Александр Силецкий

И ДАЖЕ ОЧЕНЬ…

Честное слово, странный был этот венерянин.

Не помню уже, кто первый из нас заметил его, да это и не важно, поскольку в конечном счете все мы его увидали и сразу догадались — вот ведь, как все повернулось тогда в наших мозгах! — что проделал он свой дальний путь от Венеры к Земле только ради нас, прилетел именно к нам и ни к кому другому на свете.

Корабль опустился на зеленую клумбу посреди двора, и произошло это так быстро и бесшумно, что, когда мы, наконец, опомнились, из ракеты выходил уже тот самый венерянин.

Он остановился шагах в десяти от нас и посмотрел счастливо вокруг, и улыбнулся — небу, всему миру, но главным образом, конечно, нам.

— Добрый день! — сказал он. — Как живем, ребята? — и сам же весело ответил: — Прекрасно! Ведь нельзя плохо, а?

— Нельзя, — важно подтвердил Артем, а мне вдруг захотелось дернуть его за руку: «Помолчал бы уж, карапуз несчастный!..», но я не сделал ничего такого, постеснявшись незнакомого человека.

— Я с Венеры прилетел, — сообщил венерянин. — У нас там тоже весело и тоже весна стоит.

— У нас весна скоро кончится и лето наступит, — с сияющей рожей похвастал Артем, и тут уж я не выдержал и ткнул его в спину кулаком легонько, конечно, а то ведь такой рев поднимет, хоть уши зажимай.

— Чем вы тут занимаетесь? — спросил венерянин.

— Гуляем, — ответил я.

А Гошка добавил:

— Играем.

— Во что же, интересно?

— А во что придется, — сказала Маринка. — И в салочки, и в прятки, и через веревочку прыгаем.

— Только ты и прыгаешь, — буркнул Артем, злясь на меня, — он был младше на три года и страшно поэтому переживал и все грозился стать когда-нибудь старше меня, и уж тогда, на правах стершего брата… — чего только ни изобретал мозг этого человечка, которому впервые в школу-то идти лишь этой осенью!.. — Мы в марсиан играем! — гордо солгал он: ведь ни в каких марсиан никто из нас отродясь не играл.

Но мне понравилось это вранье, и всем, наверное, тоже, потому что Валька со странной фамилией Дуло, эдакая тощая длинная девчонка, конопатая, с куцей, как намокшая веревка, косой, которую она украшала синим бантом не на конце, как все порядочные люди, а посередине, — так вот, эта Валька, привычно шмыгнув носом, заявила вдруг:

— Я была марсианкой, а они, — она ткнула пальцем в нашу с Артемом сторону, — устанавливали со мной контакт.

В другой раз я бы задохнулся от такой чудовищной лжи, но теперь промолчал и только согласно кивнул головой, и все тоже дружно закивали — не каждый день можно так красиво врать самому венерянину, вот ведь какое дело.

— В марсиан играете? — изумился тот. — Это здорово. А я как раз туда лечу. Какие же они, эти марсиане?

— Живые, — не моргнув глазом, выдал Моня, мой одноклассник. — И даже очень.

— Это ясно, что живые, — усмехнулся венерянин. — Я другое спрашиваю: какие они из себя?

— Ну, как бы это сказать, — начал Моня, — все на нас похожие и уж веселые — будь здоров! — Он окинул критическим взглядом Валентину Дуло и насмешливо добавил: — А она первобытной марсианкой была.

— Ну-ну, — сказал венерянин. — Спасибо за информацию. Мне она очень пригодится.

— А вы что, и вправду летите на Марс? — полюбопытствовал Гошка.

— Я же сказал! На Земле у меня только пересадочная станция.

— У-у, — пропела Маринка разочарованно, — а мы думали, вы специально к нам прилетели.

— Ясно, к вам! — улыбнулся венерянин. — Я ведь мог отправиться сразу на Марс, но вот решил навестить вас, поболтать немножко — знаете, скучно все время одному в ракете…

— А вы еще прилетите? — жалобно спросил Артем.

— Обязательно. Уж тогда и в салочки поиграем, и в прятки.

— И в марсиан? — ввернул я.

— Можно и в них. Но это после, когда я вернусь, когда все дела будут сделаны…

Он помолчал немного, а потом вдруг сказал:

— Но я не хочу, чтоб вы забывали обо мне — мало ли, что там случится в дороге! Может, я подарю вам на память игрушки?

— Игрушки? — недоверчиво переспросили мы хором.

— Да. То есть нет. Я хочу сказать вот что: дайте мне сюда ваши игрушки, какие у кого есть с собой, и я вдохну в них венерянскую жизнь. Вы будете глядеть на них и вспоминать нашу встречу, и, как знать, может, кто-нибудь из вас, когда вырастет, прилетит на нашу планету и поднимет над головой эту игрушку — в знак приветствия, и тогда все поймут, что прилетел друг.

Увы, у нас с Артемом во дворе была лишь одна игрушка на двоих плюшевый медведь, который изображал пассажира на борту океанского лайнера, потому что никто из ребят пассажиром становиться не хотел — все желали быть только капитанами.

И мы отдали венерянину нашего мишку, и он вдохнул в него волшебную жизнь Венеры.

— Артем, Борис! Обедать, живо! — на балконе третьего этажа вдруг показалась наша мама.

И тотчас, словно ожидая этой команды, запрыгали солнечные зайчики от распахиваемых окон и дверей, и, как дружная канонада, понеслось со всех сторон:

— Обедать, обедать, обедать! Марш по домам!

— Вот видите, — сказал венерянин, — вас зовут. Значит, и мне пора. До свидания!

— Всего хорошего, — сказал я первым, и все подхватили хором: — Всего хорошего!

Он вошел в ракету и захлопнул за собой люк. Мы, помню, тогда ни капельки не удивились, когда громадная ракета совершенно бесшумно взлетела над двором, хотя, нет, легкое недоумение, конечно, появилось: ведь не такие уж несмышленыши мы были, отлично понимали, что любая ракета — это гром и пламя, но нам приятен был именно такой — бесшумный и плавный старт, и мы поверили в его реальность, заставили себя в тот момент забыть о земных ракетных стартах, трескучих и жарких, и все стояли и смотрели ракете вслед до тех пор, пока она не пронзила небо, и небо сомкнулось за ней, чистое синее небо, и тогда мы перевели взгляд на клумбу — ни один цветочек не был на ней примят!

Нам стало грустно, как никогда, и каждый лишь еще крепче прижал к себе свою игрушку, и Артем стиснул нашего мишку что есть силы, а я глядел на него снисходительно, как и полагается старшему брату, и, честно говоря, был взволнован не меньше его.

— Артем, Борис! Марш обедать! Сколько раз повторять?!

— Пошли, — тихо сказал Артем, и все ребята начали разбредаться по подъездам.

Артем шагал молча, бережно неся плюшевого мишку, — он так и притащил бы его домой и сказал бы гордо: «Вот, медведь с Венеры», и прихвастнул бы что-нибудь еще, но тут гадкая зависть вдруг поднялась в моей душе.

— Ну-ка, — потребовал я, останавливая его, — давай сюда мишку.

— Вот еще, — удивился Артем, — с чего это вдруг?

— А что, только ты с ним будешь играть? Он такой же мой, как и твой.

— И ничего ты не получишь, — разозлился Артем. — Раньше думать надо было.

— Это мы еще посмотрим, кто о чем думал. Гони медведя, или по шее заработаешь!

— Подумаешь, — фыркнул Артем, — испугал!.. Я на тебя — тьфу! — и пошел дальше.

Все во мне прямо вспыхнуло от обиды — ну мог ли я, хоть и был старшим братом, сдержаться, скажите?

Словом, произошла отчаянная потасовка.

— Я убью тебя! — страшным голосом крикнул я и рванул игрушку на себя.

Но Артем вцепился в нее, как клещами.

— Отдай по-хорошему!

— Фиг тебе, фиг тебе! — прыгало передо мной потное красное лицо Артема. — Два фига!

Ох и драка же была тогда!.. Никогда, наверное, мы так не дрались с ним — ни до, ни после.

С балкона раздался сердитый голос отца:

— Оболтусы несчастные! Вас же звали обедать!

Мы мигом вскочили и замерли, с трудом переводя дыхание.

— Где медведь? — спросил я наконец.

— П-почем я знаю? — чуть заикаясь от напряжения, проговорил Артем.

И тут мы увидели нашу игрушку — она валялась метрах в двух от нас на тротуаре, разодранная в клочья, выпотрошенная, грязнея, — противно было даже прикоснуться к такой.

— Это ты, — еле слышно сказал Артем. — Ты виноват.

— Почему я? — пожал я плечами, стараясь не смотреть ему в глаза. — Сам виноват не меньше.

— Ты первый начал, — еще тише сказал Артем, и я увидел, что лицо его готово сложиться в трагическую мину, вслед за которой раздастся ужасающий рев, и, конечно, упреки родителей, и, конечно, обоюдная вражда до конца вечера — этого еще не хватало!

И тогда я решился на самый крайний, убийственный шаг.

— Послушай-ка, — сказал я как можно спокойнее, — а ведь не было никакого венерянина.

Глаза у Артема широко раскрылись, губы вытянулись в дудочку, будто хотел он свистнуть, хотя свистеть никогда и не умел…

— Врешь, — произнес он трагическим шепотом. — Я сам видел.

— Ха, — сказал я, презрительно сплюнув на тротуар, — что ты видел?

— Все: и ракету, и венерянина, и как он мишку в руки брал. И ребята тоже видели.

— Ха, — повторил я снова, еще громче. — Ничего этого не было. Мы играли, понимаешь? Это была только игра! А ты в нее, дурачок, и поверил.

— Ну и что? — насупился Артем. — Что из этого? Ты сам тоже поверил. А теперь смеешься. Ты свинья последняя, Борис. Так нечестно, нечестно!..

— Не валяй дурака, — разозлился я. — А обманывать себя и думать, что все это правда, по-твоему, честно?

— Отдай медведя! — вдруг заорал Артем так, что стал пунцовым до кончиков ушей.

— Бери, — пожал я плечами. — Пожалуйста. Вон — валяется.

Артем встал на четвереньки и начал подбирать клочья от медведя, и собрал все до последнего лоскутка, а я стоял над ним, и мне, право же, было смешно — что вы хотите, я был старше на целых три года и кое-что смыслил в жизни…

Артем сгреб в охапку остатки игрушки и поднялся с тротуара.

— Я больше никогда не буду с вами играть, — тихо сказал он. — Никогда.

— Привет тебе с кисточкой, — скривился я. — Уж больно ты нам нужен.

Он ничего не ответил, только громко засопел, потом повернулся и засеменил к подъезду.

Я шагал метрах в двух позади, и мне ни капельки не было его жалко.

— Да брось ты эти лохмотья, — сказал я, когда мы подошли к дверям квартиры. — Грязь всякую в дом тащить…

Артем обернулся и как-то разочарованно посмотрел на меня.

— Гад ты, — произнес он, наконец, совсем тихо. — Вот и все.

— От гада и слышу, — огрызнулся я и вдавил в стену черную кнопку звонка.

— Ну, что у вас там стряслось? — спросила мама, открывая дверь. — Боже, до чего вы грязные!.. Где вас только носило? — И вдруг, помрачнев, добавила: — Опять дрались?

Мы ничего не ответили — только чересчур усердно принялись вытирать ноги о половик.

— Ладно, — вздохнула мама, — дело ваше. Идите, сейчас же умойтесь. И живо за стол.

Но Артем первым делом прошмыгнул в комнату и долго возился там, а когда появился в ванной, медведя с ним уже не было — наверное, спрятал где-нибудь, в укромном уголке…

Артем несколько раз плеснул себе в лицо — так, только кончики пальцев чуть-чуть замочил…

— Вымой руки, — приказал я. — Нечего с грязными руками за стол садиться.

Он промолчал, но даже не шелохнулся.

— Вымой руки, — повторил я, повышая голос.

— Катись-ка ты, знаешь, куда? — вдруг прошипел Артем. Он даже побелел от злости.

В другой раз за такой ответ я дал бы ему хорошего щелчка, но тогда только заметил небрежно:

— Пентюх ты, Артем. Был таким и останешься.

И мы чинно пошли на кухню обедать.

Папа сидел за столом и, дожидаясь нас, просматривал газету.

— Ну, теперь все в сборе, — весело сказал он. — Званый обед за круглым столом короля Артура начинается, — и подмигнул нам обоим. — Прекрасная королева, то бишь мама, прошу налить нам в царские тарелки наши царские супы.

Когда мы покончили с супом и уже было принялись за второе, папа повернулся невзначай к окну и вдруг странным голосом произнес:

— Глядите-ка, что это такое?

Я мигом вскочил.

Там, во дворе, посреди цветистой клумбы, точно удивительное дерево, в пять минут вымахавшее до невиданных размеров, стоял чужой космический корабль — я это понял сразу — и блестел на солнце своими синими отполированными боками, как наша ваза из чешского стекла.

— Что это такое? — повторил папа и изумленно посмотрел на нас с Артемом, словно мы могли ответить ему, хотя, нет, кое-что мы, безусловно, знали, но ведь тогда мы только играли, выдумывая все от начала до конца, а теперь — теперь-то не одни мы видели этот Корабль, но и папа и мама тоже видели, и весь дом, наверное, уже всполошился — что мы могли ответить на этот вопрос?

— Ракета, — только и сказал я. — Настоящая. С Венеры.

— Ты так думаешь? — спросил отец.

— Артем, — позвал я. — Артем!

Тот сидел, даже не шелохнувшись, на своем стуле и молчал, и глядел как-то странно, недоверчиво, что ли, чуть ли не с испугом, а губы его снова вытянулись в дудочку, будто он хотел свистнуть, да так и не засвистел…

— Ну да, — сказал он, наконец. — Видали мы…

И вдруг рука его разжалась, и на ладони я заметил плюшевый лоскуток он сжимал его в течение всего обеда, и вот теперь…

— Артем! — крикнул я.

И тут что-то словно лопнуло, оборвалось в напрягшейся, как кусок сильно растянутой резины, атмосфере.

— Врете вы! — с отчаянием закричал Артем. — Врете! — и, вскочив, с ревом бросился вон из кухни.

— Что это с ним? — изумился папа.

А мама уже помчалась вслед за Артемом — успокаивать, утешать…

— Это ты? — спросил папа.

— Что — я?

— Ты наговорил ему чего-нибудь такого?

— Ничего я ему не говорил. Дурак он — вот и все.

— Ох, Борис, — сказал папа, — чувствую, будешь ты у меня сегодня стоять в каземате инквизиции, носом в угол.

— А я ничего не сделал. Ничего-ничего!

— Это ты сам разберешься, когда простоишь целый вечер. И пытать тебя будет твоя совесть.

— Я не сдамся, — буркнул я.

— Тогда твоя совесть с досады умрет, и я, и мама, и Артем — все мы станем тебя презирать.

— Подумаешь, Артем… — начал было я, но осекся, снова глянув в окно.

Там, во дворе, ничего не было.

Ракета, которую совсем недавно могли видеть все, исчезла, испарилась, вдруг растаяла, как лед на солнцепеке.

— Где она? — охнул я.

— Так-так, — сказал папа. — Вот постоишь в углу и постараешься ответить на этот вопрос. А пока доешь второе — совсем уже застыло.

Я вернулся к столу и, нехотя ковыряя вилкой антрекот, все думал, пытался понять, откуда же взялась эта ракета и, главное, была ли она все-таки на самом деле?

А может, снова кто-нибудь из наших играл (хотя, откуда было отцу, к примеру, знать о наших дворовых забавах?), а остальные, поддавшись азарту игры, лишь поддакивали и умиленно ахали?

Под вечер, когда я все еще отбывал наказание в предназначенном для того углу, ко мне подошел Артем, держа руку за спиной, и сказал вполне миролюбиво — этого карапуза, надо полегать, весьма разжалобили, наконец, мои мучения в проклятой одиночке:

— Устал стоять?

Я хотел было послать его куда подальше, но только кивнул, соглашаясь.

— На-ка, — вдруг произнес Артем и протянул мне что-то мягкое и теплое. — Возьми.

— Что это?

— Мишка. Твоя доля. Здесь ровно половина. И, знаешь, я уже не сержусь на тебя.

«Ну, еще бы!», — подумал я, однако лоскуты взял, и, удивительное дело, мне неожиданно стало очень приятно от мысли, что и у меня теперь есть своя доля чуда…

Так и закончился тот странный день.

С тех пор прошло много-много времени, многое забылось и потускнело. Но одно воспоминание, точнее, даже не воспоминание, а некое радостное ощущение остается постоянно в моей душе — удивительное чувство ожидания, надежда: вот-вот что-то произойдет, случится непременно, нужно лишь дождаться, как уже дождался как-то раз…

Мне кажется, в один прекрасный день я снова, как тогда, подойду к окну и вдруг увижу возле своего дома, над дворовой клумбой, Неведомый Космический Корабль. И ни одна травинка не пригнется под ним — он будет парить над самою землею, а тогда я выбегу ему навстречу и, как сигнальными флагами, взмахну плюшевыми лоскутками, и там, на Корабле, увидят меня и поймут мои сигналы, догадаются, что перед ними — друг.

Да, друг. И даже очень…

Content

Александр Силецкий
И ДАЖЕ ОЧЕНЬ…