ которого может попытаться создать каждый из нас. Я хотел показать, что «этот документ живет», как сказал Клодель, и ни в какой другой «истории» мы так не чувствуем дыхание героя»[590].

Этот роман-исследование пишет глубоко верующий человек, подчеркивающий единство Божественного и человеческого начал в Христе, но при этом он хочет прежде всего реконструировать жизнь Иисуса как реального человека, проследить становление Его личности: «Прежде чем мы узнали, что Он — Бог, в определенную эпоху, достаточно близкую к нам по времени, явился Некто, некий Человек, который имел родину и принадлежал к определенному племени; Человек — один из многих, столь похожий на окружавших Его одиннадцать бедняков, что понадобился поцелуй Иуды, чтобы узнать Его, отличить от них. Этот простолюдин из Галилеи — выходец из очень бедной семьи, которая к тому же смеется над Ним и считает Его безумцем, — обладает такой властью над материей, над телами и душами людей, что вдохновляет их, вселяет в них мессианскую надежду…»[591] Писатель считает, что необходимо очистить образ Иисуса от постбиблейских богословских напластований, увидеть в Нем подлинного, живого человека: «Непонятый и потому раздражающийся, временами нетерпеливый, гневающийся — Он таков, какою всегда являет себя любовь… Внешняя горячность и глубинная тишина равно проявляются в Его словах. Их следовало бы брать по одному, очистить от ржавчины времени, от шлака, созданного привычкой, снять пласты прилизывающих комментариев, которые наслаивались в течение стольких лет — и тогда мы бы по-новому услышали голос, который невозможно спутать ни с каким другим»[592]. Ф. Мориак искренне стремится услышать этот неповторимый голос, создать максимально правдивый рассказ о Христе, прекрасно понимая, что это невозможно сделать до конца: «Перед нами величайшая из фигур Истории, из всех исторических лиц она менее всего поддается логическому осмыслению, потому что самая живая. Нам надо уловить то, что есть в Иисусе особенного и неповторимого»[593].

Следуя этим принципам, французский писатель достигает большой психологической глубины в интерпретации образа Иисуса, соединяет вольную историческую реконструкцию и бережное отношение к евангельскому тексту. А.Е. Нямцу отмечает: «Роман-исследование Ф. Мориака является своеобразной попыткой художественно-экзегетического осмысления личности основателя христианства и Его учения. Писатель подчеркнуто ориентируется на канонические Евангелия, реконструирует событийный план новозаветных коллизий, диалогизирует их. Строго следуя фактам, сообщенным евангелистами, он одновременно полемизирует с предшествующими интерпретаторами, предлагает свою версию жизни Иисуса и современное истолкование его проповедей. С этой целью он подробно анализирует недоговоренности и противоречия Евангелий, восстанавливая реалистическое содержание и мотивировки многочисленных лакун. <…> Важную роль в содержательной структуре романа играет образ автора-повествователя, который ведет свой рассказ в двух аспектах: как исследователь жизни Иисуса и как своеобразный «очевидец» событий, связанных с Мессией. Повествователь постоянно акцентирует с в о е (разрядка автора. — Г.С.) понимание образа Христа, он не бесстрастен, но тактичен: всегда, когда автор выходит за рамки Евангелий, он оговаривает субъективность своих рассуждений («может быть», «наверно», «вероятно» и др.). Кроме того, повествователь строит свой рассказ, исходя из знания всей истории христианства, подчеркнуто разделяя личность Иисуса Христа и Его церковную трансформацию… Это противопоставление института Церкви и истинного облика Богочеловека проходит через весь роман, существенно усложняется глубоким проникновением повествователя в психологию главного персонажа»[594].

Таким образом, в своей «Жизни Иисуса» Ф. Мориак, получив несомненный импульс от Э. Ренана, в большей степени возвращается к каноническому евангельскому тексту, соединяет научное беллетризованное исследование и богословский подход, делающий нравственные максимы Иисуса близкими и понятными современному человеку. Нечто подобное по-своему сделал А. Мень в своей книге «Сын Человеческий». В предуведомлении автора следующим образом обосновывается замысел: «Увидеть Иисуса Назарянина таким, каким видели Его современники, — вот одна из главных задач книги о Нем… В ней автор не ставил себе исследовательских целей, а стремился лишь… просто рассказать о Христе. Рассказать на основании Евангелий, лучших комментариев к ним, а также других источников. Предназначена эта книга в основном для тех, кто прочел Евангелие впервые или даже совсем незнаком с ним»[595]. И хотя А. Мень подчеркивает, что его книга предназначена для неофитов, в ней есть серьезный научно-исследовательский слой (в примечаниях, обширном приложении), где автор демонстрирует прекрасную осведомленность в сложнейших проблемах современной библеистики. Таким образом, «Сын Человеческий» А. Меня соединяет в себе историко-культурную реконструкцию жизни Иисуса Христа с сильными элеменами художественной публицистики, научное исследование и тонкую богословскую интерпретацию в русле канонического христианского (прежде всего православного) толкования.

Так или иначе, при всем гораздо более бережном или даже пиететном отношении к религиозной традиции, при всем споре с Ренаном, и Ф. Мориак, и А. Мень следуют открытому им пути научной и художественной реконструкции жизни Иисуса, современного объяснения Его учения.

То же самое, хотя и с гораздо большими художественными «вольностями», с включением зачастую условно-символических и фантастических элементов, делают авторы сугубо художественных произведений о Христе в ХХ в. Еще в 20-е гг. ХХ в. ученик Павла Флоренского А.К. Горский высказал следующую мысль: «Никто не сможет и не сумеет отрицать значимости Христа как художественного (здесь и далее разрядка автора. — Г.С.) образа. С Ним, следовательно, посчитаться, с Ним встретиться лицом к лицу обязан теперь каждый художник, претендующий на сколько-нибудь крупные задачи в искусстве. Одно из двух: либо это не есть образ Совершенного Человека и тогда художнику предстоит мудреная задача — начертать образ «другого», более «совершенного», более нас удовлетворяющего (но всякая такая попытка роковым образом сводится к «начертанию зверя», обезьяночеловека); либо жизнь этого Человека есть подлинно идеальный образ человеческой жизни, вообще — «образ образов». В таком случае в него упирается путь каждого искусства. Этим и только этим образом измерит сам себя до конца человек. Вот откуда вырастает необходимость в наше время для каждого художника сказать какое-то свое слово о Христе, к евангельским повествованиям Матфея, Марка, Луки, Иоанна прибавить рассказ о своей встрече с Тем, Кто к своим пришел, хотя свои Его не узнали. Всякий художник вынуждается ныне силою вещей стать Евангелистом»[596].

Подтверждением этой мысли является целый ряд воплощений образа Христа в художественном слове. Так, в этом ряду стоит история Иешуа га-Ноцри в романе М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита» (19291940, опубл. в 1966–1967) — своеобразное собственное евангелие русского писателя, несущее в себе многочисленные расхождения с каноническим текстом, но делающее галилейского проповедника Иешуа высшим воплощением жертвенной человечности, мерилом всего истинно человеческого. По мнению С.С. Аверинцева, М.А. Булгаков так или иначе следует ренановской линии в литературе и даже в какой-то степени исчерпывает ее: «Иешуа га-Ноцри М.А. Булгакова… праведный чудак, крушимый трусливой машиной власти, подводит итоги всей «ренановской» эпохи и выдает родство с длинным рядом воплощений образа в искусстве и литературе XIX в.»[597].

Однако стремление писателей по-своему прочитать евангельскую историю, в какой-то мере стать евангелистами, дать собственное евангелие не угасает. Это проявляется даже в названиях произведений, особенно романов, претендующих на своеобразную «каноничность», на то, чтобы быть своего рода авторскими «евангелиями» или неким «пятым евангелием», дополняющим канонические: «Христос приземлился в Городне. Евангелие от Иуды» (1966) В. Короткевича, «Пятое евангелие» М. Помилио, «Евангелие от Иуды» Г. Панаса, «Евангелие от Матфея» Т.О. Брин-гсвэра, «Евангелие от Марка» Х.Л. Борхеса и др. Некоторые авторы стремятся увидеть евангельскую историю глазами Самого Иисуса, реконструировать недостающее «Евангелие от Иисуса». Таковы «Евангелие от Сына Божьего» американца Нормана Мейлера и роман лауреата Нобелевской премии португальца Жозе Сарамаго «Евангелие от Иисуса» (1998), сочетающий в себе предельно точную историко-культурную реконструкцию эпохи и очень «вольное» прочтение истории Иисуса, глубинный психологизм и включение многочисленных элементов условности, тенденции классического и «магического» реализма.

Попытки «дописать» Евангелия не прекращаются, указывая тем самым на особый магнетизм этих текстов, прежде всего — образа Христа, многогранность которого, по словам А. Меня, «говорит о величии Его личности, о том, что Он не укладывается в схемы и однозначные характеристики»[598]. Пожалуй, лучше всего невероятную притягательность евангельской истории и ее главного героя объяснил С.С. Аверинцев в своем послесловии к «Сыну Человеческому» А. Меня: «Этой истории две тысячи лет без малого. Для одних — самая реальная реальность, с которой, при свете которой живешь изо дня в день. Для других — чуть подальше: то, во что полагается веровать людям верующим. Для третьих — еще дальше: один из компонентов культурной традиции, «мотив», «образ», метафора для описания вещей посторонних. Очень емкая метафора. Для четвертых, наконец, — вредный вздор, который необходимо всеми дозволенными и недозволенными приемами изгладить из памяти человечества. Но ни первые, ни вторые, ни третьи, ни даже четвертые не могут позабыть, успокоиться, жить, как будто ничего не было… Старую историю будут передумывать снова и снова. Четыре древних повествователя изложили ее очень сжато, с тревожащими наше воображение лакунами, с загадочными умолчаниями, а главное — не позволяя себе никаких мотиваций, даже никаких оценочных эпитетов… То, что они рассказали, требует толкователей, но своего собственного толкования в себе не содержит»[599].

На протяжении всего двухтысячелетнего постбиблейского развития мировая культура занимается толкованием евангельской истории, вчитывается в нее, всматривается в образ Иисуса, пытаясь через него глубже постичь Бога и Человека, Божественное и человеческое в Человеке. Таким, соединяющим в Себе высшую полноту человечности, человеческой незащищенности, одиночества, покинутости и одновременно полноту Божественности, невероятной силы духа, который в человеке, как верит Библия, от Бога, предстает Иисус в «Гефсиманском саде» (1949) Б.Л. Пастернака из «Тетради Юрия Живаго» (роман «Доктор Живаго»). Это стихотворение написано под явным влиянием «Гефсиманского сада» Р.М. Рильке и в явном споре с ним. Там — только трагическая обреченность и безысходность, здесь — внутрення готовность к жертве и вера в ее ненапрасность:

Но книга жизни подошла к странице,

Которая дороже всех святынь.

Теперь должно написанное сбыться,

Пускай же сбудется оно. Аминь.

Ты видишь, ход веков подобен притче

И может загореться на ходу.

Во имя страшного ее величья

Я в добровольных муках в гроб сойду.

Я в гроб сойду и в третий день восстану,

И, как сплавляют по реке плоты,

Ко Мне на Суд, как баржи каравана,

Столетья поплывут из темноты.

Интерес к загадке личности Иисуса Христа, к Его трагической судьбе, к Его проповеди не угасает, ибо в них заданы величайшие парадигмы, сформулированы в емкой, афористичной форме простые и одновременно исполненные безмерной глубины истины, которые являются основой духовного бытия значительной части человечества. Наряду с Моисеем, Буддой, Мухаммадом Йешуа ѓа-Ноцри — Иисус из Назарета, Иисус Христос — является одним из самых выдающихся и знаменитых людей, когда-либо живших на земле, одним из немногих эталонов высочайшей нравственности и человеколюбия.

Загадки Иуды Искариота

В Евангелиях образ Иисуса, осиянный ослепительным светом глубочайшей человечности и Божественной истины, оттенен мрачной фигурой предателя Иуды — одного из самых загадочных персонажей Нового Завета.

Иуда Искариот, или Иуда Искариотский, или просто Иуда (греч. Ioudas — от иврит. Йеѓуда — «да будет прославлен [Бог]»; греч. Iskariotes, Is-kariot, а также Skariotes — возможно, искаженное иврит. иш Кирьят — «человек из Кирьята [Кириафа]», городка в Иудее, или от лат. sikarius — букв. «убийца», «сикарий», представитель радикального течения в движении зелотов; существуют и другие версии этимологии прозвища), — первоначально один из двенадцати апостолов, ближайший ученик Иисуса Христа, предавший затем своего Учителя и ставший для христианского сознания парадигматической фигурой, олицетворяющей само предательство. Неслучайно имя Иуды Искариота, чаще всего в сокращенной форме — Иуда, стало нарицательным — иуда; такое словоупотребление особенно характерно для православной славянской культуры.

Сведения об Иуде Искариоте в Новом Завете чрезвычайно скудны и фрагментарны, его действия плохо мотивированы, что делает эту фигуру особенно загадочной и порождает вокруг нее множество домыслов, легенд и различных интерпретаций. Согласно Евангелиям, Иуда Искариот был сыном некоего Симона (Иоан 6:71; 13:2, 26) и, вероятно, единственным уроженцем Иудеи среди учеников Иисуса, выходцев из Галилеи (Галиль) — северной части Земли Израиля. В общине учеников Иисуса он ведал общими расходами, т. е. был казначеем и носил с собой «денежный ящик» для подаяний. Именно с этой обязанностью Иуды связывается его корыстолюбие, послужившее своего рода лазейкой для дьявольского внушения. Особенно очевидно это в интерпретации Евангелия от Иоанна. Так, когда Мария из Вифании, сестра Марфы и Лазаря, помазала ноги Иисуса драгоценным нардовым маслом (миром, или миррой), Иуда сказал: «Для чего бы не продать это миро за триста динариев и не раздать нищим?» (Иоан 12:5). По мнению евангелиста, «сказал же он это не потому, чтобы заботился о нищих, но потому, что был вор: он имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали» (Иоан 12:6).

В сходных эпизодах Евангелий от Марка и от Матфея из-за этой «ненужной» растраты негодуют все ученики (Мар 14:4–5; Матф 26:8–9). Согласно христианской экзегезе, именно в этот момент, когда корыстные чувства вспыхнули в душе Иуды, дьявол проник в его душу и наполнил ее волей к предательству, хотя еще раньше Иисус говорил ученикам: «…не двенадцать ли вас избрал Я? но один из вас диавол» (Иоан 6:70). Евангелист Иоанн комментирует: «Это говорил Он об Иуде Симонове Искариоте, ибо сей хотел предать Его, будучи одним из двенадцати» (Иоан 6:71). Согласно Евангелиям, Иуда отправился к «первосвященникам» (Матф 26:14; исторически в Иерусалимском Храме был только один Первосвященник) и предложил за определенную мзду выдать Иисуса: «И сказал: что вы дадите мне, и я вам предам Его? Они предложили ему тридцать сребренников…» (Матф 26:15; ср. Мар 14:10; Лук 22:4–5). Интересно, что вошедшие в поговорку «тридцать сребренников» («цена предательства» и одновременно «цена крови») упоминаются только в Евангелии от Матфея, в то время как у Марка — просто «сребренники», у Луки — «деньги». Возможно, что упоминание «тридцати сребренников» именно у Матфея, обнаруживающего лучшее знание ветхозаветной истории в сравнении с другими евангелистами и постоянно опирающегося на нее, появляется в связи с особой интерпретацией пророчества Захарии: «И скажу им: если угодно вам, то дайте Мне плату Мою; если же нет, — не давайте; и они отвесят в уплату Мне тридцать серебренников. // И сказал мне Господь: брось их в церковное хранилище (в оригинале — сокровищница Дома Господня, т. е. Иерусалимского Храма. — Г.С.), — высокая цена, в какую они оценили Меня! И взял Я тридцать серебренников и бросил их в дом Господень для горшечника» (Зах 11:12–13; при этом в Синодальном переводе весьма относительно по смыслу переданы «Я» и «я», касающиеся Господа и пророка). Возможно, что в целом Иисус опирался как на пророческие книги вообще, так и в особенности на Книгу Пророка Захарии как на своего рода «сценарий» Своих действий (как и в случае с поисками молодой ослицы и осленка перед въездом в Иерусалим). Так или иначе, «тридцать сребренников» толкуются как очередное подтверждение страшного корыстолюбия Иуды. Так, архимандрит Никифор пишет: «Слова Искариота, сказанные им по случаю бесполезного, по его мнению, излияния и траты драгоценного мира на ноги Спасителя Мариею, сестрою Лазаря, само по себе указывает на преобладавшее в нем корыстолюбие. Эта же гибельная страсть и послужила главнейшим образом для него побуждением предать за тридцать сребренников своего Господа и Учителя». Однако исследователи уже давно обратили внимание на некоторый парадокс: тридцать сребренников — слишком ничтожная сумма по тем временам, чтобы удовлетворить алчность, да еще ценой такого поступка; к тому же само действие Иуды оказывается странно ничтожным, чтобы подлежать оплате вообще, ибо Иисуса нетрудно было схватить, так как Он был, исходя из самих же Евангелий, хорошо известен «первосвященникам» и «книжникам», т. е. саддукеям и фарисеям, в особенности последним, ибо во многом их взгляды соприкасались со взглядами проповедника из Галилеи.

Согласно Евангелиям, с момента своей договоренности с «первосвященниками», Иуда «искал удобного случая предать» (Матф 26:16) своего Учителя. Такой случай представился в связи с наступлением иудейской Пасхи и некоторыми законами ее встречи. На Тайной Вечере, которая и представляет собой первую праздничную трапезу (Седер Песах) в Иерусалиме, где запрещено открыто собираться для встречи праздника (поэтому вечерняя трапеза, т. е. вечеря, является тайной, проходящей в особом месте; она также понимается далее христианством как тайная в смысле раскрытия особых Таинств), Иисус и апостолы возлежат, как и положено по иудейскому обычаю той поры (и обычаю всего цивилизованного древнего мира), на особых кушетках вокруг пиршественного стола. Судя по всему, Иуда оказывается в самой непосредственной близости от Иисуса, равно как один из учеников, «которого любил Иисус» и который «возлежал у груди Иисуса» (Иоан 13:23); последнего церковная традиция единодушно отождествляет с Иоанном Богословом. У этого ученика, «которого любил Иисус», Симон Петр просит спросить Учителя, кого Он имел в виду, произнося горькие и страшные слова: «…истинно, истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня» (Иоан 13:21). Ученик, «припадши к груди» (т. е. неслышно для остальных) спрашивает: «Господи, кто это?» (Иоан 13:25). Ответ слышит Иуда, находящийся рядом, и именно ему Иисус подает обмокнутый кусок хлеба, указывающий на предателя: «Иисус отвечал: тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам. И, обмакнув кусок, подал Иуде Симонову Искариоту» (Иоан 13:26). В Евангелии от Матфея Иуда сам спрашивает Иисуса: «…не я ли, Равви?»

Иисус отвечает ему типичной для Него формулой, то ли утверждающей, то ли констатирующей, что это сказал только сам Иуда, а не Он: «…ты сказал» (Матф 26:25). Согласно остальным синоптическим Евангелиям, Иисус не указывает на предателя, но просто говорит о том, что им является один из двенадцати, находящихся с Ним за одним столом (Матф 26:21–23; Мар 14:18–21). При этом Иисус вновь загадочно говорит, что так и должно быть («Сын Человеческий идет, как писано о Нем» — Матф 26:24; Мар 14:21), т. е. предательство одного из ближайших учеников — необходимое звено общего плана Спасения, однако «горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы этому человеку не родиться» (Матф 26:24; ср. Мар 14:21).

Таким образом, самим евангельским текстом задана странно-тревожная диалектика «пользы» предательства и «запрограммированности» поступка Иуды, что будет далее вызывать разноречивые и достаточно «крамольные» интерпретации. Согласно Евангелию от Иоанна, именно после конкретного указания Иисуса на предателя, неслышного для других (непонятно, что же слышал «любимый ученик», который «возлежал у груди» Учителя), в душе раздосадованного Иуды окончательно созревает дьявольский план, причем Иисус читает в его душе и даже побуждает действовать как можно быстрее: «И после сего куска вошел в него сатана. Тогда Иисус сказал ему: что делаешь, делай скорее. // Но никто из возлежавших не понял, к чему Он это сказал ему» (Иоан 13:27–28). Иуда встает из-за пиршественного стола и уходит в ночь. Как отмечает С.С. Аверинцев, этот уход из освещенной горницы в ночь — «выразительный символ извержения себя самого из сакрального круга во «тьму внешнюю»»[600], символ принадлежности Иуды не к Царству Небесному, но к тьме земного царства: «А сыны царства извержены будут во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов» (Матф 8:12; ср. Матф 22:13).

Затем, пока Иисус с остальными учениками уже находится в Гефсимании, Иуда ведет к известному ему месту (Евангелие от Иоанна мотивирует знание им этого места тем, что «Иисус часто собирался там с учениками Своими» — Иоан 18:2) целую толпу — «множество народа с мечами и кольями, от первосвященников и старейшин народных» (Матф 26:47; ср. Мар 14:43; Лук 22:47, 52; Иоан 18:3) — и выдает его своим поцелуем («поцелуй Иуды», вошедший в поговорку). Согласно древнейшему Евангелию от Марка, Иуда сам оговорил, что именно такой знак он подаст людям «первосвященников, книжников и старейшин»: «Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть; возьмите Его, и ведите осторожно. // И пришед тотчас подошел к Нему и говорит: Равви! Равви! И поцеловал Его. // А они возложили на Него руки свои и взяли Его» (Мар 14:44–46). Согласно Евангелию от Матфея, Иуда произносит: «Радуйся, Равви!» — и с этими словами целует Иисуса; Тот же отвечает ему пронзительной фразой: «…друг, для чего ты пришел?» (Матф 26:49–50). В этом эпизоде особенно выявляется лицемерная природа Иуды: обращаясь к Иисусу как к Учителю (Равви — искаженное иврит. Рабби — «Учитель мой»), проявляя заботу о Нем, он одновременно предает Его. Однако и этот эпизод содержит в себе некоторую долю парадоксальности и даже алогичности: вряд ли нужно было указывать каким-либо знаком народу на Иисуса среди двенадцати, ибо народ и без того Его знал; указывать, пожалуй, нужно было для римских легионеров, ибо для них все эти иудеи были «на одно лицо». Кроме того, возникает еще один вопрос: в чем был смысл просто выдачи Иисуса властям? Как отмечает С.С. Аверинцев, «это была ценная услуга; и все же существует несомненный контраст между ее сравнительной малостью и духовным значением, которое традиция признает за событием предательства одного из избранников. Попытки элиминировать этот контраст, иначе понимая объем предательского деяния Иуды Искариота (предполагая, например, что он выдал своим нанимателям те или иные «криминальные» высказывания Христа или аспекты Его учения), встречающиеся в науке ХХ в. (у А. Швейцера и др.), не имеют никакой опоры в евангельском повествовании»[601]. Как считает исследователь, «контраст входит в структуру евангельской ситуации: моральное зло поступка Иуды Искариота и его значимость как вечной парадигмы отступничества, предательства не измеряется практической важностью этого поступка»[602]. Более того — вероятно, с этой парадигматичностью, архетипичностью поступка Иуды связана и весьма слабая его субъективная психологическая мотивировка: корыстолюбие — слабый аргумент, если плата — всего тридцать сребренников. Отсутствие мотивировки, вероятно, подчеркивает, что Иудой движет сам сатана, и в этом смысле он оказывается прообразом антихриста как орудия в руках сатаны. Иначе отвечают на этот вопрос некоторые мыслители и писатели ХХ в.

Однако после того, как Учитель был арестован, т. е. еще до суда, бичевания и казни Его на кресте, в душе Иуды происходит нечто не совсем объяснимое логически и не мотивированное психологически: он раскаивается, признает свою страшную вину и возвращает тридцать сребренников тем, от кого их получил (Матф 27:3). При этом он во всеуслышание признает свой страшный грех: «…согрешил я, предав Кровь невинную» (Матф 27:4). После этого он кончает жизнь самоубийством: «И бросив сребренники в Храме, он вышел, пошел и удавился» (Матф 27:3). Сребренники же «первосвященники», посовещавшись, решили не оставлять в храмовой казне, ибо они осквернены кровью («это цена крови» — Матф:27:6), и решили «купить на них землю горшечника, для погребения странников» (Матф 27:7). Так осуществляется пророчество Захарии.

Обращает на себя внимание то, что самоубийство Иуды выглядит как акт суда человека над самим собой, суда совести, что не совсем вяжется с образом бессовестного и изначально корыстного предателя и порождает загадки и различные интерпретации. Более того: именно Иуда переживает случившееся острее и болезненнее всего, в то время как трижды отрекается от Учителя Петр, т. е. тоже совершает предательство, но платит за него не собственной смертью, а только слезами и душевными терзаниями. Важно также, что Иуда выбирает намеренно тот способ смерти, который считался по законам Торы наиболее позорным и отвратительным: «…проклят пред Богом всякий повешенный на дереве…» (Втор 21:23; ср. перевод Д. Йосифона: «…поругание Бога повешенный»). По словам С.С. Аверинцева, «Христос, принявший на Себя проклятие человечества, и повесившийся Иуда Искариот, несущий бремя собственного проклятия, представляют собой многозначительную симметричную антитезу, не раз дававшую пластический мотив для изобразительного искусства»[603].

В Новом Завете содержится еще одна версия смерти Иуды: «Он был сопричислен к нам [двенадцати апостолам] и получил жребий служения сего; // Но приобрел землю неправедною мздою, и, когда низринулся, расселось чрево его, и выпали внутренности его…» (Деян 1:17–18). В этой версии есть нечто непроясненное и почти мистическое; согласно же каноническому христианскому подходу, «низринулся» Иуда уже после повешения, однако будучи при этом еще живым, и от удара о землю его внутренности выпали наружу, после чего он и умер. После предательства и самоубийства Иуды его место среди двенадцати апостолов было передано Матфию (Деян 1:26), чтобы восстановить сакральное число, символизирующее полноту.

Впоследствии возникает множество легенд о смерти Иуды. Согласно одной из них, зафиксированной Папием Гиерапольским (II в. н. э.), Иуда был снят с дерева (или сорвался) еще живым и умер затем от какой-то таинственной болезни, при которой его тело чудовищно распухло. В фольклоре европейских народов оформляется мотив, связанный с поисками особого «иудиного дерева», т. е. дерева, на котором повесился Иуда. Одна из самых распространенных версий гласит, что он повесился на осине и с тех пор она не перестает дрожать (отсюда же, по-видимому, распространенное в христианских поверьях представление, что нечистую силу можно одолеть, загнав в нее осиновый кол).

Вокруг образа Иуды Искариота складывается огромная экзегетическая, апокрифическая, художественная, научная и научно-популярная литература, пытающаяся разрешить «загадку Иуды», парадокс, заданный его образом в Евангелиях: с одной стороны, предатель, нарисованный абсолютно черными красками, полюс зла, орудие дьявола, с другой — избранник, находящийся в странной близости к Иисусу, любящий Его так, что не выдерживает даже Его ареста и кончает с собой еще до Его казни, работающий, в сущности, на посмертную славу и величие Учителя. Все это порождает полярно противоположные интерпретации уже в эпоху раннего христианства.

Так, возникает апокрифическое предание, которое пытается обосновать абсолютную нацеленность Иуды на зло и предательство, запрограммированную в нем еще до рождения. Согласно этому преданию, родители Иуды, жившие в Иерусалиме, — Рувим-Симон из колена Дана (вероятно, потому, что антихрист мыслился выходцем из колена Данова; однако еще одна версия гласит, что отец Иуды был из колена Иссахара) и его жена Циборея (вероятно, искаженное имя Циппора) — видят перед рождением своего сына сон-предостережение о том, что в облике их сына в мир придет чудовище, которое станет причиной гибели иудеев. Пытаясь избежать судьбы (мотив, сходный с мифом об Эдипе; и далее в предании об Иуде обыгрываются архетипы, представленные в мифе об Эдипе, — в частности мотив отцеубийства и инцеста; столь же явственно звучат мотивы, связанные с Каином и преданиями вокруг него), родители Иуды кладут младенца в просмоленную корзинку (как пророка Моисея) и отправляют в море.

Корзинку с младенцем прибивает к вымышленному острову Скариот, от которого Иуда Искариот якобы и получил свое прозвище. Царица острова, которая никак не может родить сына, берет маленького Иуду на воспитание, и тот не знает, что он приемыш. Однако через некоторое время у царицы рождается сын, и Иуда начинает из злобы и ревности всячески вредить ему. Царица открывает Иуде его тайну, и тот убивает настоящего царевича и бежит в Иерусалим. Там он поступает на службу к Понтию Пилату и по его заданию ворует плоды из сада Рувима-Симона, расположенного рядом с дворцом Пилата. Однажды Иуду застает за воровством хозяин, которого тот и убивает, и это преступление ему удается скрыть. По велению Понтия Пилата Иуда женится на вдове Рувима-Симона, т. е. на собственной матери. Затем, узнав правду, он идет к Иисусу Христу, чтобы получить у Него прощение, ибо боится наказания от Бога, и становится одним из апостолов Иисуса. Далее в апокрифе пересказываются евангельские события.

В целом европейское Средневековье воспринимает Иуду Искариота однозначно — как полюс зла, как наивысшее воплощение предательства. Неслучайно и в «Божественной Комедии» Данте он казнится в самом страшном — последнем — круге Ада, где караются вмерзшие в ледяное озеро Коцит предатели благодетелей, а в самом нижнем поясе — в трех пастях трехглавого Люцифера, также навечно вмерзшего в Коцит, в эпицентр Ада, — казнятся предатели величества Божеского и человеческого — Иуда, Брут и Кассий: «Они все три терзали, как трепала, / По грешнику; так, с каждой стороны / По одному, в них трое изнывало. // Переднему не зубы так страшны, / Как ногти были, всё одну и ту же / Сдирающие кожу со спины. // «Тот, наверху, страдающий всех хуже, — / Промолвил вождь, — Иуда Искарьот; / Внутрь головой и пятками наруже»» (перевод М. Лозинского). Неслучайно и сам нижайший пояс девятого круга Ада назван суровым флорентийцем Джудекка — от имени Иуды.

В европейской иконографии и живописи Иуда традиционно предстает как духовный и физический антипод Иисуса, как на фреске Джотто «Поцелуй Иуды» или на фресках Беато Анджелико, где он изображен с черным нимбом над головой. В византийско-русской иконографии Иуда обычно повернут в профиль, как и бесы, чтобы зритель не встретился с ним глазами. В христианской живописи он изображается темноволосым и смуглым человеком (в нем единственном из круга приближенных к Иисусу настойчиво акцентируются черты семитской внешности). В искусстве Средневековья и Раннего Ренессанса на плече Иуды часто сидит демон, нашептывающий ему дьявольские слова. Один из распространеннейших мотивов в живописи начиная с эпохи Раннего Ренессанса — повешение Иуды на дереве; при этом он часто изображается с кишками, выпавшими наружу (эта же деталь была популярной в средневековых мистериях и мираклях).

В то же время уже в эпоху раннего христианства возникает гностическая секта каинитов, которая вопреки ортодоксальной христианской традиции «понимала предательство Иуды Искариота как исполнение высшего служения, необходимого для искупления мира и предписанного самим Христом»[604], и, в сущности, поклонялась Иуде. Подобный подход базируется на многозначительных намеках самих евангельских текстов, указаний Иисуса на то, что Он следует написанному в Писании и что, возможно, частью плана является «предательство» (с согласия Христа) Иуды, ибо Мессия должен пострадать и погибнуть (ср. Песнь Раба Божьего у пророка Исаии, точнее, Второисаии, а также ессейские представления об Учителе Праведности). Крайне важны в этом смысле и указания Иисуса Иуде осуществлять быстрее задуманное, и Его слова, сказанные после ухода Иуды в ночь из горницы Тайной Вечери: «…ныне прославился Сын Человеческий, и Бог прославился в Нем…» (Иоан 13:31). Так «срабатывает» этимология имени ЙегуДа — «да прославится [Бог]» у евангелиста Иоанна, для которого наиболее важна мистериальная символика преодоления смерти, славы Иисуса в самой смерти, и это же дает возможность интерпретировать все действия Иуды как сознательное самопожертвование во имя Учителя и обращения к Нему сердец людей. Иуда, взяв на себя «полюс зла», еще больше высвечивает и оттеняет сфокусированные в Иисусе добро и свет.

Новое открытие и актуализация проблематики, связанной с евангельским образом Иуды, происходит в конце XIX — начале XX в. В начале XX в. польский исследователь А. Немоевский в книге «Бог Иисус: Происхождение и состав Евангелий» отметил частотность и популярность образа Иуды Искариота в европейской культуре: «…образ рыжеволосого предателя Иуды, предающего своего Учителя поцелуем любви в руки грубой силы за ничтожную плату в тридцать сребренников, стал каким-то привидением. Он встречается везде. Можно было бы составить большой музей Иуды из картин и скульптур знаменитейших художников, из тысяч романов, новелл и поэм, этических трактатов и революционных стихотворений»[605]. А. Немоевский отмечает как символичность образа Иуды, подчеркивая, что этот символ стал уже избитым, так и его психологическую правдивость.

ХХ век стремится преодолеть «избитость», заштампованность образа Иуды и раскрыть одновременно как его культурологический и даже социально-политический смысл, так и его психологические загадки. Как подчеркивает А.Е. Нямцу, «на первый план выдвигается не констатация факта предательства, а исследование нравственно-психологических мотивировок содеянного с точки зрения национально-исторического своеобразия конкретной литературы и общечеловеческих ценностей»[606].

Так, С. Соловьев в книге «К легендам об Иуде-предателе» (1895) предпринимает попытку создания целостной «биографии» Иуды не только по евангельским текстам, но и по материалам апокрифов и легенд о нем, воспроизводя своего рода алгоритм рождения евангельского образа: «Создавая эти легенды, благочестивая фантазия исходила, по-видимому, из предположения, что измена Учителю, предание его за ничтожную цену, не могла зародиться в сердце человека, прошлое которого не запятнано: прошлое должно было быть омрачено ужасными преступлениями»[607].

Исследователи и мыслители связывают предательство Иуды с его не оправдавшимися надеждами на Иисуса, на скорое наступление Мессианской эры и избавление Израиля от врагов (в евангельских текстах есть намеки на связь Иуды с движением зелотов; к ним принадлежал и Симон Каннаит, т. е. Симон Зелот), а также с его стремлением побудить Учителя к активным действиям; в таком случае предательство оказывается вынужденным и мнимым или является следствием глубокого разочарования. Так, А. Ревиль в книге «Иисус Назарянин» писал: «Иуда, ускоряя естественный ход событий, хотел заставить Учителя немедленно обнаружить Свою непогрешимую власть и провозгласить Свое пришествие на землю перед лицом Своих уничтоженных и бессильных врагов. Таким образом выходит, что Иуда был самым ревностным из всех последователей Иисуса и предал Его только из любви к Нему… Иуда перестал верить — вот в чем вся суть дела…»[608]

Н.А. Морозов связывал возникновение евангельского образа Иуды Искариота с неприятием частью иудеохристиан концепции Иисуса как Богочеловека и утверждал, что «евангельский рассказ под формой предательства апперцепционно обрабатывает действительный факт отказа части первичных христиан, называвшихся богославными (иудеями), признавать божественное происхождение Иисуса после того, как Он не оправдал их ожиданий «скорого прихода на землю». Как же было оставшимся верным не обозвать предателем руководителя этих отступников?»[609]

С.Н. Булгаков в работе «Иуда Искариот — Апостол Предатель» интерпретировал образ Иуды как своего рода «мессианского марксиста, большевика», который преувеличивал значение материальной стороны жизни. По мнению автора, «в свою любовь к Иисусу Христу Иуда вложил… фанатическую мечту о Мессии как земном царе, который освободит еврейский народ извне от политического порабощения и изнутри — от разделения на бедных и богатых»[610]. Эта версия входила в противоречие с канонической христианской, однако Н.О. Лосский счел необходимым защитить позицию С.Н. Булгакова, утверждая, что его интерпретация образа Иуды «содержит в себе также отчетливое разоблачение глубины его зла и научает бояться сатанинского греха, который именно вследствие своей громадности пронизывает душу многих высокоодаренных людей так, что они не способны усмотреть его и вступить в борьбу с ним. Правда, Иуда Искариот при том понимании его, какое дано о. Булгаковым, вызывает к себе жалость; но это и есть правильное отношение к грешному человеку и его вине — ужасаться греха и жалеть грешника»[611].

К. Каутский в книге «Происхождение христианства» проецирует евангельскую легенду на конкретную историческую ситуацию Иудеи начала новой эры, подчеркивая социально-политический подтекст истории Иуды, фокусируя внимание на некоторых внутренних алогизмах этой истории: «По дошедшей до нас версии, Иуда предал Иисуса поцелуем, указав тем самым стражникам, кого они должны забрать. Но это был совершенно нелепый поступок. Согласно Евангелиям, Иисуса хорошо знали в Иерусалиме. Он изо дня в день произносил публичные проповеди, и массы встречали Его с восторгом. И вдруг оказывается, что Он совершенно неизвестен и требуется указание Иуды, чтобы найти Его в кругу приверженцев. Это все равно, как если бы берлинская полиция наняла шпиона для того, чтобы он указал человека, именуемого Бебелем. Совсем иное дело, если речь идет здесь о задуманном заговоре. Тут было, что выдавать, тут была тайна, которую стоило купить. Когда из рассказа понадобилось устранить задуманный заговор, то сообщение о предательстве Иуды оказалось ни к чему. Но так как, очевидно, предательство было слишком хорошо известно в кругу заговорщиков, а негодование против предателя было слишком велико, то евангелист не мог совершенно умолчать об этом событии и ему пришлось сконструировать в своей фантазии новое предательство…»[612]

Безусловно, подобная точка зрения является слишком произвольным гипотетическим построением, но она продиктована стремлением логически осмыслить то, что не совсем поддается логике в евангельской истории и что довольно четко сформулировал Р.М. Бланк в книге «Иуда Искариот в свете истории»: «Как могла мрачная фигура Иуды Искариота очутиться рядом со светлым образом Иисуса? Как мог Иисус, понимавший людей, как никто, видевший насквозь все, что происходит в человеческой душе, принять Иуду Искариота в среду Своих ближайших сподвижников, апостолов Его великих заповедей о беззаветной любви к человеку и беспредельной веры в человечество?»[613] Бланк утверждает, что «понять и объяснить этот загадочный рассказ можно только признав в нем легенду (разрядка автора. — Г.С.), созданную для целей Церкви ее ревностными служителями»[614].

Однако в самих Евангелиях, как уже отмечалось, звучит намек на то, что Иисус, заранее зная о поступке Иуды, не только не стремится его предотвратить, но побуждает Иуду действовать, что христианская экзегеза толкует как желание Иисуса испытать его и одновременно исполнить Свое предназначение. Отталкиваясь от этого, А. Ревиль писал: «Предательство Иуды во мнении всего христианского мира считается типичным для всех подобного рода злодеяний и служит предметом ужаса и отвращения. Между тем, если справедливо, как утверждает церковное предание, что Иисус заранее знал об этом предательстве и не только ничего не сделал для того, чтобы ему воспрепятствовать, но, наоборот, продолжая оказывать Иуде видимое доверие, тем самым дал ему возможность довести свое дело до конца; если справедливо, что Он пошел в Иерусалим именно с намерением принять там крестную смерть и Своими страданиями искупить человечество, что все было заранее предусмотрено и устроено таким образом, чтобы этот заранее предустановленный конец мог свершиться, — то невольно является вопрос: заслуживает ли Иуда, бывший не более как ничтожным орудием Божественного преднамерения, тех проклятий, которые тяготеют на его памяти?….можно было бы доказывать, что Иуда, облегчая врагам Иисуса исполнение их убийственных намерений, явился благодетелем человечества»[615].

Однако подобная интерпретация не совсем учитывает такую важную для всего библейского текста идею, как свобода воли: каким бы орудием испытания или осуществления Божественной воли ни становился человек, выбор всегда за ним и он сам отвечает за этот выбор; к тому же цель никогда не оправдывается средствами (эти идеи отчетливо высказаны еще в Ветхом Завете). Тем не менее алогизмы и бесконечные вопросы, связанные с Иудой, остаются, как остается несомненной глубокая символическая насыщенность этого евангельского образа, несущего в себе парадигму иррационального зла. И то и другое отмечает Д.С. Мережковский в «Иисусе Неизвестном» (1923): «Память о том, что действительно побудило Иуду предать Иисуса, заглохла уже в самих Евангелиях…Кажется, действительной причины Иудиного предательства евангелисты не знают, не помнят или не хотят вспоминать, может быть потому, что это слишком страшно… Образ Иуды, каким он является в евангельских свидетельствах, — только непонятное страшилище. Но, если бы мы могли заглянуть в то, что действительно было в этом предательстве, то, может быть, мы увидели бы в нем проблему зла, поставленную так, как больше нигде и никогда в человечестве».

В русле всех этих разнообразнейших интерпретаций осуществляется рецепция образа Иуды в мировой литературе конца XIX–XX в. Как пишет А.Е. Нямцу, «актуализация образа Иуды, включение его семантического комплекса в реалистически-бытовой контекст осуществляются литературой многопланово и в большинстве случаев направлены на жизненное «опредмечивание», нравственно-психологическую конкретизацию и его человеческую «заземленность». При этом включение общеизвестной семантики образа в содержательную структуру литературного произведения чаще всего осуществляется в двух направлениях: использование ее установившейся аксиологической символики для придания масштабности и всеобщности конкретной экзистенциальной ситуации, с одной стороны; уподобления евангельской абстракции конкретной жизненной ситуации, поведенческому проявлению определенного психологического типа — с другой»[616].

Прямо и опосредованно история Иуды осмысливается в притче М.Е. Салтыкова-Щедрина «Христова ночь» (1886) и романе «Господа Головлевы», в повести Т. Гедберга «Иуда. История одного страдания» (1886), в драме Н.И. Голованова «Искариот» (1905) и повести Л.Н. Андреева «Иуда Искариот и другие» (1907), в драматической поэме Л. Украинки «На поле крови» (1909), в поэме А. Ремизова «Иуда-предатель» (1903) и его же пьесе «Трагедия об Иуде, принце Искариотском» (1919), в драме С. Черкасенко «Цена крови» (1930), рассказе Ю. Нагибина «Любимый ученик», романе Н. Мейлера «Евангелие от Сына Божьего», романе-апокрифе Г. Панаса «Евангелие от Иуды» (1973), в психологическом детективе П. Буало и Т. Нарсежака «Брат Иуда» (1974), притче В. Быкова «Сотников» (1970), романах М.А. Астуриаса «Страстная пятница» (1972), А.И. Солженицына «В круге первом» (линия Руськи с его «игрой в Иуду»), Р. Редлиха «Предатель» (1981), Н. Евдокимова «Трижды величайший, или Повествование о бывшем из небывшего» (1984), А. и Б. Стругацких «Отягощенные злом, или Сорок лет спустя» (1988) и др., а также в многочисленных романах, посвященных осмыслению истории Иисуса Христа, вплоть до «Евангелия от Иисуса» Ж. Сарамаго (1998).

Одной из самых примечательных интерпретаций истории Иуды является повесть Л.Н. Андреева «Иуда Искариот и другие», в которой глубоко исследуются психологические причины его предательства. Ими оказываются мучительная и глубокая любовь Иуды к Иисусу, одновременно связанная со скрываемым от себя самого стремлением утвердить себя и преодолеть свое страшное одиночество, отъединенность от людей, а также стремление испытать остальных учеников и одновременно побудить Иисуса к решительным действиям во имя освобождения народа от римского гнета. Все это оборачивается ужасом («осуществился ужас и мечты»), осознанием ложности избранного пути: «…как нет конца у времени, так не будет конца рассказам о предательстве Иуды и страшной смерти его. И все — добрые и злые — одинаково предадут проклятию позорную память его; и у всех народов, какие были, какие есть, останется он одиноким в жестокой участи своей — Иуда из Кариота, Предатель».

В драме греческого писателя С. Меласа «Иуда» герой предстает как последователь патриотического движения Йеѓуды Галилеянина, как еврейский националист, не принимающий универсальности проповеди Иисуса.

Интерпретация, данная в романе М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита», связана со значительным отступлением от текста Евангелий и несет на себе явный отпечаток влияния альбигойской ереси (Иуда, согласно М.А. Булгакову, не кончает с собой, а его убивают по приказу Понтия Пилата).

Особое место среди интерпретаций ХХ в. занимает «крамольная» с точки зрения официального христианства и восходящая по своей сути к учению каинитов интерпретация Х.Л. Борхеса в новелле «Три версии предательства Иуды», где писатель в предельно лаконичной форме дает сложнейшую систему мотивировок поступка Иуды, имеющих единое основание — беспредельную любовь к Иисусу, глубочайшее Его понимание и высшее Ему служение, оговаривая при этом как отличную от трех версию о том, что «Иуда предал Иисуса Христа, дабы вынудить Его объявить о Своей Божественности и разжечь народное восстание против гнета Рима».

Первая версия отталкивается от идеи предписанности поступка Иуды, его особой роли в цепи Спасения человечества: «…поступок Иуды был излишним…для опознания Учителя, который ежедневно проповедовал в синагоге и совершал чудеса при тысячном стечении народа, не требовалось предательства кого-либо из апостолов. Однако оно совершилось. Предполагать в Писании ошибку недозволительно; не менее недозволительно допустить случайный эпизод в самом знаменательном событии истории человечества. Ergo, предательство Иуды не было случайным; оно было деянием предопределенным, занимающим свое таинственное место в деле Искупления… Слово, воплотившись, перешло из вездесущности в ограниченное пространство, из вечности — в историю, из безграничного блаженства — в состояние изменчивости и смерти; было необходимо, чтобы в ответ на подобную жертву некий человек, представляющий всех людей, совершил равноценную жертву. Этим человеком и был Иуда Искариот. Иуда, единственный из апостолов, угадал тайную Божественность и ужасную цель Иисуса. Слово опустилось до смертного; Иуда, ученик Слова, мог опуститься до предателя (самого гнусного преступления, какое ведомо подлости) и до обитателя геенны огненной. Миропорядок внизу — зеркало миропорядка горнего; земные формы соответствуют формам небесным; пятна на коже — карта нетленных созвездий; Иуда, неким таинственным образом, — отражение Иисуса. Отсюда тридцать сребренников и поцелуй, отсюда добровольная смерть, чтобы еще верней заслужить Проклятие».

Вторая версия связана с предельным самоотречением Иуды во имя славы Божьей. Поступок Иуды нельзя приписывать алчности, у него другая причина — «гипертрофированный, почти безграничный аскетизм. Аскет, ради вящей славы Божией, оскверняет и умерщвляет плоть; Иуда сделал то же со своим духом. Он отрекся от чести, от добра, от покоя, от Царства Небесного, как другие, менее героические, отрекаются от наслажденья. С потрясающей ясностью он заранее продумал свои грехи…Иуда… избрал грехи, не просветленные ни единой добродетелью: злоупотребление доверием… В его поступках было грандиозное смирение, он считал себя недостойным быть добрым… Он полагал, что блаженство, как и добро, — это атрибут Божества и люди не вправе присваивать его себе».

Третья версия парадоксально соединяет Иисуса и Иуду, делает последнего своего рода «ипостасью» первого: «Бог стал человеком полностью, но стал человеком вплоть до его низости, человеком вплоть до мерзости и бездны. Чтобы спасти нас, Он мог избрать любую судьбу из тех, что плетут сложную сеть истории; Он мог стать Александром или Пифагором, или Рюриком, или Иисусом; Он избрал самую презренную судьбу: Он стал Иудой».

Существует еще один аспект восприятия образа Иуды, подвергшийся переосмыслению некоторой частью христианских богословов и прежде всего руководством Католической Церкви после Второй мировой войны. Речь идет о традиционном представлении Иуды в массовой христианской проповеди и восприятии его в массовом христианском сознании (начиная с эпохи Средневековья) как олицетворения иудейства, еврейского народа, подхода к последнему как к «богоотступнику», «богопредателю» и «богоубийце» — подхода, приведшего в результате многостолетнего воспитания христианской паствы в духе ненависти к извращению самой сути евангельской проповеди и чудовищным последствиям в ХХ в. За несколько десятилетий до Шоа, или Холокоста, — массового геноцида евреев в годы нацизма, ставшего, в сущности, очередным, хотя и самым чудовищным, звеном в цепи страданий еврейского народа, об этом провидчески писал Г. Брандес: «Миф об одном из… апостолов послужил причиной неисчислимых бед. И если человечество поверило этому мифу, это не делает чести его уму. Легенда об Иуде, служившая в течение двух тысячелетий выражением ненависти одной человеческой группы по отношению к другой, породила ужасы, которым нет конца. Не будет преувеличением сказать, что эта легенда, в которой дьявол служит фоном, оттеняющим лучезарный образ, ввергла сотни тысяч людей в муки и смерть»[617].

Начиная с проповеди Иоанна Златоуста Христианская Церковь вела по отношению к евреям «проповедь презрения» (Жюль Исаак), представляла иудеев, потомков Авраама и патриарха Йегуды, родственников Иисуса «по плоти», как полюс абсолютного зла, ассоциировавшийся на уровне народных христианских представлений прежде всего с Иудой Искариотом, безусловно, еще и благодаря одному и тому же имени, звучащему как в слове «иудеи» (от имени патриарха Йегуды, т. е. Иуды), так и в имени Иуды (на уровне массового сознания и сейчас термин «иудаизм» воспринимается многими как производное от имени Иуды). Как пишет католический священник о. В. Хростовский, «в сознании среднего христианина евреи были скорее народом Иуды Искариота, чем народом Иисуса»[618]. Теолог отмечает, что «это видно также и в церковном искусстве, опиравшемся на Библию»[619] (следует напомнить, что Иуда весьма часто изображался в христианской иконографии с подчеркнутыми семитскими чертами). В сущности, среди еврейского окружения еврейского проповедника Иисуса из Назарета Церковь готова была признать евреем лишь Иуду Искариота. В статье «Значение Шоа для христианского понимания Библии» о. В. Хростовский высказывает надежду, начало которой дала Декларация Nostra aetate (1965), на переориентацию подходов Христианской Церкви — на уровне экзегезы, теологии и герменевтики библейского текста — к осмыслению связи между иудаизмом и христианством[620].

Иоанн Креститель

Одной из наиболее колоритных и могучих фигур Нового Завета, оставивших большой след в мировой культуре, в христианском искусстве, в европейском фольклоре и литературе, является Иоанн Креститель (греч. Ioannes o‘Baptistes, восходящее к иврит. Йоханан [ «Господь милостив», «милость Господня»] ѓа-Матбиль — «совершающий ритуальное очищение водой»), он же Иоанн Предтеча (греч. Ioannes o‘Prodromos — «предшествующий [Мессии, т. е. Христу]»; ум. ок. 29 г. н. э.) — историческая личность, еврейский проповедник конца эпохи Второго Храма, призывавший народ Иудеи к покаянию в преддверии мессианских времен и совершавший обряд очищения от грехов через омовение водой — погружение с головой в проточные воды, в данном случае в воды Иордана. Подобный обряд, и доныне существующий в иудаизме, именуется на иврите твила (букв. «погружение», «окунание»), чему соответствует греческое baptismos («погружение»), традиционно переводящееся на русский язык как «крещение»; отсюда — Креститель.

В христианской традиции Иоанн Креститель — последний пророк, не только завершивший длительный ряд ветхозаветной пророческой традиции, которая возвещала о приходе Месcии, но и явившийся непосредственным предшественником Иисуса Христа, узнавшим в проповеднике из Северной Галилеи, Иисусе из Назарета, Мессию как Сына Божьего и совершившим над Ним обряд крещения. Именования Предтеча нет в Новом Завете (точнее, оно применяется к Иисусу — например, в Послании к Евреям [Евр 6:20]); Иоанн Креститель впервые назван Предтечей у гностика Гераклеона; затем это обозначение было воспринято Климентом Александрийским и Оригеном и через них широко вошло в православный обиход.

Первоисточниками, сообщающими о деятельности Иоанна Крестителя, являются Евангелия, а также «Иудейская война» Иосифа Флавия. В евангельском образе Иоанна Крестителя теснейшим образом переплелись подлинно-историческое и легендарно-мифологическое. Немногочисленные сведения о нем свидетельствуют, что по своему религиозному мировоззрению он был близок ессеям — в частности, вероятно, членам Кумранской общины. Как и кумраниты, Иоанн Креститель подчеркивал разделение людей на праведников и грешников, но в отличие от кумранитов считал, что грешники могут спастись через раскаяние. Подобно кумранитам, он толковал стих из пророка Йешайаѓу (Исаии) — «Глас призывает: в пустыне очищайте дорогу для Господа…» (Ис 40:3; перевод Д. Йосифона; в христианской традиции — иная пунктуационная разбивка: «Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу…») — как призыв удалиться в пустыню и потому сам стал отшельником и аскетом (назиром, или назореем), но не требовал этого от других. В отличие от кумранитов он не настаивал на необходимости общего имущества, но говорил о необходимости делиться с нуждающимися. Сходным с кумранским был и обряд очищения водой через погружение в нее: кумраниты толковали его как символ раскаяния во искупление греха и одновременно как обряд посвящения в члены общины «Нового Завета», как они именовали себя; Иоанн практиковал однократное погружение в Иордан не прозелитов, но иудеев — с целью символического смывания греха с тела после очищения души через исповедь и благие дела. Тем самым эта единократная твила приобретала характер инициации, начала новой жизни, духовного обновления в преддверии конца света и скорого пришествия Мессии.

В связи с тем что Иоанн Креститель возвещал конец времен и приход Мессии, многие воспринимали его как вновь явившегося в мир пророка Элийаѓу (Илию), ибо именно последнему отведена роль предтечи Мессии в иудейской традиции. Возможно, Иоанн Креститель был, как на то указывает христианское агиографическое сочинение первой трети III в н. э. «Климентин», или «Беседы» (2:23), основателем иудейской секты гемеробаптистов — товлей шахарит (букв. с иврита — «окунающиеся на заре»). Как можно понять из евангельских текстов — в частности из Евангелия от Матфея, между последователями Иоанна Крестителя и Иисусом возникли некоторые разногласия (Матф 9:14–15) и не все ученики Иоанна Крестителя влились в ряды ранних христиан, сохранив специфику своей секты. Как предполагают исследователи, следы ее верований сохраняются в представлениях секты мандеев, возникшей в I в. н. э. и квалифицированной Христианской Церковью как еретическая. Мандеи и доныне существуют в Ираке и Иране. Они почитают Йахйу, т. е. Иоанна Крестителя, как Мессию и считают самозванцем Иисуса Христа (о том, что некоторые современники Иоанна Крестителя воспринимали его как Мессию, свидетельствуют и Евангелия; см. Иоан 1:19–20). Согласно Иосифу Флавию, Иоанн Креститель был казнен Иродом Антипой, который будто бы опасался влияния его на людей и все более возрастающего количества его последователей. В Евангелиях содержится другая версия гибели Иоанна Крестителя.

Образ Иоанна Крестителя, предстающий в Евангелиях, отличается мощью и выразительностью, оттеняющимися лапидарностью повествования о нем. Его внешний и внутренний облик обнаруживает большое количество сходных черт с пророком Илией: отшельник, аскет-назорей, облаченный в грубую власяницу из верблюжьей шерсти, с львиной гривой волос, суровый ревнитель веры, обличитель пороков и одновременно человек, всего себя отдающий на служение людям, во имя подготовки их к Спасению, к подлинному Богопознанию. Сходство между Илией и Иоанном Крестителем в глазах людей так велико, что ему приходится отрицать свое тождество с Илией, согласно Евангелию от Иоанна, перед священниками и левитами, явившимися к нему из Иерусалима на Иордан, где он совершал очищение водой: «И спросили его: что же? ты Илия? Он сказал: нет. Пророк? Он отвечал: нет. // Сказали ему: кто же ты? чтобы нам дать ответ пославшим нас: что же ты скажешь о себе самом? // Он сказал: я глас вопиющего в пустыне: исправьте путь Господу, как сказал пророк Исаия. // А посланные были из фарисеев; // И они спросили его: что же ты крестишь, если ты не Христос (т. е. не Мессия. — Г.С.), ни Илия, ни пророк? // Иоанн сказал им в ответ: я крещу в воде; но стоит среди вас Некто, Которого вы не знаете // Он-то Идущий за мною, но Который стал впереди меня; я не достоин развязать ремень у обуви Его» (Иоан 1:21–27).

Приведенные в Евангелии ответы Иоанна Крестителя позволяют в какой-то мере судить о том, кем он сам считал себя: не Мессией, не пророком, но человеком, вероятно, прекрасно знавшим, что иудейские законоучители уже к этому времени «подвели черту», объявив о завершении той эпохи, когда Господь прямо открывался пророкам (к этому времени уже была канонизирована вторая часть иудейского Священного Писания — «Пророки»), и что дано слышать только отзвук Божественного голоса — Бат-Коль. Транслятором и толкователем такого голоса, повторяющего то, что некогда было открыто пророку Исаии (точнее, Второисаии), и считал себя, вероятно, Иоанн Креститель. Сказанное же у Исаии (см. выше) относилось как ко временам избавления от Вавилонского пленения, так и к эсхатологическим временам конечного Избавления. Согласно новозаветному толкованию, это пророчество Второисаии говорит именно об Иоанне Крестителе, который должен возвестить приближение Мессии — Иисуса Христа: «…он тот, о котором сказал пророк Исаия: «глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему»» (Матф 3:3). В этом же смысле толкуется и пророчество Малахи (Малахии): «Вот, Я посылаю Ангела Моего, и он приготовит путь предо Мною…» (Мал 3:1; ср. Матф 11:10; Мар 1:2).

Так как к этому времени в иудейской среде уже давно упрочилось представление о том, что приход Мессии (а значит, и Избавления) возвестит Илия, который должен помазать Мессию, подтвердив тем самым его особое предназначение, раннехристианская традиция целиком возлагает эту миссию на Иоанна Крестителя. Так, согласно Евангелиям, Иисус говорит ученикам в ответ на вопрос о том, пришел ли уже Илия, что «Илия пришел, и поступили с ним, как хотели, как написано о нем» (Мар 9:13); что «Илия уже пришел, и не узнали его, а поступили с ним, как хотели; так и Сын Человеческий пострадает от них. // Тогда ученики поняли, что Он говорил им об Иоанне Крестителе» (Матф 17:12–13); ср. также: «…он и есть Илия, которому должно придти» (Матф 11:14). При этом сам Илия в подлинном своем облике появляется в Евангелиях вместе с пророком Моисеем — оба они выступают как важнейшие свидетели ветхозаветной традиции — рядом с Иисусом в сцене Преображения Иисуса перед ближайшими учениками, когда Он является как Сын Божий (Матф 17:3; Мар 9:4; Лук 9:30). Исходя из этого, христианская традиция относит открытое, а не тайное явление Илии ко времени антихриста и второго пришествия Иисуса Христа, а его функции во время первого пришествия целиком отдает Иоанну Крестителю.

Само рождение Иоанна Крестителя у священника Захарии (иврит. Зехарья) и его жены Елисаветы (иврит. Элишева), также происходившей из рода первосвященника Аарона, описывается как чудо и знак Господень. Захария и Елисавета долго были бесплодными, страстно мечтали о сыне, и наконец-то их молитва была услышана Богом. Тем самым повторяется распространенная уже в Ветхом Завете парадигма: рождение провиденциального младенца от бесплодных или престарелых родителей; при этом чаще всего посылается особая весть об этом через Ангела Господня (модель Благовещения). Именно так появляются на свет наследники Обетования Йицхак (Исаак), Йааков (Иаков), любимый сын Йаакова Йосеф (Иосиф), судья Шимшон (Самсон), пророк Шемуэль (Самуил) и некоторые другие персонажи Танаха, или Ветхого Завета.

Весть о чудесном зачатии сына возвещается Захарии во время его служения в Иерусалимском Храме архангелом Гавриилом (иврит. Гавриэль). Одновременно Захарии заранее открыто имя сына и то, что тот призван Богом к особому служению и должен стать назиром (назореем): «…жена твоя Елисавета родит тебе сына, и наречешь ему имя: Иоанн; // И будет тебе радость и веселие, и многие о рождении его возрадуются; // Ибо он будет велик пред Господом; не будет пить вина и сикера, и Духа Святого исполнится еще от чрева матери своей; // И многих из сынов Израилевых обратит к Господу Богу их; // И предъидет пред Ним в духе и силе Илии, чтобы возвратить сердца отцов детям, и непокоривым образ мыслей праведников, дабы представить Господу народ приготовленный» (Лук 1:13–17). Наказанный за сомнение немотой, Захария обретает возможность говорить только на восьмой день после рождения сына, когда соседи и родственники пришли, как и положено по иудейскому обычаю, присутствовать при обрезании младенца и наречении ему имени. И как только отец начертал на поданной ему вощаной дощечке имя Иоанн, он обрел дар речи. В Евангелии от Луки подчеркнута особая духовная проницательность Иоанна Крестителя еще до его рождения: во время встречи беременных Девы Марии и Елисаветы «взыграл младенец» во чреве Елисаветы, приветствуя Спасителя во чреве Марии (Лук 1:41). О детстве и юности Иоанна Крестителя сказано, что он провел их где-то в пустыне (возможно, в ессейском монастыре): «Младенец же возрастал и укреплялся духом, и был в пустынях до дня своего явления Израилю» (Лук 1:80).

Наконец Иоанн Креститель послан Господом проповедовать Израилю: «Явился Иоанн, крестя в пустыне и проповедуя крещение покаяния для прощения грехов. // И выходили к нему вся страна Иудейская и Иерусалимляне; и крестились от него все в реке Иордане, исповедуя грехи свои. // Иоанн же носил одежду из верблюжьего волоса и пояс кожаный на чреслах своих, и ел акриды и дикий мед. // И проповедывал, говоря: идет за мною Сильнейший меня, у Которого я не достоин наклонившись развязать ремень обуви Его; // Я крестил вас водою, а Он будет крестить вас Духом Святым» (Мар 1:4–8).

Начало проповеди Иоанна Крестителя датируется, согласно указанию Евангелия от Луки, пятнадцатым годом правления Тиберия, т. е. 27 или 28 г. н. э.: «В пятнадцатый же год правления Тиверия кесаря, когда Понтий Пилат начальствовал в Иудее, Ирод был четверовластником в Галилее… // При первосвященниках Анне и Каиафе, был глагол Божий к Иоанну, сыну Захарии, в пустыне. // И он проходил по всей окрестной стране Иорданской, проповедуя крещение покаяния для прощения грехов…» (Лук 3:1–3). Иоанн Креститель несет эсхатологическую весть, призывая перед концом времен, приходом Мессии и Высшим Судом покаяться в грехах, чтобы заслужить Спасение: «…покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное» (Матф 3:2; с этих же слов начнет проповедь Иисус — см. Матф 4:17). Тех, кто принимает эту весть, Иоанн Креститель очищает погружением («крещением») в водах Иордана. Вокруг него образуется община, состоящая из верных ему учеников, ведущих, как и он, аскетический образ жизни (Матф 9:14). К Иоанну Крестителю приходят многие люди, в том числе из фарисеев и саддукеев, и он обличает, как и ветхозаветные пророки, показное благочестие, требует соблюдения в первую очередь заповедей милосердия и взаимопомощи, заботы о бедных: «И спрашивал его народ: что же нам делать? // Он сказал им в ответ: у кого две одежды, тот дай неимущему; у кого есть пища, делай то же» (Лук 3:10–11).

Пророчества Иоанна Крестителя звучат грозно, он говорит не только о спасении, но и о наказании нечестивых, тех, кто не раскается, и народ даже принимает его за самого Мессию (в греческом тексте и соответственно в русском Синодальном переводе — Христос): «Когда же народ был в ожидании, и все помышляли в сердцах своих об Иоанне, не Христос ли он, — // Иоанн всем отвечал: я крещу вас водою, но идет Сильнейший меня, у Которого я недостоин развязать ремень обуви; Он будет крестить вас Духом Святым и огнем; // Лопата Его в руке Его, и Он очистит гумно Свое и соберет пшеницу в житницу Свою, а солому сожжет огнем неугасимым» (Лук 3:15–17; ср. Матф 3:7–12). В числе других приходит к Иоанну Крестителю, чтобы принять от него крещение, Иисус Христос, в Котором Иоанн узнает Мессию и говорит, что ему самому надобно креститься от Него; Иисус настаивает, и после крещения Иоанн удостоен видения Духа Божия в виде голубя, нисходящего на Иисуса: «Тогда приходит Иисус из Галилеи на Иордан к Иоанну — креститься от него. // Иоанн же удерживал Его и говорил: мне надобно креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне? // Но Иисус сказал ему в ответ: оставь теперь; ибо так надлежит нам исполнить всякую правду. Тогда Иоанн допускает Его. // И крестившись Иисус тотчас вышел из воды, — и се, отверзлись Ему небеса, и увидел Иоанн Духа Божия, Который сходил, как голубь, и спускался на Него. // И се, глас с небес глаголющий: Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение» (Матф 3:13–17).

Согласно Евангелию от Иоанна, Иоанн Креститель прямо свидетельствует, что Иисус — Агнец Божий, Который будет принесен в жертву за грехи мира, и Сын Божий, Который существовал вечно: «На другой день видит Иоанн идущего к нему Иисуса и говорит: вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира; // Сей есть, о Котором я сказал: «за мною идет Муж, Который стал впереди меня, потому что Он был прежде меня»; // Я не знал Его; но для того пришел крестить в воде, чтобы Он явлен был Израилю. // И свидетельствовал Иоанн, говоря: я видел Духа, сходящего с неба, как голубя, и пребывающего на Нем; // Я не знал Его; но Пославший меня крестить в воде сказал мне: «на кого увидишь Духа сходящего и пребывающего на Нем, Тот есть крестящий Духом Святым»; // И я видел и засвидетельствовал, что Сей есть Сын Божий» (Иоан 1:29–34). В Евангелии от Иоанна просматривается уже более поздняя богословская концепция, испытавшая очевидное влияние апостола Павла, — концепция Иисуса как Богочеловека. Реальный Йоханан бар Зехарья (Иоанн, сын Захарии), он же Йоханан ѓа-Матбиль, вряд ли мог произносить слова о Сыне Божьем в том смысле, в каком понимает это христианская традиция. Более того, Евангелие от Матфея, являющееся одним из древнейших Евангелий и обращенное прежде всего к иудеям из христиан (т. е. к иудеохристианам), сохраняет следы некоторой неуверенности Иоанна Крестителя относительно мессианского сана Иисуса, когда он, уже будучи арестованным по приказу Ирода Антипы, услышал от навещавших его учеников о проповеди Христа: «Иоанн же, услышав в темнице о делах Христовых, послал двоих из учеников своих // Сказать Ему: Ты ли Тот, Который должен придти, или ожидать нам другого?» (Матф 11:2–3).

Сам же Иисус в беседе с учениками об Иоанне Крестителе говорит, что тот «больше пророка» (Матф 11:9), что он тот, о котором пророчествовал Малахия (Матф 11:10), что до него не было более великого духом из земных людей, но при этом он все-таки меньше тех, кто пойдет вслед за Сыном Человеческим. С другой стороны, Иисус подчеркивает, что все, о чем проповедовал Иоанн, уже сказано в Пророках и Законе (т. е. Торе): «Истинно говорю вам: из рожденных женами не восставал больший Иоанна Крестителя; но меньший в Царстве Небесном больше его. // От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его; // Ибо все пророки и закон прорекли до Иоанна» (Матф 11:11–13}.

Иоанн Креститель, как замечает С.С. Аверинцев, «стоит на рубеже Ветхого и Нового Заветов, чем, согласно христианскому пониманию, определяется его величие и ограниченность этого величия»[621]. По мнению Э. Нюстрема, Иоанн Креститель «при всем своем светлом понятии о новозаветных истинах… все-таки находился в рамках Ветхого Завета и поэтому пережил ту же внутреннюю борьбу, что и близкие ученики Иисуса»[622]. Сам Иоанн Креститель, согласно Евангелию от Иоанна, осознает свою служебную роль по отношению к Иисусу: он только посланник, возвестивший Его приход, только друг Жениха, радующийся Его появлению перед Невестой — Общиной Нового Завета, т. е. Церковью Христовой (уже здесь сказывается переосмысленная в русле христианской традиции аллегорическая интерпретация Песни Песней, принятая в иудаизме): «…не я Христос, но я послан пред Ним. // Имеющий невесту есть жених; а друг жениха, стоящий и внимающий ему, радостью радуется, слыша голос жениха: сия-то радость моя исполнилась; // Ему должно расти, а мне умаляться» (Иоан 3:28–30).

Бесстрашно выступая против неправедности облеченных властью, Иоанн Креститель обличает самого тетрарха (четверовластника) Иудеи Ирода Антипу за страшный грех: он женился на жене своего брата Филиппа, грубо нарушив законы Торы. Иоанн Креститель говорил прямо в лицо властителю: «…не должно тебе иметь жену брата твоего» (Мар 6:18; ср. Матф 14:4). Ирод Антипа арестовал Иоанна Крестителя, но не решался казнить его, боясь негодования народа: «И хотел убить его, но боялся народа, потому что его почитали за пророка» (Матф 14:5). Согласно Евангелию от Марка, Ирод Антипа глубоко уважал и почитал праведность Иоанна Крестителя и даже с удовольствием слушал его (Мар 6:20), но Иродиада пылала страшной злобой на Иоанна и жаждала его смерти: «Иродиада же, злобясь на него, желала убить его; но не могла» (Мар 6:19). Однако вскоре Иродиада добилась своего с помощью своей красавицы дочери от Филиппа — Саломеи (ее имя не названо в Евангелиях, но известно из сочинений Иосифа Флавия). На дне рождения Ирода Антипы Саломея настолько угодила ему и гостям своей пляской, что тот пообещал исполнить любую просьбу своей падчерицы. И тогда по наущению своей матери Иродиады Саломея попросила доставить ей на блюде голову Иоанна Крестителя. Царь был опечален, но повелел исполнить просьбу падчерицы. Палач, отправившись в темницу, отсек голову Иоанна Крестителя и принес ее на блюде Саломее, которая передала ее своей матери для глумления над поверженным врагом. Узнав о том, что произошло, ученики Иоанна Крестителя приходят в темницу, забирают его тело и предают погребению (Мар 6:21–29).

В эпоху Средневековья ходили различные предания о судьбе останков Иоанна Крестителя (считалось, что римский император Юлиан Отступник в IV в. нашел их и публично сжег, борясь с культом Иоанна Крестителя). Многие Церкви утверждали, что именно у них хранится голова Иоанна Крестителя, которой поклонялись как святой реликвии. Мотивы усекновения главы Иоанна Крестителя и преподнесения ее на блюде Ироду Антипе (при этом в некоторых сюжетах Ирод протыкает голову или язык ножом или вилкой) и Саломее, пляски Саломеи с блюдом, на котором лежит отрубленная голова Иоанна Крестителя, преподнесения Саломеей блюда с головой Иоанна Крестителя Иродиаде стали каноническими в христианской иконографии и живописи (многочисленные иконы «Усекновение главы Иоанна Крестителя [Предтечи]» как в католической, так и в православной традициях; рельеф Донателло «Пир Ирода» для купели баптистерия в Сиенне, 1423–1427, и др.; см. ниже).

Церковный культ Иоанна Крестителя складывается с опорой на свидетельство Евангелия от Луки о шестимесячной разнице в возрасте Иоан на Крестителя и Иисуса Христа (т. е. о полугодовом интервале между рождеством Иоанна Крестителя и Рождеством Христовым), а также на указание самого Иоанна Крестителя в Евангелии от Иоанна о том, что Христу «должно расти», а ему — «умаляться». Эти слова были своеобразно материализованы в «прикреплении» рождества Иоанна Крестителя к летнему солнцестоянию, а Рождества Христова — к зимнему. Это неизбежно привело к переосмыслению образа Иоанна Крестителя у европейских народов в духе календарных мифов (прежде всего солярного мифа). Как отмечает С.С. Аверинцев, «для церковных интерпретаторов (например, католического агиографа XIII в. Иакова Ворагинского) солярная символика должна была оставаться служебным инструментом передачи теологической доктрины; но для фольклорной традиции Иоанн Креститель и праздник его рождества сами приобретали солярные черты, сливаясь с языческой мифологией и обрядностью солнцеворота (в восточнославянском кругу — с культом Купалы), до неузнаваемости изменяясь в контексте образности сезонно-обрядовых песен и присказок (в сербском фольклоре Иоанн Креститель получает эпитет «Игритель», что мотивируется представлениями о троекратной остановке солнца в день его рождества)»[623].

С.С. Аверинцев подчеркивает, что в православной традиции образ Иоанна Крестителя играет более важную роль, чем в католической[624]. Это находит прямое отражение в православной иконографии: в «Деисисе», в народном переосмыслении толкуемом как «Деисус», только Иоанн Креститель изображается — наравне с Девой Марией — в особой близости к Христу. И если для католичества, как и для протестантизма, Иоанн Креститель — неустрашимый пророк, обличитель неправедных, важнейший свидетель пришествия Христа, то для православия он еще является идеальным образцом аскета, пустынника, монаха, а также приобретает черты «ангела пустыни». С XIII в. в греческой, южнославянской и русской иконографии широко распространяется мотив «Иоанн Предтеча — ангел пустыни», где утонченно-духовная и одновременно суровая фигура Иоан на Крестителя предстает с двумя гигантскими ангельскими крыльями. В западной традиции к представлению об Иоанне Крестителе как о связующем звене между аскетизмом Ветхого Завета (прежде всего назорейством пророка Илии) и христианским монашеством наиболее близки кармелиты.

Образ Иоанна Крестителя очень широко представлен в христианской иконографии — и преимущественно двумя основными способами. Во-первых, в виде младенца вместе с Младенцем Иисусом в сценах Святого Семейства; при этом Иоанн Креститель предстает более старшим и держит в руках тростниковый крест (подобного сюжета нет в Новом Завете, он впервые появляется в искусстве итальянского Ренессанса). Во-вторых, Иоанн Креститель предстает в образе аскета, облаченным во власяницу или звериные шкуры; в руках он может держать: медовые соты, тростниковый крест с длинным тонким стволом, Агнца с крестообразным нимбом и надписью Ecce Agnus Dei (лат. «Вот Агнец Божий») или купель для крещения. Кроме того, в византийско-православной традиции Иоанн Креститель предстает в виде «ангела пустыни» с блюдом в руках, на котором лежит его собственная голова, или с чашей, в которой находится Агнец (или Младенец).

В честь Иоанна Крестителя сооружены многочисленные церкви и баптистерии, стены которых украшают росписи, посвященные эпизодам из его жизни. Ему посвящены не только отдельные картины, но и целые повествовательные циклы. Наиболее популярны следующие сюжеты: «Благовестие Захарии»; «Рождение и наречение Иоанна Крестителя» (например, картина Якопо Тинторетто «Рождение Иоанна Крестителя»); «Иоанн Креститель в пустыне» (Иоанн Креститель покидает родителей и удаляется в пустыню, ведомый ангелом; Иоанн Креститель один в лесистой местности, сидящий с Агнцем на коленях, размышляющий или предающийся молитве; Агнец может находиться рядом с сидящим Иоанном Крестителем, как на картине Гертгена Тот-Синт-Янса «Иоанн Креститель в пустыне», 1485–1490; испанские и итальянские художники XVI–XVII вв. часто изображают его в виде прекрасного юноши, иногда в сопровождении Христа, иногда играющего с Агнцем, как, например, на картине Микеланджело да Караваджо «Иоанн Креститель», 1597–1598); «Иоанн Креститель, проповедующий народу» (Иоанн Креститель стоит на скале или на импровизированной кафедре в гуще народа; в руках у него может быть свиток с надписью Vox clamantis in deserto — [лат.] «Глас вопиющего в пустыне»; особую интерпретацию этот сюжет получает в скульптуре Огюста Родена «Проповедующий Иоанн Креститель», 1879); «Иоанн Креститель крестит народ» (Иоанн Креститель стоит на берегу Иордана, поливая водой из чаши голову склоненного перед ним человека; другие в это время входят в реку); «Иоанн Креститель обличает Ирода» (Иоанн Креститель стоит перед троном, на котором сидят Ирод Антипа и Иродиада; рядом находится Саломея); «Пир Ирода и пляска Саломеи»; «Обезглавливание (усекновение главы) Иоанна Крестителя» (Иоанн Креститель в тюремном саду на коленях перед палачом; его голова — на плахе; с балкона на это взирают Ирод и Иродиада; сцена может изображать также палача, подносящего голову Иоанна Крестителя на блюде Саломее); «Саломея преподносит голову Иоанна Крестителя Иродиаде» (Саломея, отвернувшись от ужаса, подносит блюдо Ироду и Иродиаде, которые также могут быть с закрытыми от ужаса глазами; однако возможно и иное решение — см. выше); «Сожжение костей Иоанна Крестителя» (сюжет встречается чаще в искусстве Северной Европы эпохи Позднего Средневековья). В повествовательные циклы об Иоанне Крестителе включаются также сцены встречи Марии и Елисаветы, крещения Иисуса.

«Трагические контрасты пиршества и казни, глумливой греховности и страждущей святости, вкрадчивой женственности и открытого палачества, присущие сюжету усекновения главы Иоанна Крестителя, не раз привлекали живописцев и поэтов», — отмечает С.С. Аверинцев[625]. В литературе эти мотивы получили особое распространение в конце XIX в., после появления повести Гюстава Флобера «Иродиада» (1877), написанной в присущей ему «объективной» манере и поразившей современников своей почти протокольной точностью, археологической «достоверностью». Это предопределило интерес к данному сюжету всей эпохи декаданса, искусства модерна, его мистическое прочтение в символизме («Дар Поэмы» Стефана Малларме), эротически-эстетскую интерпретацию в драме Оскара Уайльда «Саломея» (1893, на французском и английском языках) и в иллюстрациях к ней Обри Бёрдсли (Бердслея).

Особую интерпретацию образ Иоанна Крестителя получает в мусульманской традиции — как пророк Йахйа.

Захария и Елисавета

Суровый и мужественный образ Иоанна Крестителя оттенен в Евангелиях (прежде всего в Евангелии от Луки) исполненными нежности образами его родителей — Захарии и Елисаветы. Несмотря на то что евангельский рассказ о них очень краток, их образы оставили значительный след в христианской культуре, в европейском искусстве и литературе.

Захария (иврит. Зехарйаѓу, сокращ. Зехарья — «Господь вспомнил», «памятный Господу») служил священником Иерусалимского Храма, а значит, был потомком Аарона; из рода Аарона происходила и его жена Елисавета (иврит. Элишева — «Бог мой — клятва», в значении «клятва, данная Богу»). Согласно евангелисту Луке, Захария был «из Авиевой чреды» (Лук 1:5), т. е. принадлежал к одной из 24-х черед (потомственных групп) священников, которые были выделены по жребию еще царем Давидом — для поочередного служения в Скинии Завета, а позднее — в Храме; при этом Авии, потомку сына Аарона Итамара (Ифамара), выпал восьмой жребий, т. е. восьмая череда служения (1 Пар 24:10). Евангелист подчеркивает особую праведность Елисаветы и Захарии: «Оба они были праведны пред Богом, поступая по всем заповедям и уставам Господним беспорочно» (Лук 1:6). Однако супруги страдали, потому что Елисавета была бесплодна, к тому же они уже были в преклонных летах и потеряли всякую надежду иметь ребенка, хотя страстно молили о нем Господа. И Господь совершает чудо — дает им сына. Тем самым, как уже отмечалось ранее, повторяется архетипическая парадигматическая схема, связанная с рождением провиденциального младенца от бесплодных или престарелых родителей, весьма распространенная в мировой литературе и неоднократно встречающаяся в Библии.

Однажды, когда Захария совершал богослужение в Храме, ему явился архангел Гавриил (иврит. Гавриэль) с радостной вестью (модель Благовещения, как и во всех сходных историях — от Авраама до Девы Марии) о рождении долгожданного сына, с которым связано великое предназначение: «…услышана молитва твоя, и жена твоя Елисавета родит тебе сына, и наречешь ему имя: Иоанн; // И будет тебе радость и веселие, и многие о рождении его возрадуются; // Ибо он будет велик пред Господом; не будет пить вина и сикера, и Духа Святого исполнится еще от чрева матери своей; // И многих из сынов Израилевых обратит к Господу Богу их…» (Лук 1:13–16). Гавриил дает понять Захарии, что его сын исполнит предназначение пророка Илии или даже будет нести в себе его дух (душу), ибо он возвестит приход Мессии. Потрясенный Захария не может поверить в услышанное (такое же сомнение испытывают Авраам, Сарра, отец Самсона Маной) и просит дать ему какое-то подтверждение подлинности Откровения. Гавриил возвещает, что Захария получит подтверждение, которое будет одновременно наказанием за сомнение: он не сможет говорить вплоть до рождения у него сына. Между тем народ, собравшийся во внутреннем дворе Храма, с нетерпением ждал священника и удивлялся тому, что он мешкает. Когда же Захария вышел, народ по его виду и по тому, что он мог объясняться только знаками, понял, что с ним произошло нечто необычное, что ему было явлено в Храме особое видение.

Зачав ребенка, Елисавета пять месяцев никому не говорила о своей беременности, повторяя про себя: «Так сотворил мне Господь во дни сии, в которые призрел на меня, чтобы снять с меня поношение между людьми» (Лук 1:25). Эти слова еще раз подтверждают, что для древнего иудейского сознания невозможность рождения женщиной ребенка воспринималась как позор, как Божья немилость; так же мучились своей неспособностью родить наследника праматери еврейского народа Сарра, Ривка (Ревекка), Рахель (Рахиль). Беременность для Елисаветы — великое счастье и чудо, и поэтому она молчит, боясь «сглазить» ее.

На шестом месяце беременности Елисаветы благую весть о рождении еще одного совершенно особого провиденциального Младенца — Сына Божия, Иисуса Христа, — получает ее родственница — Дева Мария, обрученная Иосифу из рода Давида. В подтверждение возможности чудесного Непорочного зачатия от Духа Святого, всемогущества Бога и всесилия Его слова, Ангел Господень (все тот же Гавриил) приводит Марии в пример Елисавету: «Вот, и Елисавета, родственница Твоя, называемая неплодною, и она зачала сына в старости своей, и ей уже шестый месяц; // Ибо у Бога не останется бессильным никакое слово» (Лук 1:36–37).

После этого Мария решила навестить Елисавету и отправилась из Галилеи (северная часть территории бывшего единого Израильского царства) в Иудею. Когда она вошла в дом Елисаветы и Захарии и поприветствовала Елисавету, та почувствовала особое движение младенца в своей утробе навстречу тому Младенцу, Который таился во чреве Марии, и поняла, что перед ней — мать Мессии: «Когда Елисавета услышала приветствие Марии, взыграл младенец в чреве ее; и Елисавета исполнилась Святого Духа, // И воскликнула громким голосом, и сказала: благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего! // И откуда это мне, что пришла Матерь Господа моего ко мне? // Ибо, когда голос приветствия Твоего дошел до слуха моего, взыграл младенец радостно во чреве моем; // И блаженна Уверовавшая, потому что свершится сказанное Ей от Господа» (Лук 1:41–45). Мария три месяца гостит у Захарии и Елисаветы, а затем возвращается в Назарет.

Когда у Елисаветы рождается сын, все родственники и соседи искренне радуются за нее: «И услышали соседи и родственники ее, что возвеличил Господь милость Свою над нею, и радовались с нею» (Лук 1:58). На восьмой день (через сакральную седмицу) родственники и соседи приходят в дом Захарии и Елисаветы, чтобы присутствовать при обрезании младенца, как и положено по иудейскому обычаю. Согласно этому обычаю, и до сих пор принято в день обрезания давать имя сыну. Родственники хотят назвать ребенка именем отца, но «на это мать его сказала: нет; а назвать его Иоанном» (Лук 1:60). Это еще раз подчеркивает великую духовную проницательность, дарованную Елисавете. Соседи знаками спрашивают у Захарии о том, как он хочет назвать сына, и тот, потребовав вощаную дощечку для письма, написал на ней: «Иоанн имя ему» (Лук 1:63), после чего вновь обрел дар речи: «И тотчас разрешились уста его и язык его, и он стал говорить, благословляя Бога» (Лук 1:64).

Об этом удивительном происшествии рассказывали по всей Иудее — «по всей нагорной стране Иудейской» (Лук 1:65). Сам же Захария, исполнившись Духа Святого, пророчествовал о грядущем Спасении, о приходе Мессии и о пророческом призвании своего сына, который послужит осуществлению Обетования, данного некогда Аврааму, и явится Предтечей сошествия Самого Бога (Слова Божьего), воплотившегося в Своем Сыне, в мир людей (см. Лук 1:68–79).

В конце евангельского рассказа о рождении Иоанна Крестителя сказано: «Младенец же возрастал и укреплялся духом, и был в пустынях до дня явления своего Израилю» (Лук 1:80). Это, а также евангельский рассказ о преследованиях Девы Марии и Младенца Иисуса становится источником легенд, складывающихся в Византии и получающих широкое хождение в христианской Европе эпохи Средневековья, о том, что Елисавете с младенцем Иоанном пришлось скрываться в пустыне от подручных Ирода. Мать и сына спасает от преследователей скала, чудесным образом расступившаяся перед ними, а затем сомкнувшаяся.

Согласно легенде, Захария был убит прислужниками Ирода за отказ назвать место, где укрылись его жена и сын. Он был убит прямо в Храме, и его кровь превратилась в таинственный драгоценный и священный камень. Этот сюжет получил широкое хождение в литературе и фольклоре христианского Средневековья. В средневековых преданиях Захария часто предстает как Первосвященник Иерусалимского Храма. В европейской живописи образ Захарии запечатлен на полотнах, посвященных рождению Иоанна Крестителя и поклонению ему соседей (например, «Рождение Иоанна Крестителя» Я. Тинторетто).

Сюжет о встрече Елисаветы и Девы Марии стал каноническим в христианской живописи и часто фигурирует в алтарной росписи, изображающей сцены из жизни Богоматери.

Образ Захарии получил также особое осмысление в исламе. В Коране и посткоранических сказаниях он фигурирует как Закария, или Закарийа, — праведник и отец Йахйи (Йоханана бар Зехарьи, Иоанна Крестителя). Согласно Корану, Закария был бездетным и воспитывал чудесную девушку Марйам (Коран 3:32). Видя, как Аллах каждый день дарует ей свежую пищу, престарелый Закария стал просить Его о наследнике: «Господи! Дай мне от Тебя потомство благое. Ведь Ты — слышащий воззвание» (Коран 3:33; здесь и далее перевод И. Крачковского). В другой суре Корана эта молитва звучит следующим образом: «У меня ослабели мои кости и голова запылала сединой, и я не был в воззваниях к Тебе, Господи, несчастным. И я боюсь близких после меня, а жена моя бесплодна; дай же мне от Тебя наследника! Он наследует мне и наследует роду Йакуба, и сделай его, Господи, угодным» (Коран 19:3–6). В первом случае о рождении сына Закарии возвещают ангелы: «Аллах радует тебя вестью о Йахйе, подтверждающем истинность слов Аллаха, господине, воздержном и пророке из праведников!» (Коран 3:34). Во втором случае Сам Аллах обещает, что пожелание Закарии исполнится: «О Закарийа, Мы радуем тебя вестью про мальчика, имя которого Йахйа! Мы не делали ему раньше одноименного!» (Коран 19:7–8). Закария, как и новозаветный Захария, сомневается в том, что у него может появиться сын, и просит знамения у Аллаха, и это знамение в одном случае состоит в том, что он не сможет говорить с людьми три дня (Коран 3:36), а в другом — три ночи (Коран 19:11). Далее Закария и его жена приводятся как пример истинного смирения и благоговения перед Аллахом, за что им и дарована награда (Коран 21:89–91).

В более поздних мусульманских преданиях рассказывается о мученической смерти Закарии, который после гибели сына спрятался в дупле дерева, но его выдал врагам Иблис, а те распилили Закарию вместе с деревом (возможно, в этом проявляется влияние сюжетов Агады о пророке Исаии, который якобы был распилен деревянной пилой по приказу неправедного царя Манассии).

Дева Мария

Одним из самых удивительных и значительных — при всей скупости его обрисовки — образов Нового Завета является образ Матери Иисуса Христа — Девы Марии, именуемой также Матерью Божьей, Богоматерью, Богородицей. За ней закрепилось (прежде всего в Западной Европе) именование Мадонна (итал. Madonna — сокращенное от mia donna — «моя госпожа»; с тем же значением употребляются франц. Notre Dame, англ. Our Lady).

Без образа Девы Марии невозможно представить не только Библию, но и всю последующую культуру, литературу, искусство. Этот образ стал воплощением высшей красоты, чистоты, материнской любви, самоотверженности, самопожертвования. Он служил и служит утешением и надеждой миллионам верующих сердец, обращающихся к Деве Марии как к защитнице в нуждах и бедах — по словам М.Ю. Лермонтова, «теплой заступнице мира холодного» («Молитва»). Это Ее черты просвечивают через образ пушкинской «Мадонны», являющей «чистейшей прелести чистейший образец», и через образ Звезды, о которой пишет один из старейших русских символистов И.Ф. Анненский («Среди миров», 1909), ведь Звезда, в том числе Звезда Морей (Stella Maris), — один из символов Девы Марии:

Среди миров, в мерцании светил

Одной Звезды я повторяю имя…

Не потому, чтоб я Ее любил,

А потому, что я томлюсь с другими.

И если мне сомненье тяжело,

Я у Нее одной ищу ответа,

Не потому, что от Нее светло,

А потому, что с Ней не надо света.

Деве Марии посвящены тысячи поэтических строк на разных языках. Ее образ широко представлен в христианской иконографии, в европейской живописи и скульптуре начиная с эпохи Поздней Античности. Образ Мадонны с Младенцем на руках стал одним из самых распространенных в европейском искусстве. В свою очередь одухотворенные и прекрасные Мадонны Рафаэля, Леонардо, Мурильо стали источником вдохновения для многих поэтов. Так, А.К. Толстой писал в стихотворении «Мадонна Рафаэля» (1858):

Склоняся к юному Христу,

Его Мария осенила;

Любовь небесная затмила

Его земную красоту.

А Он, в прозрении глубоком,

Уже вступая с миром в бой,

Глядит вперед — и ясным оком

Голгофу видит пред Собой.

В образах Девы Марии и Младенца часто акцентируется предвидение, предчувствие страданий, предстоящих Матери и Сыну. Дева Мария предстает как Матерь Скорбящая (Mater Dolorosa), отдающая во имя Спасения мира самое дорогое, что у нее есть, — Сына. Этому посвящены тысячи поэтических строк, среди которых и строки А.А. Ахматовой:

Магдалина билась и рыдала,

Ученик любимый каменел,

А туда, где молча Мать стояла,

Так никто взглянуть и не посмел…

Этимология древнееврейского имени Мирьям, от которого происходит европейский вариант Maria, в том числе и восточнославянское Мария, до сих пор точно не установлена. Дело в том, что оно происходит от глагола, основная форма которого — мара — образует два омонима: «быть тучным» (в смысле «быть сильным, прекрасным») и «быть горьким». Отсюда две возможные этимологии: «прекрасная» и «горькая». Обе они «срабатывают» в судьбе Девы Марии — прекрасной, наделенной особой духовной силой и узнавшей величайшую горечь жизни.

О рождении и детстве Девы Марии ничего не говорится в Новом Завете, и эту лакуну впоследствии заполнят парабиблейские (апокрифические) тексты (см. далее). В евангельское повествование Дева Мария входит в сцене Благовещения, которая отсутствует в древнейшем по времени записи Евангелии от Марка, но присутствует в двух остальных синоптических Евангелиях. Согласно евангелисту Матфею, после обручения Иосифа из колена Иуды, из мессианского рода Давида с Марией, но еще до их бракосочетания, обнаружилось, что Она беременна. Это, конечно же, смутило Иосифа, но, будучи человеком праведным, он не хотел огласки и позора для Нее и решил тайно отправить Ее к родителям: «…по обручении Матери Его Марии с Иосифом, прежде нежели сочетались они, оказалось, что Она имеет во чреве от Духа Святого. // Иосиф же муж Ее, будучи праведен и не желая огласить Ее, хотел тайно отпустить Ее» (Матф 1:18–19). Однако во сне ему является Ангел Господень (имя его не указывается) и возвещает: «Иосиф, сын Давидов! Не бойся принять Марию, жену твою, ибо родившееся в Ней есть от Духа Святого; // Родит же Сына, и наречешь Ему имя Иисус, ибо Он спасет людей Своих от грехов их» (Матф 1:20–21). Согласно комментарию евангелиста, все это произошло по слову, некогда реченному пророком (следует вольная цитата из пророка Исаии — его пророчество об Иммануэле; см. Ис 7:14): «Се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему Еммануил, что значит: с нами Бог» (Матф 1:23). Иосиф поступил так, как повелел ему Ангел, «и принял жену свою, // И не знал Ее» (Матф 1:24). Затем же, когда Мария родила Первенца, Иосиф назвал его, как и возвестил Ангел, Иисусом. Таким образом, евангелист, чье Евангелие (вернее, скрепленное его именем) стоит первым в каноне, сразу же акцентирует особую чистоту Марии, нерушимость ее девственности, идею Непорочного зачатия.

В Евангелии от Луки гораздо более подробно и несколько иначе рассказано о Благовещении. Здесь благая весть возвещается ангелом (архангелом) Гавриилом, посланным Богом в небольшой галилейский город Назарет, именно Деве Марии — «Деве, обрученной мужу, именем Иосифу, из дома Давидова; имя же Деве: Мария» (Лук 1:27). Гавриил (именно он предстает практически на всех христианских изображениях сцены Благовещения как Ангел Благовещения, часто с белыми лилиями в руке, символизирующими чистоту Девы Марии и Ее самоё) особым образом приветствует Деву Марию, возвещая ей особую Благодать Божью, особое девственное материнство, особое предназначение Ее Сына; Мария смущена словами архангела, в которых звучит отзвук мессианского пророчества Натана (Нафана), данного Давиду (2 Цар 7:12): «Ангел, войдя к Ней, сказал: радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами. // Она же, увидев его, смутилась от слов его и размышляла, что бы это было за приветствие. // И сказал Ей Ангел: не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога; // И вот, зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус. // Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего, и даст Ему Господь Бог престол Давида, отца Его; // И будет царствовать над домом Иакова во веки, и Царству Его не будет конца» (Лук 1:28–33). Мария резонно возражает Гавриилу: «…как будет это, когда Я мужа не знаю?» (Лук 1:34). Однако Ангел объясняет Ей: «Дух Святый найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя; посему и рождаемое Святое наречется Сыном Божиим» (Лук 1:35). Гавриил приводит как пример чуда, совершенного Господом, и всесилия Его слова беременность родственницы Марии — Елисаветы, которая долго была бесплодной, но тем не менее «зачала сына в старости своей, и ей уже шестый месяц» (Лук 1:36; т. е. пошел шестой месяц ее беременности). Выслушав это, Мария со смирением и величайшим почтением принимает уготованную Ей участь: «…се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему» (Лук 1:38).

Узнав о своей беременности, Мария идет навестить Елисавету, живущую в Иудее, в Иерусалиме, и во время этой встречи младенец во чреве Елисаветы (будущий Иоанн Креститель) «взыграл», ощутив присутствие рядом Мессии во чреве Марии. В этот момент и Елисавета, исполнившись Духа Святого, поняла особое предназначение Марии и благословила ее (см. Лук 1:42–45). В ответ Мария прославляет Бога и благодарит Его за то великое место, которое Он отвел Ей в Его замысле относительно судьбы народа Израиля и всего человечества (см. Лук 1:46–55). Мария гостила в доме Захарии и Елисаветы около трех месяцев, а потом вернулась домой (Лук 1:56).

Когда уже близок срок родов, Мария вместе с мужем Иосифом вынуждена отправиться на перепись, объявленную «кесарем Августом» (Лук 2:1) и царем Иродом. Так объясняется, почему Ей суждено родить провиденциального Младенца именно в Вифлееме — там, где и должен, согласно пророкам, родиться особый «сын Давидов» — Мессия. В самой необходимости для бывшей на сносях Марии отправиться в «город Давидов» (родовое гнездо Давида) евангелист усматривает Промысел Божий:

«И пошли все записываться, каждый в свой город. // Пошел также и Иосиф из Галилеи, из города Назарета, в Иудею, в город Давидов, называемый Вифлеем, потому что он был из дома и рода Давидова, // Записаться с Мариею, обрученною ему женою, которая была беременна» (Лук 2:3–5). То, что Мария тоже должна записаться в Вифлееме, подтверждает, что и Она — из рода Давида. Именно в Вифлееме наступает для Нее срок рожать, и это приходится сделать в пещере, куда загоняли зимой скот, ибо маленький городок был переполнен пришедшими на перепись людьми и свободных мест в гостиницах не было: «И родила Сына своего Первенца, и спеленала Его, и положила Его в ясли, потому что не было им места в гостинице» (Лук 2:7). Впоследствии рождественская сцена с яслями и лежащим в них Младенцем, с Марией и Иосифом, с находящимися рядом же животными — волами, ослами — станет одной из самых популярных в христианском искусстве. Столь же распространенными и каноническими станут сцены «Поклонения волхвов» (Матф 2:9–12) и «Поклонения пастухов» (Лук 2:15–20). Именно у евангелиста Луки отмечено особое отношение Марии к восторженным словам пастухов и внимавшим им о Ее Сыне: «И, поспешив, пришли и нашли Марию и Иосифа, и Младенца, лежащего в яслях. // Увидев же, рассказали о том, что было возвещено им о Младенце Сем. // И все слышавшие дивились тому, что рассказывали им пастухи. // А Мария сохраняла все слова сии, слагая в сердце Своем» (Лук 2:16–19).

На восьмой день Мария и Иосиф совершили над Младенцем, как и предписывает Тора, обряд обрезания и дали Ему имя, возвещенное Гавриилом, — Иисус. По прошествии сорока дней после родов (эти дни считались днями необходимого для роженицы очищения) родители принесли Первенца Марии в Иерусалимский Храм, чтобы освятить Его и посвятить Богу (точнее — совершить иудейский обряд «выкупа сына», служение которого в качестве первенца переходило к кому-либо из священников): «А когда исполнились дни очищения их по Закону Моисееву, принесли Его в Иерусалим, чтобы представить пред Господа, // Как предписано в Законе Господнем, чтобы всякий младенец мужеского пола, разверзающий ложесна, был посвящен Господу, // И чтобы принести в жертву, по реченному в Законе Господнем, две горлицы или двух птенцов голубиных» (Лук 2:22–24). Младенца принимает из рук Марии старец Симеон (именно поэтому прозванный Богоприимцем) и провозглашает Его Мессией, как и пророчица Анна, жившая при Храме (это станет каноническим сюжетом под названием «Сретение», или «Симеон во Храме», где в изображениях обязательно присутствует Дева Мария). Душу Марии, как и ее мужа Иосифа, переполняет непрестанное удивление, связанное с судьбой Иисуса. Симеон благословляет всех троих, но дает особое пророчество Марии о предстоящих Ей страданиях в связи с особой судьбой Ее Сына: «…се, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий, — // И Тебе Самой оружие пройдет душу, — да откроются помышления многих сердец» (Лук 2:34–35). (Отсюда проистекает поздняя по своему происхождению католическая иконография Марии, сердце которой пронзено мечом или семью мечами; см. далее.)

Затем Марии, согласно евангелисту Матфею, приходится вместе с Иосифом и Младенцем, спасая Его от царя Ирода, бежать в Египет (с этим связаны канонические сюжеты с непременным присутствием образа Марии — «Бегство в Египет» и «Отдых на пути в Египет»); после смерти Ирода Святое Семейство возвращается в Назарет (Матф 2:21–23). И если пророчество Симеона Богоприимца становится причиной первой из Скорбей Девы Марии, то опасности бегства в Египет — второй (всего же Скорбей Девы Марии насчитывается семь — классическое сакральное число).

Далее евангелист Лука сообщает о том, что каждый год родители Иисуса, как и подобало благочестивым иудеям, совершали паломничество в Иерусалим на праздник Пасхи. Когда их Сыну исполнилось 12 лет и Он должен был готовиться к обряду духовного совершеннолетия, наступающего в 13 лет (бар-мицва — «сын заповеди»), они взяли Его с собой в Иерусалим, но там потеряли (дело в том, что мужчины и женщины молились в разных дворах Иерусалимского Храма, отходили от него тоже разными путями; двенадцатилетний мальчик мог быть с любым из родителей, поэтому они сразу не заметили отсутствия отрока Иисуса). Мария и Иосиф вынуждены вернуться в Иерусалим и в тревоге искать Сына (это становится третьей из Семи Скорбей Девы Марии). Они находят Его только через три дня сидящим у стены Храма, где Его экзаменуют законоучители — знатоки Торы. Увидев Сына, Мария не только удивляется, но и высказывает Ему нежный упрек за причиненную им страшную тревогу: «И, увидев Его, удивились; и Матерь Его сказала Ему: Чадо! Что Ты сделал с нами? Вот, отец Твой и Я с великою скорбью искали Тебя» (Лук 2:46–48). Ответ Иисуса («…зачем было вам искать Меня? или вы не знали, что Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему?» — Лук 2:49) непонятен родителям, что идет несколько вразрез с тайной Его мессианского предназначения, открытой им обоим. Однако именно о Матери сказано, что Она «сохраняла все слова Сии в сердце Своем» (Лук 2:51). Таким образом, из всей семьи Иисуса Его в наибольшей степени понимает именно Мать.

Согласно Евангелию от Иоанна, Мария вместе с Иисусом присутствует на свадьбе Своих родственников в селении Кана в Галилее и просит Сына сотворить чудо — превратить (претворить) воду в каменных сосудах для омовения в вино, ибо у хозяев закончилось вино, а Мария их пожалела. По просьбе Матери Иисус совершает это чудо, имеющее мистический подтекст, а сам эпизод (Иоан 2:1–10) становится каноническим в христианской иконографии под названием «Чудо в Кане Галилейской». С точки зрения православной и католической традиций, это чудо открывает бесконечный ряд благодеяний и милостей, оказываемых людям в их нуждах по молитвам Девы Марии — «ходатаицы», «молебницы», «заступницы» за людей.

Как отмечает С.С. Аверинцев, «отношения между Матерью и Сыном описываются в тонах сурового, строгого отречения Сына от природной любви Матери во имя исполнения Его миссии»[626]. Действительно, в некоторых эпизодах Иисус ведет Себя с Матерью, кажется, излишне сурово. Так, однажды Он даже не пожелал видеть Свою Мать, братьев и сестер, когда они специально пришли к Нему, а вокруг Него было множество народа: «И пришли Матерь и братья Его и, стоя вне дома, послали к Нему звать Его. // Около Него сидел народ. И сказали Ему: вот, Матерь Твоя и братья Твои и сестры Твои, вне дома, спрашивают Тебя. // И отвечал им: кто матерь Моя и братья Мои? // И обозрев сидящих вокруг Себя, говорит: вот матерь Моя и братья Мои; // Ибо кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат, и сестра, и матерь» (Мар 3:31–35; ср. Матф 12:36–50; Лук 8:19–21). Таким образом, от Марии требовалось также великое самоотречение, преодоление эгоистической материнской любви, требующей постоянного присутствия рядом Сына и Его внимания. Она все больше и больше понимала, что Ее Сын пришел в мир для необычной миссии, требующей и от Него, и от Нее, Матери, великого самопожертвования.

Согласно православной и особенно католической экзегезе, Дева Мария присутствует — физически или духовно — при всех важнейших моментах страданий Сына. Так, на основании сообщения евангелиста Луки, что во время несения креста за Иисусом «шло… великое множество народа и женщин, которые плакали и рыдали о Нем» (Лук 23:27), постулируется встреча Матери с Сыном в этом эпизоде, что играет важную роль в католической практике и иконографии «крестного пути», становящегося четвертой из Семи Скорбей Девы Марии. Однако Евангелия (и только Евангелие от Иоанна) сообщают лишь о присутствии Марии на Голгофе: «При кресте Иисуса стояли Матерь Его и сестра Матери Его, Мария Клеопова, и Мария Магдалина» (Иоан 19:25). Перед смертью Иисус велит Матери усыновить Его любимого ученика, а последнего просит позаботиться о Своей Матери: «Иисус, увидев Матерь и ученика тут стоящего, которого любил, говорит Матери Своей: Жено! се, сын Твой. // Потом говорит ученику: се, Матерь твоя! И с этого времени ученик сей взял Ее к себе» (Иоан 19:26–27). Таким образом, Дева Мария после гибели Сына жила на попечении любимого ученика Иисуса (церковная традиция отождествляет этого ученика с Иоанном Богословом). Распятие Сына становится для Девы Марии шестой из Ее Семи Скорбей.

Православная и католическая традиции убеждены, что после Воскресения Иисус прежде всего явился Матери, хотя новозаветные тексты ничего об этом не говорят. В Деяниях Апостолов сообщается о пребывании Девы Марии среди апостольской общины после Вознесения Христа (Деян 1:14), из чего выводится Ее присутствие как при самом Вознесении (оно становится последним прощанием Матери с Сыном в Ее земной жизни и тем самым — седьмой из Ее Скорбей), так и при сошествии Святого Духа на апостолов (в иконографии этого эпизода образ Девы Марии занимает центральное место).

О последних годах жизни Девы Марии в Новом Завете ничего не говорится, равно как нет в нем сведений о начале Ее жизни. Этот пробел заполняют раннехристианские легенды, апокрифические и агиографические тексты. Важнейшим источником сведений о рождении, детстве и юности Девы Марии — сведений, воспринятых литургической, иконографической и фольклорной традициями — является раннехристианский апокриф «Рождество Марии» (ок. 200), созданный, вероятно, в Египте и получивший позднее название «Протоевангелие Иакова» (оно же — «Первоевангелие Иакова Младшего»). Именно в нем нарисованы колоритные и оставившие значительный след в христианской культуре образы родителей Девы Марии, обосновано Ее особое происхождение, соответствующее мессианскому статусу Иисуса Христа, и Ее особое рождение, указующее на Ее провиденциальное предназначение.

Согласно раннехристианскому преданию, зафиксированному в апокрифе, родителями Девы Марии были Иоаким и Анна (иврит. Йеѓойаким, сокращ. Йойаким — «Господь воздвигнет», «Господь восставит»; иврит. Ханна — «милость», «благодать»); тем самым они являются Богоотцами, ближайшими предками Иисуса Христа. Родители Марии не упоминаются в Новом Завете, так как евангелисты в соответствии с иудейской концепцией Мессии как сына (потомка) Давида указывают генеалогию Иисуса только по линии отца, его воспитавшего, — плотника Иосифа, т. е., по выражению С.С. Аверинцева, «как бы в легальной фикции». Но при этом важно, что и сама Дева Мария происходит по линии отца, т. е. Иоакима, из рода Давида.

По версии апокрифа, Иоаким происходил из колена Иуды (иврит. Йеѓуда), из рода Давида (таким образом, он был дальним родственником плотника Иосифа). Анна же происходила из колена Левия (иврит. Леви), из рода Первосвященника Аарона, прародителя всех священников, служивших в Скинии Завета и Иерусалимском Храме. Итак, для христианского сознания крайне важно, чтобы в браке Иоакима и Анны соединились две важнейшие сакральные генеалогические линии иудейского Священного Писания — царская и мессианская линия Давида и свя щен ническая — Аарона, ибо, согласно христианским представлениям, они объединяются в Иисусе Христе как Мессии и одновременно Небесном Первосвященнике (Иерее).

Иоаким и Анна были состоятельными и очень благочестивыми людьми, отдававшими треть доходов на жертвоприношения и пожертвования в Иерусалимский Храм, треть — на дела милосердия (гораздо больше общепринятой десятины) и только треть оставляли себе. Они страстно мечтали о детях, но, несмотря на все их молитвы, Господь не посылал им потомства. Отсутствие детей в древней иудейской традиции (и — шире — во всем Древнем мире) рассматривалось как знак немилости Божьей (или немилости судьбы), какого-то внутреннего изъяна (с другой стороны, однако, все важнейшие личности Танаха, преемники Обетования, особые избранники Божьи, рождаются именно от бесплодных или престарелых родителей, как, например, сын Авраама Исаак, как пророк Самуил, мать которого, как и мать Девы Марии, звали Ханной, и др.). Именно поэтому, когда однажды Иоаким в очередной раз пришел в Храм с жертвой, Первосвященник отказался принять эту жертву из-за его бездетности, а значит — неугодности этой жертвы Богу. Потрясенный и удрученный Иоаким не пошел домой («И столь горько стало Иоакиму, и не пошел он к жене своей»), но отправился в пустыню и долго жил там с пастухами, оплакивая на фоне могучей плодоносной природы свое собственное бесплодие.

Наконец посланный Господом ангел возвестил Иоакиму радостную весть о том, что у него родится дочь, которая станет матерью Иисуса Христа; ту же весть во время молитвы получает Анна (модель Благовещения, представленная широко уже в текстах Ветхого Завета и особенно важная в Новом Завете, а также архетипический мотив рождения провиденциального младенца от бесплодных или престарелых родителей). В момент явления ангела Анна сидела в своем саду под лавровым деревом и горевала из-за своего бесплодия. Увидев на дереве воробьиное гнездо, она заплакала: «Горе мне, ибо и птицы имеют потомство». После этого она стала молиться Богу и получила Откровение о рождении дочери. Ангел велит Иоакиму и Анне идти в указанное им место, и радостная встреча пожилых супругов происходит у Золотых Ворот Иерусалима (они же — Врата Мессии). Иоаким и Анна три года воспитывают свою дочь Марию дома, но затем посвящают ее Богу — как своего первенца — и отдают в Иерусалимский Храм.

В христианстве Иоаким и Анна выступают как идеальная супружеская чета, как воплощение чистоты в браке, как наиболее полное выражение брака как мистического таинства, в котором присутствует чудо. Впоследствии в католицизме возникают предания о рождении Девы Марии в результате непорочного зачатия, свершившегося в браке Иоакима и Анны. В XIX в. Католическая Церковь приняла это как один из догматов веры. Согласно доктрине францисканцев, зачатие Девы Марии произошло в результате объятия и поцелуя Иоакима и Анны у Золотых Ворот, и это чудо явилось первым актом Божественного Спасения. При этом Золотые Ворота сравнивались с porta clausa (лат. «врата затворенные») Иерусалимского Храма, которые были описаны пророком Иезекиилем в его видениях возрожденного — Небесного — Иерусалима (Иез 44:1–2) и которые в христианской экзегезе выступают как символ девственности Марии.

Образы Иоакима и Анны, предания о которых были собраны в «Золотой легенде» (XIII в.), нашли многомерное отражение в христианской иконографии и европейской живописи. Среди наиболее известных работ, иллюстрирующих легенду об их жизни, — мозаика церкви монастыря в Дафни «Явление ангела Иоакиму» (XI в.), фрески Джотто в капелле дель Арена в Падуе (начало XIV в.), византийские иконы и фрески, изображающие Иоакима и Анну, склонившихся над Девой Марией, делающей свой первый шаг.

Сюжеты об Иоакиме и Анне образуют целые живописные повествования или входят в цикл сцен из жизни Девы Марии. Наиболее устойчивые канонические сюжеты: «Иоаким, отвергнутый в Храме» (Иоаким стоит у входа в Храм с агнцем или спускается по ступеням, отвернувшись от Первосвященника); «Благовестие Иоакиму» (Иоаким изображается сидящим или коленопреклоненным перед архангелом Гавриилом; фон — скалистая местность, пастушеские хижины, пастухи, стада овец); «Благовестие Анне» (сцена, сходная с Благовещением Деве Марии, но происходящая в саду; Анна сидит под лавровым деревом, в котором вьют гнезда воробьи; иногда Анну изображают стоящей на коленях перед Гавриилом); «Встреча у Золотых Ворот» — наиболее популярный самостоятельный сюжет из жизнеописания Иоакима и Анны (супруги стоят, обнявшись, перед городскими воротами, украшенными золотом; Анну сопровождают служанки, Иоакима — пастухи; вверху витает архангел Гавриил; иногда ангел ведет Иоакима к коленопреклоненной Анне). Сцена у Золотых Ворот была чрезвычайно популярна в искусстве Контрреформации, хотя чаще всего изображала собственно непорочное зачатие Девы Марии — поцелуй Иоакима и Анны. Наиболее знаменитое изображение «Встречи Иоакима и Анны у Золотых Ворот» — одноименная фреска Джотто (ок. 1305). Как замечает С.С. Аверинцев, «на исходе Средневековья на Западе Анна получает отдельный культ (отражающийся и в иконографии) как целительница болезней, особенно чумы. Народный культ Анны со всеми его грубыми, подчас отталкивающими чертами, но и со всей его жизненностью — тема гротескной поэмы французского поэта 2-й половины XIX в. Т. Корбьера «Площадной рапсод и прощение святой Анны»»[627].

Именно апокриф «Рождество Марии» стал источником многочисленных литературных и иконографических сюжетов о детстве и юности Девы Марии, а также прямо повлиял на специфику Ее культа, особенно в католицизме. В апокрифе утверждается, что Дева Мария с младенческих лет воспитывалась родителями в обстановке особой ритуальной чистоты. Первые шаги девочка сделала на седьмом, сакральном, месяце жизни (тема, распространенная в византийской иконографии). В три года (согласно еврейской традиции, возраст, когда ребенок начинает вкушать твердую пищу и различать добро и зло, активно познавать мир) родители отдают Деву Марию на воспитание при Иерусалимском Храме. Она служит его святыням, занимается рукоделием и получает пищу из рук ангелов. Когда Марии исполняется 12 лет (согласно еврейской традиции, возраст духовного совершеннолетия для девочки, когда она становится «дочерью заповеди» — бат-мицва — и сама несет ответственность перед Богом), она дает обет вечного девства. Однако совершеннолетняя девственница не может находиться при Храме. И тогда для Девы Марии подыскивают супруга, который уважал бы Ее обет и не прикасался к Ней, охраняя Ее девственность. Из нескольких претендентов на руку Марии выбран престарелый Иосиф Обручник — по чудесному знамению (из его посоха вылетает голубица; по другой версии — его посох покрывается цветами, как некогда посох Аарона).

В доме Иосифа Дева Мария работает над пурпурной пряжей для завесы в Храме, отделяющей Святая Святых (особое помещение для Ковчега Завета) от остального пространства Храма. Само прядение пурпурной пряжи выступает, согласно тонкому замечанию С.С. Аверинцева, как «символ предстоящего «прядения» младенческого тела Иисуса Христа из «пурпура» материнской крови в утробе Марии»[628]. Именно в это время и происходит Благовещение. С этого момента события, описываемые в апокрифе, в основном совпадают с евангельскими, лишь некоторые детали даются подробнее и расцвечиваются фантазией. Так, например, по апокрифической версии, нашедшей отражение в средневековой иконографии (прежде всего византийской), когда обнаружилась беременность Девы Марии, она была принародно подвергнута архаическому испытанию для жены, подозреваемой в неверности, как это описано в Торе (Лев 5:11–31) и в талмудическом трактате «Сота» («Неверная жена»): испытуемая должна выпить особую «горькую воду, наводящую проклятие» на виновную; эта вода готовится священником с помощью горсти земли, взятой с пола Скинии Завета, и смытых в воду слов заклинания (Лев 5:21–23). Если женщина чиста, то «вода, наводящая проклятие», не сможет ей повредить. Естественно, Дева Мария подтвердила Свое целомудрие.

О последних годах жизни Девы Марии сообщается только в апокрифах и агиографических текстах. Согласно общераспространенной версии, она жила в доме Иоанна Богослова, проводила время в молитвах и занятиях рукоделием, а также посещала места, связанные с проповедью Христа и Его Страстями. Свой круг преданий складывается в православной культуре: Дева Мария участвовала в распределении по жребию между апостолами земель, куда они должны были направиться для проповеди; Ей выпала Грузия (Иверия), однако ангел вместо этого указал Ей путь на Афон, которому предстояло стать крупнейшим центром православного монашества и особым местом почитания Девы Марии и Ее покровительства; с Иверией же Ее мистически связала Ее Иверская икона.

Особый круг сказаний связан со смертью (успением) Девы Марии. В нем все пронизано символической соотнесенностью между важнейшими моментами жизни и смерти Девы Марии: как архангел Гавриил возвестил Ей благую весть о рождении Иисуса, так теперь он возвещает о близкой смерти и переходе в вечную жизнь; «введению во Храм» соответствует приятие в «небесную славу» (лат. assumption); как когда-то Мария держала на руках Младенца Христа, так Христос принимает на Свои руки младенца, родившегося в новую жизнь, — маленькую и хрупкую душу Девы Марии (именно так это изображается в иконографии успения). За успением — разлучением души с телом — следует их чудесное воссоединение и телесное воскресение Девы Марии, а затем Ее вознесение в небо. Предание гласит, что апостолы открыли гробницу Девы Марии для опоздавшего на погребение Фомы и обнаружили ее пустой (как некогда пустой оказалась гробница Иисуса). Представление о телесном вознесении Девы Марии на небо было принято как догмат только в католицизме, причем достаточно поздно, в 1954 г. Для католической традиции характерно также представление об увенчании Девы Марии как Царицы Небесной; в 1964 г. Католическая Церковь провозгласила Деву Марию «Матерью Церкви».

В целом как для православия, так и для католичества характерно представление об изначальном замысле Бога относительно Девы Марии, «уготовления» Ее непорочности «от начала мира», хотя идея предвечного существования, подобная идее Логоса в применении к Христу, неприложима к Деве Марии. Идея же изначального «уготовления» Ее непорочности играет важную роль в символической образности и иконографии православия и католичества. Это сказывается, в частности, в переосмыслении символики Ветхого Завета. Такие образы-символы, как Неопалимая Купина (Исх 3), лестница Иакова (Быт 28), руно Гедеона, на которое чудесным образом ниспадает роса — символ благодати Божьей (Суд 6:37–38), прочитываются как символы Девы Марии, как указание на Ее приход в мир и воплощение в Ее лоне единения Божественной и человеческой природы. Прямым пророчеством о Деве Марии и Ее чудесном Сыне считается пророчество Исаии об Иммануэле (Ис 7:14); отсюда — изображение Девы Марии в окружении ветхозаветных пророков, указующих на Нее.

Представление об особой «уготованности» Девы Марии, Ее «очищенности» от «чрева матери», т. е. от самого зачатия и рождения, возникает уже в творчестве одного из Отцов Церкви, православного сирийского писателя, писавшего на восточноарамейском языке, — Афрема из Нисивина (Ефрема Сирина; IV в.). Далее оно усиливается и развивается в католической традиции и окончательно превращается в догмат о непорочном зачатии Девы Марии, принятый в 1854 г. Речь идет о том, что Дева Мария была зачата Иоакимом и Анной «вне греха», поэтому Она освобождена от общей подвластности греху; Она предстает как новая Ева — абсолютно невинная, с которой связано преодоление первородного греха и Спасение человечества. Догмат о непорочном зачатии Девы Марии не разделяется Православной Церковью, но общим для обеих традиций является представление, что именно через Нее снимается проклятие, постигшее землю из-за грехопадения. В связи с этим, как отмечает С.С. Аверинцев, «с Ней соотнесено вовлечение природной жизни и космических циклов в сферу христианской святости (православное песнопение называет Ее «всех стихий земных и небесных освящение», «всех времен года благословение»). Неортодоксальное заострение этого ортодоксального мотива в художественной литературе — слова персонажа Достоевского: «Богородица — великая мать сыра земля есть»; ср. также характерную для западноевропейской иконографии Позднего Средневековья и Возрождения тему «Мадонны Смирения», сидящей на земле среди цветов, «Марии на земляничной грядке» и т. п. В фольклоре эти аспекты образа Марии контаминировались с пережитками натуралистического язычества, указывающими на связь Марии с мифологическими образами богини земли, природы, богини-матери; но их смысл в контексте христианских религиозно-доктринальных представлений уже иной, поскольку Мария здесь не олицетворение природы как таковой, но «начаток», прообраз, первое явление преображенной, райской природы»[629].

В европейской культуре Дева Мария выступает прежде всего как олицетворенное Милосердие, как всепрощающая Мать, к которой может обратиться даже самый закоренелый грешник; отсюда Ее обозначение как «прибежище грешных» в католической традиции и как «взыскание погибших» — в православной. Неслучайно в византийском апокрифе «Хождение Богородицы по мукам», получившем широкое распространение на Руси, Дева Мария просит милости даже к обреченным на вечные муки в аду грешникам, молит о смягчении их наказания. На Западе возникает целый ряд легенд о том, как людей, сбившихся с истинного пути, ставших преступниками, спасает только каждодневная молитва «Ave Maria». Дева Мария настолько милосердна, что готова даже покрыть перед людьми грех падшей монахини (мотив, который позднее использовал бельгийский драматург Морис Метерлинк в драме «Сестра Беатриса»). В ранневизантийской культуре складывается легенда о Феофиле (Теофиле), которая затем становится популярной в Западной Европе, особенно во Франции XIII в., что находит отражение в горельефах тимпана Собора Нотр-Дам в Париже и в драматическом «Действе о Теофиле» Рютбёфа. Теофиль, состоящий на службе у епископа, устав от тягот жизни, вступил в сделку с дьяволом (продал ему свою душу) и очень быстро добился больших успехов. Но затем герой искренне раскаялся и обратился за помощью к Деве Марии, которая отобрала у дьявола расписку Теофиля. Она может даже собственными руками отогнать от христианина дьявола, что мы видим, например, на полотне итальянского живописца Дж. де Монтерубиано (1506): Дева Мария грозит палицей бесу, пытающемуся вырвать из-под Ее покрова вверенного Ей отрока.

В европейской культуре Зрелого и Позднего Средневековья культ Девы Марии сливается с культом Прекрасной Дамы и подпитывает его в рыцарской (куртуазной) поэзии. Так, например, немецкий миннезингер Рейнмар в своей прославленной песне «Поют не от хорошей жизни…» возводит свою даму на столь высокий пьедестал, что прославляет ее в образе Пречистой Жены — Девы Марии: «Благословенна ты, жена! / Пречистым именем любуются уста. / Другие меркнут имена, / Когда сияет нам такая чистота» (здесь и далее перевод В. Микушевича). Однако, отправившись в 1190 г. в крестовый поход, Рейнмар отрекается от земной любви и в песне «Приемлю честный Божий крест…» прямо обращается за помощью к Деве Марии: «Святая Дева, Богоматерь! / Не дай мне снова в скверну впасть!» Еще один пример слияния образов Прекрасной Дамы и Девы Марии — в стихотворении безымянного немецкого поэта «Очам души угодна…» (перевод Н. Гребельной):

Очам души угодна,

Как радость бытия,

Юна, высокородна

Избранница моя.

Ее тысячелетья

Несли, в себе тая.

Высокого рожденья,

Превыше всех родов,

Она как сад в цветенье,

Что краше всех садов,

Дала мне утешенье

В тщете земных трудов.

На сердце благость льется

Из розового рта,

Блаженно сердце бьется,

Добры Ее уста.

Надеждой отзовется

Глаз дивных чистота!

Взор у Нее соколий,

Полет как у орла.

И горести и боли

От сердца отвела.

Ах… всей любовной волей

Она меня взяла.

Линия воспевания Девы Марии в образе Прекрасной Дамы с еще большим дерзновением была продолжена в поэзии барокко и своеобразно отозвалась в стихотворении А.С. Пушкина «Жил на свете рыцарь бедный…»: «Полон верой и любовью, / Верен набожной мечте, / Ave, Mater Dei кровью / Написал он на щите… // «Lumen coeli, Sancta Rosa!» — / Восклицал всех громче он, / И гнала его угроза / Мусульман со всех сторон…»

Дева Мария предстает как Роза Эмпирея в «Божественной Комедии» Данте, как олицетворение Вечной Женственности — в «Фаусте» И.В. Гёте. Ее черты просвечивают сквозь образ Девственной Лазури у С. Малларме, мэтра французского символизма, и отражаются в образах Царицы (Небесной Подруги) в лирике В. Соловьева и Прекрасной Дамы в поэзии А. Блока.

Иконография Девы Марии обширна и труднообозрима. Дж. Холл отмечает: «Ее чрезвычайно богатая иконография лишь в небольшой части обязана Евангелиям и, кажется, разрасталась на протяжении столетий в силу необходимости для Христианской Церкви иметь фигуру Матери — предмет поклонения, являющийся средоточием многих древних религий. Сомнения в Ее роли — вроде тех, что были высказаны несторианами в V веке или идеологами Реформации в XVI, — лишь стимулировали создание Ее изображений теми, кто оставался Ее приверженцами. Несторий отрицал, что Дева Мария может по праву именоваться «Богоматерью» — Она была матерью только лишь Христа как человека, но не Божественной личности. Этот взгляд был осужден как ересь Эфесским собором в 431 году — вердикт, который способствовал распространению образа «Матери и Младенца» как выражения официальной доктрины. <…> Другим ранним стимулом к почитанию Девы Марии было обнаружение того, что стали считать Ее портретом, написанным св. Лукой. Росту культа Марии до некоторой степени противилась сама Церковь с ее традиционно враждебным отношением к женщине — отношением, которое культивировалось некоторыми ранними теологами и монашескими институтами, ссылавшимися в оправдание своих взглядов на фигуру Евы (искусительницы). В XII и еще больше в XIII веке почитание Марии столь широко распространилось, что эпоха эта стала называться эпохой культа Девы Марии»[630].

Иконография Девы Марии начинается еще в изображениях римских катакомб. Так, на фресках Киметерия Присциллы (III в. н. э.) изображены поклонение волхвов и пророк Валаам перед Марией, кормящей грудью Младенца. Здесь еще сохраняется, как отмечает С.С. Аверинцев, «античный подход к предмету: черты аскетизма отсутствуют, подчеркнута сила и значительность материнского тела и энергия огромных черных глаз»[631]. Новый, более строгий образ Девы Марии возникает в ранневизантийском искусстве: на мозаике VI в. в Сент-Аполлинаре Нуово, иллюстрирующей сюжет «Поклонения волхвов», Богоматерь изображена на престоле, как императрица, одетая в пурпур, но с покрытой, как у монахини, головой, в торжественной фронтальной позе; Она держит на коленях Младенца, а вокруг Нее — четыре ангела в одеждах константинопольских придворных. По словам С.С. Аверинцева, «царские и монашеские черты византийского образа Марии собираются воедино в идеале выдержки, сдержанности, самообладания»[632]. Часто Дева Мария предстает как образ несокрушимой мощи, в том числе воинской, благословляющей христиан на бой и охраняющей их (такой смысл образу Девы Марии придал еще первый византийский император Константин). Подобная мощь акцентирована в образе на мозаике, именуемом «Нерушимая стена» (XI в.), в конхе центральной апсиды Софии Киевской. «Наряду с этим, — подчеркивает С.С. Аверинцев, — византийское искусство все последовательнее акцентирует одухотворенность лика и фигуры Марии, их тонкость и нежную хрупкость, особенно в иконографическом типе «Умиления» (Мария, склоненная к Младенцу, прижавшемуся щекой к Ее щеке); самый замечательный пример этого типа — «Владимирская Богоматерь» (1-я половина XII в.), попавшая на Русь и оказавшая решающее влияние на разработку этого типа в русской иконописи»[633]. Еще одним распространенным типом византийско-рус ской иконографии стала «Одигитрия» (греч. «Путеводительница»), олицетворяющая «строгость духовной дисциплины, сдержанность, рассудительность»[634]: голова Девы Марии покрыта мафорием (платом), на котором сияют три звезды (на лбу и на плечах) в знак тройной девственности — до рождения, в рождении и после рождения.

Точно так же западноевропейское искусство проходит путь от акцентирования в образе Девы Марии силы, мощи, властности протороманских и романских изображений («Мадонна епископа Имада» в Падеборнском музее, XI в.; фреска в апсиде церкви Сан-Клементе де Туаль в Каталонии, начало XII в.) до «трепетной одухотворенности готической трактовки этого образа (скульптуры Реймсского собора, особенно «Посещение Марией Елисаветы», XIII в.)»[635].

XII–XIII вв. — века крестовых походов — стали воистину эпохой культа Девы Марии в Западной Европе. Она рассматривается как покровительница рыцарей-крестоносцев, в ее честь воздвигаются грандиозные соборы, именующиеся Notre Dame — Нотр-Дам, в том числе и знаменитый Нотр-Дам де Пари — Собор Парижской Богоматери. Немалую роль в расширении культа Девы Марии сыграл Бернард Клервоский (1090–1153), углубивший и детализировавший мариологическую интерпретацию Песни Песней, т. е. прочтение образа невесты из этой библейской поэмы как Девы Марии и понимание всего текста как описания Непорочного зачатия. В силу популярности трактатов Бернарда Клервоского яркие метафоры, через которые определяется героиня Песни Песней, стали символами Девы Марии, в том числе и в иконографии («лилия долины», «лилия среди терний», «роза среди терний», «запертый сад», «гранатовый сад», «источник вод живых», «башня Давидова» и т. д.).

В эпоху Ренессанса образ Девы Марии становится более живым и человечным, в нем акцентируются одухотворенность, кротость, смирение, любовь. По словам Дж. Холла, «в замене иератического типа Девы Марии и Младенца другими, менее формализованными, такими, как Мадонна Смирение, сидящая прямо на земле, и Mater Amabilis [лат. — Матерь Умиление], Ренессанс видел более материнский аспект отношений матери и дитя, и, возможно, это был самый излюбленный Ее образ во всем христианском искусстве»[636]. Безусловно, именно художники Ренессанса создали самые известные, самые одухотворенные и идеальные образы Девы Марии — прекрасной и любящей Матери: Сандро Боттичелли, Рафаэль, Леонардо да Винчи, Микеланджело и др. В Италии Ренессанс придает образу Девы Марии черты античной стоической невозмутимости («Сретение» Андреа Мантеньи). Северный Ренессанс в свою очередь представляет Деву Марию в бытовой бюргерской обстановке (Ян ван Эйк, Рогир ван дер Вейден и другие нидерландцы XV в.; показательно: на полотне Г. Давида Мария кормит Младенца с ложечки). Для протестантской традиции характерна большая приземленность образа, элиминирование всех аристократических и аскетических черт (например, в серии гравюр «Жизнь Марии» великого немецкого художника Альбрехта Дюрера), а также погружение образа Девы Марии в атмосферу фольклорной сказочности (Лукас Кранах Старший, А. Альтдорфер). Однако именно тот тип Мадонны, который создал в католической Италии Рафаэль, оказывает самое значительное влияние на западноевропейское искусство. Это тип, как отмечает С.С. Аверинцев, «основанный на строго отмеренном равновесии земной красоты и величавого целомудрия, уюта и парадности, античного и христианского элементов («Мадонна в зелени», «Мадонна в кресле», «Сикстинская Мадонна»)»[637]. Исследователь подчеркивает, что «так была дана норма, жившая в классицизме XVII в. (например, у Н. Пуссена) и окончательно исчерпанная лишь к XIX в. (Д. Энгр, «Мария перед св. дарами»)»[638].

В XVII в., особенно в искусстве барокко, с образом Девы Марии все более связываются как черты реальной земной женщины (например, в творчестве Караваджо), так и мистические черты Вечной Девы, Девы Непорочного Зачатия, черты религиозного экстаза и экзальтации (например, возносящиеся Мадонны в творчестве Бартоломе Эстебана Мурильо). Дж. Холл указывает: «Дева Мария как объект поклонения (в отличие от Ее изображения в повествовательных сценах, основанных на Ее легендарной биографии) приняла несколько другие формы, главным образом довольно позднего происхождения. Среди наиболее важных — Дева Мария Милосердие, укрывающая кающегося грешника своим обширным плащом, или стоящая на коленях перед Христом на Страшном Суде, моля Его о душах умерших; Mater Dolorosa [лат. — Матерь Скорбящая], сокрушающаяся о своем Сыне, — Ее грудь пронзают семь мечей, символизирующие Семь Ее Скорбей, — или сидящая с Его мертвым телом, лежащим у Нее на коленях; Дева Непорочного Зачатия — доктрина, много дискутировавшаяся средневековыми теологами, но нашедшая свое обоснование в XVII веке, отстаивавшаяся иезуитами, и с тех пор широко изображавшаяся. Однако и теперь некоторые аспекты Ее изображения, такие, как Дева Мария Четок, имели целью возбудить особое поклонение»[639]. В свою очередь П.П. Рубенс акцентирует в образе Девы Марии чувственные черты; А. Корреджо подчеркивает бытовые натуралистические детали, что в целом свойственно барокко. «В Испании, — отмечает С.С. Аверинцев, — Б. Мурильо удается ценой несколько приторной миловидности ответить на запросы очень широких кругов и дать такой образ Марии, который был бы одновременно детски невинным и матерински доступным, притом без малейшего конфликта с барочной парадностью»[640].

Искусство XIX — ХХ вв., сохранив некоторые традиционные черты образа Девы Марии, по-своему осмыслило его. В этом ряду — образы английских «прерафаэлитов», соединивших чувственность и экзальтацию («Благовещение» Данте Габриэля Россетти), таитянские Мадонны Поля Гогена, предстающие как «суровый и нежный символ надличных сил материнства, заставляющий вспомнить тяжеловесность романских Мадонн»[641]. В ХХ в. образ Девы Марии секуляризируется, входит в светское искусство (например, картины К.С. Петрова-Водкина «Умиление злых сердец» и «1918 год в Петрограде», полотно М. Савицкого «Партизанская мадонна»).

В христианских изображениях Дева Мария традиционно предстает в одежде красного цвета и в накидке или плаще голубого или синего цвета, символизирующего небо и напоминающего о Ней как Царице Небесной. В сценах Страстей Христовых одежда Девы Марии может быть фиолетового или серого цвета. Очертим наиболее распространенные типы изображений Девы Марии в христианской иконографии.

Самые ранние изображения Девы Марии в византийских мозаиках, на средневековых фресках и в скульптуре — это Дева Мария без Младенца, стоящая или восседающая на троне, символизирующая Церковь, ее господство и мудрость. Именно поэтому Она предстает намного крупнее, величественнее окружающих ее персонажей. Под ногами Девы Марии может быть луна в виде полумесяца (символ целомудрия). Когда Мария восседает на троне, на Ее голове корона, а в руках могут быть держава и скипетр — атрибуты Царицы Небесной (лат. Regina Coeli). Так изображали Деву Марию не только в эпоху Средневековья, но и позднее — в эпохи Ренессанса и Нового времени. Если Мария держит в руках книгу, то это Книга Премудрости Соломона, потому что образ Девы Марии сливается с образом Премудрости Божьей; тогда Дева Мария именуется на латыни Virgo Sapientissima — Дева Мария Премудрость (точнее — Дева Мудрейшая), или Mater Sapientiae — Матерь Премудрость.

Очень рано утверждается в христианском искусстве (прежде всего западноевропейском) мотив Девы Марии Скорбящей: Матерь Скорбящая (Mater Dolorosa), Дева Мария Семь Скорбей (Семь Скорбей Девы Марии), Дева Мария Сострадание, Дева Мария Одиночество (La Soledad). Термин Mater Dolorosa охватывает весь спектр сюжетов, связанных с образом Девы Марии, стоящей у креста во время распятия Христа или оплакивающей Его, держа на коленях Его мертвое тело или поддерживая Его голову. Последний сюжет получил итальянское именование Пьета — Pieta («оплакивание», «скорбь»), хотя впервые он появился в византийском искусстве XII в., в западноевропейском же (итальянском) зафиксирован с XIII в. Пожалуй, уже навсегда самыми знаменитыми изображениями Pieta в европейском искусстве стали скульптурные композиции Микеланджело. За свою жизнь великий художник и скульптор создал три «Пьета», но особенным совершенством и чистотой линий, гармонией, пробивающейся сквозь скорбь, отличается первая из них (1498–1499), воплощающая дух Высокого Ренессанса. В свою очередь не менее знаменитая последняя «Пьета» мастера — «Пьета Ронданини», над которой он работал последние двенадцать лет своей жизни (1552–1564) и которая так и осталась незавершенной, — выражает дух уже иной, трагической и противоречивой, эпохи Позднего Ренессанса и маньеризма: линии двух переплетенных тел — Матери и Сына — словно бы мучительно пробиваются сквозь камень, пытаясь освободиться от каменного плена, наглядно воплощая почти безысходное страдание, беспредельную скорбь.

Образ Девы Марии Семь Скорбей является своего рода опредмеченной метафорой знаменитого евангельского пророчества, звучащего из уст Симеона Богоприимца: «…се, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий, — // И Тебе Самой оружие пройдет душу, — да откроются помышления многих сердец» (Лук 2:34–35). Дева Мария Семь Скорбей изображается с семью мечами, пронзающими Ее сердце или обрамляющими Ее голову, и первая из Скорбей соответствует пророчеству Симеона; остальные шесть Скорбей: бегство в Египет; потеря Иисуса, когда Его мальчиком взяли в Иерусалим; несение креста (путь на Голгофу); распятие; снятие с креста; Вознесение, когда Иисус в последний раз покидает Свою Мать. В 1423 г. Кёльнский собор провозгласил Семь Скорбей в качестве церковного праздника, чтобы создать параллель к уже существовавшему к тому времени празднику Семи Радостей Девы Марии. Изображение Девы Марии Семь Скорбей было широко распространено в искусстве Северной Европы, прежде всего во фламандской живописи XVI в., где мечи заменяются изображением семи соответствующих эпизодов, обрамляющих Деву Марию. Изображения с мечами встречаются также в Италии и Испании XVII в.

С XVI в. получает распространение образ Девы Марии Сострадание — изображение одиноко скорбящей Богоматери, олицетворяющей Церковь, несущую все скорби мира после того, как рассеялись все ученики. Дева Мария может созерцать орудия Страстей Христовых. Подобное изображение особенно характерно для испанских художников XVII в., и этот образ именуется La Soledad — Дева Мария Одиночество.

В эпоху Средневековья Дева Мария изображалась как заступница людей перед Богом при всеобщем воскресении в картинах Страшного Суда, но и как защитница от разных бедствий (войн, эпидемий, особенно чумы), и тогда она представала как Дева Мария Милосердие (Misericordia). Этот тип изображения представляет Деву Марию без Младенца, стоящую в полный рост, с распростертыми руками и держащую плащ наподобие шатра, под которым находятся фигурки людей, стоящих на коленях и взывающих к Богу. Подобное изображение Девы Марии часто заказывалось монашескими орденами и светскими благотворительными братствами Позднего Средневековья, покровительницей которых была Дева Мария Милосердие, а также отдельными донаторами в благодарность за победу в войне или избавление от чумы. В последнем случае плащ (древний знак защиты) мог превращаться в руках Девы Марии в щит, охраняющий от стрел, которые еще с античных времен считались носителями болезни, насланной тем или иным богом (например, Аполлоном). В связи с этим вверху может быть изображена фигура Иисуса со стрелами в руках. В эпоху Ренессанса плащ Девы Марии часто поддерживают ангелы, так что Ее руки остаются свободными для выразительного жеста. Однако уже в XVI в. эта тема сходит на нет и практически не встречается в искусстве XVII в.

Зато именно в XVI и затем XVII в. в католическом искусстве широко распространяется образ Девы Непорочного Зачатия, иллюстрирующий концепцию непорочного зачатия самой Девы Марии, акцентирующий Ее предопределенную изначально чистоту как сосуда Воплощения Христа. Согласно этой концепции, Дева Мария — Чистейшая (Purissima) — была свободна от первородного греха, ибо и сама была зачата «без вожделения». Эта идея, медленно пробивавшая себе дорогу в богословских спорах XII–XIII вв. (как известно, доминиканцы, включая Фому Аквинского, отрицали эту концепцию, в то время как францисканцы, исключая Бонавентуру, защищали ее), нашла особое проявление в искусстве XVI–XVII вв., прежде всего в Испании.

В сюжете «Дева Мария Непорочного Зачатия» главная героиня часто предстает коленопреклоненной перед Богом Отцом в небе; при этом около Нее могут изображаться богословы, защищавшие и оспаривавшие концепцию Ее непорочного зачатия: Августин Блаженный, Амвросий, Иероним Блаженный, Бонавентура. Записывающим их мнения монахом предстает Дунс Скот, также страстно поддерживавший идею непорочного зачатия Девы Марии. Сидящим на троне изображается Папа Сикст IV — францисканец, который установил праздник Непорочного Зачатия Девы Марии. Изображения же самой Девы Марии всячески акцентировали Ее роль как «второй» (невинной) Евы, избавительницы человечества от первородного греха. Поэтому весьма часто Дева Мария стоит на змее или драконе, олицетворяющем зло и сатану. Это изображение апеллирует к словам Бога, обращенным к змею-искусителю и понимающимся как пророчество о пришествии Второй Евы, которая явит миру Спасителя: «…и вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту» (Быт 3:15). В силу той же символики рядом с Девой Марией могут изображаться Адам и Ева, а также Древо Познания. Иногда изображение Девы Марии сопровождается надписью — цитатой на латыни из Книги Притчей Соломоновых, вложенной в уста Премудрости, которая понимается как эманация Бога в мир, как Его девственное порождение, как инструмент творения мира: «Dominus possedit me in initio viarum suarum…» — «Господь имел меня началом пути Своего…» (Прит 8:22). И еще Премудрость говорит (и эти слова также относили к Деве Марии): «…от века я помазана, от начала, прежде бытия земли» (Прит 8:22).

Начиная с XVI в. Дева Мария как Дева Непорочного Зачатия предстает в окружении эмблематических символов Песни Песней, заново открытой мистической христианской традицией в эпоху Позднего Ренессанса, а затем Раннего Нового времени. Прежде всего с Девой Марией соотносились образы-метафоры, имеющие в Песни Песней отношение к героине — Суламифи (Суламите). Часто в ранних изображениях символы пояснялись латинскими цитатами из Песни Песней: Flos campi — «Цветок равнины» (в оригинале — Хаваццелет ѓашшарон — «Весенний цветок Шарона [равнины]»; в Синод. переводе — «Нарцисс Саронский»; Песн 2:1); Lilium convallium — «Лилия долины» (в оригинале — Шошанна ѓа-амаким — «Лилия долин»; Песн 2:1); Lilium inter spinas — «Лилия между тернами» (Песн 2:2); Turris David — «Башня Давидова» (в Синод. переводе — «Столп Давидов»; речь идет о шее красавицы; Песн 4:4); Hortus conclusus — «Запертый Сад» (Песн 4:12); Paradisus malorum punicorum — «Гранатовая Роща [Сад]» (Песн 4:13; в оригинале — Пардес риммоним — «Сад гранатовый»; в Синод. переводе — «Сад с гранатовыми яблоками»); Fons hortorum — «Садовый Источник» (Песн 4:15); Puteus aquarum viventium — «Колодезь вод живых» (Песн 4:15); Pulchra ut luna, electa ut sol — «Прекрасная, как луна, светлая, как солнце» (Песн 6:10).

Кроме того, как символы Девы Марии использовались образы пророческих книг: Virga de radice Jesse — «Отрасль [ветвь] от корня Иессеева» (Ис 11:1; речь у пророка Исаии идет о Мессии; в христианской интерпретации под «ветвью» поняли Деву Марию, основываясь на фонетическом сходстве: virga ‘ветвь' — virgo ‘дева'); Porta clausa — «Ворота затворенные» (Иез 44:2) из описания Небесного Иерусалима в Книге Пророка Иезекииля. К Деве Марии был также отнесен образ «чистого зеркала» (Speculum sine macula — букв. «зеркало без порока», «зеркало без пятна») из второканонической Книги Премудрости Соломона, где о Премудрости сказано: «Она есть отблеск вечного света и чистое зеркало действия Божия и образ благости Его» (Прем 7:26). Прежде всего эти образы символизируют чистоту, девственность, целомудрие и связываются с идеей Непорочного зачатия — как Христа, так и самой Девы Марии.

В XVII в. в Испании получила распространение особая форма изображения Непорочного зачатия, основанная на образе «жены, облаченной в солнце», в Откровении (Апокалипсисе) Иоанна Богослова (Откр 12:1) и обоснованная испанским художником, писателем и цензором инквизиции в области искусства Франсиско Пачеко в трактате «Искусство живописи» (1649). Образ «Жены Апокалипсиса» — мучающейся в родах женщины, облаченной в солнце, с луной под ногами и венцом из двенадцати звезд на голове, — был еще в XIII в. истолкован Бонавентурой как указание на Деву Марию. Однако Ф. Пачеко развил и детализировал эту аналогию. Именно он определил, что Дева Мария в образе «Жены, облаченной в солнце», должна изображаться как очень молодая девушка, почти девочка, двенадцати или тринадцати лет; на Ней должно быть белое одеяние и голубой плащ; Ее руки должны быть сложены на груди или в молитвенном жесте; луна должна изображаться в виде месяца (символ целомудрия), лежащего рожками вниз; вокруг талии Девы Марии — францисканский пояс с тремя узлами. Именно такой образ предстает с небольшими вариациями на картинах испанских и других католических художников эпохи Контрреформации. На их полотнах может представать образ Бога Отца, взирающего сверху, часто с надписью: «Tota pulchra es, amica mea, et macula non est in te» — «Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе» (Песн 4:7). Могут также использоваться образы-эмблемы из Песни Песней.

Дева Мария часто предстает с единорогом — мифическим животным, который в глубокой древности связывался с культом девы-матери. Согласно легендам, рог единорога обладал особой способностью очищать все, к чему он прикасался. Приручить же единорога, ухватить его рог может только девственница. Несмотря на явную фаллическую подоплеку, связанную с культами оплодотворения и плодородия, вполне совмещавшимися для языческого сознания с образом девы-матери, образ единорога связался в христианской традиции с догматами девственности Девы Марии, Непорочного Зачатия и Боговоплощения. Уже в греческом «Физиологе» (V в. н. э.) единорог, положивший голову на грудь Девы, символизировал воплощение Слова Божьего — Иисуса Христа. Средневековые бестиарии, основываясь на «Физиологе», дают пояснение: «Sic et Dominus noster Iesus Christus, spiritualis unicornis, descendes in uterum Virginis» («Так и Господь наш Иисус Христос, духовный единорог, снизошел в утробу Девы»). Изображение Девы Марии и единорога часто встречается в убранстве романских и готических церквей, в живописи и на гобеленах Северной Европы XV–XVI вв. В него часто включаются традиционные символы девственности Марии: «запертый сад» — ограда или стена, окружающая Деву Марию и единорога; «ворота затворенные», за которыми Она сидит; «чистое зеркало» — через отражение в зеркале показано, как Дева Мария обнимает голову единорога, лежащую у Нее на коленях (в этом изображении единорог символизирует Христа). Рядом с Девой Марией может находиться гранатовое дерево — еще один символ Девы Марии («гранатовый сад» из Песни Песней). Единорог может представать один, прикованным к гранатовому дереву, и тогда это иллюстрирует идею Боговоплощения — воплощения Христа в утробе Девы Марии. Распространено также изображение единорога, погружающего свой рог в источник. Символическое изображение оплодотворения превращается здесь в символ мистического очищения Девы Марии («Садового Источника», «Колодезя вод живых») и Непорочного зачатия. Еще одной аллегорией Боговоплощения становится сюжет охоты на единорога: животное, преследуемое собаками, находит убежище на груди Девы Марии (в языческой легенде фаллический порыв единорога смирила дева, давшая ему свою грудь). В подобных сценах охотник, трубящий в рог, символизирует Гавриила, ангела Благовещения. Четыре собаки символизируют четыре добродетели, полное раскрытие которых стало возможным с пришествием Христа: Милосердие (Misericordia), Справедливость (Justitia), Мир (Pax), Истина (Veritas). Изображения девы и единорога в качестве светской аллегории целомудрия встречаются на гобеленах Раннего Ренессанса, которые ткались к бракосочетанию, а также в росписи итальянских сундуков (cassoni), преподносившихся в качестве приданого.

Безусловно, наиболее распространенным иконографическим типом является Дева Мария с Младенцем. Дж. Холл пишет по этому поводу: «Большое разнообразие встречающихся типов изображения делает четкую классификацию затруднительной. Дева Мария может сидеть на троне или стоять перед ним, или Она сидит прямо на земле. Различные позы и жесты используются для того, чтобы передать множество оттенков отношения Матери и Младенца или образа и зрителя. Фрукты, цветы и другие предметы вводятся в изображение с особым символическим смыслом. Дополнительные фигуры предстают, играя твердо установленные и хорошо известные роли»[642]. И все же опишем наиболее распространенные варианты изображения Девы Марии с Младенцем.

Самой древней вариацией такого типа является Дева Мария, кормящая грудью Младенца, — Virgo Lactans (лат. «Дева Кормящая»), или Maria Lactans (лат. «Мария Кормящая»). Как уже отмечалось, именно так изображена Дева Мария в катакомбе Присциллы (III в.). В V в. критика Несторием идеи того, что Бог может быть вскормлен, послужила только усилению принятого Церковью представления и распространению образа Девы Марии, кормящей грудью Младенца. Этот образ часто предстает в средневековых мозаиках и скульптурах. Особенно же распространяется сюжет Virgo Lactans в XIV в. в Италии, где многие церкви провозгласили, что у них хранится как святая реликвия молоко Девы Марии. В ренессансной живописи встречается несколько разновидностей этого сюжета: Дева Мария сидит на троне или на земле («Мадонна Смирение»); Она может также стоять; Младенец же сосет грудь, что изображается весьма реалистично, или сидит на коленях Марии лицом к зрителю (при этом одна грудь Девы Марии обнажена). Тридентский собор запретил подобные сюжеты, как и вообще излишнюю обнаженность в изображении священных фигур.

Еще одна распространенная версия — Дева Мария с Младенцем на троне, или Regina Coeli (лат. «Царица Небесная»). Самые ранние изображения такого типа встречаются в Византии, на Западе — на мозаиках Равенны. При этом Мать и Младенец могут быть изображены анфас (этот мотив пришел из византийского искусства), но Мария может указывать на Младенца или обнимать Его. Если Дева Мария с Младенцем изображена на троне внутри церкви или капеллы, Она олицетворяет Церковь. Все три варианта распространены в раннем итальянском искусстве.

Часто встречается мотив Madre Pia (лат. «Матерь Благочестивая»), или Дева Мария с руками, сложенными в молитве. Богоматерь может быть изображена на троне или в саду с розами, склонившейся в молитвенной позе над Младенцем, лежащим у Нее на коленях или на земле. Подобное изображение встречается в каноническом сюжете «Рождества Христова».

В западноевропейской ренессансной живописи представлен мотив Дева Мария с Младенцем с книгой. Если книгу держит Дева Мария, то, как уже отмечалось, эта книга — Книга Премудрости Соломона, и она характеризует Деву Марию как Mater Sapientia (Матерь Премудрость). Если книгу держит в руках Младенец, она символизирует Евангелие.

В конце эпохи Средневековья и в эпоху Раннего Ренессанса появляется мотив Дева Мария Розария: Богоматерь и Младенец изображаются в беседке из роз или перед решеткой, увитой розами и образующей замкнутое пространство (образ Сада заимствован из Песни Песней; красная роза становится символом Страстей Христовых, белая — символом чистоты Девы Марии, «Розы без шипов»). Мария может стоять на коленях перед младенцем (как в Madre Pia) или сидеть на земле (тип Дева Мария Смирение — Nostra Domina de Humilitate). Очень часто на таких изображениях предстают ангелы, осыпающие Младенца лепестками роз.

Самым распространенным вариантом иконографического типа «Дева Мария с Младенцем» стало простое изображение Девы Марии с Младенцем на руках, впервые появившееся в византийском искусстве. По этому поводу Дж. Холл пишет: «Формальный восточный тип изображения Матери, представленной анфас, держащей застывшего в жесткой позе одетого Младенца, рука которого поднята в благословляющем жесте, ранее уже проник в скульптуру готических соборов в более интимном варианте, когда Младенец уже не смотрит прямо на молящегося перед Ним, а обращает Свой взгляд на Мать. Этот образ, обычный в католических странах, благодаря использованию его не только в церквах и соборах, но и в многочисленных небольших часовнях, стоящих на проезжих дорогах, а также для молитвы в домашней обстановке, стал у ренессансных художников все более и более окрашиваться человеческим чувством, если не сказать — вовсе терять религиозное содержание»[643]. Наиболее распространенным типом изображения становится Mater Amabilis — Мадонна Умиление, когда Дева Мария, одетая в традиционные цвета — красное платье и голубой плащ, представлена в полуфигурном ракурсе, смотрящей на Младенца, который сидит у Нее на руках, прижимаясь к Ней или играя с каким-либо символическим предметом (например, с яблоком или апельсином, символизирующим плод с Древа Познания и указывающим на Младенца как Спасителя человечества от первородного греха). С XIV в. в живописи Северной Италии распространился тип Мадонны Смирение — с Девой Марией, сидящей на земле (или на подушке, лежащей на земле).

Еще одним распространенным иконографическим типом является Дева Мария с Младенцем, святыми и донаторами. Из них особенно известными в западноевропейском искусстве стали Дева Мария Четок, или Видение св. Доминика, Мадонна Лоретская и особенно Святое Семейство в различных вариантах. Видение св. Доминика изображает святого, коленопреклоненного перед Девой Марией и Младенцем; Мария вручает Доминику четки. Доминик (1170–1221), основатель Доминиканского ордена, считается изобретателем четок, которые используются для отсчета молитв, образующих основу трех циклов медитаций о «таинствах Девы Марии». Легенда гласит, что Дева Мария явилась св. Доминику и подарила ему нитку бус, которую он назвал «розовой короной Мадонны». Самые ранние изображения Девы Марии Четок встречаются в конце XV в. и особенно распространяются в XVI в. При этом Дева Мария изображается в обрамлении мандорлы (итал. «миндаль») из роз (первоначально мандорла обрамляла Иисуса, возносящегося на небо, и связывалась с облаком, символизируя славу; затем это изображение было перенесено и на Деву Марию); каждый одиннадцатый цветок в этой мандорле больше, чем остальные, как у бусин в четках. Тема Девы Марии Четок, включающая изображение св. Доминика и часто Екатерины Сиенской, главной покровительницы его ордена, особенно распространяется в эпоху Контрреформации.

Образ Мадонны Лоретской предполагает изображение Девы Марии с Младенцем на крыше дома, который несут в воздухе ангелы. Легенда, связанная со святыней в Лоретто, городке недалеко от Анконы, гласит, что именно сюда в 1291 г., когда сарацины изгнали из Святой Земли крестоносцев, ангелы перенесли Sancta Casa («Святой дом») — дом Марии и Иосифа в Назарете, в который явился ангел Благовещения. Этот сюжет также весьма распространился в искусстве Контрреформации.

Довольно поздней темой в христианском искусстве, представленной с XV в. в живописи Северной и Южной Европы, является Святое Семейство, известное в нескольких основных вариантах. Первый из них — Дева Мария и Младенец со св. Иоанном. Этот вариант особенно распространился в итальянской живописи XVI в. в связи с легендой, рассказанной Псевдо-Бонавентурой. Согласно этой легенде, Святое Семейство, возвращаясь из Египта, остановилось у Елисаветы, двоюродной сестры Девы Марии, и ее маленького сына Иоанна — будущего Иоанна Крестителя. При этом маленький Иоанн выразил особое почтение Иисусу. На изображениях он предстает коленопреклоненным перед Христом; он обнажен, как и Иисус, или на нем звериная шкура; в руках он держит крест из тростника. В сцене обычно присутствует и Елисавета.

Второй распространенный вариант изображения Святого Семейства — Дева Мария и Младенец со св. Анной. Этот сюжет представляет три поколения — бабушку, мать и дитя, и поэтому он стал излюбленным у художников Северной Европы, особенно в Германии XV–XVI вв. Он встречается также в итальянской (особенно флорентийской) и испанской живописи. Первоначально Мария с Младенцем изображалась на руках Анны (самой знаменитой иллюстрацией такого варианта является картина Леонардо да Винчи). Однако затем художники стали изображать фигуры более естественно: все трое сидят рядом друг с другом, Младенец — посередине.

Еще один вариант получил несколько именований: Святое общество; Святая родня; Семейство св. Анны. Средневековая «Золотая легенда» повествует, что Анна, мать Девы Марии, три раза была замужем и от каждого брака у нее были дочери, которых звали Мария. В свою очередь каждая из Марий вышла замуж и у каждой были дети. В отличие от остальных только Дева Мария, дочь Анны от Иоакима, родила одного особого Младенца и осталась девственной. У остальных же было по нескольку сыновей: у Марии, рожденной Анной от Клеопы (Клеопаса), от Алфея родились Иаков Младший, Иосиф Справедливый, Симон и Иуда; у Марии, рожденной от Саломе, от Зеведея родились Иаков Старший и Иоанн Богослов (Евангелист). Несомненно, это объяснение родилось как попытка согласовать разноречивые свидетельства евангелистов по поводу родственников Иисуса. Сюжет Святой родни особенно распространяется в искусстве Северной Европы с XV в. и изображает Деву Марию и Младенца в окружении многочисленных родственников; при этом за сыновьями, которые все практически ровесники Христа, стоят их матери примерно одного возраста. Марий сопровождают их мужья. Часто присутствует Анна, порой со всеми своими тремя мужьями, а также Елисавета с Иоанном Крестителем. Однако этот сюжет был осужден Тридентским собором, после чего он практически исчез из живописи.

Наконец, самым распространенным вариантом изображения Святого Семейства становится сюжет Дева Мария и Младенец со св. Иосифом (чаще всего именно к нему и применяется термин «Святое Семейство»). Сюжет становится популярным с конца XV в., когда распространяется самостоятельный культ св. Иосифа. В отличие от сцен Рождества Иосиф предстает не седобородым старцем, а молодым человеком. В XVI в. развивается концепция «земной Троицы» (Иосиф, Иисус, Дева Мария), соответствующей Троице небесной (Бог Отец, Бог Сын, Дух Святой). При этом обе Троицы могут быть представлены вместе — так, что фигура Иисуса Христа является общей для них. В более поздних изображениях Святого Семейства усиливаются приметы и детали обыденной жизни: Мария может сидеть за книгой или за рукоделием, Иосиф-плотник — стоять за своим верстаком; оба могут быть изображены повернувшимися к колыбели Младенца и смотрящими на Него. Все трое могут быть изображены за трапезой. В подобных сюжетах символическое значение обретают чаша и хлеб на столе (символы Евхаристии) или бруски на верстаке (прообраз креста). Дева Мария, Иосиф и Младенец могут быть изображены на фоне пейзажа, и тогда сюжет обретает сходство с «Отдыхом на пути в Египет», но при этом отличается от последнего отсутствием ослика и поклажи.

Образ Девы Марии непременно фигурирует также во всех канонических сюжетах и повествовательных циклах, связанных с Ее жизнеописанием в Евангелиях и христианских легендах, а также с основными моментами жизни Иисуса: «Иоаким и Анна», «Рождение Девы Марии», «Введение Девы Марии во Храм», «Воспитание Девы Марии», «Обручение Девы Марии», «Благовещение», «Посещение Девой Марией Елисаветы»; «Смерть Девы Марии», «Успение», «Коронование Девы Марии»; «Рождество Христово»; «Поклонение волхвов», «Поклонение пастухов», «Обрезание Христа», «Младенец Иисус во Храме» («Симеон во Храме»), «Бегство в Египет», «Отдых на пути в Египет», «Диспут с мудрецами», «Свадьба в Кане Галилейской», «Путь на Голгофу», «Срывание одежд с Христа», «Распятие», «Снятие с креста», «Оплакивание Христа», «Перенесение тела Христа», «Положение во гроб», «Явление Христа Деве Марии», «Вознесение», «Сошествие Святого Духа».

Иосиф Обручник

Одним из важных и очень кратко обрисованных в новозаветных текстах персонажей является Иосиф Обручник, он же Иосиф Плотник, он же Святой Иосиф (греч. 'Ioseph [от иврит. Йосеф-[Эль] — «да умножит Бог», «да прибавит Бог»] o‘Mnestor) — супруг Девы Марии, земной отец и воспитатель Иисуса Христа; прозван Обручником потому, что был, согласно христианской догматике, лишь обручен с Девой Марией и стал Ее супругом де-юре, но не де-факто, храня Ее девственность.

Согласно Евангелиям, Иосиф Обручник был евреем из израильского колена Иуды, из царского рода Давида, о чем свидетельствует родословие Иисуса (Матф 1:1–16; Лук 3:23–38). Точнее, это родословие необходимо, чтобы обосновать мессианскую миссию Иисуса, ибо Мессия, согласно иудейским представлениям, должен выйти из «дома Давидова», т. е. из рода Давида. Происхождение от Давида — и именно по отцовской линии — настолько важно для мессианских представлений раннего христианства, что евангелистов не смущает тот факт, что Иосиф Обручник является супругом Марии и отцом Иисуса лишь юридически. Кроме того, для них крайне важным оказывается духовное родство Иосифа, Марии и Иисуса, связанное с особым благочестием Иосифа, о котором говорится как о праведнике (Матф 1:19).

Евангельский текст указывает на то, что Иосиф Обручник родился в том же городе, что и Давид, — в Бет-Лэхеме (Вифлееме), но жил в галилейском городке Нацерат (Назарет), существующем и ныне (как и Бет-Лэхем): «И пошли все записываться, каждый в свой город. // Пошел также и Иосиф из Галилеи, из города Назарета, в Иудею, в город Давидов, называемый Вифлеем, потому что он был из дома и рода Давидова…» (Лук 2:3–4). В Назарете Иосиф был ремесленником: согласно традиционному пониманию, плотником, но, как справедливо указывает С.С. Аверинцев, греч. tekton может означать также и «столяр», и «каменщик» (последнее более вероятно, ибо камня в Земле Обетованной было всегда больше, чем дерева). Таким образом, несмотря на царское происхождение, Иосиф вел очень простой образ жизни и в соответствии с Евангелиями был бедным и праведным человеком. Так, Иосиф и Мария, согласно законам Торы, приносят через сорок дней после рождения своего Первенца (семь дней — до обрезания младенца, а затем еще тридцать три дня очищения — Лев 12:1–4) в Иерусалимский Храм жертву за очищение после родов, а также выкуп за сына-первенца в виде двух голубей, что разрешалось именно малоимущим (Лев 12:8). «Из соединения традиционалистского семейного аристократизма, трудовой бедности и кроткой праведности слагается облик Иосифа», — отмечает С.С. Аверинцев[644].

Согласно Евангелию от Матфея, Иосиф и Мария обручились, но когда наступил момент начала их совместной супружеской жизни, Иосиф обнаружил, что его жена уже беременна: «…прежде нежели сочетались они, оказалось, что Она имеет во чреве от Духа Святого» (Матф 1:18). Однако Иосиф не знал, что это «от Духа Святого», и был смущен. Будучи, однако, человеком праведным, он решил не предавать это огласке, чтобы не причинять страданий Марии, и «хотел тайно отпустить Ее» (Матф 1:19), т. е. отправить к родителям. В ответ на эти его помыслы к нему во сне явился Ангел Господень (Гавриил) и возвестил особую святость и мессианское предназначение Младенца, который родится у Марии: «Иосиф, сын Давидов! не бойся принять Марию, жену твою; ибо родившееся в Ней есть от Духа Святого; // Родит же Сына, и наречешь Ему имя: Иисус; ибо Он спасет людей Своих от грехов их» (Матф 1:20–21).

Иосиф поступает в соответствии со словами ангела, смиряет себя, хранит девственность Марии и сам нарекает Ее сына так, как было ему открыто: «И не знал Ее, как наконец Она родила Сына Своего первенца, и он нарек Ему имя: Иисус» (Матф 1:25). Далее в Евангелиях сообщается о других детях Марии, братьях и сестрах Иисуса (Матф 13:55–56; Мар 6:3) — судя по контексту, именно родных Его братьях и сестрах, хотя догматическое христианское богословие отказывается подобным образом интерпретировать эти фрагменты, провозглашая не только догмат о Непорочном зачатии, но добавляя к нему представление о пожизненной девственности Марии. В таком случае упоминаемые в Евангелиях братья Иисуса считаются или Его двоюродными братьями (Иаков Алфеев, Иуда Фаддей), или сводными — детьми Иосифа от первого брака. Последнее понимание в большей степени характерно для апокрифической традиции, которая в связи с этим представляет Иосифа Обручника преклонным вдовцом, избранным быть хранителем девственности Марии не только за свою праведность, но и по причине почтенной старости. Это оказало влияние на иконографию: обычно Иосиф Обручник изображается почтенным старцем.

Однако некоторые латиноязычные Отцы Церкви считали Иосифа девственником, как и Марию, и представляли их брак особой мистической реальностью, свободной от всего плотского, — как брак не «во едину плоть», но «во единый дух и во едину веру» (например, схоласт начала XII в. Руперт из Дейца). Далее подобный подход возрождается в католической мистике XV в. (например, у французского мистика Ж. Герсона), что также находит отражение в иконографии в образе молодого Иосифа Обручника, как на полотне Рафаэля «Обручение Марии» (1504).

Согласно раннехристианскому апокрифу «Книга о рождестве Марии» (ок. 200), получившему впоследствии название «Первоевангелие Иакова Младшего», Иосиф Обручник был специально избран священниками Иерусалимского Храма для охраны девственности Марии, когда Ее дальнейшая жизнь при Иерусалимском Храме стала невозможной по ритуальным причинам. При этом Иосифа избирают благодаря чуду, совершающемуся с его посохом: из него вылетает голубица. Согласно другой версии, посох Иосифа расцвел (этот мотив не только типологически родствен чуду с посохом Аарона, покрывшимся обильно цветами миндаля, но и прямо на него опирается).

После рождения Иисуса Иосиф Обручник еще дважды получает особые Откровения. Во второй раз ангел, явившийся ему во сне, предупреждает об угрозе для жизни Младенца со стороны царя Ирода и повелевает бежать в Египет (Матф 2:13–14). Иосиф выполняет это повеление и остается в Египте с Марией и Иисусом до смерти Ирода. А затем и в Египте ангел сообщает о том, что опасность миновала и можно возвратиться на родину: «…встань, возьми Младенца и Матерь Его и иди в землю Израилеву, ибо умерли искавшие души Младенца» (Матф 2:20). Придя в Землю Израилеву, Иосиф узнает, что вместо Ирода царствует его сын Архелай, и из предосторожности удаляется со Святым Семейством в Галилею, поселившись в Назарете (Матф 2:23).

В последний раз в евангельском тексте Иосиф Обручник появляется в рассказе о паломничестве Святого Семейства на Пасху иудейскую в Иерусалим, когда Иисусу уже исполнилось 12 лет и когда на обратном пути Его потеряли родители, а затем нашли, вернувшись в Иерусалим, у стены Храма толкующим Тору. В Евангелиях ничего не сообщается о смерти Иосифа, но, вероятно, он умер ранее конца земной жизни Иисуса, потому что тогда Иисус не стал бы препоручать Свою Мать, Деву Марию, заботам Иоанна Богослова (см. Иоан 19:26–27).

Иосифу Обручнику посвящен апокриф «История об Иосифе Плотнике», возникший в Египте на рубеже III–IV вв. В нем повествуется о том, как Иосиф совершил паломничество в Иерусалим, чтобы испросить помощи самого архангела Михаила в час своей смерти. При этом Христос пообещал Иосифу, что его тело не истлеет до «тысячелетней трапезы», т. е. пришествия Иисуса через тысячу лет и установления на земле Царства Божьего. Согласно апокрифу, Иосиф Плотник умер в возрасте ста одиннадцати лет и его погребение было совершено ангелами.

Момент обручения Иосифа и Девы Марии имеет особый мистический смысл в католической традиции — как в культе (например, почитание обручального кольца Марии в Перудже), так и в мистической литературе и живописи. В целом же интерпретации брака Иосифа Обручника и Девы Марии существенно различаются в западной (католической) и восточной (православной) христианских традициях. Как пишет С.С. Аверинцев, «обе исходят из безусловной полноты физической и духовной девственности Марии до и после рождения Иисуса; первая делает из этой предпосылки вывод, что имела место лишь условная видимость брака, назначенная укрыть от людей (и, воможно, бесов) тайну девственного зачатия и за пределами этого назначения едва ли имеющая какой-либо смысл, так что Мария постоянно именуется у православных авторов «неискусобрачной» (греч. apeisogamos, «не испытавшая брака»); вторая, напротив, настаивает на том, что брак Марии и Иосифа, будучи абсолютно свободен от всякого плотского элемента, является мистической реальностью особого порядка… так что Иосиф — действительно супруг Девы Марии и в своем отношении к Христу причастен отцовству Отца Небесного как Его «земной образ»»[645].

Долгое время в христианской иконографии Иосиф Обручник изображался в виде седобородого старца. Однако затем, с конца эпохи Ренессанса и в искусстве XVII в. (прежде всего в живописи барокко), его образ изменился, во многом под влиянием трудов Терезы Авильской, благодаря которой культ Иосифа стал самостоятельным культом святого. С этого времени Иосиф изображается как молодой или зрелый человек (особенно в искусстве Испании и Италии). Его атрибутами являются лилия (символ целомудрия), расцветший посох (иногда с голубем на нем), различные столярные инструменты. Он может держать Младенца Иисуса на руках или вести Его за руку. Часто Иосиф Плотник предстает в группе с апостолом Петром или со своим тезкой Иосифом Аримафейским. Наиболее распространенными в христианском искусстве мотивами, связанными с Иосифом Обручником, являются «Расцветший посох Иосифа», «Сон Иосифа», «Смерть Иосифа», «Коронование Иосифа». В «Сне Иосифа» герой дремлет у своего верстака, а над его головой парит архангел Гавриил, утешающий его и возвещающий благую весть о рождении особого Младенца у Марии. Так же изображается Откровение о бегстве в Египет. В сюжете «Смерть Иосифа» героя окружают Христос, Дева Мария, ангелы (один из них держит его посох). В «Короновании Иосифа» герой, держащий посох, стоит на коленях перед Христом, Который возлагает на его голову корону (эта тема часто встречается в убранстве иезуитских церквей XVI в., когда возникает самостоятельный культ Иосифа).

Иосиф Плотник фигурирует в многочисленных сценах «Святого Семейства» (часто за своим верстаком, повернувшийся и смотрящий на Младенца в колыбели, или сидящий за трапезой вместе с Девой Марией и Иисусом), «Бегства в Египет» (герой ведет за поводья осла, на котором сидит Дева Мария с Младенцем на руках), «Отдыха на пути в Египет» (Иосиф может собирать финики под пальмой и передавать их Иисусу или нянчить Младенца, пока Мария стирает одежды на берегу реки), «Возвращения из Египта». В знаменитой картине Рембрандта «Симеон во Храме» Иосиф предстает на переднем плане коленопреклоненным рядом с Марией, с парой голубей в руках для жертвоприношения. Он изображен великим голландским живописцем рыжеволосым, как и подобает потомку Давида. Словно бы со стороны, с изумлением и восторгом, Иосиф взирает на старца Симеона, держащего в руках Младенца Иисуса и пророчествующего о Его великой миссии. Он незримо присутствует в стихотворении Иосифа Бродского «Сретенье», написанном под влиянием полотна Рембрандта, и по дерзкому замыслу поэта отождествляется с ним самим, рыжеволосым тезкой библейского Иосифа Плотника.

Мария Магдалина

Среди женских образов Нового Завета, получивших широчайшее распространение в христианской постбиблейской культуре, в мировом искусстве и литературе, особое место занимает Мария Магдалина. В христианской культуре она стала — наряду с Марией Египетской (V в. н. э.) и под влиянием сказаний о последней — наиболее ярким образом раскаявшейся грешницы, ставшей верной последовательницей Иисуса. Кроме того, ее образ овеян таинственной близостью к Христу, теснейшей духовной связью с Ним, породившей также самые различные, в том числе и «еретические», интерпретации.

Прозвище Марии Магдалины означает, что она уроженка городка Мигдаль-Эль (букв. с иврита «башня Божья»; ср. арам. magdalā — «башня») в Галилее. Согласно евангельскому повествованию, Иисус исцелил Марию Магдалину от одержимости семью бесами, после чего она неотступно следовала за Учителем вместе с Его апостолами: «…Он проходил по городам и селениям, проповедуя и благовествуя Царствие Божие, и с Ним двенадцать, // И некоторые женщины, которых Он исцелил от злых духов и болезней: Мария, называемая Магдалиною, из которой вышли семь бесов, // И Иоанна, жена Хузы, домоправителя Иродова, и Сусанна, и многие другие, которые служили Ему имением своим» (Лук 8:1–3).

Однако перед этим евангелист Лука рассказывает о том, как в дом фарисея Симона, который пригласил Ииуса разделить с ним трапезу, вошла некая женщина, известная всем в городке Наин (см. Лук 7:11) как грешница, и воздала Учителю особые почести: «И вот, женщина того города, которая была грешница, узнавши, что Он возлежит в доме фарисея, принесла алавастровый сосуд с миром; // И, ставши позади у ног Его и плача, начала обливать ноги Его слезами и отирать волосами головы своей, и целовала ноги Его, и мазала миром» (Лук 7:37–38). Видя это, фарисей Симон усомнился в прозорливости Иисуса: если бы Он был пророком, то разве позволил бы такой грешнице прикасаться к Себе? Однако Иисус, прочитав его мысли, дает ему урок сначала в короткой притче о прощении — о заимодавце, простившем двух должников (Лук 7:41–43), а затем и прямо говоря ему об этой безымянной женщине: «И обратившись к женщине, сказал Симону: видишь ли ты эту женщину? Я пришел в дом твой, и ты воды Мне на ноги не дал; а она слезами облила Мне ноги и волосами головы своей отерла. // Ты целования Мне не дал; а она, с тех пор как Я пришел, не перестает целовать у Меня ноги. // Ты головы Мне маслом не помазал; а она миром помазала Мне ноги. // А потому сказываю тебе: прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много; а кому мало прощается, тот мало любит» (Лук 7:44–47). Иисус хочет сказать, что Ему виден огромный духовный потенциал этой женщины, ее искреннее раскаяние, ее великая способность верить и любить, за что и могут быть прощены ее грехи. «Ей же сказал: прощаются тебе грехи. <…> //…вера твоя спасла тебя; иди с миром» (Лук 7:48, 50). И хотя евангелист Иоанн поясняет, что эта женщина была другая Мария — сестра Марфы и Лазаря (Иоан 11:2), западная традиция отождествила безымянную грешницу, равно как и Марию, сестру Лазаря и Марфы, с Марией Магдалиной. В свою очередь восточная (православная) традиция считает этих трех женщин различными персонажами.

О том, что Мария Магдалина повсюду следовала за Иисусом и служила Ему своим достоянием, свидетельствует и первый по времени евангелист — Марк (Мар 15:40–41). У него, как и у евангелистов Матфея и Иоанна, мы видим Марию Магдалину среди женщин, стоящих на Голгофе и оплакивающих Христа, страдающего на кресте: «Там были также и смотрели издали многие женщины, которые следовали за Иисусом из Галилеи, служа Ему; // Между ними были Мария Магдалина и Мария, мать Иакова и Иосии, и мать сыновей Зеведеевых» (Матф 27:55–56; см. также Иоан 19:25). Евангелисты отмечают, что Мария Магдалина присутствовала при погребении Иисуса: «Была же там Мария Магдалина и другая Мария, которые сидели против гроба» (Матф 27:61); «Мария же Магдалина и Мария Иосиева смотрели, где Его полагали» (Мар 15:47).

Показательно, что евангелисты первой называют именно Марию Магдалину и ей же первой предстоит стать свидетельницей Воскресения Иисуса. Он явится ей первой после смерти и велит возвестить Благую весть остальным ученикам. Об этом несколько по-разному рассказывают синоптики и евангелист Иоанн. Согласно свидетельству Марка, Мария обнаружила пустую гробницу вместе с другими женами-мироносицами — Марией и Саломией. Они получают от ангела весть о Воскресении, но настолько напуганы, что не осмеливаются никому сказать о чуде (Мар 16:1–8). Затем же Иисус явился сначала именно Марии Магдалине, и именно она возвестила о Воскресении апостолам: «Воскресши рано в первый день недели, Иисус явился сперва Марии Магдалине, из которой изгнал семь бесов. // Она пошла и возвестила бывшим с Ним, плачущим и рыдающим…» (Мар 16:9–10). Согласно же евангелисту Матфею, Мария Магдалина приходит к гробнице Иисуса вместе с «другой Марией» (Матф 28:1); им обеим ангел велит возвестить о Воскресении, и по дороге они обе видят Иисуса: «Когда же шли они возвестить ученикам Его, и се, Иисус встретил их и сказал: радуйтесь! И они, приступивши, ухватились за ноги Его и поклонились Ему. // Тогда говорит им Иисус: не бойтесь; пойдите, возвестите братьям Моим, чтобы шли в Галилею, и там они увидят Меня» (Матф 28:9–10). У евангелиста Луки радостную весть о Воскресении с Марией Магдалиной несут «и Иоанна, и Мария, мать Иакова, и другие с ними» (Лук 24:10), и вовсе нет отдельного явления Иисуса Марии Магдалине.

Совершенно особый рассказ о встрече Марии Магдалины с Иисусом после Воскресения содержится в Евангелии от Иоанна. Согласно его свидетельству, Мария Магдалина раньше всех пришла к гробнице Иисуса, когда было еще темно. Увидев, что камень отвален и гроб пуст, она побежала к Симону Петру «и к другому ученику, которого любил Иисус» (т. е. к самому Иоанну) не с радостью, а с испугом: «…унесли Господа из гроба, и не знаем, где положили Его» (Иоан 20:2). Итак, Мария Магдалина страшно обеспокоена тем, что кто-то совершил кощунство — вскрыл гробницу и унес тело Учителя. Прибежавшие вместе с ней назад к гробу апостолы обнаружили только погребальный саван и удалились, ошеломленные. Мария же осталась у гроба и удостоилась особого видения: «А Мария стояла у гроба и плакала; и когда плакала, наклонилась во гроб // И видит двух Ангелов, в белом одеянии сидящих, одного у главы и другого у ног, где лежало Тело Иисуса. // И они говорят ей: жена! что ты плачешь? кого ищешь? Говорит им: унесли Господа моего, и я не знаю, где положили Его. // Сказавши сие, обратилась назад и увидела Иисуса стоящего; но не узнала, что это Иисус. // Иисус говорит ей: жена! что ты плачешь? кого ищешь? Она, думая, что это садовник, говорит Ему: господин! если ты вынес Его, скажи мне, где ты положил Его, и я возьму Его. // Иисус говорит ей: Мария! Она обратившись говорит Ему: Раввуни! — что значит: «Учитель!» // Иисус говорит ей: не прикасайся ко Мне, ибо Я еще не восшел к Отцу Моему; а иди к братьям Моим и скажи им: восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему. // Мария Магдалина идет и возвещает ученикам, что видела Господа, и что Он это сказал ей» (Иоан 20:11–18). Этот замечательный эпизод прекрасно передает такие качества Марии Магдалины, как огромная любовь к Учителю, страстный порыв к Нему, который Иисус останавливает словами, ставшими крылатыми: «Не прикасайся ко Мне» (лат. Noli me tangere).

В постбиблейских преданиях образ Марии Магдалины «обрастает» различными преданиями в восточном и западном христианстве, а также в гностицизме. В православной традиции этот образ строг и в гораздо меньшей степени расцвечен фольклорной фантазией. В византийской литературе повествуется о том, что Мария Магдалина отправилась в Эфес к Иоанну Богослову и там участвовала в его апостольских трудах. За свою проповедническую деятельность она получила именование «равноапостольной». Мария Магдалина умерла от болезни, и позднее, в IX–X вв., ее останки были перенесены в константинопольский монастырь святого Лазаря.

Гораздо более обширный шлейф легенд связан с Марией Магдалиной в католической традиции. Именно здесь она становится раскаявшейся блудницей. В апокрифах сообщаются имена родителей Марии Магдалины — Сир и Евхария. Есть также версия о том, что она была невестой Иоан на Богослова, но он отказался от брака с ней из стремления к целомудрию и полноте служения Иисусу. Особенно много рассказывается о проповеднической деятельности Марии Магдалины, ставящей ее в один ряд с апостолами.

Особый культ Марии Магдалины складывается в Провансе и Франции. Легенда, возникшая во Франции в XI в. и запечатленная в «Золотой легенде», рассказывает о миссионерском путешествии Марии Магдалины в Галлию вместе с братом и сестрой (Лазарем и Мартой, или Марфой), а также со святыми Максимином, Мартеллом и Кидонием. На корабле без матросов, руля и весел, ведомом только ангелами, они прибыли в Массилию (Марсель) или в устье Роны, где находится город Сент-Мари-де-ла-Мер, традиционно связанный с почитанием Марии Магдалины. Здесь она вела проповедь среди язычников и многих крестила (эти сюжеты присутствуют в убранстве церквей, посвященных Марии Магдалине).

Затем Мария Магдалина удалилась в уединенное горное место недалеко от Санте-Бауме, которое до сих пор является местом паломничества. Здесь она провела тридцать лет, постясь и каясь, оплакивая свои грехи (мотив, который, возможно, появился под влиянием жития Марии Египетской). Ее истлевшее от ветхости одеяние было чудесно заменено волосами, укрывавшими все ее тело, а изнеможение от строгой аскезы столь же чудесно целилось тем, что ангелы семь раз в день поднимали ее на небо, где она удостаивалась краткого наслаждения лицезреть грядущее блаженство. Однажды ее вознесение на небо увидел случайно один отшельник и принес об этом весть в Марсель. Перед смертью Марию Магдалину по воле Провидения находит священник, которому она рассказывает всю свою жизнь и принимает последнее причастие. Согласно другой версии, этот обряд совершается ангелами в горной пещере, согласно еще одной — св. Максимином в его капелле в Аиксе, куда Марию Магдалину перенесли ангелы. Согласно западной традиции, мощи Марии Магдалины хранятся во французском городе Везле. Обнаружение в XIII в. «реликвий» Магдалины привело к очень быстрому росту ее культа. Как отмечает Дж. Холл, «быть может, наиболее курьезным памятником ей является церковь Ла Мадлен в Париже — псевдоклассический храм, первоначально предназначавшийся для прославления Наполеона»[646].

Еще одна легенда, более поздняя и распространившаяся также в православном мире, гласит, что в период своего апостольского служения Мария Магдалина встретилась с римским императором Тиберием и преподнесла ему пасхальное яйцо со словами: «Христос воскрес!» Как только император взял в руки яйцо, оно окрасилось кровью, ибо Тиберий пролил много христианской крови. С тех пор, согласно легенде, Тиберий уверовал в Христа (чего, конечно же, не было и не могло быть в действительности), а христиане окрашивают пасхальные яйца в красный цвет, символизирующий Кровь Христову (яйцо как символ рождения к новой жизни, преодоления смерти и воскресения пришло в ритуал христианской Пасхи из еврейского пасхального Седера).

Помимо того, что Мария Магдалина стала в западной традиции практически архетипическим образом отрекшейся от прежней жизни и раскаявшейся куртизанки, она в связи со своим прозвищем интерпретируется как хозяйка рыцарского замка («Башни») и связывается с основанием ордена тамплиеров. Важную роль образ Марии Магдалины играет в гностицизме, где она выступает как Ахамот — падшая София и как восприемница особого Откровения. В связи с этим возникает также апокрифическая версия, утверждающая, что в земной жизни Иисуса Мария Магдалина была Его возлюбленной и супругой и что рожденный ею сын стал подлинным преемником мессианского предназначения Христа (вариацией этого мотива является и сюжетная линия в романе Д. Брауна «Код да Винчи»).

Образ Марии Магдалины широко представлен в христианской иконографии, особенно западноевропейской. Неизменным атрибутом Магдалины является сосуд с драгоценной миррой, который она держит в руках или который стоит у ее ног (иногда этот сосуд превращается в вазу); ее атрибутами являются также распятие, череп, плетка, терновый венец (напоминание о ее искренней вере и преданности Иисусу, покаянии и аскезе). Примета ее образа — длинные вьющиеся распущенные волосы, иногда закрывающие все ее тело. Изображения Марии Магдалины часто сопровождаются двумя надписями на латыни: «Ne desperetis vos qui peccare soletis, exempioque meo vos reparate Deo» («Не отчаивайтесь, вы, впавшие во грех; вернитесь на путь истинный по моему примеру и через Бога») и «Optimam partem elegit» («Избрала благую часть» — Лук 10:42; слова Иисуса о Марии, сестре Марфы).

Мария Магдалина предстает как тип земной любви и суеты и как тип кающейся грешницы. В первом случае она изображается еще до своего обращения как роскошно одетая красавица, украшенная драгоценностями, или в момент обращения, когда она сбрасывает с себя богатый плащ и драгоценности в присутствии Марфы, а иногда и Иисуса (при этом у ног Магдалины лежит перевернутая шкатулка с драгоценностями). Во втором случае Магдалина изображается в простом плаще или обнаженная, укрытая лишь своими волосами. Среди предметов, ее окружающих, — распятие, терновый венец и часто череп — как символ бренности и суетности жизни (мотив, особенно излюбленный живописью барокко). Она читает, размышляет или — особенно в барочной живописи — поднимает свои заплаканные глаза к видению ангелов в небесах. Фоном часто служит вход в пещеру в уединенном горном месте.

В иллюстрациях к каноническим библейским сюжетам Мария Магдалина предстает в сценах «Христос на ужине у Симона Фарисея» (она стоит на коленях у ног Христа, отирает их и помазывает; на все это с гневом и презрением может смотреть Иуда Искариот, осуждающий трату драгоценного притирания); «Христос в доме Марфы и Марии» (Марфа предстает готовящей еду, а Мария внимательно слушает Христа; при этом могут присутствовать брат Марфы и Марии Лазарь или несколько учеников); Noli me tangere (Магдалина стоит на коленях перед Христом или устремляется к Нему, а Он мягко отстраняется от ее простертых рук; иногда Иисус держит в руках мотыгу или лопату, что связано с замечанием евангелиста Иоанна о том, что Магдалина приняла вначале Иисуса за садовника). Именно последний сюжет С.С. Аверинцев определяет как «наиболее устойчивый литературный и иконографический мотив, прослеживаемый от раннехристианского искусства до картины А.А. Иванова, от первых опытов средневекового театра и стихов Филиппа Гревского (XII–XIII вв.) до новейшей поэзии»[647].

Мария Магдалина также обязательно присутствует в иллюстрациях к евангельским сценам «Воскрешение Лазаря», «Распятие Христа», «Снятие с креста», «Святые жены у гроба».

В западноевропейской живописи распространены сюжеты, связанные с провансальской легендой о Марии Магдалине: «Путешествие в Марсель», «Взятие Марии Магдалины на небо» (сюжет встречается уже в раннеренессансном искусстве, но особенно распространен в барочной живописи, где Магдалина предстает обнаженной или прикрытой длинными волосами, возносящейся в молитвенной позе или полулежащей среди облаков; мотив покрытой волосами пустынницы на руках у ангелов представлен в статуе знаменитого немецкого резчика по дереву Т. Рименшнайдера); «Последнее причастие Марии Магдалины» (она принимает причастие от ангелов или стоит на коленях перед св. Максимином, поддерживаемая ангелами, а он дает ей гостию).

Однако самым распространенным изображением Марии Магдалины в христианской иконографии становится изображение кающейся грешницы. Особенно популярно оно в эпоху Позднего Ренессанса и затем в XVII в. (в искусстве барокко). Из всего ряда кающихся Магдалин особенно выделяется знаменитое полотно Тициана — и своим неповторимым колоритом, и своим психологизмом, своей эмоциональной силой. Именно благодаря Тициану и выдающемуся итальянскому поэту XVII в. Джамбаттисте Марино, одному из основоположников поэзии барокко, любимой картиной которого была «Кающаяся Магдалина» Тициана, мотивы, связанные с образом Магдалины, с ее распущенными волосами (преимущественно золотистыми в изображении европейских художников), становятся весьма популярными в барочной поэзии.

У Гёте Мария Магдалина выступает в финале «Фауста» в хоре кающихся грешниц как Великая грешница (Magna peccatrix), вместе с Женой Самарянской (Mulier Samaritana), Марией Египетской (Maria Aegyptiaca) и Гретхен (точнее, Одной из кающихся, прежде называвшейся Гретхен). Вместе с Божьей Матерью в Славе небесной (Mater Gloriosa) они ходатайствуют перед Богом за душу Фауста, спасают ее от власти адских сил. А перед этим три грешницы просят Матерь Божью о милости к Гретхен, и первой выступает Великая грешница — Мария Магдалина.

Психологически глубокий образ Марии Магдалины, являющийся при этом обобщающей парадигмой истинного покаяния и кардинального преображения жизни, создал Б.Л. Пастернак в диптихе «Магдалина» (1949), включенном в лирическую «Тетрадь Юрия Живаго» в романе «Доктор Живаго». В первом стихотворении диптиха русский поэт тонко передает смятенное состояние души Марии Магдалины, бесконечно переживающей свое прошлое, ее предельное горе в связи с утратой Учителя и одновременно величайшее счастье встречи с Ним, ее рвущуюся помимо ее воли наружу любовь к Иисусу не только как к Учителю и Спасителю, но и как к лучшему на земле человеку, встреченному ею:

…О, где бы я теперь была,

Учитель мой и мой Спаситель,

Когда б ночами у стола

Меня бы вечность не ждала,

Как новый, в сети ремесла

Мной завлеченный посетитель.

Но объясни, что значит грех,

И смерть, и ад, и пламень серный,

Когда я на глазах у всех

С Тобой, как с деревом побег,

Срослась в своей тоске безмерной.

Когда Твои стопы, Исус,

Оперши о свои колени,

Я, может, обнимать учусь

Креста четырехгранный брус

И, чувств лишаясь, к телу рвусь,

Тебя готовя к погребенью.

Поэт раскрывает беспредельное, глубинное родство души Марии Магдалины с душой Иисуса. Во втором стихотворении, представляющем собой монолог Магдалины в момент омовения ею слезами и умащения миром ног Иисуса, показано пророческое преображение ее души, предвидение будущего — трагической гибели Учителя, Его жертвы во имя любви к миру и Его Воскресения; в нем выражена ее страстная жажда любви и беспредельная верность Иисусу:

У людей пред праздником уборка.

В стороне от этой толчеи

Обмываю миром из ведерка

Я стопы пречистые Твои.

Шарю и не нахожу сандалий.

Ничего не вижу из-за слез.

На глаза мне пеленой упали

Пряди распустившихся волос.

Ноги я Твои в подол уперла,

Их слезами облила, Исус,

Ниткой бус их обмотала с горла,

В волосы зарыла, как в бурнус.

Будущее вижу так подробно,

Словно Ты его остановил.

Я сейчас предсказывать способна

Вещим ясновиденьем сивилл.

Завтра упадет завеса в Храме,

Мы в кружок собьемся в стороне,

И земля качнется под ногами,

Может быть, из жалости ко мне.

Перестроятся ряды конвоя,

И начнется всадников разъезд.

Словно в бурю смерч, над головою

Будет к небу рваться этот крест.

Для кого на свете столько шири,

Столько муки и такая мощь?

Есть ли столько душ и жизней в мире?

Столько поселений, рек и рощ?

Но пройдут такие трое суток

И столкнут в такую пустоту,

Что за этот страшный промежуток

Я до Воскресенья дорасту.

Образ Марии Магдалины, разработанный в реалистической манере и в то же время сохраняющий смысл обобщающего символа, наиболее полно выражающего покаяние, представлен в романе белорусского писателя Владимира Короткевича «Христос приземлился в Городне» («Хрыстос прызямлiуся у Гародш»)[648]. Не менее психологически тонкий и убедительный образ Марии Магдалины нарисован в романе португальского писателя, лауреата Нобелевской премии 1998 г. Жозе Сарамаго «Евангелие от Иисуса» (1997). Помимо реалистических тенденций писатель использует установки «магического» реализма и постмодернистской деконструкции классических библейских образов и сюжетов. При этом Ж. Сарамаго опирается на еретическую версию истории земной любви между Иисусом и Марией Магдалиной. Однако и у него она предстает как исчерпывающий в своей полноте образ покаяния и духовного прозрения, бескорыстной любви и самоотверженной веры.

Ирод и его окружение

Среди примечательных исторических личностей, чей облик через призму легенд и раннехристианского миросозерцания запечатлен на страницах Нового Завета, особое место занимает Ирод — Ирод I Великий (настоящее имя ГорДос; ок. 73-4 гг. до н. э.) — царь Иудеи (правл. 40-4 гг. до н. э.), имя которого в христианской традиции приобрело нарицательный смысл, став обозначением жестокого тирана и убийцы. Однако еще до этого Ирод стал олицетворением злодея, узурпатора-цареубийцы и кощунника в еврейской религиозной традиции. Его ненавидел народ Иудеи, и эта ненависть родилась раньше, чем Ирод стал царем Иудеи.

Он был сыном правителя Иудеи Антипатра II (ум. в 43 г. до н. э.), происходившего из идумейской семьи, принявшей иудаизм (идумеяне были обращены в иудаизм после победы Хашмонаим, или Хасмонеев, над Селевкидами и присоединения к Иудее — Хасмонейскому царству — территории Идумеи, или Эдома). Антипатр II стал правителем Идумеи во время правления в Иудее царя из Хасмонейской династии Александра Янная (126-76 до н. э.) и царицы Саломеи, затем вступил в союз с сыном Александра Янная, Гирканом II, против брата последнего — Аристобула II. Во время восстания Александра, сына Аристобула, против римлян Антипатр выступил на римской стороне, а после победы Юлия Цезаря над Помпеем поддержал победителя. За это Цезарь отдал Антипатру престол Иудеи, отклонив притязания на него Маттитьягу (Антигона II) из рода Хасмонеев. Став фактически царем Иудеи (хотя официально он не был им провозглашен), Антипатр II в 47 г. до н. э. назначил своих сыновей на важнейшие государственные посты: Пецаэль (Фазаил) стал правителем Иерусалима, а Ирод — Галилеи. Он подавил там восстание против отца и казнил без всякого суда повстанцев, за что был привлечен к суду высшего религиозного законодательного органа Иудеи — Санѓедрина (Синедриона). Ирод попытался запугать Санѓедрин, вынесший ему смертный приговор, своей вооруженной охраной, но это оказалось безуспешным, и он вынужден был бежать в Сирию, где римский наместник назначил его правителем Келесирии (согласно Иосифу Флавию, область к востоку от реки Иордан). Резиденция Ирода находилась в Шомроне (Самарии), и он, будучи чиновником на службе Рима, возвратился в Иерусалим и попытался отомстить членам Санѓедрина, но отец с трудом удержал его от мести.

В 44 г. до н. э., после убийства Цезаря, Ирод примкнул к Кассию и с особым рвением взыскивал по его распоряжению налоги с населения Иудеи. В 43 г. до н. э. Антипатр II был отравлен Малихом, одним из приближенных Гиркана II, назначенного Юлием Цезарем этнархом и Первосвященником. Ирод и его брат Пецаэль обратились к Кассию с жалобой на Малиха, и тот был казнен. В том же году племянник Гиркана II Антигон II вторгся в Галилею в надежде занять престол Иудеи, однако потерпел поражение от Ирода. В 41 г. до н. э. прибывший на Восток Марк Антоний назначил Ирода и Пецаэля тетрархами Иудеи при Гиркане II. В 40 г. до н. э. Антигон II при поддержке парфян вторгся в Иудею, захватил Иерусалим и осадил дворец Хасмонеев, в котором укрывались Гиркан II, Пецаэль и Ирод. Гиркан II и Пецаэль были захвачены в плен (последний покончил с собой, а Гиркана II увезли в Вавилонию, где ему обрезали уши, чтобы он никогда больше не мог быть Первосвященником; впоследствии Ирод, уже став царем, пригласит его в Иерусалим и воздаст почести, но в 30 г. до н. э. казнит по ложному обвинению). Во время взятия дворца Хасмонеев Ироду с семьей удалось бежать в крепость Мецаду (Масаду), где он оставил близких под охраной своего брата Йосефа, а сам отправился в Рим. Там по ходатайству Марка Антония и Октавиана сенат объявил Ирода царем Иудеи и обещал поддержку в борьбе против Антигона II. После двух лет безуспешных попыток с помощью наемной армии захватить Иудею Ирод вновь обратился к Марку Антонию, который в связи с окончанием Парфянской войны смог послать ему на помощь значительные силы. Весной 37 г. до н. э., после пятимесячной осады, объединенная армия римлян и Ирода захватила Иерусалим. Антигон II был взят в плен и позднее (как предполагают, по настоянию Ирода) казнен римлянами.

Таким образом, Ирод вошел в Иерусалим с римскими легионерами и изначально воспринимался народом Иудеи как римский ставленник (он действительно ревностно служил Антонию, а затем Октавиану Августу). С его воцарением закончилось правление династии Хасмонеев, что было в глазах еврейского народа трагедией, концом славной эпохи, начало которой положили во II в. до н. э. победы Йеѓуды Маккаби (Иуды Маккавея) над притеснителями-эллинизаторами. Для народа Иудеи Ирод был узурпатором, человеком, не имевшим никакого, даже косвенного, права на царский престол, к тому же чужаком-эдомитянином, плохо понимавшим как еврейскую ментальность, так и религиозную традицию (приязнь он испытывал только к греческой культуре). Чувствуя эту враждебность к себе населения Иудеи, Ирод попытался изменить ситуацию женитьбой на внучке Гиркана II — Мирьям ѓа-Хашмонаит (Мирьям Хасмонейской; в русской традиции — Мариамна; ок. 60–29 гг. до н. э.), страстно им любимой и отвечавшей ему, как и весь народ, ненавистью, ибо он был врагом рода Хасмонеев.

Установив контроль над страной, Ирод прежде всего казнил 45 членов (из 71) Санѓедрина, бывших сторонниками Хасмонеев, и превратил Санѓедрин из законодательного и судебного органа только в религиозный суд. Он присвоил себе также право назначать и смещать Первосвященника по своему усмотрению. Вершины своего могущества Ирод достиг при Октавиане Августе, снискав его расположение после поражения Антония. Он был данником Рима, но внутри страны обладал полной независимостью в проводимой им политике, которая была целиком проримской и эллинизаторской. Ему были глубоко чужды национально-религиозные традиции еврейского народа, который он старался «цивилизовать», взяв за образец эллинистические государства. Усилиями Ирода в Иерусалиме были построены театр и ипподром, великолепные сооружения в греческом духе (театры, портики, акведуки и т. д.) строились и в других городах Иудеи. Так, доныне сохранился театр в Кесарии, или Цезарее, административном центре Иудеи как провинции, или протектората, Римской империи; вся Кесария была превращена Иродом из маленького селения в роскошный греческий город с гаванью, названный им в честь римского императора. Он также строил общественные сооружения в дар греческим полисам в Сирии, Малой Азии и на островах Эгейского моря, оказывал денежную поддержку гимнасионам в Греции и Олимпийским играм, за что стал их пожизненным председателем. В восточных провинциях Римской империи Ирода считали одним из самых могущественных властителей и именно там ему дали титул «Великий», а также «Строитель», что необычайно льстило его самолюбию. В Иудее Ирод строит целый ряд крепостей (Антония, Геродион, Кипрос близ Иерихона, Масаду, Михвар и Геродион в Заиорданье), возводит царские дворцы в Иерусалиме и других городах. Апогеем его строительной деятельности стало расширение и реконструкция Иерусалимского Храма, который из довольно скромного здания превратился в одно из самых монументальных сооружений Древнего Востока. Строительство осуществлялось в форме общественных работ, что давало пропитание многочисленным рабочим. Когда в 25 г. до н. э. страну поразил голод, Ирод дважды снижал налоги и распределял между нуждающимися продовольствие, одежду и семена.

Однако все эти меры, как и бурное строительство, не смягчали враждебного отношения к Ироду еврейского народа. Все дело было в непонимании и прямом оскорблении царем религиозных чувств народа, а также в образе жизни Ирода и нравах, царивших при его дворе. Так, перестроив Храм, царь с гордостью укрепил на его фасаде римского орла, что было воспринято иудеями как богохульство, как оскорбление их религиозного чувства (известно, что за попытку сбить ненавистное изображение поплатились жизнью 42 человека). Ирод являл собой классический тип жестокого тирана, которого преследовала мания подозрительности: в каждом из его окружения, в первую очередь в близких людях, ему виделся соперник по трону или заговорщик. У царя было 10 жен и 15 детей, а также множество наложниц, что создавало атмосферу интриг во дворце и еще больше усиливало ненависть к нему народа. Планомерно и методично Ирод истребил всех членов дома Хасмонеев, в том числе и любимую им Мирьям, а также рожденных ею собственных сыновей — Александра и Аристобула, равно как и мать Мирьям Александру, за попытку захватить власть. Уже будучи смертельно больным, Ирод отдал приказ о казни своего первенца и наследника Антипатра, сына от первой жены — Дорис. Как известно, утверждая этот приговор, Октавиан Август сказал об Ироде: «Быть свиньей такого человека лучше, чем быть его сыном».

За четыре дня до смерти Ирод завещал престол Архелаю, своему сыну от жены-самаритянки Малтаки, а тетрархами при нем — своих сыновей Ирода Антипу и Ирода Филиппа I (ум. в 34 г. н. э.). При этом евреи Иудеи ходатайствовали перед императором Рима об их отстранении от власти в связи с их жестокостью, но Август отклонил это прошение. Тем не менее он ликвидировал царский престол, назначив Архелая всего лишь этнархом. Дом Ирода прекратился после смерти бездетного Марка-Юлия Агриппы II, или Ирода Агриппы II (28–92 гг. н. э.), который правил Халкидой и которому Нерон в 61 г. н. э. пожаловал во владение часть Галилеи; во время восстания евреев против Рима Агриппа поддержал Рим.

Совершенно закономерно в Ироде еврейский народ видел не просто чужеземного ставленника, но нарушителя всех и всяческих морально-религиозных норм, национальных традиций и обычаев, узурпатора-цареубийцу. Бездарная внутренняя политика Ирода привела к зарождению в Иудее движения зелотов (зилотов), выступавших за борьбу с Римом до победного конца или до всеобщей смерти аль Киддуш ѓа-Шем — во освящение Имени Божьего. Ненависть к Ироду, с которым в народном сознании связались кровавый ореол и различные легенды о жестокости царя, была воспринята ранним христианством и стала источником евангельского рассказа об уничтожении Иродом младенцев в Бет-Лэхеме (Вифлееме), хотя никакими внешними историческими источниками это событие не засвидетельствовано.

Согласно Евангелию от Матфея, Ирод встревожился, узнав от волхвов (в греческом тексте — маги, т. е. волшебники, прорицатели, астрологи — типичные фигуры при дворе любого языческого правителя на Востоке), пришедших с Востока в Иерусалим и искавших только что родившегося в его царстве истинного Царя Иудейского, т. е. Мессию, что они идут поклониться Ему (о рождении чудесного Младенца они узнали по особой звезде; Матф 2:1–3). Ирод собрал «всех первосвященников и книжников народных», т. е. толкователей Торы, чтобы разведать, «где должно родиться Христу» (Матф 2:4; Христос — перевод на греческий язык иврит. Ма-шиах — Мессия). Узнав, что Мессия должен родиться, согласно древнему пророчеству, в Вифлееме, Ирод тайно призвал к себе волхвов, узнал у них время появления звезды (т. е. время рождения Иисуса), а также указал им дорогу на Вифлеем с наказом разведать, где находится Младенец, якобы для того, чтобы самому поклониться Ему. Волхвы же, поклонившись Младенцу, получили во сне Откровение не возвращаться к Ироду и вернулись в свою страну другим путем.

Ирод, узнав, что волхвы посмеялись над ним и не вернулись, «весьма разгневался и послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его, от двух лет и ниже, по времени, которое выведал у волхвов» (Матф 2:16). Святое Семейство — Иосиф Обручник, Дева Мария и маленький Иисус, предупрежденные Ангелом Господним, бежали в Египет и пребывали там до смерти Ирода (Матф 2:13–21). Евангелист Матфей мотивирует переселение Святого Семейства в Назарет (Нацерат) тем, что Иосиф все-таки побоялся возвращаться в Иудею, ибо там вступил на престол сын Ирода Архелай, но, получив Откровение, пошел в Галилею и поселился в Назарете. Легенда о жестоком преследовании Святого Семейства и избиении младенцев в Вифлееме служит евангелисту Матфею, стремящемуся создать своего рода Священную историю нового типа, являющуюся продолжением и исполнением ветхозаветной, параллелью к истории в Книге Исхода об уничтожении еврейских младенцев по приказу египетского фараона и чудесном спасении младенца Моисея (Исх 1:15–22; 2:1–10). При этом соответственно возникает типологическая параллель между безымянным паро (фараоном) и Иродом (оба выступают олицетворением зла и противодействия воле Божьей), а также между Исходом из Египта сынов Израилевых и возвращением из Египта, на этот раз оказавшегося убежищем, Святого Семейства с Иисусом, Который выступит основателем «нового Израиля», т. е. Христианской Церкви.

Сюжет под каноническим названием «Вифлеемское избиение младенцев», или «Избиение младенцев», широко представлен в христианской иконографии, европейской живописи (например, полотно Маттео ди Джованни «Избиение младенцев», 1488) и поэзии (например, поэма в октавах итальянца Дж. Марино «Избиение младенцев», 1633, пересозданная по-немецки Б.Х. Броккесом в 1715; поэма на латинском языке немецкого поэта А. Грифиуса «Вифлеемское избиение младенцев», 1633, написанная под влиянием Марино, и др.).

Чаще всего европейские художники изображали избиение младенцев в саду возле дворца Ирода, который наблюдает за происходящим сидя на троне или с балкона. Воины с обнаженными мечами вырывают младенцев из рук рыдающих матерей и убивают их (вся земля усеяна мертвыми телами). Обычно одна из матерей изображена убегающей и прячущей младенца в складках плаща. Согласно преданию, это Елисавета, мать Иоанна Крестителя. О том, как она укрылась в горах с младенцем Иоанном, повествует апокрифическое «Евангелие Иакова». Одна из женщин, более пожилая по возрасту, изображалась сидящей и проливающей слезы над мертвым младенцем — праматерь еврейского народа Рахель (Рахиль), ибо евангелист Матфей цитировал строки из пророка Иеремии: «Глас в Раме слышен, плач и рыдание, и вопль великий; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет» (Матф 2:18; ср. Иер 31:15).

В Книге Пророка Иеремии Рахиль плачет обо всех убиенных и угнанных в плен из народа Израиля, и Господь обещает ей вернуть их когда-нибудь домой, что служит надеждой не только на возвращение из Вавилонского плена, но и на эсхатологическое воскресение мертвых. Однако Христианская Церковь, благодаря аллюзии евангелиста, интерпретировала этот эпизод как прообраз оплакивания младенцев, убитых Иродом. Церковь чтит этих детей как первых христианских мучеников, поэтому они изображались в средневековых интерпретациях сюжета с избиением младенцев в облике благочестивых малышей с пальмовыми ветвями, символизирующими мученичество. Поклонение детям-мученикам и далее становится традицией Христианской Церкви. Имя же Ирода, особенно в православной народной традиции, стало обозначением душегуба, царя-убийцы, поднимающего руку на невинных детей ради упрочения (или достижения) трона. В своем нарицательном смысле оно фигурирует и в «Борисе Годунове» А.С. Пушкина — во фразе юродивого, ставшей крылатой: «Нельзя молиться за царя-ирода».

Основные сведения об Ироде и его эпохе содержатся в книгах Иосифа Флавия «Иудейская война» и «Иудейские древности», фрагментарные — в сочинении греческого историка и советника Ирода Николая Дамасского (I в. до н. э.). Ироду и его времени посвящено фундаментальное исследование израильского историка А.Х. Шаллита (1898–1979) «Ѓордос ѓа-мелех» («Царь Ирод», 1960).

В евангельских текстах фигурируют еще два Ирода — сыновья Ирода Великого, названные первым именем в честь отца: Ирод Антипа и Ирод Филипп, именуемые четверовластниками (тетрархами), правителями областей, на которые была разделена Иудея. Особенно примечателен образ Ирода Антипы.

Ирод Антипа (греч. Ѓордос Антипатрос; 20 г. до н. э. — после 39 г. н. э.) — правитель Галилеи, казнивший Иоанна Крестителя, что нашло отражение в Новом Завете. Ирод Антипа был сыном царя Иудеи Ирода I от его жены Малтаки, самаритянки. По завещанию Ирода Ирод Антипа и его брат Ирод Филипп стали тетрархами (правителями областей) при этнархе Архелае, главном наследнике Ирода (царский престол был ликвидирован Римом). Октавиан Август утвердил назначение Ирода Антипы тетрархом Галилеи и областей Заиорданья, населенных евреями. Он более 40 лет (4 г. до н. э. — 39 г. н. э.) правил этой областью, в которой проживало основное после Иудеи еврейское население. Своей столицей Ирод Антипа сделал сначала г. Циппори, который отстроил после пожара и укрепил, а затем выстроил новую столицу по образцу эллинистических городов, назвав ее Тверией в честь императора Тиберия.

Ирод Антипа женился на Иродиаде, жене своего брата Филиппа (после его смерти), что вызвало недовольство в народе, ибо противоречило еврейскому закону и квалифицировалось как кровосмешение. С резким обличением этого поступка Ирода Антипы выступил Иоанн Креститель, за что и был сначала арестован и заключен в темницу, а затем казнен по требованию Иродиады, которую пророк также обличал за бесстыдство. По преданию, нашедшему отражение в Евангелиях, Ирод Антипа не осмеливался убить Иоанна Крестителя, ибо «боялся народа, потому что его почитали за пророка» (Матф 14:5). Однако Иродиада велела своей дочери (в Евангелиях она безымянна, но, согласно легенде, зафиксированной Иосифом Флавием, носила имя Саломея) просить у Ирода Антипы в награду за танец, который она исполнила для него и его гостей в день его рождения, голову Иоанна Крестителя. Перед этим Ирод Антипа, восхищенный танцем Саломеи, дал обещание выполнить любую ее просьбу. Согласно Евангелию от Матфея, Ирод Антипа был огорчен (ибо предполагал возмущение народа) и даже опечалился, но, «ради клятвы и возлежащих с ним, повелел дать ей» (Матф 14:9). В результате Иоанну Крестителю отрубили голову, а затем на блюде поднесли Саломее, «а она отнесла матери своей» (Матф 14:11; ср. Мар 6:14–28).

В Евангелии от Луки есть мотив, связанный с намерением Ирода Антипы убить Иисуса Христа, ибо в народе говорили, что Он — восставший из мертвых Иоанн Креститель (Лук 9:7–9). О желании Ирода Антипы расправиться с проповедником, ходящим с учениками по городам и селениям Галилеи и исцеляющим больных, Иисуса предупреждают фарисеи: «В тот день пришли некоторые из фарисеев и говорили Ему: выйди и удались отсюда, ибо Ирод хочет убить Тебя!» (Лук 13:31). В ответе Иисуса Ироду Антипе сквозит презрение к нему и трагическая уверенность, что Ему Самому не суждено погибнуть в Галилее, но только в Иеру салиме: «И сказал им: пойдите, скажите этой лисице: се, изгоняю бесов и совершаю исцеления сегодня и завтра, и в третий день кончу; // А впрочем Мне должно ходить сегодня, завтра и в последующий день, потому что не бывает, чтобы пророк погиб вне Иерусалима» (Лук 13:32–33).

Впоследствии Иисус предстает перед судом Ирода Антипы, явившегося во время празднования иудейской Пасхи, как и положено, в Иерусалим. К Ироду Антипе как властителю Галилеи, где жил Иисус, Христа отправляет Понтий Пилат. Тот обрадован тем, что увидел Иисуса, «ибо давно желал видеть Его, потому что много слышал о Нем и надеялся увидеть от Него какое-нибудь чудо» (Лук 23:8). Ирод Антипа задает Иисусу множество вопросов, надеясь что Он свершит какое-нибудь чудо, но так ничего и не добивается (Лук 23:8–9). Тогда, посмеявшись над этим мнимым, с его точки зрения, чудотворцем, Ирод Антипа повелевает облачить Иисуса в светлые (белые) одежды (возможно, в знак невиновности, а возможно — в насмешку — в римское аристократическое одеяние) и отправляет обратно к Пилату (Лук 23:11). Вместе с Пилатом, с которым они стали в тот день друзьями (Лук 23:12), Ирод Антипа говорит о невиновности Иисуса и предлагает Его отпустить (Лук 23:15–16). Показательно, что у более ранних евангелистов — Марка и Матфея — подобного эпизода нет.

В евангельских текстах Ирод Антипа фигурирует как «Ирод четве-ровластник» (Матф 14:1; Лук 3:1), т. е. «Ирод-тетрарх», а также просто как царь Ирод (Мар 6:14), поэтому массовое христианское сознание часто отождествляет его с царем Иродом Великим — его отцом. Неслучайно и в христианской иконографии и живописи в каноническом сюжете «Иисус перед Иродом» Ирод Антипа изображается чаще всего сидящим на троне в царской короне; позади него — группа воинов и иудейских старейшин; один из воинов подает Иисусу белые одежды.

Сатана и антихрист

Новый Завет стал важнейшим источником для формирования двух чрезвычайно значимых для христианского сознания и христианской культуры негативных образов — сатаны и антихриста.

Сатана (от иврит. сатан или арам. сатана — «препятствующий», «противоречащий», «обвинитель в суде», «клеветник») понимается в христианской традиции как главный антагонист Бога и главный враг человечества, совращающий его с пути истинного, источник мирового зла, царь ада и повелитель бесов. Он выступает также под именованиями «диавол», или «дьявол», и под именем Денницы, или Люцифера (см. ниже). Образ сатаны возникает как развитие и переосмысление тех тенденций, которые были намечены в образе сатáна в древнееврейской культуре — в Танахе, или Ветхом Завете, а также в псевдоэпиграфах и апокрифах, не вошедших в канон еврейского Священного Писания.

Сатан (иврит. «препятствующий», «спорящий», «противоречащий», «обвиняющий») — в иудаизме воплощение злого начала, или «злого побуждения» (йецер ѓа-ра), в душе человека, заставляющего последнего противиться Богу; искуситель и обвинитель человека перед лицом Бога. Хотя сатан и действует самостоятельно, он скорее является орудием испытания человека в руках Божьих и не обладает такой свободой воли, как генетически связанный с ним сатана в христианстве. Сатан никогда не выступает как главный соперник и антагонист Бога, но воспринимается как персонификация безличной силы зла, не имеющей самостоятельного бытия. Образ сатана остается на периферии еврейского религиозного сознания и не воспринимается законоучителями как личностный и одновременно как роковая сила, определяющая во многом ход истории. Подобный подход чужд иудаизму. Образ сатана — достояние в большей степени фольклорных преданий и аггадической литературы, однако он уходит корнями, как и христианский образ сатаны, в тексты Еврейской Библии.

Слово сатан употребляется в Танахе как имя нарицательное (часто с определенным артиклем, невозможным при имени собственном, — ѓа-сатан), относящееся к человеку, являющемуся противником кого-либо, препятствующим кому-либо или чему-либо (см. 1 Цар 29:4; 2 Цар 19:23 [в Синодальном переводе — 19:22]; 3 Цар 5:18; 11:14, 23, 25). Глагол этого же корня — сатан — использовался для обозначения обвинения в суде (Пс 109/108:6; т. е. слово сатан можно перевести и как «прокурор») и сопротивления, препятствования (ситна) в самом общем смысле (Пс 38/37:21; 109/108:4, 20, 29). В этом же смысле Ангел Господень послан, чтобы воспрепятствовать Билеаму (Валааму; Чис 22:32).

Впервые именование сатан как определение главной функции сверхъестественного существа, ангела, но не противостоящего Богу, а выполняющего Его волю, испытывающего и обвиняющего человека, появляется в книгах, записанных после возвращения иудеев из Вавилонского плена, в конце VI — начале V в. до н. э., — в Книге Пророка Захарии и Книге Иова. При этом в первой из них сатан выступает как обвинитель на Небесном Суде, как некий небесный прокурор: «И показал Он мне Йеѓошуа, священника великого, стоящего пред ангелом Господним, и сатана, стоящего справа от него, чтобы обвинять его. // И сказал Господь сатану: разгневается Господь на тебя, сатан, разгневается на тебя Господь, избравший Йеру шалаим!» (Зах 3:1–2; перевод Д. Йосифона). Второй стих содержит в себе намек на то, что обвинение сатана несправедливо и потому Господь недоволен им.

В Книге Иова сатан предстает как ангел-скептик, явившийся отдельно от других бней ѓа-Элоѓим («сынов Божьих», т. е. ангелов) на совет к Всевышнему и предложивший испытать высшее Божье творение — человека (Иов 1–2). При этом сатан уверен, что человек мало чего стоит, что его вера неглубока и обусловлена только страхом наказания и надеждой на награду, т. е. корыстью: «Разве не за мзду богобоязнен Иов? / Не Ты ли кругом оградил его, / и дом его, / и все, что его? / Дело рук его Ты благословил, / разошлись по земле его стада. / Но — протяника руку Твою, / дотронься до всего, что есть у него; / разве не похулит он Тебя в лицо Тебе?» (Иов 1:9–11; здесь и далее перевод С. Аверинцева). Сатан, придумывающий испытания праведнику Иову, не может действовать без санкции Бога, устанавливающего ему к тому же определенные рамки: «Вот — он в руке твоей; / лишь дыханье его сохрани!» (Иов 2:7). Это означает, что сатан, обрушивая несчастья и страдания, одно тяжелее другого, на Иова, не имеет права забрать его жизнь. С.С. Аверинцев, полагающий, что слово сатан в Книге Иова корректнее всего перевести как «Противоречащий», замечает: «Это древнееврейское имя нарицательное живет в современных языках как имя собственное — «Сатана». Однако в Книге Иова это скорее кличка и прозвание безымянного и тем более жуткого сверхчеловеческого прокурора вселенной, чем его установившееся собственное имя. Но разница не только в этом. О Сатане в свете позднейшей теологии (христианской. — Г.С.) известно, что он противник Бога. О Противоречащем из Книги Иова известно пока что одно: что он — противник человека. Его отношения с Богом остаются загадкой и открытым вопросом»[649]. (Следует заметить, что передача в Синодальном издании слова сатан как «сатана» некорректна, так как привносит уже все последующие смыслы и культурные напластования.)

Постепенно — и вероятно, под влиянием ирано-персидского дуализма — сатан превращается в позднюю эпоху развития древнееврейской культуры в воплощение злого начала, но так или иначе всегда подчиненного Богу и могущего быть преодоленным человеческой волей. В литературе таннаев (I–II вв. н. э.), создателей Мишны — первоосновы Талмуда, сатан практически не упоминается, а если и упоминается, то как безличная сила зла, как йецер га-ра — злое намерение, возникающее в душе человека. В эпоху амораев (III–V вв. н. э.) сатан начинает играть более заметную роль, что отражается в Гемаре и Мидраше. Он также отождествляется с йецер га-ра, а еще — с ангелом смерти, «вынимающим душу человека» (Бава Батра 16а), но часто именуется Самаэлем. Имя Самаэль состоит из двух корней — сам («яд») и эль («сила») — и означает «сила, несущая яд», «сила, обладающая ядом». Возможно, сатан получил это имя потому, что был отождествлен со змеем-искусителем в сцене грехопадения, ведь, согласно тексту Торы (Книги Бытия), змей был орудием испытания и одновременно действовал по своей воле, за что был наказан — в том числе и тем, что носит в голове яд. Согласно Мидрашу, сатан превратился в змея (этот мотив будет подхвачен и переосмыслен христианством).

Иногда в Талмуде и Мидраше сатан предстает как индивидуальность: он обвиняет Авраама в том, что тот устроил праздник отлучения Йицхака от груди, но не принес Богу никакой жертвы, даже голубя или голубицу (жертва бедняка), в благодарность за свершенное Господом чудо — рождение сына в преклонном возрасте. Тем самым он провоцирует Бога испытать Своего избранника повелением принести в жертву собственного сына (Сангедрин 89б). Однако в то же время сатан подвергает сомнению праведность Иова только для того, чтобы напомнить Ему о гораздо большей праведности и верности Авраама (Бава Батра 16а). Сатан всячески старается испытывать избранников Божьих, внушая им сомнение в справедливости Бога. Так, пока Авраам и Исаак шли на гору Мориа, чтобы совершить жертвоприношение, он советовал им воспротивиться воле Бога; затем он толкал под руку Авраама, вознесшего руку с ножом над Исааком, чтобы жертва была несовершенна; сатан рассказал Сарре о том, куда и зачем отправились Авраам и Исаак, и материнское сердце не выдержало: Сарра умерла (Санѓедрин 9а — б). Сатан пытается помешать любому доброму делу человека, проникая в его душу, и отсюда поговорка: «Не открывай уста свои сатану». Согласно преданию, Самаэль вступил в связь с Хаввой (Евой), в результате чего родился первый убийца — Каин (Пирке де-рабби Элиэзер 21).

Тем не менее важно, что человек может преодолевать в себе «злое намерение», а значит — побеждать сатана, и прежде всего через тшуву, через покаяние. Вот почему звук шофара в праздник Рош-ѓа-Шана смущает сатана (Рош-ѓа-Шана 16б), а в День Покаяния, или День Очищения, — Йом Киппур — он совершенно не властен над человеком, что отражено в гематрии — цифровом значении — слова сатан: 364, т. е. на один день меньше, чем в солнечном году (Йома 20а).

В позднеиудейских апокрифах и псевдоэпиграфах сатан окончательно связывается со змеем-искусителем (Прем 2:23–24), становится предводителем злых духов (апокрифы «Мученичество Исаии», «Житие Адама и Евы»), часто отождествляется с такими «предводителями» бесов, как Азазель, Ашмедай (Асмодей), Белиаль (Велиал), Вельзевул и т. п., или они изображаются подручными сатана (это также окажет влияние на становление образа сатаны в христианской традиции). В «Книге Юбилеев» (17:18) сатана получает имя Мастема («вражда»).

В Каббале предпринимается попытка диалектического преодоления дуализма, связанного с образом сатана как относительно самостоятельного злого начала. Сатан трактуется как эманация «левой», «темной» стороны Божества, вызванная грехами людей и становящаяся злом в нижних мирах, но не являющаяся таковой в высших сфирот — каналах Божественной эманации. Это попытка примирить в сознании представление о Боге как Первоисточнике всего сущего, «образующем свет и творящем тьму» (Ис 45:7), как о Высшей Справедливости и Милосердии и существование зла в мире.

Еврейские представления о сатане стали базой для развития образа сатаны в христианской традиции, а также образа шайтана, или Иблиса, в исламе.

Принципиальное отличие сатаны от еврейского сатана заключается в том, что если последний выступает большей частью как орудие испытания в руках Всевышнего, полностью Им контролируемого и ограничиваемого, и одновременно как обвинитель человека (наиболее частое определение сатана в Талмуде — сатан мекатрег, т. е. «сатан-обвинитель»), как внеличностное воплощение «злого помысла», рождающегося в душе человека благодаря данной ему свободе воли, то первый наделен гораздо большей свободой воли и выступает прежде всего как личность, как главный совратитель, искуситель всего человечества, как Архивраг Бога и человека, как абсолютный полюс зла, порой кажущегося непреодолимым и почти равносильным Богу. Тем не менее христианство всегда ощущало тонкую грань, отделяющую подобное прочтение образа сатаны от опасного и разрушительного для монотеистического сознания дуализма (в частности, иранско-персидского, или зороастрийского), при котором Добро и Зло становятся практически равноправными и возможно поклонение сатане как высшей силе (что и происходит в сектах сатанизма). С.С. Аверинцев отмечает: «Как существо, воля и действие которого есть центр и источник мирового зла, сатана представляет собой известную аналогию Ангро-Майнью (Ахриману) иранской мифологии; принципиальное различие состоит в том, что, с ортодоксальной точки зрения (оспаривавшейся, впрочем, дуалистическими ересями типа средневековых богомилов), сатана противостоит Богу не на равных основаниях, не как божество или антибожество зла, но как падшее творение Бога и мятежный подданный Его державы, который только и может, что обращать против Бога силу, полученную от Него же, и против собственной воли в конечном счете содействовать выполнению Божьего замысла — «творить добро, всему желая зла», как говорит Мефистофель в «Фаусте» И.В. Гёте (перевод Б. Пастернака). Поэтому противник сатаны на его уровне бытия — не Бог, а архангел Михаил, предводитель добрых ангелов и заступник верующих в священной войне с сатаной»[650]. (Следует отметить, что гётевский Мефистофель «творит добро, всему желая зла», все-таки осознанно, а не невольно, и в этом смысле совершенно не похож на канонический христианский образ сатаны.)

В основе христианского понимания сатаны лежит концепция происхождения зла из-за падения высших иерархий (ангелов, отпавших от Бога и научивших людей злу), изложенная в апокрифической Книге Еноха, потому и отвергнутой еврейскими законоучителями, что зло не может исходить из Божественной сферы, из сферы абсолютно духовного творения Всевышнего (ангелы не обладают свободой воли и являются всего лишь «инструментами» Божьей воли, осуществляющей управление миром). Сатана в христианской традиции — возлюбленный ангел Божий, возгордившийся и отпавший от Бога, поднявший бунт против Него со своим воинством — такими же падшими ангелами. В связи с этим особую интерпретацию получают отдельные фрагменты текста Танаха, особенно пророческих книг. Так, в 14-й главе Книги Пророка Исаии дается пророчество о надменном царе Бавельском (Вавилонском), который будет непременно сокрушен и наказан Богом и который уподоблен языческому демону, олицетворявшемуся планетой Венерой — «утренней звездой» (на иврите — Ѓейлель, или Ѓелель, — название планеты Венеры; с этой планетой связывались все важнейшие языческие женские божества любви и плодородия — шумерская Инанна, вавилонская Иштар, ханаанейская Астарта, греческая Афродита, римская Венера) — и низвергнутому Всевышним: «Как пал ты с неба, утренняя звезда, сын зари, низвержен на землю, вершитель судеб народов! // И сказал ты в сердце своем: «Взойду я на небо, выше звезд Божьих вознесу я престол мой и буду сидеть на горе собрания, на краю севера; // Взойду я на высоты облачные, уподоблюсь Всевышнему». Но ты низвергнут будешь в преисподнюю, к краям ада» (Ис 14:12–15; здесь и далее перевод Д. Йосифона). И хотя речь идет о преисполненном гордыни земном властителе, который метафорически соотносится с «утренней звездой», это было проинтерпретировано христианской экзегезой как указание на сатану — падшего ангела, низвергнутого в ад. Иероним Блаженный в Вульгате перевел слово Ѓейлель как Lucifer — Люцифер (букв. с латыни «несущий свет»; еще одно именование Венеры; в русском Синодальном переводе — Денница). Так имя Люцифер стало одним из самых распространенных имен сатаны в западноевропейской культуре.

Особым образом был проинтерпретирован также фрагмент из Книги Пророка Иезекииля, который, возможно, продолжая мысль и образность Исаии, сравнивает падение богопротивного тирана с низвержением на землю керува (херувима; керувим — духи стихий, которые были осмыслены позднее в иудейской и христианской традициях как особый разряд ангелов), который был «керувом, простирающим покров», помещенным Самим Богом «на горе святой Божьей»; он находился в Эдеме и его одеяние было украшено множеством драгоценных камней (Иез 28:13–14). Устами Бога пророк говорит об этом таинственном керуве (херувиме): «…Совершенным был ты на путях своих со дня сотворения твоего до тех пор, пока не обнаружилось беззаконие твое. //…и Я низверг тебя с горы Божьей и погубил тебя, керув покрывающий, из среды камней огненных. // Возгордилось сердце твое от красоты твоей, великолепием своим загубил ты мудрость твою. //…Все знающие тебя среди народов ужаснулись из-за тебя, ужасом стал ты, и не будет тебя вовеки» (Иез 28:15, 16–17, 19). Все это было понято как указание на сатану, бывшего ангелом и отпавшего от Бога.

Сатана в христианской традиции был окончательно отождествлен со змеем-искусителем из библейской притчи о грехопадении, а также с сатаном из Книги Иова, сомневающимся в человеке (а значит, и в Боге как Творце) и испытывающим его. В Септуагинте слово сатан было передано как διαβολος (diabolos) — «клеветник» (отсюда — рус. диавол, дьявол, нем. Teufel, араб. Иблис). В свою очередь в Евангелии от Иоанна Иисус Христос называет диавола «отцом лжи» и «человекоубийцей от начала» (Иоан 8:44), подразумевая под ним именно змея-искусителя, ибо через него первые люди (и люди вообще) утратили бессмертие и открыли дорогу к возможной гибели своей души. Словом κατηγορος (kategoros) — «обвинитель», «клеветник» (еще один возможный перевод слова сатан) обозначен в Откровении Иоанна Богослова злой дух, который в эсхатологическом видении предстает как «большой красный дракон с семью головами и десятью рогами» (Откр 12:3), как «древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную», который «низвержен на землю» (Откр 12:9): «И услышал я громкий голос, говорящий на небе: ныне настало спасение и сила и Царство Бога нашего и власть Христа Его, потому что низвержен клеветник братий наших, клеветавший на них пред Богом нашим день и ночь. Они победили его кровию Агнца и словом свидетельства своего…» (Откр 12:10–11).

Сатана искушает Иисуса Христа (Матф 4), но само пришествие Христа и распространение Его учения описываются в Новом Завете как второе (после описанного у пророка Исаии) низвержение сатаны. Так, когда ученики Иисуса впервые выходят на проповедь, Христос видит «сатану, спадшего с неба, как молния» (Лук 10:18). Великая жертва Иисуса во имя людей и Его Воскресение до конца выявляют поляризацию Добра и Зла в мире. С этого времени сатана окончательно осужден (Иоан 16:11) и лишь временно может быть «князем мира сего» (Иоан 12:31). Его борьба против Бога обречена на поражение, хотя во времена прихода антихриста, которым он будет руководить, сатана возьмет реванш — но только для того, чтобы быть окончательно побежденным и посрамленным в генеральном сражении сил Добра и Зла, когда придет Мессия, т. е. во время второго пришествия Христа. Однако с этой доктриной не совсем согласуется указание Откровения Иоанна Богослова на то, что сатана будет скован архангелом Михаилом на срок тысячелетнего Царства Божьего на земле, а затем вырвется из темницы, когда вдохновляемые им Гог и Магог пойдут вой ной против «стана святых и города возлюбленного» (Откр 20:1–10), т. е. против верных Богу и Иерусалима. Противоречит каноническим представлениям и концепция Оригена о том, что в конце времен все, кто отпал от Бога, в том числе и сатана, вернутся к Нему и обретут Спасение.

В эпоху Средневековья Церковь, преследуя евреев, обосновывала ненависть к ним тем, что они, не принявшие Иисуса, названы в Откровении Иоанна Богослова «синагогой сатаны» (Откр 2:9; 3:9). Восприятие евреев как «отродья сатаны», как его «подручных», которые только и делают то, что строят козни христианам, привело к массовой аберрации сознания и печальным последствиям — вплоть до трагических событий ХХ в.

В Новом Завете нет никаких попыток наглядно изобразить сатану. Однако дальше христианская иконография и христианское искусство изображают его чудовищно-живописно и наглядно, приписывая сатане как антропоморфные, так и зооморфные черты. Он предстает многоруким, с исполинским волосатым телом, с огромной пастью или несколькими пастями, похожим на дракона с хвостом, рогатым, со змеиным языком, крыльями летучей мыши (нетопыря) и т. п. Пасть сатаны часто отождествляется с вратами ада, попасть в который означает быть сожранным сатаной.

Яркий визуальный образ сатаны рисует Данте в «Божественной Комедии»: сатана предстает вмерзшим в ледяное озеро Коцит в эпицентре Ада (лед символизирует холод нелюбви); у него шесть крыльев нетопыря, соответствующих шести крыльям херувима, и три лица, пародийно соотносящихся с Троицей; при этом их цвета — красный, желтый и черный — символизируют гнев, бессилие и тьму невежества (в противоположность Любви, Всесилию и Всеведению Бога). В трех пастях Люцифера казнятся три предателя — Иуда Искариот, Брут и Кассий. Образ, созданный Данте, призван вызвать крайние ужас и отвращение, показать сатану как абсолютный антипод всего возвышенного, светлого, небесного, Божественного.

Совершенно иной, трагически-противоречивый, психологически очень сложный образ Сатаны рисует Дж. Милтон в «Потерянном Рае»: Сатана предстает как воплощение гордыни, предельного индивидуализма; он сознательно выбрал бунт, чтобы не повиноваться слепо Божественному авторитету, и заказал себе дорогу назад. Однако небесная гармония и способность любить не утрачены им до конца, и именно невозможность — из-за раз и навсегда избранного бунта — возвращения к гармонии и любви заставляет его безмерно страдать; ад для него — он сам, его внутренние противоречия («Везде в Аду я буду. Ад — я сам»; перевод А. Штейнберга). В бунте милтоновского Сатаны есть и нечто ужасное, и нечто позитивное: стремление разрушить всякий застой и двигаться вперед. Эта диалектика влияет далее на образ Мефистофеля в «Фаусте» Гёте. В наибольшей же степени гордый титанизм личности Сатаны в поэме Милтона воздействует на романтиков (Люцифер в мистерии Дж. Г. Байрона «Каин», Демон в одноименной поэме М.Ю. Лермонтова и в иллюстрациях к ней М. Врубеля).

Образ сатаны и связанные с ним парадоксы остаются притягательными и для искусства ХХ в., как никогда остро ощутившего глобальность противостояния Добра и Зла в мире и одновременно их двусмысленно-страшную, убийственную относительность и иррациональность для человека.

С образом сатаны неразрывно связан образ антихриста (букв. с греч. «анти-Христос», «анти-Мессия», «противник Христа»), понимаемого в христианской традиции как эсхатологическая фигура противника Бога и Иисуса Христа, как воплощение сил Зла, временами сливающееся с сатаной. Одновременно антихрист выступает как посланник и подручный сатаны, как лжемессия, который в конце времен будет разоблачен и побежден в последнем сражении Добра и Зла.

Термин «антихрист» впервые был использован в Посланиях апостола Иоанна (1 Иоан 2:18, 22; 4:3; 2 Иоан 1:7) в двойном значении: лжемессия (псевдомессия), тот, кто обольщает спасением не через Иисуса, а также любой человек, который отрицает телесное воплощение Божественного Логоса и тем самым подтверждает свою мистическую связь с эсхатологическим антихристом. Для Иоанна появление множества конкретных антихристов — свидетельство наступления «последних времен»: «Дети! последнее время. И как вы слышали, что придет антихрист, и теперь появилось много антихристов, то мы и дознаем из того, что последнее время» (1 Иоан 2:18).

Образ антихриста выкристаллизовался под влиянием некоторых аспектов еврейского учения о Мессии, окончательно сложившегося и закрепившегося терминологически в иудаизме в начале эпохи Второго Храма, т. е. в V–IV вв. до н. э., и воспринятого христианством. В частности, для идеи антихриста важное значение имела мысль о том, что перед «концом дней» зло достигнет апогея, принося страшные страдания народу Божьему и всему человечеству («предмессианские родовые муки»), и воплотится в облике эсхатологического нечестивого царя, наделенного гипертрофированной гордыней. Определенное влияние на образ антихриста, несомненно, оказал опыт тяжких испытаний еврейского народа в эпоху ассирийского и вавилонского нашествий, а затем Вавилонского плена, столкновения со страшным врагом, персонифицированным, в частности, в эсхатологическом образе Гога из страны Магог в Книге Пророка Иезекииля, а также Навуходоносора как гонителя веры в Книге Пророка Даниила. Огромное значение имел и трагический опыт гонений на веру, страданий и борьбы за нее в эпоху Маккавейских войн, т. е. во II в. до н. э., когда фигура Антиоха IV Эпифана с его антииудейским эдиктом и осквернением Иерусалимского Храма, в котором были установлены языческие идолы, была осмыслена как олицетворение злейшего врага Единобожия, Самого Бога, что отразилось как в Книгах Маккавеев, так и в «звериной» символике Книги Даниэля, предварившей символику Апокалипсиса Иоанна Богослова.

Антихрист в новозаветном понимании воплощает в себе абсолютное отрицание заповедей Божьих. По-видимому, к нему отнесено выражение «человек греха, сын погибели» во 2-м Послании к Фессалоникийцам апостола Павла: «Да не обольстит вас никто никак: ибо день тот не придет (День второго пришествия Христа, День Страшного суда. — Г.С.), доколе не придет прежде отступление и не откроется человек греха, сын погибели, // Противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею, так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога» (2 Фес 2:3–4). Комментируя это место, византийский экзегет Феофилакт Болгарский (XI — начало XII в.) пишет: «Кто же он такой? Не сатана ли? Нет, но некий человек, принявший всю его силу». Фрагмент из 2-го Послания к Фессалоникийцам указывает на особую фальшивую природу антихриста как узурпатора и имитатора власти Бога и Его воплощенного Слова — Иисуса Христа. Как пишет С.С. Аверинцев, «этот антихрист — космический узурпатор и самозванец, носящий маску Христа, которого он отрицает, он стремится занять место Христа, быть за Него принятым. Роль антихриста как «лжеца» реализуется и в его лицемерии, имитирующем добродетель Христа, и в его ложном чудотворстве, имитирующем чудеса Христа. Если дьявол, по средневековому выражению, — «обезьяна Бога», то антихрист — «обезьяна Христа», Его фальшивый двойник»[651]. В Евангелии от Иоанна Иисус предостерегает о появлении антихриста, именуя его тем, кто «придет во имя свое»: «Я пришел во имя Отца Моего, и не принимаете Меня; а если иной придет во имя свое, его примете» (Иоан 5:43). Это подтверждение гордыни, тщеславия, эгоизма и деспотизма антихриста. По словам С.С. Аверинцева, «его самоутверждение — последовательная негация самоотречения Христа: если Христос в земной жизни добровольно отказался от Божественного сана, Ему принадлежащего, то антихрист хищнически присвоит этот сан, ему не принадлежащий»[652]. Качества антихриста воспримут и подданные его царства, которое возвысится в конце времен, и это будет царство абсолютной нравственной развращенности: «Знай же, что в последние дни наступят времена тяжкие. // Ибо люди будут самолюбивы, сребролюбивы, горды, надменны, злоречивы, родителям непокорны, неблагодарны, нечестивы, недружелюбны. // Непримирительны, клеветники, невоздержны, жестоки, не любящие добра, // Предатели, наглы, напыщенны, более сластолюбивы, нежели боголюбивы, // Имеющие вид благочестия, силы же его отрекшиеся» (2 Тим 3:1–5).

Безусловно, образ антихриста несет в себе черты деспотов и гонителей истинной веры, таких, как Навуходоносор и Антиох. Как в Книге Даниэля «звериная символика» имела отношение прежде всего к Антиоху, так и в Апокалипсисе Иоанна Богослова антихрист предстает как «зверь, выходящий из бездны» (Откр 11:7), который убивает каждого, «кто не будет поклоняться образу зверя» (Откр 13:15). В числе жертв антихриста — два великих чудотворца, которых религиозная традиция отождествила с ветхозаветными праведниками Енохом и Илией. Антихрист будет творить свои непотребства 42 месяца, т. е. три с половиной года: с одной стороны, такой же срок бесчинств и присутствия в Иерусалимском Храме «мерзости запустения» (статуи Зевса, установленной Антиохом) указан в Книге Даниэля, с другой — это, как замечает С.С. Аверинцев, «в зеркальном отражении отвечает продолжительности проповеди Христа»[653] (подчеркнем: согласно свидетельству евангелиста Иоанна). В Апокалипсисе указывается «число зверя» — 666 (Откр 13:18), что толкуется как указание на числовое значение букв (гематрию) имени антихриста на иврите или греческом. В соответствии с этим под именем антихриста понимали выражение «неправедный агнец» по-гречески — указание на то, что он является фальшивой копией Христа, а также соотносили число 666 с именами римских императоров Нерона и Домициана (вероятно, со времен Нерона и гонений на ранних христиан сохранилась легенда о том, что антихрист будет ожившим Нероном).

У средневековых экзегетов выработался развернутый сюжет жизни антихриста. Он будет иудеем из колена Дана (колена Данова) — вероятно, потому, что в благословении Иакова его сыновьям, будущим основоположникам колен Израилевых, сказано, что Дан «будет змеем на дороге, аспидом на пути, уязвляющим ногу коня, так что всадник его упадет назад» (Быт 49:17). Антихрист родится в Месопотамии — Вавилонии, ибо колено Даново ушло некогда в Вавилонский плен в составе десяти колен Северного Израильского царства; кроме того, Вавилон изначально выступает в Библии как символ язычества. Матерью антихриста будет блудница, принимаемая за девственницу (пародия на непорочное зачатие), или монахиня, нарушившая обет (указание на антихриста как воплощение отступничества от Бога), или он родится от кровосмесительной связи. Совершив множество мнимых добродетельных дел и чудес, победив трех царей, антихрист захватит власть над миром и сделает себя объектом поклонения в оскверненных христианских церквах или в восстановленном специально для этого Иерусалимском Храме. Почти все подпадут под власть антихриста, но небольшая часть верных Богу укроется на Масличной горе, чтобы встретить второе пришествие Христа. Сражение с антихристом и его воинством будет длиться с утра до вечера, и Кедронская долина (она же долина Иосафата) доверху наполнится кровью. Одна из версий гласит, что антихрист, спасаясь от приближения Христа, поднимется на высокую гору и бросится вниз.

Сюжеты, связанные с антихристом, широко представлены в европейском искусстве и литературе начиная с эпохи Средневековья. В анонимной поэме «Муспилли» (IX в., Германия) повествуется о битве пророка Илии с антихристом. В созданном во Франции прозаическом повествовании «Об антихристе» (Х в.) главным противником антихриста выступает французский король, а в немецкой драме на латинском языке «Действо об антихристе» (XII в.) — германский император. В острой религиозно-политической борьбе германских императоров с римскими Папами первые часто именовали вторых антихристами (в особенности Иннокентия III). Эту традицию продолжил М. Лютер, называя антихристом главу Католической Церкви; одна из работ Лютера именуется «Страсти Христа и антихриста» (к ней создал гравюры Лукас Кранах Старший, и на них в роли антихриста выступает Папа). В драме на латинском языке Т. Наогеорга «Паммахий» (XVI в.) герой, имя которого означает по-гречески «разрушитель всего», с помощью дьявола становится Папой. Среди произведений изобразительного искусства особенно известна фреска Л. Синьорелли «История антихриста» из цикла «Страшный Суд» (1499–1505), на которой художник сделал антихриста похожим на Христа, но наделил его горделивым и одновременно унылым выражением. За спиной антихриста — дьявол, нашептывающий ему что-то на ухо. Антихрист предстает на гравюрах конца XV–XVI в. к «Всемирной хронике» Х. Шеделя, «Кораблю дураков» С. Бранта. В эпоху кризиса европейского сознания Фридрих Ницше создает свой миф об антихристе («Антихристианин», 1889).

«Антихриста из колена Данова» — еврея Дана, родившегося в России и «назначенного» мифологическим сознанием быть «антихристом», делает главным героем своего романа «Псалом: роман-размышление о четырех казнях Господних» (1975) русский писатель Фридрих Горенштейн, осмысливая через его видение сложную, противоречивую, кровавую и трагическую историю России ХХ в. и двухтысячелетнюю трагическую историю гонимого народа Божьего. Писатель парадоксально превращает своего Дана, Аспида, Антихриста в Брата Христа — Посланца Господня, Спасителя гонимых и ненавидимых: «Для гонителей Христос — Спаситель, для гонимых Антихрист — Спаситель. Для того и послан я от Господа. Вы слышали, что сказано: любите врагов ваших, благословите проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас. А я говорю вам: любите не врагов ваших, а ненависть врагов ваших, благословляйте не проклинающих вас, а проклятия их против вас, молитесь не за обижающих вас и гонящих вас, а за обиды и гонения ваши. Ибо ненависть врагов ваших есть Печать Божья, вас благословляющая. <…>Ненависть людей друг к другу не так уж редка в падшем мире, и она весьма часто так же мелка, как падший мир. Но только один Господень народ удостоен чести быть ненавидимым вселенской плодотворной ненавистью более двух тысяч лет неизменно и на протяжении более чем десяти империй — Вавилонских башен. Ничем он не выделен от остальных народов, и ничем он не лучше, но этой неизменной ненавистью выделен и этой ненавистью лучше».

Так образы, созданные Библией, продолжают свой путь в культуре, вызывая новые и новые прочтения, так длится диалог европейской и — шире — мировой культуры со своим важнейшим прецедентным текстом.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Размышляя о загадке духовной жизни человека, выдающийся философ XX в. Мартин Бубер в своей работе «Я и Ты» писал: «Дух в его обнаружении через человека есть ответ человека своему Ты. Человек пользуется разными языками — языком речи, искусства, действия, Дух же один: ответ являющемуся из тайны и обращающемуся к нам Ты. Дух есть слово… <…> Дух не в Я, он между Я и Ты. Будет неверным уподобить Дух крови, что струится в тебе, он — как воздух, которым ты дышишь. Человек живет в духе, если он может ответить своему Ты…Всякий ответ вплетает Ты в мир Оно. В этом — печаль человека и в этом — его величие. Ибо так среди живущих рождается знание, творчество, образ и образец. Но превратившись в Оно, застывшее в вещь среди прочих вещей наделено предназначением и смыслом, согласно которым оно преображается вновь и вновь»[654].

Вся история культуры и предстает как диалог между Я и Ты, как вечное вопрошание, обращенное к Вечному Ты, как познание Бога и самопознание. Именно поэтому уходят цивилизации, но не уходят культуры, ибо культура — живой диалог созданных ею образов и образцов со всем последующим сознанием, с нашим сегодняшним Я. «Вновь и вновь — так положено было в час Духа, когда Он вложил себя в человека и зародил в нем ответ — объектное должно воспламеняться, преображаясь в настоящее, возвращаться к той стихии, из которой вышло, должно созерцаться и проживаться людьми как присутствующее»[655]. Великие идеи и образы прошлого говорят через нас, хранятся в нашей прапамяти, даже если мы этого не осознаем. Но только через знание и созерцание искусства, через «проживание» великих образов и текстов эта связь становится живой и ощутимой. В наибольшей степени это относится к Библии, ставшей подлинным метатекстом иудеохристианской, а во многом и мусульманской культуры и цивилизации.

Библия явилась главным плодом развития древнееврейской культуры. Именно в ней, молодой в сравнении с окружавшими ее великими древними культурами, рождается и постепенно все более кристаллизуется совершенно новое представление о Божестве и о взаимоотношениях Бога и человека. Бог мыслится впервые как чистая духовность и нравственный Абсолют, Он вне природы и вне истории, но Он открывается в истории, чтобы предложить людям Завет (Союз) по добровольному волеизъявлению. Он обещает человеку Свою верность, требуя взамен только верности и непорочности. Так на первый план в религиозном опыте выдвигается этическая сфера, сфера нравственного служения, а это неизбежно приводит к осознанию свободы воли и ответственности, к новой ступени самосознания личности. «Не растворение в экстазе, не уход в мистическое молчание, а живой человек, предстоящий перед Богом Живым, — такова религия Ветхого Завета, — пишет А. Мень. — В ней человек — не бессловесный раб и не бесплотный духовидец, а существо мятежное, противоречивое, обладающее напряженной волей и ярко выраженным личностным началом. И эту свою полноту личности, свою страстную душу человек приносит к подножию Бога»[656].

Сводный и синкретический памятник древнееврейской культуры и литературы — Танах (Ветхий Завет) — запечатлел величайшие парадигмы духовного опыта человечества. Воплощением этого опыта стала история еврейского народа — Священная история. «Библия, — сказал как-то И.В. Гёте, — это книга народов, ибо она судьбу одного народа делает символом всех остальных». Танах впервые — благодаря идеям Завета, Обетования, Исхода, положенным в его основу, — открывает историю как направленное движение, как осмысленный путь к осуществлению Божьего замысла, к миру гармонии и совершенства. «Еврейская религия, — пишет Н.А. Бердяев, — есть Откровение Бога в исторической судьбе народа, в то время как языческие религии были откровения Бога в природе»[657].

Напряженный драматизм истории связывает все книги Танаха в единый и уникальный религиозно-исторический эпос. Как Господь постепенно открывал Себя в истории, так постепенно, на протяжении широкого временного отрезка, складываются тексты Танаха. При этом их создатели на уровне сюжетов, поэтической образности, метафорики обращались к преданиям седой старины, к древнейшим архетипам, наполняя их новым смыслом (творение мира и человека, близнечный миф, всемирный потоп и т. п.). Но при всем иногда очень близком стилистическом сходстве с древними ближневосточными культурами (особенно месопотамскими) в центре древнееврейской — нечто принципиально новое: бесконечно длящийся диалог между Я и Вечным Ты, Союз между Богом и человеком, придающий осмысленность миру. Впервые структура мироздания раскрывалась как Становление, Динамика и Развитие. Вот почему именно древнееврейская культура стала лоном рождения христианства, вот почему Ветхий и Новый Заветы (при всем расхождении далее религиозных традиций) образуют единое семантическое поле. По-видимому, лучше всего это выразил В.С. Соловьев: «Веруя в сущего Бога, Израиль привлек к себе Богоявления и Откровения; веруя также и в себя, Израиль мог вступить в личное отношение с Господом, стать с Ним лицом к лицу; заключить с Ним договор, служить Ему не как пассивное орудие, а как деятельный союзник; наконец, в силу той же деятельной веры стремясь к конечной реализации своего духовного начала, через очищение материальной природы, Израиль подготовил среди себя чистую и святую обитель для воплощения Бога Слова. Вот почему еврейство есть избранный народ Божий, вот почему Христос родился в Иудее»[658].

Через христианство понимание мира, открытое текстами Танаха, стало неотъемлемой составной частью духовной жизни всех народов, которые чтут Библию. Современная западная цивилизация справедливо оценивается как иудеохристианская, ибо в иудейском Священном Писании ее корни и истоки. «Не было бы европейской культуры, если изъять из нее иудейский элемент», — писал известный немецкий философ Герман Коген, и то же, но другими словами, утверждали многие великие люди европейской культуры. Сама Христианская Церковь не раз объявляла еретическим подход некоторых богословов, пытавшихся доказать, что между Богом иудейской Библии и Богом Евангелия нет ничего общего[659]. Это может привести только к отказу от христианства.

Однако значение Танаха не только в том, что он вошел в христианское Священное Писание и присутствует в нем в «снятом», т. е. понимаемом как «прелюдия» к Новому Завету, виде. И вряд ли здесь вообще можно говорить о «снятости», ибо непреложны Обетования, данные Господом Своему народу. Еще апостол Павел решительно не принимал мысли, будто Бог должен «отвергнуть народ Свой» (Рим 11:1; СП). Он утверждал, что иудеи, даже не принявшие Христа, остаются «в отношении к избранию возлюбленные Божии ради отцов. // Ибо дары и призвание Божие непреложны» (Рим 11:28–29; СП). Опираясь на эти слова апостола, понесшего слово Божье языческим народам, II Ватиканский Собор записал в «Декларации об отношении Церкви к нехристианским религиям» (1967): «Исследуя тайну Церкви, Священный Собор памятует об узах, соединяющих духовно народ Нового Завета с потомством Авраама… Церковь не может забыть, что она приняла откровение Ветхого Завета через народ, с которым Бог, по Своей неизреченной милости, соизволил заключить древний Союз… <…>…по Апостолу, иудеи и доныне остаются, ради отцов, возлюбленными Богом, чьи дары и призвания непреложны»[660].

Именно иудеи образовали ядро раннего христианства, другая же часть народа осталась в лоне Закона Моисеева (и подавляющая часть). Танах остается и поныне Священным Писанием иудаизма, вдохновляя творческие силы народа, само существование которого свидетельствует о его особой судьбе и неисповедимости Божьих путей. Идеи, образы,

Переведенный почти на две тысячи языков мира, Танах — и прежде всего как составная часть христианского Священного Писания, как Ветхий Завет — стал источником вдохновения многих и многих поколений писателей, художников, музыкантов. Без знания ветхозаветных образов и тем невозможно постичь творения Симеона Полоцкого и Милтона, Гёте и Достоевского, Шекспира и Байрона, великую русскую поэзию…

Гёте как-то сказал: «Я убежден, что, чем больше будут понимать Библию, тем прекраснее она будет казаться». В самые последние дни своей жизни великий поэт размышлял о величайшем памятнике духа: «…Нелепо задаваться вопросом, подлинно или не подлинно то или иное в библейских книгах. Что может быть подлиннее, нежели то совершенно-прекрасное, что пребывает в гармонии с чистейшей природой и разумом, доныне способствуя нашему высшему развитию!»[661] Почти через два столетия мыслям Гёте откликается русский поэт В. Брюсов, который пишет, обращаясь к Книге книг:

И столько мыслей гениальных с

тобой невидимо слиты:

сквозь блеск твоих страниц кристальных

нам светят гениев мечты.

Ты вечно новой век за веком,

за годом год, за мигом миг

встаешь — алтарь пред человеком,

о Библия! О Книга книг!

Ты — правда тайны сокровенной,

ты — Откровенье, ты — Завет,

Всевышним данный всей вселенной

для прошлых и грядущих лет!

Возникновение Нового Завета и Христианской Библии в целом стало важнейшим фактором последующего культурного и литературного развития, особенно в рамках европейской цивилизации. Библия дала новый импульс не только религиозно-этическим, но и эстетическим поискам, предложила новый эталон языка, который уже в эпоху Поздней Античности был синтезирован с эталоном классической античной языковой нормы, образовав новый сплав. С.С. Аверинцев пишет: «Становление христианской литературы было для культуры Средиземноморья первых веков нашей эры важнейшим сдвигом, и притом не только идеологического, но и историко-литературного порядка. Во многих отношениях этот сдвиг имел разрушительный характер. Но, как всегда бывает в подобных случаях, временное разрушение языковых форм обернулось их обогащением. Это выявилось уже в IV в., когда первоклассный стилист Иероним уже способен в переводе на латинский язык Ветхого и Нового Заветов намеренно воссоздавать специфику их стиля, как эту специфику схватывает его воспитанный на Цицероне вкус, а Августин создает в своей «Исповеди» органичный и цельный сплав вергилианской классики, библейского лиризма Псалмов и пафоса Павловых Посланий. Одновременно в грекоязычной литературе… Иоанн Златоуст работает над таким же синтезом новозаветных интонаций с традициями аттического красноречия»[662].

Христианская Библия и прежде всего Новый Завет стали непререкаемым духовным эталоном и образцом стиля для европейской средневековой культуры и литературы. С.С. Аверинцев отмечает, что «для Европы на протяжении всего Средневековья чтимое наследие первых веков христианства остается мерой всех вещей, универсальным образцом для собственного творчества»[663]. Далее Ренессанс, и особенно северный, и особенно в лице Эразма Роттердамского, а затем и Реформация создают атмосферу более свободного обращения с библейским текстом, дающего возможность его эстетического переживания и творческого освоения. Это проявляется наглядно уже у М. Лютера, в своем переводе Библии с оригинала заложившего основы немецкой прозы и поэзии, немецкой стилистики вообще, а своих переложениях Псалмов показавшего те безграничные возможности, которые таят в себе библейская поэзия и творческое соревнование с ней.

Топика и стилистика Библии становится определяющей для литературы барокко, сентиментализма, особенно для такой специфически немецкой формы последнего, как литература «Бури и натиска». Показательно, что именно молодые Гердер и Гёте осознанно открывают и пропагандируют Библию как эстетический феномен, как эталон для творчества, что воспринимают от них и продолжают романтики, а затем, на новом витке, — неоромантики, символисты, представители различных течений модернизма (особенно экспрессионисты). Без осмысления и переосмысления Библии невозможно представить искусство и литературу постмодернизма и нынешнего времени. Прав С.С. Аверинцев, когда указывает, что «работа первых христианских авторов, связавших европейскую традицию с наследием Ветхого Завета и создавших собственный мир образов, находит отклики на всем двухтысячелетнем пути европейского литературного развития»[664].

Однако, конечно же, еще более важно то, что Новый Завет, как и Библия в целом, остается источником духовной стойкости, высоким нравственным ориентиром, настольной книгой для чтения для сотен и сотен тысяч людей. Когда-то об этом замечательно сказал А.С. Пушкин: «Есть книга, коей каждое слово истолковано, объяснено, проповедано во всех концах земли, применено ко всевозможным обстоятельствам жизни и происшествиям мира; из коей нельзя повторить ни единого выражения, которого не знали бы все наизусть, которое не было бы уже пословицею народов; она не заключает уже для нас ничего неизвестного; но книга сия называется Евангелием, — и такова ее вечно новая прелесть, что если мы, пресыщенные миром или удрученные унынием, случайно откроем ее, то уже не в силах противиться ее сладостному увлечению и погружаемся духом в ее божественное красноречие» («Об обязанностях человека: Сочинение Сильвио Пеллико»). Вслед за Пушкиным очень хорошо и одновременно предельно просто сходную мысль выразил русский поэт И.С. Никитин в стихотворении «Новый Завет» (1853):

Измученный жизнью суровой,

Не раз я себе находил

В глаголах предвечного Слова

Источник покоя и сил.

Как дышат святые их звуки

Божественным чувством любви,

И сердца тревожного муки

Как скоро смиряют они!..

Здесь всё в чудно сжатой картине

Представлено Духом Святым:

И мир, существующий ныне,

И Бог, управляющий им,

И сущего в мире значенье,

Причина, и цель, и конец,

И вечного Сына рожденье,

И крест, и терновый венец.

Как сладко читать эти строки,

Читая, молиться в тиши,

И плакать, и черпать уроки

Из них для ума и души!

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ И РЕКОМЕНДУЕМОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Обязательная литература

Первоисточники

1. Библия: Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета канонические: Синодальный перевод.

2. Библия: Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета: Синодальный перевод, неканоническое издание.

3. Ветхий Завет: Плач Иеремии; Экклесиаст; Песнь Песней / пер. и коммент. И.М. Дьяконова, Л.Е. Когана при участии Л.В. Маневича. М., 1998.

4. Древнееврейская литература: Из Книги Бытия / пер. С. Апта; Книга Ионы / пер. С. Апта; Книга Руфь / пер. И. Брагинского; Книга Иова / пер. С. Аверинцева; Песнь Песней / пер. И. Дьяконова; Книга Экклесиаст / пер. И. Дьяконова // Поэзия и проза Древнего Востока. М., 1973. С. 537–655.

5. Евангелие от Матфея; Евангелие от Марка; Евангелие от Луки; Книга Иова; Псалмы Давидовы / пер. с древнегреч. и древнеевр. С.С. Аверинцева // Собр. соч.: Переводы / С.С. Аверинцев; под ред. Н.П. Аверинцевой и К.Б. Сигова. Киев, 2004.

Учебные пособия

6. Синило, Г.В. Библия как памятник культуры: в 2 ч. / Г.В. Синило. Минск, 1999–2014.

7. Синило, Г.В. Древние литературы Ближнего Востока и мир Танаха (Ветхого Завета) / Г. В. Синило. Минск, 1998.

8. Синило, Г.В. Древние литературы Ближнего Востока и мир Танаха (Ветхого Завета) / Г. В. Синило. М., 2008.

Дополнительная литература

Первоисточники и переводы Библии, Торы (Пятикнижия Моисеева), Танаха (Ветхого Завета), Нового Завета и отдельных библейских книг

9. Арфа царя Давида: У истоков древнейшей лирической традиции / вступ. и пер. с древнеевр. С.С. Аверинцева // Иностранная литература. 1988. № 6. С. 189–195.

10. Библия: Современный перевод библейских текстов. М., 1997.

11. Бiблiя / пер. i камент. Ф. Скарыны. Т. 1–3. Мінск, 1990–1991.

12. Біблія: Кнігі Святога Пісаньня Старога і Новага Запавету ў беларускім перакладзе / пер. В. Сёмухі. Duncanville (USA), 2002.

13. Екклесиаст / Ecclesiastes: текст в рус. и англ. пер. / коммент. Я. Кумока и илл. Э. Неизвестного. М., 1996.

14. Кетувим: иврит. текст с рус. пер. / пер. под ред. Д. Йосифона. Иерусалим, 1978.

15. Книга Екклесиаста. М., 2000. (Антология мудрости).

16. Книга Иова = The Book of Job: текст в рус. и англ. пер. / коммент. Я. Кумока и илл. Э. Неизвестного. М., 1999.

17. Книга Притч Соломона. М., 2000. (Антология мудрости).

18. Когэлет — Экклезиаст: древнеевр. текст с пер. на рус. яз. и коммент. Раши, Мидраша, Таргума и др. / сост. Р. Энтина. Бней-Брак, 1989.

19. Найвышэйшая песня Саламонава / пер. на бел. мову В. Сёмухi, з парал. тэкстам на рус. i англ. мовах. Мінск, 1994.

20. Новая Толковая Библия: с илл. Г. Дорэ; подгот. на основе «Толковой Библии, или Комментария на все книги Св. Писания Ветхого и Нового Заветов», изданной в С.-Петербурге в 1904–1913 гг.: в 3 т. СПб., 1990–1998.

21. Первые и Последние Пророки: иврит. текст с рус. пер. / пер. под ред. Д. Йосифона. Иерусалим, 1978.

22. Песнь Песней / пер. и сост. А. Эфроса. СПб., 1909.

23. Песнь Песней. М., 2001. (Антология мудрости).

24. Песнь Песней: комментированное издание / предисл. и пер. с иврита рабби Н.-З. Рапопорта и Б. Камянова; послесл. рабби А. Штейнзальца. Иерусалим; М., 2000.

25. Песнь Песней царя Соломона: антология русских переводов / вступ. ст. И.М. Дьяконова. СПб., 2001.

26. Пятикнижие и ѓафтарот: иврит. текст с рус. пер. и классич. комментарием «Сончино» / пер. П. Гиля; коммент. д-ра Й. Герца, Главного раввина Британской империи; пер. коммент. З. Мешкова. М.; Иерусалим, 1999.

27. Пятикнижие Моисеево, или Тора: иврит. текст с рус. пер. и коммент., основанным на классич. толкованиях: в 5 т. / под общ. ред. проф. Г. Брановера. М.; Иерусалим, 1991–1996. Т. 1: [Книга] Брейшит. Т. 2: Книга Шмот. Т. 3: Книга Ваикра. Т. 4: Книга Бемидбар. Т. 5: Книга Дварим.

28. Пять Книг Торы: иврит. текст с рус. пер. / пер. Д. Йосифона. Иерусалим, 1975.

29. Тематическая Библия с комментариями. 2-е изд., испр. Минск, 1999.

30. Толковая Библия, или Комментарий на все книги Св. Писания Ветхого и Нового Завета. Т. 1. Бытие — Притчи Соломона / издание преемников А.П. Лопухина. СПб., 1904–1907. 2-е изд.: Стокгольм, 1987. (Репринт: М., 1997).

31. Тора: Пятикнижие Моисеево: иврит. текст с рус. перев. / ред. рус. пер. П. Гиль; под общ. ред. проф. Г. Брановера. Иерусалим, 1992. (Репринт: М., 1993).

32. Учение: Пятикнижие Моисеево / пер., введ. и коммент. И.Ш. Шифмана. М., 1993. (От Бытия до Откровения).

33. Biblia Hebraica / ed. R. Kittel. Stuttgart, 1966.

34. Biblia Sacra Vulgata / praep. R. Gryson. Vierte, verbesserte Aufl. Stuttgart, 1994.

35. Die Bibel: nach der Übersetzung Martin Luther, mit Apokryphen. Stuttgart, 1999.

36. Septuaginta: id est Vetus Testamentum graece iuxta LXX interpreters: duo volumnia in uno / ed. A. Rahlfs. Stuttgart, 1979.

37. The Holy Bible: New King James Version, containing The Old and New Testaments. Nashville, 1982.

Другие первоисточники в переводах на русский язык

Агада: Сказания, притчи, изречения Талмуда и Мидрашей / сост. Х.Н. Бялика и И.Х. Равницкого; пер. С. Фруга. М., 1993.

Антология Агады / сост. А. Штайнзальца. Т. 1. М.; Иерусалим, 2001.

Апокрифические апокалипсисы. СПб., 2000.

Апокрифы древних христиан: исследования, тексты, комментарии. М., 1989.

. Вейсман, М., рабби. Мидраш рассказывает: в 6 т.: пер. с иврита / рабби М. Вейсман. Иерусалим, 1990–1997. Т. 1–2: Берешит; Т. 3: Шемот; Т. 4: Вайикра; Т. 5: Бемидбар; Т. 6: Дварим.

Ветхозаветные апокрифы / пер. А.В. Смирнова; сост., вступ. ст. и примеч. П. Берсенева. СПб., 2001.

Всемирное Писание: Сравнительная антология священных текстов: пер. с англ. / под общ. ред. проф. П.С. Гуревича. М., 1995.

«Ибо знаю надежду…»: Кумранские гимны / пер. с древнеевр., вступ. слово и коммент. Д.В. Щедровицкого // Новый мир. 1991. № 1. С. 122–129.

Из древнееврейской поэзии: Кумранские гимны / пер. и коммент. К. Тынтаре-ва // Человек. 1992. № 5. С. 142–149.

. Иосиф Флавий. Иудейская война: пер. с древнегреч. / Иосиф Флавий. М.; Иеру салим, 1993.

. Иосиф Флавий. Иудейские древности: в 2 т. / Иосиф Флавий; пер. с древне-греч. Г.Г. Генкеля. М., 1994. (Репринт изд. 1900 г. в Санкт-Петербурге).

. Иосиф Флавий. О древности еврейского народа; Против Апиона / Иосиф Флавий // Против Флакка; О посольстве к Гаю; О древности еврейского народа; Против Апиона / Филон Александрийский, Иосиф Флавий. М.; Иерусалим, 1994. С. 113–214.

Книга Еноха: Апокрифы / пер. прот. А. Смирнова; сост., вступ. ст., коммент. В. Рохмистрова. СПб., 2000.

Книги Еноха / сост., пер., вступ. ст. и коммент. И.Р. Тантлевского. М.; Иерусалим, 2000.

Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова / введ., пер. и объяснение по евр. тексту и древ. переводам прот. А. Рождественского. СПб., 1911.

Коран / пер. с араб. акад. И.Ю. Крачковского. М., 1990.

Литература Агады / сост. и ред. И. Бегуна, Х. Корзакова; вступ. ст. проф. А. Шинана. Иерусалим; М., 1999.

Многоценная жемчужина: Литературное творчество сирийцев, коптов и ромеев в I тыс. н. э. / пер. с сир. и греч. С.С. Аверинцева, 1994.

Тексты Кумрана / пер. с древнеевр. и арам., введ. и коммент. И. Амусина. Вып. 1. М., 1971.

Тексты Кумрана / пер. с древнеевр. и арам., введ. и коммент. А.М. Газова-Гинзберга, М.М. Елизаровой и К.Б. Старковой. Вып. 2. СПб., 1996.

Учебные пособия и хрестоматии

«И сказал Господь Моисею…» / сост., вступ. ст. и коммент. Д.В. Щедровицкого. М., 1998.

От Авраама до современности: Лекции по еврейской истории и литературе: пер. с англ. / под ред. Д. Фишмана, Б. Высоцки. М., 2002.

Научная, философская, богословская и научно-популярная литература

60. Аверинцев, С.С. Аарон; Авраам; Адонаи; Антихрист; Армагеддон; Благовещение; Вознесение; Волхвы; Воскресение; Гавриил; Геенна; Голгофа; Грааль; Двенадцать апостолов; Дух Святой; Енох; Захария и Елисавета; Иисус Христос; Иоаким и Анна; Иоанн Богослов; Иоанн Креститель; Иов; Иона; Иосиф Прекрасный; Иосиф Обручник; Исаак; Иуда Искариот; Лазарь Четверодневный; Лазарь Убогий; Люцифер; Мария; Мария Магдалина; Мельхиседек; Мессия; Моисей; Ной; Павел; Сатана; Страшный Суд / С.С. Аверинцев // Мифы народов мира: энциклопедия: в 2 т. М., 1991–1992.

61. Аверинцев, С.С. Греческая «литература» и ближневосточная «словесность»: Противостояние двух творческих принципов / С.С. Аверинцев // Типология литератур Древнего мира. М., 1971. С. 206–266.

62. Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература / С.С. Аверинцев // История всемирной литературы: в 9 т. М., 1983. Т. 1. С. 273–302.

63. Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы / С.С. Аверинцев // История всемирной литературы: в 9 т. М., 1983. Т. 1. С. 501–515.

64. Аверинцев, С.С. Иудаистическая мифология / С.С. Аверинцев // Мифы народов мира: энциклопедия: в 2 т. М., 1991. Т. 1. С. 598–604.

65. Аверинцев, С.С. Риск и неизбежность пересказа / С.С. Аверинцев // Сын Человеческий / А.В. Мень. 4-е изд. М., 1991. С. 333–334.

66. Аверинцев, С.С. София — Логос: Словарь / С.С. Аверинцев. Киев, 2000.

67. Аверинцев, С.С. Христианская мифология / С.С. Аверинцев // Мифы народов мира: энциклопедия: в 2 т. М., 1992. Т. 2. С. 598–604.

68. Адам, К. Иисус Христос / К. Адам. Брюссель, 1961.

69. Айзенштадт, Ш. Пророки. Их эпоха и социальное учение / Ш. Айзенштадт; пер. с англ. Т. Гвоздюкевич. М., 2004.

70. Амусин, И.Д. Кумранская община / И.Д. Амусин. М., 1983.

71. Амусин, И.Д. Находки у Мертвого моря / И.Д. Амусин. М., 1964.

72. Амусин, И.Д. Рукописи Мертвого моря / И.Д. Амусин. М., 1961.

73. Бердяев, Н.А. Смысл истории / Н.А. Бердяев. М., 1990.

74. Берман, Б.И. Библейские смыслы. Кн. 1 / Б.И. Берман. М., 1997.

75. Бернен, С. Мифологические и религиозные мотивы в европейской живописи. 1270–1700 / С. Бернен. СПб., 2000.

76. Библейская энциклопедия: Труд архимандрита Никифора. Свято-Троице-Сергиева Лавра, 1990. (Репринт изд. 1891 г.).

77. Библейские исследования: пер. с иврита и англ. / сост. проф. Б. Шварца. М., 1997.

78. Библия // Краткая еврейская энциклопедия: в 11 т. / гл. ред. И. Орен (Надель), М. Занд. Иерусалим, 1976–2001. Т. 1. С. 399–427.

79. Библия: Литературные и лингвистические исследования. Вып. 1–3 / отв. ред. С.В. Лёзов, С.В. Тищенко. М., 1998–1999.

80. Бойд, Р.Т. Курганы, гробницы, сокровища: Иллюстрированное введение в библейскую археологию / Р.Т. Бойд. [Б. м.], 1991.

81. Большой путеводитель по Библии: пер. с нем. М., 1993.

82. Бланк, Р.М. Иуда Искариот в свете истории: Очерк результатов критического исследования исторического содержания Евангелий / Р.М. Бланк. Берлин, 1923.

83. Брандес, Г. Легенда о Христе / Г. Брандес. Л.; М., 1926.

84. Браунриг, Р. Кто есть кто в Новом Завете: пер. с англ. / Р. Браунриг. М., 1998.

85. Бубер, М. Два образа веры / М. Бубер. М., 1995.

86. Бубер, М. Избранные произведения / М. Бубер. Иерусалим, 1989.

87. Буйе, Л. О Библии и Евангелии / Л. Буйе. Брюссель, 1965.

88. Булгаков, С.Н. Свет Невечерний: Созерцания и умозрения / С.Н. Булгаков. М., 1994.

89. Булгаков, С.Н. Христианский социализм / С.Н. Булгаков. Новосибирск, 1991.

90. Вайс, М. Библия и современное литературоведение: Метод целостной интерпретации / М. Вайс. Иерусалим; М., 2001.

91. Вассоевич, А.Л. Духовный мир народов классического Востока / А.Л. Вассоевич. СПб., 1998.

92. Вейнберг, И.П. Человек в культуре Древнего Ближнего Востока / И.П. Вейнберг. М., 1986.

93. Вейнберг, Й. Введение в Танах: в 4 ч. Ч. I–II. Пространство и время Танаха. Пятикнижие — через испытания к свершению / Й. Вейнберг. Иерусалим; М., 2002.

94. Вейнберг, Й. Введение в Танах: в 4 ч. Ч. III. Пророки / Й. Вейнберг. Иерусалим; М., 2003.

95. Вейнберг, Й. Введение в Танах: в 4 ч. Ч. IV. Писания / Й. Вейнберг. Иерусалим; М., 2005.

96. Вельгаузен, Ю. Введение в историю Израиля: пер. с нем. / Ю. Вельгаузен. СПб., 1909.

97. Визель, Э. Весть Библии: пер. с франц. / Э. Визель // Октябрь. 1997. № 7. С. 160–179.

98. Гарнак, А. Сущность христианства / А. Гарнак. СПб., 1907.

99. Гегель, Г.В.Ф. Жизнь Иисуса / Г.В.Ф. Гегель // Философия религии: в 2 т. / Г.В.Ф. Гегель. М., 1975. Т. 1. С. 35–100.

100. Гердер, И.Г. История еврейской поэзии: пер. с нем. Ч. 1 / И.Г. Гердер. Тифлис, 1875.

101. Герц, Й. Комментарий / Й. Герц // Пятикнижие и ѓафтарот. М.; Иерусалим, 1999.

102. Гече, Г. Библейские истории / Г. Гече. М., 1990.

103. Гиршман, М. Еврейская и христианская интерпретации Библии в Поздней Античности / М. Гиршман. Иерусалим; М., 2002.

104. Грейвс, Р. Иудейские мифы. Книга Бытия: пер. с англ. / Р. Грейвс, Р. Патай. Екатеринбург, 2005.

105. Гуардиани, Р. Господь / Р. Гуардиани. Брюссель, 1995.

106. Даймонт, М. Евреи, Бог и история: пер. с англ. / М. Даймонт. Иерусалим, 1989. (М., 1996).

107. Даули, Т. Библейский атлас: пер. с англ. / Т. Даули. М., 1994.

108. Донини, А. У истоков христианства (от зарождения до Юстиниана) / А. Донини. М., 1989.

109. Дубнов, С.Н. Краткая история евреев / С.Н. Дубнов. М., 1993. (Репринт изд. 1912 г.).

110. Евреи и еврейство: сб. историко-философских эссе / сост. Р. Нудельмана. Иерусалим, 1991.

111. Еврейская энциклопедия: в 16 т. СПб., 1908–1913. (Репринт: М., 1991).

112. Зубер-Яникум, Н.Е. От Кумрана до Новозаветного канона: Основные этапы формирования мессианско-эсхатологического культа Учителя праведности / Н.Е. Зубер-Яникум; под ред. А.Е. Грузова. СПб., 2004.

113. Иванов, В.В. Иаков; Илия; Двенадцать сыновей Иакова / В.В. Иванов // Мифы народов мира: энциклопедия: в 2 т. М., 1991–1992. Т. 1.

114. Иисус Христос в документах истории / сост., вступ. ст. и коммент. Б.Г. Деревенского. СПб., 1998.

115. История Древнего мира: Расцвет древних обществ. 3-е изд. М., 1989.

116. Каутский, К. Происхождение христианства / К. Каутский. М., 1990.

117. Келлер, В. Библия как история: пер. с англ. / В. Келлер. М., 1998.

118. Конан, У.М. Біблія / У.М. Конан // Беларуская энцыклапедыя: ў 18 т. Мінск, 1996. Т. 3. С. 139–140.

119. Кон-Шербак, Д. Иудаизм и христианство: словарь: пер. с англ. / Д. Кон-Шербак, Л. Кон-Шербак. М., 1995.

120. Косидовский, З. Библейские сказания; Сказания евангелистов: пер. с польск. / З. Косидовский. М., 1991.

121. Краткая еврейская энциклопедия: в 11 т. / гл. ред. И. Орен (Надель), М. Занд. Иерусалим, 1976–2001.

122. Кушу, П. Загадка Иисуса / П. Кушу. М., 1930.

123. Леонова, Е.А. «С тобой, как с деревом побег, срослась…»: Образ Марии Магдалины в романе В. Короткевича «Хрыстос прызямліўся ў Гародні» и мировой литературный опыт / Е.А. Леонова // Нёман. 2000. № 3. С. 211–219.

124. Лившиц, Г.М. Кумранские рукописи и их историческое значение / Г.М. Лившиц. Минск, 1959.

125. Лившиц, Г.М. Очерки историографии Библии и раннего христианства / Г.М. Лившиц. Минск, 1970.

126. Лившиц, Г.М. Происхождение христианства в свете рукописей Мертвого моря / Г.М. Лившиц. Минск, 1967.

127. Лопухин, А.П. Библейская история: в 2 т. / А.П. Лопухин. СПб., 1897. (Переиздано: Библейская история Ветхого Завета. Монреаль, 1986).

128. Лосский, Н.О. Условия абсолютного добра: Основы этики; Характер русского народа / Н.О. Лосский. М., 1991.

129. Людвиг, Э. Сын Человеческий (Жизнь Иисуса) / Э. Людвиг. Рига, 1929.

130. Лявонава, Е.А. Беларускае мастацтва слова ХХ ст. у еўрапейскім кантэксце: тыпалогія, рэцэпцыя, пераклад / Е.А. Лявонава. Мінск, 2014.

131. Макдауэлл, Д. Не просто плотник: пер. с англ. / Д. Макдауэлл. М., 1990.

132. Макдауэлл, Д. Неоспоримые свидетельства: Исторические свидетельства, факты, документы христианства: пер. с англ. / Д. Макдауэлл. М., 1990.

133. Макдауэлл, Д. Иисус: пер. с англ. / Д. Макдауэлл, Б. Ларсон. М., 1990.

134. Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. / А.В. Мень. М., 1991–1992.

135. Мориак, Ф. Жизнь Иисуса / Ф. Мориак. М., 1991.

136. Морозов, Н.А. Христос. Кн. 3: Бог и Слово / Н.А. Морозов. М.; Л., 1927.

137. Немировский, А.И. Евангельский Иисус как человек и проповедник / А.И. Немировский // Вопросы истории. 1990. № 4. С. 112–132.

138. Немоевский, А. Бог Иисус: Происхождение и состав Евангелий / А. Немоевский. Пг., 1920.

139. Нюстрем, Э. Библейский энциклопедический словарь: пер. со швед. / Э. Нюстрем. Торонто, 1989.

140. Нямцу, А.Е. Новый Завет и мировая литература / А.Е. Нямцу. Черновцы, 1993.

141. Очерк истории еврейского народа: в 2 т. / под ред. Ш. Эттингера. Иерусалим, 1990.

142. Полный православный богословский энциклопедический словарь: в 2 т. М., 1992.

143. Полонский, П. Две истории сотворения мира / П. Полонский. Иерусалим, 1999.

144. Райнер, Э. Иехошуа и Иешуа: От библейского повествования к региональному мифу: К вопросу о религиозном мировоззрении галилейских евреев / Э. Райнер // Вестник Еврейского университета (М.; Иерусалим). 1999. № 1 (19). С. 202–252.

145. Ранович, А.Б. Первоисточники по истории раннего христианства. Античные критики христианства / А.Б. Ранович. М., 1990.

146. Ревиль, А. Иисус Назарянин: в 2 т. / А. Ревиль. СПб., 1909.

147. Религия: энциклопедия / сост. и общ. ред. А.А. Грицанова, Г.В. Синило. Минск, 2007. (Переиздано: Религии народов мира. Минск, 2012).

148. Ренан, Э. Жизнь Иисуса; Апостолы / Э. Ренан. Минск, 1991.

149. Ренан, Э. История израильского народа: в 2 т. / Э. Ренан. СПб., 1908–1911.

150. Рижский, М.И. Библейские пророки и библейские пророчества / М.И. Рижский. М., 1987.

151. Рижский, М.И. История переводов Библии в России / М.И. Рижский. Новосибирск, 1978.

152. Риникер, Ф. Библейская энциклопедия Брокгауза / Ф. Риникер, Г. Майер; пер. и ред. Д.В. Щедровицкого. [Padeborn], 1999.

153. Робертсон, А. Происхождение христианства / А. Робертсон; пер. Ю.В. Семенова; общ. ред. и вступ. ст. С.И. Ковалева. М., 1969.

154. Свенцицкая, И.С. Раннее христианство: страницы истории / И.С. Свенцицкая. М., 1987.

155. Семенова, С. «Всю ночь читал я Твой Завет…»: Образ Христа в современном романе / С. Семенова // Новый мир. 1989. № 11. С. 230–243.

156. Сініла, Г.В. Біблія як феномен культуры і літаратуры. Ч. І. Духоўны і мастацкі свет Торы: Кніга Быцця / Г.В. Сініла. Мінск, 2003.

157. Сініла, Г.В. Біблія як феномен культуры і літаратуры. Ч. ІІ. Духоўны і мастацкі свет Торы: Кніга Зыходу / Г.В. Сініла. Мінск, 2004.

158. Синило, Г.В. Песнь Песней в контексте мировой культуры: в 2 кн. Кн. 1. Поэтика Песни Песней и ее религиозные интерпретации / Г.В. Синило. Минск, 2012.

159. Синило, Г.В. Танах и мировая поэзия / Г.В. Синило. Минск, 2009.

160. Синило, Г.В. Экклесиаст и его рецепция в мировой культуре: в 2 ч. / Г.В. Синило. Минск, 2012–2013.

161. Скарына, Ф. Прадмовы i пасляслоўi да кніг Бiблii / Ф. Скарына // Францыск Скарына i яго час: энцыкл. давед. Мінск, 1988.

162. Современные исследования Библии: пер. с англ. Екатеринбург, 1998.

163. Соловьев, В.С. Еврейство и христианский вопрос; История и будущность теократии / В.С. Соловьев // Соч. Т. 4. СПб., 1914. С. 133–185; С. 337–489.

164. Соловьев, В.С. Соч.: в 2 т. / В.С. Соловьев. М., 1989.

165. Соловьев, В.С. Чтение о Богочеловечестве / В.С. Соловьев // Философия всеединства: от В.С. Соловьева к П.А. Флоренскому / В.Н. Акулинин. Новосибирск, 1990. С. 134–147.

166. Соловьев, В.С. Религиозный смысл еврейства / В.С. Соловьев // Богословские и критические очерки / В.С. Соловьев. М., 1916. С. 47–70.

167. Соловьев, С. Историко-литературные этюды. Вып. 1: К легендам об Иуде-предателе / С. Соловьев. Харьков, 1895.

168. Спиноза, Б. Богословско-политический трактат / Б. Спиноза // Трактаты / Б. Спиноза. М., 1998. С. 5–260.

169. Старкова, К.Б. Литературные памятники Кумранской общины / К.Б. Старкова. Л., 1973.

170. Тантлевский, И.Р. Введение в Пятикнижие / И.Р. Тантлевский. М., 2000.

171. Тантлевский, И.Р. Книги Еноха / И.Р. Тантлевский. М.; Иерусалим, 2000.

172. Тантлевский, И.Р. История и идеология Кумранской общины / И.Р. Тантлевский. СПб., 1994.

173. Тейяр де Шарден, П. Феномен человека: пер. с франц. / П. Тейяр де Шарден. М., 1984.

174. Телушкин, Й. Еврейский мир: пер. с англ. / Й. Телушкин. М.; Иерусалим, 1997.

175. Тов, Э. Текстология Ветхого Завета: пер. с англ. / Э. Тов. М., 2001.

176. Толковая Библия / под ред. А. Лопухина. Т. 1–12. СПб., 1904–1913.

177. Тураев, Б.А. История Древнего Востока: в 2 т / Б.А. Тураев. Л., 1935.

178. Филон Александрийский. Толкования Ветхого Завета / Филон Александрийский. М., 2000.

179. Флуссер, Д. Иисус / Д. Флуссер; пер. с нем. С. Тищенко. М., 1992.

180. Флуссер, Д. «Люби людей!»: У истоков еврейского гуманизма / Д. Флуссер // Вестник Еврейского ун-та (М.; Иерусалим). 1999. № 1 (19). С. 194–201.

181. Фрай, Н. Критическим путем. Великий код: Библия и литература: пер. с англ. / Н. Фрай // Вопросы литературы. 1991. № 9/10.

182. Франкфорт Г. В преддверии философии: Духовные искания древнего человека / Г. Франкфорт, Г.А. Франкфорт, Дж. Уилсон, Т. Якобсен. М., 1984.

183. Фрейд, З. Человек по имени Моисей и монотеистическая религия / З. Фрейд. М., 1993.

184. Фрейденберг, О.М. Миф и литература Древности / О.М. Фрейденберг. М., 1978.

185. Фрэзер, Дж. Золотая ветвь: пер. с англ. / Дж. Фрэзер. М., 1984.

186. Фрэзер, Дж. Фольклор в Ветхом Завете: пер. с англ. / Дж. Фрэзер. М., 1989.

187. Холл, Дж. Словарь сюжетов и символов в искусстве: пер. с англ. / Дж. Холл; вступ. ст. А.Е. Майкапара. М., 1996.

188. Христианство: энцикл. словарь: в 3 т. / ред. кол.: С.С. Аверинцев (гл. ред) [и др.]. М., 1993–1995.

189. Хростовский, В. Значение Шоа для христианского понимания Библии / В. Хростовский // Вопросы философии. 1992. № 5. С. 61–70.

190. Церен, Э. Библейские холмы: пер. с нем. / Э. Церен. М., 1966.

191. Честертон, Г.К. Вечный человек: пер. с англ. / Г.К. Честертон. М., 1991.

192. Шифман, И.Ш. Библейское и античное восприятие мирового порядка: К проблеме типологии культуры / И.Ш. Шифман // Древний Восток и античная цивилизация. Л., 1988. С. 41–47.

193. Шифман, И.Ш. Введение / И.Ш. Шифман // Учение: Пятикнижие Моисеево / пер., введ. и коммент. И.Ш. Шифмана. М., 1993. С. 3–56.

194. Шифман, И.Ш. Ветхий Завет и его мир: Ветхий Завет как памятник исторической и общественной мысли древней Передней Азии / И.Ш. Шифман. М., 1987.

195. Шиффман, Л. От текста к традиции: История иудаизма в эпоху Второго Храма и период Мишны и Талмуда: пер. с англ. / Л. Шиффман. Иерусалим; М., 2000.

196. Штраус, Д.Ф. Жизнь Иисуса. Кн. 1–2 / Д.Ф. Штраус. М., 1992.

197. Шульман, Э. Последовательность событий в Библии: пер. с иврита / Э. Шульман. Тель-Авив, 1990.

198. Шупа, С. Бiблейскiя вобразы i матывы ў беларускiм фальклоры / С. Шупа // Беларусiка = Albaruthenica. Мiнск, 1995. Кн. 4.

199. Шедровицкий, Д.В. Беседы о Книге Иова / Д.В. Щедровицкий. М., 2005.

200. Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. Т. 1–3. Пятикнижие Моисеево. 2-е изд., испр. и доп. / Д.В. Щедровицкий. М., 2001.

201. Щедровицкий, Д.В. Пророчества Книги Даниила: 597 год до н. э. — 2240 год н. э. / Д.В. Щедровицкий. М., 2003.

202. Щедровицкий, Д.В. Мафусаил; Патриархи; Ревекка; Рефаим; Саваоф; Сарра; Саул; Сим; Хам; Иафет; Соломон; Шедим; Шеол / Д.В. Щедровицкий // Мифы народов мира: в 2 т. М., 1991–1992.

203. Шедровицкий, Д.В. Сияющий Коран: Взгляд библеиста / Д.В. Щедровицкий. М., 2005.

204. Ясперс, К. Смысл и назначение истории: пер. с нем. / К. Ясперс. М., 1994.

205. Allbright, W.F. Archaeologie and the Religion of Israel / W.F. Allbright. N.Y., 1953.

206. Allbright, W.F. From the Stone Age to Christianity / W.F. Allbright. N.Y., 1957.

207. Blenkinsopp, J. The Pentateuch: An Introduction to the First Five Books of the Bible / J. Blenkinsopp. N.Y., 1992.

208. Bright, J.A. History of Israel / J.А. Bright. Philadelphia, 1967.

209. Buber, M. The Prophetic Faith / M. Buber. N.Y., 1960.

210. Buber, M. Moise / M. Buber. Paris, 1957.

211. Cassuto, U. Documentary Hypothesis / U. Cassuto; transl. by I. Abrahams. Jerusalem, 1961.

212. Danker, F.W. Multipurpose Tools for Bible Study / F.W. Danker. Minneapolis, 1993.

213. Die Tora als Kanon für Juden und Christen / hrsg. E. Zender. Freiburg, 1996.

214. Driver, S.R. An Introduction of the Literature of the Old Testament / S.R. Driver. N.Y., 1957.

215. Eissfeldt, O. Einleitung in das Alte Testament / O. Eissfeldt. Tübingen, 1964.

216. Fischer, G. Jahwe unser Gott: Sprache, Aufbau und Erzählungstechnik in der Berufung des Mose (Ex 3–4) / G. Fischer. Freiburg, 1989.

217. Fitzgerald, A. Hebrew Poetry / A. Fitzgerald // The Jerome Biblical Commentary. Vol. 1–2. London, 1968.

218. Flusser, D. Yahadut u-mekorot ha-nazrut / D. Flusser. Tel-Aviv, 1979. (= Флуссер, Д. Иудаизм и источники христианства / Д. Флуссер. Тель-Авив, 1979).

219. Gelin, A. The Concept of Man in the Bible / A. Gelin. London, 1961.

220. Jeremias, J. Theophanie: Die Geschichte einer alttestamentlichen Gattung / J. Jeremias. Neukirchen, 1977.

221. Keller, W. Und die Bibel hat doch Recht / W. Keller. Tübingen, 1958.

222. Kitchen, K.A. Ancient Orient and the Old Testament / K.A. Kitchen. Chicago, 1967.

223. Kitchen, K.A. The Bible in Its World / K.A. Kitchen. Downers Grove, 1978.

224. Knight, G.A.F. I Am: This Is My Name / G.A.F. Knight. Grand Rapids, 1983.

225. Literary Interpretations of Biblical Narratives / ed. by K.R.R. Gros Louis [e.a.]. Nashville, 1974.

226. Longman, T. Old Testament Commentary Survey / T. Longman. 2nd Ed. Grand Rapids (Mich.), 1995.

227. McKenzie, J.L. Dictionary of the Bible / J.L. McKenzie, S.J. McKenzie. N.Y.; London; Toronto; Sydney; Tokyo; Singapure, 1995.

228. Miller M.S. and Harper's Bible Dictionary. N.Y., 1961.

229. Miller, M.M. A History of Ancient Israel and Judah / M.M. Miller, J.H. Hayes. London, 1986.

230. New Bible Commentary / ed. by G.J. Wenham, J.A. Motyer, D.A. Carson, R.T. France. Downers Grove, 1994.

231. New International Dictionary of the Old Testament Theology and Exegesis / gen. ed. W.A. Vangemeren. Vol. 1–5. 1997.

232. Soggin, J.A. Introduction to the Old Testament from Its Origin to the Closing of the Alexandrian Canon / J.A. Soggin. London, 1989.

233. Starkey, E.D. Judaism and Christianity: A Guide to the Reference Literature / E.D. Starkey. Englewood, 1991.

234. Studia Evangelica: in 6 Bd. Berlin, 1959–1973.

235. Studies in Biblical and Jewish Folklore / ed. by R. Patai. Bloomington, 1960.

236. Texte und Untersuchungen zur Geschichte der altchristlichen Literatur: in 124 Bd. / hrsg. von V.O. von Gebhardt, A. von Harnack. Leipzig; Berlin, 1889–1977.

237. The Anchor Biblе: Vol. 1–44 / gen. editors W.F. Allbright, D.N. Freedman. N.Y., 1964–1989.

238. The Jerome Biblical Commentary. Vol. 1–2. London, 1968.

239. Wingreon, J. Introduction to the Critical Study of the Text of the Hebrew Bible / J. Wingreon. Oxford, 1982.

240. Zannoni, A.E. The Old Testament: A Bibliography / A.E. Zannoni. Collegeville, 1992. С38.

Примечания

1

См. подробнее: Синило, Г.В. История мировой литературы: Древний Ближний Восток / Г.В. Синило. Минск, 2014.

2

Таких еврейских языков существует несколько десятков. Наиболее известные из них — ладино, или джудесмо, — язык испанских евреев, входящий в романскую группу языков, и идиш — язык немецких, а затем — западно- и восточноевропейских евреев (так называемых ашкеназов), сложившийся в первые века новой эры на берегах Рейна и входящий в германскую группу языков (письменные памятники на идише известны с Х в.). Существуют также еврейско-арабский, еврейско-берберский, еврейско-греческий, еврейско-провансальский, еврейско-таджикский, еврейско-татский (язык горских евреев Кавказа), еврейско-французский, караимский (язык караимов — секты, отколовшейся от иудаизма), язык крымчаков (евреев Крымского полуострова) и т. д. На многие из этих языков, как и на иврит эпохи Поздней Античности и Средневековья, существенно влияли различные диалекты арамейского языка, чрезвычайно важного для еврейской религиозной традиции (на нем, кроме отдельных глав в поздних книгах Еврейской Библии, или Танаха, записана большая часть текстов Талмуда — гигантского комментария к Священному Писанию).

3

Здесь и далее знаком ѓ обозначается ивритский звук [h], в зависимости от позиции звучащий то как латинское или немецкое придыхательное [h], то как белорусское или украинское фрикативное г. В ивритском алфавите этому звуку соответствует буква ѓэй.

4

Веды (от вед. веда — «[сакральное] знание») — главная священная книга индуизма, или брахманизма, написанная на особом ведийском (ведическом) языке, близком и более древнем родственнике санскрита. Старшая из четырех Вед — Ригведа («Веда священных гимнов») — сложилась ок. Х в. до н. э., на письме же зафиксирована гораздо позднее — в XIII в. В названии Веда звучит общеиндоевропейский корень — тот же, что в белорусском слове веды («знания»), в русских словах ведение, ведовство и т. п.

5

Авеста — священная книга зороастризма (по имени легендарного основателя древнеиранской религии Заратуштры, или — в греческой передаче — Зороастра). Зороастризм именуется также маздеизмом (от имени главного позитивного божества — Ахура Мазда).

6

Под Мирьям, однако, имеется в виду не Дева Мария, но сестра пророка Моисея (в русском Синодальном переводе — Мариамь).

7

Даймонт, М. Евреи, Бог и история: пер. с англ. / М. Даймонт. Иерусалим, 1989. С. 13.

8

Гаспаров, М.Л. Несколько параллелей / М.Л. Гаспаров // Литературная учеба. 1991. Кн. 5. С. 114.

9

Гешель, А.-И. Архитектура времени / А.-И. Гешель // Евреи и еврейство: сб. историко-филос. эссе / сост. Р. Нудельман. Иерусалим, 1991. С. 64–66.

10

Ieremias, A. Das Alte Testament im Lichte des Alten Orients / A. Ieremias. 4. Aufl. Leipzig, 1930. S. 127.

11

Аверинцев, С.С. Греческая «литература» и ближневосточная «словесность». Противостояние и встреча двух творческих принципов / С.С. Аверинцев // Типология и взаимосвязи литератур Древнего мира. М., 1971. С. 229.

12

Аверинцев, С.С. Греческая «литература» и ближневосточная «словесность». С. 231–232.

13

Лосев, А.Ф. Очерки античного символизма и мифологии / А.Ф. Лосев. М., 1930. Т. 1. С. 201.

14

Ауэрбах, Э. Мимесис. Изображение действительности в западноевропейской литературе / Э. Ауэрбах; пер. с нем. А.В. Михайлова. М., 1976. С. 32.

15

Там же. С. 38.

16

См.: Boman, T. Das hebräische Denken im Vergleich mit dem Griechischen. 3. Аufl. / T. Boman. Göttingen, 1959. S. 135.

17

Бычков, В.В. Эстетика Поздней Античности / В.В. Бычков. М., 1981. С. 27.

18

Там же. С. 27.

19

Ауэрбах, Э. Мимесис. С. 38.

20

Бычков, В.В. Эстетика Поздней Античности. С. 24.

21

Аверинцев, С.С. Арфа царя Давида: У истоков древнейшей лирической традиции / С.С. Аверинцев // Иностранная литература. 1988. № 6. С. 189.

22

Гёте, И.В. Собрание сочинений: в 10 т. / И.В. Гёте. М., 1976–1980. Т. 3. С. 232.

23

Гёте, И.В. Статьи и примечания к лучшему уразумению «Западно-восточного дивана» / И.В. Гёте; пер. А.В. Михайлова // Западно-восточный диван / И.В. Гёте. М., 1988. С. 143.

24

Здесь и далее при первом употреблении того или иного библейского имени или названия дается его звучание (точнее, транслитерация этого звучания) в оригинале (на иврите), а затем — в передаче русской Библии, где сохранена греко-византийско-славянская транслитерация имен и географических названий.

25

В Христианской Библии после Книги Пророка Исаии следует Книга Пророка Даниила, также причисляемая христианской традицией к числу книг «великих пророков». Однако в Танахе, несмотря на огромное значение Сэфер Даниэль (Книги Даниэля) для иудейской традиции, она расположена в третьем разделе канона — в Писаниях, что однозначно свидетельствует о более позднем времени ее записи и канонизации.

26

Гюго, В. Предисловие к сборнику «Оды и баллады» / В. Гюго // Литературные манифесты западноевропейских романтиков. М., 1980. С. 486.

27

Гёте, И.В. Статьи и примечания к лучшему уразумению «Западно-восточного дивана»: Евреи / И.В. Гёте // Западно-восточный диван / И.В. Гёте. М., 1988. С. 143.

28

Далее ссылки на Синодальный перевод (классический русский перевод Библии, выполненный в XIX в. и одобренный Синодом — главным органом Русской Православной Церкви) даются с пометкой СП.

29

Аверинцев, С.С. Арфа царя Давида: У истоков древнейшей лирической традиции / С.С. Аверинцев // Иностранная литература. 1988. № 6. С. 189.

30

Бердяев, Н.А. Философия свободы / Н.А. Бердяев. М., 1911. С. 53.

31

Булгаков, С.Н. Свет невечерний: Созерцания и умозрения / С.Н. Булгаков. М., 1994. С. 61.

32

Бердяев, Н.А. Смысл истории / Н.А. Бердяев. М., 1990. С. 69.

33

Здесь и далее, если цитаты из Библии приводятся без указания переводчика, перевод принадлежит автору книги.

34

См., например: Герц, Й. Комментарий / Й. Герц // Пятикнижие и ѓафтарот: иврит. текст с рус. пер. и классич. комментарием «Сончино» / пер. П. Гиля; сост. коммент. д-р Й. Герц, Главный раввин Британской империи; пер. коммент. З. Мешкова. М.; Иерусалим, 1999. С. 280.

35

О различных гипотезах относительно Тетраграмматона см. подробнее: Тантлевский, И.Р. ТЕТРАГРАММАТОН (Экскурс) // Введение в Пятикнижие / И.Р. Тантлевский. М., 2000. С. 418–429; Vaux, R. de. The Revelation of the Divine Name YHWH / R. de Vaux // Proclamation and Presence / ed. by J.I. Durham and J.R. Porter. Richmond, 1970. P. 48–75; Schild, E. On Exod. III 14 — «I am that I am» / E. Schild // Vetus Testamentum 4 (1954). P. 296–302.

36

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет: в 8 т. Т. 1–3. Пятикнижие Моисеево / Д.В. Щедровицкий. М., 2001. С. 321.

37

См.: Ewald, H.G.A. Geschichte des Volkes Israel bis Christus. 2 Ausg. / H.G.A. Ewald. Göttingen, 1852. Bd. 4. S. 222–224.

38

См. подробнее: Тантлевский, И.Р. ТЕТРАГРАММАТОН (Экскурс); Сініла, Г.В. Біблія як феномен культуры і літаратуры. Ч. ІІ. Духоўны і мастацкі свет Торы: Кніга Зыходу / Г.В. Сініла. Мінск, 2004. С. 137–154.

39

Мессия — искаженное через греческое посредство ивритское слово Машиах («Помазанный», «Помазанник»); первоначально так именовали израильских царей, которых помазывали на царство. Постепенно именование приобрело особый смысл: идеальный царь, Помазанник Божий, который придет в конце времен, чтобы спасти человечество, очистить его от грехов и ввести в Мессианскую эру — эру добра и милосердия.

40

Соловейчик, Й.Б. Община Завета / Й.Б. Соловейчик. Иерусалим, 1989. С. 24.

41

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 275.

42

Об интерпретации образа Неопалимой Купины см. подробнее: Сініла, Г.В. «Я — Бог бацькі твайго, Бог Аўраама, Бог Ісаака і Бог Іакава…» (Закліканне прарока: Непагасная Купіна і таямніца Імя Божага) / Г.В. Сініла // Біблія як феномен культуры і літаратуры. Ч. ІІ / Г. В. Сініла. С. 110–160.

43

Поэзия и проза Древнего Востока. М., 1973. С. 576.

44

Современные исследователи уже не разделяют мнения о том, что полукочевники-иврим (‘ибри) и хапиру (аккадское название; в египетских источниках — ‘апиру) — одно и то же (в том числе и в лингвистическом смысле). См. подробнее: Тантлевский, И.Р. Иврим и хапиру // Введение в Пятикнижие / И.Р. Тантлевский. С. 136–139.

45

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 276.

46

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 276–277.

47

См.: Бубер, М. Я и Ты / М. Бубер; пер. В.В. Рынкевича // Два образа веры / М. Бубер. М., 1995. С. 15–92.

48

Бердяев, Н.А. Смысл истории / Н.А. Бердяев. М., 1990. С. 71.

49

Там же. С. 68.

50

Булгаков, С.Н. Свет невечерний: Созерцания и умозрения. С. 61.

51

Некоторые исследователи датируют этот уход XVIII в. до н. э. См., например: Тантлевский, И.Р. Введение в Пятикнижие. С. 134–135. Об Уре начала 2-го тыс. до н. э. см.: Дьяконов, И.М. Люди города Ура / И.М. Дьяконов. М., 1990; Вулли, Л. Ур Халдеев / Л. Вулли. М., 1961.

52

Как предполагает И.Р. Тантлевский, иврим «назывались первоначально все люди, принадлежавшие к числу сутийских племен, ушедших в первой половине II тысячелетия до н. э. из Верхней Месопотамии через Евфрат в Сирийскую степь и далее в Палестину. Состав этих племен еще не совпадал со сложившимся позже еврейским народом» (Тантлевский, И.Р. Введение в Пятикнижие. С. 127).

53

Русское слово «еврей» восходит к ивритскому иври через греческое, а точнее — грековизантийское посредство; оно происходит от греко-визант. Έβρέος (эвреос), в свою очередь восходящему к греч. форме Έβραιος (эбрайос). От последнего происходит латинское Hebraeus (отсюда — гебраистика как обозначение науки о еврейских древностях, текстах на иврите, шире — об ивритоязычной культуре евреев), а от него — нем. Hebräer, англ. Hebrew, франц. Hébreu и т. д.

54

См.: Дьяконов, И.М. Переселение заречных племен (‘ибрим) / И.М. Дьяконов // История Древнего Востока: в 2 ч. М., 1988. Ч. 2. С. 269 ff.; Дьяконов, И.М. Переселение «заречных племен» и «народов моря» / И.М. Дьяконов // История Древнего мира. Ч. 1. [Ранняя Древность]. 3-е изд. М., 1989. С. 249 ff.; Bright, J. History of Israel. 3 ed. / J. Bright. Philadelphia, 1981. P. 55 ff., 8, 96; Dever, W.G. Palestine in the Second Millenium BCE: The Archaeological Picture / W.G. Dever // Israelite and Judean History / ed. by J.H. Hayes and J. Maxwell Miller. Philadelphia, 1977. P. 85 ff.; Speiser, E.A. The Patriarchs and Their Social Background / E.A. Speiser // The Patriarchs and Judges. The World History of the Jewish People / ed. by B. Mazar. Brunswick, 1971; Yeivin, S. The Patriarchs in the Land of Canaan / S. Yeivin // Ibid.

55

Некоторые исследователи и сейчас придерживаются подобной точки зрения. См., например: Lemche, N.P. Early Israel / N.P. Lemche. Leiden, 1985. P. 1–32.

56

Дьяконов, И.М. Переселение заречных племен (‘ибрим). С. 275.

57

Тантлевский, И.Р. Введение в Пятикнижие. С. 138.

58

Там же. С. 131–132.

59

Согласно первоначальной гипотезе У. Олбрайта, время жизни Авраама относится к периоду Средней бронзы I — ко времени ок. 2100–1900 гг. до н. э. Однако в свете новых археологических данных эта гипотеза, как замечает И.Р. Тантлевский, «представляется некорректной, ибо это был неурбанистический период и каких-либо археологических находок, относящихся к данному времени, при раскопках соответствующих палестинских городов сделано не было». См. также: Mazar, B. The Middle Bronze Age in Canaan / B. Mazar // The Early Biblical Period: Historical Studies / ed. by Sh. Ahituv and B.A. Levine. Jerusalem, 1986. P. 1–34.

60

Отмечая разницу в употреблении названий иври («еврей») и йисраэли («израильтянин»), И.М. Дьяконов пишет: «…первым термином обозначается такое лицо из числа племен ‘ибри, которое либо не входит (вообще или в данное время) в состав членов израильского племенного союза [утратило племенные связи], а позже в состав подданных Израильского или Иудейского царства, либо же изображено в разговоре с собеседником [чужеземцем], который не может быть в курсе [тонкостей] данной племенной структуры [племенных родословий]; таким образом, всякий член израильского племенного союза — ‘ибри, но не всякий ‘ибри — израильтянин; первый термин — общеэтнический, второй обозначает племенную, а позже государственную принадлежность» (Дьяконов, И.М. Переселение заречных племен (‘ибрим). С. 273–274). Ср. также: «…в Библии термин иври… применяется к израильтянам (включая иудеев), но лишь в специфических случаях, а именно, когда речь вложена в уста чужестранца, который, по-видимому, предполагается не разбирающимся в племенном делении, существующем в Палестине, или в уста израильтянина, разговаривающего с таким чужестранцем. Кроме того, термин иври применяется к соотечественнику, утерявшему родоплеменную связь с общинами Израиля, например к еврею, не входящему в состав государства Израиль, а подчинившемуся филистимлянским городам-государствам (1 Сам [1 Цар] 14:21), или к попавшему в долговую кабалу, или к находящемуся на чужбине. Таким образом, в древности термин «израильтянин» означал лицо, принадлежащее к одной из общин племенного союза (а позже государства) Израиль, а термин «еврей» — лицо той же народности и того же языка, но безотносительно к его принадлежности к такой общине. Вероятно, первоначально так могли быть обозначены и члены неизраильских племен, говоривших на близких диалектах и возводивших себя к тем же… предкам» (Дьяконов, И.М. Иврит (еврейский язык) / И.М. Дьяконов // Языки древней Передней Азии. М., 1967. С. 356).

61

См.: Bright, J. History of Israel / J. Bright. Philadelphia, 1967.

62

В современной еврейской традиции обозначения «евреи», «народ Израиля» и «иудеи» употребляются как синонимичные. В европейской традиции слово «иудаизм», образованное от йеѓуди («иудей»), стало обозначением еврейской религии (в самом же иудаизме нет деления на народ и конфессию). Точнее, термин «иудаизм» образован от греч. iudaismos, впервые употребленного во 2-й Книге Маккавеев, или 2-й Книге Маккавейской (2 Мак 2:21; 4:38), как обозначение еврейской религии в противовес греческому язычеству. От греч. Ίυδαιος, передающего ивритское йеѓуди, происходят лат. Judaeus, нем. Jude, англ. Jew, франц. Juif, польск. źyd. Эти слова используются в данных языках для обозначения еврея вообще, в то время как образования от корня иври — для обозначения древнего еврея. Из польского языка было заимствовано и русское жид, приобретшее негативный и оскорбительный смысл (и таковым оно было уже в Речи Посполитой, откуда евреи попали в состав царской России). Именно поэтому еще Екатерина II ввела стилистическое разграничение слов «еврей» и «жид»: первое стало восприниматься как литературное и нейтральное, второе — как простонародное и оскорбительное.

63

Ав соответствует второй половине июля — первой половине августа по европейскому календарю.

64

Позднее закрепилось латинское название, хотя речь идет о переводе на греческий язык. Александрийские евреи именовали этот перевод τα-Βιβλια (греч. «[истинные] Книги»), откуда и происходит европейское название Писания — Библия.

65

Толковники — иудейские мудрецы-хахамим (от иврит. хохма — «мудрость»), осуществившие перевод. Согласно преданию, их было не семьдесят, но семьдесят два — по шести человек от колен Израилевых (см. сноску 2 на с. 47); число переводчиков в названии Септуагинты округлили до семидесяти. В научных примечаниях и комментариях Септуагинта традиционно обозначается римской цифрой LXX.

66

Шифман, И.Ш. Ветхий Завет и его мир / И.Ш. Шифман. М., 1987. С. 14.

67

Легенда сохранилась в «Послании Аристея» (предположительно II в. до н. э.), написанном по-гречески неким анонимным автором-евреем в форме письма грека Аристея, придворного Птолемея II, к своему брату Филократу. В нем рассказывается о том, как царь Птолемей приказал перевести на греческий язык Священное Писание евреев. Он отправил письмо в Иерусалим первосвященнику Элеазару с просьбой прислать в Александрию самых опытных переводчиков, сопроводив это письмо ценными дарами для Храма. Аристей во главе египетской делегации прибыл в Иерусалим и привез с собой 72-х мудрецов (по 6 человек от каждого колена Израилева), равно безупречно знающих Тору и греческие обычаи. После возвращения Аристей подробно описывает царю Птолемею Иудею, Иерусалим, Храм и службу в нем, царь же устраивает десятидневный пир в честь прибывших мудрецов и убеждается в их великой мудрости. Затем мудрецы отправляются на о. Парос (Фарос) и там, обеспеченные всем жизненно необходимым, принимаются за беспримерный труд перевода Торы на греческий язык. Они завершают его за 72 дня. Царь вместе с представителями еврейской общины Александрии одобрил этот перевод, и мудрецы с богатыми дарами отправились назад в Иерусалим. (При этом автор «Послания Аристея» утверждает, что иудаизм совершенно не противоречит греческой философии; это соответствовало взглядам высших слоев еврейского общества в Александрии.) Впоследствии к этому добавилась легенда о том, что все 72 перевода, выполнявшиеся самостоятельно, совпали до последней буквы, что было расценено как чудо. Христианская традиция прибавила новые детали к этой легенде. Согласно христианскому преданию, одним из толковников был старец Симеон, или Симеон Богоприимец, прозванный так потому, что он воспринял младенца Иисуса из рук Марии, когда она принесла его в Иерусалимский Храм, и провозгласил в нем Сына Божьего и Мессию. Предание гласит, что, по определению Божьему, Симеон не мог уйти из мира земного, не дождавшись Христа (Лук 2:25–35). Сама эта легенда является безусловным свидетельством и наглядным символом тесной преемственной связи между иудейской (ветхозаветной) и христианской (новозаветной) традициями.

68

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы / С.С. Аверинцев // История всемирной литературы: в 9 т. Т. 1. С. 503.

69

Там же.

70

Из других ранних переводов Библии на другие языки следует назвать восточноарамейский (сирийский) — Пешитта (букв. «Простая»; I–III вв.), коптский (III в.), эфиопский — Орит (V–VI вв.), древнеармянский (V в.). В Х в. перевод Танаха на арабский язык выполнил выдающийся еврейский мыслитель и экзегет Саадия Гаон.

71

Согласно одной из версий, прозвище Маккаби образовано от слова маккевет («молот»), ибо братья Маккавеи обрушились на притеснителей как молот. Согласно второй, прозвище представляет собой аббревиатуру-акроним, включающую начальные буквы строки Торы: Ми камоха баэлим Йа — «Кто, как Ты, среди богов [сильных], Господи?» (Исх 15:11; ср. Синодальный перевод: «Кто, как Ты, Господи, между богами?»).

72

Существуют два извода Талмуда, различающиеся именно Гемарой: Иерусалимский Талмуд (его Гемара создавалась в Эрец Йисраэль — Земле Израиля) и Вавилонский Талмуд (его Гемара создавалась в бывшей Вавилонии, куда во II–III вв. передвигаются центры еврейской культуры).

73

Идумея (Эдом) — страна, на юге граничившая с Израильским царством, а затем с Иудеей. Идумея была захвачена в ходе Маккавейских войн, а идумеяне насильственно обращены в иудаизм. Это был первый и последний подобный случай в еврейской истории. В I в. н. э. еврейские мудрецы принимают постановление, запрещающее не только насильственное обращение в иудаизм, но также и миссионерскую деятельность (агитацию за это обращение). Прецедентом послужила именно деятельность прозелита Ирода, принесшего неисчислимые беды народу Иудеи.

74

Духовные учители еврейского народа совместили в его сознании даты гибели Первого и Второго Храмов: они отмечаются скорбным днем траура и поста 9 Ава — в силу воспитанного пророками и законоучителями представления видеть во всех бедах и несчастьях не случайность, но кару Божью.

75

Рабби (иврит. «учитель мой») — почтительное обращение к учителю, мудрецу, знатоку Торы.

76

Поэзия и проза Древнего Востока. С. 589.

77

См. об этом подробнее: Фрэзер, Дж. Фольклор в Ветхом Завете / Дж. Фрэзер. М., 1989. (Речь в этой книге идет не о фольклорных поэтических формах, но о самих древних преданиях и обычаях.)

78

Цит. по: Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 277.

79

Цит. по: Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 277.

80

Цит. по: Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 278.

81

Цит. по: Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 278.

82

При этом необходимо принять во внимание, что речь героя о себе в третьем лице свойственна древним текстам и неоднократно встречается в Книге Бытия (Быт 42:10; 44:723 и др.) и других библейских книгах.

83

См. подробнее: Тантлевский, И.Р. Введение в Пятикнижие. С. 52–71.

84

Под «Шестикнижием» Ю. Вельгаузен имел в виду Пятикнижие и тесно примыкающую к нему по сюжету Книгу Иисуса Навина.

85

См. на русском языке издание книги Ю. Вельгаузена «Geschichte Israels» (1878): Вельгаузен, Ю. Введение в историю Израиля / Ю. Вельгаузен; пер. с нем. Н.М. Никольского. СПб., 1909.

86

Eissfeldt, O. Einleitung in das Alte Testament / O. Eissfeldt. Tübingen, 1964. S. 265.

87

Ibid. S. 267.

88

De Wette, W.M.L. Dissertatio critica, qua Deuteronomium a prioribus Pentateuchi libris diver sum alius ejusdam recentioris auctoris opus esse demonstrator / W.M.L. De Wette. Jena, 1805. 64

89

См.: Kaufmann, Y. Toledot ha'emunah hayysra'elit. Vol. 1–8 / Y. Kaufmann. Jerushalayim; Tel-Aviv, 1946–1947 (на иврите); англ. вариант: The Religion of Israel. From Its Beginnings to the Babylonian Exile / trans. and abridged by M. Greenberg. Vol. 1–2. Chicago, 1960.

90

См.: Priests and Levites // The Interpreter's Dictionary of the Bible / ed. by G.A. Buttrick. Nashville, 1962. Vol. 3. P. 876–889.

91

См.: Priests and Levites // The Illustrated Bible Dictionary / ed. by N. Hillyer. Wheaton, 1980. P. 1266–1273.

92

О концепциях, альтернативных «документальной гипотезе», см.: Тантлевский, И.Р. Введение в Пятикнижие. С. 72–80.

93

См.: Kassuto, M.D. Torat ha-Te'udot / M.D. Kassuto. Yerushalayim, 1941 (на иврите; англ. вариант: Cassuto, U.A. The Documentary Hypothesis / U.A. Cassuto. Jerusalem, 1961); Idem. Perush al Sefer Shemot. Yerushalayim, 1942 (на иврите; англ. вариант: Cassuto, U.A. Commentary on the Book of Exodus / U.A. Cassuto. Jerusalem, 1967); Idem. Perush al Sefer Bereshit: Me-Adam ad Noah. T. 1–2. Yerushalayim, 1944–1949 (на иврите; 2-е изд. — 1978; англ. вариант: Cassuto U.A. Commentary on the Book of Genesis. Vol. 1–2 / U.A. Cassuto. Jerusalem, 1961–1964.

94

См.: Speiser, E.A. Genesis / E.A. Speiser. N. Y., 1964. P. XXXVII ff.

95

Тантлевский, И.Р. Введение в Пятикнижие. С. 76.

96

См.: Cross, F.M. The Epic Tradition of Early Israel: Epic Narrative and the Reconstruction of Early Israelite Institutions / F.M. Cross // The Poet and the Historian. Essays in Literary and Historical Biblical Criticism / ed. by R.E. Friedman. Chicago, 1983. P. 13–40.

97

Rad, G. von. The Problem of the Hexateuch and Other Essays / G. von Rad; trans. by E.W.T. Dicken. Edinburgh, 1966.

98

Gunckel, H. Legends of Genesis: The Biblical Saga and History / H. Gunckel; trans. by W.R. Carruth. N. Y., 1964 (первое издание книги вышло на немецком языке в 1901 г.). С именем Х. Гункеля связано появление принципиально иного, нежели исторический критицизм (нем. Zeitgeschichte), метода в изучении Библии, основанного на сравнительно-литературоведческом подходе и продолжающего традицию И.Г. Гердера: это метод Formgeschichte (история литературных форм), или Gattungsgeschichte (история литературных жанров), или формально-критический метод. См. также работу Гункеля: The Psalms: A Form-critical Introduction / trans. by T.M. Horner. Philadelphia, 1967. Методику Гункеля развивал его друг и коллега Г. Грессман (см. след. сноску).

99

См.: Gressmann, G. Mose und seine Zeit / G. Gressmann. Göttingen, 1913; Idem. Altorientalische Text und Bilder. Bd. 1–2. Göttingen, 1909–1927.

100

Шифман, И.Ш. Введение // Учение: Пятикнижие Моисеево / И.Ш. Шифман; пер., введ. и коммент. И.Ш. Шифмана. М., 1993. С. 6.

101

См.: Шифман, И.Ш. Введение. С. 8–9.

102

Цит. по: Пятикнижие Моисеево, или Тора: иврит. текст с рус. пер. и коммент., основанным на классич. толкованиях: в 5 т. / под общ. ред. проф. Г. Брановера. М.; Иерусалим, 1991–1996. Т. 1: [Книга] Брейшит. С. 22.

103

Каббала (иврит. «преемственность», «традиция») — еврейское религиозное мистическое учение, основанное на символическом прочтении Торы, на соединении рационалистического толкования Писания (в том числе путем исследования цифровых значений букв и слов) и внерационального, чувственного опыта постижения непостижимого и бесконечного Бога (Эйн-Соф), проявляющего Себя в мире через определенные атрибуты-сфирот — сферы, или каналы, эманации (греч. «истечение») Божественной энергии в мир. Каббала формируется в эпоху Раннего и Зрелого Средневековья (трактаты Сэфер Йецира — «Книга Созидания» — и Сэфер га-Зогар — «Книга Сияния»).

104

См., например: Авиэзер, Н. В начале: Сотворение Мира — Тора и наука / Н. Авиэзер. Тель-Авив, 1995; Крейг, У.Л. Самое начало: Происхождение Вселенной и существование Бога / У.Л. Крейг. Чикаго, 1990; Hoyle, F. Astronomy and Cosmology: A Modern Course / F. Hoyle. San Francisco, 1975.

105

Лишь в постбиблейском иврите слово давар приобретает значение «вещь».

106

Гёте, И.В. Собр. соч.: в 10 т. / И.В. Гёте. М., 1976. Т. 2. С. 47.

107

Там же. Т. 1. М., 1975. С. 386.

108

Поэзия небес: Бог и человек в русской классической поэзии XVIII–XX веков. СПб., 2000. С. 25.

109

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 279. Текст Торы С.С. Аверинцев цитирует в собственном переводе.

110

Там же.

111

В том, что Дней Творения именно семь, а также в счете седмицами, вероятно, отражается общее, архетипическое, свойство древнего сознания, особенно ближневосточного и средиземноморского. Семидневная неделя, связанная с движением семи планет, известна уже в вавилонском календаре, который заимствовали евреи в Вавилонском плену. Это, однако, не означает, что они раньше не считали седмицами. Известно, что в библейском мире летоисчисление велось также семилетиями (см. далее); о семилетиях человеческой жизни говорит в одноименной поэме афинский государственный деятель и поэт Солон (VI в. до н. э.) и т. п.

112

См.: Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 41.

113

Мидраш (от иврит. дараш — «толковать», «искать скрытый смысл») — экзегетический, герменевтический и гомилетический (гомилетика — искусство проповеди) жанр в иудейской традиции. Наиболее древние Мидраши представлены в Талмуде, более поздние — в отдельных сборниках Мидрашей.

114

Вейсман, М., рабби. Мидраш рассказывает: в 6 т. / рабби М. Вейсман. Иерусалим, 1990. Т. 1. Берешит. Кн. 1. С. 18.

115

См.: Авиэзер, Н. В начале: Сотворение Мира — Тора и наука.

116

Когэн, Г. Суббота / Г. Когэн // Евреи и еврейство: сб. историко-философских эссе / сост. Р. Нудельман. Иерусалим, 1991. С. 52–53.

117

Когэн, Г. Суббота. С. 53.

118

Там же. С. 53–54.

119

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 47.

120

Фромм, Э. Субботний ритуал / Э. Фромм // Евреи и еврейство: сб. историко-философских эссе. С. 58–59.

121

Когэн, Г. Суббота. С. 52.

122

Фромм, Э. Субботний ритуал. С. 60.

123

Гешель, А.-И. Архитектура времени / А.-И. Гешель // Евреи и еврейство: сб. историко-философских эссе. С. 65.

124

Там же. С. 66.

125

Гешель, А.-И. Архитектура времени. С. 66–67.

126

См.: Дьяконов, И.М. Праотец Адам / И.М. Дьяконов // Восток. 1992. № 1. С. 52.

127

Соловейчик, Й.Б. Община Завета. С. 23, 24–25.

128

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 52.

129

См.: Тантлевский, И.Р. Введение в Пятикнижие. С. 104.

130

См.: О Ба‘лу. Угаритское поэтическое повествование / пер. с угарит., введ. и коммент. И.Ш. Шифмана. М., 1999. С. 45 ff., 254, 272.

131

По мысли И.Р. Тантлевского, имеется в виду место на востоке от Ханаана (Тантлевский, И.Р. Введение в Пятикнижие. С. 104).

132

Поэзия и проза Древнего Востока. С. 639.

133

Соловейчик, Й.Б. Община Завета. С. 26.

134

Там же.

135

Агада: Сказания, притчи, изречения Талмуда и Мидрашей. М., 1993. С. 11.

136

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 57.

137

См.: Крамер, С.Н. История начинается в Шумере / С.Н. Крамер. М., 1991. С. 152.

138

Пятикнижие Моисеево, или Тора: иврит. текст с рус. пер. и коммент., основанным на классич. толкованиях: в 5 т. / под общ. ред. проф. Г. Брановера. Т. 1. Брейшит. С. 51.

139

Цит. по: Лейбович, Н. Новые исследования Книги Брейшит в свете классических комментариев / Н. Лейбович. Иерусалим, 1997. С. 21.

140

Там же.

141

См.: Фрэзер, Дж. Фольклор в Ветхом Завете. С. 29–48.

142

Иванов, В.В. Древо познания / В.В. Иванов // Мифы народов мира: в 2 т. М., 1991–1992. Т. 2. С. 407.

143

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 56.

144

Шифман, И.Ш. Комментарии / И.Ш. Шифман // Учение: Пятикнижие Моисеево / пер., введ. и коммент. И.Ш. Шифмана. М., 1993. С. 271.

145

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 56.

146

Шифман, И.Ш. Комментарии. С. 271.

147

Поэзия и проза Древнего Востока. С. 600.

148

Агада: Сказания, притчи, изречения Талмуда и Мидрашей. С. 14.

149

См.: Там же.

150

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 60.

151

Дьяконов, И.М. Люди города Ура / И.М. Дьяконов. М., 1990. С. 44.

152

Дьяконов, И.М. Люди города Ура. С. 45.

153

Керувы, или керубы (ед. ч. керув; мн. ч. керувим, или крувим), — в древнейших текстах Танаха крылатые духи стихий с ликом человека или льва; впоследствии были осмыслены как особый разряд ангелов; в русской традиции ивритское множественное число стало единственным: херувим — херувимы.

154

Вейсман, М., рабби. Мидраш рассказывает: в 6 т. Т. 1. Берешит. Кн. 1. С. 89.

155

Там же.

156

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 70.

157

Там же.

158

И.Р. Тантлевский ссылается на известного востоковеда и библеиста Е. Спейзера: Speiser, E. Genesis / E. Speiser. N.Y., 1980. P. 32–33.

159

Тантлевский, И.Р. Введение в Пятикнижие. С. 115–116.

160

Там же. С. 116.

161

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 71.

162

См.: Вейсман, М., рабби. Мидраш рассказывает: в 6 т. Т. 1. Берешит. Кн. 1. С. 90.

163

См.: Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 74.

164

Бодлер, Ш. Цветы зла; Обломки; Парижский сплин; Искусственный рай; Эссе; Дневники; Статьи об искусстве / Ш. Бодлер. М., 1997. С. 122.

165

Михеев, К. Стихи Мнемозине / К. Михеев. М., 2002. С. 196.

166

См. далее главу «Жанр апокалипсиса в древнееврейской литературе» (параграф «Апокрифическая апокалиптика (Книга Еноха)»). См. также: Тантлевский, И.Р. Книги Еноха / И.Р. Тантлевский. М.; Иерусалим, 2000.

167

Lucifer (лат. «несущий свет») — так Иероним Блаженный, создатель Вульгаты, классического латинского перевода Библии, перевел стоящее в греческом тексте Нового Завета слово «Денница» («Утренняя звезда»), обозначавшее планету Венеру и связавшееся еще в иудейском сознании со всем нечистым и языческим (в силу того, что Венера была воплощением на звездном небе богинь плодородия и сексуальности). В христианской традиции именование «Люцифер» стало пониматься как одно из личных имен сатаны.

168

Аверинцев, С.С. Иудаистическая мифология / С.С. Аверинцев // Мифы народов мира: в 2 т. М., 1991–1992. Т. 1. С. 585.

169

Уже в Вавилонском Талмуде (Мегилла 3а) Онкелос отождествлен с прозелитом Аквилой, выполнившим около 130 г. н. э. перевод Танаха на греческий язык.

170

Цит. по: Герц, Й. Комментарий // Пятикнижие и ѓафтарот. С. 33.

171

См.: Вулли, Л. Ур Халдеев / Л. Вулли. М., 1961.

172

Одним из первых обратил на это внимание и исследовал типологические схождения мифов о потопе в различных культурах выдающийся мифолог и культуролог Дж. Фрэзер (см.: Фрэзер, Дж. Фольклор в Ветхом Завете).

173

Топоров, В.Н. Потоп / В.Н. Топоров // Мифы народов мира: в 2 т. Т. 2. С. 324.

174

В еврейской традиции Хесен (Милосердие, Любовь) и Дин (Суд), или Гвура (Сила), — важнейшие атрибуты Бога, через которые Он осуществляет управление миром, и прежде всего через Хесед. В Каббале Хесед и Дин (Гвура) — две из двенадцати сфирот, сфер эманации трансцендентного Бога в мир.

175

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 87.

176

Как в древней, так и в современной еврейской традиции срок первого траура после погребения составляет семь дней.

177

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 87.

178

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 91.

179

Нынешний еврейский календарь (солнечно-лунный) и названия месяцев были вынесены из Вавилонского плена. В Торе месяцы имеют другие названия, но чаще всего именуются порядковыми номерами. Вероятно, на еврейский календарь эпохи Исхода из Египта оказал влияние календарь египетский (солнечный), однако ранее, в эпоху патриархов, он был лунным, как и вавилонский, и год начинался осенью, что и отражается в древних сказаниях, зафиксированных в Книге Бытия.

180

Агада: Сказания, притчи, изречения Талмуда и Мидрашей. С. 20.

181

Этот праздник будет дальше установлен, согласно Торе, Самим Богом и назван Праздником Труб, ибо он начинался в древности с трубления в особые ритуальные серебряные трубы священниками, служившими в Скинии Завета, а затем в Иерусалимском Храме. Сейчас встреча Новолетия в еврейской традиции начинается с трубления в шофар — древний инструмент, изготовленный из бараньего рога.

182

Аверинцев, С.С. Ной / С.С. Аверинцев // Мифы народов мира: в 2 т. Т. 2. С. 226.

183

В фольклоре разных народов под влиянием Библии возникли сказания и песни о потопе, например в русском народном творчестве — духовные стихи о потопе и Ное, часто представляющие собой парафраз библейского текста: «В страхе смертном находился, / Когда ветр с водой сразился, / Ной с семьей. / Черным враном извещался — / Вран к ковчегу возвращался: / Все земли нет…» В белорусском фольклоре возник «Сказ о Стратим-пти-це» — сказание о гордой птице, не пожелавшей спасаться в Ноевом ковчеге и потому не оставившей потомства.

184

См.: Багдановiч, М. Збор творау: у 2 т. / М. Багдановiч. Мiнск, 1988. Т. 1. С. 274–275. См. также: Сiнikа, Г.В. Бiблiя як феномен культуры i лiтаратуры. Ч. I. Духоуны i мастацкi свет Торы: Кнiга Быцця. С. 227–228.

185

См.: Вейсман, М., рабби. Мидраш рассказывает: в 6 т. Т. 1. Берешит. Кн. 1. С. 133–134.

186

Праздник Суккот своими древними корнями связан с осенним сбором урожая, но, будучи переосмыслен в русле монотеизма, в Торе он связывается с сорокалетним блужданием в пустыне после Исхода из Египта: временное жилище (шалаш) с крышей из веток и пальмовых листьев, через которую просвечивает небо, должно напомнить человеку, что истинной опорой и защитой для него является Господь.

187

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 114.

188

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 108.

189

См.: Parrot, A. Ziggurats et tour de Babel / A. Parrot. Paris, 1949; Idem. La tour de Babel. Neuchatel, 1953.

190

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 119–120.

191

Агада: Сказания, притчи, изречения Талмуда и Мидрашей. С. 22.

192

Там же.

193

Агада: Сказания, притчи, изречения Талмуда и Мидрашей. С. 25–26.

194

Агада: Сказания, притчи, изречения Талмуда и Мидрашей. С. 22.

195

Там же.

196

Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. / А.В. Мень. М., 1991–1992. Т. 2: Магизм и Единобожие. С. 302–303.

197

Необычное выражение «иди-иди себе!» еврейские комментаторы уже давно трактовали как «иди-иди к себе!», как призыв не только к движению навстречу Богу, но и к самопознанию.

198

Определение, данное Аврааму апостолом Павлом (Рим 4:11).

199

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 127.

200

Аверинцев, С.С. Авраам / С.С. Аверинцев // Мифы народов мира: в 2 т. Т. 1. С. 25.

201

См.: Паскаль, Б. Мысли о религии / Б. Паскаль. М., 1902. С. 12.

202

Возможно также, что это древнее название связано с именем ханаанейского бога Шалимму.

203

В оригинале первым стоит слово Адонаи («Господь»), а затем — Тетраграмматон, который также заменяется словом «Господь», поэтому все выражение можно перевести и как «Владыка Господи!»

204

Отсюда и крылатое выражение, пришедшее из талмудических комментариев: «Нет звезды для иудеев» — в значении «нет жестко предопределенной судьбы», ведь именно по звездам гадали язычники и определяли судьбу человека (ср. выражение «родиться под счастливой звездой»).

205

Нечто подобное, но при заключении договоров между царями и их вассалами, зафиксировано в ритуалах других народов месопотамско-ханаанейского региона. Так, И.Р. Тантлевский отмечает: «На еврейском языке понятие «заключить Завет» часто передается выражением, буквально означающим «разрубить (рассечь) Завет»… Параллель можно обнаружить в аморейских текстах из Мари, где идиома «убить осленка» была эквивалентна фразе «заключить завет». Идиоматическое выражение «разрубить завет» встречается в тексте из сирийской Катны XV в. до н. э. Дело в том, что при заключении союза (завета; в частности, между сюзереном и вассалом) практиковалось рассечение животного (животных) на две половины и прохождение договаривающихся сторон между ними…» (Тантлевский, И.Р. Введение в Пятикнижие. С. 136). Одним из первых к исследованию подобных параллелей между древними ритуалами обратился Дж. Фрэзер в книге «Фольклор в Ветхом Завете» (см. главу «Договор между Богом и Авраамом»).

206

В Синодальном переводе курсивом выделены слова, отсутствующие в оригинале, но необходимые, по мнению переводчиков, для правильного понимания текста.

207

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 138–139.

208

Там же. С. 140.

209

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 159–160.

210

Агада: Сказания, притчи, изречения Талмуда и Мидрашей. С. 28.

211

Агада: Сказания, притчи, изречения Талмуда и Мидрашей. С. 34–35.

212

Нахор — согласно Книге Бытия, дед и брат Авраама. Возможно, город был основан кем-то из них и назван его именем.

213

Современные исследователи отмечают, что имена всех трех еврейских патриархов — аморейские по происхождению и в более поздние времена встречаются редко. Это является еще одним подтверждением, что предки евреев принадлежали к амореям-сутиям (см., например: Тантлевский, И.Р. Введение в Пятикнижие. С. 132–133). Показательно, что в Танахе больше не встречаются герои с именами Авраам, Йицхак, Йааков.

214

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 246.

215

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 281.

216

Аверинцев, С.С. Иосиф / С.С. Аверинцев // Мифы народов мира: в 2 т. Т. 1. С. 558.

217

Манн, Т. Иосиф и его братья: доклад / Т. Манн; пер. Ю. Афонькина // Иосиф и его братья: роман: в 2 т. / Т. Манн; пер. С. Апта. М., 1987. С. 710.

218

Там же. С. 706.

219

Египтологи до сих дискутируют относительно даты вступления Рамсеса II на престол. Разбежка составляет примерно 14 лет: согласно одной хронологии, он начал царствовать в 1304 г. до н. э., согласно другой — в 1279 г. до н. э. Мы следуем примерной дате, указанной И.Р. Тантлевским (Тантлевский, И.Р. Введение в Пятикнижие. С. 183).

220

См.: Монтэ, П. Египет Рамсесов / П. Монтэ; пер. с франц. Ф.Л. Мендельсона. М., 1989; Тантлевский, И.Р. Введение в Пятикнижие. С. 169–182; Sarna, N. Exploring Exodus / N. Sarna. N.Y., 1986.

221

Цит. по: Тантлевский, И.Р. Введение в Пятикнижие. С. 178.

222

Там же. С. 179.

223

См.: Там же. С. 182.

224

Среди огромного количества работ о Моисее наиболее заслуживающими внимания являются следующие: Allbright, W.F. Some Remarks on the Song of Mose in Deuteronomy XXXII / W.F. Allbright // Vetus Testamentum. 1959. Vol. 9; Auerbach, E. Moses / E. Auerbach. Amsterdam, 1953; Buber, M. Moise / M. Buber. Paris, 1957; Johnson, R.F. Moses / R.F. Johnson // The Interpreter's Dictionary of the Bible. Vol. 3. P. 440–450; Cazelles, H. A la recherché de Mose / H. Cazelles. Paris, 1979; Coats, G.W. Moses. Heroic Man, Man of God / G.W. Coats. Sheffi eld, 1988; Cohen, J. The Origins and Evolution of the Moses Nativity Story / J. Gohen. Leiden, 1993; Jepsen, A. Mose und die Leviten / A. Jepsen // Vetus Testamentum 31 (1981). S. 318–332; Kenk, A. Moses and Jesus: The Birth of the Savior / A. Kenk // Judaism 42 (1993). P. 43–49; McKenzie, J.L., S.J. Moses / J.L., S.J. McKenzie // Dictiohary of the Bible / J.L., S.J. McKenzie. N. Y.; London; Toronto; Sydney; Tokyo; Singapure, 1995. P. 586–590; Rowley, H.H. Mose und der Monotheismus / H.H. Rowley // Zetschrift für die alttestamentliche Wissenschaft. 1957. Bd. 69; Schmid, H. Mose: Belieferung und Geschichte / H. Schmid. Berlin, 1968; Van Seters, J. Moses / J. Van Seters // Encyclopedia of Religion / ed. by M. Eliade. N.Y., 1987. Vol. 10. P. 115–121; Widengren, G. What Do We Know About Moses? / G. Widengren // Proclamation and Presence: Old Testament Essays in Honour of G.H. Davies / ed. by J.I. Durham and J.R. Porter. London, 1970. P. 21–47; Аверинцев, С.С. Моисей / С.С. Аверинцев // Мифы народов мира: энциклопедия: в 2 т. М., 1991–1992. Т. 2. С. 164–168; Моисей // Краткая еврейская энциклопедия: в 11 т. / гл. ред. И. Орен (Надель), М. Занд. Иерусалим, 1976–2001. Т. 5. Кол. 404–422; Тантлевский, И.Р. Введение в Пятикнижие. С. 169–220.

225

См.: Фрейд, З. Человек по имени Моисей и монотеистическая религия / З. Фрейд. М., 1993.

226

См.: Моисей // Краткая еврейская энциклопедия: в 11 т. Т. 5. Кол. 404–422.

227

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 287.

228

Там же.

229

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 291.

230

Мидраш «снимает» этот алогизм, сообщая, что после издания указа фараона Амрам развелся с Йохэвед, боясь, что у него еще родятся сыновья и будут обречены на гибель. Однако Мирьям настояла, чтобы отец вернулся к матери, и Амрам и Йохэвед поженились вновь.

231

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 295.

232

В Торе приводится народная этимология имени Моисея. Его научная этимология возводится к египетскому mos — «ребенок», «дитя», «сын» (ср. имена египетских фараонов: Рамос — «сын Ра», Тутмос — «сын Тута (Тота)» и т. п.; ср. также коптское mose с тем же значением). Однако это вовсе не доказывает однозначно египетское происхождение Моисея. Имя, данное египетской царевной найденному ею еврейскому младенцу, вполне могло быть египетским. Кроме того, И.Ш. Шифман отмечает, что слово моше — архаическое семитское слово, которое употреблялось (например, в угаритских текстах) в значении «сын» (см.: Шифман, И.Ш. Ветхий Завет и его мир / И.Ш. Шифман. М., 1987. С. 127; Он же. Введение. Комментарии // Учение: Пятикнижие Моисеево. М., 1993. С. 36, 292).

233

Агада: Сказания, притчи, изречения Талмуда и Мидрашей. С. 54.

234

Агада: Сказания, притчи, изречения Талмуда и Мидрашей. С. 54.

235

Действие происходит недалеко от Красного моря, но Библия имеет в виду не само Красное море, а какие-то болотистые лиманы или цепочку горьких (соленых) озер, которые можно было реально перейти и которые не существуют сегодня. В свою очередь, возможно, на название «Красное море», которое принято в европейской культуре и которому до сих пор нет внятного объяснения, повлияло то, что в английском переводе Ветхого Завета название моря звучит как Reed Sea (Тростниковое море), а в переводе Нового Завета — как Red Sea (Красное море).

236

Мень, А. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. Т. 2. Магизм и Единобожие. С. 286–287.

237

Аверинцев, С.С. «Боже! Ты — Бог мой!» / С.С. Аверинцев // Литературная газета. 1991. № 2. С. 14.

238

Отсюда и один из важнейших праздников в иудейской традиции — Шавуот (букв. «Седмицы») — праздник дарования Торы, празднуемый на пятидесятый день после праздника Песах (Пасхи). В христианской традиции это событие именуется Пятидесятницей, но большого значения не имеет, ибо переосмысливается как праздник сошествия Духа Святого на апостолов, собравшихся в Иерусалиме на празднование праздника Шавуот (Деян 2:1—21); христианская Пятидесятница именуется также праздником Троицы, ибо сошествие Духа Святого — проявление Триединого Божества.

239

Какая из гор Хоривского хребта отождествлялась с библейским Синаем, наукой до сих пор точно не установлено. Согласно иудейской традиции, это место таинственно сокрыто самим Господом. Христианская традиция более определенно указывает на одну из вершин, которую мусульмане именуют Джабал Муса — Гора Мусы, т. е. Моисея (с этим соглашается и часть исследователей).

240

Ренан, Э. История Израильского народа: в 2 т. / Э. Ренан. СПб., 1908. Т. 1. С. 87.

241

Вероятно, Синай почитался как священное место у ханаанейских и месопотамских племен еще в глубокой древности: этимологически это название связано с именем шумероаккадского бога Сина.

242

Герц, Й. Комментарий // Пятикнижие и ѓафтарот. С. 386.

243

Герц, Й. Комментарий. С. 386.

244

Соловьев, В.С. История и будущность теократии / В.С. Соловьев // Сочинения. СПб., 1914. Т. 4. С. 435.

245

Герц, Й. Комментарий. С. 389.

246

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 295.

247

Тантлевский, И.Р. Введение в Пятикнижие. С. 208.

248

Вайнфельд, М. Уникальность Декалога и его место в еврейской традиции / М. Вайнфельд // Библейские исследования: пер. с иврита и англ. / сост. проф. Б. Шварц. М., 1997. С. 357.

249

Герц, Й. Комментарий. С. 390.

250

Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. Т. 2. Магизм и Единобожие. С. 227.

251

Тфиллин (от иврит. тфилла — «молитва») — специальные молитвенные принадлежности из кожи (кожаные коробочки, в которые помещены маленькие пергаментные фрагменты Торы), крепящиеся над глазами и на левой руке специальными ремешками перед молитвой; греч. обозначение — филактерии.

252

Аверинцев, С.С. «Боже! Ты — Бог мой!» С. 14.

253

Герц, Й. Комментарий. С. 391.

254

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 399.

255

Герц, Й. Комментарий. С. 392.

256

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 401–402.

257

Цит. по: Герц, Й. Комментарий. С. 395. См. также параграф «Космогония Книги Бытия».

258

Щедровицкий, Д.В. Введение в Ветхий Завет. С. 404.

259

Там же.

260

Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. Т. 2. Магизм и Единобожие. С. 227.

261

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 282.

262

Там же.

263

Вайнфельд, М. Уникальность Декалога и его место в еврейской традиции. С. 347.

264

Цит. по: Десять Заповедей // Краткая еврейская энциклопедия: в 11 т. Т. 2. Кол. 341.

265

Пиют — поэтическое произведение, предназначенное для украшения канонической литургии к тому или иному празднику в еврейской традиции; слово происходит от того же греческого корня, что и слово «поэт».

266

Герц, Й. Комментарий. С. 550.

267

Цит. по: Вайнфельд, М. Уникальность Декалога и его место в еврейской традиции. С. 373.

268

Герц, Й. Комментарий. С. 401.

269

Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. Т. 2. Магизм и Единобожие. С. 231.

270

Шифман, И.Ш. Введение // Учение: Пятикнижие Моисеево. С. 37.

271

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 283.

272

Согласно иудейской традиции, пророк Самуил является также автором Книги Рут (Руфь).

273

См. работы английского археолога и востоковеда У. Олбрайта (Allbright) в «Списке рекомендуемой литературы».

274

С Ковчегом Завета связывается в еврейском сознании идея присутствия Бога среди людей. Отсюда постепенно формируется понятие Шехина (букв. «Пребывание») — метафора пребывания Бога среди людей (это связано также со Скинией — походным шатром, в котором в стане устанавливался Ковчег Завета).

275

Примеры подобных чудес с остановкой или появлением и исчезновением светил и звезд встречаются практически во всех древних мифологиях.

276

Цит. по: Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература / С.С. Аверинцев // История мировой литературы: в 9 т. М., 1983. Т. 1. С. 283.

277

Харизма (греч. charisma от charis — «милость», «доброта», «радость», «благодать») — в монотеистической традиции — благодать Божья, милость Божья; харизматический лидер — человек, на котором почиет милость Божья, чей авторитет не опирается на силу и политическую власть.

278

Отсюда название Палестина (первоначально — Плешет, поселение филистимлян на берегу моря), позднее распространенное римлянами на весь Ханаан (Землю Израиля).

279

Первые и Последние Пророки: иврит. текст с рус. пер. / пер. под ред. Д. Йосифона. Иерусалим, 1978. С. 42.

280

Первые и Последние Пророки. С. 43–44.

281

Йеруббаал, или Йеруббааль (букв. «Да спорит [с ним] Баал»), — второе имя, которое получил Гидон, когда сокрушил жертвенник Баала (Суд 6:32); в Синодальном переводе — Иероваал.

282

Путь. 1926. № 3. С 141.

283

Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. Т. 2. С. 257.

284

Цит. по: Там же.

285

Тураев, Б.А. История Древнего Востока: в 2 т. / Б. А. Тураев. Л., 1935. Т. 2. С. 67.

286

Соловьев, В.С. Собр. соч. / В.С. Соловьев. СПб., 1911–1914. Т. 4. С. 541.

287

Шехар — разновидность крепкого хмельного напитка, производившегося из пророщенного зерна; в Синодальном переводе — «сикера».

288

Первые и Последние Пророки. С. 71.

289

Эпизод, условно именуемый «Саул у Эндорской волшебницы», неоднократно привлекал художников и поэтов своей загадочностью и внутренним драматизмом. Одно из лучших произведений на этот сюжет в русской поэзии — баллада Л.А. Мея «Аэндорская волшебница», в русской живописи — полотно Н.Н. Ге «Саул у Аэндорской волшебницы».

290

Происхождение звезды Давида (точнее, щита Давида — маген Давид) связывается с тем легким щитом из двух трехугольных козьих шкур, с которым, согласно преданию, герой вышел на поединок с Голиафом. Шестиконечная звезда (гексаграмма) в эпоху Средневековья стала восприниматься как знак народа Израиля, а окружающими народами — как конфессиональный знак иудаизма, хотя на самом деле иудаизм не отождествляет себя ни с какими знаками. Шестиконечная звезда Давида украшает государственный флаг современного Израиля.

291

Стоящее в оригинале слово адмони можно перевести и как «красный», «рыжий» (в Синодальном переводе неверно — «белокурый»); отсюда традиционное представление Давида рыжеволосым, в том числе и у европейских живописцев (например, у Рембрандта).

292

Цеваот, или Цваот (мн. ч. от иврит. цава — «сила», «воинство»), — еще одно из именований Бога, подчеркивающее Его силу и мощь: Эль Цеваот — «Бог Воинств», «Бог Сил». В традиционной русской передаче — через греческое посредство — Саваоф. Этот апеллятив будет воспринят христианской традицией как одно из имен Бога, выражающих Его творческую мощь.

293

Первые и Последние Пророки. С. 117.

294

Первые и Последние Пророки. С. 124.

295

Там же.

296

Там же.

297

См. далее главу «Пророческие книги».

298

Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. Т. 2. С. 278.

299

В Синодальном переводе — Сусаким.

300

Как предполагают, Кармель был местом почитания Мелькарта и границей владений Ахава и Этбаала.

301

Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. Т. 5. Вестники Царства Божия: Библейские пророки от Амоса до Реставрации (VIII–IV вв. до н. э.). С. 47.

302

Даймонт, М. Евреи, Бог и история / М. Даймонт. Иерусалим, 1989. С. 84.

303

От греч. προφητηΖ — «пророк» (букв. «тот, кто говорит от лица другого»).

304

Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. Т. 5. С. 14.

305

Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. Т. 5. С. 13.

306

Там же. С. 12.

307

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 285.

308

См. главу «Притчевая назидательная повесть»; Книга Пророка Даниила в иудейском каноне входит в третью часть — Писания — и имеет несколько иную жанровую природу, нежели пророческая книга.

309

Цит. по: Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 285.

310

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 285.

311

Цит. по: Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 285.

312

Куш — название Эфиопии в текстах Танаха.

313

Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. Т. 5. С. 50.

314

Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. Т. 5. С. 61.

315

Цит. по: Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. Т. 5. С. 68.

316

Серафим, или Срафим, — мн. ч. от сараф — «жгучий», «пламенный». Это слово встречается только у Исаии и, вероятно, является метафорой, отражающей пламенную природу таинственных существ. Некоторые интерпретаторы полагают, что облик серафимов связывался в народном сознании со змеями: в Книге Чисел говорится о нахашим-серафим — «палящих змеях» (Числ 21:6). В более поздней еврейской, а затем и христианской культурах серафимы рассматриваются как особый разряд ангелов. Изображения шестикрылых ангелоподобных существ встречались у хурритов; возможно, именно эти хурритские изображения дали толчок творческому воображению пророка Исаии.

317

Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. Т. 5. С. 76.

318

Цит. по: Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 268.

319

Первые и Последние Пророки. С. 276.

320

Там же.

321

Хаим Нахман Бялик (1873–1934) — крупнейший еврейский поэт, писавший на иврите. Родился на Украине, образование получил в Воложинской иешиве (еврейской религиозной академии) под Минском.

322

Цит. по: Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 286.

323

В Синодальном переводе ошибочно переведено как «некоторое святилище», что искажает смысл. «Святилище Малое», вероятно, означает новую форму общения с Богом в изгнании, когда нет Храма.

324

Эзотерический (от греч. esoterikos — «внутренний») — тайный, скрытый, предназначенный для посвященных (противоположное по значению — «экзотерический»).

325

См. главу «Жанр апокалипсиса в древнееврейской литературе».

326

В иудейской и протестантской традициях Псалмы нумеруются по Масоретской Библии (Масоре), в православной и католической — по Септуагинте.

327

Псалмы Давидовы // Собрание сочинений / С.С. Аверинцев; под ред. Н.П. Аверинцевой и К.Б. Сигова. Переводы: Евангелия; Книга Иова; Псалмы Давидовы. Киев, 2004. С. 379.

328

Арфа царя Давида: У истоков древнейшей лирической традиции / вступ. и пер. с древнеевр. С. Аверинцева // Иностранная литература. 1988. № 6. С. 189.

329

Вероятно, указание на мелодию или известный распев.

330

Жанровая разновидность Псалма, точное значение которой не установлено; согласно М. Буберу — «песнь покаянная».

331

Псалмы Давидовы. С. 402.

332

Села, точнее — сэла, — слово, значение которого до сих пор не выяснено. Оно встречается в Псалтири 71 раз и служит, возможно, какой-то музыкальной или литургической пометой. Как отмечает С.С. Аверинцев, «она лишний раз напоминает, что речь идет о тексте, предназначенном не просто к чтению глазами, но к проговариванию и выпеванию» (Аверинцев, С.С. Комментарии к Псалмам Давидовым / С.С. Аверинцев // Собрание сочинений. Переводы. С. 456).

333

Псалмы Давидовы. С. 402.

334

Цит. по: Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 288.

335

Псалмы Давидовы. С. 402–403.

336

Там же. С. 406.

337

Там же.

338

Псалмы Давидовы. С. 406–407.

339

Псалмы Давидовы. С. 422–423.

340

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 288.

341

В мусульманской Испании (прежде всего в Кордове и Гранаде) в X–XII вв. творили на иврите выдающиеся еврейские поэты: Шеломо Ибн Гвироль (Габироль), Моше Ибн Эзра, Иеѓуда ѓа-Леви (Галеви).

342

Экспрессионизм — авангардное течение в литературе начала ХХ в., зародившееся в Германии. Многие установки барокко, одного из главных направлений XVII в. (именно к барокко принадлежит поэзия К. Кульмана), оказались близки экспрессионистам.

343

О влиянии Псалтири на европейскую поэзию см. подробнее: Синило, Г.В. Поэтика Книги Хвалений и европейская лирическая традиция / Г.В. Синило // Славянские литературы в контексте мировой: Материалы Междунар. науч. конф. (Минск, БГУ, 17–20 октября 1995 г.). Минск, 1995. С. 315–319; Она же. Библейская поэтика и библейская поэзия на переломах эпох (на примере немецкоязычной лирической парадигмы) // Взаимодействие литератур в мировом литературном процессе: Проблемы теоретической и исторической поэтики: Материалы Междунар. науч. конф. (Гродно, ГрГУ, 3–5 октября 2000 г.): в 2 ч. Гродно, 2001. Ч. 1. С. 3–14; Она же. Лирические книги Библии в немецкой поэзии XVII века // Проблемы истории литературы. Вып. 18 / отв. ред. проф. А.А. Гугнин. М.; Новополоцк, 2004. С. 5–33; Она же. Псалом 130-й в переложениях немецких поэтов XVII века // Труды кафедры зарубежной литературы БГУ. Минск, 2004. С. 91–100; Она же. Танах и мировая поэзия. Минск, 2009.

344

Гёте, И.В. Статьи и примечания к лучшему уразумению «Западно-восточного дивана» / И.В. Гёте // Западно-восточный диван / И.В. Гёте. М., 1988. С. 142.

345

Там же. С. 484.

346

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 289.

347

См. подробнее: Синило, Г.В. Жанровая специфика Песни Песней: проблемы и гипотезы / Г.В. Синило // Славянскія літаратуры ў кантэксце сусветнай: Матэрыялы V Міжнар. навук. канф., прысвечанай 80-годдзю Беларускага дзяржаўнага ўніверсітэта (Мінск, 16–18 кастрычніка 2001 г.): у 3 ч. Мінск, 2001. Ч. 2. С. 250–256; Она же. Песнь Песней: к проблеме целостности текста // Материалы Седьмой Ежегодной Междунар. междисциплинарной конф. по иудаике (Центр научных работников и преподавателей иудаики в вузах «Сэфер»; International Center for University Teaching of Jewish Civilization, Hebrew University of Jerusalem; Ин-т славяноведения РАН): в 2 ч. М., 2000. Ч. 2. С. 167–181; Она же. Песнь Песней в контексте мировой культуры: в 2 кн. Минск, 2012. Кн. 1. С. 54–80.

348

Herder, J.G. Salomon's Lieder der Liebe, die ältesten und schönsten aus den Morgenlande /J.G. Herder. Leipzig, 1778. См. также фрагменты первого, более сокращенного, издания этой работы (1776): Гердер, И.Г. Песни любви: Библейская книга / И.Г. Гердер; пер. А. Эфроса // Песнь Песней. М., 2001. С. 246–271.

349

Jacobi, J.F Das durch eine leichte und ungekünstelte Erklärung von seinen Vorwürfen gerettete Hohe Lied / J.F. Jacobi. Celle, 1772.

350

Ammon, C.F von. Salomones verschmäte Liebe, oder die belohnte Treue / C.F. von Ammon. Leipzig, 1781.

351

Renan, E. Le Cantique des cantiques: Traduit de l'Hebreu avec une etude sur le plan, Tage, et le caractere du poeme / E. Renan. Paris, 1860. См. фрагменты из книги Э. Ренана в переводе А. Эфроса: Песнь Песней. М., 2001. С. 272–295.

352

Ewald, H.G.A. Das Hohe Lied Salomos, übersetzt mit Einleitung, Anmerkungen und einem Anhang über den Prediger / H.G.A. Ewald. O.O., 1926

353

См.: Дьяконов, И.М. Древнееврейская литература / И.М. Дьяконов // Поэзия и проза Древнего Востока. М., 1973. С. 543; Он же. Песнь Песней: Примечания // Поэзия и проза Древнего Востока. С. 720–721; Он же (совместно с Л.Е. Коганом, Л.В. Маневичем). Комментарий к Песни Песней // Ветхий Завет: Плач Иеремии; Экклесиаст; Песнь Песней. М., 1998. С. 259–261.

354

Тот же И.М. Дьяконов в своей последней работе замечает по поводу концепции, утверждающей, что Песнь Песней — фольклорное собрание песен, связанное со свадебным ритуалом: «Эта теория, находившаяся в русле чрезвычайно распространенной тогда и влиятельной до сих пор тенденции переносить современные сиро-палестинские реалии на ветхозаветные тексты, к сожалению, почти не подтверждается текстом самой Песни (едва ли не единственной аллюзией на свадебный обряд может быть слово kallä ‘невеста', употребленное в 4:8-12 и 5:1 по отношению к возлюбленной)» (Дьяконов, И.М. Комментарий к Песни Песней. С. 260.

355

См.: Kessler, R. Some Poetical and Structural Features of the Song of Songs / R. Kessler / еd. J. Macdonald. Leeds, 1957. (Leeds University Oriental Society Monograph Series. № 8).

356

Exum, J.Ch. Literary and Structural Analysis of the Song of Songs / J.Ch. Exum // Zeitschrift für alttestamentische Wissenschaft. № 85. S. 47–79.

357

О различных концепциях относительно жанра Песни Песней, а также относительно ее интерпретации см.: Pope, M. Song of Songs: A New Translation with Introduction and Commentary / M. Pope. N. Y., 1977. (The Anchor Bible. Vol. 7C). См. также: Синило, Г.В. Песнь Песней: к проблеме целостности текста.

358

Песнь Песней // Ветхий Завет: Плач Иеремии; Экклесиаст; Песнь Песней / пер. и коммент. И.М. Дьяконова, Л.Е. Когана при участии Л.В. Маневича. М., 1998. С. 79. Далее цитаты из Песни Песней в переводе И.М. Дьяконова приводятся по данному изданию с указанием страниц в квадратных скобках после цитаты. Первая редакция перевода И.М. Дьяконова была опубликована в 1973 г. (см.: Поэзия и проза Древнего Востока. С. 625–638).

359

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 289–290.

360

В выделении этих эпизодов мы в целом следуем за С.С. Аверинцевым (см. предыдущую сноску), несколько уточняя их количество и границы.

361

Термин пришел в литературоведение из арабской средневековой касыды (небольшой лиро-эпической поэмы), включающей васф в качестве обязательного структурного компонента. Следует напомнить, что на иврите Йерушалаим (как и слово ир — «город») — женского рода

362

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 290.

363

См.: Дьяконов, И.М. Примечания [к Песни Песней] / И.М. Дьяконов, Л.Е. Коган // Ветхий Завет: Плач Иеремии; Экклесиаст; Песнь Песней. С. 304.

364

См.: Синило, Г.В. История мировой литературы: Древний Ближний Восток / Г.В. Синило. Минск, 2014. С. 114–121.

365

См.: Синило, Г.В. История мировой литературы: Древний Ближний Восток. С. 271–277; см. также: Синило, Г.В. Песнь Песней в контексте мировой культуры: в 2 кн. / Г.В. Синило. Минск, 2012. Кн. 1. С. 168–192.

366

Murphy, R.E. Canticle of Canticles / R.E. Murphy, O. Carm // The New Jerome Biblical Commentary. 1968. P. 463.

367

Pope, M. Interpretations of the Sublime Song / M. Pope // Song of Songs: A New Translation with Introduction and Commentary by M. Pope. N. Y., 1977. P. 89.

368

См. подробнее: Cohen, G.D. The Song of Songs and the Jewish Religious Mentality / G.D. Cohen // Studies in the Variety of Religious Cultures. Philadelphia, 1991; Синило, Г.В. Генезис аллегорической и мистической интерпретации Песни Песней в еврейской традиции / Г.В. Синило // Материалы Восьмой Ежегодной Междунар. конф. по иудаике: в 2 ч. М., 2001. Ч. 2. С. 12–24; Она же. Песнь Песней в контексте мировой культуры: в 2 кн. Кн. 1. С. 192–277.

369

Цит. по: Гиршман, М. Еврейская и христианская интерпретации Библии в поздней античности: пер. с англ. / М. Гиршман. М.; Иерусалим, 2002. С. 91.

370

Гиршман, М. Еврейская и христианская интерпретации Библии в поздней античности: пер. с англ. / М. Гиршман. М.; Иерусалим, 2002. С. 91.

371

См. подробнее: Синило, Г.В. Песнь Песней и еврейская мистика / Г.В. Синило // Песнь Песней в контексте мировой культуры: в 2 кн. / Г.В. Синило. Кн. 1. С. 277–506.

372

Наследие Оригена чрезвычайно велико и охватывает самые различные сферы раннехристианской мысли, однако более всего он известен как составитель Гексаплы (греч. Hexaplos — букв. «Шесть столбцов») — текста Еврейской Библии, состоящего из шести параллельных столбцов: в первом — собственно текст на иврите; во втором — его фонетическая передача (транслитерация) греческими буквами; в третьем — перевод на греческий Аквилы (наиболее буквальный); в четвертом — перевод на греческий Симмаха, выдержанный в разговорном стиле; в пятой — текст Септуагинты в редакции Оригена; в шестой — перевод на греческий Феодотиона (Теодотиона), являющийся его редакцией Септуагинты. Гексапла имела огромные размеры и потому не могла получить широкое распространение. Она хранилась в библиотеке в Кесарии (Израиль), где позднее с ней смог познакомиться создатель Вульгаты Иероним Блаженный. Независимый статус и широкое распространение после смерти Оригена получила колонка с его редакцией текста Септуагинты (так называемая Оригенова рецензия), в которой он отмечал места, отсутствующие в ивритском тексте, и места, которых нет в греческом тексте в сравнении с ивритским текстом.

373

См. подробнее: Гиршман, М. Любовь и святость: Мидраш на Песнь Песней и Гомилии Оригена / М. Гиршман // Еврейская и христианская интерпретации Библии в Поздней Античности / М. Гиршман. С. 91–102.

374

Цит. по: Гиршман, М. Любовь и святость: Мидраш на Песнь Песней и Гомилии Оригена / М. Гиршман // Еврейская и христианская интерпретации Библии в Поздней Античности / М. Гиршман. С. 97.

375

Там же. С. 96.

376

См. подробнее: Синило, Г.В. Песнь Песней в христианской традиции / Г.В. Синило // Песнь Песней в контексте мировой культуры: в 2 кн. Кн. 1 / Г.В. Синило. С. 506–582.

377

См. подробнее: Гуревич, Р.В. «Струящийся Свет Божества» Мехтильды Магдебургской: Проблемы жанра в средневековой мистической литературе / Р.В. Гуревич. Смоленск, 2000.

378

См. подробнее: Синило, Г.В. «Любовь, как смерть, сильна…» (Песнь Песней и ее рецепция в немецкой поэзии XVII века) / Г.В. Синило // XVII век: между трагедией и утопией: сб. науч. трудов. Вып. I / отв. ред. проф. Т.В. Саськова. М., 2004. С. 89–110.

379

См. подробнее: Синило, Г.В. Библейские корни европейской пасторали / Г.В. Синило // Пастораль. Идиллия. Утопия: сб. науч. трудов / отв. ред. проф. Т.В. Саськова. М., 2002. С. 3–15.

380

См. подробнее: Синило, Г.В. Рецепция Песни Песней в русской поэзии XIX — начала ХХ веков / Г.В. Синило // Славянскія літаратуры ў сусветным кантэксце: Матэрыялы VI Міжнар. навук. канф. «Славянскія літаратуры ў кантэксце сусветнай» (Мінск, БДУ, 8–10 кастрычніка 2003 г.): у 2 ч. / пад агульнай рэд. праф. І.А. Чароты. Ч. 2. Тыпалогія. Кантакталогія. Тэорыя літаратуры і культуры. Мiнск, 2003. С. 183–189.

381

См. подробнее: Синило, Г.В. Рецепция Песни Песней в русской и русско-еврейской поэзии конца XIX — начала XX веков // Материалы Одиннадцатой Ежегодной Междунар. Междисциплинарной конф. по иудаике: в 2 ч. М., 2004. Ч. 2. С. 163–187.

382

См.: Песнь Песней Соломона. СПб., 1909. В 1910 г. вышло второе, исправленное и дополненное издание этой антологии. На ней в основном базируются (с некоторыми дополнениями) две современные антологии, опубликованные практически одновременно: Песнь Песней царя Соломона: Антология русских переводов. СПб., 2000; Песнь Песней. М., 2001. Само их появление свидетельствует о возросшем интересе к Песни Песней на рубеже XX–XXI вв.

383

См. подробнее: Синило, Г.В. «Любовь как дар я миру принесла…» (Топика Песни Песней в лирике Эльзы Ласкер-Шюлер) / Г.В. Синило // Материалы Двенадцатой Ежегодной Междунар. междисциплинарной конф. по иудаике: в 2 ч. / под ред. Р.М. Капланова, В.В. Мочаловой. М., 2005. С. 286–307.

384

Аверинцев, С.С. София / С.С. Аверинцев // София — Логос: Словарь / С.С. Аверинцев. Киев, 2000. С. 159.

385

Там же.

386

Там же. С. 159–160.

387

Термин «теодицея», состоящий из двух греческих корней — theos («бог») и dike («справедливость») — и тем самым несущий в себе вопрос о справедливости Бога (богов), был впервые введен немецким мыслителем и ученым Г.В. Лейбницем в его трактате на французском языке (франц. théodicée) «Опыты теодицеи о благости Бога, свободе человека и причине зла» (1710). Проблема теодицеи связана со стремлением понять причину существования зла в мире, и особенно самого иррационального зла — страданий праведных и невинных, а также с попыткой совместить знание явной несправедливости мира, неправедности социального бытия с представлением о благости богов, блюдущих справедливость (в языческих культурах), и о Боге как воплощенной Справедливости, о Божественном управлении миром — Промысле Божьем (в мире монотеизма). О различных исторических и культурных типах теодицеи см.: Аверинцев, С.С. Теодицея / С.С. Аверинцев // София — Логос: Словарь / С.С. Аверинцев. С. 172–176.

388

См. подробнее: Синило, Г.В. История мировой литературы: Древний Ближний Восток. С. 52–60; 179–181; 293–295.

389

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 291.

390

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 291.

391

Книга Иова // Поэзия и проза Древнего Востока. М., 1973. С. 574. Далее текст Книги Иова цитируется по данному изданию с указанием страницы в квадратных скобках после цитаты. Перевод С.С. Аверинцева перепечатан также в томе его Собрания сочинений; см.: Аверинцев, С.С. Собрание сочинений. Переводы: Евангелия; Книга Иова; Псалмы Давидовы / под ред. Н.П. Аверинцевой и К.Б. Сигова. Киев, 2004. С. 312–378.

392

Аверинцев, С.С. Комментарии к Книге Иова / С.С. Аверинцев // Поэзия и проза Древнего Востока. С. 717.

393

Glatzer, N. The Book of Job and its interpreters: Biblical motivs / N. Glatzer. Cambridge, 1966. P. 167.

394

Экзистенциализм (от лат. existentia — «существование») — «философия существования» — одно из крупнейших философских течений XX в., в центре которого — трагический «удел человеческий», проблемы человеческого духа и существования.

395

Terrien, S. Job — poet of existence / S. Terrien. N. Y., 1957. P. 15.

396

Ibid.

397

Визель, Э. Ночь; Рассвет; Несчастный случай: Три повести / Э. Визель; пер. с англ. В. Биркана. Израиль (Б. м.), 1989. С. 37.

398

Ф. Ницше, констатируя, что христианская цивилизация зашла в тупик, что необходима «переоценка ценностей», заявил: «Бог умер».

399

Мориак, Ф. Предисловие / Ф. Морик // Ночь; Рассвет; Несчастный случай / Ф. Мориак. С. 9–10.

400

Там же. С. 10.

401

Бубер, М. Еврейство и человечество / М. Бубер // Избранные произведения / М. Бубер. Иерусалим, 1989. С. 46–48.

402

Экклесиаст // Ветхий Завет: Плач Иеремии; Экклесиаст; Песнь Песней / пер. и коммент. И.М. Дьяконова, Л.Е. Когана при участии Л.В. Маневича. М., 1998. С. 41. Далее текст Экклесиаста цитируется по данному изданию с указанием страниц в скобках после цитаты. Первая редакция перевода И.М. Дьяконова была опубликована в 1973 г. в 1-м томе «Библиотеки всемирной литературы» (Поэзия и проза Древнего Востока. М., 1973. С. 638–652).

403

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 296.

404

Дьяконов, И.М. Экклесиаст: Комментарий / И.М. Дьяконов, Л.Е. Коган // Ветхий Завет: Плач Иеремии; Экклесиаст; Песнь Песней. С. 182–183.

405

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 296.

406

См. подробнее: Синило, Г.В. Экклесиаст как метатекст эпохи барокко / Г.В. Синило // Барокко и классицизм в истории мировой культуры. СПб., 2001. С. 32–38; Она же. Мотивы Экклесиаста в лирике европейского барокко (А. Грифиус) // Взаимодействие литератур в мировом литературном процессе. Проблемы теоретической и исторической поэтики: в 2 ч. Гродно, 1997. Ч. 2. С. 116–122.

407

Европейская поэзия XVII века. М., 1977. С. 241–242.

408

В иудейской традиции эти маленькие по объему книги записывались и записываются для богослужебных целей на отдельных пергаментных свитках. Отсюда их общее название — Мегиллот («Свитки»). В этот разряд входят также Когэлет (Экклесиаст) и Эйха, или Кинот (Книга Плача, или Плач Иеремии).

409

Об интерпретации Книги Рут в еврейской религиозной традиции, о ее религиозноэтическом смысле см. подробнее: Шерман, Н., рабби. Рут и Семя Машиаха / Н. Шерман // Вечность и суета: Пять очерков о Пяти Свитках / Н. Шерман. Иерусалим, 1989. С. 59–102; Синило, Г.В. Книга Рут: религиозно-этический смысл и художественное своеобразие / Г.В. Синило // С полей Моава: сб. учеб. — методич. материалов по изучению и преподаванию Книги Рут. СПб., 2003. С. 255–286.

410

Традиционным, начиная с Септуагинты, стал перевод словосочетания «великая рыба» (в оригинале — Даг гадоль) как «кит» (это сохранено и в Синодальном переводе). Но подобный перевод неточен.

411

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 297.

412

В переводе с персидского — «светлая»; таким действительно могло быть имя персидской царицы.

413

При этом в каждом из течений христианства сохраняется различие в отборе неканонических книг, но неизменной основой остается протоканон — иудейский канон (особенно для протестантской традиции).

414

От греч. apokryphos — «тайный», «скрытый».

415

На основе этого материала в эпоху Средневековья в еврейской литературе будет создана чрезвычайно популярная в народной среде «Повесть о мученичестве Ханны и ее семерых сыновей». Христианская Церковь также чтит память этих мучеников за веру 1(14) августа. говорит, вселяя в юношей мужество, и их мать: «…Творец мира, Который образовал природу человека и устроил происхождение всех, опять даст вам дыхание и жизнь с милостью, так как вы теперь не щадите самих себя за Его законы» (2 Мак 7:23; СП). Эти слова подтверждают, что именно тогда, в годы преследований, распространилась и укрепилась вера в воскресение из мертвых, в будущую загробную жизнь (об этом свидетельствует и Книга Даниэля). Впервые в Израиле стали читаться молитвы за умерших, за мучеников, погибших аль киддуш ѓа-Шем — во освящение Имени Божьего.

416

Имя злого демона древнеиранского (персидского) происхождения и указывает на определенное влияние иранской религии и демонологии на представления иудеев. Впоследствии бес Асмодей становится популярным героем европейской приключенческой литературы.

417

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 298.

418

Эпитимия (греч. epitimia — «наказание») — в данном контексте — чувство вины перед Богом; в последующей христианской традиции — добровольно (из ощущения внутренней вины) принятое на себя дело милосердия.

419

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 298.

420

Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. Т. 6. На пороге Нового Завета. С. 243.

421

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 300–301.

422

Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. Т. 6. На пороге Нового Завета. С. 242.

423

Иногда символом греховного Града в Танахе выступают Эдом или Кирьят-Тогу (Город Хаоса); см. Ис 24:10; Авд 1:1–3; Мал 1:2–5.

424

Т.е. Вечный, Предвечный (Превечный). Речь идет о Боге.

425

О множественности смыслов, скрывающихся в каждом стихе Книги Пророка Даниила, о ее религиозно-философском смысле см.: Щедровицкий, Д.В. Пророчества Книги Даниила: 597 год до н. э. — 2240 год н. э. / Д.В. Щедровицкий. М., 2003.

426

Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. Т. 6. На пороге Нового Завета. С. 243.

427

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 301.

428

См.: Тантлевский, И.Р. Книги Еноха / И.Р. Тантлевский. М.; Иерусалим, 2000. С. 17.

429

Перевод и тщательный историко-культурный, религиоведческий и филологический анализ Еврейской Книги Еноха осуществлен проф. И.Р. Тантлевским: Книга Еноха, написанная рабби Ишмаэлем бен Элишей, первосвященником, или Еврейская Книга Еноха // Тантлевский, И.Р. Книги Еноха. С. 175–260; см. этот же перевод под другим названием: Книга Небесных Дворцов (Еврейская Книга Еноха) // Книги иудейских мудрецов / пер. с иврита, вступ. ст., коммент. И. Тантлевского. М.; СПб., 2005. С. 105–174.

430

См.: Смирнов, А.В. Историко-критическое исследование, русский перевод и объяснение апокрифической Книги Еноха / А.В. Смирнов. Казань, 1888. Перевод А.В. Смирнова перепечатан в книге И.Р. Тантлевского (см.: Эфиопская версия Книги Еноха // Книги Еноха / И.Р. Тантлевский. С. 323–375), а также переиздан с некоторыми другими апокрифами в кн.: Книга Еноха: Апокрифы. СПб., 2000. С. 13–96.

431

Названия частей (книг) 1-й Книги Еноха приводятся по И.Р. Тантлевскому; см.: Тантлевский, И.Р. Книги Еноха. С. 22–24.

432

Эфиопская версия Книги Еноха. С. 324–325.

433

Там же. С. 324.

434

Эфиопская версия Книги Еноха. С. 356

435

Там же. С. 323.

436

Там же. С. 369.

437

Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. Т. 6. На пороге Нового Завета. С. 249.

438

Эфиопская версия Книги Еноха. С. 368.

439

Эфиопская версия Книги Еноха. С. 338.

440

См.: Соколов, М.И. Славянская Книга Еноха Праведного: тексты, латинский перевод и исследования / М.И. Соколов. М., 1910; От берегов Босфора до берегов Евфрата: Литературное творчество сирийцев, коптов и ромеев в I тысячелетии н. э. / пер., предисл. и коммент. С.С. Аверинцева; отв. ред. Д.С. Лихачев. М., 1987; Книга Еноха Праведного // Многоценная жемчужина: Литературное творчество сирийцев, коптов и ромеев в I тысячелетии н. э. / пер., предисл. и коммент. С.С. Аверинцева. М., 1994. С. 129–140; Хачатурян, В.М. Апокрифы древней Руси: Тексты и исследования / В.М. Хачатурян. М., 1997; 2 (Slavonic Apocalypse of) Enoch: A New Translation and Introduction by F.I. Andersen // The Old Testament Pseudepigrapha / ed. by J.H. Charlesworth. Vol. 1. N.Y., 1983. P. 91–121.

441

См.: Тантлевский, И.Р. Книги Еноха. С. 17.

442

Там же.

443

Цит. по: Тантлевский, И.Р. Книги Еноха. С. 19.

444

Книга Юбилеев, или Малое Бытие // Книга Еноха: Апокрифы. СПб., 2000. С. 109110.

445

См.: Сефер Йецира — Книга Созидания // Книги Еноха / И.Р. Тантлевский. С. 286–298; Книга Созидания / пер. И.Р. Тантлевского // Книги иудейских мудрецов. С. 16–28.

446

Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 301.

447

В 1864 г. английский исследователь Х.Д. Гинсбург издал книгу «Ессеи: их история и учение», в которой во многом интуитивно предугадал то, что подтвердили Свитки Мертвого моря. Однако эта работа была предана забвению как слишком бездоказательная.

448

См.: Тексты Кумрана / пер. с древнеевр. и арам., введ. и коммент. И. Амусина. Вып. 1. М., 1971; Тексты Кумрана / пер. с древнеевр. и арам., введ. и коммент. А.М. Газова-Гинзбер-га, М.М. Елизаровой и К.Б. Старковой. Вып. 2. СПб., 1996. Об истории Кумранской общины и взглядах кумранитов см. подробнее: Тантлевский, И.Р. История и идеология Кумранской общины / И.Р. Тантлевский. СПб., 1994.

449

Цит. по: Даймонт, М. Евреи, Бог и история. С. 173–174.

450

Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. Т. 6. На пороге Нового Завета. С. 256.

451

См.: Dodd, Ch. The Interpretation of the Forth Gospel / Ch. Dodd. Cambridge, 1953. P. 74 ff.

452

Буйе, Л. О Библии и Евангелии / Л. Буйе. Брюссель, 1965. С. 218.

453

Велиал, или Велиар (иврит. Белиййаал, Блиййаал; этимология неясна; предположительно — «негодный» или «не могущий взойти»), — в еврейской народной демонологии и христианских представлениях злой дух, связанный с ложью и разрушением. В Торе это имя употребляется не как собственное, но скорее как нарицательное со значением «ложный бог», «не-бог», «ничто», «суета» (см. Втор 32:21). Выражение «дело Блиййаала» понимается как «непотребство» (Пс 101/100:3), а «сыны Блиййаала» — как «нечестивцы», «никчемные люди» (Втор 13:13; 1 Цар 2:12; 10:27; Суд 19:22 и др.). Далее этот образ персонифицируется, и уже в кумранских текстах Велиал понимается как предводитель «сынов тьмы», всех нечестивых. С такими коннотациями этот образ предстает и в Новом Завете, где Велиар выступает также как антагонист Христа, т. е. как антихрист (2 Кор 6:14–15). Именно поэтому в более поздней христианской традиции (и европейской литературе) Велиал — одно из именований сатаны или один из его подручных.

454

Цит. по: Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. Т. 6. На пороге Нового Завета. С. 264.

455

Как показали исследования, взгляды первых сект внутри христианства оказались очень близки доктринам ессеев.

456

См.: Тантлевский, И.Р. История и идеология Кумранской общины. С. 202–203.

457

Там же. С. 201.

458

Кетувим: иврит. текст с рус. переводом. Иерусалим, 1978. С. 73.

459

Аверинцев, С.С. Мельхиседек / С.С. Аверинцев // Мифы народов мира: в 2 т. М., 1991–1992. Т. 2. С. 135–136.

460

Там же. С. 136.

461

Сотериология (от греч. σωτηρία — «спасение») — религиозное учение о Спасении как конечном Избавлении человечества от зла и грехов, присущее трем теистическим традициям — иудаизму, христианству и исламу. Сотерос — Спаситель (применительно к Самому Богу).

462

Тантлевский, И.Р. Мессианско-эсхатологические тексты из Кумрана и эволюция концепции Божественного происхождения Мессии / И.Р. Тантлевский // Книги Еноха / И.Р. Тантлевский. С. 63.

463

Цит. по: Тантлевский, И.Р. Мессианско-эсхатологические тексты из Кумрана и эволюция концепции Божественного происхождения Мессии. С. 65.

464

Там же (примеч. 176).

465

Там же. С. 69. Об отождествлении Учителя Праведности и «Его Избранника» у кумранитов см. подробнее: Тантлевский, И.Р. «Избранник» Бога и «избранники Бога» в свитках Мертвого моря / И.Р. Тантлевский // Памятники письменности и проблемы истории культуры народов Востока. Вып. 24. Ч. 1. М., 1991. С. 70–80; Он же. История и идеология Кумранской общины. С. 252–260.

466

Тантлевский, И.Р. История и идеология Кумранской общины. С. 76.

467

Тантлевский, И.Р. Мелхиседек в древнееврейской и раннехристианской традициях. Кумранский Мидраш Мелхиседека / И.Р. Тантлевский // Книги Еноха / И.Р. Тантлевский. С. 89.

468

Впоследствии, отмечает И.Р. Тантлевский, сроки Конца дней неоднократно переносились. См. подробнее: Тантлевский, И.Р. «Избранник Бога» и «избранники Бога» в Свитках Мертвого моря. С. 70–80; Он же. История и идеология Кумранской общины. С. 252–260.

469

Тантлевский, И.Р. Мелхиседек в древнееврейской и раннехристианской традициях. Кумранский Мидраш Мелхиседека. С. 90–91. См. подробнее: Тантлевский, И.Р. История и идеология Кумранской общины. С. 189–280.

470

И.Р. Тантлевский высказывает мнение, что «фигура Мелхиседека, как она представлена в рукописях Мертвого моря, также сопоставима с образом Метатрона… центральной фигурой 3-й (Еврейской) Книги Еноха. Метатрон фигурирует здесь как «Малый Господь-YHWH», вице-регент Господа, небесный Первосвященник, глава небожителей. Не исключена возможность, что отдельные сущностные аспекты образа Метатрона могли появиться под влиянием (по крайней мере, опосредованным) соответствующей мистической традиции, восходящей к ессейско-кумранской эзотерике» (Тантлевский, И.Р. Книги Еноха. С. 89, примеч. 250).

471

Цит. по: Аверинцев, С.С. Древнееврейская литература. С. 302.

472

Там же.

473

«Ибо знаю надежду»: Кумранские Гимны / пер. с древнеевр., вступ. слово и коммент. Д. Щедровицкого // Новый мир. 1991. № 1. С. 122.

474

Там же.

475

«Ибо знаю надежду»: Кумранские Гимны. С. 123.

476

Аваддон (иврит. «погибель», «уничтожение») — традиционно интерпретируется как одно из названий Шеола. Однако, как можно понять из Кумранских Гимнов, имеется в виду низший, самый глубокий уровень Шеола, где, возможно, уничтожаются души самых страшных грешников (см.: Тантлевский, И.Р. Книги Еноха. С. 96). Как персонифицированная фигура Аваддон сближается с ангелом смерти. Согласно христианским представлениям, Аваддон, чье имя переведено на греческий как Аполлион («губитель»), возглавит в финальной битве Добра и Зла рать чудовищной «саранчи» (Откр 9:11).

477

«Ибо знаю надежду»: Кумранские Гимны. С. 124–125.

478

«Ибо знаю надежду»: Кумранские Гимны. С. 125.

479

Креститель — славянская передача греч. Baptistes (от глагола baptismos — «окунать в воду»).

480

Как указывает проф. Н.Т. Пахсарьян, «в своем стихотворении Л. де Фонтан дает краткий обзор традиции религиозной поэзии, восхваляя своих предшественников — Боссюэ, Расина, Ж.-Б. Руссо. Жуковский же, несколько сокращая вступление, иносказательно (в образе царя Давида) описывает заслуги Ломоносова. В такой «русификации» зачина зафиксировано постоянное стремление Жуковского сделать замысел произведения своим, ввести его в контекст русской культуры. Текст его стихотворения короче на два стиха. В «Библии» описаны основные события Ветхого Завета» (Пахсарьян, Н.Т. Комментарии / Н.Т. Пахсарьян // Французская поэзия в переводах В.А. Жуковского / сост., предисл. и коммент. Н.Т. Пахсарьян. М., 2001. С. 243). Жак Бенинь Боссюэ (1627–1704) — французский писатель, священник (аббат), один из самых красноречивых людей своего времени, автор знаменитых проповедей. Жан Расин (1639–1699) — великий французский драматург, мастер трагедии классицизма; в числе прочих создал две трагедии на библейские сюжеты — «Эсфирь» (1689) и «Гофолия» (1691). Жан Баттист Руссо (1671–1741) — популярный французский поэт XVIII в., прозванный современниками «французским Орфеем», автор духовных од и кантат на библейские темы.

481

Французская поэзия в переводах В.А. Жуковского / сост., предисл. и коммент. Н.Т. Пахсарьян. М., 2001. С. 163.

482

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы / С.С. Аверинцев // История всемирной литературы: в 9 т. М., 1983. Т. 1. С. 502.

483

О легенде, связанной с появлением Септуагинты и изложенной в «Послании Аристея», см. сноску 2 на с. 47.

484

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 502–503.

485

Там же. С. 503.

486

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 503.

487

Речь идет об обряде «выкупа первенца» (пидъон ѓа-бен), до сих пор существующем в еврейской традиции. Установление этого обычая связано с тем, что, согласно Торе, Бог велит посвятить Ему на служение всех младенцев-первенцев, т. е. они должны служить в Скинии Завета, а затем в Храме (Числ 3:12–13). После Исхода Бог постановляет, чтобы первенцев заменяли в служении левиты. Именно поэтому первенца освящали в Иерусалимском Храме, принося пожертвование (выкуп) священнику, потомку Аарона (Числ 3:45–51). В современном ритуале символический обряд «выкупа первенца» производится дома человеком из колена Леви, из священнического рода Аарона.

488

Андреев, И.Д. Библия / И.Д. Андреев // Христианство: энцикл. словарь: в 3 т. / ред. кол.: С.С. Аверинцев (гл. ред.) [и др.]. М., 1993–1995. Т. 1. С. 257.

489

Андреев, И.Д. Библия. С. 257.

490

Библия // Христианство: энцикл. словарь: в 3 т. Т. 1. С. 259.

491

Андреев, И.Д. Библия. С. 257.

492

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 504.

493

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 505.

494

Там же.

495

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 506.

496

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 506.

497

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 504–505.

498

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 505.

499

Там же. С. 505.

500

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 506.

501

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 507.

502

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 507.

503

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 501.

504

Там же. С. 506–507.

505

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 507.

506

Там же. С. 507–508.

507

Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, цитируется Синодальный перевод.

508

Цит. по: Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 508.

509

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 508.

510

Там же. С. 509.

511

Лопухин, А.П. Евангелие / А.П. Лопухин // Христианство: энцикл. словарь: в 3 т. Т. 1. С. 512–513.

512

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 509.

513

Там же.

514

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 509.

515

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 509.

516

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 510.

517

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 510.

518

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 510.

519

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 511.

520

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 511.

521

Лопухин, А.П. Евангелие. С. 512.

522

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 511.

523

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 511.

524

Там же. С. 511–512.

525

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 511.

526

Эккерман, И.П. Разговоры с Гёте в поздние годы его жизни / И.П. Эккерман; пер. с нем. Н. Ман. М., 1981. С. 639–640.

527

Гаспаров, М.Л. Послание / М.Л. Гаспаров, Л.Н. Коробейникова // Литературная энциклопедия терминов и понятий / гл. ред. и сост. А.Н. Николюкин. М., 2001. Кол. 763.

528

Лопухин, А.П. Послания апостольские / А.П. Лопухин // Христианство: энцикл. словарь: в 3 т. Т. 3. С. 374.

529

Барсов, Н.И. Послание в христианской послеапостольской литературе / Н.И. Барсов // Христианство: энцикл. словарь: в 3 т. Т. 3. С. 373.

530

См.: Барсов, Н.И. Послание в христианской послеапостольской литературе. С. 373.

531

Там же. С. 374.

532

См.: Коробейникова, Л.Н. Послание / М.Л. Гаспаров, Л.Н. Коробейникова // Литературная энциклопедия терминов и понятий. Кол. 763.

533

Сведения об Иакове Праведном см. в следующем разделе пособия.

534

Шавуот (букв. с иврита «Седмицы») празднуется через семь недель (семь седмиц), т. е. на пятидесятый день, после Песаха (Пасхи), связанного с Исходом, ибо именно через такой срок произошло Синайское Откровение (отсюда — Пятидесятница).

535

Нюстрем, Э. Библейский словарь / Э. Нюстрем; пер. со швед. И.С. Свенсона. Торонто, 1989. С. 321.

536

Лопухин, А.П. Петр / А.П. Лопухин // Христианство: энцикл. словарь: в 3 т. Т. 3. С. 335.

537

Лопухин, А.П. Иоанн Богослов / А.П. Лопухин // Христианство: энцикл. словарь: в 3 т. Т. 1. С. 624.

538

Лопухин, А.П. Павел / А.П. Лопухин // Христианство: энцикл. словарь: в 3 т. Т. 2. С. 266–267.

539

Лопухин, А.П. Павел. С. 266.

540

Нюстрем, Э. Библейский словарь. С. 300.

541

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 513.

542

Цит. по: Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 513–514.

543

Там же. С. 514.

544

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 514.

545

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 514.

546

Андреев, И.Д. Евреям Послание / И.Д. Андреев // Христианство: энцикл. словарь: в 3 т. Т. 1. С. 518.

547

Там же.

548

Там же.

549

Нюстрем, Э. Библейский словарь. С. 332.

550

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 514.

551

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 514.

552

Там же. С. 515.

553

См.: Апокалипсис // Христианство: энцикл. словарь: в 3 т. Т. 1. С. 96.

554

Там же.

555

Апокалипсис. С. 96.

556

Подир — длинное одеяние иудейских первосвященников и царей, напоминающее хитон.

557

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 512.

558

Нет никаких оснований усматривать в таких представлениях влияние иудаизма, как это делает неизвестный автор статьи «Хилиазм» в энциклопедии «Христианство», утверждая: «Большинство евреев видело в обетованном Мессии не Искупителя от греха, проклятия и смерти, а земного царя, который создаст свое царство на земле и предоставит силу и власть еврейскому народу. Евреи, принявшие христианство, внесли такие воззрения и в Церковь, тем более, что христиане, по слову Спасителя, ожидали второго Его пришествия» (Хилиазм // Христианство: энцикл. словарь: в 3 т. Т. 3. С. 157). Эти слова абсолютно несправедливы, ибо евреи в глубокой древности запечатлели свое представление о Мессии как о Спасителе, Искупителе всего человечества прежде всего в пророческих книгах. Очевидно, что мессианская концепция пророков является универсалистской (т. е. касающейся всего человечества). Царство Божье предстает, например, у пророка Исаии как Царство абсолютной духовности и гармонии (см. Ис 11:6), хотя, пожалуй, видится оно пророку не в мире трансцендентном, а именно на нашей прекрасной Земле. По мысли пророков, Израилю как избранному народу надлежит быть духовным водителем человечества на пути к Мессианской эре (см. Ис 2:2–4). Именно так понимает свое предназначение и современный иудаизм.

559

Холл, Дж. Словарь сюжетов и символов в искусстве / Дж. Холл; пер. с англ. и вступ. ст. А. Майкапара. М., 1996. С. 71.

560

Иисус // Краткая еврейская энциклопедия: в 11 т. Т. 3. Кол. 706.

561

Там же.

562

Иисус. Кол. 712.

563

Иисус. Кол. 715.

564

Там же.

565

Герц, Й. Комментарий / Й. Герц // Пятикнижие и Гафтарот. М.; Иерусалим, 1999. С. 689.

566

Там же.

567

См.: Флуссер, Д. Иисус / Д. Флуссер. М., 1992.

568

Аверинцев, С.С. Иисус Христос / С.С. Аверинцев // Мифологический словарь / под ред. Е. М. Мелетинского. М., 1991. С. 236–237.

569

Там же. С. 237.

570

Аверинцев, С.С. Иисус Христос. С. 237.

571

Там же.

572

Аверинцев, С.С. Иисус Христос. С. 238.

573

Аверинцев, С.С. Иисус Христос. С. 238.

574

Там же.

575

Гейман, Б.Я. Клопшток / Б.Я. Гейман // История немецкой литературы: в 5 т. М., 1963. Т. 2. С. 166.

576

Аверинцев, С.С. Иисус Христос. С. 238.

577

Аверинцев, С.С. Иисус Христос. С. 238.

578

Там же.

579

Нямцу, А.Е. Новый Завет и мировая литература / А.Е. Нямцу. Черновцы, 1993. С. 8.

580

Немоевский, А. Бог Иисус: Происхождение и состав Евангелий / А. Немоевский. Пг., 1923. С. 3.

581

Гарнак, А. Сущность христианства / А. Гарнак. СПб., 1907. С. 2.

582

Кушу, П. Загадка Иисуса / П. Кушу. М., 1930. С. 41.

583

Булгаков, С.Н. Христианский социализм / С.Н. Булгаков. Новосибирск, 1991. С. 70.

584

Нямцу, А.Е. Новый Завет и мировая литература. С. 9.

585

Там же.

586

Там же.

587

Там же. С. 17.

588

Людвиг, Э. Сын Человеческий (Жизнь Иисуса) / Э. Людвиг. Рига, 1929. С. 7–9.

589

Нямцу, А.Е. Новый Завет и мировая литература. С. 18.

590

Мориак, Ф. Жизнь Иисуса / Ф. Мориак. М., 1991. С. 21.

591

Мориак, Ф. Жизнь Иисуса. С. 23.

592

Там же. С. 24.

593

Там же. С. 23.

594

Нямцу, А.Е. Новый Завет и мировая литература. С. 22–23.

595

Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. / А.В. Мень. М., 1991–1992. Т. 7: Сын Человеческий. С. 13–14.

596

Цит. по: Семенова, С. «Всю ночь читал я Твой Завет…»: Образ Христа в современном романе / С. Семенова // Новый мир. 1989. № 11. С. 230.

597

Аверинцев, С.С. Иисус Христос. С. 238.

598

Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. Т. 7: Сын Человеческий. С. 241.

599

Аверинцев, С.С. Риск и неизбежность пересказа / С.С. Аверинцев // Сын Человеческий / А.В. Мень. 4-е изд. М., 1991. С. 333.

600

Аверинцев, С.С. Иуда Искариот / С. С. Аверинцев // Мифологический словарь. С. 260.

601

Аверинцев, С.С. Иуда Искариот. С. 260.

602

Там же.

603

Аверинцев, С.С. Иуда Искариот. С. 261.

604

Аверинцев, С.С. Иуда Искариот. С. 261.

605

Немоевский, А. Бог Иисус: Происхождение и состав Евангелий. С. 218.

606

Нямцу, А.Е. Новый Завет и мировая литература. С. 30.

607

Соловьев, С. Историко-литературные этюды. Вып. 1: К легендам об Иуде-предателе / С. Соловьев. Харьков, 1895. С. 150.

608

Ревиль, А. Иисус Назарянин: в 2 т. / А. Ревиль. СПб., 1909. Т. 2. С. 250–251.

609

Морозов, Н.А. Христос. Кн. 3: Бог и Слово / Н.А. Морозов. М.; Л., 1927. С. 711.

610

Цит. по: Лосский, Н.О. Условия абсолютного добра: Основы этики; Характер русского народа / Н.О. Лосский. М., 1991. С. 173.

611

Там же. С. 174.

612

Каутский, К. Происхождение христианства / К. Каутский. М., 1990. С. 341–342.

613

2Бланк, Р.М. Иуда Искариот в свете истории: Очерк результатов критического исследования исторического содержания Евангелий / Р.М. Бланк. Берлин, 1923. С. 5.

614

Там же. С. 10.

615

Ревиль, А. Иисус Назарянин: в 2 т. Т. 2. С. 250.

616

Нямцу, А.Е. Новый Завет и мировая литература. С. 29–30.

617

1 Брандес, Г. Легенда о Христе / Г. Брандес. Л.; М., 1926. С. 54.

618

Хростовский, В. Значение Шоа для христианского понимания Библии / В. Хростовский // Вопросы философии. 1992. № 5. С. 63.

619

Там же.

620

См.: Хростовский, В. Значение Шоа для христианского понимания Библии. С. 63.

621

Аверинцев, С.С. Иоанн Креститель / С.С. Аверинцев // Мифологический словарь. С. 250.

622

Нюстрем, Э. Библейский словарь. С. 176.

623

Аверинцев, С.С. Иоанн Креститель. С. 251.

624

См.: Там же.

625

Аверинцев, С.С. Иоанн Креститель. С. 251.

626

Аверинцев, С.С. Мария / С.С. Аверинцев // Мифологический словарь. С. 345.

627

Аверинцев, С.С. Иоаким и Анна / С.С. Аверинцев // Мифы народов мира: энциклопедия: в 2 т. Т. 1. С. 549.

628

Аверинцев, С.С. Мария. С. 345.

629

Аверинцев, С.С. Мария. С. 346.

630

Холл, Дж. Словарь сюжетов и символов в искусстве. С. 184–185.

631

Аверинцев, С.С. Мария. С. 346.

632

Аверинцев, С.С. Мария. С. 347.

633

Там же.

634

Там же.

635

Там же.

636

Холл, Дж. Словарь сюжетов и символов в искусстве. С. 185–186.

637

Аверинцев, С.С. Мария. С. 347.

638

Там же.

639

Холл, Дж. Словарь сюжетов и символов в искусстве. С. 186.

640

Аверинцев, С.С. Мария. С. 347.

641

Там же.

642

Холл, Дж. Словарь сюжетов и символов в искусстве. С. 193.

643

Холл, Дж. Словарь сюжетов и символов в искусстве. С. 195–196.

644

Аверинцев, С.С. Иосиф Обручник / С.С. Аверинцев // Мифологический словарь. С. 255. влияние на иконографию: обычно Иосиф Обручник изображается почтенным старцем.

645

Аверинцев, С.С. Иосиф Обручник. С. 255.

646

Холл, Дж. Словарь сюжетов и символов в искусстве. С. 347.

647

Аверинцев, С.С. Мария Магдалина / С.С. Аверинцев // Мифологический словарь. С. 348.

648

См. подробнее: Леонова, Е.А. «С тобой, как с деревом побег, срослась…»: Образ Марии Магдалины в романе В. Короткевича «Хрыстос прызямлiуся у Гародш» и мировой литературный опыт / Е.А. Леонова // Нёман. 2000. № 3. С. 211–219.

649

Аверинцев, С.С. Книга Иова: Примечания / С.С. Аверинцев // Поэзия и проза Древнего Востока. М., 1973. С. 718.

650

Аверинцев, С.С. Сатана / С.С. Аверинцев // София — Логос: словарь / С.С. Аверинцев. Киев, 2000. С. 149–150.

651

Аверинцев, С.С. Антихрист / С.С. Аверинцев // Мифологический словарь. С. 49.

652

Там же.

653

Аверинцев, С.С. Антихрист. С. 49.

654

Бубер, М. Два образа веры / М. Бубер. М., 1995. С. 37.

655

Там же.

656

Мень, А.В. История религии: В поисках Пути, Истины и Жизни: в 7 т. Т. 2. С. 122.

657

БерДяев, Н.А. Смысл истории / Н.А. Бердяев. М., 1990. С. 69.

658

Соловьев, В.С. История и будущность теократии / В.С. Соловьев // Сочинения / В.С. Соловьев. СПб., 1914. Т. 4. С. 440.

659

См.: Поснов, М. Гностицизм II в. и победа Христианской Церкви над ним / М. Поснов. Киев, 1917. С. 375 сл.

660

Декларация об отношении Церкви к нехристианским религиям. Рим, 1967. С. 5–6. ритмы Танаха вдохновляли великих еврейских поэтов Средневековья — Шеломо Ибн Гвироля (Габироля), Моше Ибн Эзру, Йеѓуду ѓа-Леви, Авраама Ибн Эзру и др. Язык Торы и пророков оживал и наполнялся новой силой в творениях великих поэтов рубежа XIX–XX вв. — Х.Н. Бялика, С. Черниховского. Темы и лейтмотивы Танаха органично вплелись в художественную палитру народного писателя Шолом-Алейхема, в прозу Нобелевских лауреатов Ш.Й. Агнона и И. Башевиса Зингера, в живопись и графику М. Шагала.

661

Эккерман, И.П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни / И.П. Эккерман. М., 1981. С. 639, 640–641.

662

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 514–515.

663

Там же. С. 515.

664

Аверинцев, С.С. Истоки и развитие раннехристианской литературы. С. 515.

Content

Галина Вениаминовна Синило
Библия и мировая культура
Учебное пособие

ВВЕДЕНИЕ

ЧАСТЬ I ТАНАХ (ВЕТХИЙ ЗАВЕТ) В КОНТЕКСТЕ МИРОВОЙ КУЛЬТУРЫ

ТАНАХ (ВЕТХИЙ ЗАВЕТ) КАК ЕВРЕЙСКАЯ БИБЛИЯ И ФУНДАМЕНТ БИБЛИИ ХРИСТИАНСКОЙ

ТОРА (ПЯТИКНИЖИЕ МОИСЕЕВО) КАК ЕДИНЫЙ РЕЛИГИОЗНО-ИСТОРИЧЕСКИЙ ЭПОС

ЭПИЧЕСКИЕ КНИГИ РАЗДЕЛА НЕВИИМ («ПРОРОКИ»)

ПРОРОЧЕСКИЕ КНИГИ

ЛИРИЧЕСКИЕ ЖАНРЫ В СОСТАВЕ ТАНАХА

ПРИТЧЕВАЯ НАЗИДАТЕЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ (КНИГА РУТ, КНИГА ЙОНЫ, КНИГА ЭСТЕР)

«ВНЕШНИЕ КНИГИ». НЕКАНОНИЧЕСКИЕ КНИГИ, СВЯЗАННЫЕ С МИРОМ ТАНАХА

ЖАНР АПОКАЛИПСИСА В ДРЕВНЕЕВРЕЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

СОЦИОКУЛЬТУРНАЯ СИТУАЦИЯ В ИУДЕЕ КОНЦА ЭПОХИ ВТОРОГО ХРАМА

ЧАСТЬ II. НОВЫЙ ЗАВЕТ ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНЫЙ КОНТЕКСТ СТАНОВЛЕНИЯ ХРИСТИАНСКОЙ БИБЛИИ

МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИЕ ОСНОВЫ, СТРУКТУРА И ЖАНРОВЫЙ СОСТАВ НОВОГО ЗАВЕТА

ЧЕТВЕРОЕВАНГЕЛИЕ КАК ОСНОВА НОВОГО ЗАВЕТА: ПРОБЛЕМАТИКА И ПОЭТИКА

НОВОЗАВЕТНАЯ ДИДАКТИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА (ПОСЛАНИЯ АПОСТОЛОВ)

ЖАНР АПОКАЛИПСИСА В НОВОМ ЗАВЕТЕ (ОТКРОВЕНИЕ ИОАННА БОГОСЛОВА)

НОВОЗАВЕТНЫЕ ГЕРОИ: ИСТОРИЯ И МИФ, РЕЦЕПЦИЯ В РЕЛИГИОЗНОЙ И ХУДОЖЕСТВЕННОЙ КУЛЬТУРЕ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ И РЕКОМЕНДУЕМОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Примечания