Автограф

Виктории Тереховой

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Побеседуем на вольную тему? — сказал кто-то негромко в телефонную трубку.

— Ксения! Ринальди! — обрадовалась Геля. — Куда подевалась?

— Заботы.

— «Я сильна твоим доверием, твоим мужеством сильна».

— Помнишь еще?

— «Скачет мячик, скачет желтый, скачет мячик по стене. Посылает его мальчик круглым стеклышком ко мне». — Геля вспоминала стихи, которые Ксения писала в школе, в младших классах.

Ксения ничего не ответила. Молчала.

— Ты меня слушаешь?

Ксения может замолкнуть посреди разговора, совершенно неожиданно, произвольно.

— У Саши в баре не показываешься. Он придумал новый коктейль «Капли дождя». В стакане шелестит, будто идет дождь. Эгоистка, всех забыла. Не стыдно тебе?

— Скоро покажусь, послушаю «Капли дождя». Решу, как жить дальше.

— Всегда решала. Где ты сейчас работаешь? Леня говорил — в библиотеке.

Леня Потапов — школьный друг Гели и Ксении.

— В библиотеке при заводе электрических сталей.

— Каких сталей?

— Электрических.

— Да ты что? Не понимаю! — У Гели даже пресекся голос.

— И не надо понимать.

— Ксения, но…

— Не продолжай.

— Ксения, надо увидеться.

— Геля, у меня просьба в отношении книг. Собственно, по этой причине позвонила. Прости.

— Ну что ты…

Геля подумала: «Ксения верна себе — ничего, кроме правды». Так было всегда.

— Вышел двухтомник «Пушкин в воспоминаниях современников» и Керн «Воспоминания, дневники, переписка». Не могу достать. Для меня эти книги…

— Я постараюсь.

— Запиши рабочий телефон. Домашнего все еще нет.

— Диктуй.

Ксения продиктовала номер.

— Тяжело в заводской библиотеке?

— Я тебе сказала — не продолжай. Наверное, мне просто неинтересно. Что такое электричество, откуда оно берется, можешь объяснить?

— У меня была тройка по физике, хотя я в туфель на экзамене клала пятак. А у тебя — четверка.

— Я умела создавать видимость. Во всем. Удается мне до сих пор, к сожалению.

— Ты несправедлива к себе.

— А ты?

— Что я?

— Справедлива?

— У меня сниженные потребности. Со мной все ясно.

Ксения опять надолго замолкла, потом сказала:

— Я себя не люблю.

Геля позвонила от имени отца в книжную Лавку писателей Вере Игнатьевне Ковалевской. Вера Игнатьевна знала отца Гели, когда он был еще совсем молодым писателем и приходил в Лавку за своими первыми авторскими экземплярами. Нужных сейчас Геле книг не было. «Прошли уже». — «А каким издательством выпущены?» — «Художественная литература». Геля позвонила в издательство. «Выделим из спецфонда». Вскоре Вера Игнатьевна сообщила Геле, что книги поступили. Геля немедленно позвонила Ксении.

— Как я тебе признательна. Ты не представляешь.

— Представляю, потому что знаю тебя.

— Мне добираться от завода часа полтора, учти.

— Учту.

Но когда Геля приехала в Лавку, Ксения уже ждала.

Геля и Ксения присели в большой комнате. Обе высокие, изящные. Но черты лица у Гели женственнее, движения мягче. Чувствуется — она подвластна обстоятельствам, не в силах им до конца противостоять. Ксения порывиста, нетерпелива, что, очевидно, ей мешает и с чем она старается бороться, потому что пытается контролировать себя, свои поступки.

Комната была густо заставлена шкафами с книгами. Книги громоздились и на шкафах. Были сложены даже на полу, на листах оберточной бумаги, современные и старинные, уже обтрепанные и пожелтевшие, с едва различимыми названиями. Полукруглые, низко расположенные окна выходили из комнаты внутрь основного торгового зала, и эта комната была хозяйством Веры Игнатьевны и ее постоянного помощника Аркаши. Аркаша носил мягкие туфли, в которые он переодевался на работе, легкие индийские джинсы и рубашку-шотландку. Если Аркаша не был занят беседой о спорте — о боксерах, пловцах, конькобежцах, гимнастах — или об оперных постановках — он знал все оперы мировой сцены и знаменитых исполнителей, — тогда он беседовал о книгах, и, казалось, не было такой книги или такого автора, о котором Аркаше нечего было бы сказать. Говорил он всегда полушутя, так, чтобы не обидеть собеседника, если собеседник чего-либо не знал из того, о чем говорил Аркаша. Любил повторять изречения: «Рукопись — книга — книжный прилавок — бессмертие» — и что «Многие хвалят одни книги, но читают все же другие».

Скрип дверец шкафов, потрескивание деревянной лестницы, ведущей из основного, нижнего торгового зала сюда, наверх, к Вере Игнатьевне и к Аркаше, коротенький прилавок, лишенный от времени во многих местах лака, запах старых переплетов и старого книжного клея, люстра со множеством треснувших хрусталиков, стол, заваленный каталогами, тематическими планами издательств, — все это не могло не волновать тех, кто сюда приходил, кто любил книги и беседы о них.

— Лавка Смирдина, — сказала Ксения. — Ты когда была в Ленинграде в последний раз?

— Я никогда не была в Ленинграде.

— Но мы ездили в седьмом классе, все вместе?

— В седьмом классе мы ездили в Михайловское.

— Ты с ума сошла — до сих пор не была!

Геля пожала плечами: ее судьба — всюду быть последней.

— Лучший из городов!

— Почему живешь в Москве?

— Чтобы тосковать по Ленинграду. В белую ночь он как белая теплая прохлада для меня. Обнимающая. Люблю небольшую терраску в Летнем саду. Нависает над Лебяжьей канавкой. На терраске скульптура — Амур и Психея. Психея держит светильник, рассматривает спящего Амура.

— Хорошо.

— Что?

— Все, что ты говоришь.

— В чем ты себя ищешь? — неожиданно спросила Ксения и тут же быстро сказала: — Я так, не обращай внимания. — И даже смутилась.

Аркаша принес книги. Он умел передавать их с располагающей улыбкой, усиливал радость того человека, которому предстояло обладать этими книгами. Ксения приняла от Аркадия книги, прижала к себе, медленно погладила рукой. Приоткрыла дневники Керн — томик густо-зеленый, с золотой рамкой напоминал старинный альбом — и быстро, украдкой прочитала несколько фраз. Аркадий удовлетворенно отошел.

— Ты невозможная.

— Прости.

Ксения убрала книги в сумку, виновато взглянула на Гелю.

— Я достала десятый номер «Прометея», посвященный Пушкину. В нем статьи Анны Ахматовой, Черейского «Забытые знакомые Пушкина», воспоминания Павла Нащокина. Публикации Татьяны Цявловской. Вот кто знает Пушкина!

Геля не очень во всем этом ориентировалась. Кто такой Нащокин, знала смутно. О Цявловской вообще не слыхала. Пожалела, что отошел Аркаша.

— Впрочем, не я достала «Прометей». Володя.

— Кто это?

— Знакомый.

— Замуж не собираешься?

— Нет. А ты?

— И я нет. Как твоя мама, здорова?

— Здорова. Как твои?

— Нормально. Приходи, отец будет рад. Стихи покажешь.

— Стихи не покажу.

— Прежде приносила.

— Прежде было детство. Побегу, мне пора. — Ксения уже явно стремилась уйти.

— Ксения, у тебя роман?

— На стороне. Звони.

Ксения быстро спустилась по крутой деревянной лестнице, которая почти не потрескивала под ее ногами. Ксения была счастлива: она заполучила книги, о которых мечтала, которых добивалась. Сколько отдежурила в садике у памятника Первопечатнику, здесь на Кузнецком мосту, на Ленинских горах, где собираются любители книг со списками на обмен или с книгами, которые тоже предлагаются на обмен и которые носят в прозрачных целлофановых пакетах, чтобы не испачкать или не замочить талым снегом. Нужные тома не обнаруживались ни в списках, ни в целлофановых пакетах. Ксения пробовала пускать в ход коммерческую фразу, что меняться будет не в свою пользу: «Не эквивалент, а больше». Все равно не помогало. Не помог ей и популярный книжный деятель Петя-вертолет. Петя хромал, носил ортопедический ботинок, для равновесия размахивал руками, поэтому к его имени прибавили кличку «вертолет». Он просил обождать, Ксения ждала, но книг не было. И если опять говорить коммерческим языком, — не было «за десять или пятнадцать номиналов», то есть в десять или в пятнадцать раз дороже. Они ей срочно нужны? Очевидно. Ксения не знала. Как она до сих пор не знает, что в человеке главное. Если спрашивали, отшучивалась — его собака. Ксения всегда стеснялась быть подробной и убедительной.

Когда Ксения проходила через нижний этаж Лавки, почувствовала, что кто-то пристально смотрит на нее. Обернулась — молодой человек в дубленке с выпущенным в швах белым краем, в очках-квадратах и в полуботинках на завышенных каблуках. Добившись того, что Ксения обернулась, спросил:

— Извините, Геля Йорданова еще наверху?

Ксения удивилась. Но так как была уверена, что видит этого человека не впервые — он был у Первопечатника? На Ленинских горах? У Саши Нифонтова? В редакции у Лени Потапова? — сказала:

— Геля наверху. Сейчас спустится.

— Благодарю вас, — слегка поклонился.

Выйдя на улицу и пробираясь среди стоящих у входа в Лавку людей, тех самых, с целлофановыми мешочками и списками на обмен, Ксения подумала: «Ну что, вполне подходящий для Гели парень». Но устыдилась — она к Геле несправедлива. Дурацкий характер. Определенно.

Геля поговорила немного с Верой Игнатьевной и тоже вышла из Лавки: надо было в театр на репетицию. Шла и не замечала, что за ней следовал молодой человек в дубленке и в очках-квадратах. Геля замедляла шаги, и тогда он почти настигал ее, казалось, вот-вот подойдет, но раздумывал, не подходил, тоже замедляя шаги.

До начала репетиции было время, и Геля не спешила, «плелась на подмостки». Ксения даже не спросила, что у Гели в театре, как дела. Забыла? Нет, не сочла нужным. И правильно. Что ей Геля ответила бы? Случались у нее удачи в прошлом и в настоящем? Не случались. Удачи были у других, у ее партнеров по театру — у Рюрика, у Валентины Дроздовой. Ксении, конечно, хотелось поскорее унести книги, остаться с ними наедине.

Геля шла и думала о себе: а все-таки, почему она такая несчастливая? С какой радостью Ксения схватила книги. Позавидуешь. Они ей нужны. Что нужно Геле? Ну вот — что? Встретилась с Ксенией и начала думать о себе как-то опять заново. Неужели ее жизнь всегда будет держаться только на том, что она — дочь Йорданова? Охранная грамота.

Молодой человек продолжал идти за Гелей, но она этого по-прежнему не замечала. Остановилась около витрин Дома моделей — что-нибудь новенькое? Ничего новенького. Около киоска с сувенирами: любит разглядывать забавные мелочи и вообще отвлекаться пустяками. Когда поступила в театр, нашла на сцене гвоздь. Актеры говорят — к счастью. С тех пор Геля носит гвоздь в кошельке. Но где оно, счастье? Где?

Подошла цыганка, тронула Гелю за рукав шубы.

— Знаю. Все про себя знаю, — сказала Геля.

— Тогда купи махровую тушь для ресниц.

Геля отрицательно качнула головой, отошла. Цыганка вслед ей громко сказала:

— Котлетка ты моя глупенькая.

Геля улыбнулась, открыла кошелек. Цыганка, увидев у нее в руках деньги, устремилась к ней.

— Возьмешь тушь?

— Нет. Это за ваше гадание. — И Геля отдала цыганке мелочь.

Леня Потапов работал сотрудником литературного отдела газеты «Молодежная». На столе возвышалась стопка рукописей с регистрационными карточками. Регистрировала рукописи и перепечатывала ответы на них секретарь отдела Зина Катанина. Она сидела в другом конце комнаты на стуле с удлиненными ножками, чтобы удобнее печатать на машинке. В отделе шутили — у Зины ножки самые длинные в редакции. Зина Катанина смотрела на шутников спокойными глазами и даже не улыбалась.

В школе Леня Потапов вместе с Ксенией Ринальди ходил в литературное объединение в Дом художественного воспитания. Руководил объединением писатель Степан Константинович Бурков, учил основам литературной работы. Леня с благодарностью вспоминает Буркова. Леня сам в рекомендациях начинающим авторам пишет об основах литературной работы, оценивает стихи, прозу, очерк, критическую статью. В газету пришел студентом на практику. Теперь он полноправный сотрудник: ведет материалы, заказывает статьи, очерки. Ему нравится принцип газеты — общность работы. Волна новостей. Ритм.

Леня с радостью чувствовал, как ежедневно в пять часов вечера полы в здании начинают дрожать и вибрировать: внизу, в типографии, печатники пустили машину.

Зина приносила свежий номер, клала на стол Лене, и Леня вечером уже звонил авторам и поздравлял. Спешил доставить людям радость. Зина Катанина взбиралась на стул, ставила ноги на небольшой исцарапанный временем сундучок-сейф, в котором хранились профсоюзные марки, строкомеры, бланки, потрепанный редакционный фотоаппарат, и отдавалась созерцанию канцелярских пустяков у себя на столе. К свежему номеру газеты Зина была равнодушна. Она была неравнодушна к Лене Потапову.

Иногда Леня часами простаивал с кем-нибудь из начинающих авторов в коридоре около переполненной окурками большой пепельницы.

— Вы мальчишка, — говорила ему Зина.

— Я?

— Нашли забаву. Торчите в коридоре.

— Зиночка, мы все, в конечном итоге, дети.

— Я — нет. Я за вас замуж собралась.

От ее слов Леня закашливался, говорил:

— Какой я муж! Поглядите внимательно: я отравлен газетой. И потом, Зиночка, я влез в долги.

— Ну да, вы должны зеленщику, булочнику, мяснику, портному. В особенности — портному. — И при этом Зина смеялась: пиджак на Лене был маловат, брюки великоваты. — Боитесь, с вас возьмут подворные?

— Это что?

— Выкуп за невесту. Живу в большом дворе, много ребят, подворные будут большими. Копите деньги бутылками, как Петя-вертолет.

Петя-вертолет рассказывал, что в детстве копил мелкие деньги — кидал их в бутылки с подходящим горлышком. Какого достоинства деньги Петя копит теперь, он не рассказывал. Может быть, по-прежнему бутылками, потому что в бутылку проходит не только мелочь.

Полы в комнате начинали вздрагивать, на световом табло загорались цифры с первой по четвертую: все четыре газетных полосы в машине. Зина спрыгивала со стула и бежала в типографию, чтобы принести Лене свежий номер газеты.

Ксения Ринальди сидела в глубине библиотеки. Она сама едва втиснула сюда между полками стол. Лампа на удлинителе, которую ей укрепили над столом, ящички с библиографическими карточками, прижатые булавками к оконной раме цветные репродукции с мозаики «Одиссей и сирены», с фрески «Танцовщицы из виллы Мистерий» около Помпеи, календарь в виде игральной карты, и на верхнем шпингалете окна — копия флюгера с Адмиралтейства из Ленинграда.

Ее личная жизнь здесь, едва приметная. Большего Ксения здесь и не хотела. На столе стояла ваза с ветками багульника. Ксению всегда поражало, когда голые ветки вдруг начинали зацветать по-весеннему среди зимы.

В окно видны корпуса завода из стекла и бетона, длинные серые помещения складов, трубы дымоотсосов, стрелы подъемных кранов, железнодорожные пути. По ним подвозят металлолом. Наваленный на платформы, он напоминает произведения авангардистов. Ксения разглядывает «скульптуры», пытается вкладывать в них смысл. Забавляется, превращает все в мистификацию. Одиссей. Вилла Мистерий. Но электромагнитный кран разрушает произведения: отправляет металлолом к электропечам. Круглая черная плита магнита опускается на платформу и потом медленно поднимается, вытягивает металлолом по цепочке; одна вещь тянет за собой другую, пока магнитное поле не ослабнет и цепочка не прервется. Но обязательно к цепочке в последний момент подсоединится что-нибудь последнее, очень легкое, что способно подпрыгнуть с платформы и догнать кран, — колесо от коляски, дырявое ведро, тазик, чайник, пружина от матраца, лопата. Однажды подпрыгнул висячий замок, неожиданно открылся, будто в него вставили и повернули ключ. Открыть бы так просто свою судьбу. А надо, чтобы так просто? И вообще — надо? Легче станет жить?

Завод был чистым, новым, с новым оборудованием. Кислородные трубы и кислородные колонки покрашены зеленым, газовые трубы и колонки — желтым; лестницы, переходы, перила, грузовые лифты тоже разноцветные. Чехлы на проводах, крышки каких-то электрических коробок на стенах с маленькими красными стрелочками-молниями, коробки с надписями «калориферы», «лебедка», рукоятки каких-то рубильников, телефонные аппараты, закрытые пластиком, — все неожиданно яркое. Даже крюки подъемных кранов были красными в белую точку. Их раскрасили сами девушки-крановщицы. Они гоняют под крышей цеха по рельсам огромные мостовые краны. И кричат при этом вниз, ребятам, что-нибудь веселое, размахивают меховыми шапочками или вязаными, по-модному натянутыми на самые уши. Ездят автокары в черно-желтую полоску. Ими тоже управляют девушки. Всегда подвезут, кому по пути. Ксению с книгами подвозили в цеха.

Чистый завод. Сталевары, когда закуривают, горелые спички бросают в сторону печи, чтобы потом, когда сами будут подметать пол у печи, подмести и спички. Если где-нибудь проливалось масло или оставался масляный след от детали, которую протащили по полу, зацепив проволокой, эти места присыпали мелко накрошенной стружкой.

Вечером на автокарах уборщицы везли баки, в которых был вспенен мыльный порошок. Дымился, напоминал парное молоко. Теплую пену выплескивали на загрязненные полы и пускали поломоечные машины. Цеха становились похожими на станции метро в ночные часы. Мыльная пена задерживалась на железных ступеньках, на площадках переходов, занесенная туда щетками поломоечных машин, у дверец грузовых лифтов, на колесах самих автокаров; иногда оказывалась и на крюках подъемных кранов, делая их забавно бородатыми. Если вдруг в каком-нибудь из цехов наступала короткая тишина, то слышно было, как пена медленно лопалась. Ксения старается видеть завод таким — реально-нереальным. Легче ей как будто. Отвлекается.

Ксения боялась напряженной технической сути, промышленного темпа; и все-таки железо всегда остается железом, будь оно красным в белую точку, черно-желтым, полосатым, зеленым или даже с забавной мыльной бородой. Не радовало ее и то, что она организовала библиотеку, собрала ее по своему вкусу, создала филиалы библиотеки прямо в цехах, чтобы книги стали ближе к людям. Не радовало, потому что казалось самообманом: у людей все равно не хватало времени на серьезные настоящие книги. А надо их читать? Может быть, без них проще? Живи в свое удовольствие.

Часто звонил Володя Званцев. Спрашивал что-нибудь пустяковое, чтобы только спросить. Она отвечала, а он все равно не вешал трубку и опять спрашивал что-нибудь пустяковое.

Познакомилась Ксения с Володей при забавных обстоятельствах — в магазине «Овощи». У Ксении на хозяйственной сумке оборвалась ручка, и рассыпалась картошка. Володя проходил мимо, остановился, начал собирать.

— Сколько было?

— Пакет.

— Соберем поштучно пакет. Ручная работа. Народный промысел. — Собрал. Связал ручку у сумки. Ручка снова оборвалась, и картошка снова рассыпалась.

— Чертовня!

— Не беспокойтесь. Не надо.

— Этот шедевр надо мной издевается! — Володя собрал картошку, но теперь к себе в сумку. — Идемте.

— Куда?

— Туда, куда шла картошка.

И они пошли. Ксения подчинилась Володе, сама не зная почему. Приятное безволие. Спросила:

— Вы знакомитесь на улице?

— А вы?

— Познакомилась с вами.

— Улица — рассадник опасностей, раз. И вы со мной еще не познакомились, два.

— Верните мне картошку, и я пойду. Не улица рассадник, а подворотни. Надо внимательно читать газету «Молодежная».

Он незамедлительно и как-то подчеркнуто протянул ей сумку.

— Но как же ваша сумка? — спросила тогда Ксения. Она была странно уступчива в тот день, для себя неузнаваема.

— Никак.

— Я вам верну.

— Конечно. Затаскаю по судам. — И сообщил свой номер телефона — ноль три.

С тех пор Володя пытается выяснить у Ксении, кто из них с кем окончательно познакомился. На что Ксения неизменно отвечала:

— Ты же грозился затаскать по судам?

— И затаскал бы. Я сутяга.

Ксения испугалась Володи, своего неожиданного чувства к нему. Действительно, чертовня. Опасность. Вирус, что ли, в этой картошке был! Заболела Ксения, вроде дурноты какой-то. Иначе и не назовешь. Попыталась сопротивляться: спряталась в «своей» библиотеке на заводе. Володя, конечно, нашел. «Зачем? К чему это приведет, — думала Ксения, — если мы постоянно будем вместе? Такие разные, несхожие». Володя, как электромагнитный кран, тянул все на себя и заставил Ксению, пусть и в последний момент (это она так себя теперь успокаивает, что в последний момент), но подсоединиться к его цепочке доказательств. Ввергал в такую напряженную деятельность, которой был переполнен сам: с полной отдачей работал в клинике и еще дежурил на «скорой». Его Скорая медицинская помощь — своеобразный завод с диспетчерами, справками текущего дня, радиосвязью, статистиками, эвакуаторами, станциями, подстанциями.

Володя подарил Ксении черепаху. Сказал, зовут Керамикой, ест кашу с травой и капустой. Можно и картофель вареный из пакета.

Черепахе обрадовалась мама. Сажала в сумку и гуляла с ней. Мама животных понимала лучше, чем собственную дочь. Мать и Ксения были друг от друга свободны. Свобода прежде всего исходила от матери — с самого детства Ксении: мать не хотела загружать себя проблемами по воспитанию.

Когда Ксении бывало не по себе, «сумма ее переживаний образовывала некую единицу» (говоря словами Володи Званцева), она звонила Лене Потапову, чтобы поболтать, вспомнить Дом художественного воспитания; сколько среди них выступало бойких пророков, доказавших — все мысли повторяются, беспощадных реформаторов…

В конце разговора Леня спрашивал:

— Как поживает Володя?

Ксения при первой же возможности познакомила Леню с Володей. И они сразу понравились друг другу.

— Он подарил мне черепаху.

— Символ мудрости и долголетия.

— Я не выдержу.

— Чего?

— Мудрого долголетия. Или долголетней мудрости. Не знаю — чего больше.

— Он подлинный врач.

— Он заготовитель рыжиков.

— Что ты мелешь, Ксения?

— Спроси у него.

Ксении не было стыдно, что она подловила наивного, доверчивого Леню. Он был создан для того, чтобы над ним подшучивали. Ксения это делала крайне редко: Леня Потапов был ее ближайшим в классе другом. Ленина мама Антонина Михайловна пророчила Ксению в невестки, но когда убедилась в том, что этого не произойдет, не обиделась, сказала:

— Помоги мне поскорее женить Леньку.

— Его женят, не сомневайтесь, Антонина Михайловна.

— Ты вот подвела.

— Со мной вы бы наплакались.

— Я бы тебя обласкала.

По-прежнему Ксения чувствовала себя в доме у Антонины Михайловны лучше, чем в собственном, чувствовала себя обласканной, получающей домашнее тепло.

Рыжиками, как объяснил Ксении Володя, назывались пузырьки желтого стекла из-под эфира, в которые наливался спирт и которыми пользовались в медицине в обмен, потому что спирт требовался для работы в каждой лаборатории: его вечно не хватало. Рыжики можно было поменять на жаростойкие шприцы, на реактивы, на кислоты. «Конвертируемая валюта», — говорил Володя.

Кончится на заводе смена, и ребята «привалят» в библиотеку, выстроятся за «культурными ценностями».

— Евлашин, ну как сегодня поворотная часть? — это Инна Швецова на выдаче.

Евлашин работает на электромагнитном кране, это он разрушает произведения, созданные из металлического утиля. На кране у него написано: «Остерегайтесь поворотной части!» Евлашин напоминает Ксении Леню Потапова. Каждый может подшучивать над «его поворотной частью» и получить в ответ только беззащитную улыбку. Совсем недавно Ксения ему объяснила, кто такие художники-авангардисты, имея в виду его утиль.

Ксения работала в глубине библиотеки, слышала толкотню голосов. Иногда помогала Инне на выдаче книг, но чаще сидела и занималась регистрацией книжных поступлений, заполняла карточки для каталога, составляла рекомендательные списки для читателей, в которые обязательно включала современных поэтов, особенно близких ей. Эти рекомендательные списки были популярны на заводе, но Ксению это не волновало. Она никак не могла сделать свою работу такой же необходимой для себя, как для Лени была необходима газета, для Володи — клиника и в особенности работа на «скорой», для Гели — ее театр. Подумать только, даже у Гели — театр!

До завода Ксения работала в отделе культуры при исполкоме, потом в худфонде, потом в редакции бюллетеня «Музеи и выставки». Собиралась поступить на заочное отделение пединститута, чтобы преподавать литературу или историю. Не собралась, не поступила. А может быть, действительно стать просто поэтом? Вот так — поэтом. Но это значит еще глубже погрузиться в себя, погрузиться до самого донышка. Это если быть честным поэтом. «Он — боль и ненависть, надежда и прогноз», — написала Новелла Матвеева о поэте. Нет, нет, обезвредить опасную идею в отношении себя. Даже провокацию. Ну, хватит беситься. Достаточное количество годиков, чтобы поумнеть. А ведь на самом деле стихи Ксении нравились Буркову, как нравились они и Артему Николаевичу, отцу Гели. Но в стихи она только играла. Без боли и ненависти. В исполком играла, в худфонд и теперь в завод играет. Создает очередную видимость. В испуг перед Володей играет или нет? На самом деле чертовня? Опасность?

Ксения вздохнула, взяла из стопки книгу, писать на нее аннотацию. Может быть, Ксения, как говорят на заводе девушки, уже экс-дева — старая дева? И вот эту опасную идею надо обезвредить? Что, если немедленно отправиться к Саше Нифонтову на «Капли дождя» и новые магнитофонные записи? Темнота на танцах — друг молодежи! Где она слышала этот призыв? Ну как же — в заводском Доме культуры на фестивале современных танцев. Выкрикивал какой-то подгулявший парень к восторгу очень многих. Ксения была включена в состав жюри фестиваля. Может, напроситься к Геле и к Рюрику в их театр «Реалист»? Больше года не была. Пьесу Пытеля ставят — в вечерней газете было сообщение. Что у них сейчас-то идет? Нет, никуда она не будет напрашиваться, незачем и некогда. Надо побыть подальше от прошлой жизни. Поэтический вексель тоже давно погашен. Никогда она не станет поэтом, даже по ошибке. Есть настоящие стихи, а есть эмоциональная информация. Ощущение стихов. Путь себе надо расчищать сомнениями. И если тебе нечего сказать — молчи. Кто-то из больших ученых, Вавилов кажется, сказал, что уже необходимо всеми мерами избавлять человечество от чтения плохих, ненужных книг. Не пойти ли работать к Володе в клинику или на «скорую» — будет помогать ему выманивать со складов жаростойкие шприцы, гайки, рентгеновскую пленку, у хозяйственников — автотранспорт или аппарат для дрессированной (дистиллированной) воды.

На абонементе опять зазвучала перекличка голосов, и вдруг вопрос:

— Где Ксана?

О ней так спрашивают. Определенно. Бригадир Сережа с третьей печи с помощниками Юрой и Мишей. Всегда ходят стайкой. И еще пультовщица Катя Мартынова с ними. Миша, между прочим, вполне прилично рисует. Недавно нарисовал Ксению одним росчерком. Сережа возле плавильной печи работает в фетровой шляпе. Стиль. Вот и сейчас он так о Ксении. Ребята считают ее своей, считают, что приобщилась. Инна ответила — Ксения Борисовна здесь. Ксения Борисовна тоже звучит до сих пор непривычно. А что — она старше этих ребят, и она для них Ксения Борисовна или… Ксана. Ничего среднего, промежуточного нет. Что должно быть средним, промежуточным в нашей жизни? Что она имела в виду? Умственная слабость у нее, вот что! Новый период в ее жизни «после картошки». Как сказано в мудрой японской книжке, на которую Ксения только что делала аннотацию, она — рисовый крахмал, размокший от воды, спина побежденного борца. Надо во всем разобраться, побыть одной. Пусть Володя теперь с Леней поговорит о самостроительстве, индустриальной целине или о космосе, где человека погрузят в полный покой и снова возвратят к жизни при полете на Марс или Венеру. Ксении до поры бы до времени погрузиться в покой здесь, на земле, пока земля сама вся не успокоится и не зацветет фиолетовым багульником или сиренью. Как красиво цветет сирень в Ленинграде на Марсовом поле в белую ночь!.. Тем более Володя доказывает, что цветы реагируют на эмоциональный настрой человека, на его чувства, переживания, характер. Растения — неизведанные еще цивилизации. Но лучше всего то, что просто, потому что простота хороша своей простотой, ясностью, и это исключает сомнения. Не надо стыдиться искренности, не надо себя беспрерывно сдерживать, воспитывать, не надо быть аллергиком. Пушкин мог крикнуть цыганке Тане Демьяновой: «Радость моя, Таня, здорово!»

ГЛАВА ВТОРАЯ

Началось, казалось бы, с привычного пустяка: перед спектаклем Рюрик заехал за Гелей. Геля провела его в кабинет отца, а сама пошла собираться. Отца дома не было. Он уехал в Тарусу, где в последние годы жил Паустовский. Что-то отцу понадобилось по работе в архиве Паустовского, в Тарусе.

Рюрик взял с полки книгу, раскрыл. Изображение театральной афиши. Прочитал: «Общенародное зрелище в Москве 1763 года». Дальше было написано, что в общенародном зрелище приняли участие двести блестящих колесниц, вереницей двигавшихся по Москве. Каждая колесница была запряжена двенадцатью — двадцатью четырьмя волами. В процессии участвовало около пяти тысяч человек, набранных из добровольцев. Рюрик заинтересовался книгой.

Процессия состояла из картин и отделений. Каждое отделение обозначалось особым знаком, который вестники несли на шесте. Процессию открывали певцы и музыканты. Потом — балаганы с прыгающими и вертящимися куклами. По сторонам, на деревянных конях, ехали двенадцать всадников с погремушками. На колеснице расположились духовая и роговая музыка. Вертелись качели с веселыми песенниками. Ехали кабак с пьяницами, судейские подьячие, которые говорили речи, купцы, которые расхваливали свой товар. Народ дивился процессии.

Рюрик начал лихорадочно листать книжку.

«Говорили, что императрица предложила ему пост кабинет-министра и хотела возложить на него орден Андрея Первозванного, но он ничего этого не принял и пожелал остаться вольным актером».

Да кто же это такой? Что за прекрасный безумец!

Вошла Геля и сказала — она готова, надо спешить в театр.

— Дай мне эту книгу! ВеликанТ!

— Кто?

— Не имею понятия. — Рюрик опять начал читать. — Караул! — завопил он вдруг. — Цирк и два японца!

— Рюрик!

— Не мешай.

В дверях кабинета мелькнуло лицо Гелиной матери Тамары Дмитриевны. Тамара Дмитриевна не любила Рюрика, поэтому предпочла не заходить в кабинет.

— «Имел много величественного и благородного. Лицо было исполнено обыкновенной приятности и выразительности, волосы имел темно-русые, в локонах, взор быстрый, голос чистый, отличался остроумием». Это я! — Рюрик с треском захлопнул книгу. — Из нашего после-послевоенного времени!

Сунул книгу в карман блузы, которую он выкупил в гардеробной театра, после того как отыграл в ней спектакли о Маяковском.

— Ты. Ты. Идем.

Геля и Рюрик вышли на улицу.

— Еще он обладал темпераментом. Я перед вами, Гелия, в долгу. Но в сердце проложу к вам длинную лыжню. Что за императрица была в одна тысяча семьсот шестьдесят третьем году? Не помнишь?

— Я их путаю.

— Я тоже. Прохожие! — Рюрик встал посреди тротуара. — Подайте знания ни разу не грамотному — имя русской императрицы, восемнадцатый век, вторая половина?

Прохожие в некотором страхе обходили Рюрика.

Остановился мальчик.

— Зачем вам? — Лицо его было доверчивым, как и вопрос Рюрика.

— Для авторитета у этой девушки. — Рюрик показал на Гелю, которая не выдержала, отошла в сторону.

— Я знаю, кто такая царица Тамара.

— На сегодня мало. — Рюрик подтолкнул мальчика, чтобы шагал дальше.

— В России перевелись образованные люди? Кто правил нами в восемнадцатом веке?

— Чему вас только учат? — бросил прохожий, не останавливаясь.

— Вы наши отцы, мы ваши дети.

Прохожий замер, как будто бы на что-то натолкнулся. Он был в допотопном, с подложенными плечами пальто и в такой же допотопной, торбочкой, шапке из черного каракуля, уже значительно выношенного.

— Весь мир острит, — сказал он. — Кончится плохо.

Рюрик с прискорбием развел руками: что поделаешь.

— В России не перевелись образованные люди. — Прохожий снял каракулевую торбочку, постоял. — Впрочем… вам виднее — вы наши дети. — И, небрежно нацепив торбочку, отправился дальше.

Рюрик подошел к Геле.

— Грустная история получилась.

— С кем, с тобой?

— Со мной. Побеседовал с прохожим.

— Тебя, конечно, обидели.

— Меня огорчили. Так кто правил нами?

— Екатерина Вторая, представь себе.

— Что же ты молчала?

— Ты жаловался на обиду.

— Верно. Забыл. Кто сообщил о Екатерине?

— Мальчик, у которого ты спрашивал. Он где-то узнал, вернулся и сказал.

Рюрик и Геля спустились в станцию метро. Следом за ними спустился молодой человек в квадратных очках и в дубленке. Он подсказал через мальчика имя императрицы.

Сегодня давали «Короля Лира». Геля не любила спектакль за то, что она играла в нем в тяжелом шерстяном платье. Да еще на спектакле часто сидел главреж Илья Гаврилович Снисаревский с хронометром и карманным фонариком. Фонариком посылает сигналы актерам. Геля прикрыла глаза. Повторяла текст, повторяла в уме точно наигранные жесты. Не могла, не умела импровизировать. Все выучивала до деталей. Может быть, с Гелей это происходило оттого, что лично ей нечего открыть зрителям? «Ты наряжена в театр, как в платье», — сказал Леня Потапов. Он сказал правду, хотел Геле помочь. Леня поразительно честный и добрый. И он конечно же прав. И Геля это теперь с каждым днем все отчетливее понимает. Рюрик сидел напротив Гели вольно, свободно, будто в «Хижине» у Саши Нифонтова. У Рюрика — успех, и по справедливости. А такие вот актеры, как Геля, требуют для себя объяснения или — вернее сказать — уточнений; не умеют решать проблемы динамически, наглухо зависят от пространственного мира. Это все Рюрик о ней, о мире и о себе.

Сейчас пригласят на сцену. Ладони у Гели совсем влажные. Где припрятана бумажная салфетка? Надо вытереть ладони и слегка, чтобы не повредить грим, промокнуть лоб. Актер должен позабыть запах грима. Геле достичь хотя бы секунды согласия в самой себе и с окружающим.

Зарычит лев — с этого начинается спектакль. В зале замигает карманный фонарик Ильи Гавриловича, заработает его хронометр. Геля почувствовала — у нее от напряжения запершило в горле, высох рот. Охватила боязнь оговорок. И так — каждый раз. За что это наказание, эти муки! Ну какая она актриса, индивидуальность, личность? Котлета… Сказано ведь: буфетчицей быть ей в театре, билетершей, ну, в лучшем случае, заведовать шумовыми эффектами. Все так медленно в ней раскручивается.

Когда отыграли спектакль, разгримировались, переоделись, Рюрик подошел к Геле и сказал:

— Забери книгу, она мне портит привычную жизнь.

— Тебе? Портит?

— Со мной бывает.

— Что ты называешь привычной жизнью?

— Торчать под твоим балконТом.

— Грубый ты, Рюря.

— Я?

— Ты.

— Посоветуй, как жить дальше?

Геля в бессилии замолчала. Треснуть бы Рюрика по физиономии. Иногда так хочется.

— Честный я. До скукоты. Нет, — запротестовал Рюрик. — Отдай книгу! Она мне нужна.

«А я тебе нужна?» — Геле стало грустно.

— Я домой, — сказал Рюрик. — Не плачь, девушК! Не увеличивай сумму осадков.

«Заплачешь». И Геля тоже пошла домой. Она уставала от «Короля Лира». Да и не только она, все актеры. Рюрик и то устал. Может быть, Геля устает больше других, потому что катастрофически неталантлива. Мама любит пользоваться этим словом. Да, катастрофически. Идет, шатается, мокрая, как мышь. Ноги едва держат. Рюрик бросил и ушел. Не проводил даже до метро. Бандит. Мама права, когда называет его бандитом. Конечно, маме хотелось, чтобы Геля с Рюриком рассталась. А Геле не хочется потерять Рюрика.

Сквозь входную дверь Геля услышала — мама беседует по телефону. Телефон — мамина болезнь. При виде дочери положила трубку.

— В клубе будет вечер «В кругу друзей». Ты пойдешь с нами?

— Пойду.

Геля сняла шубку, сбросила сапоги. Стояла в чулках на мягком ковре. Ковер приятно согревал ноги, проходила усталость.

— За столик я пригласила Степана Константиновича с Людмилой и Астаховых. Двое и двое — четверо, и нас трое. Всего семь человек.

— Ты не имеешь в виду Рюрика?

— Пускай он будет с другими.

— Мамочка, ты его боишься?

— По какому поводу он сегодня кричал у папы в кабинете?

— Мне гадала цыганка на днях.

— И что же?

— Буду счастлива в работе и в семейной жизни.

— Даже цыганки потеряли привлекательность.

Геля ничего не ответила.

— Так все-таки, по какому поводу он кричал?

— Без всякого повода. — Геля подошла и обняла мать за талию. У Тамары Дмитриевны был еще прекрасный свежий вид. — Не обращай внимания на Рюрика, мама.

— Не вмешиваюсь в твои дела. Ты взрослая.

— Взрослая. Я вот какая взрослая. — Геля привстала на цыпочки, вытянулась и подняла над собой высоко руки. — Вот какая, смотри, мама!

— Ты носишь очень короткие платья.

Так всегда: не вмешивается, но обязательно скажет.

— И не морщи лоб, пожалуйста.

Геля отыскала под вешалкой туфли, которые она обычно носит дома, надела и направилась в ванную, чтобы окончательно смыть грим. Актриса складывается из повседневного быта.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Кончилась Володина смена на «скорой». Бригада довезла его до Ксениного дома. Телефона у Ксении нет: ни о чем заранее не условишься.

Володе нравились утренние прогулки с Ксенией: он провожал ее на работу. Разговор часто склонялся на тему, главную для Володи. Ксения понимала, что Володя постоянно находится под давлением своей работы. Даже когда они просто шли по городу и ему не надо было спешить на дежурство по «скорой» или в клинику.

— Ты думаешь, бьется сердце, человек дышит, он живой?

— Как же еще?

— Так было.

— Теперь этого нет, ты хочешь сказать?

— Дело за юристами.

— При чем тут юристы?

— Определить законом, когда человек мертв. Человек умирает по частям.

— Зачем этот закон? Пока человек…

— Деятельность сердца и легких можно восстановить через час. Мозг умирает через шесть минут. Две смерти.

Ксения смотрела на Володю.

— Две, — повторил он. — Клиническая обратимая и биологическая необратимая, истинная.

— Грустно.

— Что?

— Все грустно. Жизнь одна, а смерти две.

— Смерть — явление теперь сложное. Многие считают, что гибель мозга — это смерть. Но люди живут и с умершим мозгом.

Ксения в смятении глядела на Володю. И не потому, что она ни о чем подобном не слышала: ей не приходилось на эту тему разговаривать по-настоящему и даже как-то производственно. Углубленно.

— Человек дышит, сердце бьется, а мозга нет, умер, понимаешь?

— Но человек без мозга уже не человек.

— Биологически он живет.

— Кто — он?

— В этом вопрос. Созданы искусственные легкие, почки, сердце.

— Ты хочешь сказать…

— Да. Есть служба Интермозг. Проведены первые опыты на животных — мозг пытаются заменить инъекциями памяти, чужой притом: собственная умирает с собственным мозгом.

— Люди с чужой памятью, — прошептала Ксения.

— Это уже из области фантастики.

— Не фантастики. Ты сам, Володя, сказал. Только что.

— Романтизируешь, Ксения. Мозг всего лишь совокупность атомов.

— Ты опасен, Званцев. Тебя надо сжечь на костре.

— На вязанке хвороста, что ли?

— Интерхвороста.

— Значит, на костре сожгут тебя. — Он улыбнулся.

Ксения не улыбнулась.

— Прости, я пошутил, как балда.

— Володя!

— Да.

— Часто видишь, как люди умирают?

— Довольно-таки.

— Как это было у тебя в первый раз?

— Учился в институте. Дежурный врач послал в палату констатировать смерть. Я не смог сразу подойти к койке с умершим. Это сделал старик, который лежал в той же палате. Я спросил: «Он умер?» Старик поглядел, кивнул. Но лучше всего делают нянечки — они и смерть определят, и глаза закроют, и руки сложат. Успокоят врача, если он еще совсем молодой.

— Володя!

— Да?

— Что такое иллюзии?

— Обман, я так понимаю. Ты — иначе?

— Нет. Так же.

— Почему спросила?

— Не знаю.

— Я же сказал, я балда. Но в природе есть и бессмертие — у одноклеточных, например. Вспомни, они размножаются делением. Значит, никогда не умирают.

— Как это?

— Трупа нет. Обман? Иллюзии?

— Твой автобус. Ты опоздаешь.

Володе показалось, что Ксения хотела, чтобы он от нее немедленно уехал. Номер автобуса был не Володин, но Володя все равно добежал до остановки и впрыгнул в автобус. С подножки с надеждой крикнул:

— Я оживитель!

И Ксения ему улыбнулась. Она тоже хотела подарить надежду себе и ему.

Ксения вошла в библиотеку. Около книг, которые она недавно получила в коллекторе, возились Инна Швецова и еще две девушки: пультовщица с третьей печи Катя Мартынова и Сима Воробьева из отдела главного механика. «Многих уже знаю на заводе, — подумала Ксения. — Незаметно врастаю».

— Ранние посетители, — сказали девушки.

— Разгребаете затор?

— Мы добровольцы.

Ксения отправилась к себе за столик. Зажгла над столом лампу, опустила на абажур ладони, чтобы согрелись. И так пока стояла, не двигалась. К ней подошла Инна Швецова.

— Увольняетесь?

— Откуда ты знаешь?

— Говорят.

— Еще не решила. Все объясню потом. Если сумею.

— А я буду жаловаться.

— Кому?

— В кадры. Вы знаете, кто вы?

— Кто же?

— Летунья. — И непонятно было, сказала это Инна серьезно или нет.

— Инна…

— Не буду. Не сердитесь. — Инна уже обнимала Ксению за плечи. — Вы категорически честная, но только я вас не понимаю.

«А я себя понимаю?» — хотела сказать Ксения, но не сказала.

Инна Швецова первой встретила Ксению на заводе, когда Ксения явилась по объявлению. Очередной необъяснимый поступок. Возражение себе. Инна помогала освоиться, познакомила с читательским активом, с ребятами. Помогала создавать филиалы библиотеки в цехах, доставала помещения, плотников для оборудования, искала вот таких добровольцев, которые помогают ей сейчас. Инна была на три года младше Ксении, но в оценке событий в жизни всегда имела одно и окончательное мнение. Чувствовала себя легко и прочно, как бы воплощала в себе простоту и согласованность.

Ксения смотрела в окно. Современный интерпейзаж. Зачем она здесь? Как это все объяснить Инне Швецовой или в кадрах? И вообще кому-то?

Девушки тоже подошли к Ксении. Увидели на столе «Воспоминания о Пушкине» и зеленый томик Керн.

— Любите Пушкина, Ксения Борисовна?

— Да.

— Почему? Модно?

— Не знаю. Люблю, и все. — И подумала, как часто она говорит «не знаю».

Пушкин в жизни Ксении занимал совершенно определенное, обособленное от всяких глупостей место. Так было в семье, когда еще была жива бабушка. Она сказала Ксении: «Я любила его всю жизнь. Полюби и ты, постарайся». Но чтобы Ксения полюбила Пушкина, об этом постаралась бабушка. На свои скромные деньги она повезла маленькую Ксению в Ленинград. Произошло это в начале июня. Ксения помнила, как она с бабушкой плыла по каналам и речкам внутри города на экскурсионном кораблике со стеклянной крышей. Экскурсовод по радио объяснил, мимо каких знаменитых домов они плыли. Серовато-зеленый дом на Фонтанке в три этажа, с крышей в мелкий рубец, парадное заколочено досками наглухо — в этом доме Пушкин впервые увидел Анну Керн. Мойка. У причала покачивались деревянные лодки; в доме напротив причала, где жил и умер Александр Сергеевич, в окнах отражалась вода и тоже покачивались лодки. В глубине двора цвела сирень. А в бывшем Царском Селе вместе с сиренью цвели одуванчики, заполнили траву, пробились сквозь камни старой мостовой. Но чаще всего бабушка водила Ксению по царскосельскому парку — здесь гулял Пушкин вскоре после свадьбы со своей Наташей. Хотел обязательно показать ей места юности. Бабушка рассказывала, как будто все сама видела, — Пушкин и Наташа медленно идут среди деревьев около озера. Присутствие озера — обязательно. Наташа в белом платье и в модной по тому времени красной шали. Пушкин идет впереди, отводит ветки, чтобы Наташа не зацепила за них платье или шаль. Наташа благодарит его улыбкой, принимает из его рук ветки. Ксения представляла, как Пушкин и Наташа медленно идут, долго заметны издали оба, потом видна только красная шаль, потом все закрывают деревья. Двоих от всех. Двое без всех — так еще маленькой девочкой Ксения представляла себе любовь.

— Наталья Гончарова была очень красивой? — спросила пультовщица Катя Мартынова.

— Да. Очень. — Ксения раскрыла том воспоминаний о Пушкине, нашла портрет Натальи Гончаровой. Прочитала: — «Поэтическая красота госпожи Пушкиной проникает до самого сердца…»

— А почему редко говорят Наталья Пушкина, а все больше Наталья Гончарова? — поинтересовалась Катя.

— Ну… Пушкин это один Пушкин. И все тут. — Инна всегда была категорична. — Лично мне больше нравится Керн.

Нашли портрет Керн. Анна Керн нравилась и Ксении. Ей казалось, что она и Анна в чем-то похожи. Ксении хотелось так думать.

— Он ее очень любил? — спросила Катя. У Кати всегда было «очень».

— Да. Какое-то время. Но и потом они часто виделись.

— Любовь должна быть на всю жизнь одна, — мечтательно подумала вслух Катя.

— У него и была одна на всю жизнь, — кивнула Ксения. — Наталья Николаевна.

— Но это было потом?

— А почему должно быть вначале? — пожала плечами Инна.

— Но ведь вначале самое главное у любви — молодость, — не выдержала и вступила в разговор Сима Воробьева из отдела главного механика.

— Почему самое главное молодость? — поинтересовалась Ксения. — Вспомните Анну Каренину! Ее любовь. В любви самое главное вовсе не молодость, а честность.

— Чья?

— Обоих, я полагаю.

— И постоянство, — добавила Инна.

— Конечно, — поспешно согласилась Сима Воробьева.

— А вы все не путаете любовь с влюбленностью? — улыбнулась Ксения.

— Должно быть постоянство, — не успокаивалась Инна.

— Дайте почитать дневник Керн? — попросили девушки.

— Возьмите. Но эта книга — часть моей жизни.

— Я их прибью, если с книгой что-нибудь случится, — грозно произнесла Инна.

Девушки ушли.

И все-таки надо поставить точку, — подумала Ксения. Она на заводе человек случайный. Она здесь ничего не чувствует, для нее — как чужая память. Бездарный просветительный разговор с девушками, и если о Пушкине, то, конечно, о нем и о его жене. Стыдно.

Позвонила Лене:

— Я не могу тут работать. Я фальшивлю.

— Ты никогда не фальшивила.

— Фальшивлю. Это противно.

— Приезжай, поговорим.

— Я тебе сказала, и мне уже легче.

Ксения схватила пальто, шапку и выбежала из библиотеки. Она бежала вдоль платформ с металлоломом. С нагромождений старого изношенного железа струйками стекала вода из черного подтаявшего снега. Здесь было прошлое цивилизации, из которого должны были сделать будущее. Что лучше — прошлое или будущее? Любовь или влюбленность? А что отвратительнее — неприкрытое любопытство или преднамеренное упрощение?

С подъемного крана Ксению увидел Евлашин. Прекратил работу, вышел из кабины на площадку, снял шапку и приветственно помахал ею. Ксения остановилась, взмахнула рукой в ответ.

— Эгей! Куда вы? — крикнул Евлашин.

— Не знаю!

— Чего не знаете?

— Все не знаю!

— Зачем тогда бежите?

Ксения пошла шагом. Опять вдоль платформ с металлоломом и подтаявшим черным снегом. Она прошла под огромными стойками крана Евлашина и направилась к опушке леса. Евлашин провожал ее взглядом. Ксения чувствовала на себе его обеспокоенный взгляд. И ей было приятно и сделалось спокойно. «А вдруг там есть озеро? Я ведь никогда не ходила к лесу, а он рядом».

— Эгей! — Евлашин поднял краном самовар. Самовар нелепо раскачивался над землей, ловя на себя блеск первых звезд.

Ксения постояла, посмотрела и потом уже, не оглядываясь, направилась к лесу. Снег делался все чище и глубже. Ксения проваливалась почти по колено. Но это ей нравилось, и она упрямо шла.

Озера на опушке не оказалось. Может, все замерзло?.. Ксению это нисколько не расстроило, и она не посчитала это обманом.

Стемнело, и звезд прибавилось. Ксения набрала пригоршню снега и высоко его подбросила.

— Жизнь одна, — для чего-то сказала Ксения и повторила: — Одна!.. — Опять высоко и теперь уже над самой головой подбросила снег. Запрокинула голову — хотя в пальто было и неудобно, — глядела на звезды, которые четко обозначались на зимнем небе. Хмурясь от снега, который она подбросила и который теперь падал ей на лицо, громко крикнула: — Ксана, радость моя, здорово!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Здание Литературного клуба празднично освещено. У подъезда — толпа: это желающие во что бы то ни стало попасть в клуб, но не имеющие никаких оснований быть приглашенными. Многие из них все-таки оказываются в клубе, потому что находят повод, предлог, под которым минуют дежурного администратора. Не попасть сегодня к писателям — значит почувствовать себя в чем-то обделенным.

Подъезжали автомобили, долго и медленно пристраивались на стоянку, выдавая тем самым водительскую незрелость владельцев. Круто приминая снег, подруливали такси. На одном из них подъехал уже знакомый нам молодой человек в дубленке и в полуботинках на завышенных каблуках. Сегодня на нем была еще высокая лохматая шапка «авиатор». Звали его Виталием Лощиным. Вместе с прочими посетителями клуба Виталий разделся и оказался в темно-синем блейзере. Сменил очки — квадратную оправу на тонкую золоченую, форма стекол — чечевицы. Золоченые очки надевал в местах особой ответственности.

Для Виталия Лощина события вечера должны были стать достоянием любопытства, должны были подарить наслаждение, потому что он приехал сюда, чтобы наслаждаться, чтобы подсмотреть за великими, хотя он и не из той толпы, которая собралась у подъезда.

В раздевалке женщины приводили в порядок прически, косметику, надевали вечерние туфли. Украдкой наблюдали друг друга. Открывались и закрывались сумочки, пудреницы, футлярчики с губной помадой, мелькали флакончики духов. Мужчины закуривали сигареты, поправляли галстуки, обменивались приветствиями, негромко, застенчиво сморкались. Кто-то бросил первые монеты в аттракционы-автоматы, и они с грохотом заработали. К единственному телефону тотчас выстроилась очередь. Выстроилась очередь на прием и к директору клуба — просьбы, обиды, претензии.

Сбоку от широкой лестницы, ведущей в зрительный зал, был сделан из дерева скат с бортиками. Остался от детского зимнего утренника. Поэт Вася Мезенцев стремительно съехал по деревянной дорожке, упал на ковер. Оказался у ног поэтессы Нади Чарушиной. Она была в узком платье с узкими рукавами, которые до половины прикрывали пальцы. Курила сигарету в мундштуке. Кто-то сказал Чарушиной, глядя на Мезенцева, лежащего на ковре:

— Берегитесь, Надя! Вася Мезенцев улыбается, а это опасно.

Вася, приподнявшись на ковре, тут же прочитал:

— Я ранен вашими стихами, а может, наповал убит, но берегитесь, дорогая, найдется и на вас пиит.

Мезенцев всегда радостно улыбается. Его все любили, и он всех любил. Писал басни, пародии, шутки, эпиграммы. Чарушина неоднократно попадала в его эпиграммы и пародии.

Писатель Артем Николаевич Йорданов беседовал со Львом Ивановичем Астаховым, другом со студенческих лет. Вскоре к ним подсоединился Глеб Оскарович Пытель, старейший драматург. Классик. Родина его Белоруссия, крестьянская Витебщина, как он сам говорил. Был он в нелепой шерстяной кофте цвета пенькового каната и в светлых, не по сезону, полосатых брюках. Его внешний вид отпугивал от него незнакомых людей и доставлял радость Васе Мезенцеву.

У колонны равнодушно застыл Вадим Ситников, писатель, одногодок Нади Чарушиной, небритый, заросший, в давно потерявшем свой первоначальный вид замшевом пиджаке. Но рубашка, которая проглядывала в вырезе пиджака, была свежей, с тщательно отглаженным воротником. Галстук, конечно, отсутствовал. Вадим Ситников поджидал девушку, приглашенную им на сегодняшний вечер.

— Несчастные и никчемные, — сердито сказал Пытель, показывая на Вадима и Надю. Надя застыла у другой колонны.

— Почему? — спросил Астахов.

— Кто постоянно болтается в клубе, будет никчемным для литературы. Умственно недомогающим. Уверяю вас.

— Молоды, — примирительно сказал Йорданов.

— В литературе возраста нет.

Виталий Лощин, который это слышал, сумел бы возразить живому классику, но он понимал, что его время для таких ответов еще впереди. Тем более прямо на стенах клуба, в кофейном зале, есть много на этот счет забавных строчек, написанных поэтами, тоже теперь, кстати, классиками, например: «Если клуб тебе надоел, значит, и клубу ты надоел». Очень справедливо.

Постепенно писатели и гости заполнили зрительный зал. Все ждали начала вечера, ради которого собрались. Наконец вышел Рюрик. Он и повел этот шутливый вечер. Маска Рюрика, его герой — ортодокс. Убежден в своей правоте и непогрешимости в любой обстановке и при любых обстоятельствах.

Многочисленные стулья перегородили сцену. Но только один из них был занят. На нем сидел всем известный Лаймон Арвидович Вудис, местный парикмахер. По случаю праздника Лаймон Арвидович был в черной паре, в ботинках образца начала столетия — с кнопками — и в галстуке строгой расцветки, который почему-то свернулся в трубочку, Лаймон Арвидович знал московских поэтов и прозаиков, ушедших и здравствующих, — Серафимовича, Лебедева-Кумача, Фадеева («Он любил говорить своим друзьям, — рассказывал о Фадееве Лаймон Арвидович, — ссоритесь, а книг хороших нет»), Назыма Хикмета, Твардовского (ответ Твардовского молодому поэту: «Ругать вас не хочу, но и похвалить не за что»), Юрия Олешу («Никто не владел теорией метафоры лучше, чем Олеша»), Казакевича («Хотя никогда у меня не стригся»).

Лаймон Арвидович Вудис был неизменным участником клубных развлечений «1001-й раз о сенсациях», вечеров простого отдыха «В кругу друзей», вечеров уже непростого отдыха «В кругу друзей и… врагов», устных выпусков «Фольклор» и «Вам телеграмма», и место Вудиса при этом было постоянно в президиуме. Повелось с давних времен, с тех пор, как он приехал из Юрмалы и когда он впервые постриг Алексея Толстого и Толстой выбрал его в президиум. Еще одна коротенькая литературная история. Виталий знает и копит эти истории, пускай, может быть, и шутливые. Они для него — питательная среда, положительный раздражитель, сущность жизни.

— Будет разыгран приз, — сказал Рюрик строгим, бескомпромиссным голосом. Помолчал, увидел в зале Чарушину. Она шла по проходу между креслами.

— Лотерея. Хотя я и не сторонник азартных игр. — И Рюрик опять замолчал, сосредоточился. Голова его была повернута в сторону Чарушиной. Надежда Чарушина спокойно села на свободное место и подняла на Рюрика глаза. — Пум-пум-пум, — улыбнулся Рюрик и, помолчав, продолжал: — Между прочим, книга — смерть дерева. Приватно мне сообщил Лаймон Арвидович. Из его наблюдений над… лесом.

— Над писателями. — Это, конечно, Вася Мезенцев.

— Над лесом. Писателей он не трогает, ну разве что их головы… — И Рюрик повернулся к Лаймону Арвидовичу. — Я верно вас понял?

— Юноша, вы меня всегда приятно поражаете, — скромно отозвался со своего места в президиуме парикмахер и даже привстал при этом. — У вас совершенно круглая голова…

— Ну! — Рюрик торжествующе поднял палец. — Человек из президиума… Умный спросил — умный ответил.

Виталий, прищурившись, внимательно смотрел на Рюрика сквозь свои чечевицы. Как приятно, удобно расположившись в этом просторном зале, быть участником подобного обозрения. Но Виталий, конечно, еще не полноправный участник. До поры до времени, кто знает… Может быть, начать стричься у Вудиса?

— Прошу достать номерки от пальто. Начнем азартную игру.

На сцену вынесли и положили сверток. Довольно объемистый. Рюрик кивнул в сторону свертка:

— Приз. — Подумал и не спеша добавил: — ПрезенДт. — Вставил в слово букву «д» и сложно через нее перебрался. Потом объяснил, что по номеркам от пальто будет определен победитель лотереи.

— Немножечко баловень судьбы, — добавил парикмахер.

— Эть! — опять торжествующе воздел палец Рюрик. — Афоризм.

Вынесли на сцену ящик с бумажками, на которых были написаны цифры. Пригласили из зала желающего вытащить цифру. Лаймон Арвидович по этому поводу сказал:

— У продавца счастья глаза должны быть закрыты.

Из первого ряда партера вызвался критик Вельдяев, поднялся привычным шагом на сцену и вытащил бумажку с цифрой. Вельдяеву безразлично, по поводу чего выйти на сцену, важно напомнить о себе. Для этого специально садится в первый ряд. Виталий Лощин его разгадал: будьте покойны, он в этом соображает. Тактика у Вельдяева примитивная, старомодная, часто вызывает обратное действие.

Вельдяев передал бумажку Рюрику и, удовлетворенный, спустился со сцены. Место его было занято: на нем устроился Вася Мезенцев. Вельдяев растерянно топтался перед Васей, а Вася невозмутимо сидел. Шутка удалась. Вельдяеву пришлось откочевать к задним рядам.

Рюрик зачитал номер:

— Девяносто восемь.

В зале тишина. Все смотрят на свои номерки от пальто. Раздается торжествующий возглас Васи Мезенцева:

— У меня!

— Васенька удачлив! — сказал кто-то громко, похоже — директор клуба. — Он само рвение и мужество.

Хвалить Васю — это тоже ритуал. Виталию Лощину давно известно.

— Васе часы не бьют, — сказал Вудис.

Достал из кармана и показал большие солидные часы. Из другого кармана достал маленький театральный бинокль, приложил к глазам и потребовал, чтобы Вася поднял над головой номерок. Мезенцев поднял.

Вудис долго номерок рассматривал.

— Что вы тянете, — возмущался с улыбкой Вася. — Откройте глаза на мое счастье! — И Вася потряс номерком. — Вам же деваться некуда!

— Подлинник, — сказал наконец парикмахер. — Деваться некуда!

Мезенцев взбежал на сцену. Рюрик хлопнул в ладоши эдаким факирским манером — подали большой сверток. Рюрик не спеша принял его в свои факирские руки, прикинул вес и с подчеркнутой обходительностью (под несмолкающие завистливые аплодисменты зала) вручил сверток удачливому Васе Мезенцеву. Вася подхватил приз и собрался стремительно исчезнуть со сцены. Но из зала закричали, остановили:

— Разверни! Куда!..

— Обнародуй!

Всем было интересно, что в свертке.

Мезенцев начал разворачивать и вытащил из свертка с полным недоумением собственное пальто. Недоумение было столь велико, что даже Вася перестал быть Васей.

— Примерь. — Рюрик с невозмутимым видом заставил парализованного Васю надеть пальто. — Впору, — сказал Рюрик. — Он был стройней рапиры гибкой. Завернуть или так пойдешь?

Даже находчивый Мезенцев не знал, что ответить. Пробормотал:

— Киндермат.

Лаймон Арвидович снова вытащил из кармана часы:

— Они ему все-таки ударили. Лошадь думает об одном, а всадник о другом.

Хозяйка книжной Лавки Вера Игнатьевна Ковалевская, которая присутствовала в зале, громко смеялась. Она ведь тоже знает московских поэтов и прозаиков. Многих, как говорится, с их литературного детства. И вот такие веселые встречи, как эта, были возвратом в прошлое, пусть и несытое и неблагоустроенное, но счастливое. А может, и самообманом, кто его разберет.

В какой-то момент, именно когда Вася Мезенцев стоял на сцене в собственном пальто, Артем Йорданов ощутил, что ему жестко сидеть, что кресло сделалось тесным. Подвигался, чтобы устроиться иначе. Рядом сидели Тамара и Геля.

Артем устал. В последнее время мучило странное и необъяснимое желание: надо было победить в себе писателя, чтобы стать писателем. Родилось убеждение в один день, сразу. Никаких объяснений не было. Ничего не предшествовало. Вдруг понял, как всю жизнь мельчил, сомневался, жалел что-либо в себе отрицать, боялся, потому что все было накопленным, приобретенным тягостным и продолжительным трудом. Из этого складывался успех, обеспеченное литературное счастье. Его имя.

Он снимал копии с самого себя. Упрощенные от повторения. В новом романе, над которым начал работать, стремился уйти от самого себя, от всего консервированного, охлажденного, заранее приготовленного, чуть ли не отдающего устойчивым запахом склада. Уйти от своего скучного однородного счастья.

На сцене появились артисты эстрады с маленькими обезьянами и очень серьезным вороном. Ворон вполне удачно высказывал критические замечания в адрес поведения обезьян, покачивал тяжелым клювом. Ворону дали вытащить билетик из ящика, объявили настоящий приз. Его выиграл Глеб Оскарович Пытель. Это был жареный гусь. Вручил гуся, конечно, парикмахер — по-прежнему единственный член президиума. Потом показали фильм, составленный из отрывков популярных зарубежных кинокартин, но озвученных текстом на злобу дня. Нелепо, но забавно.

Вася Мезенцев, вновь сдавая в гардероб пальто, дал гардеробщикам рубль и попросил, чтобы, когда будет получать свое пальто Рюрик, гардеробщики вручили бы ему на чай этот рубль. Желательно при свидетелях.

Гардеробщики сказали, что все исполнят в точности: они не первый год при литературе, как не первый год на забавных вечерах сидит один за всех в президиуме парикмахер.

…Боль прошла по телу и остановилась в кончиках пальцев левой руки. Артем изменил позу. Правой рукой незаметно под пиджаком сквозь рубашку потер грудь. Артем старался дышать глубоко и спокойно. Все пройдет. Все ерунда. Бывало уже так. Совсем недавно в Тарусе вот было. Он как раз сидел в кабинете Паустовского над документами, которые ему предоставила вдова писателя Татьяна Алексеевна, и смотрел на небольшой сад за окном, на дорогу из Тарусы в Серпухов. В саду были яблони, нагруженные снегом, легким синим морозом. Была тишина, и тот чистый цвет, и то чистое неугасающее состояние, которое любил Паустовский и которое любил Йорданов в последнее время. За этим состоянием он тогда и приехал — подтвердить его в себе и укрепить. Приехал за чистотой и светом.

Здесь в Тарусе пятнадцать лет тому назад с Паустовским прощались жители города. Присутствовало большинство учеников. Место на кладбище, по просьбе Татьяны Алексеевны, тоже выбрали ученики, над рекой Таруской.

Лева Кривенко потом сказал, что Паустовский постоянно напоминает о том, что за чужой счет в литературе жить нельзя. Юрий Бондарев отмечал, что у Паустовского была чистейшая позиция художника. Трифонов как бы добавил к словам Бондарева, что Паустовский помог не только в построении фраз, в умении сделать концовку или построить сюжет, а помог понять, построить жизнь, судьбу. Владимир Тендряков вообще рассказал случай, имевший место на одном из семинаров, на котором Артем тоже был. Разбирался рассказ о продавщице и о покупателе, об их нежной любви. Рассказ давал повод резкой критике, и все, в том числе и Артем, с молодым азартом набросились на автора, своего же товарища. Не стесняясь в выражениях. Да, именно так и было. И не замечали, что резкость, которую искренне приняли за принципиальность, переросла в довольно грубые нападки. И вдруг Константин Георгиевич — он обычно бывал не только вежливым, но и на редкость бережливым в обращении с людьми — гневно взорвался. Да, именно гневно, Володя Тендряков точен, вспоминая это, Паустовский говорил, что на свете нет ничего более важного и значительного, чем человеческое достоинство.

Артем приехал в Тарусу и за своим человеческим достоинством, кажется утраченным.

Гнев Паустовского на том семинаре кончился настоящим ультиматумом:

— Кто не согласен со мной, пусть выйдет и никогда больше не переступит порог семинара!

Вот таким он мог быть, учитель, когда дело касалось человеческого достоинства, порядочности, писательского быта, воспитания. И прав Володя Тендряков, когда он еще добавил к сказанному, что учеников у Паустовского немало. Связь времен не оборвется. Володя умер. Бегал каждый день в Подмосковье свои километры, и однажды километры бега сделались последними. Следующая большая потеря среди семинаристов, после Юры Трифонова. Володя Тендряков… В студенческом обиходе был просто «Тендряк».

Артем участник связи времен? Его книги? Все прежние? Успешные? Слишком успешные? Кому Артем завидовал больше всего? Он даже не знает. А кому завидовал Паустовский? Бунину. «Знаете, кому из писателей я больше всего завидую? Бунину». Это слышал от Константина Георгиевича Юрий Казаков.

Хвалил Паустовский Сережу Никитина как рассказчика. Нравился он ему. Никитин нравился и Артему. Всегда. Еще в Литинституте.

Йорданов долго сидел в кабинете, вспоминал, просматривал документы, письма, черновики. Письмо от Казакевича. У вас надо учиться современной русской фразе, — писал Казакевич. За гуманность и добросердечность называл Паустовского — доктор Пауст. Выступление Всеволода Иванова на юбилейном вечере, посвященном семидесятилетию Константина Георгиевича: книги Паустовского мост через бурную реку жизни на высокий и добрый берег жизни. От Каверина письмо, тоже по поводу семидесятилетия, — желает новых книг о том, как надо любить природу, искусство и честь.

Да, доктор Пауст никогда не выхлопатывал себе успеха, признания, литературных удобств. Он был примером человеческого достоинства и чести.

Прочел тогда Артем и письмо Константина Георгиевича из Пушкинских гор. Очень давнее, от 37-го года.

«Рувим! Пишу Вам это письмо около могилы Пушкина, в Святогорском монастыре. Могила очень простая, вся в простых цветах, вокруг цветов — вековые липы. Все полно громадного «неизъяснимого» очарования, и теперь понятно, почему Пушкин так любил эти места. Ничего более живописного я не видел в жизни — корабельные сосновые леса, озера, холмы, пески, вереск, чистые реки, травы, и главное — очень прозрачный и душистый воздух. Здесь много пчел и пасек. Цапли на озерах подпускают к себе почти вплотную. Живем мы рядом с Тригорским, в погосте «Воронич», около церкви, где Пушкин служил панихиду по Байрону».

Рувим Фраерман потом подчеркивал, что его другу Паустовскому была присуща внутренняя свобода.

И за этим тоже приехал тогда Артем? К учителю?

Концерт закончился. Надо пойти и вдохнуть свежего морозного воздуха. Прежде не задумывался над тем, что воздух может быть вполне овеществленным.

Все из зала спустились в ресторан. Усаживались. Двигали стульями, подкладывали под ножки столов туго свернутые бумажные салфетки, чтобы столы не качались. Разглядывали и громко обсуждали закуску. Читали этикетки на винных бутылках. Жизнь есть жизнь.

Артем задержался у наружных дверей клуба. Кто-то тронул его за плечо. Артем обернулся — Рюрик.

— Мир острит, — сказал Рюрик мрачно.

— Пойдем ужинать.

— Вы не волнуйтесь — я за другим столиком, потому как из другого аула.

— Уже сбежал?

— Дисквалифицировали из вашей сборной.

Артем не стал ничего уточнять. Ему Рюрик нравился.

Артем прошел в ресторан. Тамара и Геля были за столом. Глеб Оскарович нес гуся на блюде, будто таз с водой, которую он боялся расплескать. Неподалеку с улыбкой причастного к событиям человека вышагивал Вельдяев. Надежда Чарушина сняла откуда-то украшение — бумажную голубую звезду — и вставила в прическу. Деталь, которая окончательно дополнила ее наряд на сегодняшний вечер. Виталий Лощин в этом не сомневался.

Вадим Ситников со своей девушкой оказался за одним столиком с Чарушиной. Стол по составу назывался сборным: ни от Вадима, ни от Чарушиной заказов на компании не поступало. Еще за столом сидели двое неизвестных, может быть кассиры железнодорожных касс или работники торга. И потом еще подсел Лощин. Девушка Вадима разглядывала Чарушину, но так, чтобы не ущемить собственного достоинства, как она считала. Ситников быстро выпил рюмку водки. Пригласил выпить неизвестного мужчину — кассира или работника торга, потом Лощина. Лощин скромно выпил. После третьей или четвертой рюмки Вадим начнет поддразнивать Чарушину, будет говорить о ее стихах — в них мало звуковых параметров, пользуется она преимущественно не словами, а очертаниями слов, рифмы подыскивает к мыслям, и то жалким, разбегающимся. Чарушина будет курить, совершенно невозмутимая. Кассир или работник торга, осмелев, заведет разговор о деньгах — какая у писателя получка. «Триста рублей в месяц, да? Или четыреста?»

— У вас ведомость с собой? — спрашивал Вадим.

— Какая ведомость?

— На получку. Покажите, где расписаться, и я распишусь.

Вступила в разговор Чарушина из жалости к людям, которых Ситников мог довести до отчаяния, испортить им праздник.

— Писатели не получают зарплаты.

— Она нет, а я готов получить. Где ведомость? Где мои премиальные, квартальные, вертикальные?

— Извините.

— Вадим, прошу тебя, — морщилась Надя. — Это, наконец, невыносимо.

— Да?

— Да.

Девушка Вадима сидела ни жива ни мертва. Она боялась быть за что-нибудь в ответе, боялась скандала. Чарушина успокаивающе кивнула ей. Кассир или работник торга, затеявший этот разговор, затравленно озирался. Он тоже был ни жив ни мертв.

— Да будет вам, — сказал ему Ситников. — Вы честнейшей души человек, никаких отклонений от нормы. Я — отклонение, аритмия.

— Вадим, уймись.

— Унялся. Готов получать ровно столько, сколько казна платит.

Работник торга, несколько успокоившись, осторожно спросил уже у Чарушиной:

— А выслуга лет?

— Что — выслуга лет?

— Ну, пенсия?

— А мы здесь все пенсионеры, — вмешался опять Вадим. — Пенсионеры великой русской литературы!

Лощин предпочитал молчать — он все видел и ничего не видел: лучшая форма общения в компании, когда присутствует подвыпивший человек, который поступает так, как ему вздумается.

За каждым столиком велись разговоры, решались проблемы или просто перебрасывались веселыми фразами. Это ведь искусство — быть просто веселым. Через некоторое время многие начнут пересаживаться — и образуются новые варианты шуток или разговоров, в первую очередь, конечно, о рукописях, об издательствах, театрах или киностудиях, о том, от чего зависит жизнь каждого писателя. Так будет в течение вечера, пока все не переговорят со всеми, кто с кем хотел бы повидаться, переговорить. И Виталий Лощин путем этих перемещений незаметно приблизится к столику, за которым сидели Йорданов, Астахов, Бурков. Он будет улавливать отрывки разговора, отдельные фразы. И для него все это войдет в свое понимание жизни, в свою оценку перспектив и возможностей для тех, кто населяет этот дом.

— Люди обедают, только обедают, а в это время слагается их счастье и разбиваются их надежды, — сказал Лева Астахов, с удовлетворением оглядывая друзей за столом.

— Удачная мысль.

— Не моя.

— Все равно удачная.

— А у кого из нас свои мысли? — спросил Артем. — Занимаемся примеркой готовых платьев.

— В какой-то степени, может быть.

— В большей степени.

— Ну вот договорились. — Тамара не любила, когда Артем оказывался в новом для него настроении. Артем и сам почувствовал, что слова прозвучали неуместно. Сказал:

— Неудачная мысль.

— Потому что собственная.

— Неужели не можем поужинать, как нормальные люди? — спросила жена Астахова Наташа.

— Верно, Наташенька. Положи мне что-нибудь со вниманием, — попросил Артем.

Наташа взяла у Артема тарелку.

— Зачем изводить себя смутностью, — улыбнулся Бурков, — терзаться душой. Что-то предполагать. Мир и без того раскален и сотрясаем.

— Грустно, — сказал Артем. — С каждым годом все грустнее веселимся в раскаленном и сотрясаемом мире, Степа.

— Ты все грустнее веселишься, — опять не выдержала Тамара. — Ты один. И сегодня портишь всем настроение. Прошу тебя, Артем.

— Неужели я один?

— Представь себе.

— Но первым о разбитых надеждах заговорил Лева.

— Он болтун, мой Лев, — сказала Наташа. — Я похожа на разбитую надежду? А тебя, Артем, никому не позволю обидеть. Сама обижу, но другому — никому. Даже Тамаре.

— Интересно, есть люди, которые ни при каких обстоятельствах не болтают глупостей? — подумала вслух жена Буркова.

— Люда, — сказал Бурков, — тебе лучше помолчать.

— Все относительно, и прежде всего то, что считать глупостями, — заметила Тамара.

— Глупости — тоже подарки. У каждого поколения они свои, — кивнул Астахов.

— Мы все состоим из автобиографий. И ничего иного нет, — сказал Артем, принимая от Наташи тарелку.

— Со вниманием, Артемушка.

— Спасибо тебе.

— Что должно быть иным? — спросил Бурков.

— Хотя бы немного иррационального, что ли, Степа.

— Надо опустить в воду палку.

— Для чего?

— Она покажется переломанной.

— Древние любили ходить в лабиринтах, — улыбнулся Астахов. — Возможно, это их отвлекало от повседневности.

— Принципиальные принцы, — не выдержала опять Наташа, — а я счастлива, когда я с вами повседневно. Артем, вылазь из лабиринта. Хочешь, приглашу к нашему столику Вудиса.

— Он и сам придет, — сказала Геля.

— Я вижу свой возраст только на детях. Это стыдно? — не успокаивалась Наташа. — Иррационально?

Геля любила Наташу Астахову, которую иначе и не назовешь как Наташей. Конечно, она всех здесь собрала, а не мама. Мама говорит: «Я пригласила за столик», это она любит, но собрала всех, каждого уговорила прийти, без сомнения, Наташа Астахова. Если бы мама хоть в чем-то была похожа на Астахову, насколько было бы легче с ней жить. Геле — легче, а может быть, и отцу.

Мимо прошел Кипреев, автор нашумевшего кинофильма. Держал пакет с жареными орешками кешью. К Кипрееву подскочила обезьянка, быстро взобралась по нему и потребовала орехов. Кипреев растерянно взмахнул пакетом. Тут же другая обезьяна подпрыгнула и выхватила у него пакетик. На обезьянах были мягкие ошейники с тонкими и почти незаметными поводками. Сейчас поводки оказались в руках у Васи Мезенцева.

За столом, где сидел Пытель, было оживленно, доносились выкрики, но не Глеба Оскаровича, а его соседей по столу. Виталий Лощин с удовольствием подарил бы им реплику по такому случаю, тем более — он был уже рядом с этим столиком: «Делим курицу славы!» Делили гуся. Но для славы это не имеет никакого значения. Слава в общественном месте — это шум. Важно, чтобы вокруг тебя шумели. Столик Пытеля в ресторане — это слава, шум, желает того сам Пытель или нет.

Несколько пар вышли танцевать. Чужие для клуба люди, они стремились поскорее доказать, что чувствуют себя здесь как дома. Быть чужими им казалось неудобным. По краю зала медленно и красиво шла Чарушина. За ней брел Ситников. Чарушина остановилась, мягко осуждающе наклонила голову: этого было достаточно, чтобы Ситников тут же развернулся и покорно побрел обратно к столику. Вдруг громко, ни к кому не адресуясь, произнес:

— Молитва — это безмолвие!

К Ситникову направился директор клуба, но директора перехватил Вася Мезенцев:

— Иван Ильич, оставьте Вадима в покое.

— Но от него не знаешь чего ждать.

— От него можно ждать талантливой книги. Вдруг!

— Дорогое удовольствие.

— Надо рискнуть.

— Вам не кажется, что безнадежно?

— Не сомневаюсь я в одном, что ум зависит от того лишь, каким ты вскормлен молоком.

Ситников опять развернулся и побрел к столику, где сидели Вера Игнатьевна Ковалевская, Аркаша, Вудис с семьей и Вельдяев. Вельдяев даже чему-то смеялся. Он только что устроился за этим столиком.

Ситников подошел. Встал перед Вельдяевым.

— В жизни еду по кладбищу. Проезжаю одно за другим.

Вельдяев тут же склонился над своей тарелкой, не желая вступать с Ситниковым в разговор. Вудис хотел вступить в разговор, но его рукой остановила Вера Игнатьевна. Ответила Ситникову:

— Вадим, нехорошо получается, некрасиво. Пусть и маленький, но праздник у людей.

— Сообща радуетесь, значит?

— Не следует людям праздник омрачать. Не нужно кладбищ, Вадим.

— Я ведь что, Вера Игнатьевна, соединенье простых чувств.

— Мы соединение праздничных чувств.

— Нет коммуникации со мной?

— Нет.

— Значит, я сегодня затерявшееся письмо. А вам весело. И даже смешно…

— Смех — общее совершенствование, — не выдержал Аркаша.

Ситников кивнул, побрел дальше: Аркадия ему не одолеть.

Артему хотелось абстрагироваться, чтобы ощутить легкость и затейливость происходящего, купить пакетик кешью и заполучить обезьян. Хотелось включения в общую атмосферу смеха, отдыха, беспроблемности. Устал он, устал. Хотелось вылезти из лабиринта.

— Наташа, ты меня по-прежнему любишь?

— Люблю. Не сомневайся. Только что тебе об этом сказала. — Наташа занималась тем, что пыталась кусочком яблока подманить одну из обезьян.

— Достань пакетик кешью.

— Тамара, слышишь, во что он ценит даже мою любовь?

Артем хотел ответить, но не смог, не успел: короткий улетающий свет — Артем потерял всех из вида и себя тоже.

Володя Званцев дежурил на подстанции: было относительно спокойно. С ним, как всегда, Толя и Гриша. Работал телевизор с почти выключенным звуком. Перед телевизором сидел инспектор ГАИ Леша Булычев. Ему скоро выходить на перекресток подменять товарища. Пока что он смотрел передачу. Обожает телевизор, с трудом с ним расстается. Инспектор ГАИ Леша Булычев — непременная составная часть подстанции. Иногда после дежурства остается и досматривает телепередачу.

Диспетчер Нина Казанкина объявила по трансляции:

— Двадцать первая бригада на выезд! Пострадавший в пограничной зоне! Адрес… — Нина быстро продиктовала адрес.

Голос у Нины слегка подхрипывал — это она волнуется. Нина эмоциональна, и к ней человеческое волнение приходит даже по телефонным проводам. Нина только ей данным чутьем угадывает глубину несчастья. Когда примет сложный вызов и отправит по адресу машину, сидит успокаивается.

Гриша и Толя хватают форменные пальто и фуражки. Гриша еще раскрывает маленькую коробочку, где у него хранятся линзы для глаз, которые он вынул, чтобы отдохнули глаза. Толя несет флягу: вода необходима для больных, чтобы быстро и в любых условиях запить лекарство. Вода кончилась. Сами выпили, и Толя наполнил флягу. Его обязанность.

Бегут вниз по лестнице, потом через гараж во двор, где стоит «микрик». Парадные двери подстанции на ремонте. Извещает надпись со стороны улицы. Водитель мигает фарами, чтобы ребята среди десятков одинаковых «микриков» увидели свой.

Захлопываются на ходу и каждый раз на одном и том же месте дверцы «микрика», когда он, выезжая с подстанции, делает крутой поворот на магистраль. Водитель включает желтые предупредительные фары, маячок-мигалку, сирену. Володя сидит с водителем. Никаких лишних разговоров: все внимание на дорогу. Толя и Гриша — в кабине. Гриша подправляет линзы. Толя поближе подвинул сумки и чемодан с медикаментами. Щиплет пальцами прозрачную молодую бородку, которую усердно выращивает, чтобы сфотографироваться на новый паспорт.

Бригада вбежала в клуб. Детская деревянная горка, аттракционы-автоматы. Один из автоматов работал, гнал по импровизированной дороге мотоцикл, хотя никого возле автомата не было. Очевидно, его «закоротила» гнутая монета.

Володя не сразу увидел пострадавшего. Он лежал на полу.

— Откройте окно!

Окно открывают.

— Немедленно покинуть помещение. Всем!

Володя наклонился к больному. Цвет лица, поза, капельки пота… Надо действовать по максимальной программе. Это понятно и бригаде.

Сумки и чемодан раскрыты. Шприцы, капельница, баллоны с кислородом и углекислотой.

Девушка и рядом с ней женщина дышат Володе почти в затылок. Семья. Володе некогда отвлечься, сказать, чтобы отошли. Отложен шприц, и Володя погружен в ритмичную, физически изнурительную работу. Грудь пострадавшего и Володины ладони — одно целое. Грудь и ладони — одно целое. Сжим, расслабление. Сжим, расслабление. Володя пристально всматривается в лицо лежащего перед ним человека, ждет ответного движения. Связь и обратная связь. Володя — воплощение всего самого живого. Он нацелен в решающие для больного пограничные минуты только на его сердце. Оно должно стать реальностью. И только реальностью.

Володя видит, как в такт движениям его рук сжимаются и разжимаются пальцы женщины рядом. Не отошла и девушка.

Позвякивает посуда на столе: угол скатерти вместе с галстуком больного попал Володе под пальцы. Девушка выдернула скатерть. Посуда перестала звякать.

Володя работает все грубее, активнее. Он диктует себя другому, диктует жизнь. Для этого он сам должен быть все более грубо, активно живым. Для окружающих он — воплощение надежды, постоянной, прочной, беспредельной. Несколько минут тому назад его никто здесь не знал, теперь он для них все. И они безжалостны, беспощадны в своей беспредельной вере. Они хотят подчиняться только ему до последней степени рабства, и при этом они даже не представляют меру жестокости по отношению к его нервам, к его физическим и моральным силам. Он врач, он профи, но он такой же человек, как они, в общем-то. И у него тоже своя пограничная зона каждый раз. Каждый раз.

Володя ясно ощутил сокращение сердца.

Гриша тихо:

— Присутствует?

Володя кивает.

Гриша:

— Есть?

Володя кивает. Он знает, что Гришу ни в чем сразу не убедишь. Гриша опять тихо:

— Завели по-чистому.

— Да. Будем сворачиваться.

Толя прибинтовывает шланг капельницы к руке больного, а капельницу держит сам.

Больного укутывают в одеяло и перекладывают на носилки. Под чьей-то ногой хрупнула пустая ампула.

Артем открыл глаза. Он увидел склоненное над ним лицо. Одно. Второе. Еще лица, немного подальше. Горела люстра, с нее свисали украшения — маски, игрушки, разноцветные шишки. Счастливое детство. Все это покачивалось: в открытое окно дул ветер. Воздух, конечно, овеществлен, его можно трогать губами, брать и держать во рту, медленно и глубоко проглатывать.

Гриша и Толя понесли носилки. Они умели носить быстро, ровно. Привычка, сработанность. Гриша нес головной конец — у него короче руки, чем у Толи, и головной конец тогда приподнят.

Носилки вдвинули в «микрик». Володя только теперь, как будто впервые, увидел лицо больного — это был писатель Йорданов.

Володя начал радиопереговоры со своей клиникой: у Володи в палате было свободное место, и он решил взять Йорданова к себе.

Володя Званцев учился на третьем курсе медицинского института, когда случайно попал на вечер в Литинститут. Петя-вертолет выполнял для кого-то в институте заказ на редкие книги и пригласил с собой в институт Володю. Петя и Володя жили в одном доме на Щелковской. Пока Петя искал, кому он должен передать книги, Володя заглянул в зал, где, как он понял, проходил литературный вечер. В сквере перед зданием института летал тополиный пух, скатывался в шары или лежал толстым слоем на лужах, оставшихся на асфальте от полива. Пухом было набито и помещение института. Шары катались по лестнице, по коридорам и в зале, где собрались студенты. Открывая вечер, Йорданов поймал и подержал в руках такой шар. Выпустил его, и шар скатился с трибуны в зал. Кто-то из студентов поднес к нему горящую спичку, и он, вспыхнув, сгорел.

Йорданов сказал:

— Вы убили в себе поэта.

Красивая фраза, не более того. Володя ее запомнил.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Впервые Ксения была в Пушкинских горах со школьной экскурсией. Увидела могилу Пушкина. Все ушли дальше, а Ксения стояла и не могла уйти. Перешептывались листвой деревья, светило летнее горячее солнце, неподалеку по шоссе проезжали автомобили, где-то в поле ровно и однообразно работал трактор. На карнизе Святогорского монастыря сидели голуби.

И снова Ксения здесь. Теперь здесь было много снега. К могиле Пушкина пробита дорожка со следами широкой лопаты по краям: лопатой срезали снежную толщу. Безветренный день. Над печными трубами едва шевелится дым, выплывает в светло-серое небо. Деревья в инее. В инее ограды, скамейки, водоразборные колонки, кресты собора, мачты телеантенн, пустые скворечники на высоких палках. На карнизе монастыря, как и прежде, — голуби, застыли, неподвижны, будто часть архитектуры. Тоже присыпаны инеем.

Ксения села на скамейку и долго сидела, наблюдала, как с деревьев вдруг разом белым сухим дождем падал иней, слушала стук лошадиных копыт, совершенно забытый ею, детский смех — ребята катались с горки, скрип отворяемых зимних калиток. Ксения не могла решить, что ей делать дальше.

— Что вы сидите в снегу?

На Ксению смотрела женщина в платке, заиндевевшем от дыхания, в полушубке, из карманов полушубка торчали теплые рукавицы. Края на валенках выносились и повисли.

— Мне жить негде, — просто сказала Ксения.

— Вы издалека?

— Из Москвы.

— У вас что-нибудь случилось?

— Нет, пожалуй.

— Хотите, пойдемте со мной, — так же просто сказала женщина и провела руками по краям платка, подтолкнула под него выбившиеся волосы.

— Хочу, — ответила Ксения. Ей понравилось, что женщина ни о чем больше не спросила.

Ксения поселилась у Марии Семеновны Челноковой. Работала Мария Семеновна садовником в Михайловском.

В комнате у Ксении — стол с выдвижным ящиком, у которого вместо ручки прибита посредине пустая катушка, мраморный умывальник, похожий на маленькое пианино, в который надо наливать воду из ведра, черный лаковый стул, кровать под гладким шерстяным одеялом и с мягкой с широкой прошвой подушкой, полочка, тоже черная, лаковая — на ней пакеты с семенами и луковицами цветов, баночки с растворами микроэлементов, справочники по цветам и растениям. И по всей комнате живые цветы, в основном ландыши, тоже во всевозможных баночках.

— Любимый цветок, — сказала Мария Семеновна. — Он грустный.

— Вы любите грустить?

— Березы тоже грустные, но их любят и веселые люди.

— Грустно и все-таки хорошо. — Ксения улыбнулась. — Моя мама этого не поняла бы.

Мария Семеновна ничего о матери Ксении не спросила. Она вообще не спрашивала о том, о чем бы Ксении не хотелось говорить. Удивительный природный такт. Ксения сразу оценила.

— Когда я была девочкой, часто стригла траву обычными ножницами, — сказала Мария Семеновна. — Нравилось, потому что сидела среди травы и цветов. Цветы делались высокими среди подстриженной травы.

Жизнь Марии Семеновны была наполнена смыслом и радостью. Сама Ксения пока что просто жила в Михайловском. Мария Семеновна говорила — живешь и живи. По утрам Мария Семеновна уходила в оранжерею или в контору — выписывать удобрения — или в мастерскую, где ремонтировали к лету газонокосилки.

В Михайловском Ксения любила гулять по аллее, где Пушкин гулял с Анной Керн. Ксения подкрадывалась к чужой любви, стыдилась своего поступка. Пушкину не везло, он часто влюблялся в замужних женщин. Он был очень влюбчив. В шутку сказал, что Наталья Гончарова была его сто тринадцатая любовь. Впервые Ксения прошла по «аллее Керн» в тот же год, когда приехала с экскурсией. Ребята уже легли спать в палатках недалеко от усадьбы (тогда еще там позволяли ставить палатки), а Ксения пошла в усадьбу. Был светлый лунный вечер. Ворота усадьбы закрыты. Ксения перелезла через забор и пошла по той самой аллее. Хлопали крыльями цапли, застыли, успокоились к ночи деревья, притихла вода в реке. Ксения вслушивалась в собственные шаги, спотыкалась об узловатые корни. От волнения и страха спотыкалась.

В палатке зажгла свет и написала первую строчку сочинения, которое так и назвала: «Михайловское». «В усадьбе громко кричали цапли». Погасила свет, положила листок под подушку и уснула. Надеялась, приснится что-нибудь особенное. Утром ничего не записала. И потом — тоже ничего. В девятом классе начала писать постоянно, но уже все другое и не так, как думала. Получалось что-нибудь? Это были новые стихи, как бы взрослые. Ксения до сих пор уверена, что они не получались, хотя она перешла от простых рифм к сложным, от звуковых к смысловым, от сопоставлений к противопоставлениям. Знала теоретические книги по структуре и технике стиха Жирмунского, Шенгели, Самойлова. Книгу Томашевского «Стих и язык». Регулярно читала толстые журналы, посещала вечера поэзии, где выступали известные поэты. Но все это теперь в прошлом. Мать не интересовалась ее стихами, и Ксении даже казалось, что матери вообще безразлично, чем живет дочь.

Мария Семеновна помогла Ксении устроиться на работу в дом-музей на единственную свободную ставку: Ксению зачислили истопником. Один художник долгое время был оформлен пожарником. Обязанности Ксении: учет заявок на экскурсии, отправка фотографий Михайловского и Тригорского, помощь библиотеке. Через некоторое время спросили — не затруднит ли отвечать на письма. В письмах люди интересовались: есть ли связь между именем Василисы Прекрасной и семьей Пушкиных? Просил ли Пушкин жену Карамзина, чтобы она приехала и благословила его перед смертью? Виделся ли Пушкин с Айвазовским? Бывал в Кронштадте? Почему не любил весну? Где впервые встретился с Грибоедовым? Правда ли, что Брюллов не отдал Пушкину свой рисунок, а Пушкин уговаривал его: «Отдай, голубчик!» Неужели Брюллов не мог отдать его Пушкину? Ксения стремилась отвечать подробно, убедительно. Совершала маленькие исследовательские работы.

В окна библиотеки видна была река с вмерзшей в нее пристанью и мостками, с которых летом полощут белье. Теперь здесь рыбаки буравили лед и вешали над лунками удочки с колокольчиками: ловили щучек. Было так тихо, что иногда сквозь открытую форточку слышался звон колокольчиков, будто вдалеке мчалась тройка. Когда рыбаки уходили, в лунки вставляли прутики, чтобы кто-нибудь случайно не попал в лунку ногой. Насчет прутиков Ксению предупредила Мария Семеновна.

В письмах интересовались африканской родословной Александра Сергеевича, биографией прадеда Ганнибала. Волосы у Пушкина были каштанового цвета, а глаза — голубого. Трудно поверить почему-то, что глаза были голубые, а волосы каштановые. Любил он печеную картошку, моченые яблоки, клюквенный морс, бруснику. Любил кататься на коньках и в санях. Громко по-детски смеялся, верил в чудесное.

Радовался, когда хорошо говорили по-русски, был членом Академии русской словесности. Любил свой дом в Михайловском — уединение мое совершенно — праздность торжественна.

Ксения не уставала писать эти слова в ответе на каждое письмо. Ксении хотелось и того и другого тоже. Хотелось листать старинные альбомы Михайловского, подштопывать холсты-набойки, которыми были обиты стены, весело разрисовывать деревянных «болванов для шляп», как это делал Пушкин, чистить подсвечники или с трепетом вынуть из полированного оружейного ящика пистолет, как тоже делал Пушкин, и бабахнуть, сквозь неожиданно раскрытое зимнее окно, в зимнее небо и засмеяться громко, еще громче, нежели бабахнул пистолет: многия лета Сашке-боярину! Торжественная праздность. Нетерпение сердца. Тоже его слова. Странные бывают сближенья… Тоже его слова. А сближенья через века? Совсем странные или закономерные? Звон колокольчиков… На самом деле мчится тройка… Нет, все это в тебе одной, это твои колокольчики. И пускай звенят, едут, скачут… Если бы доехали, доскакали…

Снег прилипает и прилипает к памяти и тишине. Что-то не то, да все равно. Две белых трубы на крыше, под окнами — кормушка для птиц. Пушкин — мой тайный жар. Кто сказал? Ксения вспомнить не могла.

Володя тоже присылал Ксении письма. Грустно шутил в них: человек не должен объединяться только с самим собой — это будет уровень галечной культуры. Нужно объединение человечества, планетизация. Ксения разрушает планетизацию, в частности с ним, с Володей Званцевым. И это есть индивидуализм. По-научному, индивидуализм — нравственный принцип противопоставления личности коллективу, подчинение общественных интересов личным. Потом, будто утомившись, обрывал рассуждения на полуслове. Заполнял письма городскими пейзажами, чтобы напомнить ей родные места, из которых она бежала. Москву Володя знал превосходно в силу, как он писал, обстоятельств труда. В конце одного письма изрек: «Через Интерпушкина к Владимиру Званцеву!» Подчеркнул несколько раз. Очень был, конечно, доволен изречением и не скрывал этого. Еще Володя сообщил, что в клинике находится писатель Йорданов. Состояние тяжелое. Около Йорданова дежурит дочь, оказывается, школьная подруга Ксении. Гелю привозит в клинику ее приятель Рюрик. Написал, что обнаружился и один общий знакомый — Петя-вертолет. Гордиться нечем, Володя понимает, но это он пишет так, под конец письма. Петя-вертолет предлагает редкую книгу о еретиках. Не нужна книга о еретиках? Или о райских садах? Или о пиратах?

«Москва до сих пор большая деревня: все мы знакомы друг с другом», — подумала Ксения.

Володины письма бывали переполнены философскими рассуждениями. Он загораживался от простого — скучает, любит. Стеснялся? Не доверял Ксении? Или себе самому, как у него в бригаде не доверяет себе самому Гриша? Володя часто говорил, что составлен из многих судеб, которые принял на себя одного. Ксения старалась доказать ему, что познать надо прежде себя, объединиться с самим собой. Попытаться. Она вот пытается. Володя кидался в спор: собственное Я — неподвижный идеал, замкнутый. «Мы восьмисотое поколение людей на земле, а ты до сих пор не имеешь ответов на простейшие вопросы».

Ксения здесь, в Михайловском, вспомнила, как она была у Володи в клинике. Посадил он ее в учебную комнату, расположенную над операционной со стеклянным куполом. Ксения сидела вместе со студентами, смотрела операцию. Через микрофоны слышны были самые незначительные звуки: капание жидкости, шипение анестезионного аппарата, скрип резиновых перчаток, шорох марлевых салфеток и ватных тампонов, постукивание флаконов с лекарствами, надкалывание ампул, засасывающий звук шприца и потом звон ампул, уже пустых, в эмалированном тазу.

Ксения не смотрела на экран телевизора, который тоже был установлен в учебной комнате: на экран укрупненно передавались детали операции. Ксения смотрела в стеклянный купол, там не видно было никаких деталей, а вообще видны были операционная одежда, бестеневая лампа, подвижные столики на резиновых колесах, мгновенные отблески на инструментах, подаваемых хирургу.

Ксения закрыла глаза. Она только все слышала, и не потому, что так хотела, а именно потому, что не хотела ничего видеть ни на экране телевизора, ни сквозь стеклянный купол. Идет и проходит жизнь. Твоя и не твоя. Каждого из присутствующих. Ксения сжалась, застыла в неподвижности. Борясь за другого, надо не щадить и себя. Ксения готова не щадить себя, но она не готова к борьбе, которая происходила в операционной, и к борьбе вообще. Не хотела этого принять — здесь ли, на заводе, когда сталевары вдували в печи кислород: стояли, охваченные с головы до ног вихрями искр и электрическим сверканием электродов. Она не может быть там, где что-то рушится или воссоздается.

Ксения отшатнулась от стекла и быстро вышла из учебной комнаты. Не подождала конца операции, не подождала Володю. Пошла по городу. Тогда и решила — она уедет сегодня же! Ничего больше не обдумывая, ни в чем больше не сомневаясь. Позвонит в отдел кадров. Если не разрешат уехать сегодня, уедет завтра, послезавтра. И лучше никому больше ничего-не объяснять. Ее отпустят. Сама пришла на завод по такому же первому чувству, по которому и уходит. И не только от них, она уходит, наконец, и от Володи. На какое-то время. Она Володе напишет. Она и ему не могла бы ничего сейчас доказать.

Перед отъездом выбросила тетрадь со стихами. Никакой связи с тем, что видела в клинике, и с тем, о чем в последние дни спорила с Володей, не было. Ни с чем и ни с кем у нее сейчас не было связей. Возникшая и долго созревавшая необходимость отъезда. Она могла бы попросить командировку от газеты «Молодежная», но на это надо было время. А хотелось уехать немедленно. Была внутренняя потребность. Защита от своих бесконечных метаний, хотя, может быть, этот ее отъезд будет больше всего похож на очередное метание.

Вечером в библиотеке Михайловского Ксения написала большое письмо Геле о дружбе, о школьных воспоминаниях, о лицеизме. И что это не позволяет быть одиноким ни при каких обстоятельствах, даже самых серьезных. Что счастье жизни в той верности, которую специально не проверяют и о которой специально друг другу не напоминают. Этим постоянно живут, потому что это постоянно и навсегда присутствует.

«Тебе выпало испытание, — писала Ксения. — Я знаю твою мать, на что она способна, но ты должна быть способной на большее. Тебе нелегко, но ей труднее. Ты слышишь меня? Что касается Володи — верь каждому его слову. Надо верить одному, единственному врачу. Пусть таким единственным врачом будет Володя. Сумей поверить ему, сумей это сделать. Пусть это будет даже вслепую».

Верить Володе как врачу вслепую можно. А любить его вслепую?..

На следующее утро Ксения понесла письмо в Пушкинские горы к первому рейсовому автобусу, который отправлялся во Псков: письмо скорее попадет в Москву. Ксения долго шла одна среди темноты и снега.

В книжной Лавке — Наташа Астахова и Вера Игнатьевна Ковалевская: Наташа приехала выкупить новую книгу мужа, экземпляры которой оставила Вера Игнатьевна. Разговор между Наташей и Верой Игнатьевной зашел, конечно, прежде всего об Йорданове.

— Я держала Артему голову, — волновалась Наташа, — пока не приехала «скорая». Мне казалось, что я с Артемом прощаюсь.

— Главная опасность позади теперь. Я слышала от Буркова, — сказала Ковалевская.

— Что считать главной опасностью. Артем сам для себя опасен в первую очередь.

— Не взял экземпляр своей последней книги. Я звонила, думала — забыл заказать. А он мне: «Благодарю. Не нужно». Мы с Аркашей пустили в массовую продажу. Но потом Тамара Дмитриевна приехала. Сказала, что у Артема Николаевича поднялось давление и он очень устал.

Наташа кивнула.

— Он действительно устал. А подобного еще не случалось, чтобы Артем нам с Левой не подарил новую книгу! Со времен института Лева и Артем обмениваются книгами.

— У меня тоже — все его ранние книги. Есть даже сборник «Акварели».

— Ранний Артем, — произнесла Наташа задумчиво. — И поздний…

— Не всегда поздний писатель лучше раннего, — сказал Аркадий. Потом, улыбнувшись, добавил: — Из-за чрезмерного любопытства был потерян рай.

— Да, да, — кивнула Наташа.

Зазвонил телефон. Вера Игнатьевна начала давать по телефону подробную справку, какие интересные поступления она ожидает в Лавке в ближайшие дни, на что — подписку.

Аркадий поставил перед Астаховой пачки книг ее мужа, спросил:

— Вам помочь донести до машины?

— Если не затруднит. О рае вы, Аркадий, заметили очень точно.

— Не я, классики заметили.

Дома Наташа налила полную ванну воды, опустила в нее палку (палку одолжила у соседки-старушки) и начала смотреть — переламывается в воде палка или нет. Старалась вспомнить веселые школьные глупости. Если Лева застанет ее за этим забавным экспериментом, он по достоинству его оцепит. Как хорошо, что Лева обладает вполне достаточным чувством юмора. Только не думать об Артеме таком, каким она его видела в последние минуты перед «скорой». Прав Степа Бурков, когда сказал, что время усиливает дружбу и усиливает тяжесть потери.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Около себя Артем увидел дочь. Сидела неподвижная, странно застывшая под слабым светом ночника. Лицо дочери несло сейчас дополнительный возраст, внезапно возникшую тяжесть. Артем пошевелил рукой. Геля повернула голову.

— Папа.

— Ты не помнишь, кто написал статью о льде?

— О чем?

— О гляциологах. Недавно в журнале. «Наука и жизнь».

— Папа…

Слабость. К руке что-то прибинтовано. На штативе колбочка с жидкостью. Штатив стоит рядом с кроватью, касается подушки. Манжет на руке, на другой. Вплотную — столик с лекарствами и стерилизаторами, в которых шприцы; столик даже нависает. На спинке кровати прикреплена сумка, виден ее край, из сумки торчит гофрированная трубка. Еще что-то прикреплено к кровати кусочком бинта. Это в ногах.

— Лежи спокойно.

Геля встала. Высокая, красивая девушка. Неужели в ней законченность, завершенность? Волосы подобраны и подколоты на затылке? Разве она так носит волосы? Они у нее всегда распущены. Или он забыл. Да нет же. Концы их Геля наматывала на палец, когда была смущена или задумывалась над чем-то. Когда он в последний раз видел около себя дочь? Ну, теперь войдет Тамара. Но вошел молодой врач. Зажег большой свет. За шею зацеплены полукружья фонендоскопа, а сам фонендоскоп убран в карман халата. На кармане ржавый след. От скрепки, догадался Артем. Халат выстирали со скрепкой. Артема обрадовало то обстоятельство, что он может фиксировать детали. Это ему важно? Очевидно, важно, если это его обрадовало. На кармане, ниже следа от скрепки, приколота табличка с фамилией. Табличка бликует, и фамилии не видно.

Врач положил руку на запястье, спросил:

— Как себя чувствуете?

— Как обычно. — Если спросит, как аппетит, как спал, тогда можно подумать, что Артем лежит здесь месяц. Так оно и есть?

Врач об аппетите не спросил. Появилась медсестра. Лицо строго сосредоточенно. Врач отдал ей распоряжение, и она так же строго сосредоточенно, быстро записала в блокнотик. Артем не слышал, какое.

— Маркин, — сказал Артем.

— Что вы сказали? — Врач оказался совсем молодым пареньком, не старше Гели. Медицинская шапочка была особенно плотно надета.

Артем понял, что он уже видел себя здесь, в больнице. Он просыпался и засыпал. Маркин. Артему стало легче: вспомнил фамилию автора статьи.

В палату вошел еще один доктор, постарше. Тоже полукружья фонендоскопа, только сам фонендоскоп не убран в карман, а подсунут под поясок халата.

— Я должен поинтересоваться, что со мной? — обратился Артем к доктору постарше.

— Не ощущаете боли в области сердца?

— Ощущение льда. В ногах. И немеют пальцы.

— Пройдет. — Врач подозвал сестру и велел принести грелки.

Артем ничего не сказал.

— Придется побыть у нас некоторое время.

Артем хотел спросить, а сколько времени он здесь? Но не спросил.

Сестра принесла грелку, подсунула под одеяло к ногам. Врач отпустил сестру. Потом подержал руку Артема.

— Простите, доктор. Я все-таки хотел поинтересоваться… — Артем не выдержал и решил задать вопрос.

— Вам не надо разговаривать. Владимир Алексеевич, — это врач обратился к молодому, у которого на кармане был ржавый след, — попрошу дочь отправить домой — нечего ей прятаться по коридорам.

— Хорошо.

Хорошо назван фильм у Кипреева: «Лифт в одноэтажном доме», — подумал Артем, оставшись один. Может быть, претензия? Трудно быть простым, естественным. Простота требует времени. Время иногда выпадает из рук, как монета в толпе. Вот это претензия. Конечно. Пытался освободиться от этой привычки всю жизнь. Она, будто капкан, хватает за ноги. Собственно, привычка опять не то слово. Даже вовсе не то. Нет у него никаких точных слов. Артем начал вспоминать недавнее свое состояние, и ему стало страшно. Не оттого, что есть, а оттого, что было. Сердце стиснулось — и потом боль, от которой воздух превратился в тяжелые комки, и Артем задохнулся.

Кажется, сейчас ночь. Еще одна из многих тяжелых однообразных ночей, когда ты спишь и не спишь, живешь и не живешь. Артем лежит один среди других одиноких людей в палате. Боится закрыть глаза. Надо что-то беспрерывно видеть. В средневековье палачи отрезали веки, чтобы человек никогда не мог уснуть.

Он бы хотел сейчас только видеть. Воспоминания не нужны, он боится их. Видеть и ничего не вспоминать. Жизнь слагается из одиночных ударов небольшой мышцы, из отдельных сокращений. Потенциально одиночество в человеке заложено природой, но человек с этим не считается до какого-то момента. Человек несет в себе с детства миллионы жизней и смертей одновременно. Несет и не знает. И не должен узнать. Никогда.

В палате сестра, уже другая, не та, что была с блокнотом, подошла к Артему. Он услышал, закрыл глаза. Сестра отошла. Ее белый халат растворился в полутьме. «Полутьма, как полусознание, отвратительная вещь», — подумал Артем. К кровати Артема прикреплен кронштейн, с которого спускается ременная петля. Он может вставлять руку и так держать ее на весу, двигать из стороны в сторону, даже брать что-нибудь со стола. Он должен вновь открывать пространство своего тела, находить взаимосвязь между собой и окружающим миром.

«Лифт в одноэтажном доме» — в чем там дело? Речь о счастье, но украденном, а поэтому не принесшем радости, — лифт оказался в одноэтажном доме. Удачно придумано и удачно исполнено на экране. Лифт постепенно превращается в кучу хлама, потому что его растаскивают случайные люди. Кипреев талантливый сценарист, можно простить ему заносчивость и нелюдимость. Артем что-то недавно записал… что же… что же… да… вспомнил: ложь в искусстве — нарушенная правда, правда — это понятие, от начала родившееся. Для чего это ему сейчас? Важно до конца довести цепочку рассуждений. Первое движение человека — всегда движение к истине. Ложь рождена ослабленной правдой, она вторична. Сам придумал или где-то читал? Читал, конечно. Истина чему предшествовала? Чему, а? Равнозначной истине. Просто и ясно… просто и ясно… Значит, истина рождает только истину и никогда не рождает ложь. Опять просто и ясно. Дальше нельзя потянуть цепочку? Как учил профессор Асмус в Литинституте.

Артем устал, он по-прежнему боялся упустить себя.

Когда человек умирает, он умирает совсем? Дверь закрывается плотно — и ни единой щели? Глухая однородность? Истина рождает только истину и никогда не рождает ложь. Опять просто и ясно. Жизнь совсем не намного старше смерти. Гёте? Гёте сказал, что жизнь прекрасное изобретение природы, а смерть — ее уловка. Кто же сказал, что жизнь не намного старше смерти? Эмерсон? Эмерсон говорил что-то о вежливости, что жизнь не настолько коротка, чтобы людям не хватило времени на вежливость. Асмус был удивительно вежливым человеком и глубоко образованным.

Понимаешь это только теперь.

Была молодость, был избыток чувств и значительная доля невежества. Невежество помогало, делало все подвластным, доступным и даже объяснимым. Кто такой Эмерсон? Что написал? Злостное отсутствие образования! Чего же удивляться — он продукт среды; залог успеха — усредненность. Да, были в жизни профессор Асмус, профессор Реформатский — специалист по русскому языку, древнему и современному, профессор Шамбинаго — специалист по истории и прочтению «Слова о полку Игореве», но была и среда, которая успокаивала и поощряла. А поощренный, ты уже гордился и никуда не уходил. Начал уходить, но не успел. Опоздал.

Артем смотрел перед собой в негустую темноту, разбавленную ночными лампочками. Подумал: что такое жалость к себе? Продукт беспомощности? Страха? Страха. Да. И это закономерность.

Ему рассказывали, что когда человек умирает, он пытается снять с себя видимую только ему одному паутину. Не увидеть бы паутину. Теперь. В какой-то миг. И именно в этот миг он перестал что-либо видеть. Он не видел, как вбежала сначала сестра, потом вбежали врачи. Кровать быстро покатили в реанимацию, и все началось сначала.

Тамара лежала на диване в кабинете Артема. Накрылась пледом. От жесткой диванной подушки затекла шея, но Тамара не обращала внимания. Рядом на стуле — телефон. Тамара сняла его с письменного стола и поставила на стул. Ждала звонков из клиники. От кого, каких? Геля договорилась с лечащим врачом Владимиром Алексеевичем Званцевым, что он будет звонить, если что-нибудь случится. А что? Что еще? Лечащий врач Артема оказался тем самым, который приезжал на «скорой». Он уверил Гелю, что клиника, куда он поместил ее отца и где он сам работает, — первоклассная. Возглавляет клинику профессор Игорь Павлович Нестегин.

Тамара Дмитриевна со своей практичностью, напором, умением все извлекать из жизни теперь вдруг растерялась. Не думала, что между ней и Артемом такая зависимость: силен он, сильна и она. Сейчас она утратила себя совершенно. Хотелось спрятаться, не верить: с Артемом катастрофа! С ними со всеми катастрофа! Артем работал на пределе. Тамара не уберегла Артема, себя, свою семью.

Все дни звонил телефон. К телефону подходила Геля. Тамара не подходила. Геля повторяла одно и то же, вынуждена была рассказывать о случившемся. Геля достаточно волевая, чего за ней прежде не наблюдалось. Просто она еще не понимает, что она теряет с потерей отца. Что они обе теряют. Они были надежно прикрыты им, его именем, положением. Не понимает, может быть, потому, что родилась поздно, при полном уже благополучии семьи.

Тамара разговаривала только с Левой Астаховым и Степой Бурковым. Лева и Степа ездили в клинику, пытались что-то выяснить, о чем-то попросить. Но им сказали, что Нестегин не любит ходоков.

Тамару знобило. Это не пройдет до тех пор, пока не станет известно, что опасность позади. Только что ушла Наташа Астахова. Наташа близкий семье Йордановых человек, и Тамара в ее присутствии всегда откровенна.

— Зачем надо было так работать? Имя давно работало на него. Я сделала его честолюбивым. Но я не из-за денег. Наташа, ты мне веришь?

— Успокойся. Артем сам нагружал себя. Он бы никому не позволил вмешиваться в работу. Даже тебе.

— Но я постоянно была рядом. Я должна была…

— Не смогла бы. Не обманывайся. Ты жена писателя. Я тоже.

Наташа ушла только тогда, когда Тамара перестала плакать.

На письменном столе стояла портативная машинка, в нее был вставлен лист бумаги и напечатаны первые фразы делового письма. Печатал Артем. У него была манера: надо уходить из дома, он вдруг вспоминает, что должен вычеркнуть слово в рукописи, или заменить его, или составить на машинке начало какого-нибудь делового письма. В обычном, нормальном порядке деловое письмо было для него мукой, а в одну стремительную минуту, даже вроде бы незаметно для себя, — готово начало. Значит, готово и почти все письмо. Написать первую фразу в деловом письме не менее сложно, чем первую фразу романа.

Тамара сердилась, но постепенно привыкла. Она ждала в коридоре, не надевала пальто, если это было, как теперь, зимой, и наблюдала за Артемом, как он судорожно ворует для работы минуту-другую. Эти минуты казались ему особенно дорогими и необходимыми. Она не протестовала — если так ему хотелось, так всегда и было. Она жена писателя, как сказала Наташа, и все, что касалось работы мужа, должно принадлежать ему. Нет и не может быть никаких ограничений. Писатель в семье — в значительной степени эгоист. Тамара заявляет с полной ответственностью.

В прошлом месяце они собрались к Геле в театр. Артем улизнул из коридора, присел к рукописи. Тамара вытащила его из-за стола, но вид у Артема был счастливый — успел заменить слово. Но это вовсе не значило, что замененное слово останется в рукописи: пройдет время и Артем может вернуться к первоначальному слову — сочтет его более удачным, точным.

Тамара смотрела на белеющий лист, вставленный в машинку. В нем была тревога. Тревога была во всем — в жесткой подушке дивана, в переплетах книг, в фотографиях, развешанных на стенах, в пустых темных комнатах с раскрытыми повсюду дверями и, конечно, в телефоне на стуле рядом с Тамарой.

Когда у Артема был опубликован первый в жизни рассказ — в журнале «Молодой колхозник», — Тамара купила десяток номеров и выстелила ими пол в комнате, сделала ковровую дорожку. Артем пришел и засмеялся. Он был тогда молод и Тамара была молода. Артем часто потом говорил, что с этим журналом связана целая группа молодых писателей начала пятидесятых годов, студентов Литинститута, — Борис Бедный, Юрий Трифонов, Николай Евдокимов из семинаров Паустовского и Федина. Борис Бедный опубликовал рассказ «Землянка». Юрий Трифонов рассказ «Знакомые места». Все они обменялись первыми автографами со словами — «в надежде и с уверенностью». Заведовал литературным отделом журнала писатель Анатолий Ференчук.

Тамаре показалось, что она слышит стук машинки: кто-то печатает. Задремала. Открыла глаза, испуганно взглянула на машинку, на торчащий из нее неподвижный лист. О чем новый роман Артема? Он перестал ей показывать рукописи, пока не надо было их окончательно перепечатывать на большой машинке. Этим занималась она. Тамара встала, подошла к столу, зажгла лампу. Выдвинула нижний ящик стола, вытащила папку, потертую, проклеенную на сгибах для прочности полосками ткани и белыми зубчатыми лентами от листов с почтовыми марками. На одной из бумажных лент было пятно с подрисованными ногами и руками. Папке столько же лет, сколько номеру журнала «Молодой колхозник», где был напечатан первый рассказ. Артем, пока работал над рукописью, обязательно держал ее в этой папке. Когда рукопись была готова, перекладывал в другую, новую, и сдавал Тамаре. Этот день отмечался: уезжали гулять, напрашивались к кому-нибудь в гости или собирали друзей у себя. Будучи молодыми и здоровыми, пили водку, крякая при этом и веселясь. Постарев, водки пили меньше, но все равно веселились. Наташа Астахова брала в руки гитару: «Зачем растить побег тоски и сожаленья?..»

В старой потертой папке лежал роман. Не закончен. Назывался «Метрика». Тамара не развязала ленточки на папке, не достала рукопись. Смотрела на папку, на пятно с подрисованными ногами и руками, странно обессилев, потеряв решительность.

Артем долго сохранял картонную обертку на паспорте. Такая обертка была на его паспорте и на Тамарином. Оберткам тоже лет по двадцать с лишним. У Тамары на обертке был записан номер телефона Артема в общежитии Литинститута. Артем любил период цветения тополей, уходил в сквер института. Ее с собой не приглашал. Уходил всегда один. Старался исчезнуть незаметно, как старается незаметно, уже в пальто, убежать к себе в кабинет и присесть к машинке. Артем никогда не рассказывал Тамаре о себе, о своем детстве, юности. Познакомились они, когда он поселился уже в общежитии, хотя он вырос в Москве, учился в школе. Потом служил в армии. Но каких-либо подробностей о детстве и юности Тамара не знает. Артем никогда не рассказывал, никогда ничего об этом не писал. Может быть, в новом романе будет что-нибудь? Не напрасно же он называется «Метрика».

Однажды к Артему пришел Трифонов. Они заперлись в кабинете. О чем говорили? Нет, не просто о литературе — о своем прошлом: Артема с Трифоновым объединяло детство. Когда Трифонов поздно вечером ушел, Тамара не выдержала, спросила:

— Зачем он приходил?

Артем шутя ответил:

— За прототипами.

Артем и Трифонов были одноклассниками. Их учил литературе один и тот же преподаватель — Давид Яковлевич Райхин. Преподает литературу и сейчас, и в той же школе № 19 имени Белинского, в которой Трифонов и Артем учились, начиная с пятого класса, и кажется, А. Все это отрывочно известно Тамаре. Выяснилось, когда собирали деньги на подарок по поводу юбилея Райхина и представители школы попали к Тамаре.

Тамара ни о чем их не расспрашивала, они сами рассказали о Райхине, каким непререкаемым авторитетом он пользовался у учеников и пользуется до сих пор у совершенно нового поколения. Он участник обороны Москвы, сражался в ополчении. Имеет много наград. Он по-настоящему прививает вкус к родной литературе, к родному слову. Рассказали, между прочим, и о том, что ни Трифонов, ни Артем ничем особенно литературным в классе не выделялись, а были как все — нормальные успевающие. Юра, может быть, выделялся только тем, что носил желтые, высокие «мотоциклетные» со шнуровкой ботинки и был во время перемены в первых рядах там, где шла мальчишеская борьба: очень ему хотелось быть таким же сильным, как Стась Цицин, который однажды на спор оторвал в школе, в коридоре, от стены батарею парового отопления. О батарее рассказал Тамаре человек, который отрекомендовался как Олег Владимирович Сальковский, профессор, доктор экономических наук, Юрин и Артема одноклассник.

Вот что выслушала Тамара в тот день.

Тамара развязала на папке ленточки, вынула рукопись. Теперь привычно, как машинистка, взглянула на цифру на последней страничке — триста сорок девять. В рукописи четырнадцать с половиной авторских листов. Пока что, потому что рукопись не закончена.

Первая глава называлась «Три страницы на машинке». Написана была от первого лица.

«Я поднялся по лестнице. Не на лифте. Дверь от лестницы была направо. На дверях медная рыба, а в ней прорезь, чтобы опускать письма и газеты. Я пришел к Константину Георгиевичу Паустовскому. Москва. Лаврушинский переулок. Здесь совсем поблизости Малый Каменный мост и Большой Каменный мост и между ними — улица Серафимовича. Но не об этом сейчас… Сейчас о Паустовском. Он жил в большом доме, темно-сером и, очевидно, тоже постройки тридцатых годов. Я принес сюда одно из своих произведений. О старом художнике, об осенних протяжных туманах и дождях и, как всегда, о неудавшейся картине. В рассказе все было чужое и ничего своего. Но это я теперь окончательно понимаю: самое главное свое было рядом, там, где два каменных моста. А тогда у меня в рассказе все было взято напрокат — люди, их судьбы, манера письма об этих людях и их судьбах. Но честно взято, потому что так понималась литература. Свое производилось от чужого, осваивалось.

Позвонить в дверной звонок или просто опустить рукопись в медную рыбу? Стою, думаю. Рукопись держу в руке. На лестничной площадке темновато: наступал вечер. Вдруг за дверью обедают и я помешаю: стучит посуда. Прижался ухом к медной рыбе. Нет, показалось. Обедали, очевидно, в квартире напротив. Может быть, этажом выше? Может быть, вообще в другом доме? Мне было страшно, вот и все».

Тамара поняла — роман действительно о молодости Артема, но все же о Литинституте. Артем ездил в Тарусу за воспоминаниями, за настроением. Проскочила только фраза об улице Серафимовича. На этой улице и жил Артем в детстве.

«Я сел на ступеньку, прислонился к перилам. Рассказ положил рядом. Позвонить или просто опустить? А может быть, опустить, позвонить и убежать?

Совсем стемнело.

Я сижу. Наблюдаю, как подрагивают четыре маслянистых троса, на которых подвешена кабина лифта. Сколько торчу в этом доме? Сколько еще буду торчать? Именно — торчать.

Двое с этажа ниже идут по лестнице. Не ждут лифта, спускаются пешком. Разговаривают. Один из них громко пощелкивает пальцем по перилам, и это болезненно и раздражающе отдается у меня в ушах. Едет, приближается ко мне лифт. Я вскакиваю, хватаю своего художника, дожди, туманы и тоже иду вниз. Поспешно и деловито, хотя меня никто не видит.

Первый этаж. Что это в самом деле? Я писатель, и лично я в этом уверен. И моя знакомая из городского комитета профсоюзов уверена, — Тамара узнала себя. — Опять решительно поднимаюсь на самую верхнюю в доме лестничную площадку — лифтом не пользуюсь неведомо почему, — дверь направо и… кажется, стучит посуда. Обедают. Или в квартире напротив? Или в другом доме? Или в другом городе?

В который раз медленно и безнадежно сажусь на ступеньку. Большой, гладкий, исхоженный камень. Опять кто-то идет вниз. Но почему не спускается на лифте?! Когда я вновь занял свое место на ступеньке, громко поехал лифт. Вдруг остановится на самом верхнем этаже, на котором я сижу? Лифт остановился ниже. Из него что-то долго вытаскивали, похоже, детскую коляску.

Вспоминаю теперь обо всем этом, как об одном из самых сильных впечатлений. Потом уже, когда я учился в семинаре Константина Георгиевича, он попросил нас, его учеников, записать не больше чем на трех страничках что-нибудь из своей жизни. Словами простыми и ясными. Учил мастерству короткого рассказа, умению сюжета, построению фраз, умению сделать концовку.

Тогда я этого не сделал. Прошло двадцать пять лет, нет, ошибаюсь, двадцать семь лет. И теперь не сделал… но, думаю, то, о чем я все же рассказал, теперь займет не больше трех страниц, которые задавал нам Константин Георгиевич. А те, все другие странички о старом художнике, старательно написанные красивыми словами, давно не существуют. Их так и не увидел и не прочитал Константин Георгиевич. Как хорошо, что в доме в Лаврушинском переулке все время ездил лифт и где-то все время стучала посуда. Но хорошо ли, что я до сих пор не сделал и тех единственных трех страниц, которые все собираюсь когда-нибудь сделать? И которые с каждым годом вижу и чувствую все отчетливее».

Тамара положила рукопись в папку, убрала на место: не хотелось читать, не хотелось ничего больше вспоминать одной в этой комнате. То, что было в папке, не утешало, а отзывалось болью.

Ходил Артем в Лаврушинский переулок незадолго до того, как они с Тамарой решили пожениться. Артем сказал, что задумал попасть в семинар Паустовского. И попал. Не сразу, но попал. Константин Георгиевич прочитал рассказ Артема в «Молодом колхознике» и зачислил в свой семинар.

Тамара еще немного побыла за письменным столом. Вынула из машинки лист, но испугалась, вставила обратно. Почувствовала — за ней кто-то наблюдает, подняла глаза: в дверях стояла Геля. Она подошла к Тамаре.

— Мама, разреши.

— Что?

Геля сняла телефонную трубку, набрала номер.

— Такси на дом. — Продиктовала адрес.

Тамара смотрела на дочь, ничего не понимая.

— Собирайся, мама.

— Куда мы ночью?

Тамара схватила Гелю за руку.

— Ты что-то скрываешь.

— Мы поедем к папе.

— Что случилось?

— Ничего. Сейчас все в порядке.

— Зачем мы едем ночью? Нас не пустят.

— Пустят. Ты увидишь папу.

Тамара Дмитриевна пошла переоделась. Геля ждала ее в коридоре. Они спустились вниз, в подъезд. Такси уже стояло.

За окнами такси привычно мелькали редкие уличные фонари и погашенные к ночи витрины. Выпал снег и лежал нетронутый, подчеркивая безлюдье и тревогу. Проехали мимо Литинститута, мимо занесенных снегом тополей. Тамара вздрогнула. Это почувствовала сидящая рядом Геля.

— Мама, ты что?

— Мы на Тверском бульваре.

— Я вижу.

— Почему мы оказались здесь?

— Мы едем на такси по городу.

— Это…

Геля не дала договорить.

— Не ищи совпадений. Я прошу тебя.

— С чего ты взяла? Мне просто подумалось…

— Перестань думать о плохом.

Такси подъехало к клинике. Геля повела мать к черному ходу. Когда они вошли, их встретил Володя Званцев. Дал халаты и повел по крутой лестнице с тонкими холодными перилами. Пахло больницей и едой из кухни. На лестничной площадке четвертого этажа стояли два больших холодильника. На них было крупно написано: «Не выключать. Кровь!» Рядом на старой прикроватной тумбочке — пепельница и в ней остатки погашенных у самого фильтра сигарет. Вот и сушильный шкаф. В нем в колбах персонал готовил для себя по ночам крепкий кофе, сушил сухарики. Володя рассказывал Геле. Однажды угощал таким кофе из шкафа. Кофе действительно получился крепким.

Артем Николаевич лежал уже в одиночной палате.

— Он не спит, но разговаривать сегодня не надо, — предупредил Володя.

— Да. Да. Конечно, — сказала Тамара Дмитриевна.

Она положила свою руку на руку Артема. Тамара все бы отдала за то, чтобы вновь вернуться в молодость вместе с Артемом. Артем сидел бы на ступеньках в доме в Лаврушинском переулке, а она в который раз перепечатывала бы его рассказ о старом художнике на старом ремингтоне, у которого в каретке давно сломалась возвратная пружина и от каретки к стене была натянута обычная резинка. Но жизнь не имеет черновиков, пишется набело и в одном-единственном экземпляре.

Артем Николаевич смотрел прямо перед собой, неподвижно, как будто никого не видел. Геля наклонилась над кроватью. Его губы дрогнули в улыбке. Потом он увидел Тамару. Хотел ее видеть? Важно было одно — мыслить, чтобы не упустить себя, если решил побороться за себя же.

Тамара стояла тоже неподвижная, окаменевшая и только держала свою руку на его руке.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

— Ты опять со своими трансфизиками? — Лобов заметил Володю, боком влезающего к нему в бронхологический кабинет.

В кабинете на специальном столике были разложены шприцы с длинными изогнутыми наконечниками, маленькие зеркала, плоские «горловые» ложки, длинные пинцеты. Приятно пахло ментоловым маслом. Горела спиртовка: Лобов или только что закончил работу, или только собирался ее начать.

Володя поцокал языком, как это делают, когда приманивают большое животное, медленно и торжественно сказал:

— Люди покидают свое мертвое тело и облекаются в астральную оболочку. Выход в астрал возможен и при жизни, в порядке исключения.

Лобов зашевелил ноздрями. Не надо бы реагировать на Званцева, но Лобов реагирует, будто бы его бьют по колену молоточком и мышца сокращается непроизвольно, — рефлекс.

— Астральная оболочка — это духовное тело, которое при распадении материального тела сливается с духовным веществом мирового океана. Подобное стремится к подобному. — Володя хитро глядел на друга: хотелось схватиться, поразмять серое вещество — умственные кости.

— Я к тебе не стремлюсь.

— Я стремлюсь. Углерод — великий соединитель.

— Утихни, прицеп культуры.

— Коля, ты хочешь постоянно находиться в привычном образе мышления. Затхлость, застой, рутина. Никакого движения. Стыдно. Кресло — твое низменное желание.

— Сейчас одним астралом будет больше! — Лобов начал решительно выбираться из кресла, в котором он сидел и которое было ему тесновато.

Лобов сам его смастерил. Несколько дней в клинике пилил, строгал, склеивал, красил. С виду вялыми тяжелыми руками. Детище тоже получилось большое, тяжелое, вялое, но пациенты чувствовали в нем себя великолепно, как в руках Лобова, когда он проводил бронхоскопию: исследовал бронхи. Если не было работы по специальности, Лобов усаживался в кресло и сидел в задумчивости. Других работ в клинике он не любил выполнять, и на него не обижались: он был мастером, вершиной бронхоскопии. На его халате пластиком сверкала информационная табличка «Научный сотрудник Лобов Николай Мстиславович». Володя незаметно, когда халат Лобова висел в ординаторской, перекалывал табличку вверх ногами, и невозмутимо тяжелый Лобов в таком виде таскал ее на себе по клинике, пока кому-нибудь не надоедало видеть табличку вверх ногами и Лобова не заставляли надеть ее правильно, Лобов перекалывал табличку и мрачно изрекал: «Я этого гугенота жизни лишу».

Раскрылась дверь, и появилась взволнованная лаборантка из кабинета функциональной диагностики:

— Владимир Алексеевич, забирают микроаструб!

— Кто? — встрепенулся Володя.

— Велено передать в легочную терапию. Комиссия по проверке использования аппаратуры утверждает, что мы захватили микроаструб не по профилю.

— По их мнению, у человека сердце отделено от легких!

— Не знаю, Владимир Алексеевич.

Комиссия была только в одном права — микроаструб, прибор, купленный на валюту, Володя на самом деле захватил явочным порядком. Когда он его доставил в клинику, Лобов сокрушался: «Лучше бы «форд» пригнал». — «Пригоню. Я богатый Буратино».

— Выход в астрал возможен и при жизни в порядке исключения, — сказал удовлетворенный Лобов.

— А-а, — махнул рукой Володя и выбежал из кабинета отбивать у комиссии микроаструб.

За ним устремилась лаборантка.

Подначки между Володей и Николаем длятся еще с институтской скамьи: оба они с одного курса, вместе поступили к профессору Нестегину в ординатуру — Лобов как бронхолог, Званцев — как анестезиолог. С недавних пор Володя начал ездить и на специализированной «скорой». Подрабатывал. Если Лобов построил собственной конструкции кресло для бронхологии, то именно Володя вытащил на площадку черной лестницы старый сушильный шкаф, привел его в порядок и приспособил под первоклассную кофеварку. Однажды наглядно всем доказал, даже Нестегину, что кровяное давление можно измерить с помощью золотого кольца: положил на стол руку больного, повернул ладонью кверху и подвешенным на нитке кольцом (нитку и кольцо дала сама больная — это нянечка из приемного покоя тетя Даша) начал медленно водить от запястья вверх к локтю. В двух местах кольцо качалось. Володя линейкой измерил расстояние от запястья до первого места, где оно закачалось, и до второго. Это и были цифры давления. Кое-кто из совсем молодых специалистов пытался подвергнуть сомнению Володин эксперимент: «Знаем: дважды два — три, максимум — шесть», но результат, полученный Володей, проконтролировали аппаратом для измерения кровяного давления, и Володя торжествовал победу. Лобов совсем молодого специалиста, того самого, который сомневался, взял за ухо и приготовился его наказать, потому что Лобов и Званцев, когда требуют обстоятельства, немедленно объединяются. Их дружба имела определенную форму, имела свои варианты общения, для посторонних казавшиеся подчас странными. Углерод — великий соединитель.

После поспешного исчезновения из кабинета Володи Лобов все-таки поднялся с кресла, погасил спиртовку, надев на нее колпачок, вновь вернулся и спокойно утвердился в кресле. Про Николая Лобова еще в институте друзья говорили: он как холодильник — иногда отключается.

Володя ведал хозяйством, был общественным завхозом. На нем числилось имущество клиники, начиная от сложнейшей аппаратуры и кончая шторами на окнах. Последний раз Володя «выхватывал» в отделе медоборудования и хозяйственной части мыло, писчую бумагу, бронхоскопы с фотонасадкой. Сейчас надлежало сразиться за микроаструб, чтобы его не захватили завистники. Ну что же, он полноценный работник: предельная напряженность, предельное понимание своего точного, необходимого места. Графическая ясность. Но главное для него теперь — понять Ксению, суметь, не нарушая ее неустойчивого внутреннего мира, сделаться приемлемым, вполне терпимым. Володя читал письма Ксении из Михайловского. Ксения счастлива.

«Вчера опять была в Тригорском. Шла мимо трех сосен. Они посажены на месте тех же трех сосен, к которым приходил Пушкин. Это на бугре. Открытое пространство. Я шла по узенькой, глубокой в снегу тропинке. В музее говорят, что кусок последней подлинной сосны находился в Брюсселе в семье правнука Пушкина. Совсем нерусские люди. Как все странно. Близкое становится далеким, свое — чужим, русское — нерусским. У нас снег на соснах. Много снега. В снегу тоже тропинки от птичьих лап, «сребрит мороз увянувшее поле». Нашла в поле забытое с осени, смешное несчастное пугало. Говорят, здесь выдры в озерах живут. Между прочим, озера тоже нуждаются в реставрации, их время от времени очищают, оздоровляют. Это делают мелиораторы. Недавно реставрировали пруд у аллеи Керн. Пушкин в Михайловском был молодым, и все вокруг него было молодое, а теперь все здесь старое — и реки, и пруды, и озера. Особая тишина. Старая. Тишина постарела, а Пушкин — нет.

Я хожу в валенках. Огромные, как две избы. Володя, когда ты в последний раз ходил в валенках? Я в детстве, у тетки в деревне. Сегодня работала по специальности — топила печку в доме няни. Долго пробыла одна. Слушала огонь. Ты слышал огонь в обыкновенной печке? От него глубокое, спокойное настроение, особая неменяющаяся тишина, устойчивая. Ты понимаешь? Это не тот огонь, как на заводе, и не твой, когда что-то рушится или воссоздается. Дрова привез мой новый друг Андреяша, мерин, на котором Мария Семеновна возит удобрения, осматривает зимой сады, ездит проверять, как утеплены еловым лапником и торфом луковицы цветов, которые зимуют в грунте. Андреяша все умеет делать самостоятельно. Он старый, мудрый и спокойный. Он, как теплая зола, медленно и спокойно седеет. Я с ним беседую, он мне всегда рад. Ты знаешь, что такое глаза старой лошади? В них тоже особая тишина. Еще я хожу к рыбакам, смотрю, как они занимаются подледным ловом. Ходить по зимней реке в валенках — удовольствие».

В другом письме Ксения опять писала о Пушкине. Составляет детальную карту мест, где он бывал. Карта будет с короткими аннотациями, подборками стихов и рисунков поэта. Работа интересная. Да и какая работа может быть неинтересной, если она связана с Пушкиным. Ксения в письме сделала набросок — Новгород, Валдай, Торжок, Тверь, Арзамас, Калуга, Елец, Тифлис, Арзрум, Таганрог, Мариуполь, Аккерман.

«Володя, когда-нибудь я проеду по всем этим городам. Если не сумею — буду завещать сделать это своим детям. Карта — для них».

И вновь письмо.

«Я на Неве видела пароходик. Он назывался «Юлий Шокальский». К своему стыду, только теперь узнала, что Юлий Михайлович Шокальский — знаменитый географ, почетный академик. Умер в 1940 году в Ленинграде. Его именем названы ледники Тянь-Шаня, Памира, острова в Арктике. Подолгу жил в Михайловском у сына Пушкина Григория Александровича. Он был внуком Анны Керн. Да, он сын дочери Керн — Екатерины Ермолаевны. А дочь Юлия Михайловича Шокальского Зинаида Юльевна, — значит, уже правнучка Керн — была директором музея почвоведения. Умерла в 1962 году. Все совсем рядом. Наша действительность.

Живу я у чудесной, удивительной женщины Марии Семеновны Челноковой. Недавно она посадила куст сирени на том месте, где некогда рос другой. Пушкин видел его из окна кабинета. Я думаю, что Пушкин любил сирень, потому что постоянно видел ее в Петербурге на Марсовом поле и в царскосельском парке. На зиму куст укрыт от мороза: над ним построен маленький домик. В безморозную ночь (так говорит Мария Семеновна — правда, хорошо!) она открывает в домике форточку. Вокруг него в грунте зимуют маргаритки и флоксы. Она помогала спасать клен около домика няни. На дупла, от которых погибали липы в аллее Керн, ставила пломбы из коры спиленных деревьев: завозила на территорию музея луговую и лесную землю. Есть еще лиственная земля (правда, хорошо!). Делают ее осенью из листьев ивы и дуба. Мария Семеновна в Пушкинских горах с тех пор, как здесь зарывали окопы и траншеи, разбирали блиндажи на бревна, обезвреживали леса от мин. Почти вся жизнь отдана Михайловскому, представляешь! Пишу я что-нибудь? Не пишу. Но мне спокойно. В Михайловском библиотека, много мемориальных книг и книг с дарственными надписями. Провожу в библиотеке вечера. Думаю о наших с тобой спорах. С кем ты теперь споришь? С Лобовым, как всегда? Нашла в дневнике Керн запись: «Я и сама не понимаю, отчего я стала всего бояться, даже стала суеверной, — сущий пустяк, сон какой-нибудь — и я уже сама не своя; вот сегодня мне приснилось, будто я потеряла правую серьгу, а потом нашла ее сломанной, и мне уже кажется, что это не к добру и не иначе как предзнаменование какое-то…» Зачем об этом пишу тебе? Опять не знаю. Пушкину в Петербурге гадала на кофейной гуще немка Киршгоф, а в Одессе гадал какой-то грек. Он сказал, что Пушкин умрет от лошади или белоголового человека. Пушкин не спросил — от белокурого или от седого? Какого человека надо ему опасаться? Дантес оказался блондином. Об этом не могла не подумать и Керн. Я уверена, что она подумала. Извини, про грека и немку я только что прочитала. Сижу одна, в пустой библиотеке, под впечатлением. Тишина кругом поднебесная. И снег облачно-белый. Базаров просил: мой друг Аркадий, не говори красиво. Не могу. Пишу тебе красиво. В книжной Лавке есть Аркадий. Исключительная умница. Надо бы тебе с ним познакомиться. Леня Потапов прислал письмо, требует, чтобы я сделала что-нибудь для газеты.

Ты ему сказал, что я в Михайловском? Очень рада, что ты подружился с Леней.

Может быть, он кое в чем явится тебе достойным оппонентом, потому что Лобова своего ты всегда побеждаешь. И меня тоже, конечно. Геле я написала. Люблю ее и волнуюсь за нее, потому что она очень любит отца, хотя и скрывает это. Будем надеяться, что все кончится благополучно. Володя, постарайся сделать, что сможешь. Я тебя не обидела этими словами? Но так обычно говорят, если о чем-то очень важном просят…»

Когда Ксения была свободна от работы, она отправлялась гулять. Она любила сидеть на пне, там, где солнечные часы из старых деревьев. Было двенадцать дубов и посередине столб — часовая стрелка. Сохранилось семь дубов, от остальных остались пни. Мария Семеновна сказала, что когда-нибудь погибшие деревья заменят новыми. Она этого добьется. На четырех часах был пень. Ксения пришла в солнечную погоду и села на этот пень. Было тепло, и снег был с запахом ландышей. Или Ксении так казалось. И время как будто остановилось. Но это уже действительно казалось, потому что была зима и солнце — зимнее и короткое.

Ксения часто бывала в комнате Пушкина, где вместе кабинет и спальня, где в углу стоит железная трость: Пушкин ходил с ней в Кишиневе, тренировал руку, чтобы не дрогнула при стрельбе на дуэли. Ксения в старой военной энциклопедии, рекомендованной воспитанникам кадетских корпусов, прочитала, что такое дуэль: способ отмщения, бой на смертоносном оружии. В Австро-Венгрии — на саблях; в Италии, Испании, Франции — на шпагах; в России — на пистолетах. Письменный вызов назывался картелью. Повод к дуэли — оскорбление чести. Значит, Пушкин послал картель. Дантес не дошел одного шага до своего барьера и выстрелил. Этим опередил Пушкина. Ксения сама сколько раз здесь, в Михайловском, на дорожках в снегу отмечала барьер, останавливалась и стояла, как будто она стоит там, на Черной речке, у Комендантской дачи, — жизнь одна, а смерти две. Если бы — наоборот.

Ксении нравилось в большом михайловском доме убирать, сумерничать. В густеющей в комнатах синеве резко обозначились желто-красные рамки огня по краям чугунных створок в печах. Рамки огня мерцали, и дом казался ожившим, готовым к какому-то надвигающемуся празднику. Не к прощанию, а к встрече.

Пушкин пишет письма друзьям: Дельвигу, Плетневу, Жуковскому. Просит — пришлите книг, ради бога, книг! Бумаги почтовой и простой. А бывало так: не писались письма и ничего не писалось вообще. И тогда он ждал друзей или писем от них, которые поступали к нему из Санкт-Петербургского императорского почтамта. А главное — ждал от самого себя стихов.

Ксения увлечена новой жизнью: полное совпадение с окружающим, с деталями окружающего — с присыпанными золой тропинками в снегу, с досками, вбитыми на ребро и образующими ступеньки, с коричневыми ершиками пшеничных колосьев на письменном столе Пушкина, с голыми, забеленными снегом, кустами бузины, с обмерзшим срубом колодца, из которого прежде брали воду, берут и теперь, с дорожным скрипом саней, с запахом прохладных зимних яблок в сенях дома, с портретом Байрона на стене в кабинете Александра Сергеевича, с книгами, расставленными на полках в библиотеке, со старыми пнями солнечных часов, с запахом лиственной земли в парниках. Ты в заново отстроенном доме Пушкина, но ты и в доме Пушкина — прежнем. Он в точности повторенный по обмерам и зарисовкам дом. Он — современное в прошлом. Он — прошлое в современном. Он — полное единение. Нерасторжимость. И тебе спокойно в этой нерасторжимости. Прочно в мыслях, в чувствах, в поступках. Прошлое укрепляет тебя в настоящем. Прошлое такой силы. Исчезают твои половинчатости, неоправданные сомнения, ты перестаешь быть пугливой и поворачиваешься лицом к потоку жизни. Ты будто получаешь в руку железную трость. Или, во всяком случае, примеряешься к ней, примеряешь силы души. Пробуешь устоять в потоке жизни. Устоять у барьера.

Володя складывал письма Ксении: когда вернется, пускай посмотрит, как она писала, — в основном энергично, образно и убежденно. Убежденно за счет точно увиденного, воспринятого. Это ее объективное состояние, биотоки на данное время. Ее графическая ясность. Но часто мешает Ксении пафос. Зачарованность. Колдовство.

Володя ездил на «скорой». День выдался на редкость тяжелым: виновата погода, температурный перепад. Гипертоники дают тяжелые кризы, у страдающих стенокардией возникают боли в области сердца, при заболеваниях легких — кровотечения. От усталости щипало глаза, ныла спина. Толя открыл уже вторую пачку сигарет и перевернул в ней сигареты внутрь пачки фильтрами, чтобы брать сигареты и не касаться при этом фильтров: такая запарка. Водитель пристроил тряпку на порожек «микрика» для борьбы со слякотью в кабине. Перекусить едва успели на ходу черствыми бутербродами, запили бутерброды минеральной водой, остановившись на секунду у деревянной палатки «Соки — воды»; и то это ребят заставил сделать водитель.

И опять между колесами летела осевая линия улицы, и опять голос по радио диктовал вызовы. Один оказался ложничок — вызвали к пьяному. Можно было передохнуть. И потом у Толи кончились шприцы, и диспетчер Нина Казанкина дала возвращение на подстанцию за чистыми шприцами. Вначале пришлось бороться за жизнь двух людей, как в случае с Йордановым. Жизнь людей была переведена на ручное управление. Гриша подключал аппарат дыхания, ставились капельницы, и когда грудь и твои ладони — одно целое. Физическая, изнурительная работа. Диктуешь себя, диктуешь жизнь. Ну, все по кругу. Ряд физиологических стадий. Рабочие будни.

Прибегнул к крайнему средству в отношении самого себя: надколол и выпил ампулу кофеина. Тяжело разрушать смерть. Когда добрался на подстанцию, сел и двинуться не мог. Отупел, что ли? Печальное состояние, никакого образа мышления. Лежали в креслах и ребята: выдохлись. Толя тоже не занимался бородкой, не играл с ней, не дергал. Гриша, перед тем как повалиться в кресло, сходил в процедурную и помыл линзы дистиллированной водой. Кристально чистыми останутся не надолго, но все-таки утешение. Нина Казанкина рада бы бригаду поберечь, но бригада во власти событий, происходящих в городе. Хотя бы кто-нибудь позвал ребят сварить борщ. Был однажды такой вызов: ребята приехали, а бабушка извиняется, умоляет — старая я очень, не могу стоять у плиты, а так хочется борща. Сварите, родненькие.

«Ксении нет, — думал Володя. — Позвонил бы ей, услышал хотя бы два-три слова милосердия». Да, кажется, его напряженность на пределе, или это только сегодня? Сейчас? Когда сам едва жив.

Недели три назад Володя сидел в клинике, в ординаторской, и заполнял историю болезни. Прибежала секретарша Нестегина и сказала — профессор просит в кабинет. Володя начал лихорадочно вспоминать грехи: опоздал на пятиминутку, курил, где не положено (курить можно только на черном ходу около холодильников), в историях болезни слишком короткие дневники, не проверил тетрадь назначений у палатной сестры, «Ну что ж, — решил Володя. — На всякий случай сгруппируемся».

Разговор, который произошел в кабинете Нестегина, Володя никогда бы не смог предугадать.

— Садитесь. Рад вас видеть.

Володя сел к столу профессора.

Нестегин стоял перед вмонтированным в стену негатоскопом, на котором была укреплена рентгенограмма. Делал на рентгенограмме предоперационные пометки: сейчас фломастер заменял нож.

— Вам предлагается аспирантура. Мною. Ваш ответ?

Профессор выключил негатоскоп, убрал с него снимок. Нестегин всегда требовал быстрых и конкретных ответов. Володя ответил:

— Положительный.

— Проверьте потом негатоскоп. Греется.

— Проверю.

— Вопросы у вас есть?

— Вопросы? Я немного одурел от вашего предложения. Простите, Игорь Павлович.

— Ничего. Дурейте на здоровье. Диссертационную тему выберем позже. Сами предварительно подумайте. Что-нибудь в отношении проблемы «Внезапная смерть».

Володя кивнул.

— Можно, я вначале негатоскоп отремонтирую?

Теперь Нестегин кивнул, улыбнулся. В отношении шуток Нестегин разборчив.

Володя немедленно отправился к Лобову. Лобова на месте не оказалось. Володя плюхнулся в его самодельное кресло. Подумал, какой в сущности Лобов молодец, — никто в клинике не работает лучше него с бронхоскопом. В день восемь, а то и десять маленьких операций. Больные благодарят за легкую руку. А руки У Лобова… И Володя представил себе — во! лапы! В институте, студентом, занимался гирями.

Появился Лобов.

— Чего валяешься у меня?

— Заметно, что я немного одурел?

— Всегда, — ограничился коротким ответом Лобов.

— Коля, ты сегодня неуравновешен. Пойди на сестринский пост и выпей брома.

— Выгоню тебя, это проще.

— Коля, ты нелюбезен со мной.

— С тобой?

— Со мной. Теперь нельзя, опасно.

— Это почему же?

— Во мне поселился…

— Дух святой.

— Во мне поселился Знак качества.

И Володя, удовлетворенный, что оставляет друга в некотором недоумении, торжественно встает и удаляется из кабинета. Но потом приоткрывает дверь и цокает языком. Если Лобов и устремляется к дверям, то Володя этого уже не слышит, потому что еще быстрее покидает «пограничную зону», танкоопасное направление.

Последний рабочий день на подстанции. Володе предстоит прощаться с верной его бригадой, с радистками, эвакуаторами, с водителями, с Ниной Казанкиной, одним словом, со всей СМП — Скорой медицинской помощью. Он уходит к лучшему в своей жизни, но уходит с передовой от боевых ребят. Их радиопозывной: двадцать одно — интенсивная. Нина подняла бригаду еще на два вызова, и флажок на часах их дежурства наконец упал. Толя в гараже вытащил из медчемоданчика чистые мензурки и бутылку купленного по пути коньяку. По первой мензурке выпили молча. Когда выпили по второй, Толя вздохнул:

— Проводы в переплетчики.

Переплетчиками называются аспиранты, потому что сдают свои готовые кандидатские диссертации рано или поздно в переплет.

Гриша убрал в коробочку линзы.

Сказал:

— Я бы к Нестегину пошел санитаром. Он что солнечная система — не беспокоится об удаче.

— Я бы тоже пошел, — сказал Толя. — У Нестегина никакой пустой выясняловки. Постоянство привычек.

— Спасибо, служивые.

Больше не пилось, и остатки коньяка спрятали на полке среди банок с солидолом, бутылок с тормозной жидкостью и антифризом. Потом решили все же допить. Допили молча, без настроения, и уже поставили на полку только пустую бутылку.

Леня Потапов не любил, когда в редакцию являлся Вадим Ситников. Установка Вадима Ситникова — нельзя ограничивать естественные потребности человека, в них нет греховности. И надо перестать льстить человеку, пора выложить правду о его мыслях. Мысли у человека мутные. Естественные потребности светлые, а мысли мутные или смутные.

Критик Вельдяев ждал появления рассказов Ситникова: оттачивал на них перо. Ситников — фигура скандальная, но по-своему беззащитная. Оттачивать перо безопасно. Вельдяев считал себя, таким образом, строгим человеком литературы.

Зина ненавидела Ситникова. Сидела на стуле подчеркнуто прямая, неразговорчивая, и пальцы ее высоко подскакивали над клавишами машинки, отчего машинка писала не мягко, а сухо щелкала.

Вадим располагался в редакции, готовый поговорить о себе, Леня, по доброте душевной, втягивался в разговор. Не отмахивался фразами, старался понять Вадима.

Сегодня Вадим сказал:

— Случилось это в один непрекрасный день.

— Одолжить тебе денег?

— Не возьму, чтобы ты во мне окончательно не разочаровался. Только у Рюрика. Его полезно грабить. Цветущий вид. Ноги на педалях.

— Неужели не возьмете? — ядовито спросила Зина, по-прежнему сухо щелкая на машинке.

— Представьте. — Вадим поскреб пальцем по рукаву видавшего виды замшевого пиджака, будто по фанере. — Хотя испытываю определенную нужду в государственных ассигнациях.

— Не представляю.

Две недели назад деньги взял, десятку.

— Я раздроблен грехом, но не до такой степени, милсдарыня.

— Было бы что дробить!

— Сколько в мире неудач на одну удачу, вы не думали об этом? Люди делятся на кроликов, слонов и алкоголиков. Леня, купи для газеты рассказ! — Ситников выложил перед Леней горку исписанных страничек, сколотых почему-то английской булавкой. — Скоро буду стоять на углу и просить милостыню на трех языках, хотя лично я — пирамида человечества.

Леня прочитал название «Маяк».

— Не беспокойся, рассказ о молодом строителе-каменщике. Помнишь мой рассказ о газовщике, который обнюхивал трубы и за это получал деньги?

— Припоминаю.

— Он говорил: «У меня работа опасная, я под газом». — «Сколько мы вам должны?» — спрашивали жильцы. «Пять, можно три». За «Маяк» получить бы пять, можно пятьдесят.

— Где ваши творческие принципы? — спросила Зина, и глаза ее начинали угрожающе темнеть. — Вы говорите, что мысль — это порог, через который следует переступать.

— Иногда я на пороге задерживаюсь, вытираю ноги. Пьющий вино, милсдарыня, и пьющий воду — не мыслят одинаково.

— Вы одновременно кролик, слон и алкоголик.

— У меня жизнь хуже, чем у Каштанки. Где моя радионяня…

— Я вас отлуплю, если никто другой не может. Я серьезно. Я ненавижу!

Леня понял — Ситникова надо из комнаты уводить.

— В буфет? — предложил Леня.

— Именно, — с готовностью кивнул Ситников. — Текст слов подходящий. Я за гегемонию ласковости.

Леня и Вадим пришли в издательский буфет. Как в коридорах, так и в буфете обсуждались рукописи, проблемы, политика, результаты командировок, иногда здесь правили гранки, верстку. В вазочке с бумажными салфетками лежали карандаши и ластики, а если перевернуть любую из вазочек, то обязательно из нее выпадет две-три скрепки. Лене вовсе не хотелось сидеть с Вадимом над его рассказом, но иначе он поступить не мог.

Вадим начал пить кофе. Пил вприкуску.

— Повышенной строгости у тебя пишбарышня. Не умрешь от счастья.

— Не будем говорить о Зине и в такой форме.

Рукопись была достаточно объемистой и вся написана малоразборчивым почерком. Тоже манера Ситникова — не перепечатывать. Леня начал читать. Достал из кармана стерженек от шариковой ручки: привычка — таскает с собой стерженек, хотя он и пачкает карманы. Поставил на полях рукописи первую точку: первый вопрос к автору. Точек будет много, Леня уже знал.

Появилась Зина.

— Леня, вас к телефону. Владимир Званцев. — И чтобы Леня поторопился, добавила: — Из клиники.

— Извини, — кивнул Леня Ситникову и пошел в редакцию.

— Притомился? — спросил Володя на другом конце провода.

— Кое в чем.

— Я тоже. Встретимся, смягчим нервы?

Леня никогда и никому не умел отказывать. Да и встретиться с Володей всегда приятно.

— Покажу любопытные заметки.

— Чьи?

— Не свои. Не бойся. Это, собственно, письма. Но если убрать кое-что личное… Некоторые изыски…

— Где встретимся? В редакции у меня тут… сложно.

— У Саши Нифонтова. Идет? В «Хижине».

— Если вконец не измучаюсь. Рукописи у меня и автор.

— Автор, — усмехнулась Зина. — Хотите, я его камнем по голове!

— Зина, что вы говорите? — Леня быстро положил трубку.

— Правду о своем характере, чтобы вы учитывали на будущее.

— Зиночка, но он же действительно писатель. Своеобразный.

— Газовщик под газом.

Леня растерянно вертел в пальцах стерженек: не хотелось возвращаться к Ситникову.

— Я его выгоню. — И Зина своей отчетливой походкой направилась в редакционный буфет, а Леня быстро спустился вниз, в раздевалку.

Был еще посетитель, который тоже раздражал. Звали его Виталием Лощиным. Насколько Ситников был на виду, настолько Виталий Лощин был не на виду, не проявлял себя никакими заметными поступками. Но Леня чувствовал заложенное в нем огромной силы давление. Ситников утомлял, Виталий подавлял. Леня с тоской подумал: не хватает только, чтобы пришел Виталий. Он должен сегодня принести расширенную подпись под стоп-кадр. Недавно в «Молодежной» завели рубрику «Стоп-кадр».

По закону подлости Леня встретил Виталия в вестибюле: тот снимал в раздевалке дубленку.

— Мы же договорились на вторую половину дня? — и Виталий наставил на Леню большие квадраты очков.

— Надо ехать. Задание, — пробормотал Леня, хотя договорились, он вспомнил.

Леня никогда не врал, поэтому испытывал невероятный стыд за свои слова. Лощин, постоянно пребывающий на страже своей особы, это тотчас распознал.

— Я привез готовую работу.

— Оставь у Зины.

Лощин передернул плечами.

— Не считаешь меня за приличного автора? Почему? Я делаю любезность, выполняя твои мелочи.

— Сам не отказываешься. Извини.

— А ты долго еще будешь гонять меня по «Стоп-кадрам», «Турнирным орбитам», «Коротким строкам», «Гори-гори ясно»? Жду настоящей работы, и я ее получу. Я ворвусь. Не пластилиновый мальчик — меня не сомнешь.

Лощин круто повернулся и, весь модный, уверенный — от высоких ботинок до оправы очков, — пошел к редакционному лифту.

Леня тупо, безвольно постоял и повернул тоже к лифту.

Критик Вельдяев, когда обедал в клубе, старался выбрать столик свободный. Не только чтобы сидеть одному и комфортабельно наслаждаться клубной кухней — хотя ел он комплексный обед стоимостью в один рубль, — но и с постоянной надеждой: вдруг ненароком подсядет кто-нибудь из нужных и процветающих. Сегодня рядом с Вельдяевым плюхнулся за столик без всяких церемоний Вадим Ситников. Подозвал знакомую официантку (незнакомых официанток у Вадима вообще нет):

— Тоже комплексный, джан.

— И все?

— Все, джан. Бедствую. Дни у меня не малиновые.

Официантка тут же вернулась с тарелкой супа.

— Не люблю ничего комплексного, — изрек Ситников, приступая к супу. — Не люблю и синхронное плавание — опять вместе и одно и то же. Соразмерность. Совокупность.

Вельдяев ускорил свой обед — ни о какой комфортабельности думать не приходилось.

— Я за протопопа Аввакума и его протопопицу, — продолжал Ситников. — Писал на дне ямы босой и одинокий. Писать надо на дне ямы, босым и одиноким. Стойкость духа от этого, пламенность. Книги живота вечного. Пушкин Парижа не увидел. Вы, Дементий Акимович, держите в уме поездочку в Париж? В пагубные его чертоги?

Вельдяев уже не ел, а поглощал обед. Ситников небрежно выгреб ложкой остатки супа. Вздохнул. Показал жестом официантке, что готов к продолжению трапезы.

— Знаете, у кого замечательная протопопица? У Артема Николаевича Йорданова. Она его из любой ямы вытащит.

— Вы непоследовательны в рассуждениях, — буркнул Вельдяев.

— Ну да. Верно. Не заметил. Ну, скажем так — втащит. Что значит, вы — аналитический ум. Достойно, праведно и сугубо. — Ситников принялся за второе блюдо, которое ему принесли. — Ходил в газету, предлагал произведение — не предложилось. Третью попытку спалил, а высоту не взял. Какой вид спорта предпочитаете? Бег трусцой?

— Простую ходьбу, — сдержанно ответил Вельдяев.

— Просто ходить в литературе — дорогое удовольствие. Просто, как ходит рыба в воде. Ходить в литературе надо с опаской и не думая о вас, критиках. Как солдат старается не думать о госпитале.

Уж тебя-то прежде всего надо положить в госпиталь, — подумал Вельдяев, допивая компот. Компот из сухофруктов — вершина комплексного обеда.

— Послушайте, купите у меня пиджак, — вдруг сказал Ситников, вкладывая в голос максимальную расположенность. — Замша. Антилопа. Сам купил с чьих-то великодушных плеч. Перелицуете — это у нас запросто — и будет ничего еще вещица. Прямой силуэт.

— Дохожу жизнь в своем пиджаке, собственном.

Вельдяев встал, стряхнул с себя крошки. Он всегда обсыпался крошками и всегда — дурная привычка — отряхивался.

— Вы наш промыслитель. Императив. Когда еще метнете критическое копье?

Вельдяев вышел из ресторана с неприятным осадком. Но потом успокоился — ничего, метнет копье.

Теперь бы еще не встретить Васю Мезенцева, потому что Мезенцев тоже обязательно зацепит.

Вельдяев, несмотря на кажущуюся озлобленность, был в принципе вечно обиженным существом, подозревающим всех в преднамеренном его ущемлении. Искренне от этого страдал. И только совсем немногие щадили больное самолюбие Вельдяева, не шутили над Вельдяевым, и одним из таких людей был Степан Бурков. Поэтому, когда вместо Мезенцева Вельдяев встретил в холле Буркова, искренне обрадовался — встреча сгладит неприятный осадок от дурацкой беседы с Вадимом Ситниковым.

— Когда же займетесь Буниным? — поинтересовался Степан Бурков.

Иван Бунин — тайная страсть Вельдяева. Неоднократно приступал к большой исследовательской статье о нем.

— Не готов я еще к этому, не готов, — взволнованно ответил Вельдяев. — На Орловщину надо бы еще раз съездить, в его родные места, поглядеть, как там рожь растет. Фотооткрытку его купил, издания начала века.

— Готов. И хватит тянуть и сомневаться.

И за эти простые слова Вельдяев был признателен Степану Буркову, хотя понимал, что никогда ему не написать настоящей большой статьи о настоящем большом писателе. Было и останется только название «Нерасплетаемый узел». А как хотелось, как мечталось.

Впервые к Саше Нифонтову Володю Званцева привели Рюрик и Геля. Произошло недавно, но Володя быстро стал здесь своим человеком. Такова особенность Саши. Он задавал тон в жизни бара, он его создатель. «Тебе коктейль?», «Тебе стакан сока?», «Вам чашечку кофе?», «Хочешь оставить другу записку? — вот карандаш». Саша совершал одновременно несколько дел, но никогда не ошибался в последовательности, что за чем он должен сделать. Опыт? Конечно. Желание быть внимательным? Конечно.

Прежде это был захламленный, заброшенный полуподвал, а теперь имеются: стойка, кофейный аппарат, тостер, кулер для приготовления льда, стереомагнитофон, проигрыватель для пластинок. На большой тарелке, на откинутой углом салфетке лежали чайные и кофейные ложки, стояли кувшины с соками и компотами, бутылки с пробками-клювами для составления коктейлей. Дефекты помещения были прикрыты афишами, конвертами от пластинок, эмблемами студенческих строительных отрядов, фотографиями, рисунками, плакатами. Из соседнего с баром управления «Метрострой» приходили постоянно ребята. И это они прикрепили большой красочный план московской подземки с надписью «Гостям столицы». Ничего, что вентиляция не налажена, — всегда можно приоткрыть окна. И в «Хижине» не курили. Тесно? Это даже симпатично. Стульев маловато? Можно и постоять. Посуды не хватает? Можно и обождать, потанцевать. Шумно, так это то, что надо. Пусть гремят децибелы. Торговая точка от Мосресторантреста. Здесь собиралась молодежь. Первые поселенцы бара уже повзрослели, но все равно считали эти стены своими. В честь первых поселенцев был создан напиток «Энтузиаст». Подавался в градуированном стакане, в который ингредиенты наливались послойно по лезвию ножа, чтобы струя следующего ингредиента не разрушала предыдущий. Напиток произрастал послойно, на дно опускалась зеленая оливка. Каждый коктейль Саша придумывал, потом докладывал на кулинарном совете Мосресторантреста, и, если совет коктейль принимал, бухгалтерия выписывала на него калькуляционную карточку, где в граммах обозначались составные части, отдельная стоимость частей и всего коктейля в целом. Недавно посетителям предложил напитки «Крюшон автомобилиста» — сочетание компотов, лимонного сока, сахара и свежих ягод — и «Тихий мотоциклист» — яйцо, сахар по вкусу, остуженное молоко, немножко мускатного ореха. Эти два напитка — перевод с венгерского.

У Саши в кладовке, где были дополнительный холодильник, рукомойник, весы, Сашин рабочий халат, лотки и ящики с продуктами, лежал старый портфель. В нем Саша хранил калькуляционные карточки на все свои коктейли. Документацию «Хижины».

Сегодня в баре, как всегда, было много народа: сидели за столиками, собрались перед стойкой. Кто-то раздобыл ящик из-под апельсинов и устроился на нем. Двое сидели на рюкзаках, у них преимущество: все свое с собой. Разносчица коктейлей Таня Апряткина едва протискивалась среди посетителей с подносом, уставленным стаканами, блюдечками с джемом, клюквой в сахаре, фисташками, солеными баранками «малютка». Кстати, имелся и коктейль «Малютка» — взбитое мороженое с порошком какао, а на закуску подавался ломтик подсушенного бисквита.

Володя протиснулся к Саше Нифонтову. Кивнул ему, спросил:

— Живой, здоровый?

— Вполне. А ты?

— Не вполне. Накувыркался.

— Сделаю коктейль поэнергичнее. Хочешь?

— Не откажусь. Последнее шаманство в мире.

— Что?

— Коктейли.

— А знахарство?

— Это врачевание.

Пока Саша готовил коктейль, Володя постоял с закрытыми глазами: надо срезать пик усталости. Сегодняшний день на «03» был серьезным днем не только физически, но и морально. Оставил ребят, ушел в науку. Прощание в гараже все-таки было печальным, несмотря на коньяк и на заявление ребят, что они пошли бы к Нестегину и санитарами.

— Готово, — сказал Саша.

Володя открыл глаза.

— Лени не было?

— Не было. — Саша уже заправлял кофеварку свежим кофе. Она издавала протяжное сипение и распространяла приятный запах.

Саша любил, когда машина работает без перерыва, потому что это самый благоприятный для нее режим и она выдавала вкусный кофе. Только надо следить за маленьким красным шариком в стеклянной трубочке, который показывает уровень воды: вовремя нажать кнопку и наполнить машину водой. Мягко опустилась рукоятка, и машина отфильтровала первую порцию.

— Тебе привет от Ксении.

— Как она?

— Вполне.

— В Москву не собирается?

— Нет.

Саша передал кофе какой-то девушке, а Володе придвинул коктейль:

— Врачуйся. — И тут же вынужден был отойти к магнитофону, чтобы перевернуть кассету.

На кассете был записан латвийский ансамбль «Модо». Володе тоже нравился этот ансамбль. Преодолевая тесноту, ребята энергично танцевали. Были девушки в узеньких брюках, были — в пончо с мелкими кисточками; одна — в длинной бархатной юбке при коротенькой жилетке, расшитой бисером. Та девушка, что взяла у Саши кофе, танцевала, держа высоко над головой чашечку, и изредка из нее прихлебывала. Надела противосолнечные очки с голубыми перламутровыми стеклами, в которых все отражалось, как в зеркалах. Весело кричала, предупреждала: «Дорогу! У меня в руках пищевой продукт!» Ее партнер — парень в застиранном комбинезоне, в коротко подрезанных сапогах-кирзачах. Самозабвенно колотил ими об пол — убьем танцами ноги: благо — полуподвал, никто ниже не живет. Двое ребят были в «самокрасках» — белых майках, которые окунаются в кипящую краску с предварительно завязанными на них узлами. Когда узлы распускают, на месте узлов получаются непредугаданные рисунки, орнаменты.

В гущу танцующих попадала Таня Апряткина с подносом. Вместе со всеми протанцевала, чтобы как-то пройти. Это ей удавалось. Даже нравилось. Ее нежная улыбка стоила многих здесь улыбок. «Хозтесса!» — говорили про Таню.

Володя не отходил от стойки, ждал Леню. Так виднее — не пропустит. Саша для девушки в длинной бархатной юбке сделал коктейль в большом бокале, край которого он заснежил мелким увлажненным сахаром. «Работа художника», — оценил Володя про себя внешний вид бокала. Девушка оценила не в меньшей степени, потому что тронула пальцем сахарный снег и радостно засмеялась, палец совсем по-детски быстро облизнула. Саша уже принялся специальным ножом с лезвием, прогнутым посредине, очищать для кого-то апельсин.

Лени все не было. Что — писатель, в самом деле, съел его в редакции, как апельсин, что ли?

Между Володей и Леней сразу установилось доверительное понимание. Однажды они долго проговорили в баре. Разговор зашел о моральном образе мыслей. Леня доказывал, что важен поступок. Он определяет моральный образ мыслей: нагляден и ничего не требует, кроме своего свершения. Володя сомневался, ему казалось, что судить по поступкам иногда сложно. Его постоянно волнует, каким должен быть поступок врача в исключительном положении, совершенно по теперешним временам уже реальном: погиб человек, его можно оживить, но мозг умер. Брать на аппараты такого человека или не брать? А если его уже взяли на аппараты, то когда их отключать? Ведь рано или поздно отключить придется. «Дело сложное, — говорил Леня. — Я должен обдумать».

Несколько раз Леня заезжал к Володе на подстанцию и в клинику, интересовался деталями работы. Решал ситуацию, предложенную Володей. Достал книги по деонтологии — о врачебной этике в научно-исследовательской работе. Володя говорил, что здравый смысл в медицине полностью совпадает с формой общественного сознания. Леня не спорил против общественного сознания, но доказывал, что Володя в чем-то отражает ограниченность повседневной практики и его аргументы можно противопоставить научному мышлению. Володя категорически не соглашался и приводил в пример «скорую», где здравый смысл, по его мнению, является суммой научного мышления и повседневной практики.

Таня Апряткина принесла в двух закрытых одна другой тарелках еду. В баре знали, что это для Саши. Поставила тарелки сверху на кофейную машину, чтобы еда не остывала.

Володя еще немного обождал Леню, потом оставил Ксенины письма Саше и отправился домой: устал.

Как только добрался домой, раздался телефонный звонок. Леня.

— Мы разминулись в минутах.

— Ты взял письма?

— И взял и прочитал.

— Ну и что?

— Ксения молодец.

— Леня…

— Чего?

— Помоги ее оттуда выманить. Что-то мне без нее…

— Иди спи.

— Ты думаешь?

— Уверен. Тебе необходимо. Мне Саша сказал.

— Я перебрал со спиртным? — И Володя подумал, что за сегодняшний день он выпил достаточно: бутылку коньяку на троих, стопку водки с начальником подстанции и вот у Саши энергичного коктейля.

— Леня.

— Ну?

— Окажи содействие.

— Она сама приедет.

— Долго ведь не приедет.

— Я подумаю. Спи давай.

— Может, не надо гасить свет в окне?

— Почему?

— Она прилетит на огонь.

— Иди спать.

Володя положил трубку, но долго еще стоял у телефона. Голова гудела. Не уснешь. Поступить так, как делает шеф. Когда голова устает, ее надо опустить под струю холодной воды и держать, пока уши не замерзнут.

Володя прошел в ванную, сунул голову в раковину, пустил холодную воду. В ванную заглянула его младшая сестренка и закричала на всю квартиру:

— Володька пьяный напился в своем новом баре!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Нестегин предложил Володе включиться в работу по созданию на базе клиники координирующего комплекса, как этапа в проблеме «Внезапная смерть». Это и может послужить основой для будущей диссертации. На выбивание необходимой аппаратуры уходило много времени, а главное — сил, так как доставание аппаратуры Нестегин полностью возложил на Володю. «Вам не первый год промышлять для клиники. Теперь будете промышлять для себя». — «Не в таком же масштабе», — хотел возразить Володя, но не возразил. Промышлять аппаратуру для координирующего комплекса — это значит поливать голову холодной водой каждый час. Не просохнешь и уши отморозишь.

Что такое координирующий комплекс? Внезапная смерть человека часто наступает от отсутствия слаженности в действиях организма, поэтому все данные будут направлены в специальный блок контроля, который самостоятельно примет решение, что из аппаратуры включать для борьбы за жизнь — вибратор, прибор нагревания, охлаждения, ультразвук, инфразвук, ток высокой частоты. Ну, это в общих чертах.

Володя, доведенный до отчаяния, кричал в очередном отделе медоборудования:

— Монаху Менделю было проще — ему требовались огород и кулек с горохом. Ньютону — одно яблоко. Великому Павлову — несколько собак. Довольствовались малым. Я не…

— Горох брать будете? — предлагал какой-нибудь сотрудник.

— Знаете что?!

— Догадываюсь.

— Мне юмористов хватает.

В последнее время Николай Лобов необычайно активизировался. Завидев Володю, бурно его приветствовал:

— Да здравствует учредитель! Реформатор!

Провожая куда-нибудь «за добычей», говорил:

— Пришел, увидел, не победил.

Володя на это отвечал тоже «классикой»:

— Заткнись.

— Вырыл топор войны?

— Ха! — выкрикивал другу в лицо Володя. — Всех укокошу!

— Я тебя на сестринский пост отведу. Бромчику попьешь, пустырничка. Глотнешь обиду, не разжевывая. Умоисступленный.

Забегал Володя к ребятам на подстанцию. Иногда днем. Если они были на месте, отдыхали в креслах, он устраивался рядом. Тяжело вздыхал, бормотал:

— Вот… умел читать, а теперь изволь доучиваться.

— Для тебя аспирантура — что подвиги Геракла, — покачивая головой и выставляя вперед бородку, говорил Толя. — Тут вот парадную дверь никак не сделают, через гараж лазим.

— Не сгущай, — отзывался Гриша, прикрыв глаза: срезал пик усталости.

— Не сгущаю, а уточняю.

— Повсюду гидру теперь ищет.

— Борода обязывает. — Толя достал пачку перевернутых сигарет.

— Борода-то а-ля Генрих Четвертый.

Закурили.

За стеной слышны были телефонные звонки в диспетчерской, радиопереговоры с находящимися на линии машинами. По-прежнему почти без звука работал телевизор. Место инспектора ГАИ Леши пустовало: он был на посту.

— Как Йорданов? — спросил Гриша. — На дистанционном?

Володя кивнул.

— Тикает прилично?

— Прилично.

— Только бы не психовал, — сказал Толя. — Эмоции. — Толя основное зло всегда видит в эмоциях. При нынешнем ритме надо иметь низкотемпературные рассуждения.

— Уже. Завибрировал.

— Интеллект мешает. Подогрев.

— Конечно. — На этот раз Володя как никогда с ним согласен.

— Жить осталось полкалендаря… зачем… почему и прочее, да?

Володя кивнул. Гриша насчет всего этого иного мнения: эмоциональная сфера — это индивидуальная окраска характера, постоянная перестройка и неудовлетворенность, это в первую очередь то, что присуще человеку с обостренным восприятием действительности, легко реагирующим на любые раздражители. Стратегия счастья и несчастья. Открытые и закрытые шлюзы.

Начался спор, но тут прозвучало по радио:

— Двадцать первая, на выезд!

— Поговорить не дадут, — вздохнул Толя, поднимаясь с кресла и бросая сигарету в большой старый бачок-бикс.

Выпрямил бородку: ему показалось, что она искривилась, пока он лежал в кресле.

Гриша вынул из кармана коробочку с линзами.

— С кем ездите? — Вместо Володи еще никого не выделили. Двадцать первая интенсивная, или, на внутреннем жаргоне, «очко», пока что не имела своего постоянного врача.

— С кем-нибудь из наших «скоростников». По скользящему графику.

Ребята похватали сумки, чемоданчики и устремились в гараж на выезд.

Володя позавидовал: поехали на активную работу.

А тут недавно в клинику пожаловал старший инспектор КРУ — контрольно-ревизионного управления. «Предъявите документацию на спирт». Володя предъявил. У него все в порядке: никаких перерасходов, никаких рыжиков. Сводит концы с концами, цифру с цифрой. Но противно. А чем одолевать бедной медицине склады и кабинеты хозяйственников? Куда приятнее — в руке медицинский чемоданчик или сумка и ты бежишь к «микрику» на выезд. Правда, опять-таки через гараж.

Нестегин в очередной раз осмотрел Артема. Долго листал разбухшую за много дней историю болезни, разворачивал ленты кардиограмм, фонограмм, смотрел биохимические анализы крови. Остался доволен: сердце вышло из опасной зоны.

— Вы поняли, Артем Николаевич?

Артем неопределенно повел головой.

— Сильные переживания тоже бывают полезными — очищают организм, — сказал Нестегин. — Стимулируют положительные «пеленги».

Лицо его невозмутимо, как у человека, который часто соприкасается с риском. Он способен нести на себе полноту ответственности. Артему нравились такие люди. Но сам он таким никогда не был.

— Да. Конечно. Спасибо.

— Благодарить не надо.

— Почему?

— Одна из привилегий врача — быть полезным и постоянно обязанным.

— Вы всегда категоричны?

— Всегда. Тоже привилегия. Моя.

— Но…

— Я не приемлю в этом вопросе «но».

— Неугодных вы удаляете?

— Неугодных я уважаю, но при условии, что они талантливые специалисты. Извините, мое время ограничено.

На обходах Нестегин, как правило, был с больными официален, неулыбчив. Считал, о серьезном и говорить надо серьезно, что только так врач приобретает авторитет у больного, веру в каждое слово и назначение. Над больным должна быть проявлена врачебная воля, спокойная и деловитая, потому что больной — это прежде всего безволие и неспокойствие. «Бывают, конечно, приятные исключения, — говорил Нестегин. — Но их мало, как и всяких исключений». Учил этому подчиненных, но не все принимали его метод. Нестегин за это действительно не карал: уважал право на самостоятельность и уважал самостоятельных.

Когда профессор и его свита покинули палату, Володя быстро вернулся к Артему, дружески кивнул и снова отправился вслед за своим профессором, царем в медицине. Артему сделалось стыдно. Он не обрадовался результату обхода. Что-то у него разладилось. Не приемлет прошлую жизнь и боится будущей. Имелось теперь достаточно времени, чтобы подумать о себе. Если это очищение, то оно ему не на пользу. Не успел сделать главного. Какая расхожая и выспренняя фраза. Должен был что-то успеть? Что же? Удачливый ремесленник, вот он кто. От литературы — литература. А как было у великих? Они духовно обогащались сами и обогащали других. Артем шел от ремесла к ремеслу. И все. Его положительные «пеленги».

Артему собственные книги прежде казались победой над собой, и чем победа была решительнее, безжалостнее — так ему казалось, что безжалостнее, — тем книга была лучше, откровеннее. Произведения были уверенными, эмоционально атакующими, мотивированными, с резко очерченными характерами и присущим автору глубоким, согретым личным восприятием жизни, лиризмом. Так все это говорили и писали в газетах и журналах. Он скользил на доске по гребням волн. Скользил, но ни разу по-настоящему не погрузился в волну, не узнал ее подлинную структуру, источник ее силы. Спешил, спешил. Дальше, дальше. Теперь остановился. Погрузился в самого себя, в самую опасную глубину. Ситников и Чарушина молоды. У них есть время на осмысление себя в литературе, на поиск истинных величин, того, что достойно существовать, хотя бы на те годы, пока существуют они сами. У Артема нет времени, не осталось, как выяснилось. Он, побежденный Спартак, знает, оказывается, правду и молчит. «Побежденный Спартак» пьеса Левы Астахова. Лева и Артем поступили в семинар к Паустовскому. Лева — раньше, Артем — позже. Астахов тоже писал тогда рассказы. Потом слегка увлекся театром. Первый раз он попал в театр «вертеть сцену»: студенты Литинститута подрабатывали этим в театре, у своих соседей по Тверскому бульвару. Артем тоже одно время вертел сцену, но все же остался при «своем Пегасе, который жевал только овес прозы». А Лева в театре познакомился с Пытелем. К нему домой прорвались несколько начинающих драматургов, в том числе и Лева. Образовался как бы семинар. Пытель в совершенстве владел сложным жанром драматургии, великолепно знал сцену, хотя сам никогда не был актером, не рос в актерской среде. На вопросы любопытствующих отмалчивался. Из витебских — и все… Статей не писал, интервью не давал. Жил в старой московской квартире с сестрой, такой же одинокой и молчаливой, как и он.

Но, несмотря на молчаливость и замкнутость, принял к себе молодых драматургов. Лева потом рассказывал, какими были импровизированные семинары. Велено было (именно велено) запомнить, что театр — прежде всего сцена, свободное пространство. Драматургия — характеры, а характеры — согласие или несогласие с самим собой, с внешней средой. Пьеса — соединение внешней среды и человеческих характеров. Сцена позволяет каждый вечер начинать заново играть любую пьесу, прочитывать ее, испытывать соединение внешней среды и человеческих характеров, чего не может позволить себе любой другой вид искусства. Пьеса каждый вечер иная, каждый год, каждое десятилетие. В этом ее непреходящая сила, обновление и совершенствование. Она должна быть с тайниками, до которых не сразу добираются. Быстро и полностью разгаданная пьеса быстро и полностью сходит на нет. «На сцену надо выносить событие, а не частности» — и это утверждение Пытель просил принять как основополагающее. «Имейте в виду, иначе пьеса лично меня будет возмущать». А возмущаться Пытель умел. И недаром Глеб Оскарович выбрал для себя единственную общественную работу, не связанную ни с громогласным функционированием, ни с международным представительством; работа была в комиссии помощи вдовам писателей. Разбирал простые житейские случаи: «Тяжело больна, предоставьте, пожалуйста, безвозмездную ссуду в размере двадцати пяти рублей», или: «Я осталась совершенно одна, помогите переехать в какую-нибудь общую квартиру, чтобы вокруг меня появились люди». На заседаниях комиссии Пытель сидел всегда мрачный и решительный. Чаще, чем с кем-либо другим, Пытель общался с Вельдяевым, ездил к нему в гости. Может быть, Вельдяев в чем-то напоминал ему писательских вдов?

Лева Астахов навещал Артема в клинике. Когда сам, когда с Наташей. Артем радовался Наташе. Повезло Леве. От одного присутствия Наташи всем всегда становится легко. В ней — лучезарность. Хочется, чтобы Наташа всегда была рядом. Приезжал регулярно и Степа Бурков, пытался рассказывать о делах в правлении — в Прагу едет делегация на конференцию по поводу «нового романа», в Ангарске состоится дискуссия «Писатель и пятилетка». Степа сообщал новости, которые происходили непосредственно и в секции прозы, — обсудили план творческих вечеров и семинаров «Проблемы экономики и права», «Писатель на радио», список юбиляров на этот год. Артем молчал или отвечал что-то односложное. Степа не обижался. Он все понимал. Но ему хотелось, чтобы Артем не выбывал из привычной атмосферы. Нельзя выбыть из связанности литературных явлений, из единства системы.

Но Артему хотелось быть сейчас вне всего — перед ним ничем не занятое пространство. Впервые, может быть, в жизни.

Тамара по ночам продолжала читать рукопись. В романе по-прежнему была молодость Артема — институт, директор института с ласковым прозвищем Бабуся, руководители семинаров. Паустовский, Федин, Михаил Светлов — «вечный подданный поэзии», который однажды весело сказал: «Я взял и умер. Чем бы мне заняться?» Была гибель в уличной катастрофе поэта Недогонова, приезд Александра Фадеева на выпускной вечер:

«В ворота института медленно въехал черный «ЗИС». Впереди с шофером сидел Фадеев. Мы его ждали и встретили в воротах. Он тут же велел шоферу остановиться и вышел из машины к нам».

Его слова напутствия, вручение дипломов. А потом, через несколько лет в Подмосковье, в Переделкине, его трагическая гибель.

Артем описал один из зимних семинаров. Погас в институте свет, и занимались при керосиновой лампе. Читал рассказ Кривенко. Рассказ был о любви и звучал при керосиновой лампе тихо и печально. «Помню фразу из Кривенко, — отметил Артем: «А море было — взгляд в спину». Паустовский курил папиросу, слушал Кривенко, глядел на лампу. Очки лежали на столе, и в них отражалось пламя лампы и делало очки странно, пристально живыми. Артем описал семинар с точнейшими деталями — все в манере Паустовского, специально, очевидно. И главное, лицо Паустовского — тихое и печальное. Константина Георгиевича еще не мучила болезнь, творческие и физические его силы были в расцвете, но вот какая-то грусть уже завладела им.

Любой вид искусства, а литература в особенности, очень часто разводит людей. Константин Георгиевич был последним романтиком, классически честным и светло верующим в литературу.

«Если у тебя умер друг, — писал дальше Артем, — то это умер друг. А если ты разошелся с другом, то приобрел врага и при этом безвозвратно потерял что-то в себе самом, потому что в нас все замкнуто. Теперь ты и он будете занимать противоположные позиции, не найдете, на чем объединиться. Если только у одного из двоих недостанет воли пойти навстречу другому. Дружбу надо спасать, если она гибнет. Силен тот, кто ее спасает. Времени в жизни на объединение иногда не остается. Не остается времени и на воспоминания — все захватывает «бытие и долженствование».

И сразу, через отточие, переход:

«По-вечернему тихо, задумчиво в большом сером, лаконичном, как шинель, доме, который протянулся от моста до моста, играла скрипка. Неподалеку от дома золотилась роща кремлевских куполов во главе с белым стволом Ивана Великого. По Москве-реке плыл маленькой прозрачной верандочкой речной трамвайчик, а по Большому Каменному мосту мчал обычный трамвай, покачиваясь на рельсах, как на настоящих волнах.

Москва. Тридцатые годы. Осень. Желтая прохлада.

Скрипка играла в первом дворе дома. Всего дворов было три: первый — у Москвы-реки, второй — средний и третий — вплотную у кинотеатра «Ударник», где начинался Малый Каменный мост, через водоотводной канал. Так что дом — от моста и до моста, охваченный ветрами, речной водой и предысторией: на площади, бывшей Болотной, где теперь стоит дом, в XVIII веке казнили Пугачева и его ближайших сподвижников.

Человек, который иногда вечерами играл на скрипке, носил форму командарма. Это значило: на петлицах четыре ромба. Потом он надел форму маршала: это значило, на петлицах большие золотые звезды. Однажды при мне он вышел из подъезда в военной форме, и при этом у него в руке был футляр со скрипкой. Открыл дверцу автомобиля, положил на сиденье скрипку, сел сам. Маршал и скрипка. Да, такое было. О чем играл маршал в те вечерние часы? Я теперь где-то прочитал: скрипка — одинокая линия за горизонт.

Но иногда дворы охватывал звук, казавшийся нам, ребятам, очень опасным, диким. Это была снеготаялка — в нее сбрасывали снег, и вот тогда и раздавалось свирепое клокотание. Мы с ребятами смотрели в черный провал. Валил пар. Мы не любили снеготаялку.

Сейчас в НАШЕМ ДОМЕ капитальный ремонт», —

Тамара обратила внимание на выделенность слов НАШ ДОМ… Что же получается — дом для Артема всегда оставался там?.. Не здесь? И она, волнуясь, продолжала чтение.

«Многие подъезды в НАШЕМ ДОМЕ стоят пустые, оголенные, как деревья осенью. Сняты с квартир номера, выбиты стекла. Все обезличено. Ремонт. В разломах видно живое тело дома — красное. Впервые я увидел красный кирпич тоже в разломе, когда в августе 1941 года в дом попала первая фугасная бомба. Сыпались на него и зажигалки, как они сыпались и на всю Москву. На крыше стояли спаренные зенитные пулеметы; на двух мостах — зенитные орудия. Когда на крыше стреляли пулеметы, а на мостах били орудия, то возникало ощущение, что дом — на болоте: его зыбило, потряхивало. Мы понимали: немецкие бомбардировщики метили прежде всего в Кремль, а наш дом — рядом. А значит, мы тоже на переднем рубеже сражения. Высокий гул бомбардировщиков, и вот они в свете прожекторов уже над нами, кажется, прямо над домом. Война, в которую мы отсюда уйдем. Снеготаялка заасфальтирована, нет ее, но есть теперь война.

В тридцатых годах на лестничных площадках дома висели аварийные фонари: в них были свечи и коробки спичек. Недавно среди строительного мусора я обнаружил такой фонарь».

Когда же Артем побывал в доме? Ездил не только в Тарусу, ходил в Лаврушинский переулок, а улица Серафимовича ведь рядом. Ходил за воспоминаниями. Конечно, наверное, тогда… И Тамара продолжала читать. Сейчас будет что-нибудь о той части жизни Артема, о которой Тамара, как теперь выясняется, мало чего знала. Тамара от все возрастающего волнения потеряла в рукописи строку. Нашла. Вот… о фонаре.

«Как ему удалось сохраниться? Поднял фонарь и пошел с ним не спеша по дворам, где мы до отчаяния катались на велосипедах, бегали, играли в «казаки-разбойники», дрались на самодельных шпагах, осваивали новинку — регби, и этот мяч-дыня потряс тогда наше воображение. Влюблялись, падали и поднимались на своей юношеской дороге, а в войну дежурили — следили за порядком в наших дворах, гасили зажигательные бомбы. Рабочие не понимали, зачем мне нужен фонарь. А я продолжал свой медленный обход давно уже опустевших подъездов.

Где вы, птицы детства? Если бы вы возвращались!..»

И глава оборвалась. Кончилась. Будто осталась недописанной. Больше ничего о доме, подъездах, ребятах, о войне.

Тамара начала читать следующую главу, в которой Артем заговорил о себе, но вдруг как о несостоявшемся писателе. Тамара обомлела.

«У меня не было темы, своего развития; я фиксировал все наглядно определившееся, — писал Артем. — Я иллюстратор, толкователь. Толкую давно истолкованное. У меня вариации на тему — вот чем я занимаюсь. Можно и так определить. Вариации — комплимент. Точное слово — иллюстратор. Мастер наглядных пособий! Недавно прочитал очень верное соображение, что в литературе полно людей, которым, в сущности, сказать нечего, но которые сильны своей потребностью писать, и что талант — привычка, которую эти люди усваивают. На одной из читательских конференций я видел, как подобные писатели легко и просто оставляли свои автографы на книгах Толстого, Гоголя, Чехова, Есенина. Книги им протягивали из зала. Чем я лучше подобных писателей? Только тем, что еще не расписался ни на одном из литературных памятников?»

Тамара была потрясена. Вспомнила, как она в вечернем платье, специально сшитом в ателье по такому случаю, сидит в зале. Артем находится на высокой красивой сцене и получает Золотую медаль и диплом лауреата. Звучат аплодисменты, кто-то протягивает Тамаре цветы. Поздравления. Киносъемка, телевидение, множество телеграмм, портреты в газетах, двухтомник в Гослитиздате. Сколько телефонных звонков! Это же все было. Было!

Тамара читала:

«Я пишу то, что мне доступно, к чему я, по-видимому, предназначен. Но я пишу с удовольствием, искренне. Это меня в какой-то степени оправдывает. Так думаю, надеюсь».

Книга странная, неуравновешенная, несобранная. Первое впечатление от первых глав? Возможно. Тамара никак не могла отделаться от чувств, что к роману «Метрика» она как никогда причастна. Прямых доказательств не было, но вот уйти от подобного чувства Тамара не могла.

Тамара Дмитриевна встала, шумно потерла ладонями плечи. Привычка. Так она снимала внутреннюю дрожь. Геля скорее бы вернулась. Что у нее в театре? Тамара пошла в Гелину комнату: рядом с зеркалом — афишка на месяц. Геля придет поздно и усталая: сегодня Шекспир. Утром не меньше двадцати минут занималась у балетного станка. Тамара подошла к станку, взялась рукой за тонкую жердь, легко присела и поднялась.

Женщина и театр — лучшего сочетания Тамара не знала. Женщина рождена для театра, если она, конечно, настоящая, знающая себе цену женщина. Такой она хотела видеть дочь. В нее был вложен капитал в прямом и в переносном смысле слова. Тамара хотела отдачи — счастья для дочери.

Позвонить в театр и попросить Рюрика, чтобы проводил Гелю? Не надо. Рюрик наполнит дом противоестественным шумом. Она все-таки с трудом переносит Рюрика. Тамара нуждалась в дочери, но лучше бы без Рюрика.

Вчера к Тамаре заезжали Лева с Наташей.

— Как выглядит Артем? Каким ты его нашла в последний раз? — спросила Тамара Наташу.

— Он нас всех любит.

— Он перестал улыбаться, — возразила Тамара. — Ты заметила?

— Заметила. Ну и что?

— Я никогда не видела его таким.

— Не надо его трогать, — сказал Лева. — Он сам. Он мужественный человек.

— Лева, вы столько лет вместе, скажи — он изменился? Не внешне. — Тамара смотрела на Леву, стараясь не пропустить ни малейшего оттенка в его лице, когда он будет отвечать.

— Он другой.

— Да, — кивнула Тамара.

— Хочу его понять. Он молчит. Дело не только в болезни.

— Мне страшно, что он молчит, Лева. — Хотела спросить еще, что он знает о новой рукописи Артема, но воздержалась.

— Когда Артем поправится, я ему скажу, кто он такой, — улыбнулась Наташа.

— Кто же он? — спросила Тамара.

— Немножечко зануда. И это прежде всего.

— Ты серьезно?

— Конечно.

— И ты сможешь это ему сказать?

— Смогу. Он меня любит, и я его люблю.

Тамаре хотелось поверить, что Артем стал немножечко занудой. И это прежде всего. И тогда ничего страшного.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Леня сидел в редакции. Он был один. Зина заболела, и стул, отодвинутый от зачехленной машинки, подчеркивал Ленино одиночество. Леня читал рукописи, готовил их в набор. Рядом лежали «собаки»: сопроводительные бланки, которые приклеивают к рукописям для сдачи в типографию, в набор. Почему-то эти бланки в редакциях называются «собаками».

В комнату ворвался Рюрик. Как есть — собака.

— Что ты знаешь о Волкове?

— Ты пришел за кого-нибудь просить? — робко спросил Леня.

Рюрик повернулся к Геле, которая вошла в комнату вслед за ним.

— Полюбуйся на твоего одноклассничка. — Потом вытащил откуда-то из своей блузы книгу. — Я пришел говорить об отце русского театра.

— О ком?

— Я тебе процитировал Белинского.

Леня удивленно посмотрел на Рюрика.

— Фонвизин называл Волкова мужем глубокого разума. Фонвизина знаешь?

— Припоминаю. Но при чем тут я? Что требует твое величество от нашего смирения?

— Будешь писать пьесу, — сказал Рюрик, как отрезал.

— Ты что?

— Значит, пишешь пьесу. Социальный заказ.

— Ты серьезно?

— Молчи и слушай, разбойник.

Рюрик в редакции — это пострашнее, чем Ситников и Лощин, вместе взятые.

— Какая концовка вырисовывается у спектакля! Карнавал! Первый народный театр на улицах старой Москвы! — Рюрик схватил Леню, приподнял его. — Напиши мне роль Федора Волкова!

— Голубчики… Братцы… — Леня слабо покачивался в руках Рюрика. — Что вы надумали?

— Хочешь скукой жизнь растянуть? Жемчуг в речке выращивать? — Рюрик с силой посадил Леню на место. — Не выйдет!

— Какой жемчуг?

— Я почем знаю! Ну да, у тебя большая семья, нет времени. Семеро по лавкам.

— А я пожалуюсь вашему Илье Гавриловичу.

— Репетируем вне рабочего времени. За свой счет. Государству в карман не лезем.

— Никогда не писал пьес. Вы понимаете? Я скромный госслужащий.

— Не-а. Ты золотое перо королевства. Это я тебе как величество.

— Ленечка, миленький. — Геля подсела к Лене на край стула, нежно потрепала ему волосы. — Попытайся. Может быть, у тебя есть чувство пьесы, волшебства.

Леня повернулся и смотрел на Гелю, сидящую вплотную к нему. Геля нравилась Лене всегда. Еще в школе.

— Зритель тебе поверит, не сомневаюсь. — Геля улыбнулась.

— Мешаешь разговаривать с автором. Расслабляешь, — сказал Рюрик.

Геля перешла к стулу Зины Катаниной, села на него.

— Здесь не мешаю?

Рюрик не обратил внимания на ее слова. Он раскрыл книгу и начал читать голосом продавца-зазывалы; он уже погрузился в будущий спектакль.

— «Продаются театральные украшения, принадлежащие директору немецких комедиантов Ягану Куншту, — дворец с великолепными садами, полторы дюжины облаков, два снега из белой оверенской бумаги. Три бутылки молнии. Ящик с черным париком, с пробками сожженными и с прочими принадлежностями для составления физиономий смертоубийцы». А, вот! Вот! Леонид! Наиглавнейшее у немца. «Пять аршин жестяных цепей, которых звук удивительно приятен, ибо он исторгает источник слез из глаз чувствительных зрителей». А?! — Рюрик подошел к Лене. — После звона жестяных цепей ты, Леонид, выйдешь на сцену на премьере и будешь со мной обниматься, потому что постановщиком спектакля буду тоже я. Перестанешь торчать на наших спектаклях как сотрудник газеты. Будешь сидеть в качестве драматурга в директорской ложе вместе с Зинаидой, а потом в директорском кабинете пить совершенно свежий боржомский напиток вместе с Ильей Гавриловичем Снисаревским. Какие перспективы перед клерком! — Рюрик поднял руку.. — Между прочим, тут написано, — и он опять раскрыл книгу, — что Куншт продавал еще и виселицу.

Леня демонстративно заткнул уши.

Рюрик вспрыгнул на письменный стол и начал раскачивать лампу, которая свисала с потолка.

— Полдюжины облаков! — вопил он. — Три бутылки молнии.

В дверях появился удивленный заведующий отделом литературы. Рюрик остановил раскачивающийся абажур и принялся спокойно выкручивать лампочку. Заведующему отделом объяснил:

— У товарища перегорела лампочка.

Заведующий закрыл дверь, ушел.

— Вечером встречаемся в «Хижине» дяди Саши, — сказал Рюрик, спрыгивая со стола.

Леня молчал.

— Ты оглох?

— От твоего величества.

Леня и Рюрик имели в баре персональные места. Таня Апряткина накрывала им в подсобке.

Леня, Рюрик и Геля сидели в подсобке, пили кофе с берлинским печеньем. Разговаривали без крика, спокойно, во всяком случае.

— Чего навалились?

— Ты не наваливаешься, если что-то нужно для твоей газеты?

— Газете, но не мне. Я же работаю в газете.

— А я работаю в театре, — настаивал Рюрик, — значит — для театра. Тоже для народа.

— Давайте загадаем, кто первым войдет, ему и закажите. Как в сказке.

— Молчи. Кто заставил Сашу написать о вине?

— Для газеты, я же говорю.

— Нет, ты скажи — заставил? Позвать Сашу, спросить у него?

— Не надо. Заставил.

Леня заставил Сашу Нифонтова выступить в газете с беседами, как надо понимать вино, чтобы оно было другом и праздником, а не врагом и горем. Газета провела разговор под рубрикой «Культура вина». Поделился Саша мыслями о профессии бармена, почему он бармен.

— Леня, — сказала Геля, — уступи Рюрику. Согласись. Мы тебе поможем. Серьезно. Я сама с тобой еще поговорю. Ленечка, ну!

Вскоре Геля уехала навещать отца, — в клинике дежурил Володя Званцев и он мог ее пропустить вечером, а Рюрик и не собирался отпускать от себя Леню.

— Обещаешь?

— Я подумаю.

— Подумай. Оч. хор.

— Рюрь, возьми Ситникова.

— Он малость без мозгов. У него семь за восемь заехало.

— Он мне десять рублей должен. Пусть отработает.

— Ты с ним и барахтайся. Мне лично хлам не нужен.

— Пригласи Астахова.

— Зачем? Мне нужен молодой и талантливый.

— Астахов, по-твоему…

— Талантливый, но не молодой. К сожалению. А вообще мужичок что надо.

— Я молодой, но я не талантливый.

— Ты испытывал?

— Что?

— Свой талант.

— Надо быть уверенным, что обладаешь им.

— Талант — это наивность, а ты наивен.

— Талантлив ты, а ты не наивен.

— Я умный. Не путай. И от меня спрячешься только на небесах. От моей круглой головы.

Таня Апряткина, которая уже несколько раз подходила к их столику, приносила еще кофе, убирала посуду, сочувственно смотрела теперь на Леню. Что такое Рюрик — знали все. Вокруг Рюрика всегда генерируется силовое поле.

В конце концов Леня вырвался от Рюрика.

Спрятался у себя в квартире и велел матери не подзывать к телефону, если будет звонить Рюрик. Чистый самообман: от Рюрика не спрячешься даже на небесах. От его круглой головы.

Федор Волков сутками добирался из Ярославля до Москвы. Леня на электричке из Москвы до Ярославля добрался за три часа. В Ярославль он попал впервые. Приехал в субботу, с тем чтобы в воскресенье вечером уехать и в понедельник, как всегда, выйти на работу. Не узнал бы Рюрик, где он был. Леня боялся новых натисков. Геле он уступит, всегда. А Рюрик измучает, не даст покоя. Отсрочка недолгая, но все же. Леня мог сосредоточиться. Леня в Ярославле для того, чтобы ощутить прошлое в истинных деталях.

Леня уже располагал сочинениями Ломоносова, Сумарокова — современников Волкова; была у него книга академика Тихонравова. Петя-вертолет достал по цене вполне приемлемой. Когда Леня его поблагодарил, Петя обиделся.

— Что я, не человек? — И ушел, припадая на одну ногу и размахивая руками. Кто он все-таки — накопитель, желающий как-то оправдаться, или в чем-то несчастный парень, лишенный друзей и через книги желающий удержать кого-то около себя?

Леня хотел побродить по городу, где провел юность Волков, увидеть дом, где он жил, театр, который построил по собственным чертежам. Волков был архитектором, строителем, художественным руководителем, актером, литературным переводчиком.

Леня стоял перед домом Федора Волкова, каменным, с парадной дверью, выходящей на улицу. Крыльцо дома в снегу и навес над крыльцом, железный, с мелким сквозным рисунком, тоже в снегу. Длинный ряд сосулек сделал крыльцо легким и прозрачным и вместе с нетронутым снегом на железном навесе каким-то неподвижным, неизменчивым во времени. Леня зашел и в маленькую церковь, в музей. Дежурная, когда узнала, что Леню интересует Волков, сняла канатик ограждения и подвела к дверям алтаря, чтобы Леня смог их разглядеть как следует. Двери были резные и расписаны. Их делал Волков — вырезал, расписал. Убранство алтаря было похоже на сцену. Сквозь верхние окна светило зимнее солнце. Хотелось встать и стоять под потоками солнца с поднятой к куполу головой. Было тихо, как в театре, когда ушли зрители. Волков всюду привносил настроение театра, его архитектуру; не только внешнее, но и внутреннее содержание. Даже в церкви: иконы, алтарь, фрески — декорация к древним общечеловеческим трагедиям.

В Ярославле до сих пор сохранились посады того времени, коморы, флигели, торговые ряды, церкви, храмы да и собственно театр Волкова. Леня представлял Россию тех времен — зимние тракты, запах дров и соломы, бренчание воротных запоров, загульные песни купцов, мутные огни в промерзших окнах, заиндевевшие решетки торговых рядов, окрики стражи, рассыпанный по булыжнику конский навоз, дуплистые ясени, поцарапанный осями проезжающих летом телег. Где-то стояли сараи Волковых, называемые серным и купоросным заводом. Первая театральная сцена была в сарае, там Федя с братьями и друзьями поставил и сыграл первый в жизни спектакль «Эсфирь». Сцена освещалась плошками с маслом, музыка — гусли и две скрипки с шелковыми струнами.

Вечером, когда Леня сидел в поезде — возвращался в Москву, смотрел в последний раз на ярославские земли, видел среди вечернего неба храмы, вспомнил слова, что храмы разбредаются по равнине, устраиваются на ночь и спят стоя, как кони. Совсем отчетливо он увидел и услышал молодого Федю Волкова. Была подлинность прошлого. Он знал, что Федя скажет и как он поступит, знал, семь чертей! А что, вот так вот, семь чертей! Леня приезжал за ним в Ярославль. Нашел. Видит Федю, слышит его. Слышит неподвижное, неизменчивое время. Права Ксения — перемычка между внешним и внутренним миром — тонкая, неустойчивая, колеблющаяся. Вспомнил ее телефонный звонок к нему и как он Ксении говорил — ты никогда и ни в чем не фальшивила. А она жаловалась, что постоянно фальшивит. Неподвижное, неизменчивое время — его надо иногда слышать. Об этом они прежде часто говорили с Ксенией.

…Федя в сарае, где он только что построил с братьями сцену.

Стружки, опилки, бадейка с разогретым клеем, обрезки материи, куски проволоки — все еще не убрано. Окна не отмыты от пыли, стиснутые толстыми стенами, едва впускают свет. Бочки с купоросом и серой отодвинуты в углы, наспех прикрыты рогожами.

Федя вскакивает на сцену: «Трагедия — это любовь. Склонность духа к другому кому. Для любви стыдимся, плачем, раскаиваемся. Разум должно соединить с чувством, чтобы он в страсти воспламенился».

Выбегает из сарая. Вдалеке звонят колокола. Стоит епископ, перед ним служка, шепчет: «Людей мутит, переодевает во всякое. Театр в городе строить будет». Епископ — служке: «Объявить прихожанам повсеместно — никаких пожертвований на театр». Ну, это деталь, это потом. Тут главное одолеть, а главное не получается. Все не так, думал Леня. Надо начинать по сюжету раньше и не так информационно.

Леня вовсе не автор, он просто ездил в Ярославль. Своим отказом предает Рюрика? Только что, можно сказать, все увидел, пережил. Он и сейчас видит. Федя приехал из Петербурга в Ярославль. Его встретили братья. Федя привез театральные костюмы, парики, книги. Выбрасывает из сундуков перед пораженными братьями. Разворачивает бумаги, чертежи. «Свечей!» Люди приносят свечи, зажигают. «В провинциальную контору сбегайте, позовите Ваню Нарыкова и Якова Шумского!» Братья стоят перед чертежами, ничего не понимают. «Для заводов?» Федя раскидывает пустые бочки и ящики, очищает боковую стену сарая. «Для театра. Я такое ныне видел в Петербурге у немцев да у шляхетских кадетов! Декламацию. В костюмах трагедию играют». — «Так то ж срамно. Бьют за это в Ярославле». — «Нас что, мало, братьев? Не забьешь». Четверо братьев, попробуй забей их. Имел бы Леня братьев, он бы тоже смелым был.

В дверях сарая стоят Ваня Нарыков, Яков Шумский. Ваня Нарыков смеется: «Господа заводчики, что у вас ныне? Федя, с приездом!» Вот так просто Ваня и скажет. Все обнимаются. Ваня: «Что все-таки происходит?» Федя стягивает с Вани семинарскую одежду, хватает из сундука платье, разворачивает его — женский наряд. «Впору». — «Женское?» Федя: «Наденем на него». Друзья с хохотом наряжают Ваню Нарыкова. «О, прости господи». Он ведь все-таки из духовной семинарии. Ваня в женском платье, худенький, шестнадцатилетний. Все они мальчишки. «Косу бы ему!» — это крикнет Яша Шумский. Федя: «Есть коса». Ване цепляют длинную косу. Братья в страхе: «Лицедейство». Они всего побаиваются. Федя: «Театр». Братья не успокаиваются: «Федя, наша сводная сестра Матрена и ее муж Кирпичев бумагу в берг-коллегию подали. Отстранить тебя от завода хотят. Пишут, что…» Но Ваня Нарыков не дает договорить. Он Матрениной прыгающей походкой направляется к братьям и произносит пронзительным Матрениным голосом: «Подала челобитную на братьев сводных, особенно на Федьку. Плевать я хотела, что батюшка наследником его считал. Я наследница. Я родная дочь. Наш с Макаром купорос. Наша сера. Волковых всех вон!» Смеются представлению. Представление-то началось. Вот так незаметно. Почему бы и нет. Ваня Нарыков полностью вошел в роль, и у него получается. Федя поднимает руку, кричит: «Стойте!» Бежит и достает из сундука усы и бороду. Цепляет Яше. «Похож! Похож на Макара Кирпичева. Палку бы ему еще!» Отыскивается палка. Яша берет палку. Стучит палкой по бочке: «Мы Федора по свету пустим! Комедии ему играть, а не заводами править. Вона… — И тут Кирпичев начнет тыкать палкой в книги и костюмы, разбросанные по полу. — Ишь, натаскал. Денег стоят».

Теперь бы поворот в сюжете. А вот… в дверях сарая появляется человек с бородой, усами и палкой в руках. Настоящий Макар Кирпичев. Смотрит на происходящее: «Поганец!» Макар Кирпичев, конечно, в ярости. «Потом надо сцену с епископом, — подумал Леня. — Епископ серьезный враг театра, даже такого домашнего, который был в сарае. Надо переход к большому, настоящему театру. И еще нужен какой-то веселый эпизод, удалой. В трактире где-нибудь, чтобы было пестро, шумно, весело. Рюрику понравится».

Леня не понимал уже, кого он видел — Федю Волкова как Рюрика или Рюрика как Федю Волкова. Сейчас они уже казались для Лени одним целым, и это Федя Волков мог в редакции у Лени вспрыгнуть на стол и раскачивать лампу на потолке. Мог размахивать бутылками молний, вопить: «Пощады не будет! Не будет!» Ведь он тоже был актер и был молод.

О поездке в Ярославль Леня рассказал только Геле и Зине. Он хотел, чтобы Геля окончательно убедила его, что пьесу писать надо.

— Да и еще раз да. Тут Рюрик прав. Ты мне веришь, Ленечка?

— Неужели он бывает когда-нибудь прав?

— Бывает, Не часто.

— Вот бегемот!

— Он не бегемот, он — Рюрик.

— Разве что.

Сказала свое слово и Зина. Она произнесла его, сидя на стуле, как на троне:

— Я вас в беде не оставлю.

— Спасибо, Зиночка. — Леня знал, что так оно и будет.

— Не за что.

— Зина?

— Да?

— Окажите мне услугу. Позвоните по телефону в какую-нибудь церковь.

— Поведете меня под венец?.

— А… Нет, нет! — Леня искренне напугался. — Спросите, есть ли в русских церквах епископы?

— Есть.

— Откуда вы знаете?

— Из книг.

— Спасибо.

— Не за что, Леонид Степанович.

— Зина?

— Да?

— Вы исключительная девушка.

— Потому что не оставляю вас в беде?

— Рюрик и вас слопает.

— Что вы, Леонид Степанович, мы с Рюриком друзья.

— Как друга и слопает.

— Меня слопать нельзя, — ответила Зина вполне серьезно. — И вас тоже он не слопает, пока вы со мной.

— Зина, вы смелая?

— А вы сомневаетесь, Леонид Степанович?

Сегодня Зина весь день называла его по имени и отчеству; нравилось ей.

— Я надежная, — сказала Зина.

Пропуск заказан не был. «Опять», — в раздражении подумал Виталий и сменил квадратные очки на золоченые — чечевицы. Прошел в бюро пропусков к телефону, набрал номер отдела радиовещания «Наши дни».

— Лощин. Мне нужно пройти в редакцию. У меня договоренность.

— Я вам пропуск, кажется, заказывала.

— Кажется, не заказали.

— Ждите.

Всюду у него с секретаршами контакт, вот с этой заело, и непонятно, по какой причине. Даже с Зиной из «Молодежной» наладил более-менее приличные отношения. А она тот еще фруктик.

Виталий поднялся на лифте в «Наши дни», куда он нес на продажу порцию литературной бижутерии. Надо завоевать симпатию и этой, последней, секретарши. Что он, не в состоянии? Подарит книгу, которая, собственно, не нужна. Такая книга на потребу публике, как раз для секретарш.

Она сидела за столиком, между тумбами которого был приколот лист бумаги, до самого пола, прикрывающий ее ноги. Так называемая скромность. Все достоинство ее в том, что швы на чулках всегда ровные. Да, она носила именно чулки. Блондинка, но бесцветная и напоминает моль.

Виталий поклонился одними очками, не мигая поглядел на нее, потом раскрыл папку и вынул книгу о Брандо. Лицо Брандо красовалось во всю обложку.

— Вам.

Она подняла глаза:

— То есть?

Виталий еще раз поклонился очками.

«Сейчас я вас дожму, сокровище мое».

— Маленькая девочка выучивала новые слова и вставляла в свою речь, куда придется. Забавно получалось.

— Ничего не понимаю.

Зашуршали чулки, она подвигала ногами. Волнующий звук.

— Например, девочка говорит: «Я пошла». Вы ей: «Иди». Она вам в ответ: «То есть?» И вы оказываетесь в некотором тупике.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что вы меня поставили в тупик.

Она небрежно пролистнула книгу. Замелькали опубликованные в книге кадры из знаменитых фильмов с участием Брандо: «Погоня», «Крестный отец».

— Люблю этого актера. Вы дарите?

— То есть? — Виталий улыбнулся очками.

Она взглянула на него с интересом. Попавшаяся на последнюю фразу, вынуждена была улыбнуться. «Дожал», — удовлетворенно отметил Виталий. Теперь он уже не выпадет у нее из тележки.

— Вам заказывали материал?

— Из жизни города. Небольшое наблюдение в критическом плане.

— Сделали?

— Извините, без труда. — Виталий вынул из папки странички с текстом. — О незаконной торговле книгами.

Виталий описал Петю-вертолета. Использовал даже протезный ботинок. А что? Яркая деталь. Легко запоминается. Последствия при встрече с Петей? Никаких последствий. Если Петя-вертолет скажет, что Виталий собрал на него «компро» и этим воспользовался, Виталий ответит: «Ты зарабатываешь на мне, я один раз заработал на тебе».

— Передайте вы сами материал редактору, — попросил Виталий. — У вас рука легкая, я чувствую. Мне отметьте, пожалуйста, пропуск, и я пойду.

Секретарша отметила пропуск, встала из-за стола. Швы на чулках, конечно, ровные. Носить сейчас чулки — это модное ретро.

— Может быть, все-таки обождете?

— Материал в ваших руках, и я верю в успех.

Она вошла в двери к начальству.

Виталий взял со стола красный карандаш, присел и на листе бумаги, который был приколот между тумбами, быстро нарисовал женские ноги в туфельках на высоких каблуках, какие и были на секретарше. Нарисовал так, как было бы видно, если бы она сидела за столом. Отец — ювелир, гравер — обучил элементарному рисунку.

Виталий сменил очки, покинул редакцию. С рисунком — примитивный, пошленький приемчик, но все-таки она еще раз улыбнется в пользу Виталия. А там и лишнее слово скажет начальству. Начальство, глядишь, положит резолюцию: «В эфир». Потом — пусть и нехитрый, но гонорарчик. Миф успеха ему не нужен, никаких явлений искусства, никакого антиквариата он создавать не собирался, чтобы, как говорится, попасть на страницы летописи. Он желает быть стандартом в стандартном мире. Но… опять нюансик — стандартом верхних этажей, с вашего разрешения. Стоит дорого. Он знает. Не извольте беспокоиться. Пока что Виталий занят охотой на девушку с этих верхних этажей. Объект непростой и требует непростого отношения. Неделя за неделей ведется наблюдение, изучается среда, детали конкретной обстановки. На часах двенадцать двадцать — надо спешить, объект в это время выходит из дома и направляется на репетицию в театр. Надо взглянуть, в каком настроении (у объекта тяжело болен отец) и кто при объекте. Наружное, так сказать, наблюдение. Верный способ сбора информации для различных индуктивных размышлений. Но вообще-то в жизни надо быть крокодилом с пушистым хвостом. Жизнь тонкая штучка. Индукция — это ведь способ размышлений от частных фактов к общим выводам.

Геля куталась в воротник шубы, изредка смахивала снег с ресниц, чтобы видеть перед собой дорогу. Снег был густым, перемешанным с ветром. От такого снега устаешь, он не доставляет удовольствия. Геля шла в театр, по привычке спешила. Дисциплина. В этом отношении — копия матери. Редкое достоинство, которым Геля обладала. Не любила и тех, кто опаздывает. Достоинство, конечно, но не столь значительное. Жизнь на этом не построишь. Чего она хочет от жизни? От театра? Лично в отношении себя? Все имеет. Снисаревский ее не притесняет, как многих других. На репетициях на нее не кричит: «Где масштаб мыслей? Вы работаете в думающем театре! Природа искусства неисчерпаема, так черпайте хоть что-нибудь!» Не топает ногами, сдерживается. За все это надо быть благодарной. Особенно отцу, его имени. В этом Геля тоже отдает себе отчет. Давно все понимает. Приучена матерью.

Геля прибежит на репетицию первой и будет страдать от этого. Валентина Дроздова постарается явиться последней. Может быть, Рюрик ее превзойдет, потому что он непревзойденный мастер опаздывать. У Дроздовой стиль, у Рюрика небрежность. Талантливые, удачливые, независимые. Геля тоже мечтает о независимости. Быть в театре независимой, быть талантливой, быть удачливой. Геля не хочет никому подражать, никакой знаменитости, ни в малейшей степени. Театр в ее жизни давно уже занял прочное особое место, ему принадлежащее. Она захвачена его пространством, ритмом, впечатлениями, волнениями перед премьерами, лично своим отчаянием, которое ее каждый раз одолевает перед выходом на сцену. По натуре она, как говорят в театре, человек ансамблевый. Она пронизана другими, не собой, потому что не индивидуальна. Театр помогает ей утверждаться, хотя бы в качестве такой актрисы, какой она является. Этого ей теперь мало. Она перестала быть скромной, что ли?

И вот бежит, бежит в театр, не скромная, не преуспевающая, не индивидуальная. И слишком естественная в проявлении собственных чувств.

— Ну, здравствуй, — Гелю остановила Дроздова.

Геля удивилась: Дроздова — у служебного входа и в такую рань.

Спросила:

— Чего ты здесь стоишь?

— Жду тебя.

— Меня? — Геля окончательно растерялась. — Но почему здесь, а не в театре?

— Я тебя когда-нибудь укушу.

— Ты что?

— Испугалась?

Геля молчала. К чему этот странный разговор?

— Ну что ты такая — ответить мне даже не можешь. — Дроздова улыбнулась, но ее глаза пронзительно голубого цвета оставались неподвижными. Она умела владеть отсутствием выражения лица.

— Почему не могу?

— Ответь. Мы же ненавидим друг друга. Я тебя ненавижу.

— За что?

— Оставь в покое Рюрика. Он мне нужен. Для удовольствия.

Геля, не узнавая себя, спокойно сказала:

— Но не ты же ему. — И вошла в театр.

В Дроздовой никогда не было чистоты и невиновности. И это помогало Геле в борьбе с ней. А в борьбе с Рюриком? Что, собственно, Геля хочет от Рюрика? А он что от нее хочет? Неужели в этом мире постоянно кто-то от кого-то что-то должен хотеть, иметь? Настроение у Гели было испорчено. Таким театр Геля ненавидит.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Саша Нифонтов вырос в семье потомственных виноделов. Сашиного деда, Грана Афанасьевича Нифонтова, еще мальчиком привели в подвалы князя Голицына, главного винодела Удельного ведомства в Крыму.

Гран Афанасьевич знал созданные магистром римского права собственные вина. Некоторые из них до сих пор хранятся в винотеке Массандры — «Седьмое небо», «Коронационное», «Лакрима Кристи», лафиты. Дед всю жизнь преданно служил вину. Дед давно на пенсии, но продолжает работать теперь в Министерстве пищевой промышленности консультантом.

Самый ответственный для Саши вечер был тот, когда в бар заходил дед. Садился за столик-подсобку, неразговорчивый, замкнутый. Саша ставил перед ним несколько стаканов с новыми коктейлями и десертными напитками. Старик дегустировал. Посетители, которые не знали, что это Сашин дед, считали его в лучшем случае чудаком. Его панически боялась Таня Апряткина. Когда дед усаживался за столик, Таня даже близко не подходила со своим подносом, уставленным коктейлями. Старик не любил коктейли. Пробовал, старался понять, почему их пьют, почему так любит молодежь. Пригубив, сидел неподвижно и молчал. Седая его голова была высоко и прямо поднята. Гордый и строгий — еще один магистр римского права.

Саша ждал, каким, будет приговор деда. Дед, как правило, работу внука не одобрял.

Внук приносил мадеру «Серсиаль», самую знаменитую, которая производится в России. Так считал Гран Афанасьевич. Бутылка «Серсиаля» всегда была у Саши. Держал он ее для деда. Гран Афанасьевич медленно, по глоткам выпивал мадеру, ставил на стол рюмку, молча кивал внуку и поднимался из-за стола. Саша почтительно провожал старика. Старик еще раз кивал и удалялся, прямой, с густыми белыми волосами. Круглый год ходил без шапки.

Мадера — вино, которое рождается в солнечных стеклянных галереях, а потом обрабатывается естественным холодом. Впервые была рождена на паруснике среди шторма в океане. Глоток мадеры — глоток природы, ничем не замутненной, ни на чем не замешенной. Вино — форма природы, и оно должно быть как можно ближе к природе. И в этом долгое и спокойное тепло, долгие и спокойные мысли. Бочка под мадеру должна быть сделана по старинке — из густослойной клепки, и ее надо распарить и обработать огнем, чтобы не была сырой и не распузырилась. Должна быть гулкой, плотной, словно изготовленной из одного куска. В такой бочке можно получить мадеру, настоящее вино. Коктейль рожден поспешно — самолетами и джазом. И — толпой. Примитивные страсти. Примитивными страстями, к сожалению, обладал, по мнению деда, внук. Взбалтывает «Капли дождя», «Звонки-звоночки», «Грустные вишни», «После танца», «Студенточка». Слово «бармен» рождено суетой. Где тут долгие и спокойные мысли. Люди разучились пользоваться вином, понимать вино. Это напиток, который требует к себе уважения, имеет длинную и достойную родословную. Не знают, что вина бывают лирическими или драматическими, смолистых тонов или эвкалиптовых или такими, как марсала, куда прямо добавляется корабельная смола.

Старик Нифонтов мог отличить на вкус вино подлинное от приготовленного фальсификаторами, когда добавляются эссенций, мед, краски. Коктейли — это все равно что вина, изготовленные фальсификаторами, так считал Нифонтов. На определение постороннего вкуса в вине Гран Афанасьевич был непревзойденным мастером. По этому поводу, говоря о нем, старые виноделы вспоминали Голицына и другого знаменитого винодела Бианки. Как они на практических курсах молодых виноделов, организованных Голицыным в Массандре, проводя учебную, дегустацию, установили в вине посторонний вкус. Лев Сергеевич Голицын — вкус и запах сыромятной кожи, Бианки — вкус и запах железа. Расхождение в оценках решено было немедленно проверить. Голицын велел перекачать вино. Когда перекачали — на дне бочки обнаружили ключ на кожаном ремне.

Саша совсем не устал от джаза, самолетов и толпы. Наоборот — любит. Любит город и все, что присуще городу. Бар тоже неотъемлемая примета города, его нового состояния, нового ритма. В этом ритме Саше привычно. Бар — концентрация характеров, событий, пункт питания на дистанции. Каждый бежит свою дистанцию. Когда Саша устанет на этом пункте, он уйдет в тихое и медленное виноделие. Займется тем, чем занимался человек еще задолго до того, как начал выпекать хлеб. Займется одной из самых древних профессий.

Саша отчетливо помнил первое посещение «медленного виноделия». Дед взял его в винподвал завода «Массандра». Завод из темного камня с башнями и аркадами галерей — старый, прошлого столетия, и — напротив, из белого камня, но такой же, с башнями и аркадами, — современный.

Вошли в старое здание. В память о Голицыне укреплен барельеф князя. Могучий старик. Спустились по широкой лестнице, потом по боковой, прорубленной внутри скалы. Шаги отдавались в тишине. Гран Афанасьевич и Саша спускались все ниже и ниже. Перед ними дверь из тяжелых брусьев. Дед отворил дверь. Они глубоко под землей, в скале. Снаружи цветут кипарисы, сбрасывая рыжую чешую, приткнулись кусты самшита и лавровишни. Стоят сосны, стоят огромные зеленые остроугольники — мамонтовые деревья. Струится маслянистый запах крымского солнца и запах привяленного винограда, запах крымской земли, запах далекой Греции, когда-то поселившейся в Крыму. Внутри скалы прохладно, никакого колебания воздуха и никакого запаха солнца. Постоянная температура. Саша видит отсеки — ка́зы, в них хранятся бутылки с эталонными винами. Горлышки опущены: вино должно касаться пробок, иначе может разладиться. Когда пробки начнут подтекать, их следует заменить. Это проделают или сам дедушка, или его помощники. Надо подобрать новые пробки, замочить их, размять, обработать воском с парафином. Не поворачивая и не взбалтывая, тут же в отсеке, переложить на станок бутылки, специальным штопором вытащить поврежденные пробки и вставить новые. Работа требует аккуратности, тщательности. Наверху цеха винзавода — прессы, дробилки, помпы, камеры для запарки бочек, а здесь, в туннеле у деда, собрано все, что осталось от старого виноделия, — маленький чан для отстоя и закурки мускатов, дубовые ведра и тарпы, ручной пресс с корзиной, решетка из тростей. На решетке виноград терли руками, отделяли ягоды от гребней. Лопатка-мешалка. Кажется, на лопатке сохранилась присохшая виноградная кожица. На длинных подставках — лагерях — стояли бочки: сорта вин, над которыми работают дед и его помощники. Стояла и мадера «Серсиаль».

Гран Афанасьевич остановился возле первой ка́зы.

— «Педро-Хименес». Всегда можно дать высший балл. Сейчас этим вином не занимаются. Подрастешь и когда-нибудь займешься.

Дед всю жизнь боролся за мастерство составления букета, аромата и вкуса вина — композицию, потому что обесценить хорошее вино так же легко, как ослепить алмаз неправильным сечением граней. И люди должны наконец научиться понимать в вине не градусы, а это сечение граней. И дед вполне серьезно добавлял: «Не напрасно меня зовут Граном». Он и Саша направлялись к следующему отсеку.

— «Бастардо».

Идут дальше — «Семильон» (название вина соответствует названию лозы). «Пиногри» (в Крыму растет итальянская сосна пиния. Гроздь винограда напоминает шишку с этой сосны. Отсюда и название — «Пиногри». Тон вина густой, десертный). Старые вина хранят, чтобы понять, какие процессы происходят с каждой маркой в зависимости от старения, умирания. Когда и какое вино теряет окраску, аромат, гармоничность. Дед говорил об этом Саше, объяснял.

На рельсах вагонетка с низкими бортами, на вагонетке — бочка.

— Скоро поднимем наверх. — Дед погладил бочку.

На бочке личное клеймо мастера, изготовившего ее. Мелом нанесены условные знаки — кружки и стрелки. Это уже относится к виноделию.

— «Бастардо». Хотим возродить. Не то «Бастардо», что я тебе показывал, а новое. Но должно не уступать старому. «Бастардо» — португальский сорт винограда, капризный и малоурожайный. Скрестили с грузинским «саперави», сортом урожайным и устойчивым. Тридцать лет работы. В бочке двести семнадцатый гибрид. Если получится — будем иметь «Бастардо», как настоящее португальское, нежных смолистых тонов. Пока что вино в рейсе, в пути. Тоже на тебя надеюсь.

Саша молчал. Дед привел его к себе в подвал. До этого не разрешал бывать в подвале. Говорил — не время еще, должен стать хоть немножечко разумным. Саша давно уже разумный. И он бармен, а не винодел. К сожалению деда. Глубокому сожалению. Но Саша вернется еще к вину, займется «сечением граней», он ведь внук Грана.

Маленький Саша и дед приблизились к отдельной ка́зе, вырубленной в скале. Ка́за была покрашена свежими белилами. В ней на подставках лежали бутылки — первое вино, сделанное дедом. Бутылки были широкими, с продолговатыми горлышками и вдавленным глубоко дном. Дед из кармана вынул щетку, обмахнул с бутылок пыль.

— «Люнель». Я высадил несколько десятков кустов. Пытался разводить.

Дед взял одну из бутылок «Люнеля» вместе с подставкой, взял штопор и вытащил из бутылки пробку. Саше велел взять со стола два бокала. Налил совсем немного вина. Вставил на место пробку и опустил бутылку на подставку. Протянул один бокал Саше. Предварительно проверил, чистые ли у Саши руки. Руки были чистыми.

— Накрой ладонью.

Саша накрыл.

— Теперь сними.

Саша снял ладонь и почувствовал запах крымского солнца и чего-то еще, что он и сберег поныне. И это не было воспоминанием, это было постоянством, принадлежащим только одному Саше. О чем никогда не подозревал даже дед.

Саша хранил тетрадь деда. Она была отдана Граном Афанасьевичем внуку «для убеждения». Старая, толстая, больше похожая на книгу, потому что уголки и корешок были забраны в кожу. Называлась «Виноградный сад». Тетрадь была уникальной не только для виноделов, но и для любого читателя. Виноградная ягода — древний аккумулятор солнца. Щит Одиссея был украшен кистью винограда. Вино — это высвобожденная из древнего аккумулятора энергия. Так считал дед. Начиналась тетрадь словами Льва Сергеевича Голицына: «Чтобы получить хорошее вино, нужно не только уметь делать вино… а главное — нужно создавать людей. Сколько будет стоить человек, столько будет стоить и вино». Слова нравились Нифонтову-старшему. Были дважды густо подчеркнуты. В тетради рассказывалась история вина, технология изготовления. Случаи, которые дед знал, свидетелем которых являлся или которые произошли с его друзьями-виноделами. В ней были даты посадки кустов винограда и сбора урожая, подробные описания вкуса и букета, созревших вин, опробованных дедом за свою жизнь. Определения вин. Саша знал определения с детства. Прежде всего вино должно быть питким, гармоничным. Когда вино не гармонично, оно разбито. С большой кислотностью называют излишне свежим, с недостаточной — плоским, тупым. Вино, во вкусе которого «выпирает» спирт, — излишне спиртуозным. Полными называют богатые экстрактом. Полные и гармоничные — имеют тело. Вино может простудиться, если попадет на сквозняк, как, например, шампанское в процессе приготовления. Больные вина пахнут огуречным рассолом. Степень прозрачности густоокрашенных красных вин, например кагоров, — оценивают «на спичку»: в затемненной комнате просматривают на свет спички. Молодые красные вина часто несут в окраске синеватый оттенок. Их иногда называют голубыми.

Вино — живой организм, и оно, как всякий живой организм, живет, стареет и умирает.

Большой раздел тетради был посвящен букету, аромату. Рубиновое вино имеет приятный по вкусу оттенок шоколада и чернослива. Типа токайского — отдаленно напоминает ржаной хлеб. Мадера несет развитый и сложный букет от ромово-коньячного до ореховых оттенков. У саперави — запах молочных сливок. Каберне по вкусу напоминает паслен, а по запаху сафьян.

Старик до сих пор, когда пьет вино — даже у Саши в «Хижине», обязательно моет руки не душистым мылом, а простым, чтобы на руках не было постороннего запаха.

Если тетрадь Грана в чем-то и была похожа на учебник, то на романтический, увлекательный.

Секрет производства хереса испанцы хранили в глубокой тайне. Было только известно, что все дело в грибке, солере. Но в каком? Что за грибок? Русский винодел прибыл в Испанию, в провинцию Андалузия, со специальным заданием — выведать состав грибка или похитить его. Виноделу испанцы разрешили посетить подвалы, познакомиться с винами, со знаменитым хересом. За посланцем наблюдали. Вел он себя вполне прилично, только часто пользовался платком: был простужен. Перемена климата: где Россия, а где Испания. Нечаянно даже уронил платок. Поднимая его, сумел захватить немного солеры. Приехал в гостиницу, тут же поместил солеру в специальную банку. Потом на лошадях, через всю Европу, провез ее, сохранил и добрался до России. Была раскрыта большая тайна виноделия.

А «Шампанская канонада»? Долго не могли научиться регулировать давление углекислого газа внутри бутылок с шампанским. Бутылки взрывались. В 1776 году разрывы бутылок опустошили подвалы в городе Эпернэ. В 1833 году фирма Моэт потеряла треть бутылок. А в 1842 году количество разорвавшихся бутылок по всем фирмам Франции достигло двух миллионов. Францию сотрясала шампанская канонада, пока наконец не была разработана теория растворимости углекислого газа в вине. Открыт секрет.

Или история о том, как русские виноделы во главе с Голицыным доказали, что русский игристый напиток «Ай-Даниль» не уступает французскому. Несколько образцов «Ай-Даниля» повезли на выставку в Париж. На бутылки наклеили этикетки лучшего французского шампанского «Креман» и только на пробках пометили принадлежность вина. Образцы смешали с бутылками «Кремана». После дегустации «Креман» был признан лучшим напитком. Посмотрели на пробки — среди них большинство было с надписью «Ай-Даниль».

А как токайское вино впервые появилось в России? Марина Мнишек приехала в Москву. Должна была стать женой Лжедмитрия. Отец Марины привез на свадьбу дочери тридцать бочек токая. При таких обстоятельствах Россия впервые попробовала токай. Спустя полтораста лет, по распоряжению Потемкина, из венгерского города Токая были доставлены тысячи черенков винограда и высажены в районе Судака. И вскоре приготовили отечественный токай.

Много было записей о старейшем виноделе Массандры Егорове, который составил для Крыма карту микрозон и микрорайонов для производства десертных крепких и столовых вин и при участии которого был создан самый знаменитый в мире мускат «Красный камень». «Красный камень» обладает теперь двумя международными кубками. Единственный рекордсмен своего рода. Дед многому учился у Егорова. Это был его непосредственный учитель. Тетрадь он завел после того, как увидел подобную у Егорова. Егоров совсем немного не дожил до ста лет. Каждый день выпивал полстакана мадеры. Даже в день смерти.

Саша недавно осенью сопровождал деда в Крым на международный конкурс вин. Гран Афанасьевич был назначен членом дегустационной комиссии, наряду с другими представителями мирового виноделия. Всего двадцать человек. Дед, в перерыве работы комиссии, свозил Сашу в совхоз первичного виноделия, чтобы он услышал, вспомнил, как по старинной поговорке, когда бродит вино, то в бочках поселяется и царапает стенки веселая дикая кошка. И дед хотел, чтобы Саша услышал и вспомнил веселую дикую кошку брожения, чтобы она пробудила в нем винодела.

В записях подчеркивалось, что в Крыму основные осадки выпадают зимой, поэтому, например, приглашенные в Массандру, еще во времена графа Воронцова, виноделы-французы опоздали с перекопкой виноградников и вино не получилось. Приводились диетические свойства напитков. Столовое вино дает калории тепла. Красные крымские вина — столовое «Алушта», «Черный доктор», кагор «Южнобережный» кроме калорий тепла обладают бактерицидными свойствами, лечат кишечные заболевания и слизистую оболочку. Холерные вибрионы, бактерии тифа гибнут в красном столовом вине через 15—30 минут. Десертные сладкие — питают глюкозой сердечную мышцу. Портвейны и херес поднимают тонус нервной системы. И поэтому не напрасно председатель парламента Финляндии Фагерхольм оставил в Массандре запись — хорошее вино устраняет противоречия. И члены делегации общества «Швеция — Советский Союз» тоже оставили схожую запись — лучшие вина рождают лучшие беседы.

В тетради Грана Афанасьевича рассказан миф о рождении вина. Бахус вдали от родной земли впервые нашел виноградную лозу. Решил доставить к себе на родину. В пути лоза могла засохнуть, поэтому Бахус прятал ее в кости, которые находил по пути. Вначале спрятал в птичью, потом в львиную и под конец пути в ослиную. На родине лозу посадил, она дала урожай. Бахус отжал вино. Созвал людей, угостил. После первого глотка люди пели совсем как птицы, после второго становились сильными и храбрыми, как львы, а после третьего роняли головы и брели, как ослы. И именно этих ослов и ненавидел дед Гран.

Прав был Леня, ругавший Сашу за лень и нежелание рассказать о вине, о своем деде и о его тетради.

Кончалась тетрадь сообщением — на земле насчитывается десять миллионов гектаров виноградных садов.

Вино родилось с человечеством и так и будет с ним.

Володю вновь пригласили в кабинет к Нестегину по поводу кандидатской диссертации. Нестегин сидел за столом и проверял вопросы в экзаменационных билетах для студентов. В составлении вопросов принимал участие и Володя, уже как аспирант.

— Советую съездить в барогоспиталь, — сказал профессор.

— Когда, Игорь Павлович?

— Должно касаться вас, а не меня. Выберите время.

— Да. Конечно.

— Тогда зачем спрашиваете?

Володя не знал, что ответить.

— Послушайте, дуреть надо в рамках разумного. Мне кажется, там вас расшевелят. Получили новую технику.

Они-то получили. Еще бы — знамениты на всю страну! Как не получить. Строили и оборудовали их сразу четыре министерства. Барогоспиталь — эксперимент в действии: лечат в нем и сердце, и легкие, и язву желудка, и диабет, принимают патологические роды. Идут широким фронтом.

— Поезжайте, я обо всем договорился. Вы там бывали? Я не ошибаюсь?

— Бывал. В самом начале, когда они открылись. По «скорой» доставил больную, возил к ним в реанимацию в барокамеру.

— Попытайтесь совместить то, что накоплено вами, и то, чего достигли они в смысле работы над сердцем. С учетом ваших сил.

— Скромных.

— Пусть скромных. Я не очень уважаю людей, у которых скромные силы. Что с вами, Званцев?

— Вы имеете в виду мою скромность?

— Нет, не вашу скромность, ваши скромные силы. Не путайте, есть разница.

— Игорь Павлович…

— Отправляйтесь.

Когда в ординаторской узнали, что Володя идет к «барборисикам» (руководителя барогоспиталя звали Борисом, отсюда — второе составное слово «борисики»), тут же кое-кто перемигнулся, зашептал, но так, чтобы Званцев это видел. Кто-то громко сказал:

— Привет будущему участнику сексуальной революции.

Володя вспомнил, что с помощью барокамер в госпитале пытаются решать вопросы и сексуальной жизни. «Ну, теперь начнут…» И — начали: как же — появилась тема для развлечения.

— У Званцева нарушен генетический код.

— Ассимиляция белков нарушена.

— Подвоз витаминов.

— Не пользуется фруктово-зеленными днями.

— Он идет к «барборисикам» со своей кандидатской. Как вам не стыдно. Вы нескромны, товарищи. Бросим ему медяк в кружку.

— Понимаем, простите, товарищ. Он идет изучать материал для кандидатской. Хочет опередить эпоху, чтобы поравняться с потомками.

— Да, товарищ, вы правильно теперь поняли товарища.

— Говорят, там белье дают с противопожарной пропиткой.

— А как же. Против геенны огненной.

Больным действительно выдавалось белье с противопожарной пропиткой.

— Ты, если что, звони по телефону, — сказал Лобов. — Выручим. Телефоны стоят прямо в барокамерах. Я узнал.

— Леденцы возьми. Сидеть заставляют в самолетных креслах.

— Требуй полную нагрузку, четыре атмосферы.

— Четыре для него много. Две. А то расклеится, как гитара.

— Ну две. Нет, пусть сразу четыре. Не выдержит — включается сирена и вытаскивают все-таки живым.

— Не надоело вам?

— Нет, товарищ, нам не надоело. Вы член коллектива, и коллектив хочет знать…

— Обязан знать, это я говорю как профорг.

— Вот, и профорг озабочен.

— А культорг где? Пригласите культорга.

— И редактора стенной печати.

— Да, стенная печать должна осветить… так сказать, ввести в курс… Должна присутствовать. Сигнализировать.

За молодым бронхологом-стажером, который особенно преуспевал во всем этом, Володя даже погнался. Но стажер скрылся в недрах черной лестницы.

Одна пожилая няня вполне серьезно спросила:

— Владимир Алексеевич, достать вам травки?

— Травкой я их накормлю.

— Кого?

— Кто вам это сказал?

— Что сказал?

— То, о чем вы мне хотели сказать.

Клиника веселилась, потом тема наскучила и Володю оставили в покое — перестали «бросать медяки в кружку».

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Виталию Лощину Геля Йорданова нравилась. Он часто представлял себе, как с ней знакомится, говорит первые слова, что-нибудь о спектакле, в котором она занята. Он — тип городского человека, которых много, которые пробивают себе дорогу чаще всего в различных областях интеллектуальной жизни. Что плохого? Незаконного? Родился и вырос в городе, с детства был окружен набором определенных жизненных показателей, из этого всегда исходил, предполагал дальнейшую судьбу, рассчитывал ее. Лощин и себя рассчитал. Еще в школе. И уж будьте уверены — не промахнется. Интеллектуалы нынче не в большом спросе? Так это те, которые куризмом занимаются: квохчут без нужды. Ну да ладно. Обо всем этом потом, когда-нибудь при случае.

Вначале Виталий хотел быть актером, потом режиссером, потом он писал стихи. Актер и режиссер — зависимые люди, а это чаще всего недовольство. Там один шаг и до куризма, в особенности режиссеру. Поэт — человек независимый, точнее, менее зависимый от условностей жизни, расстановки сил. Он более самостоятелен, потому что в одном себе концентрирует все. Лощин начал приучать себя к стихам. Писал стихи и давал учительнице литературы. Учительница была опытной. Доказала Виталию, что стихи у него отмоделированные, придуманные, он не обнаруживает никакой индивидуальности. В стихах индивидуальность должна быть ранней. Запаздывать нельзя. Что нельзя запаздывать — больше всего и убедило Виталия прекратить заниматься стихами. Он попробовал прозу. Долго искал тему для первого рассказа. Не нашел ничего подходящего. Решил собрать прозу из чужих фраз. Они находились быстро, часто вместе с темой, и, что самое замечательное, их было много. Он завел картотеку — уже позже, в которую начал собирать, записывать из журналов и книг фразы. Называлось это у него — вырезать филейные части. Картотеку разбил на рубрики: «пейзаж», «общество, классы», «люди, человек», «родители, дети», «культура», «наука», «мнение, сознание», «сельское хозяйство», «промышленность» (промышленность и сельское хозяйство ввел в картотеку совсем недавно), «оптимизм», «пессимизм», «мужчины, женщины», «поучения», «труд», «можно, нужно, нельзя». Ввел рубрики: «политика», «право», «библейские изречения», «прогресс», «сленг». Самой последней из новых рубрик была НТР — «научно-техническая революций». Он выписывал афоризмы по всяким вопросам. Убедился, что, сплетая афоризмы, можно создавать субстанции, или конгломераты, рассуждений на различные темы, так сказать суммирующие сгустки конкретики, и вмонтировать как свои собственные. Узнал, что кто-то на Западе написал роман ножницами: вырезал все подходящее из газет, наклеил на бумагу и смастерил роман. Виталий тоже начал вырезать из газет и журналов абзацы, блоки — копил. Содержал он их не по рубрикам, а по алфавиту в особом блок-каталоге. Создавал рассказ за рассказом. Каждый из них вычислял и компилировал внимательно, чтобы ни у кого, ничего не позаимствовать целиком. Понимал — наказывается. Стоит попасться, тогда уже трудно будет сохранить имя в чистоте. Имя надо содержать в идеальной чистоте. Ни одного жирного пятна. Виталий сразу учел. Данный пункт должен быть самым положительным фактором будущей биографии. И биографию тоже надо конструировать, создавать с ювелирной точностью. Не тратить при этом ни грамма усилий попусту. Максимально во всем участвовать и максимально ни в чем не участвовать, что не прикармливает твой успех. И никакого плюрализма, никакой множественности.

Рассказы уже удалось напечатать. Не в очень презентабельных изданиях, но важен факт публикации, имя типографскими буквами… тюк-тюк-тюк. Пусть даже нонпарелью — типографским шрифтом мельче петита. Важен факт, это самое… тюк-тюк-тюк. Пусть даже в «Вопросах питания». Не за горами другие издания — вверх по лестнице, ведущей наверх, скромненько, не у перил на виду у всех, а по стеночке. От «Вопросов питания» к «Вопросам литературы». Наступит момент — и рука на перилах, пальцы крепко в обхват. А пока что — по стеночке. Распластавшись.

Вам, светочам, нужен талант? Ну конечно же. Что такое талант? Всего лишь античная денежная единица. Не поленитесь, загляните в словарь. Кредитный знак. Монета. У кого единиц больше, у того соответственно талант крупнее. Вся виртуозность, все рассуждения о высшем благе, жертвенности. Монета заслонит любую яркую звезду, если ее держать перед глазами.

Виталий носил очки с большим количеством диоптрий, поэтому его не призвали в армию. Специальных никаких действий к тому, чтобы освободили от армии (кристальная чистота биографии!), не предпринимал. В военкомате выдали белый билет. Тогда он и начал подумывать о литературе серьезно. Отец работал в магазине фирмы «Весна» гравером, но умел делать и ювелирные изделия. Еще когда Виталий отбывал школу, отец пытался приучить его к работе ювелира. Виталию быстро опротивели сидения с резцами, щипчиками, пилочками, зубными борами, паяльными аппаратами. Сослался на зрение, чтобы не обижать отца, и отказался быть ювелиром, тем более гравером. Попытался поступить в Литературный институт. С ходу, дерзко. Не получилось. Но прошел в МГУ на филфак. Компенсировал. Решил заняться второй частью жизненной программы — начал собирать людей, коллекционировать тех, кто ему был нужен, полезен. Тоже составлял картотеку, персоналий, Строгий отбор. Селекция. Одним из первых взял на учет писателя Йорданова. Внимательно прочитал его рассказы и повести. В особенности ранние. Прочитал два романа: «Праздник» и «Актовая лекция». «Праздник» — сочинение о молодежи. Отсутствует реальность, какое-то воздухоплавание, и отсутствует современный молодежный язык. Не знает его Йорданов. Получилась шелуха на две сотни страниц. У Лощина в картотеке собраны образцы сленга — пальчики оближешь. Выбрал из полсотни книг, не меньше. Когда-нибудь суммирует в повесть о молодежи. Героиней сделает современную девушку. Есть такие девушки с тревожным запахом созревания и духов. От женщины всегда должно пахнуть хорошими духами. Почитайте французов, поймете. Чтобы любое произведение ожило, надо вводить плоть, так сказать — мякоть, не стесняться. «Актовая лекция» — ничего роман, сделан солидно о солидных людях. Намечены кое-какие нравственные положения. Представляет капиталец в четыре сотни страниц. Потом Виталий задумал написать Йорданову письмо «о прочитанном». Написал, но в последний момент решил — слишком это прямолинейно и по-детски. Письмо не отправил. Надо поступить иначе. Путь в семью через дочь — верное дело. Виталий пришел в театр посмотреть Гелю. Был спектакль «Теплое течение Гольфстрим». Пьеса состряпана каким-то придурком по фамилии Горбик, хотя и ничего состряпана, и доченька Йорданова тоже ничего в спектакле, вся в мини. Люксовый стоп-кадр. Увидел ее недавно в телевизионной постановке. Роль небольшая, но с несколькими крупными планами. И снова в театре — в переводной пьесе «Вечеринка». Танцует прилично, гибкая, быстрая. Дразнит, хотя, очевидно, не подозревает об этом. Из наблюдений за Гелей давно понял, что ее постоянный партнер будет основным препятствием. Требовалась осторожность. Рюрик мог все испортить. В нем было много такого, что не совпадало с Виталием. Они были несинхронными, хотя абсолютно городскими и, без сомнения, московскими ребятами. Знакомство с Гелей и сближение с ней — не такая простая задача. Начал наблюдение издали, чтобы составить психологическое досье. Может быть, и приучить к тому, что некий молодой человек бывает у нее на глазах. Ходил за ее симпатичными и, к счастью, не спрятанными платьем ножками. Многое узнал — добрая, привязчивая, друзей, как это ни странно, имеет небольшое количество; не тщеславная, как это тоже ни странно, подлинной цены себе не знает; застенчива, на призывные взгляды на улице не отвечает, себя никак не подает. Не любопытна, не инициативна, потому что растворяется в толпе, идет одним шагом с толпой. Рюрику подчинена полностью. Важный факт в наблюдениях. Понял в баре, куда проник, наблюдая за Гелей. Решил — не надо самому стремиться знакомиться с Гелей, пусть это произойдет с участием третьего лица, но не Рюрика, конечно; Саши Нифонтова или еще кого-нибудь.

И ему повезло.

Он был в газете у Лени Потапова, когда вдруг пришла Геля. Выяснилось, что Леня с ней из одного класса. Поди ж ты!

Леня представил Виталия. Виталий сказал давно готовые для Гели слова:

— В шестом столетии святые отцы спорили: есть ли у женщины душа. Было на Маконском соборе. Как вы думаете, чем закончился спор? — Виталий улыбнулся, давая возможность улыбнуться ему в ответ; он ведь знал, что Геля податлива. Виталий предлагал ей так же легко продолжать разговор, как он его начал.

Геля улыбнулась. Он достиг своего. Медлить нельзя.

— Вам интересно?

— Чем же закончился спор?

— Положительным решением. Но с большинством только в один голос.

— Обидно.

— Почему?

— Один голос.

— Зато оказался решающим.

— Слабое утешение.

— Но приятное.

Леня заспешил на редакционное заседание.

— Ребята, я исчезаю.

— Мы тогда тоже, наверное, исчезаем. — И Лощин взглянул на Гелю.

Они вместе вышли из редакции.

— Давно знаете Леню? — спросила Геля.

— Учился в МГУ. Я на курс младше.

— Пишете?

— Выполняю в основном заказы для газет, радио. Позвольте напомню — Лощин. — И Виталий погладил у виска квадратную оправу. Оправам он всегда уделял внимание. — Первая буква «Л». Запомните?

— Первая буква «и краткое», Йорданова.

— Вы с чувством юмора.

— Вы тоже.

— Рассказов моих, конечно, не читали?

— Не читала.

— И не надо.

— Скромничаете.

— А вы?

— Я?.. — Геля растерялась.

— Не беспокойтесь. Вы уже актриса, а я только начинаю что-то отыскивать на литературной ниве. Так… без суеты. Больше приглядываюсь.

— Для художника интересно что-то отыскивать, постигать.

Как она вежлива. Все соответствует ее предварительной характеристике.

— Вы правы. Если сумеешь довести поиск до конца. Появится возможность довести. — Первая проба в разговоре о каких-то возможностях.

— Мне кажется, я вас где-то видела?

— Я вас видел, и мне это не кажется.

— Где же?

— В разных местах. Искал случая с вами познакомиться. — Такая фраза могла произвести положительное впечатление.

Геля заметно смутилась. Этого пока достаточно. Сбавь скорость.

— Я опять пугаю, не беспокойтесь. Видел вас в театре. Мне нравится, как вы играете в «Вечеринке». Легко танцуете. В «Теплом течении Гольфстрим» вы мне понравились меньше. Там вы скованнее.

Геля оправилась от смущения.

— Следите за театральной жизнью? — подарила ему улыбку, именно так она улыбнулась. Он мысленно вырезал улыбку ножницами, поместил в досье.

— Да. По мере сил. А если откровенно — следил за вами.

Виталий сказал правду. Захотелось вдруг сказать ей полную правду. С ним такое бывает в присутствии хорошенькой девушки. Забывает об ограничении скорости.

— Вы говорили, что искали случай познакомиться?

— Верно. Все верно.

Геля молчала.

— Как ваш отец? Ему лучше?

— Ходит по палате.

— Я слышал, было сложно.

Виталий слышал об этом только что от Лени Потапова.

— Да. Но все прошло. Скоро выпишут.

Виталий иногда касался локтя Гели, как бы предлагал услугу.

— Очень ценю Леню, — сказала Геля. — Сидели за одной партой до пятого класса. Потом, в старших классах, с ним сидела Ксения Ринальди. Вы не знакомы с Ксенией Ринальди?

— Не знаком. Но слышал фамилию.

— Конечно, если пишете.

— Определенный круг людей, определенные знакомства.

— Вы правы.

— Немудрено. Наверное, было приятно? — сказал Виталий.

— Что?

— Сидеть с вами за одной партой.

Геля опять подарила ему улыбку. Она приняла его форму разговора, что было на самом деле приятным. С Зиной Катаниной, например, он совсем по-другому разговаривал: никаких словесных шалостей — Зина опасная иголочка, так просто в нее нитку не вденешь. Он и не вдевал и не пытался, а достиг с ней нормальных деловых отношений за счет деловых же отношений.

— Леня занят интересной работой для нашего театра, — сказала Геля.

— Он мне не говорил. У него есть договор?

— Разве это обязательно?

— В какой-то мере. Он пишет пьесу? Оригинальную?

— Да. Пьеса должна быть интересной.

«Значит, Потапову оказывают содействие. И пьесу поставят», — подумал Виталий. Он почувствовал, как его обдало холодом неприязни к Лене. Он всегда его презирал за однообразие мыслей, пристрастие к службе и за внешний потерянный вид.

— О чем пьеса? Если не секрет, конечно.

— Не секрет. Об актере Федоре Волкове.

— Я тоже работаю над этой темой.

— Как? — Геля растерялась.

— Да. Уже давно. Я собираю материал. Почти собрал.

Геля посмотрела ему в глаза. Виталий спокойно выдержал ее взгляд. Помогли очки, и потом, в ответственные моменты он никогда не моргал.

— Леня не говорил вам о своей работе?

— Никогда. Что вы!

Геля даже остановилась посреди тротуара. Она чувствовала неловкость от создавшегося положения. Виталий неловкости не чувствовал, он сам создал это положение, хотя не мог еще до конца оценить выгоды своего заявления, но безошибочно понимал — он попал в чужие интересы, он их затрагивал, он становился предметом разговора и каких-то забот. Он приобщался к Йордановым. Первая буква «и краткое».

— Какой же вы собрали материал?

Нужна предельная осторожность и предельная точность ответов.

— Очевидно, совсем незначительный по сравнению с Леней. — Виталий сохранял спокойное лицо. Он великодушен. Вспомнил, что, когда недавно звонил в «Молодежную», Зина проговорилась, что Леня уезжает в Ярославль на воскресенье.

— В Ярославль я еще не ездил. — Виталий сыграл рискованно, потому что смутно представлял связь Ярославля с Волковым. Там театр его имени. Но это единственное, что он мог сказать конкретно. А Геля могла потребовать конкретного. — Я уже консультировался в театральной библиотеке, в исторической. Если интересно, что я собрал, я с удовольствием покажу вам или Лене. Почему он молчал, ничего мне не говорил? — Виталий пожал плечами. — Давно бы ему показал, чем располагаю. Хорошо, что вы сказали, Геля.

Он опять притронулся к ее локтю, впереди было скользкое место. Геля отвела локоть.

— Я часто бываю у Саши Нифонтова, — сказал Виталий, чтобы снять возникшее напряжение. — В Литературном клубе, в книжной Лавке, в издательствах.

— Похоже, вы бываете всюду.

— Дитя нашего города, как и вы.

Попробовал притронуться к ее локтю. Она опять слегка отвела локоть.

«Ничего, — подумал Лощин. — Здесь мой шанс, и я не отступлюсь».

— Мне кажется, я вас чем-то обидел.

— Нет, что вы, — всполошилась она.

— А все-таки? — Теперь он взглянул ей прямо в глаза. Он настаивал на ответе.

— Нет, нет, не, беспокойтесь.

— Я дорожу людьми, которых… — он чуть не сказал «приобретаю», — которых мечтал узнать. Не лишайте меня права считаться вашим знакомым. — «Где наш пушистый хвост?»

Она кивнула.

— Маконский собор постановил, что у женщин есть душа. Не забыли?

— Нет. — Она улыбнулась.

«Дожал».

Через час Лощин сидел в театральной библиотеке и читал о Волкове. У Лощина дома была своя библиотека. Книги он не собирал, а подбирал строго, придирчиво, как картотеку, по рубрикам. Пете-вертолету платил сполна, не экономил. Понимал, что от качества книг будет зависеть и качество его работы. Прямая нерасторжимая связь. Чужие книги — клубки шерсти: плети из них свой скромный свитерок. Пока что скромный.

О Волкове у Лощина ничего не было, поэтому он был вынужден ринуться в публичную библиотеку. Заказал книги: «Ф. Г. Волков и русский театр его времени», «Хроника русского театра», «В память столетия русского театра». Домой позвонил, что будет поздно. Домой — это родителям; они все еще держат его в детях — «наш ребенок». Тут же, в киоске, купил пачку простой почтовой бумаги. Неважно. Все делал быстро. Умел быстро работать. Он был в этой работе специалистом. Извлекал чужие мысли и складывал из них первую стену своей будущей постройки. Незаметно вырвал из книги «Ф. Г. Волков и русский театр» портрет Волкова художника Лосенко. Пригодится. Виталий создавал свой материал, свой архив о Волкове. Он уже точно понимал, как ему действовать в дальнейшем. Здорово получилось в разговоре с Гелей. Мгновенная реакция. Повезло — тьфу! тьфу! Постучим по дереву. В жизни можно одержать победу одним движением, одной секундой: рассечь противнику бровь — и противника удалят с ринга. Леня Потапов удален с ринга, и Виталий получил победное очко. Да здравствует Федор Волков, сын купца Волкова и пасынок купца Подушкина. Волков самостоятельно вышел в люди «от и до», и Виталий самостоятельно выйдет в люди «от и до».

Виталий снял очки, чтобы отдохнули глаза. Стукнулась, сложилась одна дужка очков, другой дужкой Виталий помассировал закрытые веки.

Геля уже, очевидно, позвонила Лене и все ему рассказала. Сейчас она трудится на Виталия: оповещает, что есть знакомый человек, который тоже работает над темой «Волков». Они испытывают смятение и даже неловкость. Леня, во всяком случае. Он топчется в своих разношенных башмаках. Виталий идет по следу, он взял след. Настроение прекрасное. Он везунок, прушник. Его задача — вперед изо всех сил. Что для этого надо? Мускулатура, черновая работа. Такому черновая работа не страшна: стриги ножницами, потом будешь стричь купоны. Пригодится родимая картотека. Он из нее многое выпишет в свои листки на тему «Волков». Надо найти конфликт, основной сюжетный ход. Что у него будет? Повесть? Сценарий? Пьеса? Киноповесть? Киноверсия? Киноверсия — это современно. Конфликт нужен. Обязательно нужен нам конфликтик. Завтра к утру он его найдет, обнаружит, вскроет, вынюхает. Сюжетец. Ай как нужен сюжетец. Он, она, они… Тогда всем Гелиным друзьям — талантливым и нестандартным — здравствуйте вам в дверях! Чего молчите? Не нравится?

Виталий надел очки — ну что же, будем шарить дальше. Что тут в библиографиях? Перечень использованных авторами работ. Тоже ведь использованных. Одни у других тянут-потянут… Стоп. «Кинжал Мельпомены». Немедленно взять. Виталий быстро заполнил требование на книгу. Еще бы каких-нибудь старых книг, дореволюционного издания. Чем дальше по времени, тем лучше, безопаснее для Виталия. «Факты и легенды в биографии Волкова», «Голос минувшего» 1913 года издания. Минувшее поработает на современность. Скорее, немедленно взять, испросить. Да-да. Все скорее, скорее! Цены на бронзу растут. Виталий устремился заказывать и эти книги.

На абонементе девушка сказала — много берете.

— Я пришел работать, понимаете? — он умел говорить неукоснительно, беспрекословно.

— Не могу. Получите разрешение.

Виталий, дернув у виска очки — знак нетерпения, — отправился к заведующему. Разрешение, конечно, получил. При разговоре с заведующим тоже слегка дернул очки, — теперь знак раздражения. Прикосновение к очкам он использовал в разных ситуациях по-разному: нетерпение, раздражение, внимание повышенное, любезность повышенная, даже улыбка; он умел улыбаться очками. Он многое уже умел. Должна быть монополия твоей личности. И никакого при этом риска. Риск оставим спортсменам — их удел, издержки профессии. А монополия интеллектуальной личности — постоянное и беспроигрышное давление на окружающих. Даже в таких мелочах, как девушка на абонементе. Мелочь, казалось бы, но надо постоянно сохранять бойцовскую форму, хватку. Неуступчивость. Ни в чем. Надо постоянно поглощать, не то поглотят тебя. Например, отца Виталия давно поглотила жизнь, превратив в жалкого обывателя. Виталий, к счастью, не в отца. И не в мать. Он сам в себя. Он достаточно натурален в натуральном мире.

Пачка книг на столе. Виталию важно было, чтобы все источники о Волкове сосредоточились у него. Не вчитываться, а пролистывать, проскальзывать. Схватывать на лету главное. Не путаться в датах. Когда изучаемый герой родился? Умер? Так. В порядке. Мать, значит, Матрена Яковлевна, отчим Федор Васильевич Полушкин, купец. Так. Знаем уже. Отчим умер когда? Где был в это время Федор Волков? В Петербурге. Учился бухгалтерии и приемам коммерции. Ага. Приехал срочно домой. Конфликт нужен, какой-нибудь конфликт. Что здесь, в «Голосе минувшего»? Не на тему, но все равно на ножницы. Виталий даже когда выписывал что-то — все равно считалось «на ножницы». У Волкова никогда не было жены. Удивительно. Дважды ездил за актрисой Троепольской. Сам пригласил ее в Петербург и ездил за ней в Москву. Внимание, хороший мой, внимание. Портрет актрисы. Ничего себе, вполне даже ничего. Она замужем за регистратором сенатской типографии Александром Николаевичем Троепольским. Затаимся духом. Ты понял, котик, в чем дело? Ты четко понял? Муж, она и Волков — трагедия! Волков ее любит, муж что-то замышляет против Волкова. Заложим над ними глубокий вираж. Всегда надо читать книги по методу гончий пес. Только вот устают глаза держать след, не упускать.

Виталий Лощин собрал все в папку. Портрет Волкова — сверху, потом еще листок с текстом заявки. Текст заявки Лощин заимствовал ножницами из книги Лучанского «Федор Волков», не впрямую, конечно. «Борьба со слепым подражанием всему иностранному выдвигает Федора Волкова в ряд величайших реформаторов театра» — вырезана первая фраза. Вырезана и подрезана, для видоизменения, вторая фраза: «Волков предстает теперь еще более близким нам, нашей эпохе (это собственные слова), нашей борьбе со всеми премудростями досоциалистической культуры».

Это, так сказать, вводная часть заявки, преамбула, а дальше — сюжет будущего сценария, киноповести, телеповести — чего изволите.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Когда на подстанцию вернулась двадцать первая и Толя с Гришей вошли в комнату, они увидели спящего в раскладном кресле Володю. Работал телевизор; перед телевизором сидел инспектор ГАИ Леша, положив рядом на стул шапку, белые краги и жезл. Володя спал, накрывшись пальто.

— Чего это он? — Толя опустил на пол медчемоданчик. Размотал длинный шарф, который у него появился одновременно с бородкой, и высвободил конец бородки.

— По ошибке прирулил, что ли? — Гриша поправил линзы, чтобы лучше разглядеть Званцева. После мороза в тепле они немножечко мутнели.

Растолкали Володю.

— Каждый раз приходить будешь?

— Эге, — ответил Володя, поднимаясь в кресле. — Что, уже утро?

Гриша уставился на Володю, сверкая линзами.

— Заболел? Проверим…

— Здоровый до жути. — Володя постучал себя в грудь. — До смеха.

— Мало смеха, — серьезно сказал Гриша. — Иди в барокамеру грызть леденцы. Понравилось ведь.

— Оперируют круглосуточно, — продолжал о своем Володя.

— Не от хорошей жизни. Мы тоже мотаемся круглые сутки.

— Нету аппаратуры. Ребята, мне математики сообщили количество симптомов по всем болезням. Посчитали на машинах. Десять в пятой степени симптомов. Болезней — десять в четвертой. Ничего себе многочленчики, а? Не объедешь, не обскачешь!

Гриша пошел в кабинет к начальнику и принес большой термос. На термосе масляной краской было написано: «Семейный уют». Толя налил три чашки.

Вернулись с вызовов еще бригады:

— Хворенького привезли?

— Уколите ему «поперечный».

«Поперечный укол» — это когда из медчемоданчика, из планшетки, в которой собраны ампулы с различными лекарствами, вынимают все ампулы, расположенные в планшетке «поперек», и заряжают в один большой шприц. Чаще всего «поперечный» делают при «диагнозе» синдром усталой женщины.

— Я вам уколю. Образец моей подписи в торговой палате. Я валютный человек.

Разлили по чашкам кофе. Начали пить, одновременно покуривая сигареты. Дым пускали в потолок, чтобы не так было заметно, что накурили. Ругается Нина Казанкина, и правильно: недавно появился приказ министра здравоохранения, чтобы врачи на рабочих местах не курили.

— Скучаю без вас. Когда явитесь?

— Когда выйдешь в кандидаты наук.

Приехала еще бригада. Загремели медчемоданчики, брошены сумки. Ночная жизнь. Приезды, отъезды. Короткие фразы приветствий. Перекуры. Заполнение документации тут же на ходу. Безостановочный ритм. И все время: ты и больной, ты и пострадавший. Операции в клинике — это что-то высочайшее, академическое. Каждая операция — длительная подготовка, так же, как и в барогоспитале. А Володе нравилась быстрота, активность вмешательства. Незамедлительность действия. Передний рубеж. И, конечно, независимость. Самостоятельность. Как теперь выяснилось.

— Двадцать первая, на выезд! Дорожное происшествие на Старокалужском шоссе. Восьмой километр, — сообщила Нина Казанкина.

— Поеду с вами.

— Сбросим тебя по пути.

— Никаких — сбросим. Еду с вами.

— Владимир Алексеевич.

— Отправляемся…

Только под утро ребятам удалось выдворить Володю из «микрика».

Володя открыл дверь квартиры. Его встретила сестренка. Она была в пижаме.

— Ты… — Она покрутила пальцем у виска. — Совсем…

— Вегетативный бунт?

— Мама сказала, что пожалуется отцу, когда он вернется из экспедиции: что мы от тебя скоро с ног попадаем. Комнату снимал бы, что ли.

— Преотличная мысль. Скажи, москитик, что чувствуют девушки, когда их любят?

Володя нахлобучил свою шапку на сестренку.

— Где ты был? На свидании?

— Дежурил.

Володя стянул с себя и набросил сестренке на плечи и свое пальто.

— В клинике сидел?

— В «скорой». Не сидел, а ездил.

— Ты ушел со «скорой». Объявил. — Сестренка поволокла шапку и пальто на вешалку. — Тебе надо жениться, вот что. Домашний очаг с пирогами.

— Сама придумала?

Сестра пошла, надела халатик, а потом отправилась на кухню и поставила на плиту чайник.

— Когда приведешь?

— Кого?

Володя помыл руки и тоже пришел на кухню.

— Невесту. Когда ты ее нам покажешь?

— Женюсь и покажу.

— Когда женишься?

— Когда сам ее увижу.

— Занимаетесь перепиской. Старомодно, уходящий век. Здравствуйте, почтеннейшая Пульхерия Ивановна.

— Ну… ты выступаешь!

— Письма да письма. Скучно. Доспутниковая эпоха.

Они беседовали на кухне, ожидая, когда закипит чайник. В холодильнике запустился мотор, холодильник встряхнулся, и в нем загремели молочные бутылки.

— Она стихи пишет?

— Вроде.

— Почему от тебя уехала?

— Чтобы писать мне письма.

— У тебя все не как у людей.

— Я ее люблю.

Сестренка хихикнула, но тут же замолкла.

— Ты ее много раз целовал?

— Немного. Ни разу.

— Ты поцелуй.

— Когда?

— Когда увидишь.

— Сразу поцеловать?

— Сразу.

— Откуда знаешь?

— Девочки говорят.

— А ты сама?

— Я сама не знаю.

— Зачем советуешь?

— За тебя переживаю. У нас одна девочка из класса влюбилась, как ты.

— Что значит, как я?

— Безответно.

— С чего ты взяла, что я влюбился безответно? Говори, да не заговаривайся.

— Ой-ей!.. — смешно запричитала сестренка. — Зачем она уехала?

— Надо.

— Ой-ей!..

— Да перестань ты.

— Когда ее мать узнала, что она влюбилась…

— Чья?

— Девочки из класса. Когда узнала — уронила белье с балкона.

— Врешь. Об этом было в «Молодежной».

— Она и написала в «Молодежную».

Закипел чайник. Сестра быстро поставила чашки, сахарницу, достала из холодильника сыр.

«Неужели взрослая уже? — подумал Володя, наблюдая за сестрой. — Во всяком случае, разговариваю с ней, как со взрослой».

За окном, было еще темно. Город только просыпался. Брат и сестра сели пить чай. Володя, глядя на сестру, сказал:

— Здравствуйте, почтеннейшая Пульхерия Ивановна.

Опять загремели в холодильнике молочные бутылки. Надо отчаяться и поцеловать Ксению. Ну, если девочки рекомендуют. Поцеловать — и в сторону с этим вопросом. А там уже, чья мать уронит белье с балкона, не его забота. Его забота — поцелуй. На всякий случай переспросил сестренку:

— Сразу поцеловать?

— Сразу, — подтвердила сестра. — Не тяни.

Леня наиболее интересные номера «Молодежной» отправлял в клинику к Йорданову. Ему хотелось проявить внимание к Артему Николаевичу. Леня относился к Гелиному отцу с уважением. И если он не всегда одобрял то, о чем и как писал Йорданов, он все равно не высказывал своих замечаний. Молодым авторам или своим, так сказать, однокашникам он может высказывать соображения, а что касается больших писателей, их «творческих платформ» — Леня уступает место признанным критикам и литературоведам: равный пусть судит равного.

Посылая Йорданову отдельные номера газет, Леня полагал, что поможет ему отвлечься от болезни и заставит его внимательней взглянуть на произведения молодых. Идею Лени поддержал Бурков: «Побольше, побольше посылайте». И Леня посылал. В ответ через Гелю получил от Артема Николаевича благодарственные слова, а потом и коротенькую записку:

«Вы умно и правильно работаете. Обладаете чистотой вкуса в отборе материала. Я тоже работал в газете, точнее, в листке районного масштаба. Вы меня заставили вспомнить этот период моей жизни и то, что мне было тогда спокойно и радостно».

Леню записка приятно обрадовала. Показал ее Зине.

— Он мне нравится, а его дочь… — Зина подняла и опустила одно плечо. — Но я, наверное, несправедлива.

— Конечно, Зина.

— Сытенькая.

— Это мелко, — серьезно сказал Леня. — Зачем вы так, Зина?

— Я сказала, что несправедлива.

— Все же зачем? Не заставляйте меня…

— …разочароваться во мне. Договаривайте.

Леня молчал. В отделе в тот день было тихо: ни событий, ни всегдашней работы. Бывает такое перед тем, как бешено закрутится колесо. Зина сидела, поставив ноги на сейф, опираясь о его крышку только кончиками туфель. Зина умела аккуратно, красиво сидеть.

— Сытенькая! — Зина просто упорствовала. Она элементарно ревновала.

— Вы от природы совсем не злая.

— Злая, — коротко ответила Зина. — И вас об этом предупреждала.

— Не верю.

— И напрасно. Потом будет поздно.

— Когда?

— Когда выйду за вас замуж.

Леня полез в карман за носовым платком, хотя он ему совершенно не был нужен. Подержал платок, снова сунул в карман. Взял со стола стерженек от шариковой ручки, подержал, положил на стол.

— В таких случаях чешут в затылке, — сказала Зина, и уголки ее губ слегка дрогнули. — Не волнуйтесь, вы будете мною гордиться.

Леня почесал в затылке.

Человек может быть угнетен. Но то, что его угнетает, он стыдливо скрывает. Так обстояло дело и с критиком Вельдяевым: он считал себя обойденным. Говорить о своем беспокойстве официально — неудобно. Даже для Вельдяева. Да и как прямо скажешь? Что именно? Он и без того постоянно на глазах. Если нет никаких собраний, семинаров, он заглянет в кабинет к секретарю правления — переброситься какой-нибудь, пусть малозначащей, фразой, отметить свое присутствие. Он пишет нужные критические статьи, как он считает. Все статьи в полном согласии с критикуемым, а точнее — восхваляемым. Умеет кого надо и бичевать; никаких похлопываний по плечу, никакого лицеприятия, экивоков, недомолвок. Он знает, где домолвливать и где недомолвливать. Так в чем же дело? Почему обойден? Составляют наградные списки (Вельдяев всегда знает), но он в них, как правило, не значится. Если и значился, то его потом, как правило, вычеркивают. В последний раз вычеркнул Астахов. Вельдяев написал об Астахове в ту пору две большие статьи, и на тебе — благодарность. Астахов статей о себе не просил и даже, напротив, где мог придерживал. Но Вельдяев подсуетился, сумел обмануть Астахова. И вот своеобразная благодарность. Вельдяев смолчал, проглотил обиду. Но сколько можно глотать? Да и с какой стати? В конце концов ему положено — награда положена: давно немолодой человек, если не сказать большего, работает с пользой, работает продуктивно. Никогда не злобствует. Но в статьях непримирим, он считает. Так почему его общественное лицо не поощряется? Скажем — достойно не поощряется. Правда, грамоту он недавно получил ко Дню печати. Имеет благодарственную папку. Ко дню рождения — телеграммы от правления и от Совета клуба. От Совета клуба на двадцать шесть слов, и это не считая адреса. Если посчитать слова с почтовым адресом, то будет за тридцать. Имя и отчество полностью. Уважительная телеграмма. От правления на девятнадцать слов, но это с почтовым адресом. Тоже уважительная. Два раза упоминается слово «творчество». И подпись солидная — члены правления. Но вот с орденом-то что делать? Сколько ждать? Что написать и о ком? Или куда?

Все эти мысли Вельдяев, конечно, таит. Переживает молча. Узнает Вася Мезенцев или хотя бы почувствует, беды не оберешься: осрамит публично. Его хлеб — смешить, высмеивать. И не отомстишь. Как Васе Мезенцеву отомстишь? В лодке спит дома, юродствует. Вельдяев тут позвонил ему, так он ответил, что Вельдяев ошибся. Вельдяев, конечно, вознегодовал: «Да это вы, Мезенцев, у телефона!» — «А у меня вообще нет телефона», — и положил трубку. В шутках Мезенцева, как в болоте, увязнешь. В связи со своими терзаниями по поводу награды Вельдяев боялся еще Глеба Оскаровича. Тот защитить может и защитит — он для этого могуч и по-справедливому суров, но в отношении награды не поймет. Ну никак. Лучше молчать. Пытель в оценке подобных понятий непримирим. Он не засмеется.

Орден преследует, снится. Был случай — Вельдяев надел его. Дома пристегнул к пиджаку. Долго стоял, смотрел на себя в зеркало, пока не вышла из кухни мать и не подняла удивленно брови, глядя на его пижамные штаны и пиджак. Ордена мать не заметила. Зрение у старушки давно ослабло. Орден был ее. Получила как заслуженная учительница. Вельдяев с сожалением отколол от пиджака орден. Снял пиджак, надел пижамную куртку, которая полностью соответствовала штанам, и угрюмо направился к письменному столу. Писал он всегда в пижаме. Астахов, говорят, пишет в белоснежной рубахе. Вольному воля. А Вельдяев считал, что пижама его раскрепощает: в ней так легко и удобно работать. Неожиданно положил ручку — надо заказать визитные карточки. Все-таки утешение. «Член Союза писателей, критик Дементий Акимович Вельдяев. Москва». Носить визитные карточки надо в жилетном кармане. Вынимать из кармана следует небрежно, двумя пальцами: «Вельдяев».

Статья, которую Вельдяев писал, называлась «В борьбе за общие цели». Кого в статье ругать, кого хвалить — он знал. «А вот поменяю местами», — вдруг подумал Вельдяев и одиноко засмеялся.

Писал он долго и так же одиноко. Никого местами не поменял. Писал, как всегда, о том же и о тех же. Мать возилась на кухне. Она с каждым годом заметно старела, и от этого на кухне прибавлялось шума: выскальзывали у матери из рук ножи и вилки, падали чашки и блюдца, гремели, не подчинялись рукам кастрюли.

Вельдяев зябнет в пижаме: к весне топят плохо, в комнате прохладно. Он набрасывает на плечи байковое одеяло. Теперь он похож на огромную серую птицу. Ему делается жаль себя. Старость отнимает у Вельдяева мать — единственного близкого ему человека.

Он кладет перо, опускает на руки голову и плачет, открыто страдая, как плачут пожилые и по-настоящему несчастные люди. Вельдяев плачет о невосполнимом, навсегда утраченном. Он хотел в ту минуту лишь одного: чтобы мать жила долго, и чтобы постоянно была в доме, и чтобы посуда вновь была подвластна ее рукам и подвластна была бы ей и сама жизнь. И ничего ему не надо.

Когда Глеб Оскарович заглядывал к Вельдяеву, он, собственно, приходил к Клавдии Петровне, матери Вельдяева. И они не спеша беседовали. Подключался к беседе и Вельдяев. Ни о литературе, ни о литераторах никогда не говорили. В такие минуты Вельдяеву делалось стыдно за себя. За свою, часто такую мелкую, жизнь. И по сути никто в этом не виноват, кроме его самого. Он даже не женился — боялся своей незначительности, неустроенности.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

В снегу была проложена тропинка и посыпана свежим песком. Напоминала высохший ручей. Стояли скамейки, покрытые снегом, на котором лежали упавшие с деревьев веточки и прошлогодние увядшие шишки. Пробиты воронки: в солнечный день упали с подогретых веток капли и застыли в глубине снега дробинками. Дробинки можно доставать и класть в рот. Стебли кустов покраснели, увлажнились в предчувствии весны; заблестела хвоя.

Ксения, как приехала в Михайловское, вскоре решилась на первый очерк — впечатление. Миниатюра. Как она в снежный день шла по глубокому снегу, в валенках. А у валенок края были мягкими и обвислыми. Из карманов полушубка торчали рукавицы. Ксения изредка всовывала в них руки, не вынимая рукавиц из карманов. И как потом стояла и смотрела на вершины деревьев так долго, что начинала кружиться голова, на ресницах нарастал иней и она переставала уже что-либо видеть. Тебе подарена способность мечтать. Стоишь, вскинув голову, и пусть голова кружится, и пусть приплывают откуда-то издалека и уплывают куда-то вдаль беззвучные звуки, которые слышишь и понимаешь ты одна. Они из прошлого. И они летят над тобой, не замерзая, не старея, никогда и ни в чем не изменяясь.

Очерк опубликовали.

Леня требовал продолжения такого вида очерков. Прислал редакционную телеграмму с оплаченным ответом: «Вам оплачен ответ на 150 копеек». Ксения ответила на 170 копеек — поблагодарила Леню и редакцию за внимание и подтвердила готовность сотрудничать с «Молодежной» как ее спецкор в Пушкинских горах. Назвала тему следующего очерка «Василиса Прекрасная и ее дочь Марья». Ксении хотелось подробно рассказать о Василисе Прекрасной, или Василисе Мелентьевне, и ее дочери Марье. Имя Василисы Прекрасной упоминается у Карамзина. Царь Иван Грозный «имал молитву со вдовою Василисою Мелентьевою… Мудрой да лепообразной». Была она «урядна и красна». Царь Иван женился на Василисе, но вскоре оставил ее. В монастырь не заточил. Не напрасно Василиса считалась мудрой. Она сумела избежать царской опалы, и даже больше того: ее дети — сироты Федор и Марья от худородного дьяка Мелентия — были пожалованы царем в вотчину большим поместьем. Самые высокородные бояре не всегда получали в заслугу подобного размера вотчины. А потом Марья, дочь Василисы, шла замуж, да не за кого-нибудь, а за «Гаврила Григорьева сына Пушкина, и тое вотчину Гаврило Пушкин да Федор Мелентьев промеж себя полюбовно поделили пополам». Так имя Василисы Прекрасной сошлось с фамилией Пушкиных. И, как писал профессор Скрынников, статью которого «Василиса Прекрасная — историческое лицо или легенда?» Ксения внимательно прочитала, народные сказители дали бессмертие Василисе. Гаврила Пушкин получил не меньшую известность благодаря трагедии «Борис Годунов». Как известно, Пушкина всегда интересовала история его предков, и среди них он особенно выделял Гаврилу Пушкина и отозвался о нем как об одном из самых замечательных лиц в эпоху самозванцев.

«Какая сила толкает людей к чужому прошлому и делает его собственным прошлым? — думала Ксения, садясь за очередное маленькое сочинение. — В тебе жизнь предыдущая и последующая».

И Ксения радостно-старательно сидела за своими сочинениями. Старательно, потому что радостно.

Очерк был отправлен и опубликован. И теперь Ксения, войдя в свой внутренний ритм, и работала ритмично. Это ей было необходимо. Как дыхание необходимо, которое постоянно от первого дня до последнего. И то, что Ксения здесь, было в ней постоянно от первого дня и будет постоянным до последнего. Надо ждать и надеяться.

Лене на работу позвонил Вадим Ситников:

— Что ты там печатаешь о Пушкине?

— Что печатаю?.. Очерки из Михайловского Ксении Ринальди. Идут отзывы — читатели довольны.

— «Читатели довольны…» — мрачно повторил в трубку Ситников. — Я читатель, и я недоволен. Это же Пушкин, а… не мой дядя самых честных правил. Детский лепет. Сердечная говорливость. Хватит или еще?

— Ты не прав, Вадим. Свежее зрение, детали…

— Пушкин — не детали, — прервал Вадим. — Пушкин — необходимость. Пушкин — очная ставка. Пушкин — общественное выздоровление. — Вадим помолчал. — И мое, например. А я — тяжелый случай: литературное косоглазие. Примат времени.

Ситников не был пьян, но и трезвым не был. Как всегда, не разберешь.

— Ты в газете разводишь вокруг него декламацию. Как по писаному. — И Ситников бухнул трубку на рычаг.

Леня знал, что Вадим не любит, не выносит, когда литературой, да еще прозой, занимаются женщины, потому что Вадим считает, что женщины не могут служить литературе «на вечный срок».

Честно говоря, Леня сам не был уверен в обратном. Но никогда никому этого не говорил и не скажет. Тем более Ксении. Занятие литературой, прежде всего, непомерная физическая сила, непоколебимость. Кажется, Толстой написал Фету: страшная вещь — наша работа. Кроме нас, никто этого не знает. Леня давно запомнил эту фразу.

Йорданов вдруг понял, что процесс жизни, мышления — расход энергии, которая иссякает и однажды может исчезнуть совсем. Теперь у него проявилась крайняя форма скептицизма, и прежде всего в отношении к самому себе и своим возможностям. Жизнь на ощупь, без определений и предзнаменований.

Володя наблюдал за Йордановым. Искал подходы к нему. Дело было теперь не в физическом состоянии больного, нет. Люди после тяжелых заболеваний часто трансформируются, теряют себя духовно, тем более такие, как Йорданов. И если еще учесть, что его творческая неудовлетворенность, кризис начались задолго до болезни.

— Позвольте, я вам прочту, — предложил Володя.

Артем кивнул. Он сидел в прикроватном кресле, в старом, растянутом на локтях свитере и в обвисших вельветовых брюках. Именно этот свитер и эти брюки он потребовал из дому. У него была привязанность к этим вещам, как и к потрепанной, проклеенной на сгибах папке с разрисованным пятном.

По-прежнему находился в палате один. Распорядился Нестегин: хотел предоставить ему возможность начать потихоньку работать. Но Артем не начинал и не стремился начать.

Володя раскрыл журнал, который он принес, и прочитал о тореро Луисе Мигеле Домингине. Очень коротко.

— Он был великий тореро, но после ранения потерял афисьон. Слово это, как и любое чувство, неуловимо; афисьон — призвание, одержимость, творческая раскованность, полетность, свобода, чистота и легкость движения и еще очень многое.

Володя замолчал. Был, как всегда, в плотно надетой медицинской шапочке. Молчал и Артем.

— Я потерял афисьон? — спросил Артем.

— Да. — Володя почувствовал вину перед Йордановым. — Не хотел вас обидеть.

— Вы меня не обидели. — Артем опять замолчал. — Насколько я понял, вы против тех, кто в меру знает и в меру желает.

— А вы — нет?

— Всю жизнь только и делал, что в меру знал и в меру желал. — Он сидел, покачивая одной ногой, с которой свисала больничная тапочка.

— Неправда.

— Правда, Володя.

— Вы за полную нагрузку и за полную отдачу. Были.

— Нет, не уверен.

— Почему раньше не прекратили работу?

— Тогда, Володя, вы упрощаете природу чувств. И по отношению к тореро тоже.

— Не упрощаю, а проясняю. Все делать в меру — постыдное успокоение.

— Может быть, норма поведения?

— Человек должен неустанно накапливать объемы наблюдений, чтобы выхватывать из них самые отчаянные. И никакого смирения, преднамеренной гармонии, последовательности.

Артему нравилась Володина категоричность. Еще с первого разговора, который они начали в клинике.

— Что такое, по-вашему, художественное отражение действительности? — вдруг спросил Артем. Тапочка упала с его ноги, он ее надел и теперь просто сидел и не покачивал ногой.

— Искусственность выражения, простите меня, Артем Николаевич. Навязчивость собственного присутствия.

— Художественное выражение действительности — это чудо импровизации, Володя. И оно должно резко отличаться от искусственности.

— Согласен. Но даже искусство — чудо импровизации — все равно не жизнь. Обработанная жизнь. Сымпровизированная.

— Вы хотите необработанной жизни?

— Хочу, первичности. Жизнь — как объект, а не как произведение. Бутылочная этикетка. Этикеткой жажду не утолишь.

— Подумайте, Володя, что вы говорите? — Артем заволновался.

— Мне нужен мгновенный надрез и сразу то, что я могу видеть. Нет времени.

— Вас погубит рационализм. Вы хотите препарировать словами.

— Что плохого в рационализме? Я обескровленный технарь.

Володя говорил с Йордановым, как если бы это был Леня Потапов, Николай Лобов или ребята с подстанции. Была в Йорданове ревность к настоящему; к тем, кто сейчас приходил в активную жизнь, кто молод. Он не тянулся к молодым преднамеренно, это в нем было. Он этого стеснялся, скрывал, но это угадывалось помимо его воли, и очень быстро. И делало его партнером в спорах, почти сверстником. Но не всегда. И тогда он с любовью цеплялся за возраст и опыт.

В другой раз Володя спросил — всего ли Йорданов достиг просто объемом книг? Механизм движения обязательно должен зависеть от большого количества шестерен?

— Не от большого, но от достаточного. — Артем опять сидел в том же кресле, и в той же позе, и в том же настроении.

— Что считать достаточным?

— Которые обеспечивают наилучшее движение.

— Извините, Артем Николаевич, а что считать наилучшим движением? Каждая эпоха располагает своей техникой, теперь даже каждое десятилетие. Иные скорости, иные соизмерения.

— Володя, но вы же не за то, чтобы переписать классиков на короткие варианты? Сокращать срок общения с ними?

— Конечно, нет. Если пользоваться вашим примером, то почему не должно быть все-таки нового короткого Толстого? Короткого Достоевского? Говорю утилитарно, вы понимаете. Короткого во времени, в объеме, но не менее выразительного в обобщениях, выводах, доказательствах. Новый этап жизни, новый социальный материал требуют и новых форм воплощения, новых объемов физических и психологических.

— Но кто против этого спорит?

— Мне кажется, вы спорите. Вы же так просто с этим не соглашаетесь?

— Новый Толстой не будет новым Толстым. Это будет Званцев. Со своими выводами, доказательствами. Мгновенными надрезами. И надрезы будут совсем другими, по другому поводу и в других местах.

— Поводы и места должны быть другими. Вот мне и необходим рационализм. На прошлое я смотрю уже с этих позиций. Время уплотнилось.

— Допустим.

— Убыстрилось.

— Допустим и это.

— Человек должен убыстриться в развитии. Уметь отрекаться от того, что его постыдно держит на месте. Цепляет. Прежде всего надо моделировать будущее.

— Тогда вовсе без прошлого. Неоглядный оптимизм. Но оптимисты, как правило, пишут плохо.

— Вы передергиваете.

— Передергиваю. За счет чего же убыстриться?

— За счет рациональности. Экономичности. Здравого оптимизма.

— Отжать культуру прошлого и получить концентрат. Намазываешь на хлеб и в один присест… — Артем улыбнулся.

— Проще — таблетку, — засмеялся Володя. — Быстрее усваивается, и жевать не надо. Артем Николаевич, боитесь, что я убью в себе поэта? Но я-то не поэт.

— Каждый человек несет в себе нераскрытость. Незнание себя. И потом, вы бы не говорили со мной о Толстом и Достоевском.

— Артем Николаевич, я не хочу быть противоречивым, непоследовательным. Колотить себя в грудь, чтобы меня услышали.

— Не понимаю.

— Я, может быть, еще слабее вашего чувствую себя в убеждениях, касающихся категорий жизни. Где-то прочитал: «Гималаи наводят на меня тоску. Буря меня тяготит. Бесконечность меня усыпляет. Бог — это слишком».

— Володя, вы же…

— Я узкий специалист, и только. — И Володя повторил: — Узкий.

— Но ваша специальность?

— Она обязывает, в то время как ваша…

— Не обязывает, вы хотите сказать?

— Ну, в меньшей степени. Я должен постоянно подновлять себя, чтобы максимально и современно быть готовым к борьбе. Нет времени на дворец тихоходных идей или, как говорит мой профессор, на сидение в «засасывающем себе».

— Энергия от энергии.

— Да. Как на электростанции. Постоянная однозначность.

— Володя…

— Я догадываюсь, о чем вы хотите спросить.

— Вы уверены, Володя?

— Да. Вы хотите что-то спросить в отношении себя.

— Неужели это заметно?

— Заметно, Артем Николаевич, к сожалению.

— Не спрашивать?

— Не надо.

— Володя, но вы же врач.

— Я не врач. Я реаниматор. «Ре» — вновь, «анима» — душа.

Володя ошибся: Йорданов не хотел спрашивать о себе, он хотел сказать Володе, что если он и ранен, как тореро, то не телесно, а душевно. Ранен с тех самых пор, когда решил заново осмыслить себя и то, что он делал до сих пор в литературе. А нынешнее его состояние — это рубеж, на котором он окончательно продумывает свое будущее и, может быть, сидит в засасывающем себе.

Сегодня у Гели в театре был спектакль из двух одноактных пьес. Геля была занята только в первой пьесе. Рюрик был занят и в первой и во второй. Это устраивало Виталия Лощина. Ему нужна была Геля одна, без постоянного партнера по спектаклям и по жизни. Виталий до сих пор еще не выяснил степень отношений между Гелей и Рюриком.

Виталий подъехал к театру на такси, к служебному входу. Предварительно позвонил администратору и узнал, когда заканчивается первый спектакль и когда будет свободна Йорданова. Назвался ее другом. Пусть дойдет до Рюрика. С Рюриком потом придется иметь соответствующую беседу. Наверняка Рюрик конкурент, нет, не конкурент и не соперник, а серьезное препятствие на пути движения Лощина к завоеванию семейства Йордановых. Каждый человек завоеватель. И нечего тут финтить, элегантничать. Можно, конечно, прикрываться моральными лозунгами, но все это демагогия. Пушистый хвост. Он сам сейчас будет этим заниматься — вилять хвостом, прясть ушами, перебирать лапами.

Вахтер в служебном подъезде сказал Лощину, что Геля не появлялась из артистической. Лощин вышел к такси и еще раз предупредил, что надо ждать. Вернулся в подъезд. Что ж, Волков дважды ездил за актрисой Троепольской, замужней женщиной, и не откуда-нибудь, а из Петербурга в Москву. И это по тем временам. Добивался, значит.

На журнальном столике в служебном предбаннике стояла пепельница. Виталий закурил. Надо было собраться, мобилизовать себя. Во многих служебных предбанниках он сидел и еще посидит, если надо. Все предбанники одинаковые: обтертые до черноты диваны, журнальные столики с пепельницами, огнетушитель, разложенные уборщицами на батареях тряпки для просушки. Здесь еще висел вызывной лист — кто из актеров вызывается на репетицию очередного спектакля. На вызывном листе была обозначена репетиция спектакля Пытеля «Глава семьи». Было, было у Виталия с Пытелем: пытался Виталий его «освоить». Спаси и помилуй от дальнейших встреч, от этого старого психа в бабьей кофте. Как только с ним в театрах ладят? Знаменитость, конечно. Кого хочешь сам наладит со страшной силой.

Значит, вторая встреча с Гелей, после той, в редакции. Слух, что Виталий работает над темой «Федор Волков», должен был уже окрепнуть, распространиться в заинтересованных кругах. Виталий разговаривал с телевидением. Сам сказал о своей работе. Надо приучать людей к себе, к причастности к теме. Законной причастности. Это его тема. Да-с, Ленечка Потапов. Каждый тянет к себе свой кусок. А то и чужой. Виталию казалось, что он теперь тянет к себе уже свой кусок.

Виталий хотел поговорить с Гелей. Разговор предстоит трудный, потому что должен будет кое-что уже определить. Леня пишет для «Реалиста». И Виталий написал сценарий. Не написал, а пишет. С собой — первый вариант. Нет, не первый вариант, а скорее — разработка первого варианта. Заявка на телевидение уже подана через знакомую девушку. Знакомые девушки в государственных учреждениях — скрытая сила. Кто понимает, конечно. Виталий понимает. Заявку еще не разбирал редсовет, но скоро разберет. Дело обрело ход, движение. Но это холостые обороты для Лощина, он это понимал. Не раз с этим сталкивался: после редсовета все стопорилось, вяло в дальнейших инстанциях. Даже знакомые девочки не могли помочь. В крайнем случае выколачивали небольшой аванс. Важно только однажды дойти до настоящего финиша, и тогда хлынет его плановая продукция. Утвердится на рынке. Имя, дорогие вегетарианцы, вот что надо нам. Реклама. Краешек имени, чтобы стоять на этом краешке. А там уже Лощин зашагает, попрет. Его продукция будет соответствовать нормам, категориям, отношениям, взаимоотношениям, временам года, движению в защиту животных, трудоустройству молодых специалистов, ГОСТу, ОТК, Морфлоту, Аэрофлоту, жэкам, ВТЭКам, чему угодно. Его литературный комбинат будет выдавать на столичные прилавки обильный фасованный продукт. Товар — деньги — товар. Цинично? Зато откровенно.

Геля вышла в раздевалку. На Геле был светлый джемпер. На манжет джемпера надет тяжелый браслет. В руках Геля держала небольшую, из натуральной кожи, сумку. Сумка была не закрыта, из нее торчала плоская деревянная коробочка с гримом. Виталий бросил сигарету: начиналось действие — Виталий элегантно подскочил к инфанте.

— Напугал? Я Виталий Лощин. Первая — Л. Помните, у Потапова в редакции?

— Да. Конечно. — В лицо она его не помнила, у нее плохая зрительная память. Но имя и фамилию забыть уже не могла.

Виталий помог Геле надеть шубку, пахнущую духами. Запах отличных духов и дорогого меха, да в сочетании с такой девушкой! Я вам доложу. Глаза мягкие, боящиеся обидеть, беленькая шея, заманчиво уходящая в заманчивые плечи. От одного вида запылает голова.

План встречи был разработан детально, с учетом вариантов, как пишется в объявлениях по обмену жилой площади — «возможны варианты».

— Знаете, почему я здесь? — спросил Виталий совершенно открытым, честным голосом, все еще наслаждаясь Гелиным видом.

— Нет.

— И не предполагаете?

Геля застегнула пуговицы шубки, надела кунью, с желтым сверху пятнышком, шапку.

— Сапожки? — Гардеробщица протянула Геле зимние ботинки.

Геля стояла в шубке, в шапке и в замшевых туфлях.

— Ах, забыла.

Геля быстро переоделась.

— У меня такси, довезу вас до дому, — сказал Виталий.

Геля и Виталий вышли. Сели в такси. Геля назвала адрес.

— Вы были на спектакле?

— На спектакль я не достал билеты, поэтому я был в подъезде. — И тут Виталий показал ей папку, чтобы направить разговор в нужное ему русло.

— Что это?

— Все о Волкове. Материалы.

— Но зачем же мне?

Виталий подумал: если бы она захотела их взять, просто так, хотя бы чтобы выбросить, он бы отдал вопреки своему плану. Отдал бы, и все. Девушки, да когда они в такой вот индивидуальной упаковке, — сильнодействующее средство. Как отмечает ответственный работник жэка Веня Охотный — шарики за бобики заскочить могут. И заскочат.

— Полагал, вам будет интересно.

— Этим занимается Леня.

— И… я, — с улыбкой добавил Виталий, чувство чувством, а дело делать надо.

— И вы.

— И вы, — опять добавил Виталий. — Ваш друг Рюрик и вы.

Чтобы не дать ей возможности возразить, он тут же перевел разговор:

— Я не спросил, как чувствует себя Артем Николаевич.

— Ему гораздо лучше.

— Так как быть с этим? — Виталий показал на папку.

— Почему спрашиваете у меня?

— С вами произошел первый разговор о моей работе. Но она теперь не только моя. Волею судеб.

— Почему же? Ваша работа должна остаться вашей.

— Вы так полагаете?

— Как же может быть иначе?

— Гора с плеч. Вы об этом скажете Лене? Чтобы между нами… знаете… как бывает… недопонимание.

— У вас что будет о Волкове? В какой форме?

— Сценарий. Почти готов.

Такси остановилось. Они приехали к дому Йордановых. Виталий вышел, подал руку Геле. Когда Геля выбиралась из такси, шубка на коленях распахнулась и ноги открылись выше колеи. Геля искала, куда бы ступить. Он крепче взял ее за руку, она вышла из машины. Они стояли рядом.

— Скользко. Я вас доведу до подъезда.

— Подниметесь к нам? — спросила Геля неопределенно. Хотела ответить любезностью на любезность.

— Если не возражаете, — тут же откликнулся Виталий.

Он расплатился с таксистом. И вновь оказался около Гели. Теперь уже с каким-то правом взял ее под руку и повел к дому. Приятно было ощущать в руке ее руку, укутанную в мех, видеть совсем близко ее губы, чувствовать на лице ее дыхание.

Двери квартиры открыла Тамара Дмитриевна.

— Мама, это Виталий.

— Виталий Лощин, — поспешно представился Виталий.

— Проходите, пожалуйста. Устала?

— С «Главой семьи» не получается. Сегодня была репетиция с декорациями. Никак не найду приспособления к роли. Ну никак.

— Поговорю с Ильей Гавриловичем. Пусть что-то упростит. Хочешь — с самим Пытелем?

— Не надо. Не смей. Хватит! — Геля слегка повысила голос.

— Успокойся. А как у Дроздовой?

— Что у нее должно быть? — отчужденно спросила Геля.

Геля ни словом, не обмолвилась с Рюриком по поводу разговора у служебного входа, произошедшего между ней и Валентиной. Сумела убедить себя, что Дроздова все-таки способна на женскую провокацию.

— Она хотела получить твою роль, забыла? И вообще…

— Прошу тебя, мама.

— Я сказала — успокойся, не буду.

«Илья Гаврилович — главный режиссер «Реалиста», — отметил про себя Виталий. — Известнейшая в Москве персона».

— Как сегодня папа? Ты была у него? Почему не позвонила мне из театра?

— Не волнуйся. Все в порядке. Завтра сама увидишь. Днями выпишут, как обещали.

— Он рад? Он, наконец, рад? Почему молчишь? Что говорит твой Володя?

— Он говорит с отцом о литературе.

— Ты это придумала?

— Нет. Сама убедишься.

— Что он говорит о папе? Не о литературе, о папе? О его состоянии? Он все же врач.

— Папа здоров.

— Он еще болен.

— Володя говорит, что физически он здоров.

— Я позвоню Нестегину.

— Не надо. Папа опять рассердится. Ты же знаешь. Его надо сейчас оставить в покое.

Виталий скромно стоял в стороне. Не снял пальто. Очки его были настроены — любезность повышенная. Жалел, что не прихватил с собой чечевиц: понадобились бы.

Литературные семейства. Эллины. Мамочки ходят под девочек: обтягиваются цветными джинсиками, вышитыми цветочками, постукивают пробковыми сабо, надевают рубашки с У-образным вырезом и завязывают их узлом на животе, подкрашивают, подтеняют глаза, покуривают длинные душистые сигаретки и беседуют о литературе, изящно склонив головы. Тамара Дмитриевна джинсиками не обтягивалась, сигаретки не покуривала. Она была по-своему положительна и сейчас по-человечески несчастна.

Лощин всегда внимателен. Точность поведения — залог успеха. В особенности у женщин в возрасте и в особенности у так называемых дам. Тут Лощину не занимать. Даже в его личной жизни кое-что случалось. Тамара Дмитриевна была дама. Присутствовал строгий стиль, и слова «я поговорю» звучали весомо, авторитетно, и телефонный провод этой квартиры на бирже литературной поденщины котировался высоко.

Мать и дочь говорили о своем. Виталия как будто бы не замечали. «Ничего, утремся. Постоим, подождем».

— Гелечка, почему ты легко одеваешься?

«Тема больницы оставлена».

— Одеваюсь вполне нормально.

— Погоды неустойчивые к весне.

— Мама!

— Опять без шерстяных колготок.

— Мама!

Тамара Дмитриевна обратила наконец внимание на Виталия.

— Простите. — Виталий был для нее ни свой, ни чужой, поэтому его присутствие было равнозначно его отсутствию.

Виталий помог Геле снять шубку, повесил на вешалку. Услышал пустое: «Раздевайтесь, что же вы?» Снял шапку «авиатор», снял пальто. Повесил рядом с Гелиной шубкой. Дорогая все-таки у Гели шубка. И духи имеют свою цену.

Йорданова скоро выпишут из клиники. Виталий не рассчитывал на такие поразительные обстоятельства: надо поскорее приучить мать и дочь к себе, сделаться в доме необходимым человеком и больше не простаивать в стороне, выключенным из разговора. Привязка к Геле — скромно обозначил для себя сегодняшний вечер Виталий. Кажется, вечер сложится удачно. Еще бы — неожиданно оказался у Йордановых при маме с дочкой и при разговоре о Гелиных колготках. Проникнуть в интимную жизнь семьи — значит надежно прирасти к этой семье.

Виталий всматривался в квартиру, в детали быта. Ковер, мебель в холле с медными гвоздиками, циновки на стенах, люстра, декорированная под керосиновую лампу. Зонтики, палка с янтарной головкой (какой же писатель без палки!), рожок для ботинок с длинной бамбуковой рукояткой, чтобы надевать ботинки, не нагибаясь. На крюке у вешалки висит несколько женских сумок различных цветов. Сумка подбирается тут же к платью или к пальто.

Прошли в гостиную. Гобелен, хорошие картины. На круглом, красного дерева, столе — бронзовая лампа под большим абажуром из кружев. Горит неярким персиковым цветом. С узбекским или туркменским орнаментом ковер и в тени, у стен, — опять красное дерево. Обходительная тишина. Латифундия. Дальше виден коридор. Небось в конце его ванная комната под старину, с перламутровым диванчиком, на котором Геля сидит по утрам у овального зеркала перед хрустальными флаконами с высокими пробками. Расчесывает волосы большим гребнем, гладит заячьей лапкой по щекам, выдавливает из тюбиков мазилки — наводит на себя Версаль. Квартира в современном доме, но совершенно не современная — высшая стать. Изыск. Феше́ — фешенебельность.

— Выпьете чашку чаю? — предложила Тамара Дмитриевна.

«Все верно — «чаю», а не «чая». Культура речи».

— С удовольствием.

У Виталия потребности в жизни скромнее. Да. Утилитарность. Да. Практичность. Пластик, стеклопластик, поролон, нейлон, бетон, стекло, кухня с электрической плитой, гардеробная — по возможности, скоростной, финского образца, лифт. Да. Типовые дома-вафли. «Вы в какой вафле живете?» — «В пятой от табачного киоска».

Геля села в кресло. Ее ноги опять открылись выше колен. Виталий вспомнил, как она танцует, живо и откровенно, потому что забывает в танце о себе. Что это еще за Володя? Молодой аллопат, пробирающийся в литературу? Черт бы их драл!

— Вы очень любите театр? — спросил Виталий Гелю. «Опять двадцать пять… Что делать, с чего начинать?»

— А вы?

— Недостаточно владею.

— Мне не показалось.

— Я старался.

— Значит, неплохо старались.

— Я иногда умею. — Виталий улыбнулся.

Ему нужна была Гелина улыбка, как и в прошлый раз. Он хотел приободриться. Хотел сделать решительный шаг в своей судьбе. Люди — рабы возможностей, обстоятельств игры случая. Надо провести партию в случай вдохновенно, ампирно. Мешали сосредоточиться Гелины ноги. Вся она вообще, как таковая, как особь. В ней были спутаны женщина, девушка и девочка.

Стол накрыла Тамара Дмитриевна. Геля хотела ей помочь, но Тамара Дмитриевна сказала:

— У тебя гость, занимай гостя.

Наконец-то превратился в гостя.

Чай пили втроем. За столом Виталий вежливо и вдохновенно рассказывал о себе. То, что ему надо было. Для Тамары Дмитриевны. Упомянул своего отца, мать, их скромный образ жизни. Бальзак не напрасно заметил — кто способен управлять женщиной, способен управлять государством. Истина старая, нетленная. Взята из картотеки, из рубрики «поучения». Тамара Дмитриевна — это серьезно.

Геля дважды ходила в отцовский кабинет, разговаривала по телефону от имени матери, как понял Виталий. Когда Геля отсутствовала, Тамара Дмитриевна пускалась в разговор о дочери. Разговор о дочери доставлял матери удовольствие. Виталий активно поддерживал его, сам отходил на задний план, растушевывался. Рука Тамары Дмитриевны, поставленная на локоть, была слегка откинута в сторону Виталия, и это было для Тамары Дмитриевны достаточным, чтобы обозначить его присутствие за столом. Девушки курят, пьют сверх меры, много болтают и недостаточно трудятся. Подобных девушек Тамара Дмитриевна наблюдает даже в семьях друзей. Рука Тамары Дмитриевны описала маленькую окружность, должно быть обозначающую семьи друзей. Геля серьезно и увлеченно работает над новой самостоятельной ролью в спектакле Пытеля. Роль доверена ей не только режиссером, но и самим драматургом, человеком с большим именем. Ее репетиционные костюмы промокают насквозь. «Кажется, мы сейчас вернемся к колготкам».

— Вы не имеете отношения к театрам? — спросила Тамара Дмитриевна, хотя Виталий с самого начала довольно понятно сказал о себе.

— Хотел бы иметь отношение.

— Вы пишете что-то?

Тамара Дмитриевна сделала из чашки глубокий глоток и с небрежностью поставила чашку на блюдце.

— Я прозаик.

— Проза требует сил.

— Да. От нее тоже взмокаешь.

— И опыта.

— Да. Непременно.

— Молодежь много пишет. Много писать — вовсе не значит хорошо писать.

— Согласен.

— Мой муж такого же мнения. Вы должны искать собственную форму изложения.

«Не беспокойся, изложим».

— И не спешите печататься.

«Кто сам себя печатает, может не спешить. А тут бы поймать веревочку, ее свободный конец».

— Муж у меня удивительной работоспособности. От природы. Писал, не различая дня от ночи. Я не препятствовала, хотя надо было бы: можно себя вычерпать, опустошить. — Она подумала и добавила: — На какой-то период. Знаете, продуктивность… И не искать потом оправданий. Мучиться.

Йорданова не называла Артема Николаевича по имени и отчеству, а «мой муж».

Виталию это не грозит. Он будет черпать других.

— Важно работать над словом, — подчеркнула Тамара Дмитриевна.

— Нет ничего сильнее слова, — тут же откликнулся Виталий.

— У писателя наступает время, когда он подходит к своей центральной книге. Опасно. Возможно перенапряжение.

— Потому что истина в нас самих, — как бы докончил ее фразу Виталий.

— У вас еще далеко впереди такая книга. И это даже лучше.

— Да. Я с этим еще не знаком.

«Застоялась старушка».

— Истины надо приобретать с юности, — сказала Тамара Дмитриевна. — И важно не утратить чувства реальности. Вы с этим еще столкнетесь.

— Величайшая из книг — книга жизни. И я знаю, что я только вхожу в жизнь и что лучше это делать не в одиночку.

— Да. Конечно, — кивнула Тамара Дмитриевна. — Одиночество ни в чем не помощник.

— Я не за то, чтобы вокруг человека было шумно, — продолжал Виталий. — Всего должно быть в пропорциях. Баланс. Разумность. Положительность.

Виталий осторожно нащупывал дорогу к Тамаре Дмитриевне. Надо было сделаться ей приятным, вызвать, может быть, воспоминания, тоже приятные. Возвратить к прошлому, к утраченной молодости. Какая по сути древняя наука. Не примитивная лесть, прямая и глупая, а осторожное, мягкое проникновение. Обман? Ну и что! Надо хорошо обмануть.

Тамара Дмитриевна что-то почувствовала — внимательно взглянула на Виталия. Он сделал вид, что не заметил ее взгляда. Есть же принудительные работы. Виталий сейчас на принудительной работе.

Когда возвращалась Геля, разговор переходил на бытовую тему. Виталий придерживался той формы беседы, которую диктовала Тамара Дмитриевна. Не торопил события. «Какое пиво сваришь, такое и выпьешь», — сказал Бен Джонсон. Для конкретика Бена Джонсона можно использовать, например, так: твое пиво — тебе его и пить; или: варить пиво — значит самому его и пить. Можно еще дальше отойти от Джонсона: жизнь — пиво, которое ты варишь не для других, а для себя, и в жизни надо умно молчать, а не умно говорить. Это подстегивается переделанный американец Боуви, который в оригинале звучит: «Умно говорить трудно, а умно молчать еще труднее». И вот наконец у вас готовый целиком конкретик про пиво и молчание. Вы вроде все переменили, переиначили. А всякие перемены благотворны, как сказал Гумбольдт Вильгельм, немецкий филолог и философ. И вообще, когда заимствуешь что-нибудь у одного — это плагиат, а когда заимствуешь у многих — это уже исследование.

Прощаясь, Виталий поцеловал руку Тамаре Дмитриевне. Этому он тоже учился: руку женщины надо не тянуть к себе под свой рост, а склоняться над рукой. Галантность. Поблагодарил за приятный вечер для него, молодого начинающего автора. Сказал это как бы лично Тамаре Дмитриевне. И сделал самое главное — забыл в квартире писателя Йорданова на видном месте рукопись. Будет ждать от Гели звонка, потому что на рукописи предусмотрительно был написан домашний номер телефона.

Дома были посетители: отец демонстрировал ювелирные изделия, предназначенные для выставки самодеятельных художников. Виталий проведет потом аннексию: пустит кое-что из этих изделий на свой творческий рынок. Профессия отца для подобного рынка — сокровище. Собственно, этим путем ничего колоссального Виталий еще не достиг, но первые связи с печатающими учреждениями, женской его частью, были достигнуты продажей ювелирных изделий. Жаль, отец слишком честный человек, прямолинейный, не понимает Виталия. А Виталий кто — нечестный человек, что ли? Сын действует в рамках дозволенного. Отыскивает формы в достижении намеченной цели. Творческая конкуренция. Законом не возбраняется. Отец формально гравер, но по призванию ювелир. Почему он формально только гравер? Не выдержал конкуренции, легко, без боя сдал позиции. Кто ему пробил место на выставке? Виталий. Пусть родитель порадуется существующей объективности.

Виталий бегло пообщался с посетителями отца, профильтровал: полезных для коммерции не обнаружил. Гуманисты, вроде отца. Уверены, что мир чист и великодушен. Виталий ушел к себе в комнату. На нем еще была благодать от пребывания в квартире Йордановых, и с благодатью не хотелось расставаться.

Телефонный звонок раздался на следующий день. Но звонила не Геля, а Тамара Дмитриевна. Виталий тотчас узнал ее голос. Он узнавал голоса по телефону. Держал около аппарата большую алфавитную книжку, где были подробно записаны имена и отчества нужных людей. Когда кто-нибудь звонил, он, узнав голос, открывал алфавитную книжку, прочитывал отчество, чтобы на всякий случай не ошибиться, и, не давая человеку опомниться, — да, да, здравствуйте, Алексей Александрович, Георгий Иванович, Мария Николаевна. Людям приятно, когда их узнают. Важная деталь в мелком сервисе.

— Извините, Виталий… — Тамара Дмитриевна не знала его отчества.

— Просто Виталий, Тамара Дмитриевна.

— Геля попросила вам позвонить. Вы случайно оставили папку.

— Верно, рукопись. А я обыскался.

— Она у нас.

— Какое счастье! Это сценарий.

— Да-а? — как-то неопределенно сказала Тамара Дмитриевна. «Все. Читала», — отметил с удовлетворением Виталий. — Можете заехать, когда вам будет удобно.

— Вы так любезны. У меня есть для работы черновики. Тамара Дмитриевна, не сочтите за бестактность, — одно из любимых слов Виталия: оно и современно, и в то же время в нем что-то от интеллигенции прошлого, — вдруг у вас выдастся свободная минутка… Вы бы не взглянули на мое сочинение? Мне так необходим советчик. Геля вам не говорила… — сделал паузу.

— О чем?

— О возникшей неловкости?

Неловкость возникла. Может, из этой неловкости возникнет потом соавторство? Припрет он Леню к стене, вежливо так, но прочно, как при таможенном досмотре. Помечется Леня со своей контрабандой да и предложит объединиться. А то, что у него контрабанда, Виталий ему это внушит. Законный товар у Виталия. Рюрика бы обуздать, но как? Вот этот — взрывоопасный.

— Геля не говорила? — повторил свой вопрос Виталий.

— Не говорила. А что произошло?

«Тогда я скажу, открывай уши».

— Мы работаем над одной темой — и я и ее друг Леня Потапов. Трагическое совпадение. Собственно, Леня и мой друг. Пишет он сейчас для Рюрика.

— Вы с ним разговаривали? С Леней?

— Нет еще.

— Понимаю.

«Ну вот, уже все понимаешь».

— Вдруг моя рукопись и разговора не стоит? Тогда я уступлю, и все.

— Но зачем спешить. Все-таки ваша работа.

— Вы думаете? — К такому ответу он сам ее подвел.

«Упоминание Рюрика — сыграло в нашу пользу».

— Почитаю рукопись. Значит, сценарий?

— Для телевидения. Тамара Дмитриевна, разрешите позвонить вам через несколько дней.

«Кис-кис-кис!»

— Звоните, Виталий… ммм…

— Просто Виталий.

Операция перерастала не в привязку к Геле, а в приобретение покровительства у Тамары Дмитриевны. Но — как сказал бы Веня Охотный: «Не заскакайся». Да. Нескромно. До поры до времени, Виталик, не разворачивай знамена, не доставай барабаны.

Виталий часто заходит к Вене Охотному в жэк, угощает Веню сигаретами. Имеет от Вен и бесценные высказывания, фольклор. Веня и сам про себя говорит: «Я фольклорист». Щеголяет Веня зимой и летом в кубанке с цветным верхом. Подарок одного жильца, у которого «подруга жизни самая смазистая на всей нашей улице». Веня — типичный продукт жэка: выпивает «до рубля и обратно», халтурит, балагурит. И все это не зло, по-домашнему, по-свойски, по-житейски. С власть предержащими (опять же в объеме «нашей улицы» — с участковым, старшим дворником, паспортисткой, продавщицей Нюрой) в замечательных отношениях и взаимопонимании. «Здрам-желам» — и при этом отдает салют, поднося руку к кубанке.

— Как мне вам позвонить, Тамара Дмитриевна? — спросил Виталий.

Йорданова продиктовала номер телефона.

Виталий положил трубку, радостно вскинул голову — «здрам-желам»: телефонный провод квартиры Йорданова у него в руках, и совершенно официально. Конец веревочки он поймал. Теперь бы только покрепче ухватиться, чтобы не отняли, не вырвали.

Тамара Дмитриевна давно, конечно, прочитала сценарий. В отношении Лощина у нее уже были свои соображения: Виталий должен нейтрализовать Рюрика, снять его влияние на Гелю. Если не снять, то ослабить. Хотя бы. Прежде у Тамары Дмитриевны была надежда на Дроздову. Разве такой тип, как Рюрик, пройдет мимо такой женщины, как Дроздова? Расчет, кажется, на оправдался.

Рукопись Виталия была напечатана на превосходной бумаге. Тамарина слабость. Грешна. Может быть, потому, что сама много печатала на машинке. Никогда не ленилась доставать хорошую бумагу для рукописи Артема — плотную и глянцевую. Артем смеялся над ее страстью. Но, кажется, ему тоже нравится белая глянцевая бумага. Не признается только. Алексей Толстой, например, любил канцелярские принадлежности, и в том числе писчую бумагу. Отметил даже в воспоминаниях. А Лева Астахов, несмотря на внешнюю франтоватость, боится глянцевой бумаги, говорит, что она его завораживает своим качеством. Пользуется он тоже большого размера бумагой, но серой, так называемым срывом. Наташа достает в редакциях.

Сценарий написан бодро. На полях проставлены ссылки на источники, что откуда взято. Большое количество источников. Это убеждает. Диссертация, да и только. Все обосновано, оговорено, подтверждено. Персонажи охарактеризованы. Личные отношения между актером и актрисой Троепольской намечены с достаточным знанием женской психологии. Может быть, натуралистично написаны. Надо бы помягче. Женщина больна туберкулезом. Слишком пристально автор разглядывает это. Недозволенное любопытство, жестокое. По молодости. А вообще — воспитанный, эрудированный человек. Для Тамары категория воспитания — определяющая. Последнее время она абсолютно не выносит дерзости, бесцеремонности, распущенности. Это стало теперь чуть ли не модой, во всяком случае почти достоинством.

Тамара соскучилась по привычной деятельности: позвонить по поводу Лощина Леве Астахову? Но Лева в делах — заканчивается семестр в Литинстнтуте, где он преподает. Лева пишет на студентов творческие характеристики. Степе позвонить? Степа уехал в Польшу на конференцию. Подождать, пока вернется? Кипрееву — вот кому она позвонит. Сценарист, а у Лощина сценарий. Тамара скажет — есть молодой человек, заслуживающий внимания. Можно прибавить — почти научный работник, располагает интересным материалом. Скажет на всякий случай, если Кипреев будет потом разочарован формой подачи материала. Тамара знает, как такие дела делаются. Леве и Степе можно просто — устрой. Кипрееву не скажешь. Он не контактный. Казалось бы, что в кино люди попроще. Кипреев исключение. Держится гордо и независимо. Приучил всех, что он такой. Рюрик занимается той же темой, что и Лощин? Пусть занимается. Он ведь всюду. Чем он только не занимается!

Тамара подняла трубку и вдруг начала набирать домашний номер телефона Ильи Гавриловича: надо, чтобы еще Илья Гаврилович утихомирил деятельность Рюрика. Тамара устала от его постоянного присутствия.

— Краденым торгуешь? Лицедействуешь?

Виталий сделал вид, что не знает, что за человек перед ним.

— Кто вы? О чем говорите?

— Держи. — Рюрик протянул копейку.

— Кто вы такой? Что вы от меня хотите? — Виталий спрятался за очки. Он готовился к встрече, но не ожидал, что она будет в подобных условиях. — Как вы смеете!

— Умсик, я купил твой сценарий. — Рюрик сунул Виталию копейку, повернулся и пошел вниз по лестнице, умышленно громко цепляя подошвами ступеньки. Задержался, сказал: — Иди — ударю!

Виталий остался стоять в дверях. Встреча была короткой, чего тоже не ожидал Виталий. Вышел в коридор отец, спросил:

— В чем дело, детка?

— Не называй меня деткой! — взвизгнул Виталий. Швырнул копейку на лестницу, вслед уже исчезнувшему Рюрику, и захлопнул дверь.

У себя в комнате Виталий остыл, подумал — зачем нервничать? Что случилось? Встречи с Рюриком было не миновать. Какой она была и где, не имеет значения. Теперь встреча позади. О сценарии Рюрик должен был сразу узнать, все должны были узнать. Такова задача Виталия. Рюрика он давно зачислил в основные противники. Из-за чего, собственно, ерепениться, напрасно волноваться: Рюрик действовал только от себя. Есть повод не просто позвонить Тамаре Дмитриевне, а разыграть обиженного, оскорбленного: Рюрик — Гелин друг, друг их дома, и за что, помилуйте, — «помилуйте» тоже любимое слово — эдакое оскорбление? Виталий с открытым сердцем обратился за советом к Тамаре Дмитриевне, и вдруг Рюрик… Бестактность. Да, бестактность — это подходит. И еще надо добавить — вопиющая. Да, эдакая вопиющая бестактность. Помилуйте, за что? Домашний, адрес Виталия сообщили. Зачем? Рюрика надо использовать в своих интересах. Следовательно, так — эдакая вопиющая бестактность, помилуйте, за что?!

Виталий схватил трубку, набрал номер телефона Йордановых. Номер был не просто записан в алфавитную книжку, обведен красным карандашом, чтобы находить незамедлительно. Трубку не брали. Виталий перезвонил. Никого.

Виталий достал из стола чистый конверт, вынул из кошелька копейку, закинул в конверт. Быстро написал записку, вложил в конверт, заклеил, пометил крупно: «Геле Йордановой». Засунул конверт в карман.

Прошелся по комнате, Он так делал, когда требовалось совершить важный поступок и Виталий окончательно его продумывал. В записке он написал, что потрясен поведением Рюрика: теперь надо было поворачивать сюжет.

Оделся и поехал к Геле в театр. Конверт оставит на служебном входе. В записке было еще сказано, что Виталий не понимает, чем снискал к себе грубое отношение. Он вовсе не собирается своим сценарием стоять у кого бы то ни было на пути. Лучше честно вести дело, чем обижать этой нелепой выходкой с копейкой. Лично он ведет себя честно и будет продолжать так себя вести.

Из театра Виталий поехал в библиотеку. Надо было продолжать работу над сценарием, над следующим вариантом, более, глубоким, расширенным. И, кстати, дома не надо находиться. Вдруг Тамара Дмитриевна захочет вернуть рукопись. Пусть его теперь поищут. Геля поищет. Обернем хамство Рюрика в жирную наживку.

— Вы дочь знаменитого писателя. Вам все дозволено.

— Почему вы так говорите?

— Почему вы так делаете?

— Рюрик груб.

— Он ваш друг. Я вправе был заподозрить в этом и вас.

— Я понимаю.

— Вот видите.

— Мама решила показать ваш сценарий Кипрееву.

— Вы хотите, чтобы я смягчился?

Виталий разговаривал с Гелей у подъезда ее дома. В квартиру подняться отказался. Он должен быть обиженным. Сценарий попадет к Кипрееву! Сработал телефонный провод. Виталию только бы зацепиться, а там его не оторвешь, не освободишься от него. Он, как червяк, влезет в яблоко. Авторство будет или соавторство — детали. Не принципиальные. Важно прикрепиться к кому-то из маститых, не выпускать. Завязывать его, запутывать, приучать к себе.

— Мама огорчена. Просила заходить.

— А вы, Геля?

Геля потянула дверь подъезда, и Виталий не понял, слышала она вопрос или нет. Была она сегодня в брючках и в замшевой куртке. Из сумочки, как всегда, торчала деревянная коробка с гримом. Ничего не скажешь — выставочный экземпляр.

У входа в бар Рюрик столкнулся с Вадимом Ситниковым.

— Как дела?

— Своим чередом.

— Давно тебя здесь не было.

— Своим чередом.

Вадим появлялся в баре неизвестно отчего усталый и неизвестно отчего одинокий. Всем говорил, что ищет спутницу жизни, хотя бы на сезон. Она должна быть глупенькой. На ушах — петельки волос, ходит, улыбается и, главное, молчит. Интеллектуалки не нужны, хватает в кофейном зале клуба. Пытался приблизить к себе Зину Катанину. Теперь не просто побаивается Зины, а не доверяет, когда она стоит за спиной. Светлоглазый тигрик. Леня Потапов смельчак. Как бы не взвыл о помощи — человек в клетке.

Ситников сидел, равнодушно взирал на трезвый хаос, как он называл данное заведение, и грустил. Не писалось, не гулялось. Бывает у нормальных людей. В принципе он нормальный человек, только с поврежденной критикой репутацией, а может, наоборот — с утвержденной критикой репутацией. Кто теперь что поймет? Каждый ходит с миноискателем. Впасть в скепсис, что ли; разрушить немножко себя и отношение к действительности. Разве здесь впадешь в скепсис? Не держат настоящей выпивки. Нынче они здесь говорят, танцуют. Денег хороших нет, и познакомиться не с кем. Пропал вечер. Таня Апряткина неприкосновенна. И на работе она.

Ситников медленно пошел к выходу, унося на своих покатых вялых плечах неизменный замшевый пиджак.

— Удаляешься? — крикнул Рюрик.

Ситников мрачно махнул рукой:

— Своим чередом.

— Не хочешь извращать вкус? Запрезирал нас совсем.

— Пойду попробую поработать. Ты никогда не ходил с миноискателем?

— Нет.

— Я тоже. А надо бы.

— Ты к чему это применительно?

— К Эскусству.

— Угощаю коктейлем, — сказал Саша.

— Нет. Абзац.

Ситников опять мрачно махнул рукой и ушел.

Рюрик сидел перед стойкой на высокой никелированной табуретке. Саша готовил ему коктейль в шейкере. Он сверкал в руках Саши, как цирковая булава. Перестав встряхивать шейкер, Саша открыл его и вылил содержимое в стакан. Добавил шампанского.

— Шампанское изобрел монах? — спросил Рюрик.

— Монах. Во фляге у него забродили остаточные дрожжи и сахар расщепился на спирт и углекислоту.

— Поэтично объяснил.

— Не нравится?

— Не нДравится. Где взять тысячу человек? — вдруг спросил Рюрик и придвинул к себе стакан.

— Может, тебе сегодня не надо пить углекислоту?

— Я серьезно. Мне надо тысячу человек, как минимум. — Рюрик отхлебнул коктейль. — Ничего углекислота. Поставить бы спектакль на улицах города.

— Скромняга.

— А что, я бываю скромным.

— Выпьешь один коктейль и пойдешь домой. Чтобы не разыгралась скромность.

— Твой дед всегда пьет молча?

Сашин дед сидел вдали за столиком. Перед ним был его бокал, наполненный до половины мадерой.

— Называется — созерцать вино.

— Пойду к нему, не завернет?

— С твоей-то скромностью?!

Рюрик взял коктейль и направился к старику Нифонтову.

Саша видел, как Рюрик и дед начали разговаривать. Рюрик говорил, старик молчал. Один раз что-то сказал. Рюрик вернулся к стойке и снова взгромоздился напротив Саши.

— Дон Перильон звали монаха.

— Мог бы и у меня спросить.

— У тебя неинтересно. Остаточные дрожжи. Мне требуется аудиенция в Моссовете.

— Никогда не думал, что тебе нужны аудиенции.

— Сашка, ты знаком с председателем Моссовета?

— Достаешь кооператив? Кому-нибудь?

— Мечтаю о городской площади. И пяток бы приличных улиц достать.

Саша взял у Рюрика стакан, попробовал.

— Думал, может, случайно нитроглицерин. Нет, все правильно.

В бар вошел Лощин в своем безупречном блейзере и, как всегда, в ботинках на завышенных каблуках. Из-под рукава левой руки свисала на ремешке маленькая мужская сумка, овальная, на застежках-молниях. Из бокового карманчика сумки торчала пачка сигарет. Рюрик не без удивления уставился на Лощина — после случая с копейкой опять здесь. Ну, детеныш!

Виталий увидел старика Нифонтова и направился к нему за столик.

— Ты его знаешь? — спросил Рюрик.

— Вполне. Вокруг Гели завихряет. Замечаешь?

— Пока не замечаю, но замечу. Однажды.

— Ты Гелю не обижай.

— С чего ты взял?

— Он завихряет, а ты не замечаешь.

— Я же сказал, замечу. И почищу от хвоста и дальше.

— Не пора ли?

— Освобожусь маненько от Волкова.

— Учти еще отношение к нему Тамары Дмитриевны.

— Жалует его. Как же. Зачем он к твоему старику припарковался?

— Записи выпрашивает.

— Какие?

— Дед перестал в меня верить. Удовлетворяю желания толпы, ваши, значит.

— Давно говорил — вылазь отсюда.

— От вас вылезешь. От тебя.

— Верно. От меня не вылезешь. Скоро прикреплю здесь афишу о Волкове. Премьера!

— Куда Леню задевал?

— Живой Леонид. Трудится, золотобоец. Не саботирует.

— На Волкова. Лощин, значит, и твоего старика обрабатывает.

— Если не обработал.

— А ты что?

— Я? То же, что и ты.

Рюрик энергично соскочил с высокой никелированной табуретки, отчего она даже покачнулась, и устремился к столику, за которым рядом с Нифонтовым сидел Виталий. Гран Афанасьевич только что положил перед Лощиным тетрадь. Рюрик подошел сзади и через спину Лощина подхватил ее со стола.

Лощин обернулся. При виде Рюрика очки его дрогнули. Он поборол себя, и очки вновь стали невозмутимы.

— Гран Афанасьевич, — сказал Рюрик. — Я знаю этого негоцианта. Он шулер. Сохраню вашу тетрадь до лучшего времени.

Рюрик пошел к стойке. Важно было не дать опомниться старику.

Таня Апряткина, которая все это видела и слышала, застыла в страхе с подносом в ожидании скандала. Подошла к Лощину и предложила ему коктейль. Лощин ей нравился, и она хотела вывести его из затруднительного положения. Но Лощин вежливо ее отстранил, встал и двинулся к Рюрику. Снял очки, убрал в карман своей овальной сумочки. Плохо видел, куда идет, но шел. И тогда вновь перед ним оказалась Таня. Поднос с коктейлем она бросила на столе, за которым сидел Нифонтов.

— Вам не надо этого делать, — сказала Таня.

Лощин недовольно остановился. Повернулся и пошел из бара, где ему в дверях вручили дубленку.

Рюрик громко и спокойно произнес:

— Береги лицо, Умсик. Жалуйся в берг-коллегию.

Таня не выдержала и сказала Рюрику:

— Вы ужасны.

— Своим чередом, Танюша.

— Я вас ненавижу!

— За что? — искренне удивился Рюрик.

Таня ничего не ответила. Рюрик взглянул на Сашу. Саша растерянно пожал плечами.

В жэке горел свет: дежурил Веня Охотный, сидел за столом. Рядом с телефоном лежала кубанка. При виде вошедшего Лощина Охотный приподнял со стола кубанку и обрадованно воскликнул:

— У меня тут мумиё!

Под кубанкой был стакан с водкой. То, что сейчас требовалось Виталию.

— Дай отглотнуть.

— Глотай.

Виталий отпил половину. Оставшуюся половину вернул Охотному. Веня допил.

— Скажи, что ты обо мне думаешь? — спросил Виталий. Спросить он мог только вот у подобного человека, как Охотный, и только вот сейчас. — Кто я такой?

Веня надел кубанку, сосредоточился.

— Жилец…

— Жилец… — примерился Виталий. — Вполне достаточно.

— А шо!

— Охотный, тебе удобно жить на свете?

— Жильцы с пониманием ко мне, и я к ним.

— Я хороший жилец?

— Отец у тебя хороший. Мать женщина положительная.

— А я?

— Шаби до тыщи!

Одно из Вениных высказываний в отношении неунывания в жизни.

— Шабить, значит, до тыщи?

— И алё!.. — Охотный качнул головой, чтобы кубанка съехала на лоб.

Виталий приложил руку к шапке:

— Здрам-желам!

— Здрам-желам! — откозырял Веня Охотный сидя. — Шикота!

Что есть по-Вениному — шикарность.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Третью неделю Артем дома. В клинике, за долгое пребывание, он забыл о своем кабинете, даже о своей квартире. Теперь вернулся к старому, к чему-то прежнему, а прежним сам быть не мог. А каким он мог теперь быть? Что ему нужно?

Раздавались в квартире телефонные звонки, приходили и уходили люди. Особенно часто попадался на глаза вежливый, даже слишком, молодой человек — не то новый друг Гели, не то новый Тамарин подопечный. Пытался заговорить, но Артем молча кивал и спешил пройти к себе в комнату.

Артем ни во что не вникал, ему все было ни к чему. Звонили из редакции журнала, спрашивали о романе. Из еженедельника и «Литературной газеты» просили отрывки из романа. Пытались взять интервью работники радио. Артем от интервью отказался. Тамара за его спиной тайно все-таки вела переговоры с журналом. Артем не вмешивался. Рукопись романа он ни разу не открыл и не имел, как он сказал Тамаре, ни малейшего желания открывать. О работе Тамара с Артемом не говорила, даже намеками, но стремилась узнать, не хочет ли он отвлечься, выехать из Москвы совсем ненадолго, куда-нибудь рядом. Степа Бурков уступает дачу, Глеб Оскарович Пытель предложил свой деревенский домик в живописном месте на Москве-реке. Тоже недалеко, и сообщение удобное. Телефон есть на всякий случай. Надо сменить обстановку. Об этом говорил и Нестегин, которому Тамара все-таки звонила.

— А вообще это больной доктора Званцева, — сказал Нестегин уже с нескрываемым раздражением.

Артем ничего не хотел. Степа Бурков сам два раза приходил по поводу дачи.

— Ну чего ты в городе торчишь?

— А ты чего торчишь?

— Тебе надо побывать на свежем воздухе.

— Мне ничего не надо, Степа.

— Зачем пугаешь Тамару?

— Зачем она пугает тебя?

Тамара уже выяснила, что Артему нужно дышать березами. Рекомендация экстрасенсов: березы — деревья, отдающие человеку энергию.

— Что ж, вполне может быть.

— А твои тополя — они отбирают энергию.

— Что же, тоже вполне вероятно, — не протестовал Артем.

Наташа Астахова говорила:

— Забрался опять в лабиринт и сидишь.

— Наташа, я тебя люблю.

— И я тебя, Артем.

— Счастливый Лева.

— Приехал бы к нам и сказал ему.

— Я говорил.

— Давно было. Он забыл. Напомнить надо.

— Напомню.

— Я жду, приезжай. Не то вынуждена буду при всех назвать тебя занудой.

— Кем?

— Ты не ослышался, Артемушка.

Да, надо бы съездить к Леве с Наташей. Так это «надо бы» и повисло. Никуда не поехал. Только позвонил однажды Наташе и сказал, что он не зануда, потому что сидит не в лабиринте, а в вафле. Наташа, конечно, не поняла.

— Я тоже не понимал, — ответил Артем.

Объяснил, в чем дело, как объяснили недавно и ему.

Что делать? — думала Тамара. Может быть, отправить Артема в этот дом между двумя мостами? На улице Серафимовича? Пусть походит, встретит кого-нибудь из старых, только ему известных, друзей. Но потом решила промолчать, если молчит Артем. Значит, ему это сейчас не надо. Может быть, Артем откладывает эти встречи, по-своему готовится к ним. Без сомнения, большие и очень личные переживания. Тамара теперь уверена. И принадлежат они только ему одному — так надо понимать. Надо, но это трудно Тамаре.

Первое их свидание, между прочим, состоялось рядом с этим домом — на канале, возле плавучего ресторана, похожего на баржу. Баржа-ресторан и поныне стоит, мокнет на прежнем месте, базарно разукрашенная и со спасательными кругами. Тамара даже сделала попытку, намекнула Артему — не заглянуть ли им внутрь примечательного заведения: ведь тогда в молодости он ее так и не пригласил в плавучий ресторан. Пусть пригласит сейчас — необычная встреча в необычном месте, возврат в их молодость.

Со стороны Тамары это была своеобразная провокация, но провокация во имя Артема. Чем Артема побудить на откровенность, от которой ему, может быть, сделается легче? Вернуть, хотя бы в чем-то, его доверие. Жизнь должна наладиться, выровняться. Нельзя же иначе.

В один из дней появился Вудис с кожаным стареньким саквояжем, в котором у него лежали парикмахерские принадлежности и рабочий халат.

— Зачем я здесь? Как вы думаете?

— Догадываюсь. Впрочем…

— Правильно. Мы будем стричься.

И Вудис тут же по-деловому поставил в центр комнаты стул, попросил у Тамары Дмитриевны полотенце и накинул его Артему на плечи. Приступил к работе. Артем не сопротивлялся.

— Известно ли вам, что такое «феномен кронпринца»? — под сверкание ножниц спросил Лаймон Арвидович.

— Надеюсь, не название прически, которую вы мне делаете?

— Правильно, не название прически.

— Тогда понятия не имею.

— Молодые люди, которые ничего не делают, а живут за счет родителей. В Европе.

— Я не молодой человек, поэтому не кронпринц.

— Опять же — правильно, — согласился Лаймон Арвидович. — И вы не в Европе.

— Зачем вы мне все это говорите?

— Правильно. Незачем. Вы умный человек. Мне сказали, что вы перестали им быть.

— Кто сказал?

— Он не умный человек, и я ему об этом скажу.

— Так вы пришли стричь меня или…

— Стричь.

— Не хитрите.

— Я? Хитрю?

Лаймон Арвидович даже отошел в сторону, чтобы Артем на него взглянул. Но Артем не взглянул, он равнодушно смотрел перед собой.

— Вам что, — сказал тогда Вудис, — часы не бьют?

— Они всем бьют.

— Каждому по-разному.

— Это придумали. Всем — одинаково.

— И для такой неинтересной жизни я вам делаю прическу? — Вудис вновь засверкал ножницами. — Вам не стыдно?

— За что?

— Я, старый человек, пришел к вам.

— Вы хитрый человек, старый — я.

— На вашем месте я для начала попробовал бы заменить кровать лодкой.

— Зачем повторять других?

— Вася Мезенцев уже не спит в лодке, он пошел дальше.

— Куда же?

— Он сидит в старом хлебном фургоне. Купил списанный и отвез его куда-то на природу.

— Люди обедают, только обедают, а в это время слагается их счастье и разбиваются их надежды, — сказал Артем. — Бремя существования.

Вудис внимательно посмотрел на Артема.

Кто подослал Вудиса? Вася Мезенцев? Не-ет, Наташа Астахова, конечно. Можно не сомневаться. Она — «все и вся». Артем вспомнил — когда учились в Литературном институте, Наташа помогала Леве, Артему, многим другим из их группы готовиться к экзаменам: читала и пересказывала — коротко и образно — книги, которые по тем или иным причинам не успевали прочесть. Чаще — не хватало времени. Наташа тратила свое время. Выручала, хотя она тогда училась и работала и была занята никак не меньше, чем студенты-литераторы. Артем сдал экзамен по «Наташиному первоисточнику» вполне прилично. Еще Наташа всех и подкармливала просто, но красиво и вкусно, хотя в основном под руками у нее чаще всего бывали маргарин — как говорил Борис Бедный, «от Елисеева» — и простая ливерная колбаса, кажется, 50 копеек за килограмм: это уже «с лотка во дворе Елисеева». И свой бар у студентов имелся. На Пушкинской площади. Бар № 4, о котором столько уже написано в мемуарной литературе. За его столиками, в дни получения стипендии, сидели Поженян, Бондарев, Трифонов, Винокуров, Годенко, Солоухин, Бедный, Шуртаков, Тендряков, Шорор, Кривенко, Эль-Регистан, Астахов. Степа Бурков, Дима Комиссаров…

Здесь велись нескончаемые беседы «под пиво с сосисками» — бар был пивным. Беседы велись о литературе, само собой разумеется. Винокуров к тому времени написал стихотворение «Скатка», и стихотворение заметил Илья Эренбург. Кривенко сочинял свой длинный, без названия, роман. Поженян яростно убеждал всех, что «плавать по морю необходимо». Трифонов работал над «Студентами». Читал отдельные главы на семинаре Константина Федина, и в баре часто происходило продолжение обсуждения «Студентов». Машинистку для перепечатывания рукописи Трифонову нашел Артем — жила она рядом с Театром имени Ленинского комсомола, то есть, можно сказать, на противоположной стороне Пушкинской площади. Согласилась печатать в долг, поверив Артему, что Трифонов скоро будет знаменит и расплатится. Так и случилось. Роман «Студенты» стал знаменит сразу же после опубликования в «Новом мире», редактором которого был тогда Твардовский, и долг был полностью погашен. Трифонов собрал друзей — конечно же в пивном баре № 4 — отметить выход в свет произведения. И конечно же отметили. Как были счастливы, как были молоды.

Трифонов первым из всей компании вошел в большую литературу. Получил Государственную премию.

Нет теперь бара № 4. Открытая поляна теперь на этом месте.

Геля замечала, что только приход Володи вызывал у отца интерес. Они беспрерывно спорили. В Гелину комнату долетали их голоса. Достоевский не был отчужден от современности (Володя часто пользовался словом «современность»); каждый его роман — предостережение. Но Достоевский шел на различные компромиссы — в нем далеко не всегда присутствовала твердость взглядов. Что его к этому привело? Систематическая чрезмерность. Чрезмерность — тоже опасность. Но он потом всякий раз мучился, искал искупления! Он был духовно болен, в особенности после каторги. Да, он перешел через кризис. Конечно, и это он сказал, что будет писать что-нибудь тихое и ясное или, наоборот, грозное, но, во всяком случае, неизбежное. Вот что главное в нем всегда: писать надо неизбежное. А Лев Толстой, когда не писал, доходил до нервного заболевания, упадка сил, духовного истощения. Все врачи знают. Классический пример. Спасался только неизбежной литературой. Возражаете? Нет. И он не допускал мысли, чтобы какое-нибудь событие в литературе или в общественной жизни прошло без его участия. Не берег себя, не щадил! — это Володя уже выкрикивал. И вообще каждый человек, а не только Цезарь, имеет свой Рубикон!

Тамара Дмитриевна пыталась заметить Володе, не очень ли он кричит на Артема Николаевича, спорит с ним, возбуждает его.

— А что такое? — удивленно спрашивал Володя. — Крик — признак жизни, Тамара Дмитриевна.

— Но не всякий.

— Почти всякий. Первый — в особенности.

Уходил Володя, и опять воцарялась тишина.

У Тамары не было путей к Артему. Так получилось, что Артем отгородился от Тамары, да и от себя тоже, прежнего. Тамара стремилась примирить Артема с самим собой и, конечно, с ней. Даже пыталась подражать Наташе Астаховой, замечательной хозяйке: готовила, как могла, что-нибудь забавное на завтрак или обед. Купила тостер, а потом и ростер для поджаривания хлеба с сыром или ветчиной. Ей казалось, что хотя бы этими пустяками сумеет расшевелить Артема, позабавить. Она была согласна на его новое, странное отношение к ней, на любые резкости, несправедливости, но только бы вернуть его прежнего, сохранить семью, лицо семьи.

Геля вынуждена была делать вид, что в доме ничего не происходит. Ни разу не позволила себе сорваться в разговоре с матерью, даже если речь заходила о Рюрике или ее собственной карьере. Отцу рассказывала московские театральные новости, подробно сообщала о Рюрике — как он носится по Москве, трясет всех — вынь и положь ему спектакль во весь город. Даже Илья Гаврилович растерялся от его наглости, машет на него руками — сгинь, сатана! Но Рюрик как же, так тебе и сгинет. Держи карман шире. Ситников утверждает, что Рюрик конечно же отнюдь не кролик, а слон, и ссылается на знаменитого президента Линкольна: если вы держите слона за заднюю ногу и он вырывается, самое лучшее — отпустить его. И я так считаю, потому что Рюрик своего добьется. Если не сейчас, то в будущем. Он поставит свой спектакль. К тебе, папа, собирается. Навестить желает.

И Рюрик появился.

— Фундатор, мне нужна тут у вас с полки книжонка о Волкове. Брал, возвращал, опять возьму.

Артем кивнул.

— Надолго можно?

Артем кивнул, сказал:

— Навечно можно.

— Ну да, вам теперь книжки не нужны — ни свои, ни чужие. Вы даже и бриться перестали. РевизионизЬм личности.

Рюрик явно хотел получить от Артема в ответ какое-нибудь живое слово — гневное, юмористическое, любое.

— Кто это тебе сказал?

— Сам догадался. А как же — отказ от борьбы. Фундатор, бросьте киснуть, побрейтесь для начала. Не хотите писать — не пишите. Я не настаиваю. Давайте займемся спектаклем. — Рюрик похлопал рукой по переплету книги. — В колеснице покатаетесь, запряженной волами!

— Колесницы мне и не хватает.

— Черным юмором пробавляетесь. Нехорошо. Некрасиво. Такой взрослый папа. Надо бы вами заняться. Дела вот мешают. В Красную книгу вас скоро занесут.

— Рюрик!

— А?

— Волкова взял?

— Взял.

— До свидания.

— До свидания. Упал контрольный флажок.

В коридоре Рюрик сказал Геле:

— С этим пора кончать. Мне требуется Володя. Где он сейчас?

— В клинике. Дежурит. С чем кончать?

— С депрессухой твоего отца. Надо проконсультироваться с Володей. Удобно на дежурство нагрянуть?

— Ты — и такой деликатный вопрос.

— Со мной бывает.

— Рюрик, мы заняты в театре. Опоздаем.

— Мы одним скрипом.

Володя сидел в пустой ординаторской, когда появились Рюрик с Гелей.

— Катастрофически неинтересен Артем Николаевич, — сказал Рюрик прямо с порога. «Катастрофически» — это было любимое слово Тамары Дмитриевны.

— Чем неинтересен?

Прибежала дежурная сестра, чтобы выдворить Рюрика и Гелю: она их проглядела. Она просто не знала, что Рюрик окажется везде, где он захочет.

— Это ко мне, — сказал Володя сестре. — Не беспокойтесь.

Сестра ушла.

— Надо развеселить, — продолжал Рюрик начатый разговор.

— Может, вы актеры липовые?

— Может, ты врач липовый? Есть у меня идейка. Пока единственная: вынимаем писателя в бар?

Володя молчал, опустил голову.

— Ты что, спишь?

— Нет. Я думаю. В бар вынимать не надо. Это на самом деле смешно.

— А что надо?

— У меня тоже появилась идейка в связи с твоей.

— Выкладывай.

— Узнаешь потом.

Лощин понимал всю непростую обстановку у Йордановых. Ему было по-своему жаль Тамару Дмитриевну: союзник в делах, и вовсе не ее вина, что Виталий не может до сих пор побеседовать с Артемом Николаевичем. Многое дозволено Владимиру Званцеву: входил к Йорданову, причем тогда, когда ему надо было. Но Виталию он не конкурент. Не опасен. Тут психотерапия. Рюрик — конкурент, да еще какой! Опасность номер один. Когда Рюрик приходил к Йорданову за книгой, Виталий сидел в соседней комнате с Тамарой Дмитриевной. Здесь встречи с Рюриком он не боялся. Он под эгидой Тамары Дмитриевны. Но если опять возникнет ситуация, похожая на ту, которая была в баре, он влепит Рюрику в морду. Что произойдет дальше — неважно. Важно то, что первый удар будет числиться за Виталием. Тогда помешала Таня, хотя, если напрямоту, он не знал еще, что сделает, подойдя к Рюрику. Насчет «влепить в морду» придумал после выпитой с Веней Охотным водки, когда остался один дома у себя в комнате.

Расхаживал и принимал решение. И принял — пусть бережет лицо Рюрик.

Как трудно утверждаться. В кого превращаешься. Во что превращаешься! Куда проще жить, как Веня Охотный: разводной ключ, трос для прочистки засоров, пучок пакли и вкладыши для текущих кранов.

И ни перед кем не гнешься, не ломаешь комедии. «А конец рабочего дня — законный стаканчик мумия́». Лощин имеет такую запись Вениного фольклора.

Виталий всячески старался привлечь внимание Артема Николаевича. Казалось бы, чего проще, когда ты в квартире объекта. Но с объектом ничего не получалось. Глупейшая история. Железный занавес. Виталию совершенно необходимо было проникнуть сквозь железный занавес. Разговор с Кипреевым состоялся. «Вы суммировали факты, но у вас нет конструкции. Ваша сумма фактов должна быть рассыпана и выстроена из них конструкция. Прочная и простая. И обязательно простыми, а не литературными словами. Литература сценарию вредна, противопоказана. Нужна оголенная драматургия». Верно, конечно, сказал. Как и подобает знаменитости с чванливой физиономией. Но не этого ждал Виталий, не теоретических соображений, а практических — когда и где. И с Леней Потаповым он не может вести холодную войну в открытую, так как он теперь вроде бы друг Гели. Условно достиг этого звания, подравнялся. Не без нажима со своей стороны, само собой.

Прежняя сумма фактов рассыпана. Надо выстраивать новую конструкцию. Конструкция — это Йорданов. А Йорданов — это путь в журнал. Солидный. Потому что только солидный журнал способен вас по-настоящему обнародовать, продемонстрировать. Отложим пока сценарий в сторону. Сначала будет повесть. Повесть, повестуха, повестушечка. Хоп-шлеп. Вираж на сто восемьдесят. Небольшая магнитная буря. И все гладко. Штиль, безветрие. Документальная повесть из разряда общедоступной информации. Хорошо бы парочку скабрезностей, как бы из личной жизни героя. «Общедоступный» читатель любит заглянуть к соседу в спальню. Но Волков — гордость нации, нельзя.

С Йордановым совсем не гладко. Ты именно у него в доме, тебе оказывает покровительство его жена, и ты сдружился, относительно сдружился, с дочерью — и никак не можешь проникнуть к нему на разговор — каких-то две-три вшивых минуты! Изо дня в день тянешь пустышку. Что за человек: вернулся из больницы и «принял схиму». Виталий по его милости теряет драгоценное время. Его обходят, обошли уже! Он на грани последнего фола, последнего предупреждения! Рюрик вообще статья особая. Из-за него уплыла тетрадь Нифонтова. Поминай как звали. Был верняк. За Виталия перед Нифонтовым поручился достойный человек из посетителей отца, ученый-ботаник. От него же Виталий узнал о «Виноградном саде». Виталий в этом саду собрал бы урожай, так нет, выпрыгнул Рюрик, как черт из бутылки. Мышечная масса.

Но борьба продолжается.

Разговор с Кипреевым был на киностудии. Кипреев сидел в комнате, на дверях которой было написано название его нового сценария: «Тетива», к съемке которого приступил. Какое это пьянящее, должно быть, состояние — ты знаменит, ты сидишь в своей съемочной группе на киностудии, вокруг тебя суетится киношная челядь. Тебе подносят эскизы декораций, альбомы с фотопробами, рисунки костюмов. Актеры хотя и не утверждены еще на роли, но уже выпрашивают дополнительные реплики, проходы, крупные планы. Ты беседуешь с режиссером-постановщиком твоей работы. Беседуешь солидно и несколько расслабленно. Ты — первоисточник всей этой заварушки. Я вас породил, я вас и убью. Какое, должно быть, неизъяснимое, ликующее чувство! Ты им охвачен и развращен. «Это ваш новый сценарий?» — глупо спросил Виталий, уходя со студии. «Да, моя новая работа», — последовал ответ. Хотя чего спрашивать — на дверях написано, и пропуск Виталию оформляли в съемочную группу «Тетива». На прощание Кипреев еще изрек: «Кино у вас, молодой человек, получилось примитивное. Как водопровод». Непроходящий Веня Охотный!

Поскорее бы Виталию напиться, хотя бы из этого водопровода. Никому не ясно? Он желает повернуть кран, и пускай течет из крана его водопроводное искусство. Только бы текло, только бы наступило время его кассы, только бы почувствовать себя хозяином положения. Говорят, в средствах неразборчив, он — разнообразен. Есть разница? То-то.

Артем убрал все со стола.

Стол был чист — ни пишущей машинки, ни папок, ни записных книжек, ни писем, ни даже просто листка бумаги. Только календарь.

Артем сидел, положив перед собой на стол обе руки.

Какой была его творческая программа? В чем выражалась? Да, в чем? Была она постоянной? Или это все наскок на литературу? Наскок? Нет. Он верил в то, что писал, это он давно выяснил. Давно? Ну, выяснил. Неважно теперь, когда именно. Он верил в то, что писал, хотя это и было пребыванием на одной и той же счастливой лужайке. Позорное успокоение. Да, это именно позорное успокоение. И последний роман в рукописи: лужайка, да, да, лужайка, на которой можно безмятежно поисследовать себя, свое прошлое, попугаться чего-то уже не страшного. Все его идеи — снаружи. Он никогда не ощущал себя внутри собственной идеи. Их не было, таких идей. Вежливое согласие. Уступал обстоятельствам. Будет он способен написать настоящую книгу? Когда-нибудь? Не искать поспешных оправданий в прошлом, быстрого примирения? Что он теперь предложит, кроме отчаяния, а может быть, и того хуже — испуга? Способен ли он вернуться к началу, новому своему началу? Или зачем возвращаться и что-то опять начинать? Не проще ли вообще ничего теперь не начинать и ничего не продолжать? Константин Георгиевич написал статью под названием «Кому передать оружие?». Статья хранится в Тарусе. Уже много лет. В ней Константин Георгиевич перечислил своих учеников и требования к ним. Статья существует, хотя многие из учеников уже не существуют. Прошли сквозь войну, ранения, были в тяжелом плену — это укоротило им жизнь, факты их биографии. Эти ученики не сказали главного — не хватило времени, а прежде — не хватало мастерства. Так ушел из жизни Борис Бедный. Он написал веселую повесть «Девчата», но не написал повесть о своей тяжелой военной службе: не рассчитал силы и время.

За стенами рабочей комнаты Артема была суета: телефонные разговоры, приходили и уходили люди. Все, чему способствовала Тамара, в чем она находила себя, без чего, очевидно, не мыслила жизни. Своей и Артема.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Геле позвонили из киностудии, предложили сняться. Да откуда позвонили — из съемочной группы «Тетива». Геля прошла фотопробу, кинопробу, и ее утвердили на роль. Роль небольшая, но все-таки в «Тетиве». Было это в присутствии не только режиссера-постановщика, но и автора сценария Кипреева. Режиссер сказал: «Вы нам подходите». Кипреев, правда, ограничился коротким подтверждением: «Да». Но это «да» многого стоило для Гели. Она пережила невыразимо приятное чувство, что обратились к ней как к актрисе. В кино она ни разу не снималась. И теперь — роль. Пусть и небольшая. Но роль. У Кипреева. Каждый фильм по сценарию Кипреева — событие.

Геля исчезала из дома на целый день. Папа был странным: он будто отлучил мать от себя. Отлучил и работу — машинка в его комнате молчала. Ручка и карандаш бездействовали. К телефону не подходил, за редким исключением, когда мама очень уж настаивала или когда звонили Астаховы или Степан Константинович Бурков. Да, позвонил вдруг Ситников, и он с ним тоже разговаривал, даже повысил на Ситникова голос, как повышает голос на него самого Володя Званцев. Разговор шел о литературе. Похоже, что Ситников жаловался на свою судьбу и, кажется, еще на Ивана Ильича, директора клуба. Опять, наверное, Вадим напозволял себе в клубе. А ведь он уже имеет последнее серьезное предупреждение. Если бы не Чарушина, которая постоянно вытягивает его из различных историй, Ситников был бы уже вне клуба. Вася Мезенцев звонил. Этой весной в Доме творчества Вася вытащил письменный стол в сад. На вопрос любопытствующих отвечал: «Пишу «Вишневый сад». Свой». Вася заставил папу чему-то засмеяться. Недавно Мезенцев устроил в клубе «конкурс пирогов» и шахматный турнир — сборная писателей с женской сборной Москвы. Писатели проиграли. Чемпионку турнира парикмахер Вудис посадил к себе в кресло и сделал ей «на долгую память» прическу под названием «Филиппок». Мезенцев преподнес чемпионке пирог — победителя конкурса пирогов. Вера Игнатьевна Ковалевская звонила из книжной Лавки. Отец с ней разговаривал о книжных новинках. Кажется, даже пообещал навестить и поглядеть новинки. Все это со стороны отца вежливые слова, никак не связанные с выходом из квартиры, обещание дал Ковалевской из уважения к ней. Отец прочно поселился в кабинете — спал, ел, слушал маленький транзисторный приемник. Недавно выбросил в корзину для бумаг календарь. Мама решила, что он ошибся, сделал случайно. Вернула календарь на место. Но календарь снова оказался в корзине.

Отец перенес тяжелое заболевание — понятно, страшно. Геле было страшно, что такое случилось. Она нежно любила отца, и ей казалось, что, несмотря на постоянную занятость, и отец нежно ее любил. Сейчас отец словно их с мамой оставил, бросил. Они оказались наподобие календаря в корзине. И дом бросил, хотя постоянно в нем присутствовал. Но от такого присутствия — страшно даже в этом себе признаться — хотелось отсутствовать самой. Из-за отца! Было и еще одно, что отвращало Гелю от дома: Виталий Лощин. Мама считала его очень приличным молодым человеком не без способностей. У него действительно есть способности, и это самое страшное. Мама осуществляет Виталию протекцию. Надо знать маму. Делает это в противовес Рюрику. Геля не могла отделить Виталия от дома и от себя тоже. Он медленно, но верно обволакивал и ее. Сумел прилипнуть настойчиво, вежливо. Не хватало сил отстранить его, высвободиться из-под взгляда убедительных очков.

Он постоянно совершал различные предупредительные поступки. Маме через своего отца отремонтировал поломанные украшения. Достал пеструю французскую шерсть для вязания и тонкие спицы, пластинку-гигант маминого любимого певца Хампердинка, масло облепихи, достать которое невозможно, — для чего оно понадобилось маме, неизвестно, но понадобилось. Ездил с мамой в магазины и на базар. Выполнял разнообразные хозяйственные поручения. Он все знает и все умеет: замшу в чистку сдавать не надо, а надо чистить ее самому губкой над паром; чтобы не заболеть гриппом, нос надо промывать мыльной пеной; резиновые коврики нельзя класть на паркетные полы — паркет сгниет. И так далее и тому подобное.

Разговаривать с Рюриком по поводу Виталия Геля не хотела. Это могло окончательно восстановить против Рюрика маму. Тяжело с ними. С Лощиным тяжело, а с Рюриком тяжелее бывает. Виталий полезен маме, и, очевидно, по-настоящему. Во всяком случае, теперь гораздо больше, чем даже Геля. Геля просто бесполезна. Ей кажется, что между отцом и мамой скрыто происходят выяснения обстоятельств, возникших и не сегодня и не вчера, и в этих выяснениях Геля не должна принимать участия. Зачем? Отец и мать одинаково ей дороги…

На съемку выехали рано утром на мосфильмовском автобусе. Геля была в новом для нее коллективе актеров, гримеров, костюмеров, звукооператоров, осветителей, или, как их ласково называли, — светиков, бутафоров, реквизиторов. Забавно, что судьба посылала Гелю на съемку на тот самый завод, где совсем недавно работала Ксения и откуда она исчезла в направлении Пушкинских гор.

Ксения по-прежнему часто приходила из Михайловского в Тригорское. Из усадьбы в усадьбу. Шла через зимний день ближе к сумеркам. Сумерки заставали ее в пути. Прорезывались первые звезды и начинали свой разговор с землей, далекий и никем еще не разгаданный. Навстречу звездам вспыхивали огни в домах, в деревне за рекой. Горящие окна объединяют людей: ночное одиночество всегда страшит. Ксения идет вне светящихся окон: ее не страшит одиночество. Поднимешь голову, поглядишь на вершины темнеющих деревьев, и голова начинает кружиться. Анна Керн поднимала, вскидывала голову? К ней приплывали откуда-то издалека и уплывали куда-то вдаль беззвучные звуки?

Сегодня Ксения решила в Тригорском заночевать. Решение заночевать возникло неожиданно, как это и бывает у Ксении. Ей отвели комнату. Поздно вечером она стукнула в дверь, где жила семья смотрителя. Когда смотритель отозвался, Ксения извинилась и подозвала его жену.

— Случилось что-нибудь?

— Можно пройти по дому?

— Сейчас?

— Да.

— Пройди.

— Свеча у вас есть?

— Электричество есть, — и жена смотрителя хотела повернуть выключатель.

— А свеча?

— Есть и свеча.

Вынесла Ксении горящую свечу в простеньком подсвечнике, покрытом каплями застарелого воска.

Ксения взяла. Фитилек еще не разгорелся, и пламя едва держалось.

— Ключи от комнат возьми. — Жена смотрителя ушла и вернулась с ключами. — Со свечой осторожно.

— Не беспокойтесь.

— Зачем ты это придумала?

— Не знаю. Так случилось. — Когда она будет что-нибудь знать?

Дверь закрылась. Ксения осталась одна. Постояла в коридоре, отомкнула ключом первую дверь. Опять постояла. На Ксении был халат, который ей дала смотрительница, когда Ксения попросила разрешения заночевать. Это все неправда, что с ней происходит. Все это неправда… «Мой голос тих, и звучными струнами не оглашу безмолвия приют…» А может быть, она опять все превращает в игру? И нехорошо это. Нечестно. Играть так вот. «На светлое окно прозрачное спустилось полотно». «Вот краски, кисть и лира, учи меня, води моей рукой».

Скрипы, стуки дома. Дышат его стены. Лежит забавно вырезанная бумага между рамами окна. На ней сухой дубовый лист. Откуда этот лист здесь? Влетел через форточку? Где-то под снегом скамейка Онегина. Так захотел Пушкин, чтобы она была здесь, над самой кручей, над рекой. У этой скамейки стоял Онегин и судил любовь.

Пушкин выходил из Михайловского со своими неизменными друзьями — дворовыми собаками — и через боковую калитку спускался по тропе к Маленцу, а потом через лес шел к трем соснам, потом шел полем и сворачивал к Сороти, шел берегом, пока не доходил до отвесной кручи. Здесь собаки оставались его ждать. Пушкин взбирался на кручу и оказывался в тригорском парке у скамьи. Пушкин шутливо влюблялся в дочерей Прасковьи Александровны, хозяйки Тригорского, — в меланхолическую Анну, в веселую Евпраксию, в робкую Алину. Его это забавляло. Прасковью Александровну пугало.

Ксения сняла туфли и босиком пошла по согретым печным теплом доскам пола. Несла далеко перед собой свечу. Фитилек разгорелся, расползлись тени, задвигались. Ксения шла между ними. Они обступали ее, нависали с потолка, короткие и длинные, густые и прозрачные. Ксения приблизилась к настенному зеркалу, опустила на пол свечу и посмотрела на себя. Довериться интуиции, преодолеть пропасть. Интуитивное познание… Это сопричастность, озарение, и в этом озарении открывается смысл вещей, понятий, впечатлений. Да, да, смысл вещей, понятий, впечатлений. Человеческая личность — наивысшее достижение, а человек, не переставая, тоскует по совершенству, стремится включить в свое состояние весь мир. Володя сказал, что у нее много адреналина в крови, поэтому она легко возбуждается.

Поблескивало окно, закрытое полотном мороза, струился натопленный печью воздух, и время струилось, поскрипывало, шелестело, падало со свечи. Который час? Вечность. Ксения была всегда и будет всегда. Горит свеча, а где-то сгорает жизнь человека. Ксения его знает. Тяжелая ночь будет у каждого. Тонкая перемычка. Она постоянно соединяет разных людей в разное время. Ксения чувствует беспокойство этого человека, его сложную нравственную болезнь. «Возьмите свечу, — шепчет Ксения. — Я в таком спокойном доме, а ваш дом и вы сами неспокойны». Ксения видела в зеркале свои глаза. Видела себя, колеблющуюся в пламени свечи и в далеком, непонятном звоне опять, который, как и натопленный печью воздух, приятно струился в свободном пространстве. Черный силуэт Анны Керн, сделанный при свечах, хранится в Ленинграде. Как хорошо медленно жить в деревянном доме. Доски светлые, и на них сотни темных срезов от ветвей. Сотни глаз смотрят на мир. Дом смотрит на мир. И то, что Ксения здесь, было в ней постоянно от первого дня и будет постоянным до последнего. Все было, и все будет. Надо ждать и надеяться. И надо ждать любовь. Волшебную болезнь, когда не поднять даже к прическе слабых рук.

Ксения стояла — легкая, согретая, звенящая, счастливая от ощущения скорого счастья. Стояла, будто обнаженная, а может быть, так и было. Она этого не заметила.

О Тригорском Ксения написала на следующий день. И опять — стихотворение в прозе. Называлось, очевидно, несколько странно: «Который час?.. Вечность».

Утро было серым, какое бывает при мягкой облачной весне. Все дремали. Геля смотрела в окно. Но постепенно окна в автобусе запотели, смотреть было не на что, и Гелю тоже потянуло на дрему. Не заметила, как свернули с основного шоссе к заводу. Она окончательно сбросила с себя сон, когда автобус пересек железнодорожные пути и подъехал к заводоуправлению. Съемочную группу встретил директор картины, который приехал раньше и уже обо всем позаботился. Румяный человек с энергичными манерами, громким голосом и большими бакенбардами, без сомнения составлявшими его гордость. Присутствовала еще девушка.

— Инна Швецова, работник местного очага культуры, — отрекомендовал девушку директор. Потом сказал шоферу: — Ко второй проходной. — Подсадил в автобус девушку и сел сам, и начал показывать дорогу к проходной.

Странным было видеть близкий лес и одинокого туриста с рюкзаком. Куда и зачем он отправился в такую рань? За здоровьем? Куда и зачем отправилась Геля — за самоутверждением?

У проходной остановили. Директор в приоткрытое окно сказал дежурному: «Кино», важно качнул бакенбардами. Дежурный открыл ворота и пропустил.

Автобус въехал на территорию, опять пересек железнодорожные пути и покатил мимо больших корпусов. Геля смотрела с интересом. Для нее это был совершенно новый пласт жизни в новых для нее рабочих условиях. Около дверей одного из корпусов уже стояли машины осветителей, операторов и звукооператоров. Осветители разматывали кабели и протягивали внутрь корпуса. Этим же занимались и звукооператоры, только кабели их были значительно тоньше.

Съемка в фильме отличалась от игры в театре и на телевидении. И еще — такие необычные условия: завод! Гелю и остальных артистов провели в помещение, на дверях которого было написано «комната оперативок». Здесь лежали вещи группы — аппаратура, магнитофоны, мелкие приборы для подсветов, марлевые и пленочные, свернутые в трубки фильтры, мегафоны, металлические коробочки с запасными углями для осветительных приборов-дуг, коробки с объективами для кинокамеры. Были сложены рабочие куртки, синие сатиновые халаты, предохранительные каски, сапоги. Режиссер-постановщик взял мегафон и убежал в цех. Смуглый невзрачный человек, беспрерывно хватающийся руками, как он сам говорит, за селезенку. Никогда нельзя было понять, добрый он или сердитый, он был постоянно измученный. На все вопросы к нему ответ начинал: «Я вас умоляю».

Донесся его усиленный мегафоном голос:

— Товарищи! Приступаем к съемкам в вашем цеху! — Потом в мегафоне что-то булькнуло и уже тихо послышалось: — Я вас умоляю. — Но это он сказал в сторону. Очевидно, кто-то что-то у него спросил.

— Йорданова, — позвала Гелю костюмерша. — Переодеваться.

Геле выдали белую кофточку, синий халат, кожаные аккуратные сапоги, косынку. Костюмерша провела ее в соседнюю комнату, в небольшую библиотеку, в которой сейчас сидела та самая девушка из очага культуры. «Бывшее хозяйство Ксении», — подумала Геля. Библиотека временно была превращена в артистическую. Ксении здесь нет, Геля оказалась здесь — повороты судьбы. Угадай вот! Будет сейчас выглядеть как работница завода. Девушка ей кивнула, хотела, очевидно, подбодрить.

Геля надела кофточку, халат. Сняла замшевые сапоги и надела кожаные. Косынку сунула в карман халата. Гелю посадили «на грим».

Геля сидела «на гриме» и волновалась. Мысленно повторяла свой текст. Он нелегкий и для нее пока что совсем непонятный. Заучивала его механически, как заучивала иногда в школе урок по физике.

В библиотеку пришел ассистент режиссера.

— Йорданова готова? — спросил он, не переставая жевать резинку, которую жевал безостановочно с самого утра.

Если по внешнему виду решать, кто режиссер-постановщик, так это ассистент, и никаких сомнений: снисходителен, отечески добр, одет шикарно, только лет мало. На запястье болтается ридикюль — все «по форме». Далеко пойдет, как и Лощин.

Грим был готов.

— На съемочную площадку.

Гримерша под воротник кофточки подоткнула Геле полосочку марли, чтобы случайно не запачкать воротник гримом; и Геля с этой полоской так и пошла за ассистентом в цех. Переступила порог и увидела свою третью печь. Цифра три была написана на ней белой краской. Печь — огромная кастрюля, в которую сверху спущены большие электроды. Раскалены добела.

Стоял в цеху грохот. Да какой! Клокотало, трещало, выстреливало искрами, черным, желтым, белым дымом под самый потолок. Прорезая все вокруг молниями, сверкала из печи вольтова дуга. Так понимала Геля. Раскачивались тяжелые резиновые шланги, подключенные к электродам, мигали лампочки у самой печи на небольшом щите. Геля испугалась — что она может?.. Она еще ничего не понимает и пока не знает ни о заводе, ни о печах, ни о людях, работающих здесь. Зачем согласилась сниматься? Какое легкомыслие, как это несерьезно! Зачем режиссер выбрал ее? По каким признакам? Может, по просьбе Кипреева, потому что она дочь Йорданова? Мама говорила с Кипреевым по этому поводу? Но для Кипреева подобные разговоры не имеют никакого значения.

Краны курсировали под потолком цеха с двух сторон — возили плетеные корзины. Одна из корзин нависла вдали, раскрылась — рухнул поток металлолома. Из-под рухнувшего потока вырвался фонтан огненных брызг и полетели кусочки чего-то раскаленного. Яркие лампы кино в цеху почти не светили. Да и все кино, такое внушительное, впечатляющее своей аппаратурой где-нибудь в павильонах на съемках, здесь потерялось, сникло. Смещение масштабов. Большее должно быть выражено через меньшее. Кажется, что на это и рассчитывал в сценарии Кипреев, хотел показать в кино, как снимается кино на такого вот масштаба заводе. Но ведь все равно на все это есть третья точка зрения — и опять та же кинокамера. Значит, все-таки кино в конечном-то итоге. Или нет? Роль Геле толком не объяснили. Сейчас это она почувствовала. Режиссерская хитрость? Авторская хитрость? Скорее всего, авторская. Где-то Геля читала, что любой режиссер, который является на репетицию с законченным планом, — погибший для искусства человек. Только живая совместная работа есть движение. Эволюция. Может быть, режиссер или Кипреев хотят именно такой эволюции? Ну как тут сниматься — с подобной путаницей в голове?! Пропадешь.

Ассистент вел ее к месту съемки. Шум настолько был велик, что Геля не слышала ассистента, когда он пытался ей что-то говорить и показывать, а может быть, не понимала из-за его жевательной резинки. Обреченно шла за ним. Поднималась и спускалась по железным ступенькам. Все ближе к третьей электропечи. Геля попыталась отыскать глазами сталеваров. Не нашла. Кто-то на Гелю надел предохранительную каску. Каска свалилась на глаза, и Геля вообще перестала что-либо видеть. Когда она каску поправила, возле Гели было уже несколько человек. Один из них повел ее дальше. Он тоже был в каске. Геля узнала режиссера-постановщика. Шли около самой печи, от которой полыхало жаром и сухостью. Лесенка наверх, тоже охваченная жаром, и площадка. На площадке — большое обычное окно и толстая деревянная дверь. Режиссер открыл дверь и ввел Гелю за собой. Дверь закрылась, и наступила тишина и прохлада, относительная прохлада. Девушка в таком же синем халате и косынке сидела перед приборами. Геля поняла, что это пультовщица. Стрелки на шкалах приборов раскачивались. Геля узнала самописец, который упоминался в сценарии, телефон для переговоров с лабораторией. Горели надписи над большими красными кнопками: «выдвижение ванны», «подъем свода», «электроды».

— Обживайтесь, — сказал режиссер.

Геля хотела спросить его о возникших у нее сомнениях в отношении роли, но режиссер сказал:

— Лапушка моя, я вас умоляю. — Взялся руками за селезенку и ушел. Если печень справа, то селезенка, говорят, слева. Значит, все верно.

Геля и девушка-пультовщица остались вдвоем.

Пультовщица была маленького роста, крепкая, симпатичная, с густо-карими глазами и такими же карими ресницами. Один палец у нее был перевязан.

— Дома на кухне, — сказала девушка. И сказала для того, чтобы как-то успокоить Гелю. Геля действительно сосредоточила внимание на ее пальце. — А у вас зачем марля?

— Где?

— На шее.

— А-а… забыла убрать.

Геля убрала марлю, сняла каску, положила на подоконник. Щелкнула громкая связь:

— Катя, включи на два с половиной.

— Вас зовут Катей? Меня Гелей, а по сценарию я — Вера.

— Очень приятно. Устраивайтесь.

— Можно рядом с вами?

— Конечно.

Геля обратила внимание на плоский ящичек, прибитый к стене. Из ящичка торчала «Книга замечаний общественных инспекторов, регистрация несчастных случаев».

— Не страшно?

— Нет. Страшнее на кухне, — засмеялась Катя Мартынова и опять показала палец.

— В кино снимаюсь впервые. Страшно. — И Геля тоже засмеялась.

— Смотрите на печь. Все будет видно.

Сквозь окно внизу видна печь. Жерло ее было полностью открыто, и в него лопатами бросали коричневого цвета порошок. Геля увидела наконец сталеваров.

— Что они кидают?

— Марганец.

Около печи стоял ковш, наполненный водой. В него окунали инструменты, когда вытаскивали из печи. Ополаскивали в этой же воде руки и лица.

— У вас работала моя подруга, может, помните — Ксения Ринальди?

— Ксения Борисовна! Мы ее любили, хотя и побаивались.

— И я люблю и побаиваюсь.

— С вами легко. Будто сто лет вас знаю!

— Спасибо.

— Смотрите, смотрите! Будут вдувать кислород. Красиво. Наш бригадир Сережа.

— Который?

— В фетровой шляпе.

Среди сталеваров Геля без труда отыскала сталевара в обычной фетровой шляпе с круто загнутыми полями. К переднему краю шляпы прикреплены очки с синими стеклами. Такие очки лежали и у Гели в кармане халата. Их дал ей реквизитор. Очки на шляпе Сережи были подняты.

— Наша бригада ведет плавку. Сережа чувствует сталь интуитивно. У него большие способности. Он… знаете… Ксения Борисовна даже его выделяла. Он, как бы вам сказать…

Геля догадалась — Катя любит Сережу. Катя покраснела.

— Миша с Юрой… — Катя хотела переменить тему, — …видите, чуть правее? Помощники бригадира. Миша у нас художник-декоратор, делает эскизы и рисует из любой эпохи. Ксения Борисовна подарила ему книгу «Триста веков искусства».

Геля наблюдала за Сережей. Жерло печи было уже закрыто. Сережа отчетливо просматривался сквозь оконное стекло. Взял шланг с длинным наконечником, похожим на копье. Положил копье на правое плечо. Расставил ноги, уперся ими, махнул рукой, дал команду Мише и Юре. Помощники открыли печь, откуда ударило огнем. Сережа рывком вставил копье внутрь, окунул в кипящую сталь. Из печи веером хлынули брызги, охватили Сережу со всех сторон, и он пропал среди их бушующего пламени. Геля едва не вскрикнула от испуга.

— Возьмите очки. — Катя Мартынова предложила синие очки, которые лежали у нее на пульте.

— У меня есть.

Геля достала их из кармана халата, приложила к глазам. Теперь, среди бушующих искр, Геля снова увидела Сережу с копьем на плече, в фетровой шляпе, сдвинутой на лоб, и с опущенными очками. Он продолжал крепко упираться ногами и удерживать копье на плече. Завидная простота и естественность. В жерле печи всплескивалась сталь. Геля это тоже видела. Наподобие маленьких грибов. Они вырастали на поверхности огненной поляны и расплескивались, исчезали.

— Кип, — сказала Катя.

— Кип?

— Сталь кипит.

— Страшно.

— Страшно, если отгорит шланг и давлением кислорода его начнет мотать. Бешеный факел. Шланг не поймаешь.

— Зачем дуют кислород?

— Убыстряют плавку.

Оператор ручной камерой в самозабвении снимал, как Сережа вдувает кислород. Лез вплотную. Его вежливо отгоняли Сережины помощники.

Проехал кран, отчаянно сигналя, и привез подвешенный за цепь длинный красный огарок.

— На пятой печи меняют электроды.

Сережа перестал вдувать кислород, подбил пальцем шляпу кверху, поднял очки. Печь закрыли.

— Возьмут металл на анализ. Будет много углерода, опять дунут кислород, мало — добавят графита. Сережа умеет отгадывать, чтобы получилась норма.

— У него чутье на металл.

— Да. Я уже говорила?

— Только что.

— Ну конечно, только что… — Катя опять покраснела. Потом спросила: — А платья вы какие носите по длине?

— Разные.

— Мне миди не идут. Что поделаешь, рост у меня — сами видите. А в мини я вульгарная.

— Кто вам сказал?

— Сережа.

— Платье должно быть специально сшито, не просто подрезано. И надо научиться его носить.

— Как его носить?

— Как Сережа свою фетровую шляпу.

— Шляпу? А как он ее носит?

— По-моему, шутливо и для собственного удовольствия.

Кто-то застучал в филенку под окном. Катя наклонилась, повернула запорчик и открыла форточку. В проеме филенки появился Сережа. Лицо — в свежих каплях: Сережа только что ополоснулся водой.

Катя подошла к щиту, что-то с него сняла и протянула Сереже. Сережа поблагодарил улыбкой.

— Я вас узнал, — теперь улыбка была обращена к Геле. — Привыкаете?

— Стараюсь. — Геля улыбнулась. Сережина шляпа была густо покрыта остывшими искрами, которые превратились в серый пушок.

— Он взял марку, — сказала Катя, когда Сережа исчез.

— Марку?

— Ключ от напряжения. Печь отключена.

Геля заметила, как Сережа повесил ключ в цехе. Легко так взмахнул рукой.

— У меня на щите теперь нет марки, и никто, даже случайно, не включит печь. Она заблокирована.

— Катя, откуда Сережа меня знает?

— Вы же из «Реалиста»!

Геля была удивлена, что ее здесь знают. Было приятно, что знают именно ее — актрису театра «Реалист», а не дочь писателя Йорданова.

— Видели в «Короле Лире». Вы нам понравились.

— Что вы, Катя. Я средняя актриса.

— Мы часто бываем в вашем театре. Вы нам нравитесь.

— Кто это мы?

— Юра, Миша, я, ну и, конечно, Сережа. А где труднее играть — в кино или в театре?

— Я театральная актриса. На сцене все последовательно. Втягиваешься в роль. Зрителя чувствуешь, его присутствие. Партнер помогает, когда что-нибудь не ладится, не идет роль. У меня опытный партнер.

Катя кивнула.

— В кино все по кусочкам. Должна влюбиться в сталевара, а он еще и не появился на съемочной площадке. Похоже, сегодня меня тоже не снимут. Оператор печью увлекся. Завтра буду влюбляться, а может, и послезавтра.

Катя засмеялась:

— Давайте обживайтесь дальше.

— Катя, вы трусиха?

— А вы?

— Как вы догадались?

— Вы сами это сказали.

— Когда?

— Почти сказали.

Геля вновь глянула в окно. Поднятые из печи электроды, накаленные, огненные, висели над печью. Сережа с помощниками опять швырял лопатами в печь марганец. Быстро и ритмично.

— После отпуска так не получается: отвыкают без тренировки, — Катя поняла, что Геля любуется ритмом работы.

Потом Геле показалось, что она увидела Кипреева в рабочей форме и в каске. Рядом с ним был второй оператор, и тоже с камерой. Кипреев снимает то, что нужно ему, автору сценария. Может быть, и любовь пультовщицы Веры умышленно написана в сценарии как-то примитивно, традиционно? Потому что все это не основное?

— Вы знаете, что такое дельтаплан? — спросила вдруг Катя.

— Знаю. Прыгают с какой-нибудь скалы и летят на одном крыле.

— Сережа увлекается полетами на дельтапланах во время отпуска. Теперь приделал к крылу мотор и колеса. Мотодельтаплан. Говорит, что будет брать старт прямо с асфальта и летать среди городских птиц.

Кате нравилось рассказывать о Сереже. Она гордилась им. Геля подумала — если бы ей удалось все сделать просто перед камерой, все так, как у Сережи с помощниками, как это должно быть у Кати, потому что даже самый маленький эпизод имеет свой внутренний ритм. В филенку громко постучали.

— Вам, — сказала Катя.

Геля не поняла.

— Привыкайте. — Катя показала на запор у филенки.

Геля открыла филенку, получила от Сережи ключ-марку, надела его на втулку возле надписи «пуск». Серых пушинок на шляпе уже не было.

Во время обеденного перерыва Катя потащила Гелю в столовую не только пообедать, но и познакомиться с остальными ребятами.

— Они вам понравятся.

— Они мне уже нравятся.

Миша и Юра захлопотали около Гели. Поудобнее усадили, чтобы проходящие мимо «трудящиеся с подносами» случайно не окатили щами. Юра перекинул через руку бумажную салфетку, смешно изогнулся, спросил:

— Чего угодно-с? Подать пищевую карточку научно-исследовательского института удобрений и ядов?

— Юрка, прекрати. Наши соседи — этот институт. Вот ребята и веселятся — продажа яда за углом.

— Мне как всем, — ответила, улыбаясь, Геля.

— У нас аппетит суровый. Сосиски с ядом запросто.

— Вы ее не смешите, ей надо грим сохранить.

— Грим смеха не любит, — кивнул Юра. — Он любит… а что он любит? Он кефир любит. Кефир на закуску годится?

— Годится.

— Может, ко-ко-ко?

— Что это?

— Вареные яички.

— Кефир.

— Миша, скачи за кефиром.

Миша, пожалуй, из всех самый младший, худенький, без спецодежды, сбегал в буфет и принес поднос с бутылками кефира и стаканами. Юра открыл бутылки, обтер горлышки бумажной салфеткой, разлил кефир по стаканам. Залпом выпил, погладил себя по животу.

Пришел Сережа с длинной лентой чеков, и теперь уже все ребята с подносами отправились получать обед. Вернулись, притащили много еды.

— Это еще не все, — бодро сказал Юра. — Потом будем пить чай с антоновскими яблоками.

— Антоновскими? — удивилась Геля.

— А что! Собственность этого чуваринского воротилы, — показал Юра на Мишу. — Имеет сады, огороды с корнеплодами, покосы с сенокосами, километра два речки, причем судоходной, гречневую крупу, ядрицу конечно.

— Мать живет в Чуварине, недалеко от Ельца, — объяснил Миша Геле. — Присылает яблоки.

— Ага. Погуще и пожирнее.

Обедали весело. Разговор перешел на Катю Мартынову.

— Мартын у нас миллиметровщик.

— Почему миллиметровщик? — спросила Геля.

— Очень точный. Песочные часы.

— Попробуй не докинь одну лопату в печь…

Сережа меньше всех принимал участие в шутках. Ел в основном молча. Сказал:

— Катик, катни мне нож.

Нож был один на всех. Катя с готовностью передала его Сереже.

— Вы знаете, у кого хранятся ножи? — обратился Сережа к Геле.

Геля не поняла вопроса.

— У кассирши. Кого полюбит, у того на столе будет нож.

— Кого же любит кассирша? — спросила Геля.

— Его, — Сережа показал на Юру, — поэтому я и пришел с ножом.

Геля вспомнила, что у Сережи вместе с лентой чеков был в руках и столовый нож, когда он пришел от кассы. Но тогда Геля не обратила на это внимания.

— Странно, любит меня, а нож принес ты, — покачал головой Юра.

Геля взглянула на Катю. Катя смотрела на Сережу своими густо-карими глазами.

В конце обеда грызли почему-то сушки. Ломали их на спор — кто возьмет сушку в кулак и сумеет разломить ее меньше чем на четыре части. Никому не удалось: сушка распадалась на четыре и больше частей.

Вернувшись домой, Геля, не вступая в длинные разговоры с мамой: «не устала», «всем довольна», «ты помнишь Ксению Ринальди? Она там работала в библиотеке», — быстро заглотнула подогретый ужин и прошла к себе в комнату. Зажгла настольную лампу, начала раздеваться, чтобы лечь спать. Медленно разделась, легла.

В квартире тишина. Геля смотрела на слабый свет настольной лампы и видела свет клокочущего металла. Он остался у нее в глазах. Кип — новое для нее и сильное слово. Потом взглянула на маленький цветной комочек своего белья, брошенный в кресло. Подумала — какая это, в сущности, незначительная, хрупкая преграда между женщиной и мужчиной.

Геля натянула одеяло до подбородка. Лежала в тишине. Прекратились даже мамины обычные телефонные разговоры. Геля вдруг вполне реально ощутила одиночество и примитивную зависть к Кате Мартыновой, к мальчишескому братству, которое Катю постоянно окружало.

Геля вытянула ногу из-под одеяла и, как делала еще в детстве, надавила ногой на кнопку выключателя настольной лампы.

Рюрик и Леня шли по бульвару к Никитским воротам.

— Рюрик, ты действительно хочешь устроить шествие, карнавал?

— А что? Я такой. Васю Мезенцева подключу. Он тоже мальчик-хулиган.

— Ты и Волкова сделаешь хулиганом.

— Разум к чувствам свести должно и с ним соединить, чтобы он в страсти воспламенился. — Рюрик поддел Леню под мышки. Леня от неожиданности подпрыгнул посредине бульвара на удивление прохожим. — Любовь есть склонность духа к другому кому. А ты сидишь, как дрова.

— Где?

— В редакции, напротив Зинаиды. Февралик пугливый. Ты ведь в феврале родился?

— Ну тебя!

Когда пришли к Никитским воротам, Рюрик и Леня немного постояли в садике перед храмом. Рюрик приспустил на глаза шапку, чтобы, как он сказал, отодвинуться от окружающей современности, покачивал удовлетворенно головой.

— Выразительное место. Вот бы где сыграть. На фоне деревьев, храма. Волков появляется из гущи карнавала на лошади, потом соскакивает, и начинается спектакль у древних стен. Люди полезли на крыши автобусов и троллейбусов. Усеяли балконы домов. Запрудили улицы..

— Рюрик, остынь.

— Мне ль удержать свой шаг перед угрозой тщетной. Мне ль славой пренебречь, свернуть с тропы победной!

— С тобой страшно.

— А ты не пужайся. Стой разинув рот.

— Я готов славой пренебречь.

— Не отпущу, не ной. Иди торгуй пончиками. Это не страшно.

— У меня газета на руках.

— Не с тем автором работаю. Надо было ориентироваться на Лощина, уголовничка с отмычкой.

— Вот-вот. Ориентируйся.

— Знаешь, что я прочел в тетради старика Нифонтова? Вино должно быть хорошо сложенным. Спектакль разве не складывается, как вино? Из фрагментов, частей, мизансцен. Сложится, будет гармоничным, даже третий акт. Большинство лучших вин получается не от одного сорта винограда, а из сочетания сортов винограда. В мадере их пятнадцать. А? Ленчик? Везет тому, кто сам везет!

От Никитских ворот они двинулись по направлению к Литературному клубу.

— Мы не должны терпеть великого несчастья, Леонид. Было бы несправедливо. Хотя все бывает. Царь Алексей Михайлович платил комедиантам по грошу в день.

— Царь Петр подарил одному актеру свою шпагу.

— Так вот, вперед, Ленчик, за шпагой!

У клуба они встретили Лощина: он только что вышел из дверей, застегнутый на все пуговицы, деловой, аккуратный. Рюрик подошел к нему и что-то сказал в самое ухо. Лощин быстро повернулся и пошел от Рюрика. Потом, сверкнув очками, крикнул высоким, почти женским голосом:

— Шиза!

— Что ты ему сказал? Пригласил в соавторы?

— Так… мое обычное дюле.

Лощин шел, постепенно успокаиваясь. Что это с ним опять — он должен научиться воспринимать Рюрика. Он еще обыграет этих летописцев, сомкнет челюсти. Сам Цезарь присваивал себе чужое, подписывал своим именем! Они думают, что опрокинули его повозку, как бы не так! И не надо нервничать впредь ни при каких обстоятельствах. Глупо выглядит это.

У дежурного администратора Рюрик спросил об Астахове, здесь ли он. Сегодня Астахов дежурный член правления.

— Принимает с двух часов.

— Меня он примет сейчас.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся администратор.

— Конечно. Я из династии Рюриков. Но знаете, чего мне не хватает? — Рюрик доверительно склонился к администратору: — Нулей в зарплате.

Астахов принял Рюрика и Леню, хотя он и был занят: через несколько минут должно было начаться совещание — отчет кафедры творчества Литинститута.

— Буду краток, Лев Иванович.

— Да. Пожалуйста.

— Позвоните в Моссовет. Потопчите почву.

— Зачем?

— Как зачем? Вы мою идею знаете? Поддержите!

— Вы что, уже и в Моссовете были?

— Челобитную подал. Пяток улиц прошу и площадь.

— Рюрик, вы опасный человек. Экстремист.

— Они тоже почему-то так считают.

— Почему-то?

— Да, почему-то.

— Рюрик, не валяйте дурака! Карнавал требует большой и серьезной подготовки. Вы лучше меня понимаете. Погу́бите пьесу! — Астахов рассердился.

— Лев Иванович, а у Мейерхольда — массовое действо, участвуют все присутствующие. «Земля дыбом».

— Леня, а вы что молчите? — вместо ответа Рюрику Астахов обратился к Лене.

— Я?.. — Леня пожал плечами. Он был согласен с Астаховым, но признаться в этом боялся: Рюрик — друг, да и жить еще хочется.

— Леня, вы же разумный человек.

— Он все, все соображает, Лев Иванович.

— Он-то соображает, а вы?

— Карнавал может решить проблему третьего акта. Извечную проблему теории драматургии. Вы же этим озабочены на всех драматургических совещаниях. Мы начинаем спектакль обычно, а кончаем конем! Горожане ликуют, море удовольствия. Многие дети впервые видят живую лошадь! Возьмем всех на вилку!

— Рюрик!

— И драматургия спасена.

— Рюрик, вы…

— Шиза.

— Гм.

— Это не вы сказали, Лев Иванович, это я сам сказал. — Рюрик помахал рукавами своей блузы. — Пора умолкнуть и уходить, ибо умолчанием называется неоконченный разум в слове. Жаль, что товарищ Мейерхольд многое сделал до меня.

Рюрик и Леня вышли из кабинета Астахова. Рюрик тут же потащил Леню в кофейный зал — вдруг там Мезенцев. Мезенцева не было. В кофейном зале сидела Надежда Чарушина в шевровой юбке и в почти мужской рубашке. На шее — легкий шарфик с брошью работы палехских мастеров. Рядом с ней сидела жена Буркова Людмила Александровна в костюме цвета давно завядшей герани и в огромном, отстающем от шеи, полосатом галстуке. В смысле одежды Людмила Александровна виртуоз похлестче, чем Пытель. Бурков, очевидно, где-нибудь занят в клубе, и Людмила Александровна сидит, ждет его: любимое занятие некоторых жен — караулить мужей.

Чарушина, как правило, проводит время в клубе в маленькой угловой гостиной на втором этаже. Нравилось писать в этой гостиной стихи. Днем — угловая гостиная всегда свободна, вечером — в ней проводятся заседания, творческие встречи. Надежда любила клуб. Ей хорошо здесь писалось в привычном, устоявшемся для нее ритме. Я руку протяну, чтобы нащупать нужную строфу. В лице моем рассвет, а значит, и строфы рожденье. Я зачерпну поток стиха — не мучь меня, мое стихотворенье. Самое трудное добиться соответствия, соответствия между тобой и словом, твоим будущим стихом. Мы вместе на снег глядели, потом ты сказал: «Прощай!» Дано ли мне будет найти смешливые щеки мои в этом белом пейзаже лжи.

В привычной гостиной Чарушина добивается соответствия, как ей кажется, находит «цветущую провинцию своего поэтического царства». Испытывает счастье. Она дома здесь, в своем царстве.

Чувство дома, своего поэтического царства, все и решает, предопределяет. Если это чувство потеряно — потеряна удача, гармония формул и звуков, гадательность.

Потом Чарушина спускается из угловой гостиной в кофейный зал пить кофе. Завершение ее рабочего дня. Последние с кем-нибудь беседы, последние встречи, последняя выкуренная сигарета. Может быть, дорогу преградит Вадим Ситников. Чарушиной он необходим, необходима его язвительность. Его слова всегда заставляют задуматься, проверить написанное. Вадим часто обижает, но он всегда настораживает. В его душевной разорванности, потерянности, одичалости скрываются странные истины, пугающие многих. Пугает Ситников специально, защищается от окружающих, от повседневности. Чарушина его никогда не пугается. И он это знает. Бывает с Чарушиной, чаще чем с другими, естественным, нормальным.

— Надя, — обратился Рюрик к Чарушиной, — влюбите в себя гражданина по имени Виталий Лощин.

— Зачем? — Чарушина не спеша курила сигарету.

— Сам по себе он никогда не погибнет.

Чарушина подняла палочку мундштука. Дым нитью устремился к потолку, завязался в забавный вензель. Чарушина молча смотрела на вензель, будто пытаясь его понять. Рюрик разогнал дым, помахал опять же рукавами своей блузы.

— Сотворите персонально для меня, Надя.

— А вы персонально меня оставите в покое?

— За мной не пропадет.

— Подумаю.

В зале клуба показался Вельдяев с несчастным лицом. Жизнь печально гнала этого человека по одному и тому же кругу, с каждым годом измучивая его еще больше и окончательно лишая возможности сделать хотя бы одно-единственное в жизни дело — написать работу о Бунине.

— Надя, струны ваших скифских глаз…

— Боже, Рюрик…

— Да. Во мне этоГО есть. Шарм.

Рюрик поклонился Бурковой.

— Людмила Лексанна, мы туточки озорничали словами, так не берите всерьез. Простокваша, знаете ли.

Друзья медленно шли по улице.

— Не к Йордановым ли опять навострился Лощин? Он у меня жить не будет. Слушай, давай повалим за этой лошадью. Узнаем только. Где ее взять?

— Рюрик, нам дадут, в конце концов, по пятнадцати суток.

— Нет, не с тем автором я работаю.

Время для Гели вело отсчет дней — театр, съемка фильма и, конечно, Виталий Лощин, который все настоятельнее утверждался в доме. На покровительство мамы он пытался ответить заботой о Геле. Не ухаживал, это он прекратил, но старался помочь в чем угодно — подгонял такси, если Геля опаздывала на съемку, встречал, если она задерживалась на съемках и поздно возвращалась, покупал билеты на выставки и вернисажи, на которые Геля не ходила, где-то доставал для нее косметику, потому что уже знал номер ее помады и любимую краску для век. В общем, пользовался случаем, что Рюрик насквозь был занят Волковым. «А может, и не только Волковым», — думала Геля, но в то же время понимала, что это с ее стороны, наверное, несправедливо по отношению к Рюрику. С Лощиным Геля не знала, как быть, что лучше — когда Лощин пытался ухаживать или когда он вот так помогал. Но был у Гели теперь и ее собственный, изолированный от всех мир — работа в кино. Каждый съемочный день доставлял подлинное удовлетворение, потому что это был ее собственный день, принадлежал только ей. Геля не торопилась домой. Что ждало дома? Что хорошего? Она с удовольствием приезжала в цех на съемку. Она ничего и никого уже не боялась — ни пальбы электродов, ни всплесков кислородных искр, ни разъезжающих под потолком мостовых кранов, ни кассиршу в столовой, хозяйку ножей, ни режиссера, ни даже Кипреева. Партнер из Казани попытался было приударить за ней. Худенький и спокойный Миша сказал, чтобы она этого баритона навялила горячей лопатой, если потребуется. Но подобного не потребовалось.

Как она играла роль, она не знала — так ли по сценарию или не так. Фильм — цепь событий в их естественном состоянии, объявил наконец Кипреев свое кредо (он так и выразился — кредо). Увеличительное стекло, которое показывает, где кончается искусственность и начинается искусство. Где есть сила творческого натяжения и где этой силы нет. Поэтому и название «Тетива» — сила и бессилие. Значит, в чем-то Геля оказалась права. Но ей во что бы то ни стало хотелось выбраться из искусственности в искусство, из бессилия в творческую силу. Выберется ли? Ничего нельзя понять в искусстве наедине с самим собой. Сказано ведь.

Кипреев снял ребят. Вот им ниоткуда и никуда выбираться не надо было: у них всегда максимальное натяжение. Как Сережа скачивает шлак! Геля любовалась вместе со всеми. К длинному шесту Юра прикрепил кусок обычного полена, расколотого пополам; Миша одним быстрым движением открыл печь — это было вообще его обязанностью: открывать и закрывать печь, — и Сережа начал острым краем полена сгонять с кипящей стали шлак. Руки ходили ритмично и легко, полено касалось точно кипящей поверхности. Шлак падал в огромную шлаковницу раскаленными хлопьями. Оранжевый талый снег. Сережа будто забавлялся им, ловил оранжевые хлопья, лепил из них в шлаковнице сказочную башню, которая, остывая, делалась таинственно красной и время от времени выпускала из своих недр красные облака. Геля не понимала, почему не горит полено.

— Оно горит, — сказала Катя. — Вам только не видно.

— Почему сразу не сгорит?

— Сережа не дает, он его не окунает. Полено должно летать в печи, но не плавать.

— Да. Оно летает, — согласилась Геля. — Дельтаплан.

Катя засмеялась.

— Я тоже летаю. Занимаюсь в клубе аэробной гимнастики: танцы в ритме диско.

В короткий перерыв между съемками Сережа повел Гелю пить газированную воду. Сверху, на автомате воды, стояла пачка поваренной соли и Лежала чайная ложка. Сережа зацепил на кончик ложки соли и всыпал в стакан к Геле.

— Зачем?

— Напиток металлургов.

— Чтобы долго не хотелось пить?

— Да. Особенно летом.

Сережа был высоким, выше, пожалуй, Рюрика. У электропечи рост не был заметен, но когда Сережа стоял перед Гелей, она каждый раз обращала на это внимание. От Сережиной одежды постоянно исходил жар печи, плавки. Геля подумала, что ее шерстяное платье в «Короле Лире» — чепуха, даже совестно об этом вспоминать.

Геля совсем недолго побыла с Сережей у питьевого автомата, потому что пришел Миша и повел Сережу смотреть пробу плавки. Но Геля запомнила короткое время, когда она и Сережа пили из стаканов напиток металлургов. Так же запомнила, когда сквозь филенку принимала от Сережи ключ-марку и Сережа забавно взглянул на Гелю из-под своей шикарной шляпы.

Гелю взбудоражила новая и совершенно для нее непривычная обстановка. И как же Геля обрадовалась, когда мама сообщила:

— Тебе звонили со студии.

— Что сказали?

— Просмотр материала в половине седьмого. За тобой заедут какие-то ребята. Да, совсем забыла, лично Кипреев просил еще передать, чтобы ты их на студии опекала. А то ведь на «Мосфильме» ничего не стоит заблудиться.

На «Мосфильме» действительно бытует шутка, что среди сотен его комнат есть одна, которую до сих пор никто не может найти.

— Мама, адрес ты ребятам дала? Не забыла?

— Конечно.

— Умница, мамочка. А в каком зале?

— Назвали как-то странно.

— Тогда я знаю.

Геля засуетилась, решила переодеться. На заводе почти всегда была в рабочей одежде, а ей вдруг захотелось одеться так, как она умела одеваться. Захотелось — и все. Убежала к себе в комнату. Начала с прически. Волосы сегодня не лежали. Волосы, между прочим, лежат по погоде — Геля давно обратила на это внимание. Ровных прядей сегодня не получалось. Немного краски вокруг глаз. Совсем немного. Геля подобрала серьги. Потом позвонила в театр и уточнила — да, она сегодня свободна. А вот Рюрик наметил чтение «Волкова». Кажется, сегодня. И потом Рюрик желает окончательно решить, кто дает площадку, кто будет играть. Геля позвонила Лене.

— Собираемся в семь, — сказал Леня.

— Жаль.

— Ты не свободна?

— Немножечко не свободна.

— Не волнуйся. Возьму бандита на себя.

Леня настоящий друг: поможет, ни о чем не спрашивая, ничего не уточняя.

— Но я все-таки постараюсь быть, — сказала так, потому что боялась Рюрика.

Надо сесть, успокоиться и ждать звонка. А пока достала пьесу Лени. Рюрик поручил ей роль Матрены Кирпичевой. Матрена Кирпичева занята заводами. Совпадение? Итак, заводчица Матрена Кирпичева. Выплавка серы. Ну вот, не хочешь, а оно все рядом. Выплавка… Хватит же наконец. Что Матрена говорит мужу «Я вас эстимую» (уважаю). Братьям: «Я вас мепризирую» (презираю). А это что? «Сантирую к тебе» — чувствую, взываю. Рюрик недавно заявляет — ты, Гелечка, у нас парадоксовая: от горчичников замерзаешь… Она бы с удовольствием сыграла Троепольскую. Судьба актрисы. Умерла в театре, в гримерной. Что Гелю смущает — она до сих пор как-то не чувствует будущий спектакль в целом. Его форму. Но не признается в этом до конца, даже самой себе. Рюрик со своим диктаторством невыносим. А не думает ли он пригласить Дроздову на эту роль? Уж тогда даже Геля найдет в себе силы, чтобы снести им головы обоим! Секир-башка, как говорили в детстве. А пока что надо учить роль Кирпичевой, добывать себе успех. Лощин прав. Что он делает в их семье? Добывает успех, действует, как бульдозер. Володя Званцев часто говорил об истинах. Какие истины у Гели? Через какие истины она прошла в жизни? Или она что-то путает, истина должна быть одна. Об этом надо бы поговорить с Володей, да страшно: отец не может с ним справиться, а куда уж Геле выяснять, спорить. Ксения боится Володю? От него убежала? Не выдержала? Спряталась?

Чего Геля сидит и разглагольствует? Роль бы выучила, как подобает. Крика не оберешься от Рюрика. А как она относится к Рюрику, если серьезно подумать? Не хотелось сейчас думать серьезно о Рюрике. Надо бы роль несколько раз переписать — тогда запомнит. Вот о чем следовало бы серьезно подумать. Ну почему она такая бездарь! Косметику смыть, а? Макияж?

Сережа был в своей шляпе с круто загнутыми нолями. В том месте, где крепятся очки, видны были две дырочки.

— Надо ехать на студию, — сказал Сережа и для чего-то поспешно сдернул шляпу и даже сунул ее в карман куртки.

— Мне передали. Будут смотреть материал, снятый в вашем цехе.

— А нам покажут? Не выгонят, знаете ли, вежливым манером?

— Если позвали — не выгонят. Когда выгоняют, то без всяких вежливых манер. Это я так, между прочим.

— Одним словом — кино, — улыбнулся Сережа.

Геля быстро собралась.

— Вы только не теряйте меня из виду на «Мосфильме».

— А что? Опаснее, чем в нашем цехе?

— В чем-то. Даже значительно. Все носятся — напоминает тонущий корабль без шлюпок.

Геля крикнула маме, что уходит, и захлопнула дверь квартиры. Сереже сказала:

— Наденьте вашу шляпу.

— Вы серьезно?

— Конечно. Вы даже не представляете, Сережа, как она вам идет. Погодите, на это еще обратит внимание Кипреев.

Сережа вытащил из кармана куртки шляпу, надел. Родео, да и только. Все так гармонично, надежно.

В «Жигулях» сидели Катя, Миша и Юра. Сидели на заднем сиденье. Сережа распахнул переднюю дверцу для Гели:

— Прошу в нашу «тумбочку».

Геля поздоровалась с ребятами. Ей радостно ответили.

— Я вчера разломил сушку на три части, — сказал Миша.

— Ходит в героях!

— Сколько он их перевел, — улыбнулась Катя.

— Еле успеваем поедать, — пожаловался Юра. — Грызем и грызем, как суслики.

— Важен результат, товарищи грызуны, — солидно заявил Миша. — Короля играет окружение.

— Да, результат всегда важен, — улыбнулась Геля. — Даже для короля.

Сережа тем временем обошел спереди «Жигули», сел на водительское место. Помог Геле застегнуть страховочный ремень.

Около парадных дверей стоял Лощин. Он умеет неожиданно появляться. Удивленно посмотрел на Гелю в машине. Геля сказала Сереже:

— Поехали.

Сережа точно почувствовал, что Геля хочет отделаться от взгляда стоящего у парадного человека, рванул «тумбочку» и быстро включил ее в поток городского движения.

— Где будут показывать материал? — поинтересовалась Катя. — Я слышала, на «Мосфильме» тридцать пять разных залов.

— В яичном зале, — ответила Геля.

— Ко-ко-зал, — засмеялся Юра.

— Неужели на самом деле есть такой зал? — удивилась Катя.

— Есть. — Геля смотрела в нем свои кинопробы. Зал соответствует названию, потому что обит для акустики бумажными формами для хранения яиц.

Выехали на набережную. Вода в реке была темной, зимней. На одиночных льдинах сидели вороны, плыли по течению. Геля подумала о себе — тоже плывет в своей жизни куда-то по течению.

— Ребята, так я говорю? — то ли спросила, то ли сказала Катя.

— Говори.

— Ангелина Артемьевна, нас просили вам передать, — начала Катя необычно торжественно и тут же быстро добавила: — Вы только не спешите отказываться.

Геля через плечо вопросительно взглянула на Катю.

— Не спешите, — повторила Катя. — Наш художественный совет приглашает вас, уважаемая Ангелина Артемьевна, руководить нашей театральной студией. На заводе которая.

— Где студия? — все-таки переспросила Геля.

— На заводе.

Геля растерялась. Продолжала вопросительно смотреть на Катю.

— Мы вас просим, — сказал Сережа. — Как заинтересованные зрители.

— Но поймите, я…

— Не отказывайтесь. Очень просим.

— Никогда ничем подобным не занималась.

— Теперь попробуйте.

— Нет, нет. Актриса я… про таких в театрах говорят — трудяга. Знаете? Шпала.

— Не знаем и знать не хотим, — запротестовал Юра. — Я правильно говорю, ребята?

— Абсолюмант! — засмеялся Миша.

— Вот, слово чемпиона сушек. В переводе нуждаетесь?

— Нет, — улыбнулась Геля. — Но… завод далеко, почти за городом. И все-таки потом… театр у меня, не забывайте.

— «Уймитесь, сомнения… страсти», — пропел Миша.

— Ребята, хватит, — сказал Сережа. — Разговор серьезный. Геля, вас будут возить.

— Я никогда подобным не занималась. Это действительно серьезно.

— Вот и вы подумайте серьезно. «Тумбочка» в вашем распоряжении.

— За рулем — автоакробат, — добавил Миша. — И воздухоплаватель.

— Нет. Вы все-таки не понимаете всей серьезности. — Геля волновалась. — Опыт, методика, характер надо иметь соответствующий.

— Не понимаем? Очень даже понимаем.

— Я не гожусь. Нет. — Внутренне улыбнулась: автоакробат — автородео.

— Об этом судить не вам.

— Меня плохо знают.

— Знают достаточно.

— Где?

— На заводе. Теперь окончательно все узнали.

— Да кто все? — упорствовала Геля.

— Ну все, — упорствовала и Катя.

Поздно вечером Геля разговаривала по телефону с Леней Потаповым.

— Леня, я бездарь? Скажи правду? Неудачница и все такое.

— Почему ты волнуешься?

— Откуда ты знаешь?

— Ты забыла, что мы с тобой знакомы с октябрят?

— Ленечка, я измучилась. Я… Ленечка…

Геля могла так говорить только с Леней. Ей казалось, что она заплачет от одиночества, от зависти к Кате Мартыновой и еще от чего-то необъяснимого, но очень для нее грустного.

— Леня, что мне делать?

— Начни все сначала.

— Не понимаю. С октябрят, что ли?

— Свою личную жизнь. Я очень хорошо к нему отношусь, ты знаешь. Но ты начни сначала и так, как тебе хочется, а не ему.

— Ты о ком говоришь?

— О Рюрике, конечно.

— Сначала?..

— Помучай его как следует. Может быть, он очеловечится.

— Я не умею мучить.

— Научись.

— У кого?

— У него самого. Ты его любишь?

Геля не знала, что ответить.

— Любишь. Я ведь знаю. Ты должна быть счастлива.

— С ним?

— Вообще. Ты заслуживаешь счастья.

— Думаешь? Счастья в ком или в чем?

— Как ты сейчас похожа…

— На кого?

— На Ксению. Не удивляйся. Вы совсем похожие и совсем разные, когда звоните мне по телефону.

После разговора с Леней Геля прошла к себе в комнату и, как это делала в последние дни, медленно разделась. Особенно медленно, будто вслушиваясь в себя, что-то проверяя. Легла. Долго лежала, не засыпала. После разговора с Леней ей сделалось легче, потому что твердо знала: не умеет никого мучить. Но достаточно ли этого, чтобы руководить студией, даже любительской? Смешно. Что-то будет…

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Артем дважды укладывал чемодан — хотел уехать. Сам. Есть в средней России городок под забавным названием Ратный Двор. Расположен на песчаной речке Ивне, на которой стоит водяная мельница, одна из последних в округе. Вплотную к ней примыкал густой сосновый лес, в нем добывали смолу. В городке был постоянный запах смолы и муки, исходивший от мельницы, зазелененной ряской и кувшинками, причалившими к мельнице и вставшими на якорь красноватыми, опущенными на глубину стеблями. Артем был в Ратном Дворе давно, очень давно — на практике в местной газете. Часто прерывалась подача электроэнергии. Артем всю ночь вместе с немногочисленными сотрудниками крутил за большую рукоятку машину, а утром в городке появлялся сделанный вручную тираж. Артем не чувствовал усталости, отправлялся на мельницу, садился около ее огромного колеса, слушал, как оно купается в реке, и постепенно, сам не замечая, задремывал. Артема и сейчас обволакивало запахом свежей муки и смолы. Запахом ряски и кувшинок. Казалось все это чем-то несбыточно прекрасным.

Он уедет в Ратный Двор, туда к себе, совсем молодому, к литературной молодости. Инициатива на его стороне. Повернет за рукоятку печатную машину? Сможет? Он все про себя узнает там, где начинал. Была очевидность всего, и был здравый смысл во всем, но он тогда этого не понимал. Впервые в жизни толкнул босыми ногами гончарный круг в старой хибарке гончара и пробовал мять в руках глину; пил воду со дна реки, узнал, что такое листья мать-и-мачехи: одна сторона листа всегда теплая, другая — холодная. На квартире у хозяйки подружился с молоденьким любопытным петушком. Он ходил за Артемом, иногда даже в редакцию. На мельнице Артем воровал для него горсти зерна. Сидел по вечерам в тесном бревенчатом кинотеатре, в котором скамейки чем дальше от экрана, тем были выше. На последнюю скамью надо было не садиться, а вспрыгивать.

Каждый имел веточку полыни от блох, которые в то лето терроризировали городок.

Блохи в основном жили в земляных полах. На протяжении сеанса в кинотеатре пахло полынью. Опять от этого в памяти возникало что-то несбыточно прекрасное. Трещал движок, и в городе знали, что идет кино.

Городок был в лесу, далеко от железной дороги. Три раза в неделю прилетал гидросамолет, садился на небольшое озеро, откуда вытекала Ивня: привозил пассажиров, почту. Самолет прикрепляли у берега веревкой к вбитому в землю колышку, будто привязывали козу. И он тихо ходил на этой веревке в ожидании обратных пассажиров и почты. Билеты на самолет продавались на почте в окошке, над которым от руки было написано «Пользуйтесь услугами малой авиации» и нарисован самолет, похожий на этажерку, поднявшуюся в воздух. Был в городке пожарный сарай. Он стоял на высоком месте, имел пожарную вышку. С нее круглосуточно обозревал местность дежурный пожарник. В сарае были новенькие пожарные машины. Вышка одновременно сделалась ориентиром и для малой авиации: по ней заходили на посадку. Гидросамолет всегда пролетал низко над вышкой и приветствовал покачиванием крыльев дежурного. Возле пожарного сарая собирались девушки: приходили сюда потанцевать, потому что здесь имелась радиотрансляция и удобная для танцев площадка с красивым видом на местность. Однажды вся танцевальная площадка оказалась участницей тушения пожара. Вместе с пожарными «площадка» села на машины и выехала на «очаг загорания». Артем тоже попал на него с танцев. Он когда-то танцевал, любил танцевать. Теперь в это не верилось.

Ночью к городку причаливала, вставала над ним на якорь, как огромная кувшинка, луна. В речке и в озере бесчинствовали, веселились лягушки. Пахло свежими травами, дули ночные ветерки, гасли в домах огни — окно за окном, — до полного всеобщего покоя. В этом городе была поразительность добра, открытости характеров и какой-то согласованности, всеобщности. Он был искренен, природен. Он был постоянной величиной. И в нем было все, чтобы такой постоянной величиной остаться, чтобы сохранить, уберечь свою неизменчивость, свою, может быть, наивную прямоту и надежду. Артем вспомнил слова Ситникова: молитва — это безмолвие. Артему нужно было сейчас безмолвие.

Уже дважды Артем решал ехать в Ратный Двор и перерешал или недорешал, не знает. Постыдно сидит дома, мучает себя, мучает других. Тамара волнуется. Волнуется Геля. Его любимым занятием стало что-то вспоминать: детство, юность. Когда мы несчастны, слабы, выпали из жизни или просто забыты, мы любим вспоминать углубленно и одиноко. Юность — это возмездие, как заметил Ибсен. Время ушло, силы, настроение ушло. Сидит, оправдывает безделье. Перелистывает себя туда и сюда, не знает, на какой странице остановиться. Володя Званцев утверждает — вы, Артем Николаевич, уже здоровы, совершенно здоровы, постыдно здоровы.

В кабинет вошла Геля в халате и в прозрачном клеенчатом колпачке: будет принимать душ.

— Папа, письма.

Положила перед ним письма.

— Что тебе в жизни интересно? — неожиданно спросил он.

— Мне? — Геля напряглась.

— Да. Тебе. — Отец смотрел на нее устало и, как показалось Геле, с раздражением.

— Папа, ты сейчас будешь несправедлив.

— Убеди меня в этом.

— Я не актриса, или так: плохая актриса. Ты прав, — вдруг сказала Геля. — Если бы не ты, меня бы давно выгнали из театра.

Геля удивительно была похожа на него. Геля — это он. Как он раньше не догадался!

— Папа, я тебя ни в чем не обманываю. И никогда не обманывала!

Он сказал:

— Я эгоист с тусклыми мыслями.

Геля присела на подлокотник кресла, обняла отца.

— Все пройдет, вот увидишь. Ничего мне не нужно — ни театра, ни успеха. Я рожу тебе внука.

Артем не предполагал, что простые слова дочери могли возыметь на него такое действие. Оказывается, есть в его семье такие простые слова. Он все больше убеждался, что Геля — это он. И она рядом с ним, как это было и в клинике. Совсем уже самостоятельная. Окончательно.

В коридоре раздался звонок. Геля встала с подлокотника кресла. Пошла в коридор, глянула на себя в зеркало, сняла с головы колпачок, открыла дверь.

Перед Гелей стояли Володя и старик Нифонтов. Геля поняла, что это и есть Володин план и он уже в действии. Подходящее ли время?

Геля вернулась к отцу:

— К тебе Володя.

О старике Нифонтове ничего не сказала — пускай скажет сам Володя. Убежала в ванную.

Накануне Володя был у Саши, имел с ним беседу.

— Требуется Гиппократ.

— А точнее?

— Твой старик. Уговори поехать со мной в один дом.

— Не поедет. Куда, собственно?

— К Гелиному отцу.

— Зачем?

— Надо.

— Дед человек трудный. Может и обидеть. Его надо понимать.

— Они подходят друг другу.

— Попробую.

— Очень рассчитываю на твоего старика — сверхприродная сила, первоатом.

Переговоры со стариком закончились быстро и успешно, потому что старик решил кое-что на свой лад.

Теперь они вдвоем стояли перед Йордановым на пороге его комнаты.

— Извините, что без предупреждения, — сказал Володя.

Артем смотрел на старика Грана. Его внешность поражала.

— Мне хотелось, чтобы вы встретились, — Володя показал на Грана Афанасьевича и на Йорданова. Чтобы снять некоторую неловкость, добавил: — Моя интрига.

Артем Николаевич и Гран Афанасьевич пожали друг другу руки. Артем усадил старика в кресло, сам сел за свой стол. Помолчали..

Гран Афанасьевич медленно обвел взглядом книжные полки, сказал:

— Живете среди книг. Счастливый человек.

— Вы полагаете?

— А вы так не полагаете?

— Нет, отчего же. Стараюсь ценить это счастье. — Артем хотел, чтобы в разговоре поскорее принял участие Володя, но Володя этого делать пока что явно не собирался.

— Впрочем, я тоже счастливый человек. Позвольте взглянуть на книги?

— Конечно.

Старик поднялся с кресла и подошел к полке, на которой стояли трехтомник Данте, Еврипид, Овидий, «История» Геродота, письма Томаса Манна, Шелли, лекции Ключевского. Старик взял письма Томаса Манна. «Неужели будет говорить о литературе?» — испугался Артем. Ну никак не хотелось: старик смущал своим строгим академическим видом.

— Вам не нужны очки? — спросил Артем.

— Обхожусь. Спасибо.

Старик начал просматривать книгу, совершенно не смущаясь тем, что он гость и к нему приковано внимание.

При появлении Грана Афанасьевича Артем подумал: с какой целью Володя привел старика? Знахарь? Иглоукалыватель? Гипнотизер? Заклинатель? Экстрасенс? Кто там еще? Но теперь засомневался. Может быть, знаменитый книжник, букинист?

Володя из портфеля, который держал в руке, с большой осторожностью достал странного вида бутылку. Она светилась тускло и таинственно.

— Нужны рюмки, Артем Николаевич.

Артем растерялся: Володя, сам того не подозревая, подтвердил его веселую догадку — все-таки знахарь! Но Володе Артем подчинялся безоговорочно, и если Володя спрашивал о рюмках, то их следовало принести. Тамара ушла в магазин. В квартире была тишина.

Артем отправился в столовую, принес рюмки.

— Не годятся, — забраковал Гран Афанасьевич.

Отложив книгу, пошел в столовую и выбрал прозрачные из тонкого стекла. Потребовал салфетку и протер каждую рюмку, придирчиво рассматривая на свет. Салфеткой вытер руки и заставил вытереть Артема и Володю. Достал из кармана штопор — по виду такой же старый, как бутылка, — и медленно вкрутил в пробку. Володя хотел помочь старику. Старик молча отстранил его. Не взбалтывая бутылки, вытянул пробку.

Артем наблюдал с каким-то детским внутренним трепетом. Радостно вспомнил, как Пушкин назвал штопор витой сталью, пронизывающей засмоленную главу бутылки. Гран Афанасьевич — его движения, молчаливость, внушительный и даже загадочный вид произвели на Артема сильнейшее впечатление. Он понял — перед ним личность. И эта личность богата жизнью и в своем прошлом, и в своем настоящем.

— Вино делал я сам. Ему больше сорока лет.

Взял бутылку, наклонил над первой рюмкой. Потекла плотная темная струйка. Было отчетливо видно, как распределялась и занимала рюмку. Доставляло дополнительное приятное волнение. Вино приковывало к себе, гипнотизировало. Прошлое на глазах становилось нынешним.

Когда старик влил в каждую из рюмок вино, он поставил бутылку на стол, в центре. Сели вокруг стола — Артем на свое обычное рабочее место, Володя старику и себе придвинул кресла.

— Испанцы называют вино молоком старости, — сказал Гран Афанасьевич. — У этого вина длинная дорога.

— В сорок с лишним лет?

— Да.

— Но что-то зависит от местности? — спросил Володя.

— Все та же дорога.

— Хорошее вино — законченный исчерпывающий образ, — сказал Артем, разглядывая на свет рюмку. — Сплетение сущего.

— Настоящая красота должна быть непроницаемой, — заметил Володя.

— Боитесь красоты?

— Нет, красивости, Артем Николаевич. Она себя окончательно изживает. Все, что явно, то плохо.

— Мы говорим о красоте, — сказал Гран Афанасьевич, — а не о красивости, как вы соизволили заметить. Явная красота питает талант художника, красивость — истощает.

Володя не рискнул спорить с Граном Афанасьевичем так, как он спорил с Артемом Николаевичем.

Открылась дверь кабинета. Геля. Она успела принять душ, привела себя в порядок. Увидела на столе бутылку и рюмки.

— Что это?

— Ничего, — ответил Володя. — Мы пьем вино.

Гран Афанасьевич с тех пор часто навещал Артема.

Геля любила, когда приходил старик. Геля готова была поклясться, что они помимо разговоров о событиях эпохи, об исторических параллелях, о черных дырах в небе и черных дырах даже на солнце, за счет чего, оказывается, солнце и выделяет энергию, о редких книгах потихоньку попивали любимое лекарство старика — «Серсиаль». Говорили они о таком понятии, как «последние усилия». Старик считал, что нет ни первых, ни последних усилий, а есть постоянные усилия. В постоянных усилиях для человека лучше всего выражаются время и скорость жизни.

Тамара Дмитриевна тоже любила, когда приходил Гран Афанасьевич. Вместе с ним в дом входил покой, ослабевало напряжение их жизни. Тишина становилась естественной, не гнетущей. Тишина в кабинете Артема. Старик говорил Тамаре — каждый человек рано или поздно проводит переоценку жизни, и не смерть — жизнь есть испытание мужества. У каждого должно быть немного плохой погоды.

— Он умирал, — волновалась Тамара. — Не могу я теперь не следить за его здоровьем.

— Следить нужно, — говорил старик, — но есть люди, которые не выносят, когда их при этом беспокоят. Жизнь — не зрелище и не праздник, а трудное занятие. И, знаете ли, труднее всего жить по своей душе.

— Но его ничто не интересует. Даже самое для него важное — работа! Это болезнь.

— Почему болезнь? Артем Николаевич решил подумать. Позволю заметить, выбрать время — это значит и сберечь время. Не торопите события. Вино лежит в темноте, в покое и достигает вершин.

— Но так можно на всю жизнь остаться, простите, в подвале.

Тамара верила Грану, но продолжала звонить специалистам-психологам, экстрасенсам, консультировалась с гомеопатом — Степа Бурков устроил. Его соседом по даче был знаменитый гомеопат. Артем ни в чем не препятствовал, но от встреч категорически отказывался. Грубо прикрикнул на Тамару, и, как ни странно, Тамара обрадовалась: что-то живое со стороны Артема.

Однажды старик Гран появился с не меньшей торжественностью, чем он появился в первый раз. Принес старый журнал. Назывался «Виноградарство и виноделие». 1904 года издания.

— Продемонстрирую документ, — сказал Гран.

Артем с готовностью кивнул. Привык, что все, о чем говорит старик Гран, интересно и важно. Так получалось.

— Я вам прочту обращение к русским виноградарям и виноделам Льва Сергеевича Голицына.

Только теперь старик счел возможным принести этот журнал, значит, решил, что наступило время для подобного прочтения. Артем, по его мнению, научился слушать.

— Восьмого сентября 1903 года праздновалось двадцатипятилетие деятельности Голицына по виноградарству и виноделию, — сказал Гран Афанасьевич. — На третий день праздника Лев Сергеевич обратился к собравшимся чествовать его виноградарям и виноделам с речью, — старик Нифонтов не спеша раскрыл журнал на нужной странице и, как всегда без очков, начал читать:

— «В жизни есть известные предания, известные приемы, которые применяются в расчете, когда хотят кого-нибудь чествовать. Вступает на службу человек — его чествуют, оставляет службу — его чествуют, получил человек коллежского регистратора — его чествуют, а если получил Станислава — подавно. Вот и со мной случился такой пассаж. Оказывается, что третьего дня ровно двадцать пять лет, как я сделал первое бордо, или первую бурду, и со всей России сошлись меня чествовать: Кавказ, Крым, Херсон, Москва, Петербург, Казань пришли смотреть на мое сияющее лицо и пришли с адресами по моему адресу. Я их всех выслушал. Прекрасно написано. Уж больно, господа, вы умеете хвалить: ты то сделал и это сделал, одним словом, я прекрасно понимаю, что я такой-сякой и, конечно, могу только сказать «спасибо». Но я доволен, что вы приехали не для того, чтобы слушать собственные речи, которые, по правде сказать, и мне ужасно надоели, но чтобы с вами говорить, вам показать, что было сделано, и подумать с вами, как идти вперед. Мы все, господа, верим в русское виноделие, это будущее богатство России, но нам нужно сплотиться, чтобы создать это богатство. Если бы наше поколение этого и не достигло, то уже нашим детям во всяком случае откроется горизонт, что делать, так как мы им укажем путь и дадим метод».

Артем все с большим вниманием слушал, что читал старик Гран.

— «Наша слабость заключается в том, что мы себе не верим. Мы читаем иностранные книги, мы слушаем иностранных людей и на место критики — отступаем перед ними с благоговением. Петр Великий был велик — иностранцы у него служили, но никогда они не были самостоятельны.

Чтобы получить хорошее вино, нужны подвалы, нужен правильный уход, а главное — нужно создавать людей. Сколько будет стоить человек, столько будет стоить и вино».

Гран остановился в чтении. Несомненно для того, чтобы Артем особенно ощутил эти слова. Артем ощутил. Он их уже знал из тетради Грана. Когда читал «Виноградный сад», подумал тогда о Паустовском. И сейчас вспомнил Константина Георгиевича, подумал о нем. Подумал и о себе.

— «Значит, возьмемся за дело, но, чтобы дать возможность действовать, нужно прочистить дорогу, которая прорезана глубокими пропастями и загромождена глыбами. Под этими словами я подразумеваю фальсификацию…» Немного пропущу. — Гран взглянул на Йорданова. — Разговор о вине сугубо профессиональный.

— А о фальсификаторах?

— И о фальсификаторах, — сказал Гран Афанасьевич. — Я читаю вам два последних абзаца. «Вот, господа, вы в своих адресах говорили, что вы думали, я же вам говорю то, что есть. Если я что-нибудь сделал для русского виноделия, то уж это время прошло… Давайте вместе работать без отдыха, без передышки… — Глаза старика Грана блеснули. Определенно. — Работать без передышки, насколько у нас хватит сил при создании нового виноградарства».

Йорданов сидел неподвижно, слушал. Впервые слушал за много лет так внимательно. И о чем? О виноделии. Как будто это… Но ведь действительно — о виноделии.

— «Господа, — продолжал читать Нифонтов. Он был сейчас взволнован не меньше Артема, кажется. Хотя то, что он читал, он читал, очевидно, на протяжении всей своей жизни. — Господа, — повторил Гран, — поднимаю бокал за Русь, которую мы обязаны — для осуществления ее идей — сделать богатой. Второй бокал — за исполнение этой мысли, за вас, господа, и кончаю ваши приветствия и мое — словами: «За работу!»

Гран закрыл журнал. Возникло молчание. Потом Артем спросил:

— Вы много выпустили из речи Голицына сугубо профессионального?

— Нет. Не много. Я откланиваюсь. Вам пора отдохнуть от меня.

Артему подумалось, что старик Нифонтов уйдет от него теперь надолго.

Вечером заглянула Наташа Астахова. Это было удачным завершением дня: Артем говорил — Наташа слушала. Артем рассказывал ей о старике Гране, а может быть, и о себе.

Молодежная театральная студия находилась в Центральном доме культуры завода. Современное здание, в огромных окнах которого отражался мягкой акварелью завод. Акварель медленно плыла большим и тоже современным кораблем, слегка дымя трубами и помигивая цветными огнями. Интересно, Ксения обратила на это внимание? Оператор, как понимала Геля, обратил внимание: снял корабль для кинокартины. Когда в яичном зале смотрели первый материал, Кипреев похвалил оператора, сказал: «Именно так, в такой манере, вы должны снять промышленную Москву — ЗИЛ, часовой завод, шарикоподшипниковый, кондитерскую фабрику».

По фасаду Дома культуры тянулись широкие, чисто вымытые ступени, все чисто мыть — страсть на заводе. По ступеням поднимаешься к стеклянным бесшумным дверям с резиновыми манжетами. Просторная гардеробная с пылеулавливателями и бактерицидными лампами, которые включают на ночь для дезинфекции. Холл. В нем, высаженная в бочонки, застыла березовая роща. В роще стояли садовые скамеечки и столики. Была сделана и горка из цветов. Ну, а главное в Доме культуры, конечно, зрительный зал на тысячу мест. С Гелей ходили Инна Швецова из библиотеки и директор Дома культуры — бодрый человек на коротких ножках, который был совершенно не в ладах с произношением некоторых букв; трудно было даже понять, каких именно.

— Сценэ. — Он изо всех сил топал по сцене маленькими ногами, проверяя ее прочность. — Вивоснэй свэт. — Включал выносной свет. — Бэстрое одеванье. — Показывал за сценой помещение для быстрого переодевания и при этом пытался преодолеть имя и отчество Гели. Но получалось что-то невообразимое, состоящее из сплошных букв «э».

В «Реалисте» не было таких просторных помещений для быстрого переодевания. Два огромных зеркала. Директор подошел к одному из них и придирчиво рассмотрел царапину, провел по ней пальцем, покачал головой. Это был хозяин. Пошли дальше, но он все еще оглядывался на царапину.

— Пожэрный зэневис. — Он попытался продемонстрировать пожарный занавес. Ему было приятно удивлять Гелю. Инна, как могла, переводила Геле то, что говорил директор. Он решил продемонстрировать акустику. Взобрался опять на сцену и начал бегать по ней из конца в конец, на этот раз почти бесшумно, шепотом произносил — Тэрь-бэ-рэрь, — чтобы Геля послушала, как это звучит в зале. Очевидно, хотел произнести «Три-ри-рирь», популярное среди актеров упражнение на подвижность языка. Так, во всяком случае, решила Геля.

На секундочку прибежала из цеха Катя Мартынова.

— Поглядите всё! — Снова убежала. Ключ-марка почему-то был у нее в руке.

Геля с удовольствием осматривала Дом культуры. Зал и сцена с портальной аркой поражали. Сцена была обработана тонированным уплотнителем, в зале тоже имелись пылеулавливатели, а нумерация рядов была сделана крупно на стене специальной фосфоресцирующей краской. Это уже роскошь. Геля надеялась — вдруг найдет на сцене гвоздь? Не нашла. Как же, у такого директора найдешь!

Директор показал комнату, где прежде работала молодежная студия. Геля была потрясена — афиши, графики репетиций, эскизы костюмов. Студию возглавлял заслуженный работник культуры РСФСР. На афишах и программках стояла его фамилия — Грачев.

— Умер на семьдесят втором году жизни, — сказала Инна.

— Он создал студию?

— Да.

— Тогда при чем здесь я! — испугалась Геля. — Разве я могу заменить Грачева? Почему сразу ничего не сказали!

— Присматривались к вам. На ваши спектакли ходили.

Геля покачала головой.

— Провели меня.

— Ребята вас полюбили.

— Я не преподаватель. Инна, вам-то хоть это понятно?

— Не бойтесь. Все будет абсолюмант, как говорит наш декоратор Миша.

— Ксения вот не выдержала, ушла.

Геля не забыла, что при разговоре с Ксенией по телефону, когда узнала, что Ксения работает на заводе электрических сталей, воскликнула: «Ты шутишь!»

— Ксения Борисовна мечется. Такая натура.

— У меня нет натуры.

— Совсем другая.

— Ничего подобного.

— Другая. Вы вся другая.

Геля вдруг подумала — и Леня говорит: «Вы совсем похожие и совсем разные». Другая, вся другая! И жить она будет по-другому. Она закончила ГИТИС, где ее учили навыкам преподавания. Надо только все вспомнить. Даже конспекты лекций не выбросила. Поискать надо. Не найдутся — пойдет в родной ГИТИС. Свои не оставят в беде.

Геля начала знакомиться с фотографиями актеров, эскизами декораций — работы Миши. Оказывается, Инна окончила кроме библиотечного техникума театральный факультет народного университета культуры. Когда Грачев умер, возглавила студию. Ни одного спектакля поставить не сумела, занималась с ребятами только декламацией, речью, ритмикой. Постепенно студия начала распадаться.

В комнате висели афиши: «Иркутская история», «Два цвета», «Золушка». Геля рассмотрела афишу, в которой говорилось о забавном вечере под названием «Кто из гоголевских героев?».

Что тут еще висит, в театральной комнате? Схемы упражнений для танцев. Вальс, казанова, сударушка, буяна, липси, курские ритмы. Последнего танца Геля не знала, хотя по танцам в театре считалась специалистом.

— Инна, в студии все танцуют?

— Почти все. Что-что, а танцевать они любят. И хореограф у нас хороший. Танцевала в ансамбле Моисеева. Ведет занятия и по аэробной гимнастике.

На столике лежала программка «Беда от нежного сердца» В. Соллогуба.

— Последняя постановка Грачева, — сказала Инна.

Директор периодически исчезал и снова появлялся.

— Эмеется нэбэльшая костэмэрная. Костюмы для танцэвального энсамбля. Смотрэть будете, Энгэлина Артемовнэ.

— Нет. Спасибо, — поспешно поблагодарила Геля, еле сдерживая улыбку.

— С хэрэографом мы вас пэзнакомим.

— Спасибо.

Висели схемы на внимание, распределение внимания на несколько предметов. Что за распределение внимания на несколько предметов? Качается маятник, показывают какую-нибудь картинку и произносят несколько фраз. Надо отвечать на вопросы: сколько раз качнулся маятник, что было нарисовано на картинке, какие фразы произносились.

— Есть инфирмациэнно-метэдические бэллитени.

Инна смотрела на Гелю и тоже улыбалась. Понимала, о чем думала Геля. Нетрудно было понять. Может быть, Ксения и сбежала от всего этого изобилия? Геле дали бюллетень. Она его раскрыла. Первая глава называлась «Свободное время молодого человека».

— В вэшей работе поможет.

«Подготовленные мероприятия, в которых человек лишь созерцатель, слушатель, — не дают должного эффекта. Чтобы способствовать формированию ведущих сторон личности: мировоззрения, нравственности, необходимы гибкие взаимосвязи пассивных и активных форм воспитания, — начала читать не без страха Геля. — Такая целесообразность позволяет не только дать определенные знания, но и воспитать степень убежденности в них, позицию личности в коллективе, способность применить знания в своем поведении, дать стимулы к интеллектуальному развитию».

«А я сама не отстала интеллектуально от запросов времени?» — подумала Геля. Сюда надо привести Леню, Володю Званцева с его воспитанием воли, с его целесообразностью. Убежать, пока не поздно? Пока плавят сталь? Тихо так исчезнуть? Ксения ведь исчезла тихо.

Инна Швецова опять угадала Гелины мысли.

— Не волнуйтесь. Зачем вы волнуетесь?

— Конечно, — неопределенно сказала Геля.

— Здесь вам будет хорошо, я же сказала. Чем мне вас еще убедить, какими доводами?

— Верю. Будет ли ребятам хорошо со мной? Как я понимаю, Грачев был опытный человек.

— Опыт приходит. Было бы желание. Мы отгадали в вас желание.

Геля была убеждена, что сейчас заинтересованы именно в ней и что авторитет, имя отца ничего здесь не значили. Она свободна, самостоятельна. Полностью. Впервые в жизни. И даже от Рюрика…

Как всегда испугалась признаться в этом самой себе, но это произошло. Личная жизнь сначала!

Студия собралась в субботу.

Сели в зрительном зале, в котором была освещена только сцена, пустые ряды кресел уплывали в темноту.

Геля любила пустой зал, она его не боялась. Он был немым и незрячим, а значит — нет боязни общения «здесь, сегодня, сейчас», когда ты актриса и когда надо начинать действовать на сцене, играть. Сейчас надо было действовать совсем в ином качестве.

В записях своих студенческих лекций Геля прочитала о молодом режиссере Питере Бруке, что когда он, совсем молодой режиссер, оказался лицом к лицу с группой любителей, он вынужден был нафантазировать себе несуществующий триумф, дабы вселить в себя уверенность, в которой обе стороны нуждались в равной мере.

Вселить триумф!

Сумеете, Энгэлина Артемовнэ!

Ребята расположились плотной группой. Геля стояла перед ними. В туфле у нее, под левой пяткой, был пятак — нет гвоздя на сцене, на актерское счастье, будет пятак в туфле на счастье начинающего режиссера с несуществующим триумфом.

Геля о студии пока что не говорила ни дома, ни в театре, даже Лене, потому что Леня, сам того не желая, мог проговориться Рюрику: Рюрик, он ведь постоянно угнетает, если он что задумал.

— Ты где пропадаешь? — спросил Рюрик. — Не доищешься тебя.

— Пропадаю, — уклончиво ответила Геля.

— Сколько можно быть пультовщицей?

— Бери выше, я уже не пультовщица.

— Ну, крановщицей, мне все равно.

— Мне не все равно, — опять уклончиво ответила Геля.

— Тут дело, а она в игрушки играет.

— В игрушки играешь ты один.

— Это как же?

— Из Волкова устроил для себя игрушку, в конце концов. Вот так — парнишК.

Рюрик начал орать, еле его успокоили. Как говорится, спасибо людям.

Дома Геля самым внимательным образом перелистала книги о театре Станиславского, Мейерхольда. «Режиссерские уроки» Вахтангова. То, чем она занималась в ГИТИСе для сдачи экзаменов. Сейчас занялась этим для себя.

Нашла и еще конспекты лекций на темы: «Воспитание актера», «Развитие произвольных движений», «Роль и образ». Поговорила с Астаховым, как бы между прочим, не открывая причин разговора: Астахов давно преподает в Литинституте, он многое знает и умеет в плане педагогики.

Астахов спросил: «Зачем тебе это?» — «Для себя», — ответила Геля.

Это было правдой, это становилось ее делом. «Не бойся обнаруживать своих сомнений, — сказал Астахов. — И почаще проверяй себя собою же».

Геля теперь стояла перед ребятами.

И, не посоветовавшись предварительно ни с Рюриком, ни с Леней и не обнаруживая сомнений, решилась и сказала, вернее, ответила на первый же вопрос ребят к ней:

— Поставим новую пьесу, которую никто еще не ставил.

— Никто? Свободная как птица?

— Свободная. Еще в работе, правда, но скоро будет готова.

— Есть-то она есть, но кто нам ее дасть, — весело пробасили с задних рядов.

— Автор. Представьте себе, — засмеялась Геля, но все же удивленная своим бодрым заявлением в отношении пьесы. — Из рук в руки дасть.

— Где мой слуховой аппарат!

— Если автор не дасть пьесу?

— Съедим его на зуб! — опять весело басом с задних рядов.

— Премьера только у нас?

— Да. Только у нас, — кивнула Геля.

— Контрамарки не выдаются. Вход строго по билетам.

— О чем пьеса? Справимся?

— Важно, чтобы зрители организованно сошли с лестницы в раздевалку.

Сыпались вопросы и шутки. И все же Геля испытывала испуг и неверие в себя — проверь себя собою же — как в возможного режиссера. Но тем не менее бодро продолжала:

— Повторяю, спектакль только у нас. И мы справимся. Должны. Пьеса на русском историческом материале. Кстати, герой — бывший заводских дел мастер.

— Кто же это?

— Основатель первого отечественного театра Федор Волков. Вы уже играли русские водевили. Это в чем-то нам поможет.

— Я играла Дарью Семеновну в «Нежном сердце», — сказала Сима Воробьева из отдела главного механика.

В разговор вмешалась Инна Швецова:

— Катю Мартынову уговаривали сыграть в «Нежном сердце» Катерину Ивановну. Способная ведь девушка.

— Она у нас на дельтаплане летать собирается, — уточнила Сима Воробьева.

— С чего бы это? — опять кто-то с задних рядов.

— Случэйность, — ответил Миша-декоратор.

— Прэднэмэрэнная, — сказала Сима.

— Прошу вставить в пьесу эпизод, как я разламываю сушку на три части, — не успокаивался Миша.

— К ней самовара тебе не надо? Евлашин позаботится.

— Сказано же — водевиль из нашей заводской жизни. Кип-кип!.. Кап-кап!..

Геля все больше успокаивалась в этой непринужденной атмосфере: молодой начинающий режиссер лицом к лицу с группой любителей.

— Ребята, помолчите же наконец! — попросила Инна. — В особенности кто там басом…

У Гели будет нелегкий разговор с Рюриком по поводу пьесы, но она чувствовала себя готовой к разговору. И это приятно радовало. Леня ее поймет и поддержит. Геля не сомневалась. Хватит рюриковской суматохи, базарности, и если они все хотят, чтобы спектакль на самом деле получился, пусть серьезно отнесутся к предложению Гели. Рюрик может здесь ставить спектакль. Она даст ему сценическую площадку и актеров. Смешно и странно: ее театр, она главреж, худрук.

Геле на минуту сделалось даже не просто страшно — жутко. Она поняла всю меру ответственности перед собой, перед ребятами, с которыми она начнет работать, перед будущими зрителями. Ведь театр — Чудодействйе! А не нафантазированный триумф.

Леня недавно сказал Геле: «Ты все можешь». Она не хочет больше только созерцать и слушать, как опять же сказано в «Свободном времени молодого человека», она хочет формировать ведущие стороны своей личности, воспитывать в себе степень убежденности, свою позицию в коллективе. Только не потерять при этом чувства юмора. Надо бы купить фонарик и секундомер. Когда-то учила монолог: «О Сократ! Я умираю! Пробуди во мне мысль! Зарони идею!» И Сократ заронил идею. Но Геля держит ее пока что в глубочайшей тайне: хочет окончательно увериться, убедиться, проникнуться идеей до конца. Спектакль о Федоре Волкове — музыкально-танцевальный! Не прямая драматическая пьеса! Нет и нет. Почему? Ребята в студии хорошо танцуют, владеют пластикой, занимаются ритмической гимнастикой. Есть опытный хореограф. А как естественно встанет на место красочное шествие, карнавал! И долой рюриковщину! Импровизация, фантазия, танец. «О Сократ! Что такое танец?» — «Танец это вкус и яркость. Упругость и самозабвение. Состояние ослепительной саламандры. Стихия живая и дивная!» Но пока что Геля не чувствует сил на подобную смелость, не чувствует уверенности в своей правоте. Главное — это ее мысли, ее переживания; никем не надиктованные, никому не подчиненные. Но пробовать, искать, репетировать — это значит думать вслух.

Везет тому, кто сам везет, — любит повторять Рюрик.

Может быть, Геле, в конце концов, и повезет, потому что она сама повезет. Подлинное желание, а не заданная цель. Не стремление к успеху, а стремление к себе. И уже только подобные соображения доставляли ей радость, далекую, может быть, от воплощения.

Но реальностью было пребывание в новом качестве, на совершенно новом витке жизни.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Леня положил на стол шариковый стерженек. Хотя уже и провели первую читку, Леня сейчас вдруг совершенно явно ощутил, что пьеса еще не сложилась, что она не готова. Спешить нельзя. Рюрик спешит, гонит. Леня обводил кружочками порядковые номера сцен, перечислял их, смотрел, какую вычеркнуть, какую подсократить или переставить. Надо самому пытаться выстроить сюжет. Исправляя одну из реплик Волкова, когда Волков сидит перед Екатериной II и отказывается от дворянства, Леня подумал: а почему Федор должен быть похожим на Рюрика? Откуда взялось? От кого пошло? От самого Рюрика, от кого же! Всем втолковал, что он — это Волков, и в первую очередь Лене. Втолковал, приучил так думать. Не оставил никакой возможности думать иначе. Рюрик навязал Лене собственного Волкова — какого-то якобинца или маленького капрала, что ли. Леня насилует свою природу, свое ощущение и понимание Волкова, идет против правды. Где истинный Волков, который желал служить искусству без громогласности? Жизнь была в театре и ни в чем ином. Отказался от ордена, от дворянства, от заводов, наконец. Хотел, чтобы люди через театр могли бы «восчувствовать» красоту и любовь. Его братья тратят деньги на модные чулки, пряжки с композицией, калмыцкие тулупы, Федор выписывает из заморья театральные книги, клавикорды и скрипку. Когда обнаруживает, что денег на все это не хватает, закладывает лисью епанчу и красный суконный плащ. Он живет, ликует в искусстве, но не вещает. Театр надо «восчувствовать».

Лене необходимо немедленно переговорить с одним человеком, сообщить ему то, что он задумал. Проверить себя, свое решение, которое должно было во многом изменить пьесу, ее направленность, ее характер.

Вначале Леня хотел позвонить этому человеку по телефону, но потом понял — следует встретиться. По телефону всего не объяснишь.

Леня шел к Зине Катаниной. Зина жила на Октябрьской площади. Выйдя из дома, он пожалел, что не отмыл пальцы от пасты своего стерженька и не почистил ботинки. Когда впервые Леня попал к Зине, отец ее весьма неодобрительно посмотрел на его ботинки. Или это показалось? Конечно, отец Зины военный, преподает в академии.

Леня сел в метро и поехал по кольцевой линии. Правильно он поступает, что едет к Зине сейчас? Но вагон метро двигался помимо Лениной воли и помимо его сомнений. Леня доехал до станции «Октябрьская», вышел на площадь. Постоял просто так, чтобы протянуть время. И все-таки направился к большому угловому дому, в котором жила Зина. Походка его была решительной поначалу, но чем ближе подходил он к дому, тем шаг становился неопределеннее. Откуда у Лени взялась убежденность, что он может явиться к Зине без предварительного звонка по телефону? Откуда? Не отдает ли это нахальством? И очень смущали ботинки, в которых он должен был предстать перед Зининым отцом.

Подошел к подъезду, постоял, чтобы опять протянуть время, и поплелся обратно на улицу. Отыскал телефонную будку. На будке с видом хозяина сидел кот, свесив длинный скучный хвост. Леня, прежде чем закрыть за собой дверь в будку, хвост кота убрал — загнул наверх. Сам кот этого делать не собирался.

Диск автомата вращался с трудом. Его подморозило. Кот перегнулся, начал заглядывать к Лене в будку.

— Некрасиво, — сказал Леня коту.

Голова кота исчезла, снова появился хвост.

Трубку сняла Зинина мама. Леня поздоровался, долго извинялся, что звонит поздно, хотя еще не было и девяти. Мама, конечно, удивилась — какое же это позднее время? Потом трубку взяла Зина.

— Я вот тут… — сказал Леня. — А на крыше кот.

— Вас двое? — спокойно спросила Зина. — На какой крыше кот?

— На моей. Рядом с вашим домом.

— Очень все понятно.

— Да? — удивился и сам Леня. — Зина…

— Да.

— Я пришел за вами.

— Мне собирать чемодан?

«Что он говорит? Нет, это она говорит».

— Зина, спуститесь со мной погулять.

— А кот?

— Чего натворю с пьесой в ближайшие дни! Рюрик меня пристукнет.

— Поднимитесь к нам домой.

— Зиночка, я вас прошу.

— Немедленно поднимайтесь. Слышите!

— Можно, я все объясню по телефону?

— Забыли про кота, который наблюдает? Он все передаст Рюрику.

— Верно. Отвратительная рожа. Зин?

— Что?

— Не получается пьеса. Категорически. Но может получиться.

— Категорически?

— Спуститесь. Я тону.

Леня вышел из будки. Кот презрительно посмотрел ему вслед. Леня ощутил его взгляд.

Вскоре Леня увидел Зину, узнал ее отчетливую походку. Коротенькое пальто ударялось о колени, высоко подпрыгивало. На голове была розовая шапочка из толстой пряжи, из-под которой спускалась на плечо, тоже из пряжи, косичка, она заканчивалась забавной черной кисточкой. Кисточка тоже слегка подпрыгивала от шагов. Как Лене спокойно с Зиной! А ведь она младше его, недавняя школьница.

Он побежал ей навстречу.

Когда проходили мимо телефонной будки, кот по-прежнему сидел на крыше.

— Видите? — пожаловался Леня.

— Да. Рожа.

— Зина, куда мы идем?

— К Рюрику.

— Куда?!

— К вашему Рюрику.

— Он плотоядный. Он хищник.

— Расскажите ему о Волкове, как будете переделывать.

— Зина, я боюсь.

— Вы же со мной.

— Верно. — Леня успокоился. — Верно. — О Рюрике, как о коте на телефонной будке, безбоязненно подумал: «Шалишь, рожа!»

Артем развернул газету «Молодежная». Очерк Ксении Ринальди из Пушкинских гор. Еще один. Артем никогда не был в Михайловском. Да и в Москве не знает толком ни одного дома, в котором жил поэт.

Артема привлекла непосредственность Ксении Ринальди. Она не приспосабливала слова для выражения настроения, они выражали настроение. Не сообщала ничего нового по фактам даже для широкого читателя, но в каждом слове было убежденное, непоколебимое исповедание прекрасного. Завидная психологическая температура, которую приобрести невозможно, которой надо обладать.

Газету, как всегда, прислал Леня Потапов. Артем начал читать. Назывался очерк «Чугунники». Описание пушкинских колец и перстней. В коротеньком вступлении объяснялось, что кольцо — маленький обруч из металла, рога, камня или слоновой кости. Разрубленные кольца раздавались военачальникам как награды. Это у половцев. Индусы имели заколдованные кольца для отвращения бед и напастей. Египтяне носили кольца, в которые был вделан священный жук-скарабей. Александр Македонский, умирая, передал кольцо с печатью своему другу Пердикке. Сохранились сердоликовые кольца скифских цариц, железные кольца этрусков, бронзовые перстни браминов, аметистовые перстни кардиналов. Дож Венеции обручался с морем, бросал в море кольцо.

Пушкин покинул лицей. Директор лицея Егор Антонович Энгельгардт надел Пушкину чугунное кольцо: символ неразрывной связи лицеистов первого выпуска — Дельвига, Пущина, Кюхельбекера, Данзаса, Малиновского, Яковлева. Они жили в одном коридоре, разгороженные друг от друга тонкими стенками, не доходящими до потолка. Они всегда были вместе. Свечи, которые горели в их комнатах, создавали на потолке общий свет, и он, колеблясь, мерцая, висел над ними, над их думами и разговорами; над их надеждами. Святому братству верен я, писал Пушкин.

Было у Пушкина кольцо от Анны Керн: «…вот вам кольцо моей матери, носите его на память обо мне». Отдано кольцо, принадлежащее матери, значит, оно отдано самому дорогому человеку. На рисунке сороковых годов Керн с гладкой прической, разделенной пробором посредине, — дальше писала Ксения. У нее спокойные глаза и все лицо. Серьги круглые, гладкие. Темное и тоже гладкое, без всяких отделок, платье. На шее тонкая цепочка. Надя Рушева нарисовала Керн — голова повернута влево и слегка опущена. Взгляд сосредоточен и грустен. Волосы заколоты широким пучком. На шее бархотка с камеей. Бархотка и глаза одинаково затемнены, поэтому бархотка подчеркивает сосредоточенность и грусть в глазах. На рисунке Пушкина — Керн в профиль, прическа высокая, пышная, серьга висит длинным листиком. Такой Анна была в 1829 году. Судьба кольца неизвестна. Ксения пыталась отыскать его следы. Пушкин тоже привез и подарил Анне кольцо. С тремя бриллиантами. Судьба его тоже неизвестна. В глубину веков погружаются маленькие тайны. Ушли от современников, от последующих поколений, уходят от нас.

Было у Пушкина кольцо члена литературного кружка «Зеленая лампа». Ему нравилось его рассматривать: на кольце был изображен египетский светильник, похожий на птицу с длинным клювом. Пушкина волновало все таинственное. Он считал, что многое в короткий миг может поменяться местами. Однажды Пушкин запечатал письмо птицей с длинным клювом. Письмо принесло удачу. С тех пор возле птицы положил палочку сургуча и пачку любимой (он любил голубую) бумаги. Пушкину нравилось запечатывать письма: процесс растопления сургучной палочки, когда горячий сургуч падал на конверт, он, прежде чем погрузить в него печатку, распрямлял обратной стороной гусиного пера. Перо обгорело. В конце концов Пушкин писал письма короткими, сгоревшими перьями — оглодками, как вспоминает Пущин, которые едва можно было удерживать в пальцах.

Перстень Пушкина с изумрудом квадратной формы (на портрете, работы Тропинина, этот золотой перстень надет у поэта на большом пальце) находится сейчас в Ленинграде. Наталья Николаевна Пушкина подарила его врачу и другу Пушкина Владимиру Далю, который, как известно, постоянно был в комнате умирающего поэта, не отходил от него. Даль напишет потом автору некролога о Пушкине князю Владимиру Федоровичу Одоевскому о «зеленом перстне» — как гляну на него, так пробежит по мне искорка с ног до головы. После смерти Даля «зеленый перстень» хранила дочь Владимира Даля О. В. Демидова. От нее перстень перешел в Императорскую Академию наук.

Кольцо с сердоликом. На сердолике вырезаны ладья и амуры в ней. Пушкин был в гостях в семье генерала Раевского, в Крыму, в Гурзуфе (Юрзуфе). Он «проиграл» это кольцо дочери Раевского Марии в лотерею. Мария, счастливая, надела кольцо с сердоликом и амурами. Один из амуров играет на флейте. Он будет играть для вас, Мария, — сказал Пушкин. Это я так думаю, что он сказал, писала Ксения. Мария надела кольцо и не снимала его уже больше никогда. Носила его и в Сибири, в ссылке, будучи княгиней Волконской. Она шла среди необозримых снегов и морозов, застывали на ледяном ветру слезы, а маленький амур играл ей солнечную мелодию на маленькой солнечной флейте… И так до конца жизни Волконскую сопровождала эта солнечная сердоликовая песня. Завещала она колечко своему сыну. Затем оно перешло к внуку княгини, может быть, и песня перешла, а теперь оно перешло к нам, и мы все будем сохранять его, как сохраняем память об исключительной русской женщине Марии Николаевне Волконской, жене декабриста и дочери героя войны 1812 года генерала Николая Николаевича Раевского.

Кольцо с бирюзой после смерти поэта носил Данзас, но потерял. Случилось это в Петербурге зимой. Данзас снял перчатку, чтобы расплатиться с извозчиком, и уронил кольцо в сугроб.

Данзас был в отчаянии. На его глазах, сраженный пулей, упал в снег друг; теперь упало в снег, исчезло кольцо друга.

Данзас искал кольцо долго, ему помогал извозчик, но безуспешно. Извозчик уехал, а Данзас остался: не было сил покинуть это место. Уйти — значило уйти от кольца навсегда. Но пришлось уйти. Что делать.

Тот, кто потом вдруг поднял из сугроба совсем неприметное с бирюзой кольцо, никогда не будет знать, какой оно судьбы. И может быть, оно сейчас у кого-нибудь живет, но судьба его никогда не быть опознанным. Оно — великий немой.

А Константин Карлович Данзас до последних дней своей жизни будет помнить об этой утрате. «Данзас был единственным свидетелем преддуэльных часов Пушкина и единственным (со стороны поэта) свидетелем самой дуэли». Он единственный видел, как наводили на Пушкина пистолет, и он единственный, из друзей Александра Сергеевича, видел и слышал смертельный выстрел в Пушкина. И в колечке с бирюзой для Константина Карловича было все это и еще слова умирающего Пушкина: «Возьми и носи это кольцо…»

Было приведено любопытное сообщение из города Пушкина, из местной газеты «Вперед», журналиста С. Краюхина — в музее-Лицее можно увидеть два кольца, принадлежавшие И. Пущину.

Считалось, что оба они выкованы из железных кандалов декабриста. Научный сотрудник музея Алевтина Ивановна Мудренко обратила внимание на то, что цвет колец явно не одинаков — одно темнее другого, — и предположила, что более темное кольцо сделано из чугуна. Не значит ли это, что кольцо привезено Пущиным из Петербурга. Всего чугунных колец было двадцать девять — по числу выпускников Лицея. До нас ни одна из этих реликвий не дошла. Возможно, кольцо Пущина и есть то самое лицейское, по подобию которого Н. Бестужев выковывал декабристам другие из их кандалов.

Догадку позволит прояснить физико-химический анализ.

Рассказывала Ксения и о сердоликовом перстне-талисмане, подарке графини Воронцовой. Перстень пропал. Ксения приводила выписку из газеты «Русское слово» от 23 марта 1917 года о случившемся: «Сегодня в здании Александровского лицея обнаружена кража ценных вещей, сохранявшихся со времени Пушкина. Среди похищенных вещей находится золотой перстень, на камне которого была сокращенная надпись на древнееврейском языке». Приводила Ксения из печати и описание перстня. Каким же он все-таки был, пушкинский талисман? «Этот перстень — крупное золотое кольцо витой формы с большим камнем красноватого цвета и вырезанной на нем восточной надписью. Такие камни со стихом корана или мусульманской молитвой и теперь часто встречаются на Востоке». Пушкин пользовался перстнем как печаткой, и талисманом запечатаны многие письма Александра Сергеевича. Связано и стихотворение «Талисман». Встречается его оттиск на полях рукописей. Умирая, Пушкин завещал перстень Жуковскому. От Жуковского он перешел к его сыну. Сын Жуковского подарил Ивану Сергеевичу Тургеневу. Сохранился текст беседы журналиста В. Б. Пассека с Тургеневым: «Во время бытности моей в Париже в 1876 году я почти каждый день имел счастье видеться с Иваном Сергеевичем Тургеневым, — пишет Пассек, — и однажды, совершенно случайно, разговор между нами перешел на тему о реликвиях, вещественных воспоминаниях, свято сохраняемых в национальных музеях на память о лучших представителях народной славы и народного гения. Вот по этому поводу подлинные слова И. С. Тургенева: «У меня тоже есть подобная драгоценность — это перстень Пушкина, подаренный ему кн. Воронцовой и вызвавший с его стороны ответ в виде великолепных строф известного всем «Талисмана». Я очень горжусь обладанием пушкинского перстня и придаю ему, так же, как и Пушкин, большое значение. После моей смерти я бы желал, чтобы этот перстень был передан графу Льву Николаевичу Толстому как высшему представителю русской современной литературы, с тем, чтобы, когда настанет и «его час», гр. Толстой передал бы мой перстень, по своему выбору, достойнейшему последователю пушкинских традиций между новейшими писателями». Но перстень-талисман пропал. Его похитили. Двойник-перстень был у графини Воронцовой, сообщала Ксения. Где же он? Тоже пропал? Найдется ли хоть один из них? Или и эти тайны погрузятся в глубь веков? Сделаются окончательными, вечными?

Йорданов встал из-за стола, подошел к книгам и вынул томик Пушкина со стихами двадцать седьмого года. Нашел стихотворение «Талисман». Начал читать и другие стихи, страничка за страничкой. Когда он в последний раз читал Пушкина? Один, в покое, счастливо лишившись всех и всяких пустяков. А ведь есть люди, которые в покое читают Пушкина всю жизнь. Забавный человек был Тургенев — «мой перстень»… Так вот о пушкинском перстне. «Придаю ему, так же, как и Пушкин, большое значение». Артем слегка фыркнул. К Тургеневу у него никогда не было симпатии. Может быть, это не столько касалось произведений Тургенева, сколько его персоны — барствующий фантазер. По собственной воле счастливо пребывавший во Франции и при этом тосковавший по России. Что-то у Артема получилось очень зло. Артем даже удивился себе такому. Вновь фыркнул, но уже в отношении себя такого. Явно недостойно получилось. Ишь, разошелся. Пи-исатель… А ведь Тургенев усадил Толстого за чтение статей Белинского о Пушкине, и Толстой был решительно счастлив все это время. Корил себя, называл армейским офицером, дикарем. Статьи Белинского о Пушкине помогли Толстому возвратиться к основным началам своей природы. Отмечал не кто-нибудь, а Боткин в письме к Тургеневу.

Артем закрыл томик Пушкина, поставил его на место. Подумал о «чугунниках», но уже своих, с кем учился, закончил Литературный институт. Позвонить, что ли, Астахову — просто так, поговорить?

Телефонные гудки в квартире Астахова оказались безответными.

Жаль. Эх, как жаль. Разговор был бы, наверное, похож на глоток вина из старой бутылки Нифонтова.

В Пушкинских горах весна. Загудела, двинулась весенняя вода, двинулись соки деревьев, двинулись почвенные силы. Посветлели, приблизились звезды, посветлели, промокли сосульки, разлохматился, ослаб дым над печными трубами. Валенки Ксения сменила на резиновые сапоги. Весна — это перемена во всем. Дни Ксении были приятно схожими, проникнуты чужой судьбой, судьбой знаменитого хозяина этих мест. Ксения жила все эти дни в приятном, счастливом подчинении, сложив с себя всякую ответственность. Удобная позиция — ничего не скажешь: эксплуатирует чужую великую судьбу, великий талант, великую силу.

«Ксения, дорогая, Москву скоро потрясет театральное событие, — писал Ксении Володя, — спектакль о Федоре Волкове. Твой друг Леонид и Рюрик колесят по столице, ищут сценическую площадку для своего произведения. Точнее, Рюрик колесит. Если сценическую площадку не найдет — грозит властям занять настоящую площадь и еще пяток улиц. Двинет колонны поэзии, художников, различных народных ремесел. День искусства и ремесла. Так будет выглядеть спектакль в городе. Карнавальное шествие. Рюрик впереди на белом коне — настоящий Волков, а скорее — настоящий Рюрик. Все настоящее, и ничего понарошку. И я пристроюсь к одной из колонн. К поэзии, например. С твоего позволения. Хотя нет, мое прямое место в ремесле. Ты права».

Ксения услышала, как ей показалось, иронические нотки: Володя иронизировал над самим собой.

Дежурит небось в клинике или отлаживает по поручению Нестегина биоуправление или биосинхронизацию какую-нибудь, пишет заявки на чистые халаты, курит на лестнице у холодильников — «Не выключать. Кровь!», кряхтит, читает медицинские журналы, выданные ему Нестегиным, чтобы крепил во всеоружии отечественную науку.

В короткие свободные паузы пишет письмо. Иронизирует, защищается от тишины, которую не слышит, которой, возможно, боится.

Что за человек Володя?

Недавно побывал в каком-то госпитале, где оперируют в специальных камерах под давлением. С восторгом сообщил об этом.

Страшно полюбить такого? Ну что? Страшно?

Ксения устала рассуждать. Она любит Володю! И Пушкинские горы, работа с письмами, музей, Тригорское, речка Сороть, аллея Керн, очерки для «Молодежной», Мария Семеновна, Андреяша, солнечные часы и еще многое другое, что согревало ее, — все это не разлучало ее с Володей, не спрятало от него, наоборот — возвращало к нему. Двинулись в Ксении какие-то подпочвенные силы. Не побороть. Не удержать. Не усмирить.

Александр Сергеевич, дорогой Александр Сергеевич, я уезжаю! Я влюблена. Нестерпимо влюблена! Когда вы влюблялись, Александр Сергеевич, вы уезжали из Михайловского, вы гнали лошадей, вы мчались, спешили.

И я хочу спешить. Боюсь опоздать. Боюсь!

Вперед, пусть и по едва намеченному маршруту. Это смущает окружающих, тех, кто рядом с Ксенией в данный момент. Они ее не понимают. Да и понять нельзя. В подобные минуты она делается глухой к окружающим и в чем-то жестокой. Жестока она по отношению к Володе? Конечно. Бросила его. Как негодяйка. И по отношению к матери она негодяйка. И теперь будет такой же негодяйкой и по отношению к Марии Семеновне. Все видит, все понимает и никак не изменит себя к лучшему. Не в состоянии.

— Мария Семеновна, я уезжаю, — сказала Ксения как можно мягче.

Мария Семеновна молча поглядела на Ксению.

— Отопительный сезон заканчивается. Пропадет надобность в истопнике. А вообще — выхожу замуж.

Мария Семеновна попыталась улыбнуться, спросила:

— Он вас любит? — Она снова назвала Ксению на «вы».

— Любит.

— Не обидит?

— Нет. Не обидит. Он только мой, я только его. Я поняла.

— Приезжайте, когда поженитесь.

— Я его привезу.

— Он вам не отвечал, а теперь ответил? — осторожно спросила Мария Семеновна. Ей казалось, она поняла причину, по которой Ксения появилась в Пушкинских горах.

— Не отвечала я. Прилично сразу выходить замуж? Как угорелой?

— Замуж всегда прилично выходить.

— Вы сразу вышли? Вы как?

— Я не была замужем.

Ксения смутилась. Мария Семеновна сказала:

— Я сама виновата. Он женился на моей подруге.

— А теперь?

— Женат. Вы его видели. Ночевали у них в доме.

— Я?

— Ну, это не совсем их дом… Он смотритель в Тригорском. Идите, бегите, вам надо спешить. Как угорелой замуж — это лучше всего.

— Да. Спасибо вам за все, дорогая моя Мария Семеновна.

Ксения была готова в дорогу. Мария Семеновна поцеловала ее.

— Хотите, Андреяша отвезет до автобуса?

— Передайте Андреяше привет. Я сама быстрее.

— Передам. Спешите.

Ксения побежала. Ей нужен был рейсовый автобус на Псков, или попутная машина, или попутный самолет, прямо отсюда, с места, с этого пути! Сегодня повезло — успела на рейсовый автобус-экспресс. Ксения спешила к человеку, от которого стремительно уехала и теперь хотела стремительно к нему вернуться. И не надо ее больше ни о чем спрашивать. Во всяком случае — сейчас. Не надо. Только бы скорее, стремительнее добраться до Москвы. Первой протянуть руку любимому. Как прекрасна я, милый, как прекрасны мои очи-голубицы из-под фаты. Мои волосы как козье стадо, мои зубы как постриженные овцы, возвращающиеся с купанья. Как багряная нить мои губы, как разлом граната мои щеки из-под фаты… Александр Сергеевич, вы мой бог — благословите меня и мою любовь!

Москва. Ксения забежала домой — некогда, мама, некогда! — оставила вещи, на ходу весело постучала по панцирю черепаху Керамику. Мать накинулась на Ксению — куда она? Куда ее несет? Только вернулась и опять исчезает. За все время толком — ни строчки. Появляется, как чужая. Что же это за дочь? Никакого уважения к родной матери, хотя бы самого элементарного. Сказала бы для приличия в двух словах, как ей жилось в Михайловском. «Скажу, мама», — и Ксения захлопнула за собой дверь.

Примчалась в «Реалист».

Должна немедленно увидеть Гелю. Застать бы ее! Геля, на счастье, оказалась в театре. Ксению попросили обождать — сдача нового спектакля какому-то управлению Моссовета.

Ксения начала ждать, хотя ей было это очень трудно — мучило нетерпение. Не превращает ли она опять все в игру? Нет. Мы постоянно там, где хотим быть. Мы должны быть постоянно там, где хотим быть.

Геля в удивлении замерла, когда увидела Ксению.

— Сделай меня красивой, — потребовала Ксения. — Ты умеешь. Накрась, раскрась, разрисуй! Расчеши! Перечеши!

— Что случилось?

— Подумай.

— Ты от кого-то убежала…

— Наоборот — прибежала.

— Тебе приснился сон, и ты все решила. Да?

Совсем недавно Геля видела во сне Рюрика — он стоял и держал в шляпе, как у Сережи, антоновские яблоки. Яблоки рассыпались. Геля начала их собирать в подол платья. Они приятно холодили живот. Когда собрала, Рюрика уже не было. Она долго стояла и держала яблоки. Или это был Сережа? Какие-то немыслимые глупости, от которых колотится сердце и мутнеет голова.

Геля и Ксения отправились в гримерную. По пути Геля сказала:

— Я у тебя на заводе работаю.

Ксения даже приостановилась:

— Ты шутишь.

— Нет.

— Тогда что ты там делаешь?

— Ты меня спрашивала, в чем я себя ищу, помнишь?

— Не помню.

— Давно было.

— Глупый вопрос — ты же в театре.

— Я и сейчас в театре, как ты видишь.

— Так что же ты делаешь на заводе?

— Руковожу театральной студией.

— Руководишь театральной студией?.. — повторила Ксения, покачала головой: — Невероятно!

— Во мне погибала учительница, педагог. Можешь представить?

— Не могу. Ты — и педагог, что общего?..

— И я не могу. Не могла… Но ты не смейся. Свободный полет на одном крыле! Автородео!

— Мы обе сошли с ума!..

— Вам звонили, — сказала Володе врач-биохимик, когда он появился в ординаторской. — Не могла вас найти…

— Был во дворе. Ребята пленку жгут.

Володя собрал старую ненужную рентгеновскую пленку и теперь жег, чтобы сдать золу в пункт приема цветных металлов: в золе серебро, вещь, по нынешним временам, дорогая.

Можно получить для нужд клиники и на аппаратуру рублей пятьсот, а то и шестьсот. Конечно, не тот финансовый размах, что в барогоспитале, даже вовсе не тот, но, исходя из Володиных возможностей, все-таки кое-что. Лаборанты достали железный ящик, вытащили его во двор и начал жечь в нем пленку.

— Отнесу ребятам маски. Дым едкий. Задохнутся. Кто звонил?

— Из Вторчермета.

— Чугуном пока не торгуем.

— Он ждет. Вторчермет.

— Где ждет? У телефона?

— В парке.

Володя весь день писал дневники в историях болезни. Задолжал. Однообразная писанина, раздражающая. Поэтому взглянул на биохимика без юмора.

— Ждет. В аллее. Женский голос.

— Лобов.

— При чем тут Лобов?

Николай Лобов медленно вплыл в комнату. Табличка на халате была приколота вверх ногами.

— Извольте убедиться, — сказала врач-биохимик.

— В чем убедиться? — вяло поинтересовался Лобов. — Дыму напустили — не продохнуть. Кто устроил безобразие?

— Владимир Алексеевич. Вторчермет ждет.

— Так это Вторчермет? — Лобов опустился на стул.

— Если вы в сговоре, — Володя взглянул на Лобова и биохимика, — вернусь, обоих на гильотину.

— Привели на гильотину одного деятеля, — сказал Лобов. — Раз… гильотина не работает. Раз… не работает. Вспомнили, спрашивают: «Ваше последнее желание?» — «Отремонтируйте сначала гильотину».

— У меня заработает.

Володя снял халат и через боковую дверь вышел в ту часть парка, где была аллея. Спустился по тропинке. Он шел быстро. Деревья и кусты уже начали покрываться зеленью, было тепло, сухо. Аллея пустая. Надули, конечно. Если не Лобов, то лаборанты, добытчики серебра, в отместку за копоть. Отправит их прочесть шефскую лекцию о вреде курения во Всесоюзный институт табака и махорки. Им нужна галочка по санпросветработе? Будет галочка.

За спиной, совсем близко, услышал:

— Вы невнимательны.

Он обернулся. Перед ним стояла девушка в длинной твидовой юбке, в куртке с отложным воротником и застегнутой на крупные пуговицы. Сверкали сапоги на высоком каблуке. Волосы, пышные, прикрывали часть лица. Девушка рукой приподняла воротник, что тоже затрудняло разглядеть лицо. Стояла она в стороне под деревом. Ксения… Нет, не Ксения… Да нет, Ксения… Но…

— Вы не знакомитесь на улице?

Он глубоко и медленно вздохнул, постарался обычным голосом спросить:

— А вы?

— Решитесь меня поцеловать… Не хочу разрушать планетизацию.

— В Михайловском выращивают красавиц? — сказал Володя: надо было как-то себя ободрить, действительно решиться.

— Я умывалась из маленького пианино.

Он обнял ее. Он целовал ее долго. Чувствовал приоткрытость ее губ, прохладную весеннюю мягкость волос, ее ресницы, видел в мочке уха тонкий прокол для сережки, подумал — никогда не замечал на Ксении серег. Носит она их? Чувствовал, как она вся вздрагивает, а потом замирает до какого-то полного молчания внутри, будто прячется, но он звал ее всю к себе, потому что она этого хотела.

Ксения отвела Володину голову. Теперь Ксения смотрела на Володю — коротко постриженные волосы клинышком спускаются к переносью, широкий, достаточно упрямый подбородок, глаза…

— Я больна.

— Чем? — испугался Володя.

— Я больна любовью. Дайте мне яблоко, я больна любовью… «Песнь песней»…

Ксения совсем близко смотрела на него. Вся в кружеве первой зелени. Володя осторожно взял ее руки, сжал. Ксения спросила:

— Плохо без меня?

— Плохо.

— Что будем делать?

— Жди меня здесь. — Он быстро побежал пе направлению к клинике. — Жди — как вкопанная!

Ворвался в ординаторскую, где было полно народа — ординаторов, аспирантов. Лаборанты, которые жгли пленку, отмывались, фыркали в умывальниках, биохимик делала вид, что собирает химическую посуду, чтобы идти к себе и мыть ее двадцать раз проточной водой и десять дистиллированной. Но ее интересовал, конечно, результат выхода Званцева в парк. Этого ждали все, были оповещены.

— Шефу скажите, что я…

— Не волнуйся. Мы все согрешили в Адаме.

— Я — по личным делам. Важным. — А сам подумал: «Ну надо же, как в воду смотрят, паразиты».

— Знамо дело — важные дела.

— Почему ты ее нам не покажешь? Привел бы сюда, — попросил один из аспирантов.

— Привел, потом ждал всю зиму. Дома тоже требуют показать.

— Хлопца́ обидели.

— Вова, — сказал Лобов. Он все еще сидел в ординаторской. — Нам тебя ждать все лето?

— А ты, между прочим, остался без квартиры.

Володя подбежал к рукомойнику, сунул голову под кран и пустил струю холодной воды. Выключил воду, потряс мокрой головой, вытерся своей докторской шапочкой и выскочил из ординаторской. Схватил в раздевалке плащ и, натягивая его на ходу, выбежал в парк. Боялся — Ксения исчезнет.

Когда Володя и Ксения выходили на улицу, в одном из окон торчало штук десять докторских шапочек.

— Групповой снимок переростков.

— Что они знают обо мне? — спросила Ксения.

— А ничего.

— А ты что знаешь обо мне?

Володя взглянул на нее:

— Тоже ничего.

— «Скачет мячик, скачет желтый, скачет мячик по стене. Посылает его мальчик круглым стеклышком ко мне», — прочитала Ксения.

— Теперь я знаю о тебе все! Я тебя подглядел. В детстве.

— Меня подглядело солнце.

Ксения и Володя шли по оживленным, улицам. День с запахом свежераскрывшихся листьев, влажных водосточных труб, с обновленной разметкой осевых линий и мест перехода через улицы, с протяжными сверкающими потоками машин, новенькими будками телефонов-автоматов, с первыми детскими рисунками на тротуарах, с первой синевой неба, с первыми вымытыми окнами в домах. Да, пахло небом, деревьями и первой травой, пахло воздухом. Ксения держала Володю под руку. Он не ощущал ни малейшей тяжести ее руки, и ему даже казалось, что он не слышит ее походки.

— Внутри тебя зеленая энергия.

— Конечно. Хлорофилл. Фотосинтез. Химический процесс.

— Перестань. Ты настоящая итальянка.

— Не сочиняй.

— Не веришь? — Он взглянул на нее. — Твои предки строили Санкт-Петербург. Великий зодчий Антонио Ринальди.

— Наконец-то ты заговорил, как человек, — засмеялась Ксения. — Наконец-то…

Володя и сам был поражен, как он заговорил. Он — зачарованный?..

— Куда ты меня ведешь? — спросила Ксения.

— Жениться.

— Приданое у меня небольшое — черепаха Керамика. Ты мне ее и подарил.

— Вполне достаточно. Будем торговать керамическими щенками.

— Зайдем вначале к Саше Нифонтову.

— Хочешь успокоиться?

— А ты? — И Ксения замолчала, как она умеет замолкать.

«Она понравится отцу, — думал Володя. — Сто процентов! Приедет — огорошу итальянкой».

— Я тебя любила, — сказала Ксения.

Володя в удивлении глянул на нее.

— Я тебя люблю, — продолжала Ксения. — Я тебя буду любить.

— Да. Ты как есть итальянка. Или как это… у старика Нифонтова… веселая дикая кошка.

Саша Нифонтов, когда увидел Володю и Ксению, открыл дверь, выбежал навстречу. Бар еще не работал: Саша пришел раньше Тани Апряткиной, чтобы получить лотки с пирожными и булочками, которые должны были привезти.

— Ксения! Здесь, вместе с нами!

— Это я. Это он.

— Издали я подумал, что он…

— С другой?

— В некотором роде.

— Сашенька, как я рада тебя видеть! Всех ребят. У тебя появились вазы, цветной телевизор.

— Щипцы для сахара, — добавил Володя. — Мойка из нержавеющей стали. Автомат для мытья посуды.

— Штанга под ноги у высоких табуретов, — продолжала разглядывать бар Ксения. — Новые плакаты. А это что?

— Коралл. С Кубы привезли. Хочешь послушать новые пленки?

— Хочу.

Саша зарядил магнитофон и негромко пустил его.

На гладкой поверхности кофейной машины стояли маленькие белые чашки и стопки белых блюдец. Открытый шейкер напоминал тоже две чашки, только большие. Саша проверил кулер для приготовления льда.

— Угощу новинкой — шоколад с солодовым молоком. Рецепт вычитал в детективном романе. Еще не принят кулинарным советом.

Володя поднял руку:

— Саша! Вино монаха дона Перильона!

— Выхожу замуж, — сказала Ксения. — Присядь с нами.

— За него? Званцева? И он об этом знает?

— Знает, — сказал Володя. — Но еще не привык. И-и… такая вот история…

— Я сегодня веселая дикая кошка!..

— Все понял. Иду за шампанским.

Саша принес бутылку шампанского, снял с пробки зажим.

— С салютом?

Пробка белым ядрышком вылетела из ствола бутылки и застряла вдруг на потолке среди деревянных реек.

— Останется на счастье, — сказал Саша.

— Достать и забрать на счастье? — спросил Володя Ксению.

Ксения покачала головой.

— Не надо. Память будет. Володя, мы поедем в свадебное путешествие?

— Поедем. Обязательно.

— Куда?

— Куда назначишь.

— Вначале в Ленинград на белые ночи назначаю.

— Потом?

— Потом к Марии Семеновне в Михайловское. Я обещала.

— А не хочешь ли потом скатать к моему отцу в экспедицию? На край света, где можно выпить кедрового сока и подержать за бороду самого бога?

— Хочу. Я все хочу.

— Свадьбу устроим в баре, — сказал Саша. — Фруктовый салат «Мехико», ветчина, сардины, ореховый пудинг. Пить будем настойки из рябины или подадим бананы, залитые горячим ромом. Дамы — в платьях «без спины».

— И еще яблоко, — сказал Володя.

— Яблоки? — переспросил Саша.

— Яблоко. Одно.

Ксения громко засмеялась.

— Это мне.

— Где поселитесь? — спросил Саша. — После края света? Или так и останетесь у бога?

— У Лобова жить будем.

— Как у Лобова? — поразилась Ксения. — Любая свадьба — маленькое забавное несчастье…

— В его однокомнатной квартире и без всякого несчастья, а с готовой подпиской на газеты и журналы.

— Он где будет жить? — не понимала Ксения.

— У бога. Нас сие не касается. Лобова касается. Его забота.

— Ты с ним уже договорился, что ли?

— Я решил, а не договорился. Я решительный гугенот. О квартире информировал его — позаботился о человеке по-человечески. Вполне.

Ксения весело покачала головой. Саша разлил по бокалам шампанское. Пустил магнитофон на полную мощность. Всё сотрясалось.

В дверях застыл шофер, который привез лотки с пирожными и булочками:

— Во! Динамят.

Артем сидит у себя за столом в рабочей комнате. В старом, растянутом на локтях свитере, в обвисших вельветовых брюках.

Чего он добивается?

Старик Гран прав — строгий порядок в самом себе создает свободу себя же самого. Первостепенная частность. В атмосфере порядка, только так, набирается смелости мысль. И порядок требует постоянного действенного присутствия. Замечательная у старика Грана тетрадь — в ней раскованность, полетность, свобода, чистота движения, благородство и еще многое другое. Неукоснительная, строгая, определенная с самого начала жизнь. Философия бесстрашия. Старик Гран всегда знал, чем он занимается, чего хочет. Создавал многолетние вина, как поэмы и романы. Не метался, не спешил. Не оппонировал, не рассогласовывался. Работал. Факты и логика, а не симпатия к себе. Работал последовательно, шаг за шагом. Законами морали были для него общие законы.

У Грана Афанасьевича записано: «При единении растет и малое, а при раздоре распадается и величайшее» и что «Всякому разумному человеку нужно несколько часов в день на размышления». Он работал, исполненный фанатичной любви и надежды. «Это и есть мои религиозные переживания, — пишет он. — Превозмогающая меня сила. Акт веры».

И сейчас некоторые начатые им вина в рейсе, в пути. Заложены на многолетнюю выдержку, чтобы достичь вершин. На этих винах будут учиться молодые виноделы. Какая из книг Артема способна к многолетней выдержке? Не говоря уже о том, конечно, чтобы достичь каких-нибудь вершин… Как хорошо сказано у Нифонтова о детстве вина: пока вино не снято с дрожжей — это его детство, а после первой переливки вино становится вином, на него заводится паспорт.

В квартире тихо.

Артем видел, как за окном молча шевелились ветви деревьев, вздрагивали листья, как беззвучно проехала огромная грузовая машина, как пробежали по улице мальчишки с открытыми ртами: мальчишки кричали, но глубокая тишина все плотнее обволакивала Артема.

Незадолго до болезни, пролистывая современного французского автора — был куплен при последнем посещении книжной Лавки, — прочитал фразу: было так тихо, как в электрической лампочке. Тишина, в которую уходят силы, желания, надежды. Вот уж полная изоляция. Откачанная.

Робкий свист. Привычный, еле слышный. Неровный, сиротский. Артем с удовольствием отметил для себя. Свистел в тишине чайник.

— Мама, сними, кипит, — негромко, осторожно сказала Геля из своей комнаты.

Теперь Артем уже откровенно наслаждался требовательным звуком, вырывавшимся вместе с паром. Это выталкивало из откачанной тишины электрической лампочки.

Появились еще звуки — на цыпочках прошла мимо двери кабинета Тамара, сняла с огня чайник, неловко опустила на подставку — горячо! — открыла банку чаю, уронила на стол ложку — это у нее всегда! — попыталась поймать, накрыть ладонью. Удалось.

Артем с интересом и волнением вслушивался в собственный дом. Захотелось свободно покачаться в кресле хотя и не приспособленном для качания, вытянуться, расслабиться. Тронуть стопку чистой бумаги, которую ему нерешительно положила на стол Тамара. «Присвоена квалификация литературного работника». Так написано в его дипломе. Совсем недавно он ему попался на глаза.

Пробились новые звуки — медленные слова из комнаты Гели. У нее гости с завода, ее новые друзья из театральной студии. Казалось, пробуют танцевальные движения, потому что слышен счет и легкое топтание у танцевальных перил: «И раз, и два, и сюда теперь широким, круговым движением». — «Не согласен. Все равно не согласен», — погрохатывает голос Рюрика. «Согласишься. Не спеши», — это Геля. И Рюрик замолкает. Очевидно, Геля делает ему еще знак, чтобы он соблюдал тишину.

В доме должна быть тишина, всепоглощающая, всеобъемлющая. Каждодневная. Обязательная. И повинен в этом Артем. Он один. Постыдно здоровый.

Выйти бы, как раньше, из кабинета на кухню и увидеть чашки со свежим чаем, вазочку с вареньем — айва с лимоном и фисташками. Варенье — подарок Наташи Астаховой. Выйти бы после удачно законченной главы в рукописи — удовлетворенным, счастливым и по-хорошему опустошенным, свободным от самого себя. Как это бывало, кажется, совсем недавно. Всегда в минуты окончания работы хотелось немедленного действия — встреч, общения в особенности.

Писал он тогда легко и естественно, не чувствуя ни горечи, ни разочарования, ни малейшей фальши. Доверяя первым же прикосновениям со своим сознанием. Ощущая, может быть, только сложности словесных ситуаций.

Все настоящее пришло потом, незадолго до болезни, — он решил перестать мельчить, торопиться и, как он понял, беспричинно радоваться. Решил перестать постоянно снимать копии с самого себя, быть системой, порождающей механическую прозу. То, что он попытался наконец сделать в романе «Метрика».

Но рукопись романа убрана. И для Артема пока недействительна, потому что в ней не все, что он хотел сказать о себе и о своем поколении. Не все до конца. Вернее, не все от начала. К началу надо возвращаться. Сказать все надо заново. Только бы успеть. Он теперь знает цену времени. Рубикон… И что, Рубикон до сих пор течет где-то на Апеннинах? Можно переходить?

Йорданов из глубины стола достал номера журнала «Молодой колхозник». Положил перед собой и рассматривал — нехитрые, но такие ценные теперь произведения и автографы друзей, умерших уже и живых еще. Своих «чугунников». Во что верили, к чему стремились, через что в жизни прошли.

Попытался припомнить, кто из пушкинского лицейского выпуска остался в живых последним? Князь Горчаков? Страшно остаться последним!.. Вот это и будет самым последним одиночеством. Для кого-то.

В Литинституте семинар по Пушкину вел Сергей Михайлович Бонди. Как замечательно вел. Слушать Бонди было наслаждением. Он вас погружал в творческую лабораторию Пушкина, дарил вам тайны его рукописей. Убеждал Пушкиным, как надо работать, воспитывать себя постигать жизнь. Все Артем потом забыл. Все.

Непривычный далекий звонок из коридора.

Тамара берет трубку. Артем слышит, как Тамара отклоняет чью-то просьбу позвать Артема Николаевича. Надо бы самому подойти и взять трубку. Все-таки приятно, когда звонит телефон. В кабинете отключили — так захотел Артем, когда вернулся из клиники.

Звонок в дверь. Слышен голос. Лощин. Артем узнает его без труда и без всякого интереса. С Лощиным говорит Тамара. Лощин выполнял ее очередную просьбу и делал короткий отчет. Рюрик должен сейчас что-нибудь сотворить, иначе это будет не Рюрик. Недавно он и Лощин столкнулись нос к носу в коридоре. Зрелище доставило Артему истинное удовольствие. «Амикошон вы», — сказал Лощин. «Чаво-о!» — возмутился Рюрик в своей обычной манере. «Почитайте Мопассана, тогда поймете». — «А ну-ка, Умсик, выдвигайся отсюдова! — и Рюрик грудью выдвинул Лощина из квартиры. Потом крикнул: — Мы тебе и нашего Пушкина не отдадим!»

Сегодня Лощин в квартиру не зашел. Отчитался перед Тамарой, и дверь за ним захлопнулась. Не рискнул, очевидно.

Потянулись пить чай, шепотом предупреждая друг друга — не шуметь, не беспокоить Артема Николаевича. Так хочется, чтобы кто-нибудь побеспокоил наконец. Рюрик поорал бы, не отдавал Пушкина.

Надо с чего-то начинать. В надежде и с уверенностью? И это — когда тебе к шестидесяти?..

Вдруг квартиру наполнил громкий торжествующий крик: кричал Рюрик, постукивая ладонью по губам, — боевой клич ирокезов! И все-таки — Рюрик!

Артем засмеялся. Катастрофически счастливый.

P. S.

На бывшей Болотной площади, напротив серого, как шинель, дома, охваченного ветрами и речной водой Москва-реки, часто сидит в парке на скамейке пожилой человек. Сидит долго, одиноко, до темноты.

Осень. Желтая прохлада.

Content

Автограф

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ