Ольга Геннадьевна Володарская

Земля перестанет вращаться

Часть первая

Глава 1

Гриша Матросов старался не шуметь, возвращаясь домой в час ночи. Боялся разбудить остальных обитателей квартиры. Когда ему удалось тихонько, без грохота, лишь с мягким щелчком, закрыть дверь, он снял ботинки и стал на цыпочках продвигаться к своей комнате. Еще Гриша не зажигал света — так он тоже мог потревожить чей-то чуткий сон. Держась за стеночку, парень пересек прихожую. Оставалось нырнуть в коридор, где первая дверь — его, как Гриша почувствовал под своей ногой что-то мокрое, противное, как будто живое. Парню показалось, что он наступил на клубок дождевых червей. Или змей! И пусть ни тех, ни других в городской квартире никак быть не могло, Гриша испугался, так как ненавидел всех ползучих тварей, и отпрыгнул назад. И все бы ничего, но он локтем задел полочку, висящую под зеркалом. На ней стояли духи и лак для волос. Духи принадлежали Клавдии Андреевне, лак Наталье, и когда флаконы с грохотом упали на пол, обе женщины выскочили из своих комнат.

— Простите, что разбудил, — пробормотал Гриша, зажмурившись от яркого света, зажжённого хозяйкой квартиры Клавдией Андреевной. — Я старался не шуметь, но…

— У тебя, как всегда, не получилось, — недовольно проворчала хозяйка. Затем подошла к валяющемуся на полу флакону духов, подняла его и проверила, не треснул ли.

— Откуда ты в такое время? — спросила Наталья. Она, как и Гриша, снимала комнату в этой квартире.

— В гостях засиделся.

Девушка посмотрела на него с недоверием, но ничего не сказала. Гриша был нелюдимым, если не сказать — диковатым, и соседка считала, что у него нет ни друзей, ни приятелей. Она ошибалась! У Гриши был один друг и один же приятель. Но в этот поздний час он возвращался не от кого-то из них…

— Если б я знала, что он будет доставлять столько беспокойства, ни за что не сдала бы комнату, — услышал Гриша замечание Клавдии Андреевны. Она говорила сама с собой, но так, чтоб ее слышал и жилец, якобы доставляющий беспокойство.

На самом деле с Гришей не было абсолютно никаких хлопот. Почти все свободное время он проводил в своей комнате. Выходил из нее только затем, чтобы сходить в уборную и ванную и иногда приготовить себе что-то горячее (обычно ужинал бутербродами с чаем). Смотрел телевизор и слушал музыку в наушниках. Никого к себе не водил. Но, едва въехав, он разбил любимую вазу Клавдии Андреевны, а через неделю сломал ключ, тот застрял в замке, и его пришлось менять. Несмотря на то что это оплатил Гриша, хозяйка была на него сердита. Злополучную вазу несколько раз припомнила.

— В коридоре на полу что-то мокрое и… как будто живое, — начал оправдываться Гриша. Он не хотел портить отношения с хозяйкой. — Я наступил на это и…

Клавдия Андреевна метнула взгляд за спину.

— Наталья, — ледяным тоном проговорила она. — Ты опять?

— Что? — округлила глаза девушка.

— Бросила швабру в коридоре.

— Не бросила, я поставила к стеночке, — возразила Наташа. Она не робела перед квартирной хозяйкой. — Потому что вы были в ванной, и я не могла вернуть ее на нужное место. Сами же не разрешаете беспокоить вас, когда моетесь.

Наталья проследовала к швабре с ворсом из толстых нитей, такими пользуются работники клининговых компаний, и потащила ее в ванную, именно там стояло ведро для нее. Гриша, подняв лак и водрузив его на полку, двинулся за ней. Коль он всех перебудил, можно умыться и зубы почистить. А Клавдия Андреевна ушла к себе, бубня о том, что молодежь нынче не та.

— И где ты был на самом деле? — спросила Наталья, когда молодые люди остались одни.

Гриша надеялся на то, что соседка, воткнув швабру в ведро, сразу вернется к себе, но не тут-то было. Она уселась на бортик ванной и уставилась на Григория своими выпуклыми бледно-голубыми глазами.

— Я же сказал.

— Ты соврал.

— С чего ты взяла?

— А то я тебя не знаю, — фыркнула Наталья. — Ты ни к кому не ходишь в гости. С работы сразу домой. В выходные иногда выползаешь из своей норы, но сегодня вторник.

— Уже среда.

— Ничего не меняет — будни.

Гриша выдавил на зубную щетку «Колгейт» и засунул ее в рот.

— Неужели бабу завел? — не отставала Наталья.

Он продолжал чистить зубы.

— В интернете нашел, да? Такие, как ты, только там могут. На улице или в метро познакомиться ты же не осмелишься. А работаешь ты в мужском коллективе.

Гриша сплюнул пасту и стал полоскать рот водой.

— И что в тебе не так, Гришань? — продолжала разглагольствовать соседка. — Вроде симпатичный парень, высокий. Не просто не дурак — умный. Видела я твой красный диплом академии управления. И чем ты с таким образованием занимаешься? Кошек да собак бездомных отлавливаешь. Как Шариков.

— Тот их душил, — возразил Гриша, — а я спасаю — отвожу в питомники, где их стерилизуют и пристраивают в добрые руки.

— Ой, да какая разница? Я не об этом… Ты как будто не своей жизнью живешь.

— Глупости какие, — пробормотал Гриша, сорвав полотенце с пластмассового крючка с такой силой, что крючок сломался. Жди теперь очередного нагоняя от хозяйки.

— Ты еще и музыкант. Окончил спецшколу. В группе играл. А сейчас твоя гитара пылится в углу, и на ней не хватает нескольких струн.

— Спокойной ночи, Наталья, — сказал Гриша, утерев рот полотенцем. После этого он развернулся, чтобы спешно покинуть ванную, но соседка умудрилась ухватить его за штанину.

— Что это у тебя? — спросила она.

Гриша проследил за взглядом Натальи и внутренне содрогнулся. Кровь!

— Кетчуп, — смог выдавить из себя Гриша.

— Не похоже…

— Я хот-дог на ходу ел.

— Это же кровь, Гришань.

— Ой, да отстань ты от меня, — не выдержал парень. — Сказали тебе, кетчуп.

И спешно покинул ванную.

Гриша влетел в свою комнату и запер дверь. Привалившись к ней спиной, он перевел дыхание. От волнения оно всегда сбивалось. Поэтому Гриша, имея прекрасный голос, не мог солировать в группе, в которой когда-то играл на бас-гитаре. Да, Наташа ничего не придумала, он был музыкально одарен. И прекрасно образован. И симпатичен. В одном она ошиблась. Жил он своей жизнью. Именно сейчас — своей…

Отделившись от двери, Гриша прошел к столу и включил на нем лампу. Верхний свет он не любил. При нем любое помещение казалось неуютным, а уж его комната, темная, узкая, несколько десятилетий не знавшая ремонта, уставленная допотопной мебелью, — тем более. Гриша прожил в ней два года и половину этого срока думал о том, как бы съехать. Но сначала не хватало денег на что-то более приличное, а потом он понял, что привык к своей комнатушке, которая при приглушенном свете настольной лампы вполне к себе располагала.

Гриша плюхнулся на кровать. Узкая, такими обычно заставляли спальни детских загородных лагерей и больниц, она еще и скрипела под тяжестью восьмидесятикилограммового тела. Но тут же вскочил — и не потому, что кровать скрипела. Он был на взводе, и энергия, клокочущая внутри него, требовала выхода. Еще пару минут назад Гриша был относительно спокоен. Но стоило закрыть дверь, оказаться наедине с собой, как «вулкан ожил».

Он посмотрел на свои руки — они мелко подрагивали.

Метнувшись к зеркалу, Гриша заглянул в свои глаза. Зрачки расширены. Как у наркомана под дозой, но он никогда в жизни не употреблял запрещенных препаратов.

Сердце колотилось так, что, казалось, пробьет грудную клетку. Гриша сорвал с себя футболку и посмотрел на грудную клетку — ходит ходуном. Под кожей будто поршень работает…

Кровь, вспомнил он. Стянув штаны, Гриша сунул их в пакет. Завтра выкинет. Не жалко! Он носил дешевую одежду, а эти брюки вообще в секонд-хенде покупал. Им цена три копейки. На Грише остались трусы и носки. Секунду подумав, он снял и их. Но кинул не в пакет, а на кресло.

Обнаженным Гриша вернулся к зеркалу.

Худой, высокий, но складный. Не сутулый. Широкоплечий, гладкий. На теле практически нет волос, чуть-чуть на руках и ногах. Низкий уровень тестостерона? Возможно… Гриша не задумывался об этом. Ему никогда не хотелось выглядеть как мачо. А уродись он не таким симпатичным, вообще не переживал бы. Ему хотелось быть незаметным, серым, среднестатистическим…

Но, увы, ему повезло (в общепринятом смысле) со внешностью. Яркая, запоминающаяся, она привлекала внимание окружающих. Особенно девушек. К Грише постоянно клеились барышни, а когда он не реагировал на их заигрывания, нарекали геем. Но его не тянуло к представителям своего пола. Совсем! К противоположному, собственно, тоже не особо, но все же рядом с собой он представлял именно женщину. Какую конкретно, он пока не знал, поэтому не ввязывался в отношения. А просто секс его совсем не интересовал. Ни с девушкой, ни с парнем, ни с самим собой. Поэтому он отошел от зеркала, чтобы не видеть свои гениталии. «Вулкан ожил», и они вместе с ним.

…Он долго стоял неподвижно. Наконец сердце угомонилось, зрачки сузились, руки обмякли. Его отпустило.

Гриша выключил свет, лег на кровать. Вытянулся. Завтра вставать в семь утра. Значит, нужно скорее засыпать. Но не голым же…

Матросов протянул руку к стулу, на котором было сложено его исподнее. В одной стопке трусы, в другой майки. Он взял «семейники», носил их, потому что комфортно и дешево, и натянул на себя. Теперь можно и спать. Смежив веки, Григорий приготовился к дреме. Обычно она окутывала его сразу. Но сегодня он был слишком взвинчен. Пришлось считать овец…

Дойдя до сто двадцать четвертой, Гриша погрузился в сон.

Глава 2

Роман Багров встал не с той ноги. Всегда первой опускал на пол правую, а сегодня — левую. А все из-за того, что ночевал не дома, и кровать стояла не у той стены, что в его спальне. Сначала Рома не придал этому значения. Но когда он ни с того ни с сего накричал на своего коллегу Митю Комарова и тот, насупившись, пробухтел: «Ты что, не с той ноги встал?», Багров вынужден был это признать. И подивиться тому, что этот незначительный факт влияет на его настроение. В другой день он бы просто ткнул коллегу носом в ошибку, допущенную им в отчете. Комаров бывал рассеянным, но не бестолковым — а Рома назвал его именно бестолковым, да еще матерно выругался. В чем тут же раскаялся:

— Без обид, Митяй, ладно? — примирительно проговорил он. Все равно что извинился. Полицейские друг перед другом расшаркиваться не привыкли.

— Я тебе не барышня кисейная, чтоб обижаться, — буркнул Комаров и, взяв отчет, отправился за свой стол.

Несколько секунд мужчины сидели молча. Митя то ли дулся, то ли сосредоточился на отчете, чтобы его еще раз не обозвали бестолковым. Рома же рта не открывал, опасаясь, как бы из него не вылетела очередная грубость. На сей раз в адрес судмедэксперта, который тянул с результатами экспертизы. А если Багрова сейчас понесет, он уже не остановится…

— Ты на себя в зеркало сегодня смотрел? — не поворачивая головы, спросил Митя.

— Мельком.

— Глянь повнимательнее.

Багров встал и подошел к висящему на стене круглому зеркалу. Придирчиво осмотрев свое отражение, пришел к выводу, что ничем от себя обычного не отличается. Те же серые глаза под густыми черными бровями, удлиненный нос с горбинкой, суховатый рот и квадратный подбородок. Волосы тоже лежат привычно: густые, коротко стриженные, с сединой на висках, они всегда чуть топорщились на макушке. В зубах ничего не застряло. Порезов от лезвия нет, поскольку Багров сегодня не брился.

— И что со мной не так? — поинтересовался он.

— Шею изогни.

Сделав, как советовали, Рома обнаружил под воротником рубашки багровый синяк.

— Если не собираешься засосом, как боевым орденом, светить, лучше застегни верхние пуговицы.

Но Багров поступил иначе. Он скинул рубашку и натянул на себя водолазку, хранящуюся вместе с другими сменными вещами в ящике стола. Бывало, что на службе приходилось сутками пропадать, поэтому Роман и его коллеги держали про запас пару чистых маек-рубашек, а также теплых кофт на случай, если резко похолодает.

Переодеваясь, Роман ругался про себя. Не желал ведь он связываться с женщиной, что оставила отметину на его шее, но вчера ему, вымотанному, голодному, злому, так хотелось отдохнуть душой, поесть домашнего борща, заняться сексом, которого из-за тотальной занятости не имел уже два месяца, прижаться к мягкому податливому женскому телу и уснуть. И Багров позволил заманить себя в гости барышне, от которой он держался на расстоянии уже больше года. Ее звали Любой. Она работала секретарем у начальника. Имела педагогическое образование, преподавала после института в школе и считала педагогику своим призванием, но когда исполнилось тридцать, уволилась. Люба очень хотела замуж, а какие женихи в бабьем школьном коллективе? Физрук, трудовик и сторож. Один женат, второй пьет, третьему под семьдесят. В полиции же, как представлялось девушке, кавалеров масса, на любой вкус и цвет. Выбирай — не хочу. И Люба начала с просмотра личных дел, чтоб не обмишуриться и не связаться с женатым. Или трижды разведенным алиментщиком. Еще Люба исключила очень молодых стажеров и мужчин далеко за сорок. Оказалось, женихов и в полиции не так уж много. Побольше, конечно, чем в школе, но и не Клондайк, как она мечтала. Среди отобранных Любой кандидатов в мужья оказался и Багров. Причем именно он нравился ей больше остальных. И ему девушка начала оказывать знаки внимания первому. Но у Романа на тот момент все было в порядке с личной жизнью, имелась любимая девушка, считай, невеста, и другие барышни его не интересовали. Тогда Люба переключилась на Митю Комарова. Тот на заигрывания ответил, не подозревая о том, что после трех недель отношений ему начнут намекать на то, что пора бы уже и в загс пойти. Митяй перепугался, как бы перезревающая невеста не забеременела, чтоб его на себе женить, и дал деру. Причем в буквальном смысле: уехал в длительную командировку и за два месяца ни разу Любе не позвонил.

Попереживав немного, девушка переключилась на другого опера. Но спугнула и его. С третьим потенциальным женихом Любовь была осторожна, но он превысил служебные полномочия, покалечил подозреваемого, за что был изгнан из органов с условной судимостью.

Так за полтора года Люба мужа и не нашла. С Ромой она все это время продолжала флиртовать, но он, хоть и расстался со своей девушкой семь месяцев назад, оставался непоколебимым…

До вчерашнего дня.

Из-за этого он сегодня такой злой. А не потому, что не с той ноги встал.

Да, Рома, прежде чем принять приглашение Любы, сообщил ей о своем нежелании вступать в отношения, и она приняла это. Сказала, что сыта ими по горло и хочет просто приятно провести вечер. Багров ей не до конца поверил, но, очистив совесть предупреждением, отправился с Любой к ней домой. Они выпили ледяной водочки, поели борща (официально Багрова пригласили именно на него), немного поболтали и занялись сексом. После чего уснули. Вот только Люба так навязчиво обнимала Рому, а он так настойчиво от нее отстранялся, откатывался, отползал, что оба не выспались, и Багров встал не с той ноги…

А тут еще этот засос. Как же, не хочет Люба отношений. Заклеймила после первого же секса.

Продолжая досадовать на себя, Багров прошел к стоящему на подоконнике чайнику и включил его. Пока вода грелась, искал заварку, но обнаружил пустую пачку из-под нее в урне. Пришлось заливать кипятком отвратную бурду, которую коллеги почему-то называли кофе. Багров был чаевником, поэтому на правах старшего опера не настаивал на покупке хорошего кофе. О чем сейчас пожалел.

Зазвонил телефон на столе Комарова. Митя снял трубку. Поговорив пару минут, он развернулся к Роману, стоящему все у того же подоконника с кружкой в руке, и выдохнул тяжко:

— Опять.

* * *

Спустя четыре часа Багров и Комаров возвращались в отдел с места преступления. Ехали на машине Ромы. Он, яростно крутя баранку старого-престарого «Мерседеса», возмущался:

— Как так может быть, чтоб в густонаселенном, оживленном районе труп пролежал десять часов? И не в люке канализационном или яме глубокой, а в кустах в ста метрах от трамвайной остановки!

Митя страдальчески поморщился, когда автомобиль подпрыгнул на ухабе, который Багров не удосужился объехать, и спокойно объяснил:

— Трамвай этот ходит в промзону, на нем работяги ездят на смены. К первой — в пять утра. Думаешь, человек, вставший в четыре, что-то замечает вокруг себя?

Вопрос был риторическим, поэтому Багров не стал отвечать на него, вместо этого задал свой:

— Тетка, что обнаружила тело, что тебе сказала? — Именно Комаров с ней беседовал.

— Да ничего интересного. Шла домой из магазина, и вдруг по малой нужде приспичило, решила в ближайших кустиках присесть, а там труп… В общем, еще и по-большому чуть не сходила со страху. — Опять машину подкинуло, теперь после того, как одно из колес попало в выбоину на асфальте — дороги в этой части города оставляли желать лучшего. Митя продолжил: — Покойницу тетка узнала. Сказала, видела несколько раз возле остановки. Привлекла к себе внимание дредами. Они сами по себе интересны, а у нашей девочки еще и зелеными были. Она стояла всегда одна, уткнувшись в телефон…

— Которого мы ни при ней, ни поодаль не обнаружили.

— Как и кошелька.

— И если бы не эта чертова струна, можно было бы подумать, что убийство было совершено с целью ограбления.

Эта чертова струна…

Восемь месяцев назад в городском парке на территории закрытой на реновацию летней веранды-«ракушки», где бабушки нынешней молодежи вальсировали и пели под гармонь, был обнаружен труп мужчины. Он был задушен. Но не руками, а, как предположил судмедэксперт при осмотре тела, толстой проволокой. При более тщательном изучении тела он увидел на шее вертикальные бороздчатые полоски. Совсем небольшие, длиной в пару миллиметров. И внес уточнение — рифленой. Поскольку место преступления являлось еще и строительной площадкой, то это никого не удивило. Опера принялись искать орудие убийства, но ни один из найденных обрывков проволоки не подходил. Однако при повторном осмотре территории обнаружилась струна. Гитарная. Басовая, то есть самая толстая. Никаких следов на ней, ни крови, ни отпечатков пальцев. Но она валялась черт-те где, была поклевана птицами и, возможно, потаскана животными, что неудивительно. Однако эксперт сказал, что борозды на шее, скорее всего, появились из-за того, что эта или подобная струна была накинута на шею покойного.

То был наркоман. Ширялся в заброшенных местах парка. Любил «ракушку». Там выступал когда-то. Играл на синтезаторе и гитаре. Пел. Потом жизнь пошла под откос и закончилась там, где когда-то била ключом.

Кто убил наркомана-музыканта, следствие до сих пор выясняло. Если бы Багров и коллеги стремились лишь к высокому проценту раскрываемости, упекли бы кого-нибудь за решетку. Но главное — наказать виновного, а не отчитаться, так ведь? И дело все еще висело…

Как и еще одно. Когда Багров думал об этом нераскрытом деле, сердце его обливалось кровью. Погибла девушка. Юная. Милая и талантливая. Ее тоже задушили. И совершенно определенно струной. Она была обернута вокруг шеи покойной. На струне обнаружилась кровь, частички кожи, но не было отпечатков. И это понятно. Затянуть толстую проволоку на горле кого-то, не поранившись, невозможно. Значит, нужно надеть перчатки, чтобы это сделать. Плотные. Тот, кто задушил девочку, нашел кожаные. На проволоке остались частички свиной кожи…

И вот еще одна жертва! Постарше. Но все равно молодая. У которой впереди была вся жизнь.

На шее струна…

Но нет телефона и кошелька.

Багров был уверен, что это не убийца забрал ценное. Кто-то из ошивающихся на месте алкашей наткнулся на труп и умыкнул то, что покойнику уже не пригодится. Да, он мог бы вызвать полицию по украденному телефону, но зачем?

Глава 3

Паша считал себя человеком добрым. Окружающие его люди разделяли это мнение. «Мухи не обидит» — это про него. Паша за жизнь свою не только физической боли никому не причинил, даже голоса ни разу не повысил. Жена считала это трусостью, мама слабохарактерностью и только дочь — достоинством. Для нее Паша был лучшим мужчиной на земле. А она для него… Центром вселенной!

Его детка… Дашенька. Он полюбил ее еще до того, как она появилась на свет. Да буквально сразу, как узнал, что станет папой, так и полюбил… Комочек плоти. Без ручек, ножек, не говоря уже о прочем. То есть Паша не знал доподлинно, какого пола родится ребенок. Но почему-то был уверен — женского. Он себе сразу представил бутузика с розовым бантом на макушке. Этот самый бант он начал цеплять на волосы своей девочки, когда они были еще пухом. Жена ворчала, мама крутила пальцем у виска, обе считали, что ребенку, который едва сидит, больше подойдет чепчик. А Дашеньке нравилось. Когда она видела себя в зеркале с бантом на голове, заливалась смехом. Правда, вскоре она этот бант сдирала и начинала то теребить, то тащить в рот.

Даша росла славным ребенком: некапризным, приветливым, сообразительным. Болела редко. Но ее матери не нравилось, что девочка не имеет друзей. Другие дети друг к другу в гости ходят, играют вместе или просто гуляют, а Даша сидит дома одна, рисует, книжки читает (до того как научилась читать, листала) да своим куклам платья шьет. Она не понимала, что у дочери есть друг. Настоящий. Единственный…

И это ее отец.

Все свободное время Паша проводил с Дашей. Они и гуляли, и играли, и ходили вместе в гости. Да не к детям, а к взрослым. Двум дядям Сашам. Первый был двоюродным братом Павла, второй другом. Оба Саши не нравились супруге, и она не желала видеть их в своем доме (хотя каком своем, если они жили с Пашиной мамой в ее квартире). А вот Даша к обоим прониклась симпатией. С ними ей было весело. Дядя Саша любил выпить и «под мухой» играл с девочкой не в прятки, салки, а тем более дочки-матери и больницу, а в космонавтов, пиратов, циркачей. Иногда в зоопарк — папин брат изображал разных животных, а Даша угадывала, кого именно. Второй Саша, его она называла дядечкой Сашечкой, потому что друг отца был таким крохотным, что походил на подростка, развлекал ее песнями и частушками. Он знал их такое количество, что ни разу не повторился, исполняя их. Он тоже выпивал, но редко. Но когда принимал на грудь, не мог остановиться. Пил столько, что терял человеческий облик. В такие дни Паша дочь с собой к дядечке Сашечке не брал. Ходил один. Проверял друга. Потому что заставить его остановиться не мог никто. Саша сам, пропившись дня четыре, максимум неделю, завязывал и держался от трех месяцев до полугода.

— Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты! — ругалась Лена, жена Павла. — Связался с алкашами, позоришь себя!

— Но папочка же не алкаш, — вступалась за Пашу дочка, тогда еще совсем маленькая, четырехлетняя. — Он вообще не пьет.

— А думают, что синячит вместе с дружками.

— Кто так думает? — недоумевала Даша.

— Все! — безапелляционно заявляла ее мать. — Нет бы с соседом Петровым подружился, он уважаемый человек — председатель ТСЖ, так нет, связался с шушерой какой-то…

— Почему с шушерой? Дяди Саши хорошие.

— А ты откуда знаешь? Уж не водит ли твой папаша тебя к ним в гости? — сурово говорила мама и грозно смотрела на мужа. — Ты мне ребенка к ним таскать не смей, понял?

Паша кротко кивал. И в такие моменты Дашу охватывал ужас. Неужели он лишит ее игр с дядей Сашей и частушек дядечки Сашечки? Но Паша каждый раз успокаивал дочь, и они продолжали ходить в гости к друзьям Паши, но тщательно скрывали свои визиты не только от мамы, но и от бабушки, чтоб та не проболталась по простоте душевной.

Как ни странно, именно эти попивающие мужики стали самыми близкими Дашиными людьми. После папы, конечно. И, пожалуй, бабушки. Потом следовали дяди Саши и только за ними мама.

Нельзя сказать, что Даша ее не любила. Просто держалась на расстоянии. Жена Павла была женщиной властной, кичливой и крикливой. Все должно было быть по-ее. Муж — вкалывать как проклятый, пробиваться в начальники, дочь — учиться на одни пятерки и блистать талантами. Все для того, чтобы женщина могла хвалиться перед коллегами, соседями и родственниками. Паша же с Дашей, как будто назло ей, звезд с неба не хватали. Муж как работал мастером смены, так и продолжал это делать, дочь неплохо успевала, но получала и четверки, и даже тройки. И, главное, обоих это устраивало. А Лену нет! Поэтому скандалы в их доме вспыхивали часто, и всегда их инициатором являлась супруга Павла. Когда Лена начинала орать, он просто уходил в туалет, запирался в нем и читал газеты, сидя на крышке унитаза. Он не пытался возражать жене, знал, что его все равно не услышат. А дочка с матерью спорила. Что-то ей доказывала. Но последнее слово все равно оставалось за матерью. Или бабушкой. Та, если оказывалась свидетелем скандала, не вмешивалась до тех пор, пока у нее от ора невестки мигрень не начиналась. Тогда-то мать Павла и затыкала Лене рот:

— Не нравится муж, иди, найди другого! У тебя, такой умницы-красавицы, поди, отбоя от поклонников нет!

Бабка знала, куда бить. Дело в том, что Пашина жена Лена не блистала ни умом, ни красотой. Кроме этого не было в ней того женского шарма, что делает некоторых дурнушек пикантными, интересными, очаровательными — в общем, желанными.

Паша познакомился с Леной в заводской столовой. Оказались за одним столиком, потому что свободных мест больше не было, разговорились. Девушка понравилась ему в общении, а вот внешне не очень. Серенькая. Разве что глаза хороши. Ему всегда черноглазые нравились. А у Лены очи как две вишни были.

Она сама его пригласила вечером погулять. Паша не отказал. И они провели время просто чудесно. Лена тогда очень старалась казаться легкой, милой, веселой, понимающей. У нее получалось. Или же просто Паша плохо разбирался в женщинах?

Он не собирался вступать с ней в романтические отношения. Дружить — да. Помогать по малости. Но Лена, засидевшаяся в девках, во что бы то ни стало решила заполучить Пашу. Холостой, непьющий, работящий, да еще и мягкотелый. Если за такого серьезно взяться, можно в люди вывести: сначала в мастера цеха, затем в начальники. Тогда она еще не знала, что тихушник Паша крайне упрям и заставить его делать что-то против воли невозможно.

В кровать Лена его затащила спустя два месяца после знакомства. И вскоре сообщила Паше, что беременна. Он, как честный человек, сделал ей предложение.

Маме невестка не понравилась: невзрачная, необразованная, склочная. Но она радовалась тому, что Паша наконец женился. Ему было тридцать четыре года на тот момент, уже не мальчик. Да и внуков женщине хотелось.

Через шесть с половиной месяцев после свадьбы родилась Дашенька… Пашина отрада.

В двенадцать лет у девочки, на радость матери, открылся талант. У нее появился ГОЛОС! Именно так, с больших букв. Потому что пела она и раньше — ходила в хор. Но была одной из многих. И вдруг стала солисткой. Руководитель хора поставил Дашу вместо заболевшей «примы» и был крайне удивлен тому, что она поет гораздо лучше ее. Ведь он всех прослушивал, прежде чем принять в хор, и Даша не выделялась среди других. И вот спустя два года она обрела соловьиный ГОЛОС.

— Обязательно наймите девочке педагога по вокалу, — советовал Елене руководитель хора. — Талант нужно развивать.

— Конечно, обязательно, — заверяла его радостная мать. Наконец-то у нее появился повод для гордости.

— Я дам вам телефон отличного преподавателя. Он просто волшебник.

Лена позвонила тому, но, услышав, сколько «волшебник» берет денег за свои услуги, чуть не захлебнулась гневом. Одно занятие стоило, как… как… кроссовки! Причем не рыночные китайские. А вполне себе неплохие. А заниматься следовало как минимум два раза в неделю. Грабеж!

— Пусть Саша с ней позанимается, — предложил Паша.

— Какой еще… — усмехнулась Лена. — Уж не твой ли братец?

— Нет, другой Саша.

— Алкаш?

— Он не пьет уже больше полугода. То есть перешагнул свой рубеж. Говорит, все, завязал окончательно.

— Даже это не делает его педагогом по вокалу, — запальчиво возразила Лена.

— Это нет. А диплом его говорит о том, что Саша получил прекрасное образование по классу вокала.

— Кто? — уничижительно протянула жена.

— Саша, — терпеливо повторил Павел. — Между прочим, в консерватории учился. На народном отделении. Он с радостью позанимается с Дашенькой. Причем абсолютно бесплатно.

Лена согласилась на это, и отец с дочерью получили полное право посещать дядечку Сашечку.

Это было замечательное время! Даша со своим новоявленным педагогом распевалась, а Павел со вторым Сашей, присоединявшимся к ним, играл в шахматы. Братец прихлебывал из фляжки. А когда выпивал ее содержимое — обычно это был дешевый портвейн, — несся в комнату, где занималась Даша, хватал, взваливал ее на плечо и волок в соседнюю, чтобы играть все в тех же космонавтов и пиратов. И ни учитель, ни отец не возражали. У ребенка должно быть детство. В первую очередь оно: с играми, забавами, дурачеством. И так сначала школа, потом хор, затем занятия. А отдыхать когда?

— Твоя дочь станет великой певицей, — заявлял Сашечка с непоколебимой уверенностью. — У нее не только голос, но и правильное понимание музыки.

— Как это?

— Она слышит ее и чувствует. Этому не научишь. Я помогу поставить голос, а остальное у нее уже есть…

Паша передал эти слова Лене, и она так обрадовалась, что недели две дома скандалов не закатывала.

Когда Даше исполнилось тринадцать, ее голос стал еще красивее. Она уже превратилась в девушку, и он начал приобретать глубину. Сашечка продолжал заниматься с Дашей. Но теперь к нему Павел ее одну отпускал. Он бы и рад был к ней присоединяться, да ногу сломал. Шел с работы домой, запнулся и… Как в кино, упал, очнулся — гипс!

Нога долго заживала. Паша на больничном два месяца проторчал. Из дома только в поликлинику выходил. С друзьями в этот период виделся, лишь когда в больнице лежал. Они его навещали. А как выписался, все. Попал, что называется, в зону отчуждения. Жили они в пятиэтажке без лифта на последнем этаже, и спускаться вниз с костылями было крайне проблематично. Поэтому Паша лишний раз из дома не выходил. А в дом его друзьям был вход заказан. Конечно, явись они, Лена не посмела бы их выгнать, но Саши, зная, как ведьма (они называли ее только так) к ним относится, не рвались в гости. Ждали, когда Паше хотя бы снимут гипс и он станет дочку сопровождать.

…Он на всю жизнь тот день запомнил. Причем в мельчайших деталях. Даже запахи, сопровождающие его на протяжении него — жареных котлет дома, лекарств в больнице, прелой листвы на улице. А еще жженой резины! Когда он ковылял от поликлиники, его едва не сбил автомобиль. Шел дождь, а у водителя старенького «Москвича» плохо работали дворники. Паша чудом не оказался под колесами авто.

Домой он из-за этого явился с опозданием и не застал дочь, она ушла к Сашечке. Запах котлет все еще витал в воздухе. Паша съел одну, попил сладкого чая. В квартире он находился один, жена с матерью куда-то ушли, но если обычно он наслаждался возможностью побыть в тишине и покое, то теперь ощущал какую-то нервозность. Включил телевизор, стал смотреть передачу о Ванге. Рассказ о болгарской ясновидящей его не увлек. Мысли постоянно куда-то уносились. Но по прошествии времени он вспомнил и его. В мельчайших деталях…

Стемнело. Паша подошел к окну и выглянул на улицу. Дождь перестал. Но выпавшие за день осадки образовали огромные лужи, которые долго будут сохнуть. «Надеюсь, Дашенька в резиновых сапогах пошла, — подумал Паша, — а не в кроссовках. Ноги промочит, застудится, голос потеряет…»

Беспокойство нарастало. Не пора ли уже Даше вернуться? Время-то уже…

Он достал сотовый, набрал дочкин номер. Ему не ответили. Когда они с Сашечкой занимались, Даша выключала звук, чтоб не отвлекаться, поэтому можно было не волноваться, значит, еще поют, но…

Паша волновался! Все больше и больше!

Он позвонил Саше. Ответа нет. Он тоже отключал звук на время занятий. Набрал брата. Спросил, не у Санечки ли он. Тот ответил отрицательно.

— А что случилось? — взволновался брат, поняв, что с Пашей что-то не то.

— Даша давно к нему ушла, а все не возвращается…

— На домашний пробовал звонить?

— Он отключен сто лет назад.

— Паш, не так уж и поздно, чтоб волноваться, — попытался успокоить его Саша.

— А я волнуюсь!

— Съездить мне к Сане?

— Будь другом.

— Хорошо…

По его голосу было ясно — бухой. Причем изрядно. В таком состоянии брат обычно очень активен. Так что совершенно точно дома не останется, а направится к Санечке. Пять остановок на метро без пересадок и десять минут пешком. Для брата это хорошее развлечение. В подземке вступит с кем-нибудь в диалог, потом пройдется, продышится. У ларька, что возле дома Сашечки стоит, пивка себе купит разливного. По его уверениям, там оно самое лучшее в Москве.

Поговорив с братом, Паша немного успокоился. Еще одну котлетку съел и выпил очередную кружку сладкого чая. Передача про Вангу кончилась, начались новости. Их смотреть не хотелось — переключил на мультфильмы. Старые добрые советские мультики, главными героями которых выступают очеловеченные звери. Паша любил именно такие. Причем кукольные. В отличие от дочки. Та обожала рисованные мультики, больше диснеевские. Но и «Ну, погоди!» смотрела с удовольствием…

Снова сердце кольнуло! Паша бросил быстрый взгляд на часы. Прошло двадцать минут. Саша еще не добрался до дома Сашечки. Звонить ему бесполезно.

Хлопнула дверь. Паша выглянул в прихожую. Жена!

— Как нога? — спросила она.

— Нормально, — ответил Паша.

Лена кивнула и прошла в кухню. Ей до мужа не было дела. Про ногу спросила не потому, что беспокоилась. Хотела, чтоб он скорее на работу вышел. Больничный оплачивался уже не в полном объеме, и Лена ощущала нехватку денег — Паша отдавал ей всю зарплату.

Нога ныла. Что неудивительно. Кости только-только срослись, да и погода… И все же Паша, взяв трость, поковылял к входной двери.

— Ты куда? — спросила Лена, выглянув из кухни.

— Встречу Дашу.

— Как будто она без тебя дорогу не найдет, — проворчала Лена. — Девке уже тринадцать лет, взрослая.

— Темно на улице, беспокоюсь.

— Осень на дворе. Темнеет в семь вечера.

— Но сейчас уже девятый час.

— Детское время. «Спокойной ночи, малыши!» даже не начались.

Лена была права. Час был не поздний, и объективными причинами паническое Пашино состояние было не объяснить.

— Хочу подышать воздухом, — выпалил он, сорвав куртку с вешалки. — Заодно и Дашу встречу!

— Муки купи! — крикнула ему вслед жена. — Я блинов напеку.

Нога болела все сильнее. Ее жгло так, что мутнело перед глазами. Травмированной конечности требовался покой, но Паша упорно шел вперед.

— Сынок! — услышал он удивленный возглас. — Ты куда?

Это мама, поднимаясь по лестнице, увидела Пашу.

Он отмахнулся. Нервозность достигла пика. Пашу трясло!

Спустившись, он толкнул дверь подъезда. В лицо ударил порыв ледяного ветра. Пока шел дождь, было тихо, но когда он прекратился, подуло. Паша накинул на голову капюшон и зашагал к автобусной остановке. Но на полпути встал на обочине, поднял руку. Маршрутку он может прождать десять, пятнадцать минут, а «бомбила» домчит его без задержек.

Возле Павла затормозил «Рено Логан». Он, не спросив цены, забрался в салон, назвал адрес.

Зазвонил телефон. Паша вынул его и глянул на экран. Саша!

— Слушаю, — выпалил Паша.

— Ты только не волнуйся…

Лучше б он этого не говорил!

— Что случилось? — заорал Паша, напугав водителя.

— Саня в дым пьяный. Спит на полу.

— А Даша?

— Ее нет. Я растолкал Саню, расспросил, он сказал, что была, но, увидев, в каком тот состоянии, ушла.

— Когда это было?

— Он не может сказать. Говорю же, в дым пьяный. Сорвался все же…

— Жди меня у подъезда. Буду минут через десять.

— Ты только не…

Но Паша не стал ожидать окончания фразы, отключился.

Не волнуйся?

Дочь ушла от Сашечки как минимум два часа назад. Где она ходит? На улице то дождь, то ветер! Зашла к кому-то из одноклассниц? Но она ни с кем близко не дружит. А дома папа, которому сняли гипс…

— Можно быстрее? — воскликнул Паша, хлопнув водителя по плечу.

— Нет, — огрызнулся он. — Впереди менты. Не видишь, что ли, встречные машины подмигивают?

Они ехали не так уж и медленно, но Паше казалось — тащатся как черепахи. Наконец, он увидел знакомые здания и остановку. А еще две полицейские машины с мигалками. Причем только одна из них принадлежала сотрудникам ДПС.

— Что-то случилось, — пробормотал водила.

— Авария?

— Нет, посерьёзней беда…

Паша сам не знал, что заставило его попросить бомбилу остановиться, не доехав до дома Сашечки. Просто вдруг ощутил непреодолимое желание выйти. И когда авто остановилось, он вывалился из дверей чуть не в руки одного из полицейских.

— Сюда нельзя! — рявкнул он. — Не видите, что ли? — И указал на яркую ленту, опоясывающую участок сквера за его спиной.

— Что произошло? — выдавил из себя Паша, заметив, что на пожухшей траве лежит человек. Явно, мертвый.

— Убийство. Идите себе…

Тут к трупу подбежал мужчина с чемоданчиком. Наверное, криминалист. Он опустился на корточки, взял покойника за руку и…

Рукав плаща задрался, оголив запястье, и Паша увидел на нем знакомый браслет. Точно такой, массивный, с ярко-розовыми стразами, он подарил дочери на день рождения. Для бижутерии он был слишком дорогим, и Лена была против покупки, но Паша, зная, как Дашенька хочет его, приобрел.

Он рванул вперед, оттолкнув полицейского.

— Куда? — взревел он, схватив Пашу за локоть. Но тот вырвался, хотя хватка была медвежьей. — Мужики, тут псих какой-то, держи его! — крикнул полицейский своим коллегам.

Но Паша не дал себя удержать. Он подбежал к трупу, упал на колени…

Только не Даша, только не Даша…

Билась мысль в унисон с пульсацией крови в висках.

Браслет — ведь это ничто! Мало ли таких?

Но в мокрой траве лежала именно его дочь. Со страшными багрово-красными следами на шее. С открытыми глазами, в которых застыли недоумение и ужас. С прокушенной от боли губой с остатками блеска любимого оттенка «карамель». Паша понял, что Дашу задушили, но не сразу сообразил, что струной. Она обвивала шею дочки, как змейка.

В следующий момент Павла схватили. Уронили лицом вниз.

Если бы его убили, он был бы рад. Или хотя бы покалечили. Но тут прибежал брат Сашка, стал орать, чтоб отпустили, потому что он отец…

Что было потом, Паша не помнил. У него что-то взорвалось в голове.

Но даже после этого он не умер. У него всего лишь случился микроинсульт, после которого восстанавливаются всего несколько дней.

Глава 4

Клавдия Андреевна лежала в кровати и смотрела в потолок когда-то карими, а теперь желто-зелеными глазами. Они с возрастом выцвели, утратили былую миндалевидную форму, но остались зоркими. Клавдия не носила очков, чему особенно радовалась, когда отмечала, что все ее ровесницы в них. Кто близорук, кто дальнозорок, а она и на расстоянии предметы четко видит, и буквы не расплываются, когда читает. Жаль, слух уже не тот, что раньше. Сейчас, например, Клавдии Андреевне приходилось напрягать его, чтобы понять, одна ли она в квартире.

Жильцов своих она не то что бы не любила… Они ее раздражали. Одним только присутствием. Даже когда сидели тихо, как мыши, в своих комнатах, Клавдия злилась на них. Про себя называла оккупантами и при любом удобном случае давала выход своему раздражению. Чаще срывалась на Гришу, хотя Наташка доставляла больше проблем. Но эта языкастая ростовчанка, торгующая на ближайшем мини-рынке медом и орехами, давала квартирной хозяйке отпор, и у той не всегда получалось оставить последнее слово за собой.

«Оккупанты» появились в квартире Клавдии Андреевны Петровской пять лет назад. Не эти, другие. Студенты. Но они не задержались надолго. Как и семейная пара из Украины. Не смогли ужиться с Петровской и съехали, невзирая на то, что брала она с постояльцев немного. Клавдия первое время радовалась своему одиночеству, наслаждалась тем, что в квартире тихо, чисто, все вещи на своих местах, никто не мельтешит перед глазами и не занимает ванную, но когда деньги, полученные от бывших арендаторов, заканчивались, она впадала в уныние. На крохотную пенсию ей не прожить. Половину ее съедала квартплата, а хотелось еще вкусно покушать, купить нормального коньяка, настоящего армянского, к которому Клавдия питала слабость еще с молодости, сходить в филармонию. А еще на черный день откладывать начать пора. Не на похороны — Клавдии Андреевне было все равно, как они пройдут, а на период болезней. Это пока здоровье отменное, и она принимает лишь витамины, иногда аспирин, а для нормализации давления две стопочки коньяка, но придет время серьезных болячек, и тогда на лекарства потребуются большие деньги, которых у нее нет. И Петровской ничего не оставалось, как вновь пускать в дом жильцов.

…Клавдия встала-таки с кровати, подошла к двери и приоткрыла ее. В квартире стояла тишина. Пахло кофе и горелым хлебом. Значит, Наташка позавтракала на бегу, раз спалила гренки, и умчалась на свой рынок. Осталось выяснить, дома ли второй жилец. Он покидал квартиру в разное время, поскольку иногда добирался до работы на метро, а иногда за ним заезжали на машине.

Накинув халат поверх фланелевой ночной рубашки, Клавдия вышла из спальни. Гриши дома не оказалось, что не могло не радовать. Однако хорошее настроение улетучилось, едва она увидела на плите немытую сковороду с приставшими к ее дну хлебными крошками и сломанный крючок в ванной.

Бубня себе под нос проклятия в адрес оккупантов, Клавдия Андреевна вернулась к себе в комнату, чтобы привести себя в порядок. Она не относилась к числу тех пожилых дам, что каждый день наносят макияж, накручивают волосы на бигуди, носят бусики, шляпки, горжетки и лодочки на умеренно высоком каблучке, но и в бабку превращаться не собиралась. Никакого бесформенного трикотажа, откровенной седины, съемных зубных протезов. Клавдия Андреевна раз в месяц посещала парикмахера, который стриг ее, как она сама говорила, под Мирей Матье, и красил ее волосы в темно-каштановый, носила брюки и водолазки, даже летом, поскольку постоянно мерзла, из украшений — серьги с жемчугом и обручальное кольцо. Выглядела Клавдия Андреевна не моложе и не старше своих семидесяти трех лет. Но если б захотела, то сошла бы за шестидесятипятилетнюю. А если бы прибегла к уколам красоты, то сбросила бы лет пятнадцать, поскольку не расплылась с возрастом и не высохла, осталась статной, осанистой.

Сменив халат с рубашкой на черные брюки и бордовую водолазку, Клавдия подошла к зеркалу, чтобы расчесаться. Когда она ходила в филармонию, то подкрашивала ресницы и губы, но в обычные дни косметикой совсем не пользовалась. Она и в молодости ею не злоупотребляла, но тогда и надобности в этом не было — Клавдия имела от природы яркую внешность. Темные волосы, глаза, брови, длинный прямой нос, алый рот с короткой верхней и полной нижней губой, тяжеловатый, но хорошей формы подбородок. Ее никто не называл красавицей, но все признавали эффектной. У мужчин Клавдия пользовалась большим успехом, но мало с кем удавалось построить длительные отношения. Их можно было пересчитать по пальцам одной руки. Клавдия подумала бы, что дело в ней, ведь характер ее никогда сахарным не был, если бы не муж, который обожал в ней все, даже этот самый характер. Многие считали мужа Клавдии подкаблучником, и только она знала, что ее Паша пусть и потакает ее прихотям, все важные решения принимает сам. С ним Клавдия была по-настоящему счастлива. Целых пять лет. От него родила сына, хотя детей заводить не планировала и от других мужчин делала аборты. Увы, Паша погиб за два дня до своего сорокалетия. Стал жертвой разбойного нападения. Его, хорошо одетого мужчину с дорогим кожаным портфелем, ударили по голове в арочном проеме, когда он вечером возвращался домой. Ограбили и нанесли несовместимую с жизнью травму. Паша скончался в карете «Скорой помощи»…

Клавдия, вспомнив о покойном супруге, непроизвольно погладила обручальное кольцо. Она носила его в память о нем. У нее осталось только оно. Ни фотографий, ни подарков, ни… сына. Он погиб в подростковом возрасте. Сгорел при пожаре. А вместе с ним и фотографии, и подарки…

Петровская тряхнула головой, чтобы отогнать тягостные воспоминания. Настроение и так испорчено, а если она начнет ворошить прошлое, то впадет в полное уныние. Нужно взбодриться и пойти в магазин. Еда у Клавдии имелась, а вот коньяк кончился. Обычно полулитровой бутылки ей хватало недели на две, но на днях была година Паши, и она помянула мужа сотней граммов. Пила одна, закрывшись в комнате. Потом плакала. И то и другое Клавдия Андреевна себе редко позволяла. В ежовых рукавицах она держала не только окружающих, но и себя…

С некоторых пор!

Приведя себя в порядок, Клавдия покинула спальню, не забыв прихватить объемную связку ключей. Сначала она заперла свою комнату, затем двинулась к той, где обитал Гриша. «Оккупанты» не знали, что квартирная хозяйка может запросто проникнуть в их жилища. Наташке до этого дела не было, а вот Грише — да. Иначе он не сменил бы замок. Когда сломал входной, то поменял и его, и индивидуальный. Сказал, акция была — два по цене одного. Но Клавдия Андреевна ему не поверила и умудрилась сделать дубликат. И как только жилец отправился на работу, проникла в его комнату. Туда ее привело не любопытство, она мало интересовалась людьми, а осторожность. Мало ли чем этот тихушник занимается в свободное от работы время! Может, наркотики принимает? Или фасует? А то и выращивает? Хранит ворованные сотовые телефоны, украшения? Снимает порноролики, в которых занимается самоудовлетворением с применением всяких омерзительных штук из срамных магазинов? Но ничего подозрительного Клавдия Андреевна в комнате не обнаружила. Ее только гитара удивила. Иметь ее и не играть? Странно это. Гриша приехал в Москву из Питера с рюкзаком и гитарой. То есть взял минимум вещей, лишь самое необходимое, но прихватил инструмент. Зачем, если тот ни разу не зазвучал? Дорог как память? Клавдия остановилась на этой версии. Сама она обручальное кольцо носит, хоть и овдовела тридцать пять лет назад, а кто-то гитару с собой таскает. Что ж, бывает и такое…

Наверное.

В комнату Гриши Клавдия больше не заходила. Но сегодня решила сделать это. Парень до этого по ночам не шарахался. Являлся до полуночи даже в выходные и праздничные дни, когда люди его возраста тусовались если не в клубах и барах, то в гостях друг у друга. Да, бывало, что он пропадал на сутки-другие, но редко. Клава предполагала, что жилец наведывается в Питер к родственникам. И всегда предупреждал, что будет отсутствовать. Но по будням среди ночи не заваливался. Гриша как примерный школьник вечерами сидел дома. Один! То есть не просто не водил гостей (это не одобрялось хозяйкой, а в позднее время — запрещалось), он ни с кем не общался в видеочатах. Та же Наташка постоянно названивала своим ростовским родственникам и подругам по скайпу, а Гришины компьютер и телефон не были оснащены камерами. Что странно! Это же не роскошь по теперешним временам. Но Гриша вообще был чудным. Он и одевался как старичок: тепло и удобно. Никаких тебе рваных джинсов, только шерстяные брюки с защипами и стрелками…

На которых Клавдия вчера заметила кровь.

Поранился? Но никаких повреждений на лице и руках.

Не кровь? Краска, кетчуп?

Но Клавдия очень хорошо знала, что такое кровь… И не спутала бы ее ни с краской, ни с кетчупом.

Отперев дверь, женщина зашла в комнату. Григорию досталась самая маленькая. Вообще квартира Петровской была шикарной. Не по состоянию, по сути. Да, она давно не знала ремонта, но была просторной, грамотно спроектированной, располагалась в добротном доме, где толстые стены, а потолки три двадцать. В ней имелось два балкона, один выходил из кухни, второй из двадцатипятиметрового зала. Естественно, Клавдия заняла именно его, хотя до «оккупации» обитала в комнате поменьше, той, которая досталась Наташке. Гриша же въехал в «келью» — длинную, узкую, мрачную. Даже прихожая была больше и приятнее на вид. До него не находилось желающих ее снять. Клавдия Андреевна сдавала одну комнату, большую и светлую. Наташкину. В ней жили и студенты, и украинская семейная пара. Когда она показывала «келью» соискателям, они кривились, воротили носы и требовали скидки. Петровская не уступала ни рубля. Она готова была терпеть еще одного оккупанта только за двести пятьдесят долларов в месяц, это и так немного, если учесть, что дом находится в хорошем районе и рядом с метро.

И вот ее снял Гриша Матросов. Странный парень с гитарой, на которой не играет. Клавдия в первую очередь подошла к ней. Коснулась струн и обнаружила, что трех не хватает. При первом досмотре имелись все. Как Гриша смог порвать их, не играя?

Тут она заметила черный пакет у кровати. Заглянула в него. Не мусор, в нем лежали штаны. Те самые, вчерашние. С пятном крови. Она достала их, ковырнула ногтем. Не кетчуп или краска. Точно кровь. Приготовил портки на выброс, да забыл захватить пакет, выходя из дома. Клавдия вернула его на место. И махнула пальцами по гитаре.

В очередной раз убедившись в том, что Гриша Матросов странный, Клавдия Андреевна покинула его комнату. Но решила, что теперь будет следить за ним более пристально…

И обязует купить новый крючок в ванную!

Глава 5

Гриша сидел на пустой клетке, держа в одной руке бутылку молока, в другой пирог с вишней. У него осталось до зарплаты так мало денег, что он экономил на еде. На сегодняшний обед он потратил восемьдесят семь рублей, потому что из выделенной самому себе сотни изъял тринадцать на самый дешевый кошачий корм. Сейчас его уплетал черный перс Шах. Породистое животное невероятной красоты было найдено Гришей у мусорного бака, его побили и бросили умирать. Он привез кота в питомник и выходил. Когда Шах выздоровел, его, как и остальных, начали пристраивать. Роскошного молодого кота тут же взяла к себе одинокая учительница средних лет. Гриша не сомневался в том, что у нее Шаху будет хорошо. Но спустя две недели кот появился в питомнике. Был худ, не так красив, как раньше, в его густой шерсти торчали репьи, а на лапе застыла кровь, но доволен. Он убежал от учительницы. Не потому что она его обижала, просто он выбрал себе хозяина, и им стал Гриша. Взять Шаха к себе парень не мог — Клавдия Андреевна четко дала понять, что не потерпит в своем доме животных, но ему разрешили оставить его в питомнике, обязав кормить на свои деньги.

Шах управился со своим обедом раньше Гриши. Облизнувшись, подошел к хозяину и ткнулся башкой ему в ногу. Так кот требовал ласки. Но у Гриши обе руки были заняты, поэтому он легонько отпихнул животное, чтоб не мешало есть. Кот сощурил свои зеленые глаза и прыгнул Грише на колени. Пришлось запихивать остатки пирога в рот, быстро запивать его молоком и переходить к почесыванию ушка. Шах довольно замурлыкал, вольготно разлегся и с наслаждением выпустил когти в бедро Григория. Тот ойкнул, но кота не согнал, только лапы его переместил, теперь они свисали. Розовые подушечки были такими нежными и мягкими, что Гриша не удержался, пощекотал их, за что получил. Шах не любил, когда его щекочут, а еще гладят по пузу, и либо дрался, либо кусался, а в данный момент цапнул человека за палец.

— Терпила ты, Гриня, — услышал тут Матросов голос своего друга Ластика. Парня все называли так, и он не обижался, поскольку фамилия его была Ластов. Ластов Илья Константинович — Ластик. — Кот над тобой измывается как хочет, а ты его гладишь и кормишь на последние деньги.

— Он меня любит.

— Да, как своего питомца. Это ты думаешь, что он твой зверек, на самом деле — ты его. — Ластик подошел и уселся на другую клетку — их во дворе стояло несколько. Именно в таких привозили бездомных животных в питомник. — Ты вообще в курсе последних открытий ученых? Они выяснили, что мурлыканье котов — все равно что победная песня. Эти усатые-полосатые, усаживаясь вам на руки, чувствуют полную над вами власть и довольно мурчат. Они четвероногие Гитлеры.

— Ты кошко-расист, и это давно известно, — хохотнул Гриша.

Ластик был водителем фургона, на котором ездили те, кто отлавливал бездомных животных. И в приюте «Усы, лапы, хвост», где Костя и Гриша находились сейчас, подрабатывал бухгалтером. С животными он контактировал мало, но если к кому и проявлял интерес, так это к собакам. К себе двоих забрал, больше не мог, жил в крохотной квартирке.

— Нет, некоторые коты мне нравятся: ласковые, преданные, благодарные.

— Похожие на собак, в общем.

— Возможно. Но, увы, таких я встречал редко. Все в основном такие же противные, как Шах.

Кот как будто понял, что речь идет о нем. Он перестал урчать, навострил уши и начал бить хвостом.

— Ты вчера так ко мне и не приехал, — продолжил диалог Ластик, — хотя тебя все ждали.

Друг отмечал день рождения накануне и собирал самых близких у себя дома.

— Прости, не смог.

— Но ты же обещал, — обиженным голосом проговорил Ластик. — И даже звонил мне, когда выходил из дома, заверял, что будешь через часа полтора, а потом отключил телефон.

— Он сел, я же тебе объяснял утром. У меня аппарат дохлый.

— Но я так и не понял, что помешало тебе приехать?

Гриша придумал несколько версий, но сейчас все они казались сомнительными. Да и врать другу трудно, не то что остальным. И он болтнул то, что вдруг пришло на ум:

— В метро с девушкой познакомился. Так она мне понравилась, что пошел ее до дома провожать.

Ластик присвистнул. У него с противоположным полом не ладилось, но он все же иногда вступал в кратковременные отношения с барышнями. Гриша же, с которым они уже почти два года дружили, ни разу не был замечен с дамой. И ни про одну не рассказывал. Кто-то считал его геем, кто-то евнухом, а Ластик решил, что Гриша пережил любовную драму (из-за этого в корне поменял жизнь) и все еще зализывает душевные раны. Матросов не стал разубеждать Илью. Зачем? Правды все равно не расскажешь, так к чему выдумывать что-то, если уже есть готовая версия? Тем более она очень популярная. Примерно одно и то же думают люди, знакомясь с ним.

— Гринь, я не верю ушам, — воскликнул Ластик. — Ты наконец влюбился?

— Заинтересовался, — поправил его Гриша и скинул кота с колен. Тому не понравилось, когда о нем заговорили плохо, но еще больше то, что перестали говорить совсем, поэтому он куснул хозяина за колено, напоминая о себе.

— И чем все закончилось?

— Обменялись номерами.

— Ты уже ей звонил?

— Нет.

— Почему? — взревел Ластик.

— Что я могу ей дать? Я зарабатываю так мало, что мне хватает лишь на аренду комнаты, еду и проезд. Я не могу ее никуда пригласить. Кафе, кино, боулинг… Даже к себе домой — Клавдия Андреевна не разрешит.

— Тебе давно пора сменить жилье, Гриня.

— Да, я всегда могу переехать под мост или в подвал.

— Найди компаньона, молодого, адекватного, и арендуй вместе с ним двушку за МКАД. Те же деньги, но условия лучше.

— Если бы ты был красивой девушкой, то с радостью отправился бы на свидание с парнем, у которого ни гроша за душой? Ехал бы на метро, потом на маршрутке, чтобы посидеть с ним на продавленном диване и выпить дешевого игристого с шоколадкой «Альпен Голд»?

— Если бы он мне нравился, то да.

— Жаль, что ты не красивая девушка, — не удержался от шутки Гриша. Хотя и устыдился того, что шутка не смешная.

— Но ты можешь найти более денежную работу.

— Мне нравится эта.

— Эх, мне бы твои таланты и внешность… Я бы точно не прозябал тут.

Ластик был закомплексованным парнем и не скрывал этого. Он переживал из-за своих кривых ног, зубов, двух пальцев на правой руке, поврежденных в детстве. Стыдился родителей-пьяниц. Смущался, признаваясь в том, что не получил образования, но смог благодаря бирже труда окончить водительские и бухгалтерские курсы и был взят на работу в питомник по знакомству. Поспособствовала трудоустройству Ластика директриса Алла Петровна, когда-то возглавляющая детский дом, в который отправили Илью после того, как его мать с отцом лишились родительских прав. И при всем при этом он оставался неунывающим парнем с добрым сердцем. Тем, кому повезло в жизни больше, не завидовал, но недоумевал, почему они не могут устроиться лучше его. Сколько раз Ластик вслух мечтал о том, как поменяется с Гришей телами. Для начала он взял бы небольшой кредит, чтобы купить красивых вещей на сезонной распродаже, постричься у хорошего мастера, приобрести парфюм. Оттюнинговавшись так, он отправился бы на «съем». Перепробовав за пару недель дюжину девушек, на каждую из которых потратил бы несколько сотен рублей — на розу, пирожное и чашку кофе, он занялся бы поиском новой работы, благо имеется диплом о высшем образовании. Пока ходил бы по собеседованиям, играл на улице, и копеечку зарабатывая, и красуясь. «В принципе и кредита не надо, — поправлял самого себя Ластик, когда его фантазия разыгрывалась, и ее было не унять. — Красавчик с гитарой и в потрепанных шмотках привлечет даму. Возможно, богатую, тогда и о работе не стоит переживать — она обеспечит. Или пристроит удачно…»

Гриша Матросов слушал друга с неизменной улыбкой. Сначала искренней, потом натянутой, потому что начинал вспоминать то, о чем мечтал забыть…

* * *

Он рос в неполной, но замечательной семье. Дедушка, бабушка и мама делали все, чтобы Гриша не чувствовал себя ущербным из-за того, что у него нет отца. Родительница, как говорили когда-то, нагуляла его от случайного мужика. Естественно, Гришу пытались убедить в том, что его папа погиб, спасая детишек из огня, даже показывали фотографии молодого мужчины-пожарного, но мальчик понимал, что его обманывают. Деда с бабкой выдавали глаза, маму голос. Гриша с младых ногтей остро чувствовал фальшь, но чтобы не расстраивать близких, делал вид, что верит им.

Он рос способным ребенком. Одинаково хорошо успевал по всем предметам. Ему давались и точные, и гуманитарные науки. А еще он был в меру спортивен и невероятно музыкален. И в этом была заслуга деда с бабкой. Первый закалял внука и учил подтягиваться, вторая — играть на гитаре. Оба представителя старшего поколения семьи были педагогами. Дед — заслуженный тренер России, бабушка в молодости играла в ансамбле народных инструментов, а в зрелости преподавала в музыкальном училище. Мама Гриши работала конструктором, и от нее он взял способность к точным наукам. А гуманитарный талант, по всей видимости, он получил от отца, но как узнаешь, если вся семья сошлась на том, что он пожарный, геройски погибший, спасая детишек?

Гриша рос в любви и заботе. Ему бы радоваться, но что-то напрягало. Пока был маленьким, не понимал. А как подрос, как в народе говорится, врубился… И мама, и бабушка с дедушкой проявляли любовь и заботу так старательно, как будто играли роли мегаположительных героев. Гришу ни разу не наказали, и это при том, что он не всегда вел себя как пай-мальчик. Мог надерзить, прогулять урок, завалить зачет. В драках Гриша не участвовал, но школьную мебель портил: то вырезал что-то на партах, то стулья в окно выкидывал забавы ради. В четырнадцать лет разбил машину деда, взяв ее без спросу. Но даже за это ему не влетело. Грише сделали внушение и отправили к себе в комнату. Как будто он пенал потерял, а не расколотил «Волгу», на которой семья ездила за крупными покупками и на дачу.

«Я приемыш, — первое, что подумал Гриша. — Меня взяли из детского дома и теперь боятся травмировать мою слабую психику, потому что настоящие родители были… Да мало ли кем они были! — Но тут же возражал себе: — Я копия мамы. А она в отца, то есть в дедушку, и во мне многое от него. Нет, я родной. Но что же тогда? Я смертельно болен? И умру до двадцати? Поэтому дед меня и закаляет?»

Но эту версию Гриша тоже отмел, поскольку видел свою медкарту. Он здоровый сын своей матери, рожденный, опять же если выражаться по старинке, во грехе. И, по всей видимости, в этом все дело. Гриша не мог знать, от кого мама забеременела и при каких обстоятельствах, но ее история явно выходила за рамки. Мелькнула мысль о том, что ее изнасиловал маньяк, но жертва решила оставить ребенка. И родители ее в этом поддержали. Теперь растят мальчика, зачатого от психопата, во всеобъемлющей любви, чтоб не дай бог папины гены не взыграли. И Гриша как-то выпалил эту свою бредовую версию за семейным ужином, чтобы посмотреть на реакцию близких. Те пришли в недоумение, граничащее с ужасом, и отключили кабельный канал, по которому показывали триллеры.

По окончании школы Гриша поступил в престижный вуз на бюджетное отделение. Родные очень им гордились. И хвалили, хвалили… Парня это смущало. Не в космос же полетел. На их курсе все молодцы, не только он. А сколько таких по стране. Но предков было не унять. Поэтому, когда Гриша понял, что учится не там и не тому, сцепил зубы и продолжил грызть гранит науки. А хотелось бросить институт и, взяв гитару, отправиться в путешествие по российской глубинке. Играть в электричках и на главных улицах провинциальных городов. Постигать жизнь, которую он, собственно, не видел совсем. Дед часто говорил, что она лучший учитель. Но внука к ее урокам не допускал. Гришу чрезмерно опекали, загоняли в рамки, отгораживали от жестокого мира забором из любви и заботы. Такой преодолеть сложнее, чем тот, что из колючей проволоки. Пораниться самому — это одно, поранить близких — другое.

Он всегда любил животных больше, чем людей. К счастью, ему разрешали заводить себе питомцев. У Гриши были и собаки, и кошки, и хомяки. Когда он учился в одиннадцатом классе, то заикнулся о том, что хотел бы стать ветеринаром. И учиться на него в техникуме. Родные посмеялись, решили, что он шутит. Гриша не стал на своем настаивать, но все годы учебы в институте думал о том, что создан не для того, чтобы управлять людьми. У него лучше получилось бы помогать животным.

Отдушиной для Гриши служила музыка. Он играл в группе. Но опять же не совсем то, что хотелось бы. В их репертуаре были в основном классические рок-баллады, которые полюбились людям. Исполняя их, можно было отлично заработать. Группа для того и создавалась бедными студентами. Главное — срубить бабла, а творчество второстепенно. Но без него все равно никуда, поэтому они исполняли и свои композиции. Однако они не пользовались успехом. Зритель, послушав пару неизвестных песен, требовал «Холидей» или «Дым на воде».

Получив диплом, Гриша устроился на работу. Вернее, тепленькое местечко для него выбил дед. Один из его воспитанников занял довольно высокий пост в мэрии и по просьбе тренера взял к себе его внука. Платили Грише хорошо. Обязанностей было немного. Он ходил на службу в красивом костюме, питался бесплатно, имел возможность обзавестись связями. Но не то что счастья, довольства жизнью Гриша не ощущал! Однако ярмо тянул. И продолжал бы это делать, если бы не правда, которую он неожиданно узнал о себе…

Гриша был в курсе того, что у мамы когда-то была сестра. Они родились в один год, но та была младше на десять с половиной месяцев. Бабушка кормила грудью первенца, думала, не забеременеет, но оплодотворение произошло, и на свет появилась еще одна девочка. Деду с бабкой было тяжело. Одна ходить начала, за ней глаз да глаз, а вторую к груди подносить. Ладно хоть обе девочки здоровенькими родились. И такими похожими, что не отличить. Старшая худенькая, младшая крепкая, их в детском садике за близнецов принимали. Сестры были очень дружными. Никто не замечал, чтобы они ругались, а тем более дрались. Гриша видел в семейном альбоме фотографии. Девочки всегда рука об руку.

Младшая погибла, когда ей было пятнадцать. Она занималась прыжками с трамплина, поехала на соревнования в Коми АССР, там неудачно приземлилась, сломала позвоночник и скончалась в больнице. Похоронили девочку там же, не стали ее тело перевозить в Ленинград.

…Такой была официальная версия. Гриша ее принимал, хотя, как в случае с отцом-пожарным, чувствовал какую-то фальшь. Но что ему до тетки, умершей задолго до его рождения?

Гриша что-то искал в книжном шкафу, когда из него вывалился один из томов истории КПСС, а из него в свою очередь фото. На нем мама и… сестра? Но как такое возможно, если тетка умерла в пятнадцать, а девушкам на фото было за двадцать? Гриша перевернул снимок, вдруг там есть надпись, но увы… Он взял фотографию и ушел к себе в комнату, чтобы досконально ее изучить. Судя по одежде и прическам, она сделана в самом начале девяностых. Челки «петушки», кофты «лакоста», лодочки с каблуком «рюмочка». У мамы было много фотографий того периода. Но ни на одной он не видел девушку, так похожую на нее…

И Гриша решил спросить напрямую, кто она. Мама не то что стушевалась, она чуть сквозь землю не провалилась. Грише казалось, что под ней пол прогибается и вот-вот разверзнется бездна, в которую ухнет женщина, которая его родила.

— Я устал от лжи, — сказал Гриша. — Неужели вы думаете, я такой дурак?

— Нет, ты большой умница. Мы тобой гордимся, — запела мама привычную песню.

— Это твоя сестра на фото? Она же, я вижу. Значит, она не погибла, прыгнув с трамплина.

— Нет, она погибла, выпав из окна.

— Суицид?

— Психическое заболевание.

— Расскажи мне.

— Зачем, сынок? Это те скелеты, которые не стоит доставать из шкафов.

— Если я не узнаю правды, то уйду из дома.

— Милый, ты давно не подросток. Ты взрослый мужчина, с образованием, положением…

— Я запоздал с ультиматумами, понимаю. Но лучше поздно, чем никогда… — Гриша чувствовал, что теряет над собой контроль. — Я требую ПРАВДЫ!

— Не кричи на мать, — услышал он. Когда обернулся на голос, увидел деда. За его спиной стояла бабушка. И она почему-то плакала. — Вообще не смей разговаривать с кем-то из нас на повышенных тонах. Мы все для тебя сделали.

— Это я знаю. И не устаю рассыпаться в благодарностях. — Гриша дурашливо поклонился.

— Сарказм? Тебе не идет.

— Дед, давай уже поговорим, как мужик с мужиком. А женщины пусть уйдут. Бабуля уже залила полкомнаты слезами, скоро и мама поплывет.

— Мы одна семья, — покачал головой дед. — И друг за друга горой. Так что терпи сырость. И слушай.

— Не надо, — выкрикнула бабушка.

— Похоже, он не оставил нам выбора. — Дед указал на кресло, и Гриша опустился в него. Остальные сели на диван. Плечом к плечу. Точно, горой друг за друга. — Сестру твоей мамы звали Катериной, и ты это знаешь. Все, что мы рассказывали о ней, было правдой… До определенного момента. В пятнадцать лет Катю как подменили. Она на самом деле занималась прыжками с трамплина и ездила на соревнования, и мы ждали от нее побед, но она вдруг бросила спорт. Сказала, что надоело. А потом выяснилось, что она влюбилась в совершенно неподходящего парня.

— Чем он был плох? — поинтересовался Гриша.

— Всем. Он был гопником. Человеком низкого социального статуса, малообразованным и не имеющим моральных принципов. Катя встречалась с ним несколько месяцев, пока не забеременела. О своем интересном положении она сообщила своему «принцу», но тот, что естественно, испугался и сбежал. Катя напилась таблеток, которые, как она думала, избавят ее от плода, но довели до комы. Она находилась на грани жизни и смерти три дня, еще неделю в вегетативном состоянии пребывала. Но оклемалась. От плода, естественно, пришлось избавиться. Кате сделали аборт. Полноценный. То есть не вакуумом что-то отсосали, а крючком вычистили матку. Казалось бы, она получила урок на всю жизнь, но нет. Наша дочь как будто решила, что бессмертна и может теперь пуститься во все тяжкие.

— Она сбежала из дома в шестнадцать, — продолжила рассказ бабушка. — Ей оставалось доучиться в школе всего ничего — пару месяцев. И она получила бы аттестат, потому что сестра была рядом, делала за нее уроки, давала списывать, улаживала конфликты. Но Катю изнутри рвали демоны. Она не рассуждала здраво. Потом просто бросила и нас, и школу. Оставила записку — не ищите. Но мы подали в розыск. И ждали, что Катюшу найдут. Но она пропала. На долгие четыре года. А потом вернулась…

— Я была дома одна, — включалась в разговор мама. — Занималась. Вдруг звонок. Открыла дверь, а там сестра. И как будто совсем не изменилась. На меня так же похожа, только симпатичнее. Она всегда была ярче меня. Из-за выражения глаз, что ли? В них огонь, вызов. В моих смирение.

— Хватит выдумывать, — осадил ее дед. — Катя нравилась мужчинам потому, что была… Кхм, темпераментной особой. Стреляла глазами, кокетничала, давала надежду…

— И не только ее? — оборвал его Гриша. — Себя тоже не берегла?

— Как оказалось, даже проституткой подрабатывала, — снова не удержалась бабушка. Она меньше остальных старалась достойно подать семейную историю. — На трассе стояла. И не стыдилась в этом признаваться. Когда она это все вывалила, я подумала, наговаривает на себя. Сочиняет, чтобы сделать больно нам с отцом. Ей почему-то всегда казалось, что мы меньше ее любим. Она даже придумала себе, что я хотела сделать аборт. Но не было такого. Да, меня шокировала весть о том, что у меня будет еще один ребенок не через несколько лет, а совсем скоро, но я не пыталась от него избавиться.

— Мы приняли блудную дочь, — не дал развить эту тему дед. Он стремился к сути. — Я опасался, как бы она дурно не повлияла на сестру, поэтому приглядывал. А Катя считала, что контролировал каждый ее шаг. Но и уйти не могла из дома, потому что денег не зарабатывала. Натурой не могла, нахватала кучу болячек и долго от них лечилась, а вкалывать не хотела. Через два месяца я пристроил Катю в свою спортшколу кладовщиком. И под присмотром, и на шее не сидит. Катя сначала фыркала, но потом втянулась. Ей нравилось внимание парней, которые занимались в школе, их отцов и тренеров. А мне понравилось то, что среди этой братии оказался тот, кто искренне Катерину полюбил. Он был помощником тренера. Молодой, но не по годам зрелый парень. Ему пришлось уйти из спорта из-за серьезной травмы. Он мог остаться лежачим инвалидом, но поднялся. Я очень уважал его. И думал, что именно такой мужчина обуздает нашу Катю… — Дед тяжко вздохнул. — Но даже у него не получилось. Почти год длились отношения. Кате было сделано предложение. Но она не хотела замуж. Говорила, рано. Настаивала на гражданском браке. Предлагала снять квартиру и отселиться от предков. Мы были не против, а его родители сожительства не принимали. Парень был хорошим сыном, благодарным (мать с отцом его выхаживали, лежачего), поэтому слушал их, а не невесту. Еще несколько месяцев помучился с ней, а потом оставил. Уехал в Адлер, там нашел себе прекрасную армянскую девушку, женился. Но и Катя не осталась одна. Только, в отличие от своего бывшего, она не строила отношений, а спала с разными, пока не познакомилась с чемпионом Европы по вольной борьбе Аскеровым. Огромный, волосатый, со сломанными ушами и носом, с рассеченной губой, он пугал многих только своим внешним видом. Такого встретишь в темном переулке, обделаешься. Но Аскеров был добродушным малым, прекрасно воспитанным и, что редкость для спортсменов, начитанным. Двойственность женщин привлекает. Им нравится, когда за свирепой внешностью скрывается тонкая душевная организация, и наоборот. Катя влюбилась в Аскерова так, что готова была даже замуж пойти. Она расцвела рядом с борцом. Пополнела, изнутри засветилась. Он собирался познакомить ее со своими родителями, Аскеров и Катя готовились к поездке в Осетию, когда ей стало плохо. Живот сильно разболелся. Ее увезли на машине «Скорой помощи», осмотрели. Оказалось, беременна. И срок четыре с половиной месяца. Когда Катя узнала, тут же потребовала сделать ей аборт. Будь ребенок от Аскерова, она оставила бы его, но они познакомились позже.

— А цвела и поправлялась, — добавила бабушка, — она, оказывается, не потому, что любила, а потому, что носила под сердцем дитя. О чем не догадывалась. Кате ставили диагноз «бесплодие», уверяли, что она без операции не забеременеет, и месячных у нее не бывало очень подолгу.

— Аборта ей не сделали?

— Нет, конечно, все сроки прошли.

— А кто был отцом?

— Быть может, и жених, уехавший в Сочи. Это все быстро произошло — расставание, период беспорядочного совокупления, знакомство с Аскеровым. Катя торопилась жить. Как будто знала, что ей отведено немного лет.

— Она хотела истребить плод, — подключилась мама. — Любыми способами от него избавиться. Думала, если быстренько сделает это, ее борец не узнает. Но утаить беременность не удалось. Узнав о ней, Аскеров оставил мою сестру. Если б ребенок был его, признал бы. Но чужого… На это мало кто решится. Оставшись одна, Катя впала в жуткую депрессию. Она лежала целыми днями, считая, что ее жизнь кончена. Родила в семь месяцев сына. Он был тощенький, почти прозрачный, но длинный и хорошенький. Мы назвали его Григорием.

Это было ожидаемо!

— Значит, я сын шлюхи и неизвестно кого?

— Ты мой сын, — в сердцах воскликнула мама. — Я воспитала тебя. А моя сестра только выносила и родила.

— Сколько мне было, когда она сиганула из окна?

— Около двух месяцев.

— Ее выписали раньше, тебя еще держали в больнице. Катя хотела сбежать, но папа, можно сказать, посадил ее под домашний арест. Он надеялся на то, что, когда сына привезут домой, она начнет кормить его грудью, заботиться о нем, полюбит своего мальчика. Но он ошибся. Все только ухудшилось. Сын Катю раздражал. Она не могла терпеть его плач, не хотела кормить грудью, потому что он якобы кусался, пеленки менять отказывалась, и мы делали это, когда были дома, в наше же отсутствие ты лежал грязный и голодный. Естественно, плакал, но Катя надевала наушники и спокойно слушала музыку. Мы об этом не знали, пока бабушка не пришла домой пораньше и не увидела всей картины. Она решила уволиться с работы, чтобы ухаживать за внуком. Но бросить воспитанников под конец учебного года не могла. Педагогический долг не позволял этого, и она попросила меня взять отпуск. Я так и сделала. И стала нянчить племянника. Когда мой отпуск подходил к концу, я уже не представляла себе жизни без тебя. Поэтому я уволилась, а не бабушка. И сидела с тобой до тех пор, пока ты не пошел в садик.

— Но что Катя? Почему ты ничего о ней не сказала? Как так случилось, что она спрыгнула?

— Мы не знаем точно, специально она это сделала или это был несчастный случай. Склоняемся к последнему. Недалеко от окна (мы жили в другом доме, районе, а после трагедии с Катей переехали) находилась пожарная лестница. Катя, которой все казалось, что она пленница, решила сбежать по ней на волю.

— А она пленницей не была?

— Конечно, нет, — отрицательно покачала головой мама.

— Ты же сама сказала, что дед посадил ее под домашний арест.

— Мы запирали ее дома перед тем, как ты должен был родиться, — произнес дед. — Потом неделю по очереди дежурили, чтобы убедиться в том, что Катя не причинит вреда ребенку. Бабушка учила ее пеленать, мыть, укачивать младенца. Катя все делала неохотно, но с обязанностями справлялась. Тогда ей выдали ключ, чтоб она могла выходить с тобой на прогулку. Но она не делала этого, потому что ребенка надо собрать, а она не желала себя утруждать.

— Мы водили Катю к психиатру, — снова всхлипнула бабушка. — Он поставил диагноз «послеродовая депрессия». Многие мамочки с ней сталкиваются, особенно молодые. Ей прописали какие-то лекарства, но Катя не соблюдала дозировку… Она во всем не знала меры. В день гибели приняла слишком много антидепрессантов. Это обнаружилось при вскрытии.

Григорий сидел некоторое время молча, переваривал услышанное. Затем задал вопрос, на который получил ожидаемый ответ:

— Вы не собирались открывать мне правду?

— Конечно, нет. Иначе не переехали бы из своего района, не уничтожили множество фотографий, не подкорректировали историю нашей семьи…

— И не вели бы себя со мной так идеально? Вы как будто боялись, что во мне рано или поздно проснется матушка?

— Мы любили тебя и давали все, что могли. Как и Кате.

И все трое посмотрели на Гришу честными глазами. Но он почему-то не поверил им…

— А это не вы ее… — ляпнул он, сам не сразу поняв, что озвучил мысль, неожиданно родившуюся в голове.

— Что ты имеешь в виду? — Лицо деда побелело.

Он хотел дойти до конца и сказать: «Убили». Пусть не сами столкнули, но довели до суицида. От паршивых овец обычно избавляются. Но Гриша смог только выдавить:

— Не вы напичкали ее таблетками, в надежде, что Катины мозги встанут на место?

— Мы давали ей их утром и вечером. Но Катя нашла пузырек и выпила целую горсть. Теперь я понимаю, что ее нужно было госпитализировать. Но мы боялись, что в психушке ее залечат.

Гриша кивнул и ушел к себе в комнату. Там рухнул на кровать и закрыл глаза. Хотелось уснуть… или умереть. Лучше первое. Но сон не шел, и Гриша слышал, как шушукаются его родные. Пару раз кто-то из них подходил к двери, заглядывал в комнату. Он лежал лицом к стене и делал вид, что спит. А сам умирал, пусть и не буквально…

Всю жизнь, а это двадцать пять лет, Гриша был окружен ложью. Плавал в ней, как эмбрион в околоутробных водах. Теперь, когда нет больше спасительного пузыря, в котором так уютно, он испугался…

Как ему существовать дальше?

Как раньше, уже не получится. А по-новому страшно. Вроде и мечтал об иной жизни, но одно дело фантазировать на тему кочевой романтики, другое — воплощать мечты в жизнь. А потом он вспомнил о матери. Той, что его родила. Она была смелой, вольной, авантюрной, упрямой (о плохих ее качествах он старался не думать), как сейчас бы сказали, безбашенной, и хоть капля всего этого должна быть в нем.

Утром Гриша отправился на работу. Уволился одним днем — место хлебное, на него претендовали многие. Вернувшись домой, тут же налетел на деда, которому уже сообщили о «заскоке» внука.

— Ты что задумал, Гриша?

— Ничего из ряда вон выходящего. Просто решил попробовать пожить так, как хочется мне, а не вам. — Он прошел к себе в комнату и стал собирать рюкзак.

— И как, интересно?

— Немного попутешествую для начала.

— Ты много где бывал. Мы возили тебя на Кавказ, в Прибалтику, Белоруссию, Болгарию, Турцию, в тур по европейским столицам…

— А я хочу проехать по российской глубинке.

Вещей Гриша взял немного. Зачем лишний груз? У него есть деньги, если что-то придет в негодность, типа трусов, носков, маек, купит новое. Главное, иметь качественные спортивные ботинки, добротные джинсы, непромокаемую куртку с подстежкой. Не помешает легкий спортивный костюм, сандалии, бейсболка — скоро весна, за ней лето. Документы, гитара, старенький плеер, прослуживший верой и правдой больше десяти лет, несколько фотографий. Термос, миска, ложка. Что еще?

— Нет там, в глубинке, ничего хорошего. Запустение и пьянство.

— Тебя послушать, так только в столицах есть на что посмотреть и с кем пообщаться.

— Хочешь, поезжай по Золотому кольцу. Или отправляйся на теплоходе по Волге, когда начнется навигация. Нижний Новгород, Казань, Самара — прекрасные города. И ты посетишь их как цивилизованный человек.

— Мне не интересна парадная обложка, я желаю увидеть настоящее.

— Не зря говорят, от осинки не родятся апельсинки, — горько проговорил дед. — Твоя мать была бродяжкой по сути, и ты таким уродился. Тебе дали все! Из кожи вон вылезли, чтобы создать лучшие условия, а ты…

— Очень вам благодарен за это. Но за ложь пока не могу простить. Поэтому ухожу. Я устал быть обязанным вам за все. Это тяжкий крест, дед.

— Что ты знаешь о тяжести креста, мальчишка?

— А ты? Тебе кажется, что ты многое вынес. Но всегда найдется тот, кому больше досталось. Твоей матери, например, которая в блокаду потеряла всю семью, и сама чудом выжила…

— Если ты уйдешь, больше не вернешься. Мы не примем тебя, как когда-то Катю.

— Как скажешь… — кивнул Гриша.

И, взвалив на плечо рюкзак, покинул квартиру.

Тогда Гришин путь только начался, и парень не знал, куда он его заведет…

Глава 6

Роман Багров хмуро смотрел на своего коллегу Митю Комарова и посылал ему мысленный сигнал «уйди».

— Даже не надейся, — услышал он и сморгнул. Митя телепатом не был, но по лицам читал отменно.

— Дай мне спокойно попить чаю, — процедил Роман. Он купил коробку «цейлонского», щедро насыпал заварки в большую кружку и залил кипятком. Сейчас чай настоялся. Он чудно пах и выглядел. Роман готов был вкусить его, но стоило ему поднести чашку ко рту, как возник Митяй.

— Пей, я тебе не мешаю, — буркнул он.

— Мешаешь, — не согласился с ним Роман.

— Я буду говорить, ты слушать. Ты же не ушами пьешь…

Багров закатил глаза. Митяй все равно не отстанет — будет стоять над душой.

— Ладно, бубни, студент, — проворчал Роман, сделав первый глоток чая.

— Ты знаешь, что мой отец ментом был? — издалека начал Митя. Роман кивнул. — Двадцать пять лет опасной и трудной службы… Ну песню помнишь? Из телефильма «Следствие ведут знатоки»? Наша служба и опасна, и трудна, и на первый взгляд как будто не видна…

— Я в тебя сейчас кружкой запущу, — предупредил Багров.

— Нет, ну ты молодой и не из ментовской семьи, может, и не слышал такую… Вырос на «Улицах разбитых фонарей» и «Полиции Майями».

— Ты меня специально раздражаешь?

— Ага, — расплылся в улыбке Митя. — А то сидишь такой весь из себя начальник… А я, между прочим, не просто потрещать хочу с тобой, а поговорить о деле. — И, став серьезным, перешел непосредственно к нему: — Итак, мой батя вел одно дело целых четыре года. На пенсию не уходил из-за него. Я маленьким был, любопытным, и когда отец с коллегами собирались у нас дома, выпивали, я уши грел. Так вот, искали они серийного убийцу, который — внимание! — душил своих жертв… — И замолк, выдерживая театральную паузу.

— Струной? — подался вперед Роман.

— Именно!

— Да ладно?

— Не всех. Но двоих — да. Остальных — чем придется. Чулками, поясом, бельевой веревкой. Никогда руками.

— И скольких этот маньяк убил?

— Девятерых. Но отец был уверен — жертв гораздо больше. Предполагал, что вдвое. Но хорошо следы заметала, да и покровителей имела высокопоставленных, отмазывалась долгое время.

— Я не ослышался? Ты сказал имела, отмазывалась? То есть убийца — женщина?

— Казакова Лариса Андреевна. Казачиха. Незаконнорожденная дочка одного из членов президиума Верховного Совета СССР, Андрея Геннадьевича Петровского.

— Считай, депутата? — Роман Багров, тридцати одного года от роду, не очень хорошо знал историю Советского Союза, поскольку в школе ее изучали бегло, а в институте не проходили вовсе.

— Считай, члена палаты лордов.

— Скажешь тоже!

— Согласен, сравнение так себе, но и Верховный Совет, это тебе не Дума. А члены президиума вообще чуть ли не богами Олимпа были. В масштабах Страны Советов, конечно. У них и власть, и уважение на грани поклонения, и практически неограниченные возможности…

— Не сбивайся с основной мысли, Митяй. Вернись от отца к дочери.

— Поймали, посадили пожизненно.

— Не расстреляли? — удивился Роман. — Тогда же еще не ввели мораторий на смертную казнь? Когда это было?

— Казачиху в 1989 году словили.

— Батя отмазал от вышки?

— Его уже в живых не было. Он в восемьдесят седьмом не у дел остался, пришедший к власти Михаил Горбачев тогда многих раскидал, и не смог этого пережить, скончался от обширного инфаркта.

— Тогда почему маньячке дали пожизненное?

— Тут можно сколько угодно гадать… Предположу, что поспособствовали друзья отца, которые еще остались при власти.

— Почему тогда они эту Казачиху не вывезли в Аргентину, например?

— Вот вы, молодые, ни хрена не понимаете, какие были времена тогда, — брюзгливо произнес Митя.

— Митя, я младше тебя на три с половиной года всего. И родился я как раз при Мише-меченом.

— А я при Андропове, так что молчи, салага. — Митяй, устав стоять, плюхнулся на стол, но Роман согнал его на стул. — Не так просто тогда было свалить из страны. Это сейчас самолеты за границу летают так часто, как когда-то ходили автобусы. А в конце восьмидесятых попробуй выберись из страны. Понятно, что, если бы батя жив был и при власти остался, это прокатило бы… Но и то не факт. — Комаров вынул из кармана конфетку, развернул и сунул в рот. Он обожал сладкое. — А вообще к женщинам суд всегда был более терпим. По пальцам одной руки можно пересчитать тех, кого все же расстреляли. Смертные приговоры выносились, но не приводились в исполнение.

— Про Таньку-пулеметчицу я сериал видел. Она во время войны партизан по приказу фашистов расстреливала. Ее только через тридцать лет вычислили. И, кстати сказать, расстреляли.

— А я книжку про отравительницу читал. Документальную. Тринадцать человек баба на тот свет отправила. Ее тоже казнили. Но Казачиха была не лучше ее. Хуже даже. Она реальная маньячка. Убивала не из-за выгоды, как отравительница, а из удовольствия. И ей оставили жизнь. Значит, кто-то подсуетился.

Рома кивнул и заметил:

— А мы опять не о том.

— Согласен. А теперь о главном: я считаю, что у Казачихи появился подражатель. Кто-то сделал ее своим кумиром и теперь копирует ее стиль.

— У нее не было стиля. Ты сам говорил, убивала чем придется.

— Да, но струна — это так символично… И романтично в некотором роде. Подражатели, попсовые убийцы. Им нужен антураж и красивая история, освещенная в прессе. Они как… — Митяй пощелкал пальцами и, подняв указательный палец вверх, выдал: — Как Леди Гага.

— За что ты ее так не любишь? — гоготнул Роман и отставил опустевшую кружку. Он даже не заметил, как опустошил ее.

— Нет, она мне очень нравится. Но Леди Гага — подражательница Мадонны. Та вдохновила ее, толкнула на действия. Но королева монстров — это Гага, если ты не знаешь — хочет персональной славы и поклонения. Желает выйти на первый план. Затмить кумира. В точности как убийца-подражатель.

— Дело Казачихи у тебя?

— Нет.

— Так ты бы вместо того, чтоб мне лекции о поп-культуре читать, лучше бы этим занялся!

— Умный, да? Начальник… — Митяй покривлялся. — Да если бы я мог, то с него, дела, и начал бы. Но его нет.

— В смысле?

— В электронных архивах дело не обнаружено.

— Не может такого быть.

— Сам проверь, — пожал плечами Комаров.

— Оно засекречено? Там какой-то суперкод нужен, чтобы открыть?

— НЕТ ЕГО! — чуть ли не прокричал Митя. — Изъято, стерто, заколдовано, нужное подчеркнуть.

Роман доверял коллеге. Жизнь свою совершенно точно. Но зная, каким Митяй бывает рассеянным, решил перепроверить информацию. Мало ли, не туда ткнул, не то увидел…

— Казакова Лариса Андреевна? — переспросил Роман, включив компьютер.

— Она самая. Номер дела не желаете?

— А есть?

— Да. Отцу позвонил, спросил.

— Давай.

Митяй продиктовал.

Багров забил все данные в поисковик по архиву уголовных дел и увидел: «По вашему запросу ничего не найдено».

— Убедился? — услышал он насмешливый голос Митяя.

— Но как такое возможно?

— Если бы я не был уверен в том, что Казачиху поймал и упек за решетку мой батя, я бы засомневался… Но я эту кровавую историю с детства знаю, она мне многие ночи не давала спать…

— А с батей ты сегодня говорил?

— Больше тебе скажу, я позвал его к нам в отделение, когда увидел на экране компьютера волшебную фразу «По вашему запросу ничего не найдено».

— Он приедет?

— Едет. Но медленно. Потому что на своей задрипанной машине по пробкам, а не на метро.

Багров вскочил из-за стола и бросился к чайнику. Хотелось заварить и выпить еще одну кружку «Цейлонского» и израсходовать немного энергии на это. У Романа было не так много опыта сыскной деятельности, всего восемь лет, у того же Митяя на четыре года больше, и он не особо доверял интуиции, или нюху, как сказали бы старички…

Но сейчас он именно нюхом чуял, это след!

— Позвони бате, спроси, далеко ли он, — бросил Роман товарищу.

— Если за рулем, не возьмет трубку, а как подъедет, сам позвонит. Но, скорее, просто зайдет в кабинет. Он знает номер.

— Тебе чай заварить?

— Не, мне кофе.

— Тогда сам. — Роман вытряхнул из кружки спитую заварку и засыпал свежую. — У меня много вопросов по теме, обсуждаемой нами ранее, но есть главный — откуда взялся подражатель, если о Казачихе никто не слыхивал?

— Думал об этом. Есть варианты.

— Озвучь.

— А ты мне кофе все же сделай. Трудно тебе, что ли?

— Тебе задницу от стула оторвать тоже не трудно, — проворчал Роман, но все же заварил коллеге бурду с красивыми словами в названии на пачке — «арабика», «элит», «баристо». — А у меня тоже варианты имеются. Первый: если подражатель существует, то он родственник или близкий знакомый Казачихи. Человек, который в курсе событий. Единственное, что смущает, — это почему он так долго ждал своего выхода на сцену. Почти тридцать лет прошло с тех пор, как маньячку посадили…

— А если он был мал тогда, когда она совершала свои преступления? Себя до конца не осознавал, но все записывал на подкорочку?

— Как ты, когда подслушивал разговоры отца с коллегами?

— Теоретически. Но я-то — дитя стража правопорядка, а он-она — убийцы…

— У Казачихи были дети?

— Не знаю. Я поделился с тобой всей информацией, которой владел. Сейчас батя придет, расскажет остальное. А может, и покажет что-то.

— В каком смысле?

— Дело Казачихи стало для него главным в жизни. Не личной — ментовской. Он был практически одержим. Мама даже развестись хотела тогда. Вот вроде пенсия, уходи, а он не только не уходит, но пропадает на службе сутками — ищет душительницу. Поэтому я бы не удивился тому, что батя сохранил какие-то материалы… На память!

— Жду не дождусь его приезда.

— Чьего? — донеслось со стороны входа. Рома с Митяем не услышали, как отворилась дверь и не увидели, как в кабинет зашел старший Комаров.

Глава 7

Паша плелся от метро к своему дому. Дорога занимала десять минут, но он не торопился, растягивал ее до пятнадцати. Проходя мимо забегаловки, на крыльце которой пьяненькие мужички курили, приостановился. Он не употреблял алкоголя вообще. В юности попробовал, когда его на слабо взял брат, и на всю жизнь запомнил мерзкий вкус водки и то состояние, в котором он оказался после. Нет, его не рвало и даже сильно не качало, но мир стал расплывчатым, неузнаваемым, а поэтому страшным. Паше показалось, что он попал в другую реальность, а он хотел домой, к маме…

Сейчас он впервые пожалел о том, что не пьет. Зайти бы сейчас в кафешку, взять пивка и сушеной рыбки. Посидеть, послушать разговоры. Мелькнула мысль о безалкогольном, но Паша отмел ее и продолжил свой путь. Все равно ему придется возвращаться домой, пусть не сейчас, а через час, так зачем тянуть?

Он двинулся дальше. Его дом уже был виден, в окне их кухни горел свет. Значит, жена Лена ждет его, чтобы накормить ужином. После смерти дочери она стала внимательнее к Паше. Видела, как он мучается, и пыталась поддержать. Сама она, естественно, тоже тяжело переживала потерю ребенка, но не так, как ее муж. Тот просто рассыпался на сотни осколков, как гипсовая статуя, по которой ударили огромным кайлом. Осколки собрали, склеили, швы замазали… Статуя выглядела так, как прежде. Но только на первый взгляд. Вот так и Паша. Он продолжал ходить на работу, есть, пить, смотреть телевизор, но ни от чего не получал удовольствия. Он даже не чувствовал вкуса еды первое время. Просто закидывал в себя продукты, как дрова в топку. Любой напиток казался безвкусным. Фильмы одинаково скучными. Он больше не смеялся, а если улыбался, то так натянуто, что люди пугались. Мать очень за Пашу переживала. Думала, руки на себя наложит, и все молилась за него. Часто вслух. Пашу это раздражало. Как и Ленина забота. Пожалуй, это было единственное чувство, на которое он остался способен. Он мечтал, чтоб его оставили в покое. Но женщины делали все с точностью до наоборот. Супруга даже пыталась возобновить их сексуальные отношения, но Паша отверг ее с обидной для женщины брезгливостью. После этого Ленка с мужем не разговаривала неделю, и эта неделя была самой спокойной за последнее время…

Павел открыл подъездную дверь магнитным ключом, но зашел не сразу. Сначала постоял несколько секунд на пороге, собираясь с духом. Минуту назад он принял решение, в тот момент, когда увидел светящееся окно своей кухни, и сейчас морально готовился к тому, чтобы сообщить о нем жене и матери.

Паша поднялся по лестнице, хотел отпереть замок, но дверь распахнулась за секунду до того, как он вставил ключ в скважину. На пороге он увидел жену в нарядном переднике. Лена еще и прическу сменила. Носила неопрятный хвостик, а тут постриглась под каре. Стрижка ее не красила, но придавала более ухоженный вид.

— Наконец-то, — сказала Лена, увидев мужа.

— Что, мусор надо выкинуть? — спросил он.

— Нет, почему сразу… Просто я приготовила твой любимый борщ, но он начал остывать.

— А дверь ты мне открыла зачем? — Лена никогда этого не делала. Раньше, до трагедии, даже не выходила из комнаты, когда Паша возвращался.

— Увидела тебя в окно, решила встретить.

Паша вошел в квартиру, начал разуваться.

— Я чуть подогрею борщ, пока ты умываешься. Через пару-тройку минут он будет ждать тебя на столе.

— Спасибо, я не голоден. — У Паши на самом деле не было аппетита. Но маминой стряпни он бы немного отведал, она была отличной кулинаркой, в отличие от Лены.

— Ничего не хочу слушать, — мотнула головой жена. — Ты исхудал, я должна тебя хоть немного откормить.

— Ничего ты не должна, Лена, — устало проговорил он, направившись в ванную.

— Ты можешь хотя бы ложку съесть, чтобы меня порадовать? — крикнула она ему вслед. — Для тебя же старалась… Этот дурацкий борщ, с ним столько возни! Я после работы, не отдохнув, к плите встала, а ты…

— Хорошо, я съем ложку, — бросил Паша, перед тем как закрыть за собой дверь.

Он включил воду, сунул под нее руки. Пока мыл их, смотрел на свое отражение. Исхудал, тут жена права. И постарел лет на десять. Пашу это не волновало бы вообще, но он стал неузнаваем. Новый охранник на проходной не хотел пропускать его, потому что на фото в нем он выглядел как сын самого себя. Так же и в паспорте. Не так давно, в сорок пять, паспорт поменял, а как будто лет пятнадцать назад…

— Павлуш, тебе Сашка звонит, — услышал он через дверь мамин голос.

— Который?

— Наш.

— Скажи, наберу его через полчасика.

Матушка передала брату слова Паши. С Сашей тот общался реже, чем раньше, но все же разговаривал. Дядечку Сашечку же исключил не только из друзей, а из круга своего общения. Не только близкого — дальнего. Паша мог переброситься парой слов с продавцом в магазине, водителем маршрутки, с дворником, просто прохожим, желающим узнать, который час, но Саше он не сказал ни слова с момента похорон Дашеньки. Он посмел на них явиться, и Паше пришлось подходить к нему, чтобы попросить уйти. Он не проклинал Сашечку, не угрожал ему, даже не обвинял открытым текстом… Не было такого, чтоб он бросил ему в лицо фразу: «Моя дочь погибла из-за тебя!», хотя думал именно так. Не напейся Саша в тот день, Дашенька не ушла бы от него раньше и не попала бы в руки маньяка. Но Паша видел, что друг — бывший друг — и сам думает так же, поэтому просто сказал: «Уйди и больше никогда не появляйся в моей жизни!»

Тот убежал, плача. Горько, надрывно, пьяно…

Потом, уже после сорокового дня, пытался помириться. Звонил, через маму и брата что-то передавал. Один раз явился к подъезду, сидел, ждал возвращения Паши с работы, когда увидел, бросился к нему, что-то бормоча. Но тот обошел его, как неодушевленное препятствие, столб, куст, пожарный гидрант, и скрылся в подъезде.

— …Паша, борщ на столе, — прокричала Лена и стукнула костяшкой согнутого пальца в дверь. Паша поморщился. Какой же неприятный у нее голос!

— Иду, — ответил он. Затем вытерся и вышел из ванной.

Запах борща витал по квартире. Но был не особо приятным. Ленка, как всегда, бухнула в него слишком много уксуса, но забыла добавить чеснока. Зато скатерть новую на стол постелила. Красную в белый горох. Таким же был ее фартук.

Паша сел на свое привычное место и только тут заметил, что тарелки только две.

— А мама что, есть не будет?

— Она потом.

— Позови ее, пожалуйста.

— Я думала, мы вдвоем посидим… — разочарованно протянула жена. Не иначе, надумала предпринять вторую попытку возобновления сексуальных отношений. А раз подпоить трезвенника-мужа нет никакой возможности, то хотя бы подкормить.

— Я хочу поговорить с вами обеими.

— О чем? — напряглась Лена.

— Позови маму.

Но та сама показалась в коридоре. Наверное, подслушивала.

— Борщ будете? — спросила у свекрови Лена.

— Сама налью, — ответила ей та. Подойдя к плите, сняла крышку, понюхала борщ, чуть скривилась и стала добавлять в него сахар, чеснок и сушеную петрушку.

— Опять не по-вашему сварила? — поджала губы Лена.

— Кислый же и не острый.

— Да вы же еще не пробовали.

— А я по запаху чувствую. — Мама взяла у Паши тарелку, а вместо нее поставила другую, в которую налила доведенный до ума борщ.

Все расселись. Зачерпнули по ложке. Лена сделала вид, что ей понравилась ее кислятина, и принялась хлебать борщ, причмокивая от «удовольствия». Матушка тоже немного поела, но даже после «тюнинга» блюдо оставляло желать лучшего. Паша же отставил тарелку и выдал:

— Я ухожу.

— Куда? — опешила мама.

— К кому? — взвизгнула жена.

— Можно мне договорить? Не прерывайте меня, пожалуйста.

Но Лену было не унять:

— Бабу нашел, я так и знала! Секса не хочет, в облаках витает, возраст опять же кризисный — седина в бороду, бес в ребро…

— Заткнись, — тихо проговорил Паша.

— Кто она? Ирка-кладовщица или Галя из бухгалтерии? Обе вьются вокруг тебя…

Ира была инвалидом третьей группы. Ей было тяжело переставлять коробки, и Паша ей часто помогал. А Галя тоже потеряла ребенка, только он умер своей смертью, скончался от лейкемии в двенадцать лет, и они с Пашей иногда ездили вместе на кладбище.

— Заткнись, — повторила слова Паши мама. Но громко и зло.

— Что, сыночка выгораживать будете? Валяйте! Вы меня всегда ненавидели, считали недостойным вашего распрекрасного Пашули. А что в нем хорошего? Размазня! И в постели ноль. Уж не знаю, на что там Ирка с Галькой повелись…

И тут мама удивила. Она с размаху влепила Лене пощечину.

— Он дочь потерял, дура! Поэтому сам не свой.

— Я тоже ее потеряла, — закричала Лена, вскочив. Животом задела тарелку, она накренилась, борщ пролился и растекся по столу кровавой лужей. — Но я живу дальше. Пытаюсь наладить отношения. Потому что у нас остались только мы…

— Не было никогда нас, — прервал ее Паша. — Я тебя никогда не любил, как и ты меня. Дашенька соединила нас и удерживала рядом друг с другом. А теперь ее нет… Так какой смысл нам продолжать играть в семью?

— Я могу родить тебе еще одного ребенка. Думаешь, почему я пытаюсь склонить тебя к сексу? Не из-за удовольствия же…

— Мне другого не надо.

Паша встал из-за стола и направился к выходу. Мама остановила его вопросом:

— Куда ты?

— Собирать вещи.

— Ты намереваешься уйти из СВОЕЙ квартиры, в которой вырос, а мегеру оставить тут? Со мной? — Матушка вскочила и подбежала к Паше. Она была очень маленького роста и смотрела на него, вытянув шею. — На черта она мне сдалась? Я ее терпела только ради тебя. Пусть она катится.

— Я тут прописана, — мгновенно отреагировала на реплику мамы Лена. — И вы права не имеете меня выгнать.

— Выпишу и выгоню, — рассердилась та. — Это моя собственность.

— В нашем случае без согласия — только в судебном порядке. Я его вам не дам, а в зале суда такое устрою…

— Ты меня не пугай.

— Я законная супруга вашего сына, прожившая в этой квартире пятнадцать лет и вырастившая в ней дочь. Коммунальные платежи на мне. Ремонт тоже. Кто тут обои клеил? Занавески, скатерки покупал? Я! И с соседями разбираюсь тоже я. Вы не конфликтные, особенно Паша. Его даже если не водой зальют жильцы сверху, а дерьмом, он стерпит. А мне терять нечего. Попробуете меня выгнать, пойду на телевидение. Как мать зверски убитой девочки, которую пытаются злые родственники на улицу выгнать.

Матушка, обожающая скандальные передачи, живо представила себе выпуск с невесткой и просяще проговорила, обратившись к Паше:

— Сынок, давай возьмем кредит и отселим мегеру куда-нибудь.

— Мы так и сделаем, но позже. Дайте мне побыть одному. И позвольте себе отдохнуть от меня.

— Да куда ты собрался? — Мама заглянула Павлу в глаза. В ее стояли слезы, его были сухими и тусклыми. — К Сашке?

— Нет, мне нужно обнулиться.

— Я не понимаю, — всхлипнула пожилая женщина.

— Побыть вдали от всех, кто мне близок и кто неравнодушен ко мне. Знаю, вы все за меня переживаете. Ты, Сашка, даже Лена. А я хочу, чтоб меня оставили в покое. Не бойся, мама, я ничего с собой не сделаю. И обещаю звонить тебе через день.

— То есть ты уходишь в никуда? — уточнила мама. Паша кивнул. — А может, завтра? Куда на ночь глядя-то? А завтра встанешь, соберешься… Я тебе котлеток напеку, термос с чаем сделаю… И пойдешь куда глаза глядят. А то и передумаешь? Утро вечера мудренее.

Паша коротко рассмеялся и поцеловал мать в лоб.

— Я люблю тебя, — сказал он и пошел собирать рюкзак.

Глава 8

Батя Митяя произвел неизгладимое впечатление на Багрова. Он оказался огромным, лохматым, усатым, конопатым, похожим на байкера мужиком. Когда он зашел в кабинет, Роман мысленно примерил ему рогатый шлем викинга и решил, что тот идеально дополнил бы его образ. Митя пошел не в отца. Бледный брюнет в очках, которого можно было принять за сисадмина, скорее всего, уродился в мать. А она у Мити имела докторскую степень по биологии и занималась плесенью. В юности думала только о науке, с мальчиками не встречалась. Так бы и «заплесневела», если бы не повстречала старшего оперуполномоченного Комарова. В их НИИ погиб человек, и Комаров приехал по вызову. Ученая барышня не обратила на него никакого внимания, поскольку ничего, кроме любимых простейших организмов, не видела. А оперу она сразу понравилась. Напомнила героиню Елены Соловей из «Блондинки за углом», чудаковатую, воздушную, очкастую, приятно пухленькую Регину. На такой он мечтал жениться, но попадались все разбитные, ушлые и, как назло, тощие. Старший оперуполномоченный Комаров позвал профессоршу (он так ее прозвал про себя) на свидание в день знакомства. Получил отказ. Но бравого мента уже ничего не могло остановить. Он начал ухаживать за дамой своего сердца. Хотя она думала, что ее преследуют. Даже хотела жалобу написать на имя начальника отдела уголовного розыска. О чем сообщила Комарову. Тот выслушал, кивнул и, взвалив молодую женщину на плечо, притащил ее в загс, располагающийся неподалеку от НИИ. Поставив на ступеньки, сказал:

— Я хочу на тебе жениться, умная дура. Согласна выйти за меня, пошли подавать заявление. Нет — отстану.

Профессорша ему не поверила. Думала, Комаров блефует. Поэтому смело ответила:

— Пошли.

Этого старшему оперу и нужно было. В тот день они подали заявление, а через три недели расписались. Вскоре у них появился первенец. Через пять лет еще один ребенок. А за ним Митяй.

Эту историю рассказал Роману сам старший Комаров, когда они после завершения трудового дня завалились в пивнушку и просидели в ней до закрытия. Но до этого обсудили дело Казачихи.

— Она была страшной женщиной, — первое, что сказал старший Комаров, которого звали Алексеем, когда начали разговор о нем. — Не только по сути. Казачиха и выглядела пугающе. Хотя в молодости была очень даже ничего, судя по фото. Но я-то ее видел уже зрелой женщиной и вживую. В глаза смотреть не мог ей. Как и многие. Она из-за этого очки носила с дымкой при отличном зрении.

— Фотографий не сохранилось?

— Есть одна, сейчас покажу. — Алексей раскрыл заплечную сумку и достал из нее картонную папку на матерчатых завязках. — Тут то немногое, что осталось у меня на память о деле всей моей жизни. Как знал, что пригодится…

Развязав бант, Комаров выложил на стол ксерокопию черно-белой фотографии.

— Знакомьтесь, Казачиха.

Роман с Митяем уставились на портрет темноволосой женщины с тяжелым взглядом исподлобья и по-мужски широким подбородком.

— Говорите, в молодости была очень даже ничего? — с сомнением протянул Роман.

— Да. Улыбчивой, кудрявой, с точеной фигуркой. И одевалась дивно. Не только модно, но и с большим вкусом. По-европейски. Я видел фото, на котором она запечатлена с сестрой, законной дочкой Петровского Клавдией. Так вот Лариса не хуже ее выглядела. Обе — золотые девочки.

— То есть Петровский не скрывал от семьи внебрачную дочь?

— Официально он ее не признавал, но относился к Ларисе очень тепло. Мать ее работала у него на даче домоправительницей. А так как супруга Петровского не любила деревню, то обычно он отправлялся туда один. Не стоит удивляться тому, что между членом политбюро и его работницей завязались интимные отношения. Лариса появилась на свет через год после того, как жена Петровского родила ему дочь. Тот, узнав о беременности любовницы, хотел отправить ее на аборт, но все сроки прошли, и пришлось Петровскому, чтобы не возникло вопросов, выдать эту любовницу замуж за своего водителя. Того по удачному совпадению тоже Андреем звали. Так Лариса стала Казаковой и получила отчество Андреевна. Мать ее развелась с мужем-водителем совсем скоро, осталась при доме. Законная дочь Петровского много хворала, поэтому ее отправили за город. С няней. Мать навещала иногда, и только. Она не пылала любовью ни к мужу, ни к дочери. Просто удачно устроилась — нашла идеального мужа, считай, принца. А когда почувствовала, что ей изменяют, забеременела, чтобы у разбитого корыта не остаться. Но и любовница не лыком шита была. Тоже своего упускать не собиралась, вот и залетела. Знала, не оставит ее Андрей Геннадьевич. Он уже терял семью в войну: при бомбежке погибли его супруга и двое деток. Второй раз женился, уже будучи немолодым. Думал, не познает больше счастья отцовства, а тут и жена забеременела, и любовница…

— Откуда ты обо всем этом знаешь? — поинтересовался Митяй. — Лариса откровенничала?

— Нет, от нее трудно было добиться лишнего слова. А вот Клавдия более разговорчивой оказалась. Душу не распахивала, нет. Была сдержанной, даже суховатой, но на вопросы отвечала охотно.

— Так что там с девочками? — вклинился Роман. — Они сдружились?

— Вместе росли, так что, можно сказать, сроднились. И дружили, и соперничали, и даже дрались.

— И какой была Лариса в детстве и юности?

— Ранимой. Жаждущей одобрения. Отца в первую очередь. Клавдия не знала точно, сама ли Лариса догадалась о том, кем ей приходится Андрей Геннадьевич, или мама проболталась, но она совершенно точно видела в нем своего папу. Клавдия сначала это воспринимала спокойно, пока не стала замечать, что сестра из кожи вон лезет, чтобы выбраться на первый план. Хочет быть во всем лучше законной дочки Андрея Геннадьевича. И ладно, если делает это по-честному: лучше учится, ведет себя и прочее… Но Лариса не могла тягаться с Клавой, та была умнее, развитее, интереснее, она великолепно рисовала, знала английский и немецкий и, хоть и отличалась бурным нравом и сложным характером, умела вести себя в обществе. Как такую затмить? Только применив хитрость. Лариса начала оговаривать Клавдию. До подстав не опускалась, но язык распускала. За что бывала бита старшей сестрой.

— Мне нравится эта Клавдия, — усмехнулся Митяй. — У тебя нет ее фотки?

Старший Комаров качнул головой и указал перстом, покрытым канапушками и рыжей шерстью, на чайник. Сын понял, чего хочет отец, и бросился готовить ему горячий напиток. Как оказалось, тот любит какао. Но за неимением его готов выпить сладкого-пресладкого кофе со сливками.

— Обе девчонки поступили в институты, — продолжил Алексей. — Причем в один год, потому что Клавдия пошла в первый класс почти в восемь, а Лара в неполные семь. Петровская в МГУ поступила, Казакова в вуз попроще. Но Клава после второго курса вылетела, а Лариса доучилась. Только причина этому не в способностях. Клавдия влюбилась и учебу забросила. А Лариса корпела над учебниками, желая доказать, что она лучше сестры. Не только отцу — себе. Тогда девушки снова стали дружить. Клава даже пыталась познакомить сестру с кем-то из парней, но Лара ни с кем не желала сближаться. Потом оказалось, что единственный, кто ее интересует, — это избранник Клавдии. Снова поссорились, но ненадолго. У Ларисы умерла мама. Спускалась в погреб за мочеными яблоками, которые обожал Андрей Геннадьевич, оступилась, упала, разбила голову об угол сундука, в котором морковь хранили. Скончалась на месте. Клавдия хорошо относилась к женщине, уделяла ей больше внимания, чем родная дочь, поэтому искренне переживала ее смерть. Общее горе их с Ларисой сблизило.

Тем временем Митяй приготовил отцу кофе и поставил чашку на стол. Старший Комаров тут же схватил ее и сделал глоток. Удовлетворенно причмокнув, продолжил:

— Я не просто так историю подробно рассказываю. Почему, поймете позже. Итак, девушки дружат. Одна учится, другая бьется в страстях. Первая любовь уже забыта, на горизонте вторая и опять на всю жизнь. В маму этим Клавдия пошла. Та любовников меняла как перчатки. А отец верным был.

— Ничего себе верным! — хохотнул Митя. — У него же любовница была.

— Да, но одна. Вторая появилась только через год после смерти Ларисиной мамы. Опять домоправительница. Совсем молодая, чуть старше дочек. Лара ее невзлюбила и…

— Убила?

— Это не доказано. По официальной версии, женщина утонула, а Лара не смогла ее спасти — они поздним вечером вместе на реку ходили.

— И ей так душегубство понравилось, что не смогла остановиться?

— Избавившись от любовницы отца, девушка успокоилась на долгие годы. Жила размеренно, работала у своего папеньки секретарем, получала второе высшее, в качестве хобби занималась икебаной.

— А Клавдия?

— По большей части, как сейчас говорят, тусовалась, скакала по койкам, выпивала не в меру, гоняла хмельная по ночному городу на машине. Отец очень за нее переживал, пытался приструнить, но где там! Своенравная Клавдия жила как хотела. А когда Андрей Геннадьевич перестал давать ей деньги, не расстроилась. Среди ее друзей и поклонников были люди обеспеченные, артисты, спортсмены, те же партийцы, и каждый готов был ей помочь финансово.

— Крутая чикса, — с восхищением протянул Митя.

— Так многие считали. Поэтому Клавдия одна не оставалась. Всегда при мужиках, в отличие от сестры. И замуж она вышла первой.

— За кого?

— За ничем не примечательного мужичка. Да, он был при должности, но старше Клавдии, ниже ростом. Родился и вырос в глухой провинции, поэтому «окал». Но Петровская искренне его любила. За что — поди узнай.

— Мне почему-то кажется, что Лариса тоже вскоре выскочила замуж.

— Точно. Причем сестру переплюнула, отхватила хоккеиста. И красавец, и зарабатывает, и страна им гордится. Но счастья нет. Тогда как Клавдия со своим гномом — душа в душу. И ребеночек у нее родился после кучи абортов. Увы, счастье не продлилось долго. Стал муж Клавдии жертвой разбойного нападения. Овдовела она. Лариса бросилась сестру поддерживать, да так этим увлеклась, что о муже забыла, он загулял, на стороне народил девочек-близняшек, и супруги развелись. Именно в этот период с Казаковой что-то начало происходить. Возможно, она не смогла пережить предательства мужа. Или сестра была недостаточно ей благодарна за поддержку, а ведь именно из-за Клавдии рухнул брак Ларисы. Женщина замкнулась. Стала рассеянной. Это отразилось на работе. Отец начал высказывать претензии. Не ругал, указывал на недочеты, но Лариса так остро реагировала на критику, что загремела в больницу с нервным срывом. Ее подлечили в закрытом санатории для партийной элиты, выписали. Андрей Геннадьевич на прежнее место Ларису не взял, отправил на дачу в качестве домоправительницы. Как раз там, в деревне, она по большей части и совершала убийства. Но доказаны только два. Казачиха умертвила своего любовника и женщину, к которой он от нее ушел. Причем сначала ее, потому что считала ведьмой. Думала, та приворожила ее избранника, и посчитала, что, если соперница умрет, чары развеются. Но когда мужчина к Ларисе не вернулся, она убила его. Задушила кнутом, а точнее, плетеным ремнем от него. Любовник на конезаводе ветеринаром работал.

— Ты говорил, она худенькой была, как справилась со здоровым мужиком?

— Вообще-то он был некрупным.

— Но даже мелкий мужчина, как правило, сильнее женщины.

— Физически — да. Но бабы хитрее. Казачиха всех мужчин подпаивала, прежде чем убить. И душила после секса. Хмельных, расслабленных.

— Список ее жертв имеется? — вступил в разговор Роман, до этого молча слушающий Комаровых.

— Есть такой. Смотри. — Алексей вынул из своей папки с завязками список. В нем девять пунктов, в каждом имя, фамилия, отчество, дата рождения. — Тут те, чья смерть от рук Казачихи доказана. А это — еще одна распечатка легла на стол — предполагаемые жертвы маньячки.

— Двенадцать человек? — поразился Роман.

— Казачиха, войдя во вкус, не могла остановиться. Я бы сказал, что ее обуревала жажда крови, если бы не одно обстоятельство — ее, крови, было очень мало или она отсутствовала вообще. Лариса душила своих жертв.

— Когда появились струны?

— В 1986 году. — Алексей ткнул пальцем в список жертв. — Андрон Залесский был виолончелистом. Весьма известным. Поэтому выбор орудия преступления не удивил. Задушили музыканта в квартире, где было много струн.

— А вторая жертва, убитая подобным образом, тоже имела отношение к музыке?

— Да, но отдаленное. Он был секретарем коммунистической организации московской филармонии.

— Залесский там же играл?

— Нет. Они даже не были знакомы, мы проверяли. Зато и с тем, и с другим тесно общалась… кто бы вы думали?

— Казачиха, — предположил Митяй.

— Ее сестра, — не согласился с ним Роман.

— Точно, Клавдия. Но после первого же допроса нам позвонили сверху и велели больше женщину не трогать, а если возникнут вопросы, звонить доверенному лицу товарища Петровского адвокату Либерзону. Мы челюсти тут же разжали, но из поля зрения Клавдию не выпустили. Я лично за ней следил в свободное от работы время. Но на момент, когда произошло следующее убийство, у нее было железное алиби. Я своими глазами видел, как она приехала на кладбище и провела несколько часов у могил мужа и сына.

— У нее был сын?

— Да. И он сгорел в той самой даче, где прошло детство сестер. Сыну Клавдии тоже очень нравилось там, и они большую часть года проводили в деревне. Благо от нее до Москвы рукой подать. В тот роковой день все обитатели дома в Москву отправились. Сестры на театральную премьеру, а паренек потому, что его одного оставлять не хотели, считали, рано еще. Да, уже с маму ростом и усы пробиваются, но все равно еще ребенок. Мальчишка злился, бунтовал. И чтобы доказать, что он вполне самостоятельный, вернулся в деревню в то время, пока мать и тетка были на спектакле. А после они с артистами отправились на банкет и явились домой лишь под утро. Тогда же Клавдии позвонил отец и сообщил страшную новость — ее сын погиб.

— Дом подожгли?

— Явно. За это даже кого-то посадили. Но не факт, что виновного.

— Казачиху сжечь хотели, а погубили безгрешного ребенка, — покачал головой Роман.

— Так что выходит? — перебил его Митяй. — Казачиха убивала поклонников своей сестры?

— Не только их, но… и их тоже. Во втором списке есть официальный любовник Клавдии. Путешественник. Он ездил по СССР на машине, снимал пейзажи, писал статьи о местах, где бывал. Но, встретив Петровскую, влюбился без памяти и решил осесть. Однако через два месяца отношений пропал. Она решила, что сбежал, не сказав «прощай», а оказалось, был убит. Труп путешественника был найден спустя год в овраге под Москвой. Мужчину задушили ремнем, а тело закидали песком и сучьями.

— Я думал, Казачиха не прятала тела, — заметил Рома.

— По-разному. Когда получалось замести следы, она делала это. Первые годы виртуозно. В поселке и ближайших деревнях без вести пропало много людей, и аборигены не сомневаются — все они стали жертвами Казачихи.

— Деревенские легенды, — отмахнулся Митя и, устав стоять, плюхнулся на стул. С которого его тут же согнал батя, потребовав еще одну порцию кофе, но послаще.

— Как вам удалось поймать Казачиху?

— Сама подставилась. Быть может, хотела, чтоб ее поймали. Как говорил наш психолог, приходит время, когда маньяки начинают этого жаждать. Поэтому допускают ошибки.

— В современных сериалах они, как правило, грезят о славе, — принялся рассуждать Комаров-сын, не забывая при этом готовить отцу кофе. — Казачиха тоже? Отец умер. Союз разваливается. Перестройка, гласность. Лавина новой информации. Новые кумиры, в том числе криминальные. А тут такой кадр — незаконная дочка одного из членов советского правительства, серийно убивающая на протяжении половины своей жизни. Да эта история тянет не на статью, даже не книгу — на фильм.

— Нет, Казачиха не хотела славы. Это точно.

— Это тоже психолог сказал?

— Я и без него бы это понял. Она очень мало говорила. Даже в свою защиту. А тех, кто алчет славы, не заткнешь.

— Да, тут ты прав. Так на чем она засыпалась?

— Стала светиться с будущими жертвами, оставлять улики на местах преступлений. Мы бы ее раньше взяли, но доверенное лицо покойного товарища Петровского, адвокат Либерзон, очень этому мешал. Как он потом сказал, был в долгу перед Андреем Геннадьевичем и до последнего отстаивал его честь. Его — не дочкину. Поэтому добился закрытых заседаний суда. А пока шел процесс, сдерживал любопытных, дорвавшихся до сенсаций журналистов. Каким чудом, я не знаю. Мощный старик был. Моя ему уважуха.

— Значит, за то, что дело Казачихи кануло в небытие, мы должны благодарить именно его, адвоката Либерзона?

— Вряд ли. Он скончался через несколько дней после того, как Ларисе Казаковой вынесли смертный приговор. Перенапряг свое старое сердечко.

— И замену смертной казни на пожизненное кто организовал?

— Без понятия. Я ушел в отставку с чистым сердцем. Я поймал и упек за решетку страшную женщину. Был уверен, что ее расстреляют. Но не интересовался, приведен ли приговор в исполнение.

— Почему? — спросил Роман.

— Говорю же, в отставку ушел.

— Бросьте, Алексей… как вас по батюшке?

— Давай без батюшек, — насупился старший Комаров, и его рыжие усы встали дыбом. — Но и без панибратства. Дядя Леша — нормально.

— Вы сами назвали дело Казачихи делом своей жизни. Вы на пенсию не уходили до тех пор, пока ее не поймали. Так что не надо заливать… Вы, я уверен, интересовались. Но? — проговорил Роман и вопросительно посмотрел на Комарова.

— Не получил никакого ответа, — буркнул тот. — А я, между прочим, поднял все свои связи. Но даже не узнал, в какую зону ее отправили. В итоге забил на это дело, чтоб нервы себе не трепать.

Роман встал из-за стола и прошел к холодильнику. В нем лежал сыр-косичка, который сейчас пришелся бы как нельзя кстати. Багров любил жевать, когда думал. Начинал с сухариков и семечек, но после них оставались крошки и шелуха, и Рома перешел на сулугуни.

— С Клавдией не разговаривали на эту тему? — спросил он, достав сыр и оторвав одну «прядь».

— Пытался связаться с ней — безуспешно. Петровской даже на суде не было, хотя прокурор жаждал вызвать ее в качестве свидетеля обвинения, ведь именно от нее мы о многом узнали. Но Либерзон предъявил справку о том, что Клавдия Андреевна по медицинским показаниям не может покидать больницу, куда попала сразу после того, как вскрылась правда о ее сестре.

— Психиатрическую?

— Нет, кардиологическую.

— А Казачиху на вменяемость проверяли? — спросил Митяй. Себе он тоже сделал кофе и вернулся с двумя кружками за стол.

— Естественно. Признана психически здоровой. — Алексей шумно втянул в себя кофе. — Вот не вспоминал о Казачихе долгие годы, а теперь только о ней и думаю. Жива, нет?

— Узнаем, — заверил его Роман.

— Как?

— Уголовные дела, как и рукописи, не горят.

— Это из Булгакова, да? — блеснул Митяй. — Про рукописи?

— Точно.

— Но про дела не понял.

— Они бесследно не исчезают. Всегда можно добыть информацию, главное, знать детали. А они у нас есть. И того, к кому обратиться.

— Он у нас тоже есть?

— Найдем. Но папочку я попрошу оставить мне.

— С одним условием. — Алексей Комаров накрыл папку своей конопатой лапищей. — Вы будете держать меня в курсе событий.

— Заметано, — согласился Роман и протянул руку, чтобы скрепить договор рукопожатием.

Часть вторая

Глава 1

Паша открыл глаза и начал озираться. Он не понимал, где находится. Большая комната с выкрашенными в цвет желтка стенами, двухъярусные кровати, окно под потолком, в которое вливается солнечный свет и бьет по глазам, незнакомые люди…

— Доброе утро, — услышал он веселый женский голос откуда-то сверху. Поднял глаза и увидел круглое лицо со смеющимися черными глазами. Роза, вспомнил Паша имя девушки, занимающей верхний «этаж». Вчера они познакомились и немного поговорили перед тем, как уснуть.

— Доброе, — ответил девушке он.

— Вы храпели.

— Извините… — Паша сконфузился. Меньше всего ему хотелось доставлять людям беспокойство. Тем более посторонним. Свои поймут. И уйдут в другую комнату или кухню, где имеется диван, чтобы остаться в тишине, но в данный момент Паша находился в хостеле, в самом дешевом номере на десять человек.

— Ой, я обожаю храп, — рассмеялась Роза и спрыгнула со своей кровати, хотя могла бы спуститься по лесенке. — Меня прабабушка растила. Мы с ней в одной комнате жили. Я засыпала под ее мерный храп. И просыпалась, если его не слышала, боялась, что она умерла.

— Надеюсь, ваша прабабушка еще жива?

— Да, замуж вышла в восемьдесят два, переехала к супругу. Теперь он следит за ее храпом.

— Не зря говорят, любви все возрасты покорны.

— Да какая любовь? Ради меня постаралась. У нас комната двенадцать квадратных метров в общежитии, а я замуж собралась. Вот она и освободила жилплощадь. Но живут хорошо, дружно…

Девушка еще что-то говорила, улыбаясь губами и глазами, но Паша не слушал. Он только смотрел на Розу, потому что она была удивительно хорошенькой, но думал о своем. Койка в хостеле стоит пятьсот рублей. Значит, за месяц придется отдать пятнадцать тысяч. Сумма не маленькая, если учесть условия проживания. Но квартиру он точно не потянет. По крайней мере, сейчас: нужно оставить залог и внести плату за месяц, а у него на карте десятка. Естественно, можно взять заем или кредит. Но Паше хотелось попробовать прожить на ту сумму, что имелась, поэтому он решил уехать из Москвы. Удалиться недалеко от нее, километров на сто пятьдесят. Осесть в каком-нибудь селе. У него почти шестьдесят дней неотгулянного отпуска. Он имеет право взять их все. Но на такой долгий срок Пашу вряд ли отпустят. И пусть. Ему для начала хватит одного месяца. Нужно только на работу съездить, заявление написать…

С этими мыслями Паша встал с кровати. Он спал в спортивных штанах и майке, поэтому не стеснялся посторонних, в том числе Розы, которая все еще рассказывала ему о чем-то.

— Вы откуда в Москву приехали? — услышал Паша вопрос, когда доставал из сумки зубную щетку и пасту. Это соседка сверху решила сменить тему. Или продолжить? Знал бы, если б слушал…

— Я тут родился. А вы?

— Из Молдавии я. Муж мой на заработки сюда подался, а я следом. — Как ни любила Роза говорить о себе, но остановилась. Взыграло любопытство, не иначе: — Но как же вы, москвич, и тут? Есть же родственники, друзья?

— Хотелось побыть одному.

— Но нас тут десять человек! В двадцати метрах. И мы буквально сидим на головах друг у друга.

— Среди толпы чужаков легче остаться наедине с собой…

Паша улыбнулся Розе и направился к выходу — туалеты и душевые находились на этаже, и они, естественно, были общими.

Отстояв небольшую очередь, он привел себя в порядок. В стоимость входил завтрак, но Паша не стал заходить на кухню. Да, он не отказался бы от чашечки чая или кофе (есть не хотел вообще), но лучше вовремя приехать на работу, чтобы написать заявление на отпуск. Надеялся, подпишут. Причем сразу, без проволочек. И он уйдет день в день. Сбежит, пока супруга Лена, работающая на том же предприятии, не настигла его.

Павел хотел попрощаться с Розой, но не нашел ее. Поэтому всего лишь кивнул девушке на ресепшн, когда покидал хостел. Дальше — метро. И десятиминутная прогулка до проходной завода. Паша немного запаздывал, поэтому шел торопливо. На ходу доставал сотовый телефон, чтобы связаться с начальником. Он не собирался заходить в родной цех. Только в отдел кадров. И об этом нужно было предупредить чуть вышестоящую инстанцию…

— Павлуша, — услышал он за спиной. — Прошу, удели мне минуту.

Голос был узнан мгновенно…

Дядечка Сашечка!

Бывший друг.

К проходной завода он еще не являлся.

Павел, естественно, сделал вид, что его не слышит. А когда тот вырос на его пути, стал сдавать в бок. Неодушевленное препятствие — нужно обогнуть.

— Убийца Даши снова вышел на дело!

Эти слова заставили Павла замереть на месте.

— Вчера была найдена еще одна задушенная струной девушка, — Паша услышал очередную реплику и посмотрел-таки на Сашу.

— Откуда знаешь? — хрипло спросил Павел.

— Мой сосед — криминальный журналист. Яшка, помнишь его? Кудрявый такой, с тоннелями в ушах.

— Он же студент.

— Журфака. В свободное от учебы время подрабатывает на телевидении. Вчера вечером они пустили в эфир сюжет об убийстве.

— Я видел его, — припомнил Паша. В его кабинете имелся небольшой телевизор, и перед уходом домой он смотрел шестичасовые городские новости. — Но о струне в сюжете не было ни слова.

— Тайна следствия, — пожал плечами Саша. — Но Яшка зуб дает, что видел, как опера запаивали в пакет для вещдоков гитарную струну.

— Могу я с ним встретиться?

— Да, но что тебе это даст?

— Хочу подробностей.

— Я тебе все рассказал.

— А видеозаписи? Те кадры, что не вошли в сюжет?

— Полиция приехала на место преступления раньше, все оцепила, журналистов держала за ограждением. У них ничего нет. Только скудная информация. Но я решил поделиться ею с тобой.

— Спасибо, — сухо проговорил Павел. То, что Саша, как он сам выразился, поделился с ним скудной информацией, ничего не меняет. Да, он благодарен за нее, но не более. Дружбе конец.

— Я знаю, ты пытался найти убийцу собственными силами, — не отставал Саша. — Но тот затаился. И вот снова вышел из тени. Если ты не против, я буду охотиться за ним вместе с тобой.

Саша ничего не выдумал. Павел на самом деле одно время был одержим идеей отыскать убийцу Дашеньки. Не только затем, чтобы отомстить, но и избавить мир от монстра. Свою дочку не уберег, так, может, чужую спасет. Павел не очень хорошо представлял, как ищут преступников, поэтому делал то, что мог: надоедал полицейским, опрашивал жильцов ближайших домов, клеил объявления, в которых просил откликнуться тех, кто мог что-то видеть, и гарантировал вознаграждение за информацию. Но что он сделает с тем, кто лишил жизни Дашеньку, знал точно — убьет. Без колебаний и угрызений совести. За что ответит перед законом. Паша не боялся тюрьмы, как и ничего другого. Пугало одно — то, что убийца останется безнаказанным…

— Мне не нужна твоя помощь, Саша, — отчеканил Павел и собрался уйти. Но бывший друг схватил его за руку и развернул к себе.

— Даже если ты отыщешь его, то не сможешь сделать то, что хочешь, — прошептал Саша.

— Не понимаю, о чем ты.

— Брось. Ты желаешь смерти убийце своей дочери. И я тебя понимаю, такие люди не должны жить, а им позволяют. Да, свободы лишают, но они существуют вполне комфортно: едят, пьют, спят, читают книги, смотрят кино, друг с другом общаются. А еще имеют возможность выйти. Даже те, кто осужден пожизненно. А еще не факт, что убийце Даши дадут высшую меру. Быть может, двадцать пять лет. А ему, предположим, столько же. И тогда он откинется еще относительно молодым мужиком. Считай, нашим ровесником…

— Все, не хочу тебя больше слушать!

— Ты не сможешь убить, — еще тише, но яростнее проговорил Саша. — А я — да. Уже делал это в Афгане. Позволь мне помочь тебе?

— Я подумаю над твоим предложением, — ответил на это Паша. Но лишь затем, чтоб бывший друг отстал.

После чего махнул ему рукой и заспешил к крыльцу. Нужно поскорее уладить все рабочие дела, а сразу после возвращаться к поиску убийцы. Зря Саша думает, что у него кишка тонка. Павел в себе не сомневался. Убьет и не моргнет глазом…

Глава 2

Клавдия встала рано. Специально, чтобы проследить за «оккупантами». По отработанной годами привычке накинув поверх ночной рубашки халат, она вышла из спальни. Спала Петровская в шерстяных носках, поэтому могла не обуваться.

Оба жильца находились в кухне. Гриша торопливо готовил себе чай и бутерброды, мечтая о том, чтобы поскорее закончить и скрыться в своей келье. Наталья же, как говорится, ни в чем себе не отказывала. Она жарила яичницу на хозяйском масле (сама она покупала обычное подсолнечное, но Клавдия уловила аромат оливкового, первого отжима), выпросив для нее колбасу у Гриши. Ходила по кухне полуодетой. Пила дрянной кофе, который считала элитным, поэтому варила, капая на плиту убежавшей пеной. Сигареты только ей не хватало… Да, пожалуй, ложечку коньячка в ту бурду, что она за бразильскую арабику принимала…

— Доброе утро, — громко проговорила Клавдия Андреевна, насмотревшись на «оккупантов».

Услышав ее голос, оба вздрогнули. Гришка еще и бутерброд уронил. Да колбасой вниз. Пришлось парню не только выкидывать ее, но еще и пол обезжиривающим средством протирать.

— Как вы сегодня рано, — заметила Наташка. — И вам доброго утра.

— Плиту помой, — бросила Клавдия, пройдя к окну и приоткрыв форточку. Ей не нравилось, как пахло кофе. А вот аромат яичницы пришелся ей по вкусу. Петровская решила, что, когда «оккупанты» покинут квартиру, она себе тоже яичницу приготовит.

— Я повесил новый крючок в ванную, — сообщил Гриша. Колбасы у него больше не осталось, и пришлось парню сделать один так называемый гамбургер — два куска хлеба, между ними так называемый сервелат. С ним и чашкой чая он отправился к себе в келью.

— Клавдия Андреевна, — обратилась к Петровской Наташка, — завтра ко мне гости придут. Довожу до вашего сведения.

— Что за гости?

— Друзья.

— Мужчины?

— В том числе. — Наташка вывалила яичницу на тарелку и уселась за стол, чтобы ее слопать.

— Допускается не больше пятерых…

— Мужчин?

— Гостей.

— Их будет как раз столько. Две супружеские пары и еще один парень.

— Твой кавалер?

— Ухажер. Пока я его на расстоянии держу. Посмотрим, что подарит. У меня, если что, день рождения.

— Сейчас принято отмечать праздники в кафе.

— Моих денег хватит только на шашлычную или чебуречную, а мы хотим суши поесть. Так что закажем на дом. Это значит, кухня не пострадает.

— Радует, — проворчала Клавдия. Наташка хоть и протерла плиту, но оставила разводы. — Музыку включать можно до одиннадцати. После полуночи отбой.

— Метро до часу. Разойдемся где-то в ноль тридцать. Пойдет?

— Ухажера тоже вон. За двоих жильцов плата больше будет.

— Даже если он всего на одну ночь останется?

— Тут не бордель, — сурово проговорила Клавдия и направилась в ванную.

Там она находилась не очень долго. Всего лишь умылась и почистила зубы, но когда вернулась в кухню, там никого не было. Наташка не только успела слопать яичницу, но и помыть за собой тарелку и вилку. Стол, правда, не протерла, и на нем остались крошки и капелька кетчупа. Клавдию Андреевну раздражала и поражала эта нечистоплотность. Ладно бы эта девица во дворце росла и привыкла, что за ней слуги убирают, так нет, родилась в простой рабоче-крестьянской семье. Самой Петровской трудно пришлось. За порядком в квартире и доме всегда кто-то следил. Единственное, что она делала сама, так это заправляла кровать. На этом настаивал отец, который отслужил пять лет на Морфлоте, и там его выдрессировали так, что он, будучи членом правительства, вставая, тут же приводил свое спальное место в идеальное состояние. Клавдия ничего не умела, ни белье стирать, ни тем более его гладить, ни полы мыть, а тем паче окна… Но научилась! А что оставалось? Не в хлеву же жить…

Клавдия собиралась ткнуть Наташку носом в крошки и каплю, но тут услышала бренчание. Женщина замерла, пытаясь понять, откуда идет звук. Оказалось, он доносится из комнаты Гриши. Клавдия Андреевна пошла на него. Дойдя до двери, которую «оккупант» только прикрыл, она увидела его сидящим на кровати с гитарой в руках. Григорий сначала просто перебирал струны, а потом заиграл… Чисто, нежно, очень красиво. Клавдия уловила в мелодии мексиканские мотивы, и перед ее мысленным взором возник океанский берег, закат, хижина под крышей из пальмовых листьев, на крылечке хижины сидит юноша, черные кудри которого треплет ветер, в его руках гитара, и он играет на ней для нее, Клавдии…

Такого в ее жизни никогда не было, но картинка родилась сама собой и пусть на миг, но порадовала. «Надо поменьше смотреть мексиканских сериалов!» — мысленно рявкнула на себя Клавдия. Она недавно увлеклась ими. Пустыми, неубедительными, порою откровенно нелепыми, но она не вникала в сюжеты, ей нравились виды, люди, костюмы, музыка… Так похожая на ту, что сейчас звучала.

Когда Гриша закончил, Клавдия ему похлопала. Парень вздрогнул и обернулся.

— Извините, если потревожил, — пробормотал он, резко убрав гитару за диван.

— Ты извиняешься даже после того, как тебе поаплодировали, — неодобрительно протянула Клавдия. — И что с тобой не так, парень?

— Вам правда понравилась моя игра? Я думал, вы троллите меня…

— Не имею ни малейшего понятия, что это значит.

— Высмеиваете, издеваетесь.

— Так бы сразу и сказал. Нет, я тебя не троллю. У тебя истинный музыкальный дар. Странно, что ты закапываешь его в землю.

— Я говорю то же самое, — услышала Клавдия за своей спиной Наташкин голос. — На свадьбах мог бы играть, например. В ресторанах. По-любому больше зарабатывал бы, чем сейчас в своей службе очистки… Или как там она называется? — Наташка бесцеремонно толкнула дверь и вошла в комнату. — Смотри-ка, струны натянул, — заметила она, указав на гитару. — Точно бабу завел. И теперь сочиняет ей серенады.

— Никого я не завел, — буркнул Гриша.

— Тогда почему начал играть? Я ни разу не слышала, чтоб ты просто бренчал, а тут концерт с самого утра.

— Не твое это дело, — рявкнула на Наташку Петровская, сделав это вместо Гриши. — И выйди из комнаты, ввалилась без приглашения.

— Сами-то!

— Я стою за порогом. Предлагаю и тебе перешагнуть его…

— А может, Гришаня не хочет этого? Что, если он влюбился именно в меня?

Лицо Гриши вытянулось и стало похоже на кабачок. Клавдия не выдержала, расхохоталась. «Оккупанты» застыли. Они не разу не слышали, как их квартирная хозяйка, она же Сталин (именно так они ее прозвали), смеется. При них она даже улыбалась крайне редко.

— Вы, оказывается, это умеете? — пораженно протянула Наташка. — А я думала, вы как герой детской книжки «Проданный смех». Когда-то обменяли веселье на… Эту трешку?

Клавдия никак не отреагировала на Наташкину реплику, развернулась и ушла к себе.

Когда-то ее смех кружил головы мужчин так же, как ее прекрасная фигура и дивные глаза. В непроницаемо-черных очках и мешковатом дождевике именно этим смехом она привлекала к себе. Но после смерти мужа Клавдия стала смеяться меньше. Когда погиб сын, еще реже. А после кончины папы сама забыла, как он звучит. Поэтому в те редкие разы, когда смех вырывался из ее уст, Петровская удивлялась. Что за звук такой? Приятный слуху, но необычный.

Пока «оккупанты» собирались на работу, Клавдия размышляла, лежа на кровати. Что случилось с Гришкой? Почему он натянул новые струны на гитару, а главное, заиграл? Да так, чтобы услышала она, Клавдия! Дверь даже не закрыл, оставил щелку… Неужели понял, что она заходила в его комнату и трогала гитару? Но если и так, зачем этот концерт? Что Гриша пытался показать и доказать?

Этот парень не так прост, как кажется…

Если бы Клавдия была более внимательной к своим жильцам, то заметила бы это раньше.

…Она вышла из своего убежища, когда поняла, что осталась в квартире одна. И тут же направилась к комнате Гриши. Ей хотелось осмотреть ее еще разок, но едва она подошла к его келье, как во входную дверь позвонили. Клавдия Андреевна не сразу пошла открывать. Мало ли кто может явиться: сборщики подписей, чудом попавшие в подъезд попрошайки или торгаши, коммунальщики, сверяющие счетчики. Никого она видеть не хотела. Соседям Петровская тоже была не рада, но вынуждена была с ними контактировать. Поэтому после третьего настойчивого звонка отперла замок и распахнула дверь.

На пороге увидела двух молодых мужчин. Если бы они явились по отдельности, одного бы она приняла за страхового агента, а второго за нового хахаля соседки, та меняла их не реже, чем раз в год, и предпочтение оказывала охранникам и пожарным.

— Доброе утро, — поздоровался с ней «страховой агент». — Вы Клавдия Андреевна Петровская?

— Она самая. А вы кто?

— Мы из уголовного розыска. Я капитан Комаров.

— Багров, — представился второй. — Майор. — И сверкнул ксивой. Комаров сделал то же самое. — Мы можем войти?

Клавдия посторонилась. Полицейские переступили через порог и стали озираться.

— Разувайтесь на коврике и шагайте за мной, — скомандовала Петровская. Тапки мужчинам она не предложила, поскольку гостевых не имела.

Она провела полицейских в кухню. Усадила за стол. Сама встала у окна, привалившись спиной к подоконнику.

— Я вас слушаю, — сказала она и выжидательно посмотрела на визитеров.

— Можно попросить у вас водички? — обратился к ней Комаров. Кажется, он имел звание капитана.

— У меня только водопроводная.

— Все равно. Пить очень хочется.

— Так наливайте, не стесняйтесь. Стакан перед вами, кран тоже.

Конечно, у нее имелась и бутилированная вода, но она не собиралась угождать незваным гостям. А другая, наверное, чаю бы предложила…

— Вас не удивляет наш визит? — спросил Багров.

— Меня давно уже ничего не удивляет, мальчики.

— Мы хотели бы побеседовать о вашей сестре.

— Я единственный ребенок в семье.

— Хорошо, скажу иначе: о Ларисе Андреевне Казаковой.

— Не припомню такую…

— Бросьте, Клавдия Андреевна, — сердито пробухтел Комаров, оторвав рот от стакана с водой. — Мой отец вел ее дело, и мы из первых уст знаем, что вы по меньшей мере были хорошо знакомы с Казачихой.

— Твой отец как выглядел?

— Большой, усатый, рыжий.

— Как жаль, что ты пошел не в него, — хмыкнула Клавдия. — В нем невероятная харизма была. Он как чили-перчик, жгучий, красный, а вы… — Она смерила младшего Комарова взглядом. — Как овсянка на воде. — Парень (для нее все мужчины до сорока были парнями) скуксился. — Так что вы хотели узнать о Ларисе?

— Вы знаете, где она?

— Я не являюсь ее официальной родственницей, поэтому мне не сообщили о том, когда приговор привели в исполнение, поэтому место ее захоронения мне неизвестно. Предполагаю, что на тюремном кладбище.

— То есть вы не в курсе того, что ей заменили высшую меру на пожизненное заключение? — Клавдия покачала головой. — Выходит, сестра с вами не связывалась?

— Я прокляла ее, когда узнала, что она творила. А она меня после того, как ей сообщили, что я навела на нее.

— Отец об этом не говорил.

— Ее последней жертвой стал мой хороший знакомый. Дирижер по фамилии Ованесян. Он был у меня в гостях, когда приехала Лариса. Мы посидели втроем, немного выпили. Мой дом эти двое покинули вместе. У Ованесяна была машина, он любезно согласился подвезти Ларису… Утром его нашли мертвым. Я позвонила сестре, спросила, когда и где они расстались, она что-то блеяла… А я слушала и думала, не слишком ли часто мои знакомые погибают или пропадают. Тогда я и пошла в милицию.

— Чем Казачиха задушила Ованесяна?

— О, его она убила нетрадиционно — проломила череп.

— Решила изменить почерк?

— Нет, не смогла справиться. Ованесян был очень сильным мужчиной. Шея как у быка. Его за мясника принимали те, кто не знал о роде деятельности этого поистине тонкого и невероятно талантливого человека. Лариса пыталась его задушить. И, судя по бороздам на шее, струной. Но не смогла одолеть, поэтому шарахнула по голове монтировкой. У Ованесяна была очень дорогая машина, он боялся нападения и держал ее в кармане водительского кресла. А Лариса всегда садилась позади. Никогда рядом. Где-то вычитала, что самое безопасное место именно за водителем.

— Выходит, Казачиха троих струнами задушила. И все эти люди имели отношение к музыке.

Эти слова Комаров адресовал не Петровской, а своему коллеге.

— Вы объясните мне, с чем связан ваш интерес к делам давно минувших дней? — спросила у оперов Клавдия.

Те молчали и вели друг с другом немой диалог. Наконец ей ответили:

— С новой волной похожих убийств.

— Людей душат? И, коль вы акцентировали внимание на струне… Именно ею?

— Да.

— Сколько жертв?

— Три. За неполные полтора года.

Клавдия Андреевна отлепилась от подоконника, прошла к табурету и опустилась на него. Машинально взяла из вазочки сушку и сунула в рот. Вспомнив о том, что она не ее, а Наташкина, а она ничего у «оккупантов» не брала, даже соли или спичек, тем более без спросу, выплюнула на ладонь. Глупо, конечно, но Клавдия сейчас не очень хорошо соображала.

— А говорили, ничему уже не удивляетесь, — услышала она насмешливое замечание «овсянки».

Петровская от него отмахнулась. Затем дотянулась до плиты и включила газ. Ей совершенно определенно нужен чай. Им же, так и быть, она напоит незваных гостей.

— Вы думаете, что это Лариса? — спросила Клавдия.

— Пока мы не знаем, что думать.

— Но разве она могла сбежать из тюрьмы строгого режима? Именно в такой держат серийных убийц, не так ли?

— Вот вы говорили, она вас прокляла, — взял слово Багров. Теперь он не напоминал ни охранника, ни пожарного. Сразу видно — мент. Полицейскими Клавдия так и не научилась их называть. — Значит, возненавидела. Не посылала вам писем с угрозами?

— Если и посылала, они до меня не доходили. Я сразу после суда уехала в Кисловодск поправлять здоровье, провела там полгода, а вернулась уже в другую квартиру. Пока лечилась, мне подобрали обмен, и я вселилась сюда.

— Что же, почтовый ящик не проверили перед тем, как съехать?

— А зачем? — Клавдия встала, чтобы достать чашки и заварку. — Вот я с вами сейчас разговариваю и не могу отделаться от ощущения, что вы знаете меньше, чем я, о Ларисиной судьбе.

— Вы правы.

— Но вы же из полиции, а у вас базы, архивы всякие… Посмотрите в них.

Комаров открыл рот, чтобы ответить, но Багров удержал его от этого. Глазами повел так, что не только его коллега, но и Клавдия поняла, это означает «замолчи».

— Чаю? — спросила она у визитеров.

— Я лучше еще водички, — ответил Комаров.

— А я не откажусь, — сказал Багров. — Обожаю чай. Но только черный. В зеленом, красном не разбираюсь совсем. По мне, первый пустой, второй кислый. Говорят, еще белый есть, но я не пробовал.

— У меня как раз черный.

Клавдия взялась за приготовление чая и увлеклась этим. У нее имелась отличная заварка и старинный китайский горшочек для риса. Когда-то он входил в большой столовый набор. В наборе чего только не было, в том числе низкий пузатый чайник и чашечки с блюдцами. Но все побилось. Набор когда-то давным-давно отцу презентовали китайские товарищи. Матери набор не понравился, показался невзрачным, и она отдала его дочке. Клавдия же посуду оценила. Да, ничем внешне не примечательная, но сколько в ней тепла. Глина вбирала его в себя и как будто ярче раскрывала вкус продукта, находящегося в том или ином приборе. Обычная заварка в китайском чайнике превращалась в благороднейший напиток. До нынешних времен дошел лишь горшочек. Как раз в нем Клавдия и готовила сейчас чай, наблюдая за тем, как глина меняет цвет…

— У Ларисы Андреевны, кроме вас, были близкие люди? — услышала она вопрос Багрова и встряхнулась.

— Меня у нее тоже не было, как оказалось. Всю жизнь она соревновалась со мной, а когда поняла, что проигрывает, начала меня за это наказывать.

— Убивая тех, кто вам небезразличен? Но не легче ли было избавиться от вас?

— С Ларисой беседовали и психологи, и психиатры, и даже парапсихологи. В общем, все, кто разбирается в подсознании. Вот им и адресуйте свой вопрос. Или, повторюсь, изучите ее дело.

— Мне интересно ваше мнение.

Клавдия пожала плечами, затем взяла горшок двумя руками и водрузила его на стол. Еще минутка, и можно будет снять крышку, чтобы втянуть носом аромат.

— Она любила и ненавидела Клавдию, — проговорил «овсянка». — Поэтому делала ей больно, но не лишала жизни — без сестры мир стал бы пустым…

— Это версия твоего отца? — поинтересовалась Клава.

— Моя. Так что там с близкими? Родственники, друзья, любовники?

— Мать ее умерла, муж ушел к другой, детей не родила. Если с кем и дружила, то меня с этими людьми не знакомила. А тех, с кем она точно спала, я знала, и все они мертвы. Не исключаю, что имели место и другие, но серьезных отношений у Ларисы не было. После развода она потеряла веру в них.

— У вас не сохранилось, случайно, ранних фотографий?

— Ларисиных? Нет.

— А ваших?

— Зачем они вам?

— Так… — Комаров немного сконфузился. — Интересно было бы посмотреть.

— Он в вас, Клавдия Андреевна, заочно влюбился, — сообщил ей Багров. — Вот и любопытствует.

— Давно в меня никто не влюблялся, — улыбнулась Петровская. — А фотографий нет. Сгорели вместе с домом, в котором мы жили с сыном и сестрой.

— Отец видел какие-то, — не унимался Комаров.

— Они не мои — Ларисины. — Клавдия сняла крышку с горшочка и помахала ею, чтобы распространить аромат. — Если честно, у меня даже нет фото на памятник. Надеюсь, на нем будет только надпись. Но и это не обязательно. Все равно ходить на могилу некому.

— У вас не осталось родственников?

— Есть какие-то. Но я не общаюсь с ними… Ни с кем не общаюсь. Я перечеркнула прошлое, когда переехала в эту квартиру, а в настоящем есть только я. Поэтому с вами такая разговорчивая. Иногда хочется потрещать с кем-то.

— Но у вас жильцы, так ведь? Я видел молодежную обувь в прихожей.

— Оккупанты, — нахмурилась Клавдия. — А теперь давайте пить чай.

И она принялась осторожно разливать его. Пока делала это, думала о том, что пришла пора встретиться с одним человеком из прошлого… Если он, конечно, еще жив.

Глава 3

С делами Паша разобрался за два с половиной часа. Думал управиться за меньшее время, но пришлось поругаться с начальником цеха и поклониться в ноги генеральному. Когда первый отказался подписывать заявление на полный отпуск с сегодняшнего дня, пришлось идти ко второму. Директор когда-то вместе с Пашей в цехе начинал. Но смог высоко взлететь благодаря связям. Как любой выскочка, очень любил лесть. Те, кто желали добиться продвижения по службе, ежедневно услаждали слух генерального комплиментами, раболепствовали, ловили каждое слово и даже цитировали некоторые, не самые дебильные фразы. Ленка постоянно твердила о том, что Павлу нужно последовать примеру этих людей. Когда-то именно он учил будущего директора азам работы и был не в восторге от его способностей. Если он теперь их признает, его сразу сделают… нет, даже не начальником цеха… а главным инженером! Но Павел не желал пресмыкаться. Да и в начальники не рвался. Ему нравилась его работа. Но если бы его повысили, посчитав достойным руководителем, а не лизоблюдом, он от должности не отказался бы.

Когда Павел заходил в кабинет генерального, думал, у него не получится так польстить, что директор тут же подпишет заявление. Готов был написать заявление по собственному желанию и уйти без выходного пособия. Но оказалось, что угождать начальству не сложно. Можно даже ничего не говорить, только кивать и просяще смотреть. Но Паша смог назвать выскочку мудрым человеком и справедливым руководителем, за что получил не только отпуск, но и премию к нему. Причем ее выдали тут же, проведя через кассу.

Так что из здания конторы Паша вышел не только свободным на целых два месяца человеком, но еще и… богатым! Выдали ему тридцать тысяч, и эта сумма была, конечно же, невелика, но достаточна для того, чтобы вселить уверенность в завтрашнем дне. А послезавтра придут отпускные на карту. Итого около сотни. Такими деньгами Павел никогда не распоряжался. Он отдавал всю зарплату жене, оставляя себе «калымы» (бывали у него подработки). Если бы Паша отправился, как и планировал, в деревню, то чувствовал бы себя там настоящим богачом. Но он остается в Москве! А тут нужно будет постараться выжить на сто тысяч, если учесть, что ни у кого из знакомых он не хочет останавливаться на постой.

Павел спускался с крыльца, когда увидел Сашу. Он сидел на скамейке и ел чебурек. Запивал его газировкой. В бутылке, конечно, могла быть не только она, но и водка, но бывший друг выглядел как человек, ушедший в глубокую завязку.

— Давно не пьешь? — спросил у него Павел, подойдя.

— Больше года.

— Рекорд.

— А как ты понял, что я…

— У тебя цветущий вид, но грустные глаза… Скучно без водки? — Он припомнил слова Косого из «Джентльменов удачи», но в фильме эта фраза звучала утвердительно.

— Я бы сказал иначе: невыносимо тяжело, — вздохнул дядечка Сашечка и отправил в рот остатки чебурека.

— То, что я с тобой говорю, ничего не значит. Ты понимаешь?

— Ты меня не простил. Я себя не простил. Бог меня не простил, потому что я каждый день проклинал его и продолжаю это делать… — Саша допил газировку и швырнул пустую бутылку в урну. — От чувства вины может избавить только смерть. Я, когда бухал, много об этом думал. И брал в руки веревку или бритву, собираясь покончить с собой. Но всегда себя останавливал. А чтобы не довести дело до конца, завязал. — Он тряхнул головой. — Но все это тебе неинтересно, понимаю. Ты все для себя решил, и я не пытаюсь повлиять на тебя… Проклинай дальше, но не прогоняй.

— Я доверил тебе самое дорогое, что у меня было… — Голос Паши дрогнул. — А ты не уберег. Как после этого мне смотреть тебе в глаза?

— Можешь не смотреть. Но слушай. Я вспомнил парня, с которым Даша общалась. Он играл на гитаре.

— Что за парень? Почему ты не говорил о нем раньше?

— Сядь. — Саша дернул Павла за руку, и тот резко опустился на скамью. — Я не знаю его имени. Как выглядит, тоже без понятия. Но у Даши имелся друг. Она по большому секрету рассказала мне о нем. Велела поклясться, что я даже под пыткой не расскажу о нем тебе. Я слово держал.

— Но когда она погибла…

— Ты прогнал меня с похорон, а потом перестал замечать. Поэтому я тебе о нем и не рассказал.

— Но если именно он — убийца? — Паша взвился, но Саша вновь вцепился в его запястье и силой усадил на место.

— Тебе — нет, а полиции — да, — терпеливо разъяснил он. — Я давал показания и сообщил следователю о гитаристе, но его, судя по всему, так и не нашли.

— Тогда зачем ты сейчас о нем заговорил?

— Убитая вчера девушка тоже занималась музыкой. Яшка сказал, что в ее сумке были найдены флейта и диски с записями. Они обе могли знать того парня. Если да, то есть надежда его найти.

— Нужно немедленно сообщить об этом полицейским.

— Они и без тебя все знают.

— Ты переоцениваешь их.

— А ты себя. Угомонись, Паша.

Но тот ничего не желал слышать. Отмахнувшись от дядечки Сашечки, он бегом бросился к метро.

Глава 4

Роман шел по коридору и просматривал отчеты коллег по последнему делу. Хмурился. Пока ни одной заслуживающей внимания зацепки. Такой, чтоб взяться за нее, потянуть и… Пошло, пошло… Петелька за петелькой… И дело распутано!

А такое бывало, пусть и не часто. Увы, не с Романом Багровым. Его путь к раскрытию преступлений был тернист. Взять, к примеру, последнее расследование…

Но припомнить его Роман не успел, поскольку налетел на человека, неожиданно показавшегося из-за угла.

— Прошу прощения, — сказал он, пытаясь подхватить бумаги, выпавшие из рук Багрова.

— Да я сам виноват, надо смотреть, куда идешь, — ответил тот.

— Тем более если из-за поворота всегда может показаться симпатичная женщина…

Только не это!

Когда Роман поднял глаза, то увидел перед собой Любу. Женщину, из-за которой он намедни встал не с той ноги. По голосу он ее не узнал не потому, что был погружен в думы, вернее, не только поэтому, просто он не помнил ее голоса…

— Привет, Люба.

— Здравствуй.

Она тепло — слишком тепло — улыбнулась Багрову. В этом и была основная проблема Любы: она слишком старалась.

— Как твои дела? — из вежливости спросил Роман.

— Как всегда, лучше всех. А ты, смотрю, в запарке.

— Еще в какой.

— Поесть нормально, наверное, некогда?

— Нет, мы пиццу заказывали.

— Разве это еда? Я вот плова наготовила целый казан, а есть некому.

— Зачем же тогда целый казан?

— Как говорила моя бабушка, так рука взяла.

Роман собрал бумаги и приготовился к бегству, но не тут-то было.

— Приглашаю тебя вечером на плов.

— Спасибо, но я вынужден отказаться.

— Не любишь восточную кухню? Ничего страшного, борщ остался.

— Люб, даже не знаю, когда освобожусь…

— Не проблема, я подожду. Могу и ключ дать от квартиры.

Багрову хотелось сказать ей: «Ты понимаешь, что таким поведением только отпугиваешь мужиков? Даже кролики не хотят попадать в силки, а мы тут все же волки…»

— Любаш, спасибо за борщ, компанию и… кхм… ласку. Я прекрасно провел время, душой отдохнул и телом, но…

Он надеялся, что она выручит его. А заодно сохранит свое лицо. Но, когда повисла пауза, Люба не сделала ничего. Она смотрела в лицо Романа и ждала продолжения фразы, вместо того, чтобы пошутить, наврать что-нибудь или просто по-английски уйти…

— Давай поставим большую и жирную точку, — выпалил Багров.

К превеликому его облегчению, зазвонил телефон. Рома тут же его выхватил и заорал:

— Майор Багров слушает.

— Эй, ты че? — Это Митяй, набравший его, опешил. — Это я, а не генерал МВД. Ты скоро?

— Уже мчусь! — И, кивнув Любе, заспешил к лифту.

Когда двери за ним закрылись, Роман облегченно выдохнул.

Его растили мама и бабушка, и он крайне уважительно относился к женщинам. Не то чтобы обижать их, расстраивать не хотел. А Любу он и обидел, и расстроил. И чувствовал себя не в своей тарелке. Одно дело — поматросил, бросил и больше не увидел. А тут другое… Поэтому интрижки по месту службы Багровым исключались. Но бес попутал… А почему? Да потому что вне работы познакомиться с барышней нет никакой возможности. С той, что была его невестой, но так и не стала женой, Рома в институте сблизился. Сначала по-дружески, а через пару лет… нет, конечно, он не вспыхнул в один миг… Но потихоньку разгорелась любовь. Багров подкидывал дрова, совершал поступки, дарил подарки, раздувал ее поцелуями в щеку, ласковыми касаниями, единственным пьяным петтингом на новогодней вечеринке, но девушка сопротивлялась. У нее был жених где-то там, в Сибири, откуда она приехала в столицу, и она поклялась ему в верности. Если бы он, как у них говорили, не обрюхатил бабенку и не повел ее под венец под дулом папашиного охотничьего ружья, Ромина дама сердца так ему и не досталась бы. Но все произошло как произошло, и у Багрова начались отношения с девушкой, о которой он долгое время грезил.

Она была замечательной. Без всяких оговорок. Даже бабушке нравилась, а та видела людей насквозь. Ради счастья молодых она со своей квартиры съехала, стала жить с невесткой (Ромин отец погиб в автомобильной аварии, ему тогда было тридцать семь) и начала откладывать деньги на свадьбу. А так как пенсия у нее была более чем приличная, сумма скопилась за два года. Роман готов был жениться на своей сибирячке и раньше, но та не хотела спешить. Так и жили. Вроде вместе, а как будто врозь.

Им было по двадцать восемь, когда бабушка не выдержала. Сказала, либо женитесь, либо расходитесь. И дарите уже мне правнуков. А то до них не доживу…

Роман был только за. Он в очередной раз сделал любимой предложение и опять услышал в ответ:

— Нам же и так хорошо, зачем что-то менять?

— Хочу, чтоб ты была моей официально, — проблеял Роман, стыдясь самого себя. Он как будто оказался в шкуре анекдотичной девушки, которую не берут замуж.

— Я твоя и без штампа в паспорте. У меня никого, кроме тебя. Или ты мне не веришь?

Рома ей верил… И бабушка, что важно.

— А как же дети? Нам уже пора заводить их.

— Я тебе открою страшную тайну, — прошептала девушка, — они появляются на свет даже у тех пар, кто не подтвердил свою любовь перед алтарем или столом, покрытым бархатной скатертью, за которым стоит тетя с высокой прической, отправляющая молодых в плаванье по реке под названием жизнь.

— Так заделаем бэби прямо сейчас, — предложил Рома. А про себя подумал, что, как только подтвердится беременность, невеста сама потащит его в загс.

— Рано. Мы еще так молоды. И, между прочим, твоя бабушка родила ребенка в тридцать восемь.

— У нее раньше не получалось.

— А у нас получится сразу, как мы захотим.

И Багров отступил. А бабушке наврал, что сам не готов пока связывать себя узами брака. Она на него обиделась и перестала разговаривать. А скопленные деньги потратила на круиз по Средиземному морю.

Невеста бросила Рому через семь месяцев. Поехала к себе на родину поздравлять маму с юбилеем. Багров не смог с ней отправиться из-за работы. Неделю девушка гостила у родителей, а когда вернулась, сообщила Роме, что уходит от него. Как потом выяснилось, она встретилась со своим бывшим, который развелся не только с первой, но и со второй женой, так как все это время любил ее, и Ромина сибирячка поняла, что не хотела за Багрова выходить по той же самой причине. Ее сердце было занято другим.

Когда об этом узнала бабушка, она впервые заговорила с Ромой:

— Я всегда знала, что она не для тебя.

— Но она же тебе нравилась!

— Сейчас тоже нравится. Достойная девушка, не гнилая — настоящая. Иначе не ушла бы от тебя, москвича с перспективами, к земляку с алиментами.

— Как думаешь, она пожалеет об этом?

— Сто тысяч раз. Но будет поздно, ты найдешь СВОЮ.

Но Рома не хотел никого искать. Он погрузился в работу и позволил ей высосать из себя все соки. Да, бывало, что он отвлекался от нее, но проводил свободное время довольно своеобразно. Как правило, возил бабушку на рыбалку. Сам он первое время с удочкой на берегу стоять не любил (потом втянулся), но ему нравилось наблюдать за старушкой. Та еще при СССР была членом клуба охотников и рыболовов, и даже если у всех не клевало, она умудрялась поймать пару подлещиков. Из них Багровы варили ушицу на костре и с удовольствием ее уплетали. А в хорошие дни привозили маме мешок щук или налимов. Еще Роме нравились танки. Но он не играл в них на компьютере, как многие великовозрастные мальчишки, а клеил. Покупал макеты и сооружал бронетехнику из картона. Женщин он из своей жизни совсем не исключил. У него бывали интрижки, но Багров боялся к кому-то привязываться. Поэтому после нескольких встреч переставал звонить. Если девушка попадалась настойчивая и связывалась с ним сама, отвечал, болтал, но, ссылаясь на тотальную занятость, от встреч отказывался.

…Багров вышел из лифта и увидел возле кабинета знакомого мужчину. Не сразу вспомнил, кто это, но когда заметил высокие желтые ботинки, понял — перед ним отец убитой в прошлом году девочки. Кажется, ее звали Дарьей. И именно она подарила папе эти ботинки. Они были отличного качества, изготовлены европейскими обувщиками из добротной кожи, прошиты в нужных местах, декорированы молниями и клепками. Роман от таких не отказался бы. По городу не ходил бы в них, а для природы — самое то. Вот только цвет… Были бы коричневыми, на худой конец, оранжевыми, но они напоминали лимончики. Наверное, поэтому продавались с огромной скидкой, и девочка, сэкономив на карманных деньгах, смогла купить их в подарок папе.

— Здравствуйте, Роман, я к вам, — выпалил мужчина и бросился к Багрову.

— По какому вопросу?

— Очень важному.

— Извините, не помню вашего имени-отчества…

— Я Павел, можно без отчества, потому что я вашего тоже не помню…

— Павел, я был очень рад тому, что вы перестали являться к нам в отдел и мешать работе оперативников, и вот вы опять тут… Не прошло и полугода.

— Прошло.

Багров сочувствовал мужчине. Как и всем, кто потерял близких. Но Павел его еще и раздражал. Сколько раз он говорил ему: хотите помочь, не мешайте. Но где там! И оперов дергал, и людей с того района, где труп его дочери нашли… Пугал их. Несколько раз звонили в полицию, не в убойный, а в дежурку, просили принять к нему меры. А потом в ход листовки пошли. Павел расклеивал их на столбах. Как будто его дочь пропала, и он пытается ее найти… Но Даша умерла. И поисками ее убийцы занимались профессионалы. Багров и его команда из кожи вон лезли, но… Так и не смогли поймать душителя. Как считали многие, его мог спугнуть безутешный отец.

— Я знаю, что появилась новая жертва маньяка, — выдал Павел и впился взглядом в лицо Багрова.

— Откуда?

— У меня есть свои источники. Еще одну девушку задушили струной, ведь так?

— Павел, идите домой.

— Она тоже занималась музыкой. Пела и играла на флейте. У них мог быть общий знакомый. Гитарист. Вы проверяли?

Багров тяжело посмотрел на Павла. На всех это действовало. Ромины глаза были очень выразительными и могли менять цвет от дымчато-серого до стального. Казалось бы, примерно одно и то же. Серый и серый… Но нет. Когда глаза становились стальными, его начинали побаиваться.

Все, но только не Павел.

— Я знаю, у вас много дел, вы с ног сбиваетесь, — продолжил он, — так дайте помочь вам. Если вы сообщите мне адрес, по которому флейтистка проживала, я опрошу ее родных и соседей. Все запишу на диктофон.

— Повторяю в последний раз, идите домой! — Роман повысил голос.

— Я все равно вычислю, где девочка жила, и отправлюсь туда, вы меня знаете. Не лучше ли пойти мне навстречу и позволить…

— Если я узнаю, что вы занимаетесь своей розыскной деятельностью, я вас упеку в обезьянник.

— За что?

— Воспрепятствование производству предварительного расследования. Статья 294 УК РФ.

Павел не напугался, но расстроился:

— Значит, не скажете мне ничего?

— Нет.

— Что ж… Как знаете. До свидания, товарищ майор.

И быстро ушел. Можно сказать, убежал. А то вдруг Багров удумает запереть его в камере прямо сейчас.

Дверь распахнулась, из-за нее показался Митяй.

— Ты с кем тут разговаривал?

— Помнишь отца девочки Даши, задушенной около года назад?

— Забудешь его.

— Опять явился. Откуда-то узнал, что произошло похожее убийство, вот и примчался.

— Неужто в прессу просочилось что-то?

Роман пожал плечами и, оттеснив Комарова, прошел в кабинет. Первым делом включил чайник, затем уселся за свой стол.

— Рассказывай, — велел он Мите. Тот мотался по адресу, по которому проживала убитая девушка Кристина Кольцова. Они уже знали, что квартиру она арендовала и обитала в ней одна. С соседями не конфликтовала, но и не сходилась близко. Первое время они опасались, как бы компаний не водила, молодая, неформальная… Но нет, Кристина вела себя тихо.

— По месту жительства ничего нового не узнал, — заговорил Митяй. — Поэтому поехал в офис, где девушка работала. Она была помощником редактора в музыкальном журнале. Коллектив молодой, веселый. Но Кристина особняком держалась. Дружила только с одной из коллег. С ней же играла в фолк-группе.

— Состав?

— Четыре девочки. Барабаны, укулеле, маракасы и флейта.

— Укулеле — это ведь гитара?

— Да, маленькая, четырехструнная. На ней как раз коллега Кристины играла. Алоха.

— Это ты сейчас со мной по-гавайски поздоровался?

— Зовут так гитаристку. Не по паспорту, ясное дело. Алоха основала коллектив и считалась в нем лидером.

— Поэтому он так же и назывался?

— Вот и нет. «Меле». Это по-гавайски «музыка». Алоха якобы жила на гавайском острове Мауи, прониклась там местной культурой… Хотя, по мне, выдумывает все. Дай бог отдохнула там недельку. Но не суть. О музыкальной карьере девочки не мечтали, понимали, не формат, играли для души, но иногда и для публики. Коллектив приглашали выступить в бар или на вечеринку. Порой они на улице мини-концерты давали. В тот роковой для себя вечер Кристина возвращалась домой поздно, потому что после работы вместе с подругами играла в парке. Погода была чудесная, девочки решили порадовать и себя, и окружающих.

— И заработать?

— Все, что они собрали, тут же потратили на шампанское и пирожные.

— Алкоголя в крови Кристины не обнаружено.

— Ой, да что там они выпили. Бутылку на четверых. Понюхали, можно сказать. Но взяли дорогого. И профитролей в кондитерской. После фуршета все отправились по домам. До метро шли вместе, потом разделились. Ударные и маракасы вдвоем сели в троллейбус, Алоха пошла домой, она живет у парка, а Кристина поехала к себе.

— Что за парк? — спросил Роман. Митя назвал. — И во сколько они разошлись?

— В десять тридцать.

— А убили Кристину спустя два часа. Так долго добиралась? Ей на метро двадцать минут и столько же на маршрутке.

— После десяти они редко ходят. Ты не знаешь, потому что постоянно ездишь на машине.

— Но не час же она ждала маршрутку! Надо позвонить в транспортную компанию, узнать, во сколько подъезжали автобусы к станции метро и с каким интервалом. Узнать имена водителей и опросить их.

— Займусь.

— Что еще Алоха сказала? — Роман встал из-за стола и прошел к чайнику, который отключился уже минуту назад. Заварив себе чаю, вернулся на место.

— Ничего заслуживающего внимания. Никто Кристину не преследовал, врагов она не имела, жила в своем мире, в который даже ее не пускала. Только на пороге разрешала постоять.

— Парня у нее не было?

— Нет, конечно, — хмыкнул Митяй и тоже заварил себе чаю, но пакетированного.

— Почему — конечно?

— Ты не понял еще, что ли? Девочки эти — приверженки однополой любви.

— То есть… Лесбиянки?

— Ударные и маракасы — да. Они и живут вместе. Алоха иногда себе не отказывает в удовольствии переспать и с мужиком, но больше любит женщин. И отношения строит только с ними.

— А Кристина?

— Ни с кем не спала и не строила… Но долгие годы любила женщину. Безответно. Она вроде как замужем. Но так как Кристина никого в душу к себе не пускала, то Алоха смогла узнать только это. Но у нее была надежда на сближение. Девочки даже раз поцеловались.

— У нее алиби есть?

— Не проверенное, но да. Говорит, с соседями ругалась в районе полуночи. Затопили они ее.

— Кроме нее были у Кристины знакомые гитаристы?

— Она в музыкальном журнале работала. Как сам думаешь?

Роман сделал глоток чая и тут же вспомнил тот, что пил у Клавдии Андреевны Петровской. То был какой-то совершенно другой напиток. Волшебный! Багров даже спросил, что за сорт такой. Оказалось, был заварен обычный цейлонский. Да, качественный, недешевый, но Рома всегда покупал такой, и он совсем иначе раскрывался. Неужели все дело в старинном китайском горшке? У Багрова имелась глиняная посуда. Отечественная, конечно. И не старинная, а советская. Но он решил, что, когда будет дома, попробует заварить чай в баране-графине. Его бабушке подарили коллеги из Грузии. В нем когда-то вино было. Но его выпили лет сорок назад, а графин оставили — красивый…

— Ты моему отцу обещал пустить в ход связи, чтобы узнать о судьбе Казачихи, — услышал Рома голос Комарова и понял, что «залип». Просидел минуты две, размышляя о чае, тогда как коллега ждал от него вопросов или каких-то замечаний.

— Да, я кое-что предпринял.

— А конкретнее?

— Пустил в ход связи. И сейчас я, пожалуй, пойду сделаю пару звонков тем, кто может нам помочь. — С этими словами Роман вышел из кабинета. Он не говорил с Комаровым о том, что решил обратиться к бабушке. Она прослужила в КГБ двадцать лет. Звание имела низкое. Потому что сначала секретарем председателя была, а потом архивариусом. Казалось бы, кто она? Крохотный винтик в огромной машине. Но это только на первый взгляд. А если вдуматься, помощница одного из самых влиятельных людей страны, а впоследствии — хранительница государственных тайн. Бабулю пытались вербовать. Один раз на ее жизнь покушались. Но она осталась живой и верной своей стране. Бабушка вышла на пенсию за год до упразднения КГБ. И занялась бизнесом. Открыла большой книжный магазин. Он процветал, и бабуля строила грандиозные планы… Но погиб ее единственный сын, Ромин отец, и она… нет, не сломалась, а пересмотрела взгляды на жизнь. Будучи предпринимательницей, она почти не виделась с близкими. Переговоры, закупки, доставка, наем людей, их увольнение, улаживание конфликтов с государственными органами и криминальными структурами — на это уходило все ее время. Она не смогла приехать на День рождения сына, потому что что-то с кем-то «перетирала», зато прислала шикарный подарок — новейший видеомагнитофон, а через восемь дней сына не стало.

Рома помнил, с каким лицом бабуля сидела возле гроба. Оно, естественно, было скорбным, но еще и недоуменным. Женщина не понимала, как могло случиться такое, что она в погоне за рублем забыла о самом важном человеке в своей жизни. Да, она старалась в первую очередь для него. Хотела обеспечить не только настоящее сына, но и его будущее. И что в итоге? Он в могиле, а его отпрыск хоть бабушку и любит, но как будто за игрушки, которые она ему привозит.

И она закрыла свой огромный магазин, арендовала точку на рынке и стала продавать книги, не реализованные ранее, а также видеокассеты. Это приносило доход, но несравнимый с тем, что был ранее, зато бабуля могла часто видеться с внуком.

О том, что она служила в Комитете, Рома знал с детства. Тогда он не понимал, что такое КГБ, но видел эти три буквы, когда они семьей ездили на отдых. Бабушке выделяли путевки в санатории и дома отдыха, и она всегда брала с собой внука. Мама тоже присоединялась к ним, но редко. Она обожала походы, сплавы по рекам, фестивали бардовских песен. Рома же с бабушкой комфорт ценили прежде всего. Поэтому не представляли себе отдых без электрического освещения, удобных кроватей, канализации. Трехразовое питание тоже лишним не было. А кормили в ведомственных санаториях прекрасно даже в суровые времена. Рома всегда водил бабушку в столовую под руку. Подвигал ей стул, желал приятного аппетита. Вел себя как маленький лорд, за это ему разрешалось драть персики и виноград в саду-огороде при санатории. Бабушка всегда стояла на стреме. А потом они вместе поедали добычу. Да, им давали на обед и ужин фрукты, но они не были такими вкусными…

Выйдя из кабинета, Роман набрал нужный номер. После трех гудков ему ответили:

— Привет, внучок. Ну ты и задал мне задачку…

— Бабуль, если ты скажешь, что не можешь помочь, я пойму.

— Недооцениваешь ты свою старушку.

— Что, есть информация?

— Будет. Немного подожди.

— Я тебя люблю.

— Докажи!

— Скажи, как, я это сделаю.

— Женись и роди мне правнука, — рявкнула бабушка и отключилась.

Вот такая была у Романа бабуля!

Глава 5

Сегодня она прихорашивалась так, как не делала этого последние двадцать лет.

Клавдия Андреевна с утра сходила в парикмахерскую, подстриглась и сделала укладку, подкрасила не только волосы, но и брови. Когда вернулась домой, села перед зеркалом и, вооружившись тушью и косметическим карандашом, стала рисовать глаза. И то и другое она купила в ближайшем магазине косметики. Хотела еще тональный крем взять, но решила, что это лишнее. Пусть не сразу, а через какое-то время он соберется в морщинах и только подчеркнет их.

Сделав стрелки и покрыв ресницы тушью, Клавдия придирчиво осмотрела свое лицо. Уже не то, что раньше, но все еще выразительно. С помадой на губах она будет смотреться еще лучше. Жаль, что губы стали совсем сухими, особенно верхняя, и красный цвет придется исключить. В молодости она его обожала. Алые губки так и манили мужчин. В те времена огромный рот не считался привлекательным. Родись Клавдия на пятьдесят лет позже, ее наверняка считали бы дурнушкой.

Она поднялась с пуфа и подошла к шкафу. Распахнув его дверки, осмотрела свой скудный гардероб. Брюки, водолазки, кардиган и даже парадно-выходной жакет не удостоились внимания Клавдии. Под чехлом на вешалке висело платье от Ив Сен-Лорана. Когда-то у нее было несколько десятков таких. Лоран был ее любимым модельером. Он мог превратить обычную женщину в королеву, сшив для нее, казалось бы, обычное платье. То, что Клавдия достала из шкафа сейчас, было простого покроя, монохромное, единственным украшением которого был воротничок из кружев ручной работы. Она сняла с платья чехол, провела рукой по тонкой шерсти. Мягкая, гладкая, без единого катышка. Цвет бордо такой же насыщенный, как и в день покупки этого шедевра. Клавдия стянула с себя халат, в который переоделась по возвращении из парикмахерской, и приготовилась к примерке.

Петровская немного волновалась. Вдруг она в платье не влезет? Или наоборот, платье на ней повиснет. Да, она вроде бы носит тот же размер, что и раньше, но с возрастом тело меняется. Ее ягодицы уже не так объемны, грудь опала… Решительно выдохнув, Клавдия натянула платье на себя, затем застегнула молнию на боку. Сошлась, уже хорошо. И вытачки вроде бы на месте. Клавдия подошла к зеркалу и улыбнулась своему отражению. Конечно, не та, что была раньше, но хороша! Платье село идеально. Оно заставило Клавдию расправить плечи, поднять подбородок…

Почувствовать себя королевой!

Женщина бросилась к туалетному столику и достала из ящика помаду. Ту, которой пользовалась обычно. Но она была бежевой, почти незаметной на губах. Клавдии требовалась другая. Не красная, но хотя бы розовая. Идти за ней в магазин некогда, только бежать, но Клавдия не любила суеты. К тому же опасалась за прическу и макияж. Вспотеет, волосы повиснут, карандаш размажется. Придется одалживать помаду у Наташки. Не хотелось этого делать, но иного выхода нет.

Клавдия взяла связку ключей и отправилась к комнате «оккупантки». Та никогда не забывала про боевой раскрас. Из дома без косметики не выходила и имела ее целый чемодан. Причем дешевую не покупала. Заказывала в каталогах вполне приличную. Так что Клавдия не переживала за то, что губы начнут чесаться через пять минут после того, как она нанесет на них помаду.

Отперев дверь, Петровская вошла в комнату. В той, как и предполагалось, царил беспорядок. Вещи разбросаны, кровать не заправлена, на столе гора фантиков и чашка, на дне которой засохший чайный пакет. Стоит тут пару дней, не меньше. Но возмутило Клавдию не это, а то, что Наташка не выключила светильник и компьютер. Счет за электричество делился на троих, но хозяйка квартиры старалась экономить, а «оккупанты», как видно, нет. Да, компьютер на спящем режиме жрет немного энергии, но все же… Да еще светильник! Горит средь бела дня.

Клавдия сначала выключила его (Наташка и не вспомнит, что оставила свет), затем подошла к ноутбуку. Обращаться с современной техникой она не умела. Но предполагала, что, если нажать на отдельную кнопку со значком как на телевизионном пульте, компьютер вырубится. Она так и сделала, но он, вместо того чтобы погаснуть, засветился. Клавдия принялась лихорадочно тыкать в кнопки, но сделала только хуже. Ноутбук возмущенно запищал и стал выдавать картинки. Одну за одной. Клавдия хотела уже выдернуть шнур из розетки, как увидела на экране знакомое имя — Григорий Матросов. А рядом с ним год рождения. Он соответствовал тому, в котором появился на свет ее жилец. Выходит, Наташка пыталась разыскать в интернете информацию о нем. Вопрос — зачем?

«Влюбилась, наверное, — предположила Клавдия. — Он парень видный. Сегодня, когда играл на гитаре, даже я им залюбовалась. Ему бы волосы отрастить, был бы вылитый мариачи из моих грез…»

Ноутбук тем временем успокоился, его экран начал тускнеть. Клавдия решила оставить его в покое и заняться своим ртом. Отыскав нужную помаду, она накрасилась и сделала вывод, что как раз розовых губ ей и не хватало для завершения образа. Теперь натянуть колготки, обуться и можно выходить.

…К ресторану, где была назначена встреча, Клавдия подъехала на такси. Арсений ждал ее у входа с цветами. Букет был плохонький, хоть и дорогой. Но Клава отметила, что в нем есть ее любимые ирисы, пусть и «замученные». Лучше бы купил только их, но свежие, подумала она. Но Сеня никогда не отличался хорошим вкусом. Одевался вообще как клоун. Сейчас, к примеру, на нем был костюм в широкую полоску. Чем не тюремная роба? Галстук не сочетался ни с ним, ни с рубашкой, но был шелковым, скрепленным золотой булавкой.

— Клавочка, как я тебе рад, — Сеня бросился к Петровской, чтобы помочь ей выбраться из машины. — Ты великолепна, как всегда. И нисколько не изменилась.

Да, она знала, что отлично выглядит, поэтому комплимент приняла благосклонно.

— А я, как видишь, еще больше сморщился…

У него было прозвище Сморчок. Маленький, худенький, морщинистый уже в сорок лет, он был невзрачен и не нравился женщинам. Но Клавдия ему симпатизировала. Даже один раз с ним переспала, и это было не так уж плохо. Сморчок оказался сильным мужиком. И тело его, казавшееся в одежде тщедушным, было вполне гармоничным и жилистым. Арсений тогда чуть от счастья не умер. Он боготворил Клавдию. Неустанно ею любовался, будто она произведение искусства.

— Ты такая и есть, — говорил он. — Шедевр господа Бога. В тебе все прекрасно.

— Даже мой нос? — Она не то чтобы комплексовала из-за него, но не отказалась бы от маленького и аккуратного.

— Все!

И был искренним. Если бы Клавдия могла быть с нелюбимым мужчиной, она вышла бы за Арсения замуж. Но, увы, он не рождал в ее душе бурь. Нравился как человек, да. Но по большей части тем, что восхищался ею и был верным долгие годы. Глубже она не копала. Не видела в этом смысла.

— Я заказал нам столик в углу, как ты просила, — сообщил Клавдии Арсений, когда вел ее под руку к дверям ресторана. Он раньше был ей по ухо, теперь — по подбородок. — Хотя мне бы хотелось сесть посредине зала, чтобы все видели, с какой красавицей я пришел.

Клавдия ласково потрепала его по руке. Все тот же Сморчок. Уже сушеный. Но бодрый. И волосы, которых на голове было немного, все не вылезли. Поседели сильно, но это и хорошо, были как прелое сено, стали тонкой серебряной проволокой.

— Ты хорошо выглядишь, Сеня, — решила польстить мужчине Клавдия.

— Скажешь тоже.

— Нет, серьезно. Только вот галстук этот больше с таким костюмом не надевай.

— Ты же знаешь меня, Клавочка, я не стильный. В отличие от тебя. Ты просто олицетворение хорошего вкуса.

Если бы ты видел меня еще сегодня утром, подумала Петровская. Штанцы, водолазка, куртка с капюшоном. Обычная тетка, спешащая в супермаркет, чтобы успеть до десяти купить по пенсионному удостоверению гречку со скидкой. Да, не растрепа, но никак не стильная дама.

Когда они зашли в фойе, то Клавдия не сдержала возгласа удивления:

— Как тут все изменилось!

— Ты давно тут не была? — живо поинтересовался Арсений.

— С тех самых пор… — Она имела в виду их последнюю встречу, которая состоялась как раз тут.

— Надо же. А я периодически захаживаю. Ностальгирую.

— Тут же все переделали. Было все белое с золотым, а теперь… Синее? А вместо хрустальных люстр — какие-то гнутые палки.

— Новые хозяева сменили концепцию. Было дорого-богато, стало стильно-современно. И готовят тут блюда молекулярной кухни в основном.

— Я их есть не буду.

— Я так и думал. Поэтому попросил шеф-повара приготовить нам осетрину с молодым картофелем. А на десерт вафли с мороженым.

— Это хорошо, но я не понимаю, как можно ностальгировать в месте, которое совершенно не напоминает то, что было раньше?

— Для меня не важна обстановка, Клавочка. Я не замечал ее, только тебя. Но шел привычным маршрутом, открывал двери, в которые заходили мы — благо их не поменяли, рука не поднялась избавиться от дореволюционного шика, — садился лицом к кухне, чтобы видеть, когда вынесут заказ… Помнишь, я всегда так делал? Ты обычно голодная прибегала, и тебе не терпелось отведать рыбки… Или томленного в горшочке кролика. Почему-то ты всегда игнорировала салат, начинала с горячего. А потом переходила к десерту. И неизменно пила армянский коньяк.

— Надо же, какие мелочи ты помнишь, — покачала головой Клава.

— Все, что связано с тобой, впечаталось в мою память.

Арсений не продолжил лишь потому, что нужно было идти к столику, а их провожал метрдотель. Или, как сейчас говорят, хостес?

Клавдия оставалась недовольной тем, во что превратили прекрасный, по ее мнению, ресторан. Быть может, потому, что поняла, как безнадежно устарела. Ее жизнь за тридцать лет не менялась вообще (если не брать в расчет «оккупантов»). Клавдия Андреевна пользовалась теми же вещами, что и когда-то, пусть телефон и телевизор видоизменились, ела привычную еду, классически одевалась, много читала, иногда посещала филармонию и оперетту. Машину больше не водила. Последнюю разбила, продала, думала потом новую купить, но посмотрела, что творится на дорогах, и не стала. Госпожа Петровская (или товарищ все же?) осталась в двадцатом веке, тогда как двадцать первый давно наступил.

— Клавочка, не выпить ли нам коньяку? — предложил Арсений.

— Тут есть армянский?

— «Арарат».

— Тогда можно.

Арсений сделал знак официанту, и тот меньше чем через минуту принес бутылку коньяка и блюдце с лимоном. Клавдия поняла, что Сморчок договорился не только насчет еды, но и выпивки. Наверняка «Арарат» специально купили для дорогих гостей.

— Я хочу выпить за долгожданную для меня встречу, — проговорил Сеня, подняв наполненный официантом пузатый коньячный бокал.

— Я тоже ей рада, — сдержанно ответила Клава. — Будем.

Они чокнулись и выпили.

— Не тот стал, — крякнул Сеня, сунув в рот лимон.

— По мне, так не изменился.

— Просто я коньяк тридцать лет не пил. Я же в нем не разбираюсь. В водке понимаю. Но предпочитаю домашний самогон. Гоню сам, настаиваю.

— А я все эти годы пила только его, — чуть ли не пропела Клавдия. «Арарат» сделал невозможное, он заставил ее вернуться в прошлое и почувствовать себя сравнительно молодой женщиной, сидящей в том самом бело-золотом ресторане.

— Как ты живешь, Клавочка?

— Неплохо, — пожала плечами она. Жаловаться грех было.

— Замуж не вышла?

— Нет, конечно.

— То есть все то же кольцо?

— Да. Я его шлифовала лет десять назад. Было как новенькое. Сейчас опять тусклое, затертое… — Как я, хотелось добавить, но Клавдия удержалась. Для Сморчка она все та же королева. А ей уже и платье от Лорана не помогало, только коньяк. Поэтому она попросила налить еще. Они выпили, на сей раз по половинке, и Клава спросила: — А ты не женился?

Она ни на миг не сомневалась в том, что услышит отрицательный ответ. Но Сеня ее потряс:

— У меня есть гражданская жена и дочка десяти лет. Хочешь посмотреть на них?

Он выудил из нагрудного кармана своего чуднóго пиджака телефон и показал заставку на экране. На ней было фото симпатичной черноволосой толстушки и худой белобрысой девочки.

— Сколько же ей лет?

— Говорю же, десять.

— Жене.

— Сорок два.

Арсений был помладше Клавдии, но незначительно. Ему уже исполнилось семьдесят. А гражданской жене сорок два. То есть, когда у них все началось, ей было как максимум тридцать с копеечкой.

— Как вы познакомились с супругой, если не секрет? — не смогла не попытаться удовлетворить любопытство Клава. Она явилась на встречу с Арсением, чтобы обсудить важные вещи, касающиеся сестры и процесса над ней, и о Сморчке почти не вспоминала, но сейчас ей стало интересно узнать, что подвигло молодую женщину на отношения со стариком не самой приятной наружности.

— У меня был инфаркт. В больницу угодил. Полина, так зовут мою гражданскую жену, там медсестрой работала, ухаживала за мной. Когда я выписался, всех отблагодарил денежкой в конвертике. Она не взяла. Сказала, это ее работа, людям помогать. Заберите типа свои деньги и лучше на них бинтов купите. Не хватает их в травме.

— Тут-то ты и влюбился?

— Нет, но зауважал. Внешне она мне, увы, не нравилась никогда.

— Почему? Такая хорошенькая, свежая, улыбчивая.

— Толстая.

— Не ты ли мне говорил, что не любишь тощих. Я тоже не модель.

— Ты валькирия. Сильная, пропорциональная, щедро одаренная природой по-женски. А Полина тюлениха. Но добрая, славная, преданная, щедрая на любовь. Она завоевала меня.

Клавдия не выдержала и расхохоталась:

— Сморчок, ты ничего не перепутал? — Тут же пожалела о своих словах и приготовилась извиняться, но Арсений не обиделся:

— Я понимаю, в это трудно поверить, но на самом деле именно Полина добивалась меня, а не я ее.

— Она беженка, и ей нужна была регистрация?

— Нет, она из Химок.

— Ты подпольный миллионер?

— У меня отличная пенсия, и я иногда подрабатываю, но назвать себя богатым не могу. Не бедствую, и только.

— Может, она об этом не знала? И принимала тебя за Корейко?

— Если бы так, она не родила бы мне дочь через два года после того, как убедилась в том, что я не он.

Клавдия Андреевна своего мнения не изменила. Продолжила думать, что этой милой толстой Полине что-то от Сморчка нужно. Ту же квартиру, а она у него была приличной, деньги со счетов, пенсию, часть которой она будет получать, когда Арсений упокоится. Да, они не женаты, но дочь записана на него. Значит, основная наследница.

— Я хочу выпить за эту женщину. И за тебя. И за дочку вашу. — Клавдия подняла стопку. — Желаю вашей семье мира и добра.

— Спасибо. — Сеня приложил руку к сердцу. — От души…

Клавдию немного повело. Она не любила состояние сильного алкогольного опьянения. Не всегда, в последние годы. Раньше хмель придавал ей куража, а теперь она боялась, что если переберет, то свалится с инсультом.

— Где наша рыба? — спросила она у Сени.

— Ее как раз несут.

Он, как и раньше, первым увидел официанта. Тот вынес две тарелки и поставил их перед гостями. В те времена, когда Клавдия и Арсений были завсегдатаями этого заведения, рыбу подавали на блюде. Она была целой, с головой и хвостом, а картошка, что запекалась вместе с осетриной, была пропитана ее ароматом и подрумянена. Сейчас же каждому из них принесли по куску филе, политому какой-то пенообразной массой, и по золотистой горке. Клавдия попробовала, поняла, что это картофель, и молодой, как было заявлено, но протертый и приправленный какой-то заморской пакостью. Госпожа Петровская (или все же товарищ?) любила перец, чеснок и укроп, остальное отвергала.

— Не нравится? — обеспокоенно спросил Сеня.

— Не так вкусно, как раньше, но ничего, — ответила Клава. Блюдо на самом деле оказалось хорошо приготовленным. Вкус непривычный, но приятный.

— Ты всегда ела со смаком, — вновь пустился в воспоминания Сморчок. — Так приятно было наблюдать за этим.

— Твоя жена наверняка не без аппетита поглощает пищу.

— Нет, она относится к той категории толстушек, что каждый кусок отправляют в рот с раскаянием. Но давай не будем о ней. Это наша с тобой встреча. Я до сих пор не до конца верю в то, что она состоялась в реальности. Веришь ты или нет, но я трижды себя ущипнул, — признался Сеня.

— Странно, что ты не спрашиваешь, почему я после трех десятилетий вспомнила о тебе?

— Я надеялся, что не забывала. И вдруг поняла, что я тот, кто тебе нужен.

— У тебя семья.

— Дочь не брошу, буду помогать, пока есть силы, а от жены уйду, только скажи.

Клавдии было лестно это слышать. К ней, старухе, готовы уйти от молодухи. Значит, она еще не утратила свой блеск, а самолично нанесла на него деготь, чтобы не привлекать к себе внимания. И если бы захотела…

А ей так хотелось порой!

Всю сознательную жизнь она в мужском внимании купалась, и вдруг… Засуха. Первое время как рыба, выброшенная не берег, билась. Хорошо, болела тогда. Было особо не до этого. Но хворый не мертвый, и при сильном желании можно было бы хотя бы пофлиртовать, но Клавдия запретила себе даже это. Она и курить бросила в один день. Сказала себе: все, я завязала. И никакой последней сигаретки и той, что можно выкурить, если выпьешь.

— Ты как будто стала еще прекраснее, — не унимался Сеня. — Вот я раньше слышал поговорку о женщинах, которые, как дорогое вино, с годами только лучше становятся, но скептически к ней относился. Но ты заставила меня поверить в ее истинность.

— Спасибо, дорогой, за эти искренние комплименты. Мне очень приятно слышать их. Но я хотела с тобой встретиться не для того, чтобы ими насладиться. Из семьи я тебя, естественно, тоже не уведу. Мы должны с тобой поговорить о ТОМ деле.

Сеня вскинул свои клочковатые брови. Глядя на них, Клавдия поражалась тому, что молодая жена, считай, современная девочка, не стрижет ему их.

— Ты сама велела забыть мне о нем, — проговорил Арсений.

— Себе тоже. Но мне напомнили о нем.

— Кто?

— Вчера ко мне в дом явились два опера из уголовки, и один из них — сын Комарова. Того рыжего усача, что…

— Я помню, кто такой Комаров. У меня профессиональная память, забыла?

Арсений потянулся к бутылке, но задел вилку, и она упала. Сеня наклонился, чтобы ее поднять, и Клава внимательно посмотрела на его затылок. Волосы все же стали реже со временем, и она увидела шрам. Его на голове Сени оставила ее сестра Лариса, она же Казачиха.

— Ты следишь за криминальными новостями? — спросила Петровская.

— Нет. А ты?

— Тоже. Но, как оказалось, за два последних года, или полтора, точно не помню, в городе было совершено три похожих убийства. Одного парня и двух девушек задушили… — Клавдия выдержала небольшую паузу. — Гитарными струнами.

— И что из того?

— Ничего тебе это не напоминает?

— Лишь отдаленно. Казачиха чем только не душила своих жертв. Да, бывало, струнами.

— Тех, кто был связан с музыкой, так? А все новые жертвы имеют к ней отношение.

— Менты считают, у Казачихи появился подражатель?

— Во-первых, они уже давно полицейские, а во-вторых, они не очень-то со мной откровенничали. Им нужна была информация, и я, что посчитала нужным, рассказала.

— Не спрашиваю, упоминала ли ты обо мне. Знаю, ты бы не сделала этого. У меня другой вопрос: что конкретно тебе нужно узнать о ТОМ деле? Или ты просто решила поделиться со мной новостью о…

— Где она, Сеня? — не дала ему закончить мысль Клавдия. — Куда ты ее упек?

— В Сибирь упек. Сидит среди непролазной тайги.

— То есть она жива? И все еще в заключении?

— Откуда мне знать? Я забыл о ТОМ деле.

— Но если бы она скончалась, твои люди сообщили бы тебе об этом?

— Какие мои люди, Клавочка? — Арсений сам разлил коньяк. — Я пенсионер. Самый рядовой. У меня не осталось связей.

— Я тебя умоляю, Сеня, ты был не последним человеком в КГБ.

— Но и не первым. И в ФСБ служил всего ничего. Не смог перестроиться, на пенсию ушел. А мне тогда было всего-то пятьдесят пять.

— То есть узнать, там ли находится Лариса, куда ты ее упек, ты не сможешь?

— Попробовать могу.

— Сделай милость.

— Ты что думаешь, Лара сбежала?

— Мало ли.

— Не говори глупостей. — Сеня отогнал официанта, желающего забрать тарелки, и залпом выпил свой коньяк. — Та зона — даже не русский «Алькатрас». И не «Эссекс», в котором снимали фильм «Побег из Шоушенка». Это Черная дыра. Именно так ту зону называют в тех краях. О ней мало известно, потому что не МВД, а КГБ отправляло туда преступников. Ни одного случая удачного побега. Да, бывало, что люди умудрялись выбраться за пределы зоны, но их либо тут же расстреливали с вышек, либо убивала тайга.

— Зимой, понятно, можно замерзнуть, но летом?

— Болота, комары размером с голубей, и они жалят так, как будто кинжалы вонзают в тебя. Укусы чешутся, начинается заражение. Была группа беглых из трех человек. Очень хорошо все организовали. Их даже не сразу хватились. Но все погибли. Двое в тайге, а третий сам вышел на поисковую группу, выжить хотел, но в лазарете коньки отбросил.

— Как ты считаешь, мы правильно сделали, что оставили ей жизнь?

— Уверен в этом.

Именно Арсений на этом настоял. И пустил в ход свои связи, чтобы Казачихе смягчили наказание. Клавдия же желала ей смерти. Но Сеня… такой послушный Сеня, готовый ей ноги мыть и воду пить, настоял на своем.

— Мне до сих пор непонятно, почему ты так боролся за ее жизнь.

— Она твоя сестра. И дочь человека, которому я обязан всем.

— Папа всего лишь пристроил тебя в Комитет.

— Это мелочь. Он изменил мою жизнь.

— Каким образом? Ты не рассказывал об этом.

— Мои родители были алкоголиками. Отец подворовывал, но ходок не имел. Думал меня, пацана, сделать своим подельником. Я мелкий, в любую форточку пролезу. Я попался на первом же деле. Но батю не сдал. Сказал, сам решил залезть в квартиру, потому что оттуда очень вкусно пирогами пахло. А это было действительно так. У нас-то дома только водярой да носками потными. Иногда килькой в томатном соусе и картошкой. А тут — пирогами с повидлом. Нам если в школе их на обед давали, я дожидался, когда все покушают и уйдут из-за стола, и подъедал за всеми… Кстати, нужно десерт заказать, — встрепенулся Арсений.

— Сначала закончи рассказ, — приказала Клавдия, и тот безропотно послушался.

— Отец твой тогда еще членом президиума не был, но какой-то крупный партийный пост занимал. Как истинный слуга народа, Андрей Геннадьевич пытался вникнуть в проблемы всех слоев и прослоек населения. — Как всегда, говоря об отце Клавы, Сеня не сдерживал трепета. — Но особенно его заботили дети. Потеряв двоих своих, он стал пытаться помогать чужим — живым, но неблагополучным. Часто наведывался в детскую комнату милиции. Он стал свидетелем того, как меня допрашивают. Подошел, взял за руку и отвел в уголок. Там спросил, кем я мечтаю стать, когда вырасту. Я сказал, летчиком. Он хлопнул меня по плечу и вернул ментам. Но меня вскоре отпустили — он договорился. Потом добился того, чтоб родителей прав лишили, а меня пристроили в хороший интернат. Андрей Геннадьевич меня не навещал, но раз в год звонил, чтобы поздравить с днем рождения и спросить, как дела. С его подачи я поступил в летное училище, но по здоровью был списан на гражданку после трех лет военной службы. Потом была школа КГБ и моя карьера в Комитете. Если бы не твой отец, Клавочка, я стал бы форточником и, отмотав несколько сроков, загнулся бы от тубика или перо в бок получил.

Клавдия познакомилась с Арсением, когда у нее начались большие неприятности с милицией. Ее подозревали в причастности к нескольким убийствам, и отец в помощь дочери прислал адвоката Либерзона и комитетчика Арсения. Последний влюбился в Клавдию мгновенно. Увидел и пропал.

Она хорошо помнила этот момент. Клавдия безвылазно сидела в квартире, много курила и пила. Чаще кофе, чашку за чашкой, иногда коньяк, а порою мешая одно с другим. Почти не ела, но все равно оставалась плотненькой. Разве что скулы обтянулись кожей и выступили косточки на руках. Клавдия мерзла, поскольку отопление отключили, а на улице резко похолодало. Все обитатели дома ходили по своим квартирам в свитерах, она же в шубе. Их у нее было несколько, но самой уютной она считала песцовую в пол. В нее можно было завернуться, как в плед, усесться на диван с ногами и смотреть телевизор, попивая коньяк или кофе… Или кофе с коньяком. Когда в дверь позвонили, Клавдия Андреевна встала с дивана и пошла открывать. Она была босой, потому что не нашла тапок. Думала, они в прихожей, ан нет. Распахнув дверь, Клавдия увидела мужчину…

Нет, мужчинку.

Она не считала себя падкой на внешность. Правильность черт, густота шевелюры, рост, бицепсы, все это приятно глазу. И она увлекалась красавцами. Но больше ее привлекали внутренние качества: ум, талант, обаяние. Как-то у нее был роман с карликом. Он выступал в цирке. Был силен, как бык, и мал ростом настолько, что Клава складывалась вдвое, чтобы его поцеловать. Они встречались пару месяцев, и Петровская наслаждалась каждым днем, но ее циркач уехал на гастроли во Францию, да там и остался…

Тот мужчинка, что стоял на пороге ее квартиры, был лишен всяческого обаяния. К тому же носил какие-то совершенно ему не подходящие вещи. Большие штаны и кургузый пиджак. Казалось бы, как может быть мал пиджак тому, кто носит сорок четвертый размер, не в «Детском мире» же он его покупал?

На то, чтобы рассмотреть визитера и сложить о нем свое мнение, у Клавдии ушло секунд пятнадцать. А Арсению хватило мига на то, чтобы влюбиться. Она возникла в дверном проеме, высокая, статная, с копной темно-каштановых кудрей (тогда она делала химию), босая и… В мехах! Таких, как Клавдия, он еще не видел. Даже в фильмах. Не похожая ни на кого, но шикарная, как голливудская актриса начала века.

В то давнее время Сеня говорил ей о своем впечатлении не сразу. И сейчас он спросил:

— Десерт будешь с кофе или с чаем?

— Не откажусь от капучино без сахара.

— А может, как раньше, черный кофе с коньяком?

— Нет, мне хватит алкоголя. Я и так превысила норму, — заявила Клава.

Арсений сделал заказ. Когда официант отошел, он азартно воскликнул:

— Клавочка, а не отправиться ли нам после обеда на прогулку? Погода радует.

— Откажусь, — отрицательно покачала головой Клавдия. — Устала. Хотя сама не знаю от чего.

— Можем покататься по местам, так сказать, боевой славы. Помнишь, как ты гоняла по улице Горького?

— Сеня, сейчас я больше всего хочу прилечь. Но вафли местные отведаю. Мне интересно, как сильно они их испортили.

— То есть рыба тебе не понравилась?

— Есть можно. — Клавдия покосилась на букет, который официант поставил в вазу, а ее, в свою очередь, водрузил в центр стола. Его придется брать с собой. Этого делать не хотелось. Но оставить — не вариант. Обижать Сеню сейчас нецелесообразно. — Так ты наведешь справки о Ларисе?

— Конечно, я же обещал.

— Чем скорее ты что-то узнаешь, тем лучше.

— Как будет хоть какая-то информация, я тебе скину ее по эсэмэс.

— Сеня, ты самый настоящий мужчина из тех, кто встречался мне в жизни! — сказала Клавдия Андреевна.

— Тогда почему ты не стала моей? Не на одну ночь — навсегда.

— Сам знаешь… — Клавдия показала обручальное кольцо.

Арсений больше не задавал вопросов и не предлагал ничего. Они съели десерт. Он оказался вкусным, но те вафли, что готовили в ресторане когда-то, вызывали настоящий гастрономический оргазм, а эти нет. Возможно, дело в продуктах, которые перестали быть натуральными, чего бы ни писали на этикетках. Но скорее дело было в ней, Клавдии. Она разучилась получать удовольствие от жизни. Если испытывала довольство, это уже радовало.

Когда они доели и Сеня оплатил счет, вышли на улицу. Постояли в ожидании такси. Не говорили — молчали. Арсений не сводил глаз с Клавы, а она с букета, поскольку увидела на розах мертвых букашек.

Ее машина подъехала первой. Сеня помог ей сесть, порывался сунуть водителю деньги, но тот сказал, что оплата уже произведена по безналичному расчету. Тронулись. Клава помахала Арсению и широко ему улыбнулась. Когда они удалились на достаточное расстояние от ресторана, выбросила букет в окно. Авось кто подберет и подарит даме сердца. А если нет, дворники запихнут его в один из своих бездонных черных пакетов.

Глава 6

Гриша с порога услышал звонкий смех Наташи и веселые голоса.

Вспомнил, что у той сегодня день рождения и она отмечает его в компании друзей.

«Надо было ей хоть коробку конфет в подарок купить, — подумал он. — Она мне, помнится, вручила веселые носки с британским флагом и огромное красное яблоко. Причем я не говорил ей, когда у меня день рождения, узнала, по всей видимости, у Клавдии Андреевны, которая имеет копию моего паспорта…»

Припоминая, что в его комнате есть такое, что можно было бы преподнести девушке в качестве приятной мелочи, Гриша направился к себе. Ступал он тихо, а так как еще не стемнело, то Гриша был уверен в том, что беспрепятственно достигнет «кельи», но не тут-то было. На его пути возникла хозяйка.

— Можешь мне одолжить компьютер? — спросила она.

Гриша удивился. Клавдия Андреевна никогда не просила у своих жильцов даже мелочи, это раз, два — он и подумать не мог о том, что она умеет пользоваться современной техникой.

— А вам зачем?

— Какая тебе разница?

— Просто он у меня убитый. Камера не работает, процессор еле пашет. Может, вам лучше у Наташи попросить?

— Она на нем музыку включила, а мне надо срочно. И камера без надобности. Так дашь?

— Сейчас принесу.

Он зашел в комнату и закрыл дверь на ключ. То, что Клавдия Андреевна похаживает к нему, Гриша понял недавно. Раньше ему это и в голову не приходило. Он же сменил замки! И именно для того, чтобы никто не смог нарушить границы его личного пространства. Но старуха умудрилась сделать дубликат ключа и начала шастать в «келью». Быть может, это было всего пару раз, но факт остается фактом. Гриша понял, что в комнате был посторонний и что не Наташа, а именно Клавдия, поскольку опавший листик с цветка был подобран и выброшен. Соседка бы на это внимания не обратила, но хозяйка не терпела беспорядка. Она машинально взяла его, а если потом и сообразила, что зря это сделала, решила, что Гриша не заметит. Лист был крохотным, а мужчины в массе своей невнимательны к мелочам. Иначе не теряли бы постоянно носков.

Гриша начал лихорадочно соображать, есть ли в его компе какая-то секретная информация. Вроде нет. Она вся на флешке. Конечно, если покопаться в истории браузера и облаке, можно что-то найти, но Клавдия Андреевна явно не хакер. Гриша на всякий случай очистил все, что было можно, после чего вышел в коридор вместе с ноутбуком.

— Вам помочь или сами разберетесь? — спросил он у Петровской, которая ждала его в кухне.

— Открой мне поисковик и текстовый редактор. Надо заявление написать по определенной форме.

— Вы понимаете, что его потом нужно будет распечатать, а принтера у меня нет, как и у Наташи?

— Я скину его на диск.

— А вы знаете, как это делается? — Гриша был уверен, что хозяйка не знает. Но уже то, что Клавдия имеет понятие о диске, весьма хорошо.

— Разберусь. Не получится, к тебе обращусь, — сказала Клавдия Андреевна и ушла с его ноутбуком к себе в комнату.

Гриша остался в кухне, чтобы сделать себе чаю. К нему он купил пачку печенья. Масло имелось, и если им намазать «Юбилейное», получается вкусно и сытно. Вот и ужин из разряда «эконом».

— Гришаня вернулся! — услышал он пьяненький Наташкин голос. И тут же вспомнил о том, что не поискал в своей комнате сувениров для нее.

— С днем рождения, Наташа! — сказал он, развернувшись к соседке лицом.

— О, ты не забыл? — Она довольно захихикала. Сегодня девушка была при полном параде: в платье, колготках, на каблуках. Волосы уложены, лицо накрашено не как обычно, а в стиле «смоки-айс». И этот макияж шел ей. Бледные глаза казались не рыбьими, а космическими.

— Я забыл, прости. Поэтому без подарка. Но с меня должок. Кстати, ты потрясающе выглядишь.

— Долг списан, ты еще никогда не отвешивал мне комплиментов. — С этими словами Наташа прошла к холодильнику и достала из его недр бутылку вермута и коробку грейпфрутового сока. — Пойдем к нам. Выпьем.

— Спасибо за приглашение, но я не пью.

— Тогда поешь. У нас суши, пицца, салаты. Их я сама делала.

— Я не голоден.

— Поэтому наделал себе гору сэндвичей из печенья и масла? — Наташка сунула коробку под мышку, освободив руку для того, чтобы ухватить Гришу под локоть. — Отказ не принимается. А еще я беру назад свои слова насчет прощения долга. С тебя песня.

— Я не пою, только играю.

— Тогда инструментальная композиция.

— Наташ, я очень некомфортно себя чувствую среди посторонних…

— Они все нормальные ребята, не волнуйся.

— А твой кавалер не приревнует, когда мы заявимся вот так, под руку?

— Он не пришел. Якобы на работе запара. А я думаю, просто подарок зажал.

Гриша сочувственно посмотрел на Наташку. Девушка готовилась, красилась, одевалась, салаты строгала — не для друзей же, что в парах… А для этого самого кавалера. И молодец, что держала его на расстоянии до дня рождения. Иначе еще обиднее было бы…

— Хорошо, я загляну к вам на полчасика, — решительно сказал Гриша. — Но прошу, не уговаривай меня остаться на дольше. Я устал как пес сегодня и хочу завалиться спать.

— Как скажешь, дорогой.

— Тогда я за гитарой.

Взяв инструмент, он не сразу направился к комнате Наташки, сначала подошел к той, что занимала хозяйка. Постучал в дверь.

— Клавдия Андреевна, вы там как, справляетесь?

— Как сказать… Зайди-ка.

Он так и сделал.

— Как окно закрыть? — спросила Петровская.

— Нажать вот на этот крестик.

— И оно все, исчезнет? — удивилась хозяйка. Гриша кивнул. — А если я адрес хочу узнать? Мне написать название организации, и он вылезет так?

— Правильно.

— Куда нести заявление, хочу уточнить. Теперь мне все ясно. Свободен.

— Я у Наташи буду, если что.

— Угу.

И Гриша оставил ее в покое.

В Наташкиной комнате пахло уксусом. Почему не пиццей, которая обычно доминирует своим ароматом, стало ясно, когда Гриша попробовал мясной салат. Лук в нем был так круто замаринован, что невозможно есть. Оливье не удался тоже. В нем была недоваренная картошка. Бабушка Гриши, отличная кулинарка, всегда говорила, что любое блюдо можно испортить одним негодным составляющим. Поэтому советовала начинающим хозяйкам готовить по простейшим рецептам. Лучше подать вкусную кашу, чем похожий на подошву стейк.

Наташкины друзья Грише тоже не понравились. Шумные, много пьющие, перемежающие свою речь матом. Среди четверых была одна очень милая девушка. Кузя. Нет, звали ее иначе, Мариной, но кличка сложилась из фамилии Кузина, сокращенно — Кузя. Она была замужем не официально, и ее гражданский супруг подчеркивал это. «Ты мне не жена!» — прозвучало несколько раз. Парень работал на мини-рынке охранником и считал себя настоящим мачо. Грише показалось, что он никому не нравится и его терпят из-за Кузи. Но вот почему его терпит она, он не понимал…

— Гришань, сыграй, — попросила Наташа.

— Просим, просим, — захлопала в ладоши вторая девушка, не Кузя.

Гриша взял гитару и начал перебирать струны, настраиваясь на игру.

— Что бы ты хотела услышать?

— Ты сам пишешь музыку?

— Нет, — соврал Гриша. На самом деле автором той композиции, что он исполнил вчера утром, был именно он.

— Тогда на твое усмотрение.

Григорий задумался. За свою жизнь он написал много композиций, но мало сохранил. А все из-за того, что держал мелодии в голове. Мама советовала записывать их в нотную тетрадь, но Гриша отмахивался. Талантливое не забывается. А если ушло, значит, было бездарно.

— Играть-то будешь, трубадур? — проявил нетерпение Кузин муж.

— Секунду.

— Да уже несколько минут ждем. А кое-кто курить хочет. Но терпит.

— Тогда иди, кури. Шансона все равно не будет.

— Не понял?

Наталья сурово посмотрела на Гришу, а Кузя умоляюще на своего кавалера.

Ничего не оставалось, как заиграть. Первое попавшееся произведение. Причем не свое, а легендарной группы «Иглс». Но «Отель Калифорния» — беспроигрышный вариант. Мелодия этой песни нравится всем без исключения. Когда Гриша доиграл до середины, Кузя вдруг запела. На плохом английском, но чисто и красиво. Когда композиция закончилась, Матросов был первым, кто ей зааплодировал.

— Не знала, что ты поешь, — проговорила Наталья удивленно. — Почему раньше этого не делала?

— Как бы не так, — снова забухтел Кузин муженек. — В дýше постоянно глотку дерет.

— У Кузи прекрасный голос, наслаждался бы…

— Борщом я хочу наслаждаться и котлетами, а Маринка готовить не может. Даже покупные пельмени так сварит, что в рот не вломишь.

— Я на самом деле плохая кулинарка, — сконфуженно улыбнулась девушка.

Но Наталья и себя в обиду не давала, и подруг своих тоже:

— Не нравится, как она варит пельмени, сам это делай, — заявила она. — Кузя, между прочим, тоже работает. И в отличие от тебя, весь день на ногах и на холоде, а не в будке охраны чаи распивает. А еще калымит. И ладно бы требовал борща, когда сам с золотыми руками был, а то кран в ванной как месяц назад тек, так и сейчас капает…

— Его менять надо, но на хороший денег сейчас нет, а плохой на фига ставить, если он крякнет сразу после того, как гарантия кончится?

— Ты же мужик, иди заработай. Не на квартиру, так хоть на кран!

Гриша снова заиграл, но его уже не слушали. Именинница продолжила перепалку. Она была расстроена из-за неявки кавалера, и Кузин муж попался ей под горячую руку. Но в принципе Наташка говорила правильные вещи. И молодец, что за подругу заступалась. Кто-то же должен…

Так думал Гриша, пока не случилось следующее:

— Да пошла ты, коза! — рявкнул Кузин муж и резко встал. — Сидела бы уж и не вякала. Я плохой? Ок. Согласен, не подарок. А у тебя никакого нет. С Арамом терлась из фруктовой лавки, да он тебя поюзал да бросил. И ты стала из себя порядочную корчить. Сразу не даешь. А ухаживать за тобой никто не будет. На черта ты сдалась? Баб кругом полно. Поэтому ты ухажеров и выдумываешь, а все делают вид, что тебе верят.

— Не слушай его, Ната, — встряла вторая девушка, которая не Кузя. — Мы не сомневаемся в том, что у тебя есть парень.

— Значит, вы дуры. Потому что никого у нее нет.

— Я ничего не собираюсь тебе доказывать, — немного нервно, но без истерики выпалила Наташа. — Мне на твое мнение… кучу большую наложить хочется!

— Лучше не на меня, а вот в эту тарелочку, — «оппонент» подсунул ей под нос блюдо с мясным салатом. — Дерьмо к дерьму.

— Лучше быть плохой поварихой, чем никудышным любовником! — Заметив, какой взгляд парень метнул на Кузю, Наташка поспешила добавить: — Не волнуйся, это не она так тебя отрекомендовала. Но все мы знаем, с кем ты жил до Маринки, даже сама Маринка.

Соперник был повержен. Для мужчины, убедившего себя в том, что он альфа-самец, нет ничего более обидного, чем моральная кастрация, к тому же прилюдная.

— В рыло бы тебе дать, да баб не бью!

Кузин муж, швырнув тарелку на стол (салат вывалился, соус потек), ринулся к двери. Марина за ним.

— Ты чего? — Наталья схватила ее за руку. — Пусть катится.

— Кто тебя вечно тянет за язык? — яростно прошептала Кузя. — Моя мама про таких говорила, что их рот с мылом помыть надо!

— Он же тебя прилюдно уничтожал. Я заступилась.

— Кто тебя просил? — Марина вырвала свою руку. — Сама я разберусь, как со своим мужиком себя вести. Ты же не знаешь, какой он, когда мы одни. А он нежный и ласковый…

— Слабо верится.

— Своего мужика заведи и его обсирай, — выплюнула в лицо Наталье Кузя и убежала вслед за своим «кастрированным» мачо. Оставшиеся стали это бурно обсуждать. Гриша этим воспользовался и под шумок удалился.

Оказавшись, наконец, в своей келье, он выдохнул. Свершилось… он один! И в относительной тишине! В доме толстые стены, и звуков из комнаты Наташки почти не слышно. Музыка доносится и бу-бу-бу. А ведь там не бу-бу-бу. Там страсти кипят…

Гриша ненавидел конфликты. И разговоры на повышенных тонах. Еще мат и просто грубые слова. Когда Кузя, эта милая девушка, способная чисто и красиво петь, произнесла «обсирай», он покраснел.

В дверь постучали. Думал, Наталья, но нет, хозяйка.

— Возвращаю тебе компьютер, — сказала она, протянув ноутбук. — Спасибо, что дал попользоваться.

— Не за что. У вас получилось напечатать письмо и скинуть его на диск?

— Да, все нормально. А что там у Наташки за демонстрация? — поинтересовалась Клавдия Андреевна. Гриша пожал плечами. — Пойду разгонять…

И Клавдия Андреевна удалилась, а Григорий сразу залез в компьютер. Как он и предполагал, госпожа Петровская его обманывала. Никакое заявление она не писала, но забила в поисковике точный адрес женской колонии под номером 129. Плохо разбирающаяся в компьютерах Клавдия думала, что замела за собой все следы. Но Гриша тут же нашел все ссылки и, пройдя по первой, узнал, что искомая колония находится в Мордовии. В ней отбывают наказания особо опасные преступницы. Те, у кого срок был от пятнадцати лет до пожизненного.

Гриша Матросов догадался, почему Клавдию Андреевну заинтересовала эта зона. Конечно, он мог ошибаться, но пусть не на сто процентов, а только на семьдесят был уверен — в ней отбывает наказание ее сестра, Казакова Лариса Андреевна.

Казачиха!

Клавдия была умной женщиной, проницательной, но даже она не могла предположить, что Гриша Матросов снял квадратные метры в ее квартире не случайно. Он искал именно ее! И согласился на келью, лишь бы оказаться под одной крышей с сестрой Казачихи. А если бы Петровская не сдавала комнату, поселился бы неподалеку.

Он ждал… Долго ждал, когда же Клавдия начнет интересоваться сестрой. Думал, этого уже не случится, и все порывался съехать, но что-то его останавливало…

Предчувствие? Возможно.

А потом Гриша понял, что без толчка ничего не произойдет. Жизнь похожа на колыбель (маятник) Ньютона. Штуковину, состоящую из подставки, «турника» и шариков на нитях, подвешенных к нему. Пока не толкнешь один, другие не сдвинутся.

И он приложил усилие. Одно-единственное. Ткнул пальчиком в шарик.

И маятник заработал…

Часть третья

Глава 1

Она лежала на траве, раскинув руки и ноги, и смотрела в небо. По нему плыли облака. Лариса всматривалась в них, пытаясь увидеть в этих продуктах конденсации водяного пара какой-то образ. На миг ей показалось, что одно облако принимает форму поросеночка, но нет, оно расползлось, как жидкая каша по тарелке. Сегодня такую на завтрак давали. И пусть бы она была просто баландой на воде, безвкусной и малопитательной, так к ней добавили прогорклого маргарина. Он испортил и без того отвратное варево, и Лариса не смогла съесть ни ложки. Теперь в животе урчало.

— Ты чего развалилась, дура? — услышала она хриплый голос.

— Лежу, никому не мешаю, — ответила Лариса.

— Это ты Медведю скажешь, когда она к тебе подкатит со своей Машей.

Медведем они называли надзирательницу. Лютую и огромную, как гризли. А Машей она нарекла свою дубинку, которой охаживала заключенных по поводу и без.

— Да пошла она, — беспечно проговорила Лариса и перевернулась на живот, чтобы зарыться лицом в молодую травку. Она тонко пахла и нежно щекотала кожу.

— Медведь решит, что ты что-то тут ныкаешь, и шмон тебе устроит. Вставай, говорю.

Лариса понимала, что подруга от нее не отстанет, поэтому послушалась ее. Женщину звали Ириной, кликуха — Баржа. Баржа не потому, что сокамерница была толстой или медлительной. Села Ира на двадцать лет за то, что угнала плавсредство, груженное астраханскими помидорами (была пьяной в дым), но с его управлением не справилась, налетела на деревянный пирс. На нем два мужика рыбачили, а жена одного из них загорала. Мужики погибли, один на месте, второй в больнице скончался от внутренних кровотечений, а женщина инвалидом осталась — ей легкое пробило острой деревяшкой.

— Пойдем в волейбол поиграем, — предложила сокамерница.

— Ты же знаешь, не люблю я командные игры.

— Да ты ничего не любишь, даже секс, — скривилась она. Когда женщин поместили в одну камеру, Баржа активно принялась за Ларисой ухаживать. В конечном итоге забралась ей под тюремные трусы-парашюты, но никакого удовольствия от победы не получила. Лара лежала как бревно с постным выражением лица. Даже в небо она смотрела с бóльшим интересом.

— Отвали, Ира.

— Коза!

Баржа показала ей неприличный жест и «отвалила». Она не обиделась на Ларису. Как и та на Иру. На зоне дружба была суровой. Не женской. Даже не мужской. Первобытной. Подруги могли не только друг друга обматерить, но и подраться. Однако если на одну из них наезжал человек сторонний, другая или другие вставали за свою горой.

Лариса двинулась вдоль забора из колючей проволоки. Она поправилась за последние годы. Эта зона по сравнению с предыдущей казалась ей санаторием, Казачиха расслабилась и заплыла. Кормили их ужасно, но лучше, чем в Сибири. К тому же тут у зэчек была возможность получать посылки с воли. Ларисе никто их не слал, но той же Барже отправляли регулярно. Она не жадничала, делилась с сокамерницей.

Барже оставалось сидеть пять лет, но она надеялась на условно-досрочное. Лариса не надеялась ни на что. Поэтому мысленно готовилась к тому, что остатки дней своих ей придется коротать за колючей проволокой и с новой сокамерницей. Но, с другой стороны, у нее появится кто-то на воле. Баржа не бросит. Будет писать письма и присылать сахар, чай и овсяное печенье — они обе его обожали.

В Сибири Лариса сидела в одиночке, как и все остальные. Двадцать три часа в сутки ты находишься в четырех стенах. От одной до другой четыре с половиной шага в обоих направлениях. Есть шконка и «параша». Все! Даже окна нет. Каждого заключенного на час выводили из камеры для водных процедур и небольшой прогулки по внутреннему двору. Еду приносили раз в день, передавали через окно в двери. Многие в этой изоляции сходили с ума. Кто-то кончал с собой, разбивая голову о стену — другого варианта свести счеты с жизнью не предоставлялось. Но за хорошее поведение поощряли. Приносили книги в мягком переплете и мелки для рисования. Эти вещи были безобидны, и гражданин начальник не видел ничего плохого в том, чтобы позволить упырям, сидящим под замками в его тюрьме, немного разнообразить свою жизнь. Лариса вела себя хорошо, поэтому имела возможность читать и рисовать на стенах. Поскольку книги меняли редко, она выучила наизусть все. Не только «Евгения Онегина», стихи хорошо запоминались, но и «Воскресение» Льва Толстого. А какие картины она писала! Раньше думала, без таланта, а оказалось, есть он. Мелков мало, и они всего пяти цветов, прежде чем сделать штрих, полдня думаешь. В итоге за месяц-полтора получаешь милый пейзаж или натюрморт. Сначала Лариса людей рисовала. Но они пугали ее. Смотрели со стен, буравя глазами, и даже в кромешной тьме она чувствовала их взгляды…

Пожалуй, она, как многие, сошла бы с ума. Не через месяц, год, два, а через десять. Но тюрьму «Черная дыра» закрыли. На ее содержание уходило слишком много государственных средств. Страна находилась в кризисе, КГБ прекратило свое существование, и затерянная среди тайги зона, автономно отапливаемая, освещенная, укомплектованная квалифицированными кадрами, проживающими на территории, получающими двойную зарплату и полное обеспечение, стала обузой для новой России. Ухудшить условия для работников, плюнут и уволятся. А заключенным и не ухудшишь. Разве что мелки отберешь. И на работу их не выгонишь. Нет ее в округе, работы этой. Сначала «Черная дыра» перестала принимать новых зэков, сократила штат, но спустя год закрылась. Тех, кто остался в живых, раскидали по другим тюрьмам…

Лариса попала в эту.

Первое время наслаждалась лишь тем, что ее окружали люди. Ни с кем не общалась, просто слушала разговоры. Когда к ней обращались, молча пожимала плечами. Все решили, немая. Баржа тоже так думала и не приставала. Ей хотелось женщину говорливую. Чтоб рассказывала Ире, как любит ее и ценит. А еще кричала во время секса. А немая только пыхтеть будет. Какая ей от этого радость?

Как-то уже после отбоя Баржа услышала:

— У меня сегодня день рождения.

Ирка едва со своих нар не свалилась.

— Ты разговариваешь?

— Да.

— С ума сойти. А чего два месяца молчала?

— И так было хорошо.

— Как в анекдоте про борщ?

— Не знаю такой.

— Мальчик до семи лет не разговаривал. А вдруг сели ужинать, он говорит: борщ пересолен. Они — так что ж ты раньше молчал? Претензий не было.

— Смешно, — Лариса даже улыбнулась.

— У тебя в натуре сегодня днюха?

— Да.

— И сколько тебе брякнуло?

— Не важно. Я почему это вслух сказала? Просто впервые за долгие годы вспомнила.

Баржа пыталась продолжить разговор, Но Ларисе хватило и двух минут. Пожелав сокамернице спокойной ночи, она замолчала еще на месяц.

Все зэчки считали, что находятся в аду. Даже те, что имели уже третью ходку. Говорили, что хуже тюрьмы не видели. Казачиха улыбалась. Знали бы они, что такое ад…

Возможно, в лагерях для репрессированных были условия хуже. Люди там работали на износ, подвергались насилию и унижению, но имели возможность общаться друг с другом, дышать свежим воздухом, перемещаться. Лара все бы отдала за то, чтобы ее привезли на стройку и заставили рыть яму или замешивать гудрон. Она могла бы видеть, обонять, ощущать на своем лице порывы ветра, уколы снега, ласковое солнечное тепло. Да пусть бы ее комары жалили, плевать… В «Черной дыре» не было даже крыс. И тараканов, которые, как говорят, везде.

В мордовской зоне Лариса оттаяла. Произошло это не за день, месяц, даже не за год. Когда спустя двенадцать месяцев Баржа поздравила Казачиху с днем рождения (запомнила дату, подумать только!) и преподнесла ей в подарок торт из размоченного в молоке печенья, политого сгущенкой, то только кивнула в ответ и, разрезав угощение на две части, ушла есть свою на нары. Баржа обиделась и тоже перестала с сокамерницей общаться. Но спустя какое-то время получила от нее в подарок портрет. На нем была Ирка, не такая, как на тот момент, стриженая, беззубая, с ввалившимися щеками, а молодая, хорошенькая — она показывала Ларе фото, и та по памяти нарисовала ее. Тогда-то они и сдружились.

Казачиха общалась и с другими зэчками, но скупо. В массовых играх не участвовала, и не важно, спортивными они были или карточными. Но слушала трепотню охотно. Со временем научилась не морщиться, слыша матерные слова, и разбираться в блатном наречии. Надзирательницы к ней относились лояльно. Казачиха не доставляла им хлопот, поэтому ее не трогали. Разве что Медведь, но она цеплялась ко всем, кто под руку попадался. А вот Баржа часто бузила, поэтому то и дело попадала в карцер. Сегодня она только вышла из него, поэтому вела себя паинькой, а козой и дурой сокамерницу обзывала, потому что соскучилась. Обычно она употребляла более крепкие выражения.

— Бабы, гляньте! — донесся до Лары голос одной из зэчек. — Каких гарных хлопцев к нам ведут! Очкарика я бы прямо съела.

— А мне дайте второго, носатого, — подключилась следующая. — У них как у коней хозяйство. — Естественно, было употреблено другое слово.

Лариса посмотрела за забор. За проволокой и обычной сеткой-рабицей под током метрах в двадцати от двора, где зэчки гуляли, к зданию конторы (они так называли место, где заседают начальник и его приближенные) направлялось двое мужчин. Один в очках, второй без. Что он носатый, Лара не увидела. Наверняка охочая до конского хозяйства урка себе это придумала.

— Как думаешь, проверка? — спросила у Лары Баржа, подбежав и встав рядом.

— Не похоже. Ребятам чуть за тридцать.

— Журналисты?

— Нет. Менты.

— Да ладно. Ты их на раз вычисляешь? — Лара пожала плечами. — Очкарик не похож, а носатый — да.

— Да обычный у парня нос. Длинноватый немного, но все в пределах нормы.

Тут во двор выкатилась Медведь и, поигрывая Машей, направилась к зэчкам. Те тут же возобновили игру, но без Баржи. Она осталась стоять рядом с Казачихой.

— По чью душу, как думаешь? — спросила Ирка.

— Точно не по мою, — хмыкнула она. — Я для внешнего мира не существую.

— Когда-нибудь ты мне расскажешь свою историю?

— Даже тебе нет.

— Она такая стремная?

— Хуже.

— Мы ведь так и не смогли узнать, за что ты тут сидишь.

— Как и ты, за убийство. Статья 105 УК РФ. Я же говорила тебе.

— Да, но скольких ты убила? Точно больше одного, иначе не сидела бы так долго.

Казачиха развернулась и пошла прочь. Она всегда так делала, когда к ней начинали приставать с расспросами. Ее и так не трогают, так зачем пугать зэчек своим «послужным списком».

Лара отошла на другой конец двора. Чтобы Медведь не придралась, встала на видном месте. Задрав лицо к небу, закрыла глаза. Облака рассматривать уже не хотелось, только насладиться солнечным теплом. Дать ему пощекотать веки. У нее были чувствительные глаза. От яркого света воспалялись, краснели и даже гноились. Из-за этого приходилось носить очки с дымкой. Но в «Черной дыре» у нее отобрали их. И те десять часов, во время которых в камере горел свет, Лариса читала, рисовала… Еще плела из ниток, выдернутых из потрепанной робы, браслетики. Планировала веревку, пока не поняла, что ее не за что будет закрепить и повеситься не удастся. Первое время глаза воспалялись, краснели, гноились, но в конечном итоге привыкли. Что не убивает, делает сильнее? Да, пожалуй, она эволюционировала. Избавилась от светобоязни и гастрита. В «Черной дыре» кормили чечевичным или рисовым супом, картошкой, пшеном, перловкой. Давали чай с сухарями и одним кубиком сахара. Бывало, баловали морковью и капустой. Лучше, когда это подавалось в сыром виде. Да, грязное, но зато живые витамины. Просидев на такой диете год, Лариса забыла о болях в желудке (в нем только урчало постоянно от голода), изжоге, отрыжке.

…Через пять минут прозвучал сигнал, означающий, что прогулка закончена. Женщины под присмотром Медведя и еще двух надзирательниц построились и зашагали к казарме. Зайдя в нее, Лариса услышала оклик:

— Казакова! — Обернулась, увидела заместителя начальника. — Следуй за мной.

Баржа тут же протолкалась к подруге и шепнула ей:

— Ты чего натворила?

Лариса пожала плечами.

— А что случилось, гражданин начальник? — обратилась к заму Ирка.

Он не удостоил ее ответом, а Ларису поманил пальцем. Она, как велели, последовала за ним.

Ее привели в контору. Но не в главный кабинет и даже не к заму. В библиотеку!

Лариса двинулась между стеллажами к столу, за которым обычно сидела Касатка. Слабо видящая, косоглазая библиотекарша. Тот, кто дал ей кличку, по всей видимости, не знал, что касатка пишется не через «о», а через «а». Сейчас место зэчки-книголюбки занимал носатый. Очкарик расположился поодаль. А Ларисе следовало занять кресло, стоящее по другую сторону стола. На него ей указали.

— Здравствуйте, Лариса Андреевна, — поприветствовал ее носатый. — Я майор Багров. Рядом со мной коллега, капитан Комаров. Мы из московского уголовного розыска.

— Значит, не ошиблась, — пробормотала Лариса.

— Что вы сказали?

— Я сразу поняла, что вы менты. Только никак не могла предположить, что по мою душу.

— По вашу, Лариса Андреевна, — закивал очкарик.

— Уж не родственник ли ты Алексея Комарова? — поинтересовалась Лариса.

— Сын.

— Надо же, как не похожи.

— Вы не первая, кто это говорит.

— С тобой я разговаривать не буду, — тут же заявила она.

— Как так?

— Очень просто. Не буду, и все. И не заставите. А вздумаете угрожать, знайте, я живой выбралась из «Черной дыры», откуда сбежали даже тараканы и крысы…

— Лариса Андреевна, успокойтесь, пожалуйста, — обратился к ней Багров. — Никто вам угрожать не собирается. Не знаю уж, что там в вашей «Дыре» творилось, но сейчас не те времена, когда пытают людей.

— Смешной… Иди расскажи это товаркам моим. И в ледяной воде держат, пока признание не подпишет. И сапогами бьют, и собаками травят.

— А вы их не слушайте, врут они. — Он сделал знак коллеге. Кивнул на дверь, но Комаров упрямо мотнул головой. — Митяй, выйди, — приказным тоном проговорил майор. Глаза его тут же потемнели, стали колючими.

Комаров матерно выругался, но подчинился. Когда за ним закрылась дверь, Лариса спросила:

— Что вам от меня нужно?

— Для начала информация. Если она заслужит внимания, то сотрудничество.

— А что взамен?

— Обсудим.

— Пообещаете мне досрочное освобождение?

— Кстати, почему вы ни разу не попробовали его добиться? Пожизненно заключенных женщин, как правило, выпускали через двадцать пять лет. Вы сидите больше.

— Мальчик, мальчик… Ты ничегошеньки не понимаешь.

— Я знаю, что вас не расстреляли, но похоронили заживо. Не в буквальном смысле, конечно. Шанс на жизнь дали, пусть и минимальный. Я слышал о «Черной дыре», это адово место. Но вы сейчас сидите передо мной и выглядите… я бы сказал, даже цветущей. Без очков вам, кстати, лучше.

— Просто прошла моя аллергия, и глаза выглядят нормально. Какая информация вас интересует?

— С вами за последние годы кто-то связывался?

— Нет.

— Я не о родных или близких. Про посторонних спрашиваю.

— Повторяю, нет. Я единственная тут, кто не получает писем. Можете проверить.

— Обязательно это сделаю. А звонки?

— У меня нет мобильного телефона, а что на стационарный не звонят… Вы тоже можете проверить. Я пить хочу. Можно воды?

— Да, конечно. — Он протянул ей бутылку, которая стояла на столе. — Если разговор задастся, я могу попросить принести нам чая и чего-нибудь к нему.

— Я бы потянула ради этого время, да скоро ужин. Давайте сразу к делу: почему вспомнили обо мне спустя столько лет? И как нашли?

— Моя бабушка когда-то служила в КГБ, по своим старым каналам пробила.

— Выходит, не все мои следы Сенька подтер.

— Кто такой этот Сенька?

— Тоже комитетчик. Протеже Андрея Геннадьевича Петровского. Он боготворил его и сделал все, чтобы не осквернить память о нем, поэтому мое дело не подверглось огласке. И меня от вышки спас, хотя я его чуть не угрохала. Дурачок, он думал, что страна будет вечно помнить о великом Петровском, но сейчас, как я слышала, молодые даже не знают, кто такой Андропов. А он ведь у руля страны стоял и был мощным политиком.

— Фамилию Сеньки не скажете?

— У бабушки спроси, — криво усмехнулась Лариса. — А теперь к первому вопросу, на который ты пока не ответил.

— Почему о вас вспомнили? Сами как думаете?

— Никак. Мне в принципе все равно, поэтому не стану и голову ломать.

Багров впился взглядом в лицо Казачихи. Наверное, специально поддал жару (а точнее, холоду), чтобы Ларису пробрало. Мальчишка! Пусть и майор. Тут тяжелым взглядом может напугать только начальница, да Медведь, и то не Ларису. Поэтому она стала ждать, когда Багров заговорит. И через секунд десять услышала:

— У вас появился подражатель.

— Чего?

— Кто-то убивает так же, как и вы когда-то. Душит струной. На счету маньяка уже три жертвы.

И вот тут Лариса удивила саму себя. Она что-то почувствовала… Что именно, не разобрала. Но это была яркая эмоция, которая заставила ее расхохотаться.

Она смеялась и не могла остановиться. Даже когда в библиотеку вбежали очкарик и охрана, Казачиха исторгала из своего горла звуки, похожие на крик чайки. Замолчала она только после того, как ей сделали успокоительный укол. После этого Ларису отвезли в лазарет, привязали к койке, но она уже этого не осознавала.

Глава 2

Паша ночевал в том же хостеле, что и вчера. Ему досталась та же кровать и… соседка!

Роза очень Павлу обрадовалась. Обняла, как родного, и угостила сушками. У нее был целый пакет, она доставала их одну за одной и сгрызала, как мышка, передними зубами.

— Как ваш муж поживает? — поинтересовался Паша. Больше из вежливости, но ему было капельку интересно, как у Розы дела.

— Не знаю, — насупилась та. — Не нашла я его.

— Как так?

— Не работает там, где говорил. И телефон отключен.

Павел не знал, что ей на это сказать. Выразить сочувствие? Посоветовать обратиться в полицию? Успокоить?

— Потерял, наверное, телефон, — сделал последнее усилие Паша. — Или украли. Не беспокойтесь, скоро объявится ваш супруг.

— Сбежал он от меня. — Роза яростно хрустнула сушкой. — Как узнал, что еду, уволился и номер сменил.

Почему-то вспомнился анекдот. Молодая жена звонит среди ночи своей маме, плачет: «Муж не пришел ночевать, у него появилась другая баба!», а мама ей успокаивающе отвечает: «Что ты, доченька, сразу о плохом, может, он всего лишь под автобус попал?» Паша не был уверен в том, что дословно вспомнил его, но суть анекдота была именно такой.

— Вы улыбаетесь? — возмутилась Роза.

— А? Что? — Тут Павел понял, что на самом деле чуть растянул губы. Он не запоминал анекдоты, потому что почти все они казались ему не смешными. Этот же его забавлял. И надо же было его вспомнить именно сейчас. — Нет, Роза, я не… Простите…

— Все вы, мужики, одинаковые, — рявкнула она. — Тоже, поди, от жены сбежали. Вот и живете в хостеле.

И унеслась в ванную. А Павел забрался под одеяло и отвернулся к стене. Роза ткнула пальцем в небо, но попала в точку. Он на самом деле сбежал от жены…

Паша быстро уснул. А когда пробудился, было всего пять тридцать. Но в этом имелся плюс, душ и туалет в твоем полном распоряжении. Павел не просто помылся, а хорошенько обсох и посидел в массажном кресле.

Он покинул хостел до того, как все проснулись. Когда девушка на ресепшне спросила, ждать ли его сегодня вечером, он отрицательно качнул головой. Нужна своя нора, где он сможет остаться с собой наедине. Ведь об этом он мечтал, не так ли?

Покинув хостел, Паша направился к метро. Но куда ехать в такую рань, не знал. Поэтому, когда увидел недалеко от станции кофейню, в которой предлагались бизнес-завтраки, зашел. Занял ближайший столик, стал ждать официанта. Тот не торопился. Паша давно обратил внимание на то, что большинство людей его не замечает. Можно сказать, еще в детстве. Даже хулиганы редко его задирали. Хотя он был шикарной мишенью для их, как они сами считали, шуток. В институте Паша тоже оставался наполовину невидимым. И в армии. Что неплохо, как и в случае со школьными хулиганами, но заставляет задуматься…

А теперь его игнорирует официант!

— Молодой человек, — обратился к нему Павел, повысив голос до допустимого в приличном обществе максимума. — Можно вас?

Парень как будто только заметил нового посетителя и двинулся к нему. Павел сделал заказ. Пока ждал, когда ему принесут кофе, сырники со сметаной и стакан апельсинового сока, пытался составить план на день. Но за него все решила сама судьба.

Когда раздался телефонный звонок, Павел удивился. Кому он нужен в такую рань? С мамой он вчера связывался, сообщал, что с ним все в порядке. Жену заблокировал, потому что она одолевала его гневными сообщениями. Сашечка в это время еще спит. Кто остается? С работы? Но он в отпуске, а Паша не тот специалист, без которого встанет производство.

Номер оказался незнакомым. Когда Павел взял трубку, выяснилось, что его беспокоят из питомника для бездомных животных «Усы, лапы, хвост». Хотят узнать, не поучаствуют ли они с дочкой в сегодняшней акции протеста — людей не хватает. Павел ничего не ответил, сбросил.

Когда-то они с Дарьей захаживали туда. Первый раз попали, чтобы «усыновить» щеночка. Выбрали чудного песика, принесли домой, но им тут же велели от него избавиться. Жена Павла была категорически против домашних животных. Она запрещала дочери заводить их, но Даша решила, что, если они принесут четвероногого милаху, ее, сердце дрогнет. Как бы не так! Елена заявила, что, если дочь не избавится от него, это сделает она. Естественно, она не утопила бы его и не выкинула с балкона, но унесла бы подальше от дома и бросила. Пришлось Даше искать для щенка новый дом. Когда у нее это получилось, она начала пристраивать других котов и собачек. И в питомнике помогала. Папа вместе с ней. У хозяйки были их телефоны. Все волонтеры их оставляли. Даша пару раз участвовала в каких-то акциях. Наверное, сначала звонили ей, но телефон оказался отключенным и набрали ее отца…

Павлу захотелось плакать. Но он не мог распустить нюни на людях. Да и не принесут слезы никакого облегчения. Он их уже выплакал ведра два, а боль не прошла. Иногда ему казалось, что притупилась, но, скорее всего, он просто привык к ней.

— Ваш заказ, — услышал Павел над своим ухом, а затем увидел перед собой поднос, с которого официант снимал тарелку, приборы и стаканы.

— Спасибо. А где тут у вас туалет?

Парень указал направление.

Паша встал со стула и зашагал к заветной двери. Оказавшись за ней, тут же бросился к раковине. Умылся ледяной водой, вытер лицо бумажным полотенцем. Выдохнул. Отпустило. Павел собрался уже выйти, но тут…

Что-то царапнуло сердце.

Он замер, прислушался к себе. Тишина. И тут опять… Как ногтем по стеклу.

«В питомнике был парень, играющий на гитаре! — мысленно заорал Паша. — Я даже его видел. Как-то Даша поздоровалась с одним и перебросилась с ним парой фраз, а когда я спросил, кто это, ответила, хороший человек, он животных спасает. И добавила, что кроме этого он играет на гитаре и она в кои-то веки нашла кого-то младше сорока, с кем может поговорить о музыке…»

Павел забыл о том парне. И вот сейчас, благодаря звонку из питомника… И этому царапанию…

Вспомнил!

Руки затряслись. Но Паша смог достать телефон и набрать номер питомника.

— Извините, связь прервалась, когда вы мне звонили, — выпалил он. — В акции я не хотел бы участвовать, не мое это, а вот в питомнике поработаю с радостью. У меня как раз отпуск, время есть.

— Мы всегда рады помощи. А сегодня у нас еще и акция, в питомнике вообще оставить некого.

— Тогда я подъеду?

— Конечно. Адрес помните?

Паша заверил, что да.

Закончив разговор, он вышел-таки в зал. Аппетит пропал, но он заставил себя съесть один сырник. Кофе остыл, но такой Паше даже больше нравился. К соку он не притронулся. Выложив на стол нужную сумму, покинул кофейню.

До приюта «Усы, лапы, хвост» добрался за сорок минут. По пути купил корм для собак и кошек. Два больших мешка и несколько десятков маленьких пачек по акции. Встретила хозяйка, она же директор Алла, порадовалась подношению, определила фронт работ и уехала. Павел остался один на один с животными. Сначала вычистил их клетки, потом всем сменил воду. Кормить было рано, поэтому он направился в здание, которое хозяйка именовала офисом. Там был чайник, и Павел решил сделать перерыв и попить чего-нибудь горяченького. Пока вода грелась, он рассматривал фотографии, висящие на стенах. Их было очень много. На них люди, животные, люди с животными…

И снова царапнуло!

Паша замер. Что за день такой сегодня?

Чайник, отключившись, щелкнул.

В голове у Паши тоже. Он метнулся к фото, на котором четыре девушки держали лукошко с котятами. Все на нем были милыми, и люди и животные. Сплошной позитив, а не снимок. Но Павла привлекло не это. Одна из барышень имела зеленые дреды. Именно такие были у последней жертвы душителя — Паша вспомнил сюжет из криминальной хроники.

Он начал искать телефон. Шарил по карманам. Но в них пусто. Вспомнил, что переоделся в робу, и бросился искать свою одежду. Выудив мобильный из кармана, набрал Сашу. Его номер он помнил наизусть.

— Привет, — поздоровался с бывшим другом Паша. — Гитарист, с которым встречалась Даша, не работал в питомнике для бездомных животных?

— Не знаю.

— Вспоминай. Если не это, то хоть что-то еще.

— Дарья говорила, он очень добрый, красивый, умный и так далее. Но влюбленные девочки в своих избранниках видят все эти качества, независимо от того, присутствуют они в них или нет.

— А где они познакомились?

— Ты хочешь, чтобы я начал выдумывать? Говорю же, не знаю.

— Помнишь, мы щенка «усыновили»?

— Пока злая мачеха его из дома не выгнала? Да, конечно. Вы в тот питомник еще возвращались волонтерить.

— Я сейчас нахожусь тут. И вижу на стене фото, на котором, похоже, запечатлена та девушка, которую задушили последней.

— Как ты мог ее узнать?

— По зеленым дредам.

— Да, у погибшей девушки были такие… Но мало ли…

— Саша, это она!

— Хорошо, хорошо, — успокаивающе проговорил тот. — Девушку Кристиной зовут, я узнал. И она, как и твоя дочь, бывала в приюте для животных. Это их связывает. И что ты намерен делать с этой информацией? Собираешься донести ее до сведения полиции?

— О нет. Едва я напомню ей о себе, как меня упекут в обезьянник.

— За что?

— За воспрепятствование производству предварительного расследования, — припомнил Паша. — Статья 294, что ли?

— Тогда что остается?

— Засесть тут и понаблюдать. Думаю, мне даже ночлег предоставят, если я соглашусь тут бесплатно вкалывать.

— А ты согласишься?

— Я на все готов пойти ради того, чтобы убийца моей дочери получил по заслугам.

Сказав это, Паша отключился. Затем заварил себе чая и вернулся во двор. Кружку поставил на подлокотник старого кресла, облюбованного котом, что беспрепятственно бегал по территории. Он был красив, но Паше не нравился. Гладить его не хотелось. Поэтому он согнал кошака, уселся в кресло, вытянул ноги, раскинул руки, подставил лицо солнечным лучам и стал ждать возвращения хозяйки.

Глава 3

Багров пил чай и смотрел в окно. За ним проносились красивые пейзажи: леса, луга, речушки, деревеньки. Он ни за что не переехал бы жить за город, но бывать на природе хотел бы чаще. Некоторое время назад он всерьез подумывал о том, чтобы купить домик километрах в двухстах от Москвы. Далековато, конечно, не наездишься, но раз в месяц можно выбираться. Чаще все равно не получается полноценно отдыхать. А был бы у Ромы домик в деревне, он уезжал бы на два-три дня, в себя приходил, отсыпался, парное молоко пил, грибы собирал, ягоды, дрова для печки заготавливал, мастерил баньку. На рыбалку, опять же, ходил. Когда он поделился своими мыслями с бабушкой, она подняла его на смех:

— Ты, Ромашка, как с луны свалился. Пасторальную картинку себе нарисовал, которая к действительности никакого отношения не имеет. Ты не дядя Федор из деревни Простоквашино. Хотя дом в глубинке ты почти даром заполучишь. Только чтоб жить в таком, надо его до ума довести. А на это нужно время и деньги. У тебя ни того, ни другого. А обитать в продуваемом доме и испражняться в дырку в полу ты, городской, не сможешь. Мы тебя из летнего лагеря через неделю забрали, потому что в нем, видите ли, горячую воду то и дело отключали.

— Значит, нужно купить хороший дом. Не коттедж, но добротный.

— А это уже не в глуши, а в богатой деревне или поселке. А там, милый мой, цены уже не те.

— Но не такие же, как в Подмосковье.

— Конечно, нет. Но даже если ты за миллион найдешь, в чем я, правда, сомневаюсь, то где возьмешь денег на покупку? Ты честный мент, у тебя зарплата небольшая, а побочных доходов нет. Я не дам, говорю сразу, ты и так живешь в моей квартире, и она тебе достанется, когда преставлюсь. Кредит? Да, дадут. Но стоит ли влезать в долги? Ты в лучшем случае раз в месяц приедешь в свой дом. А остальное время он будет стоять запертым, ветшать…

Бабуля, как всегда, была права. Она была не просто здравомыслящей, а логичной, как компьютерная программа. Даже некоторые слабости, которые у нее, как и у всех людей, имелись, она приобрела после их анализа. Бабуля, как антивирус, отлавливала каждую, рассматривала, прикидывала, какой урон она может принести ей, и если считала, что небольшой, позволяла себе ей поддаться. Рома восхищался этой женщиной! Хотя она всегда была к нему строга. Но он ни на миг не сомневался, что она бесконечно его любит. А сюси-пуси просто себе не позволяет, потому что ее антивирус не пропускает их. Бабуля боялась размякнуть, а еще больше — сделать внука избалованным инфантилом.

— Ты какую кружку пьешь? — услышал Рома голос друга. Тот уходил в тамбур покурить и теперь вернулся.

— Не считал. Но схожу еще за одной минут через десять.

— А я бы пожрал чего-нибудь.

— Есть колбаса, хлеб и помидоры. — Они зашли перед поездом в магазин. Рома озаботился в первую очередь чаем, уже зная, каким он будет в поезде, а Митяй едой. Но за первые два часа пути сожрал половину припасов.

— Горяченького бы.

— Я ж тебе говорил, возьми лапшу быстрого приготовления.

— Такое я не ем, — скривился Митяй.

— Тогда терпи. Или топай в вагон-ресторан.

— Нет его тут, я спрашивал.

Он уселся напротив Ромы. Снял с крючка пакет, достал колбасу и хлеб. Соорудив бутерброд, стал есть.

— Зря съездили, — вздохнул Багров. Он уже говорил это дважды, пока ехали от зоны до города, затем на вокзале, пока ждали поезда. Но Митяй разговор на эту тему не поддерживал. Он был хмурый, молчаливый и голодный…

Но и когда наелся, остался хмурым и молчаливым. То и дело курил, хотя обычно не злоупотреблял.

— Не такой я себе Казачиху представлял, — вышел-таки на разговор Митяй.

— Я, честно признаться, тоже. На фото она не такая.

— Маньячка прямо! Лютая. Глаза колючие. Видно, что пропитана ненавистью. И кого мы увидели? Бабулю из рекламы «Домика в деревне». — Митяй взял со стола бутылку «Фанты» и отпил прямо из горлышка, хотя рядом стоял бумажный стакан. — Я было подумал, маньячка в бога уверовала, просветлела душой, но нет. В часовню не ходит, библию не читает, праздники не чтит.

— В бога! — воскликнул Роман. — Ты же видел ее припадок. Она бесноватая. Я не знаю, кто проводил психиатрическую экспертизу Казачихе, но я бы поставил ее результат под сомнение. У нее раздвоение личности.

— Ты серьезно сейчас?

— Совершенно.

— Батя был на сто процентов уверен в ее вменяемости.

— Твой батя большой молодец, но он не доктор. Когда Казачиха начала хохотать, я чуть не обделался. Серьезно тебе говорю, Митяй, так испугался, как будто передо мной персонаж из фильма «Изгоняющий дьявола».

— И это произошло после того, как ты произнес фразу: «У вас появился подражатель!»

— Не дословно.

— Слушай, а она на самом деле ни с кем не общалась за эти годы. Откуда он взялся? Может, не там копаем?

— Там.

— С чего такая уверенность?

— Знаешь, я раньше в чуйку не особо верил. А теперь вот понял — она есть. С опытом, быть может, пришла. Или с делом, которое сильно задело.

— Она нам никак не поможет, твоя чуйка. Если мы были бы героями сериала, то быстренько бы добились перевода Казачихи в подмосковную тюрьму, подключили бы прессу, всевозможных специалистов, начиная от психологов, заканчивая антропологами, и поймали подражателя.

— Надо ФСБ подключать. Сами не справимся. Но это затянется.

— А убийца тем временем задушит еще кого-нибудь. И тогда от прессы уже не получится утаить, что в городе появился серийный маньяк. Журналюги нарекут его Струной. И он добьется своего — станет звездой. А чтобы поддержать амплуа, убьет еще троих. Привычная гитара — семиструнная, три жертвы есть, плюс еще одна, остается…

— Завязывай ты с сериалами…

— Может, и про нас когда-нибудь снимут? Меня будет играть Павел Деревянко, а тебя… — Он глянул на товарища из-под очков. — Например, Чадов.

Багров закатил глаза, после чего встал и, взяв кружку, направился к титану.

Когда вернулся, Митяй все еще ел. Какой по счету бутерброд, оставалось гадать.

— Ты мне оставь хоть каплю еды, обжора!

— Извини, но я умял все, что было, — виновато проговорил Митя. — Но я куплю чего-нибудь на станции. Пирожков с капустой или ватрушек. Бабули приносят к поездам до сих пор.

— Да, я видел, когда туда ехали.

— Помню, как мы, когда я мелким был, на юг ездили семьей. Я первым на платформу выпрыгивал, чтоб посмотреть, кто что продает. А там чего только не было, начиная от сервизов золоченых, заканчивая крошечными баночками с лавандовым маслом. Но мы брали только съестное. Раков, картошку с малосольными огурцами, выпечку. И такое все вкусное было… А на обратном пути скупали ведрами абрикосы, груши, алычу. На ходу практически меняли товар на деньги. Да еще умудрялись ссыпать фрукты в мешки, а ведра через окна возвращать хозяевам. — Он посмотрел на Багрова. — Помнишь такое?

— Нет.

— Тебя не возили к морю?

— Каждый год отдыхали в Сочи. Но мы всегда летали самолетом.

— И в закрытом санатории отдыхали?

— Да, путевки доставала бабуля.

Рома вспомнил слова Казачихи о некоем комитетчике Сеньке, который сыграл решающую роль в ее судьбе. Когда он попытался узнать его фамилию, Лариса ответила: «У бабушки спроси!» Что это означало? Они были знакомы? Или Казачиха просто прикололась?

Багров достал телефон и глянул на экран. Сигнал сети есть, но слабый. Позвонить и нормально поговорить не удастся.

— Когда же мы, наконец, доедем? — простонал Митяй. — Этот поезд еле тащится. Может, хоть пивка возьмем на полустанке?

— Обойдешься. Нам еще в отдел нужно заскочить.

— Зачем?

— Отчет написать и ознакомиться с текущими результатами по делу.

— Давай завтра, а? Я так устал.

— Тебя, Митяй, вообще никто не заставлял ехать в Мордовию. Я бы даже сказал, все было против этого. Во-первых, ты был бы полезнее на месте, народу не хватает, а опросить нужно кучу народу, во-вторых, двух купейных не было, и мы с тобой вынуждены ехать в плацкарте на боковых, в-третьих, одного человека было более чем достаточно. На фига ты поперся?

— Хотел на Казачиху посмотреть.

— Попросил бы меня сделать с ней селфи.

— Шутник из тебя так себе, — скривил рот Митяй. — Мой отец ее упек за решетку. Я продолжатель его дела. И если у Казачихи появился подражатель, именно я должен его поймать.

— Чтоб о тебе сняли сериал, где главную роль сыграл Павел Деревянко, на которого ты совсем не похож.

— По-моему, что-то общее между нами есть…

— Ни фига.

— Но и ты не Чадов.

— Я даже не спорю. Тем более не знаю, который из них будет меня играть.

— Покрупнее который. А батю знаешь кто?

— Никита Михалков?

— Нет. Халк Хоган.

— Это кто?

— Самый узнаваемый рестлер в истории. В кино снимался, а я на этих фильмах рос. Огромный такой, лысый, с седыми усами.

Роман не знал никакого Халка Хогана. В детстве он любил фантастику. И ему одинаково нравилась «Гостья из будущего» и «Назад в будущее». Позже — «Кин-дза-дза» и «Дюна». Последнее, что заинтересовало, это «Люди Х». Но только две первые части. И на третьем эпизоде «Звездных войн» остановился. Потом он просто перестал смотреть новинки. Если было время, ставил старую-добрую классическую фантастику. А еще в отличие от Мити Багров не интересовался сериалами, даже, по общему мнению, достойными, не разбирался в современной музыке, не знал актуальных комиков. Его бывшая считала это недостатком, пусть и небольшим. Называла дедулей. Пыталась осовременить, но Роман дрессировке поддавался плохо, поэтому от него вскоре отстали.

…Тут поезд начал замедлять ход. Показались железнодорожный мост, платформа, станционное здание. Все старенькое, но по-новому покрашенное в серый. Везде логотипы «РЖД».

— Как думаешь, за сколько в этих краях можно купить домик? — спросил Багров.

— Смотря какой.

— Хороший. Но не шикарный. Чтоб комфортно, без изысков, жить.

— Ляма за два с половиной.

— Да брось! Так дорого?

— А ты думал, что как отъедешь от Москвы километров на сто, так тебе халява? В провинции полно богатых людей. А тут места шикарные, и транспортные развязки все имеются.

— Не видать мне, значит, домика в деревне, — удрученно вздохнул Роман.

— Почему? В поселке рядом с зоной за пару сотен возьмешь. Еще столько же вложишь и будет тебе счастье. Только нужно тебе такое?

Сказав это, Митяй вынул кошелек из сумки и направился в тамбур. Поезд остановился, и на перроне уже показались бабушки с пирожками. А Рома, обнаружив на индикаторе сигнала сети сразу несколько делений, принялся делать звонки.

Глава 4

Ей повезло…

Не так, как Клавдии, и все же.

Да, Ларису родной отец официально не признал, но и не отверг. Зато у нее была прекрасная мама. И она искренне любила свое чадо. Не то что жена Андрея Геннадьевича — свое. Той до Клавы дела не было.

Лара жила в прекрасном доме, ни в чем не нуждалась. Ее хорошо кормили, одевали, покупали ей книги и игрушки. На море еще отправляли каждый год. Только если Клавдия ездила туда с семьей, то Лариса одна. Андрей Геннадьевич доставал для нее путевку в лагерь на Черноморском берегу, и она ехала туда с группой детишек. Мама ее никогда не сопровождала — она за домом приглядывала. Да и не рвалась она никуда. А Ларисе хотелось страну посмотреть. Не только Крым и Кавказ. Мечтала о Риге и Киеве. Горела страстным желанием побывать на Байкале. Но она не могла попросить Андрея Геннадьевича дать ей такую возможность. Боялась разочаровать. Подумает, что она неблагодарная, не ценит то, что имеет, хочет еще и еще. А она, по сути, ему никто! Да, мама открылась Ларисе, когда той было двенадцать, но просила держать это в секрете. Та была девочкой послушной, поэтому не выдавала своего знания. Но на Андрея Геннадьевича смотрела по-другому…

Как и на Клавдию.

В Ларисе всколыхнулась зависть и любовь к сестре. Казалось бы, такие разные чувства. Дурное и хорошее. Но бывает, что они уживаются. Естественно, Лариса испытывала их не одновременно — по очереди. Сначала завидовала, потом понимала, что любит сестру, и корила себя. Или наоборот, захлебывалась в любви, потом осознавала, как несправедлива судьба, и Клаве досталось все, а ей жалкие остатки с барского стола.

Несколько лет Лариса боролась с собой. В ее душе шла война между светлым и темным и…

Победило добро!

Лара обожала сестру. И хотела быть на нее похожей. Спортивную гимнастику бросила, боясь стать мускулистой и резкой, а не гладкой и плавной, как Клава. Еще она копировала ее стиль в одежде, красила волосы в более темный цвет, курила. Вот только так лихо пить, как Клава, не научилась. И идти по жизни, смеясь. Ей ничего легко не давалось. Чтобы поступить в институт, пришлось долго готовиться, а чтобы не вылететь — зубрить. Любовь Андрея Геннадьевича она тоже завоевывала. Не старалась обскакать сестру, как той порою казалось, а тянулась к ее уровню. Хотела показать, что не хуже. Потому что лучше стать она не сможет, хоть в лепешку расшибется. Ее, Лару, отец любил за что-то, а не вопреки всему, как Клавдию. Но она рада была и этому.

Когда он умер, Лариса снова испытала два разных чувства — горе и… не радость, но облегчение! Она свободна. Теперь не нужно никому ничего доказывать, а просто жить…

— Коза, открывай глаза, — услышала Лариса голос Баржи.

— В тебе проснулась поэтесса? — лениво спросила Казачиха и повернулась на бок, чтобы уткнуться лбом в стену. Она была прохладной, а ее лоб горячим. Последние сутки у Ларисы не спадала температура, и ее по-прежнему держали в больничке. Подруга пришла ее навестить.

— Как себя чувствуешь?

— Хреново.

— Я тебе гостинец принесла. — И сунула ей под нос красивое красно-желтое яблоко.

— Неужто на обед давали?

— Нет, конечно. У одной зэчки отобрала.

Лариса взяла яблоко, понюхала.

— Почему фрукты сейчас не такие, как раньше? — спросила она.

— ГМО.

— Но нормальные же есть? Где-нибудь в деревнях растут яблоки, которые пахнут яблоками? Пусть дикие. Кислые. Но ароматные.

— Не знаю, подруга. Я тоже давно не была на воле.

— Ты скоро там окажешься. И когда это произойдет, в первом письме напишешь мне, остались ли настоящие фрукты, овощи, ягоды, грибы… О, я бы многое отдала за то, чтобы покушать тушенных в сметане маслят. Да и от серух, зеленух не отказалась бы. Их никто за съедобные грибы не считал, но мама умела приготовить их так, что ум отъешь…

— Тебе пришла телеграмма, — прервала ее Баржа.

— Чего-чего?

— Че слышала.

— На зону можно отправить телеграмму?

— Можно куда угодно, был бы адрес и имя получателя. Правда, я думала, сейчас уже это не актуально. В век интернета…

— Наверное, по нему их сейчас и отправляют.

— Тогда это электронное письмо.

— Не разбираюсь я в этом, — отмахнулась Казачиха. — Впрочем, как и ты. Так что не строй из себя продвинутую. От кого телеграмма и что в ней?

— Смотри сама. — Баржа протянула ей бланк. Почти такой, как раньше. Только более яркий, и герб на нем российский.

Адрес отправителя был фальшивый. Как и его имя. Казачиха поняла это, когда увидела содержание телеграммы. В послании всего три слова: «Люблю. Скучаю. Приседаю».

Не было сомнений в том, что их уже перечитало несколько человек. Как минимум четверо: работница почты, секретарша начальника, она сама и Баржа. Скорее всего, это был неполный список. Но даже если с телеграммой ознакомилась тысяча человек, ни один не понял, что она означает.

Только Казачиха…

Когда-то давным-давно у нее был любимый племянник. Клавин сын Кирюха. Она, бездетная, принимала участие в его воспитании наравне с матерью. Когда у той случались серьезные романы, правда не длившиеся дольше двух-трех месяцев, она о многом забывала, даже о сыне. Не то чтобы бросала его. Просто перепоручала заботу о Кире сестре. И та была этому рада. Она реализовывалась как мать через племянника. Вступив в пору полового созревания, мальчик пополнел. Он очень много ел, а спорт не любил, поэтому стал заплывать жирком. Чтобы Кирилл не превратился в пельменя, его отправили в лагерь для тучных. Провожали его обе сестры. Когда мальчик сел в автобус и тот двинулся, Лариса крикнула: «Приседай побольше! Это самое лучшее упражнение!»

Через несколько дней от Кирюши пришла телеграмма: «Люблю. Скучаю. Приседаю». А спустя еще две он вернулся постройневшим. Не Аполлоном, но вполне подтянутым подростком. И больше не толстел. А телеграмму сестры сохранили на память…

Но она сгорела. Так же, как и Кирюша.

И в этом была вина Казачихи.

Получив телеграмму сейчас, она поняла, что это напоминание. Клавдия не позволяет Ларисе забыть о том, что ее сын погиб из-за нее.

— Если я спрошу, что значит это послание, ты не ответишь? — услышала Казачиха голос подруги.

— Считай, это привет из прошлого.

— Привет — это хорошо.

— В моем случае — не очень. — Лариса резко села. Ее немного повело, но она смогла удержаться и не упасть обратно на койку. — Знаешь, от кого телеграмма?

— От Смирновой Н. В.? — Баржа видела имя и инициалы отправителя.

— Нет, от сестры. Я убила ее сына. Она думает, что я об этом забыла.

— Ты лишила жизни ребенка?

— Подростка. И не намеренно. Я подожгла дом, не зная, что он там. Мы все вместе уехали в город. Собирались ночевать в квартире. Мы с сестрой пошли на премьеру, парень, как мы были уверены, остался дома. Я улизнула с афтер-пати…

— Откуда?

— Это что-то вроде продолжения банкета. Вечеринка, следующая за основной. В общем, я улизнула, чтобы поехать за город, поджечь дом и вернуться. Я обернулась за полтора часа. Никто даже не заметил, что меня нет. В этом прелесть тусовок. Ты можешь обеспечить себе алиби…

— Зачем ты запалила дом?

— Чтоб изгнать из него демонов.

Баржа скептически посмотрела на подругу.

— Это означает — скрыть улики?

— И это тоже. Но демоны важнее. — Казачиха встала. Немного покрутилась, чтобы проверить, как работают руки-ноги-шея. Вроде нормально. — Как думаешь, меня из больнички сегодня выпишут?

— Если постараешься, то до завтра задержишься. — На зоне лазарет считался почти санаторием. Каждая мечтала в нем отлежаться.

— Нет, мне нужно поскорее свалить отсюда.

— Зачем?

— Думаю выбраться на свободу. Мне тут сообщили, что я сильно протупила. Оказывается, если ты женщина, пожизненное заменяется двадцатью пятью годами лишения свободы. А я почти тридцать гнию заживо. Пора обретать свободу.

— Я тебя не узнаю, коза, — проговорила Баржа и выставила ладошку, чтобы Лариса по ней хлопнула. Та так и сделала. — Скажи еще, откинемся вместе.

— Нет, я раньше. Но тебе всегда нужен будет свой человек на воле. И вот он — я.

— На тебя все еще лекарства действуют, да?

— Немного. Но они скорее затормаживают мой мозг. А я собираюсь его разогнать.

— Что на тебя так повлияло? Телеграмма?

— Нет. Визит тех двух полицаев. А точнее, то, что я от них узнала.

— И что же они такого сказали?

— Я осуждена за массовые убийства. Милиция доказала, что я лишила жизни девятерых человек. Но, как мне сказали эти двое, очкарик и носатый, спустя почти тридцать лет у меня появился подражатель. Кто-то убивает людей похожим образом.

Баржа была шокирована. Она тоже лишила жизни двоих, но не преднамеренно. А сейчас перед ней маньячка… А как ее иначе назвать? Серийная убийца. Монстр. У которой еще и подражатель появился!

— Ты собираешься к нему присоединиться? — спросила Баржа, старательно скрыв страх и брезгливость.

— О нет, что ты. Я хочу его остановить.

— А ты сможешь?

— Кто, если не я?

— Менты, например?

— Меня они ловили долгие годы. И этого, нового, уже полтора.

— И что ты будешь делать, чтобы оказаться на свободе?

— Перестану сидеть, смиренно сложив лапки. Я же ничего не предпринимала вообще. А могла бы. Как мне сообщили те же полицейские, нас, баб, больше чем на двадцать пять лет сейчас не сажают.

— Ты уже говорила это. Минуту назад.

— Таблеточки… Об этом я тоже… или нет?

— Даже тех, кто убил девятерых, еще и преднамеренно, отпускают через четверть века?

— Когда мне укол влупили, я не сразу уснула. Слышала, как эти двое, очкарик и носатый, говорили о какой-то маньячке, которая старух молотком мочила. Так на ее счету семнадцать жертв. Получила двадцатку. А я оттрубила уже двадцать девять.

— И еще года два промыкаешься, пока твой вопрос рассматривать будут, — хмыкнула Баржа. — Так что не мечтай выйти раньше меня.

— Я нужна полиции, а ты нет. Сегодня же позвоню майору Багрову, он меня вытащит отсюда.

— Если его за пару дней повысят хотя бы до генерал-майора, — фыркнула Баржа.

— Поспорим?

— На что? — азартно спросила Баржа. Она постоянно заключала пари и обожала покер. Обычно проигрывала, но это ее не останавливало от того, чтобы ввязаться в очередной спор или карточную игру.

— Если я окажусь на воле раньше тебя, пусть и с каким-нибудь следящим браслетом на ноге, ты сострижешь свой крысиный хвостик.

Глаза Баржи расширились. Никто не смел так говорить о ее прическе. От природы у нее были жидкие волосы. С возрастом они еще сильнее поредели, и уже видны были явные залысины. Но сзади волосы росли довольно густо, и она их отращивала, а остальные стригла под машинку. Длинные пряди Баржа забирала в хвост или косу и называла свою прическу самурайской.

— Я же все равно проиграю пари, чем ты рискуешь? — резонно проговорила Казачиха.

— И то верно. Но что получу я, если выиграю?

— А чего бы ты хотела?

— Ты знаешь.

— Секс? Все еще?

— Да брось, — расхохоталась Баржа. — Бревна нужны только во время потопа. Я хочу услышать твою историю. От начала и до конца. — И, погрозив пальцем, добавила: — Правдивую, коза!

— Зарубились.

Вскоре Баржа ушла.

А Лариса снова отвернулась к стене. Закрыв глаза, стала думать о Клавдии.

Интересно, какой она стала? Прошло почти тридцать лет с того момента, как они последний раз виделись. Постарела, конечно. Восьмой десяток как-никак. Но Ларе почему-то казалось, что сестра по-прежнему хороша собой. Почему-то она представлялась ей седой и коротко стриженной. Модно одетой, но не молодящейся. Гоняющей по Москве на ретроавтомобиле.

Как лихо Клава водила когда-то! Машин разбила, конечно, много. Но никого не сшибла и себя не покалечила. Тачки свои не жалела. Только по одной убивалась — кабриолету «ЗИЛ-111» небесно-голубого цвета. Лариса помнила, как сестра катала ее на нем. Все шеи сворачивали, глядя на двух красоток в открытой машине. А Клава еще на голову длинный шарф повязывала, чтобы концы развевались, надевала темные очки-капли, губы красила алым и походила на кинодиву. Лариса глаз от нее оторвать не могла…

Пожалуй, она влюбилась в Клавдию именно в тот «кабриолетный» период.

Тогда Клава уже отошла после смерти мужа. Снова расцвела, стала интересоваться мужчинами. Сняла черное, в котором ходила не сорок дней, а полгода. Мрачные цвета категорически ей не шли. Делали старше и худее. Последнее, на взгляд Лары, было совершенно лишним. Фигура Клавы была прекрасна и не нуждалась в коррекции. Ее тело так и напрашивалось на то, чтобы его обернули в крепдешин цвета пудры, струящийся бежевый шелк, в белоснежное кружево…

Ларису никогда не тянуло к женщинам. Более того, она считала, что те, кто желает себе подобных, больны. Она не презирала их, а жалела. Как глухонемых или астматиков. Они, естественно, не хуже остальных, но им повезло меньше, чем обычным людям, которые слышат, говорят и могут с легкостью дышать. Она много думала о сестре. Можно сказать, та не покидала ее мысли. Но Лариса не вожделела ее… До поры до времени.

Впервые она поймала себя на желании погладить Клавдию по колену, когда они ехали на «ЗИЛе» на дачу. Дорога была пустой, и Клава разогналась. Пышная юбка вздулась, обнажив ее прекрасные ноги. Длинные, гладкие, загорелые. До них хотелось дотронуться. Но Лариса сдержалась. Через несколько дней она задушила в себе желание слизнуть с подбородка сестры каплю варенья. Но когда ее стала манить Клавина грудь, такая пышная, тяжелая, увенчанная крупными темными сосками, Лариса запаниковала…

Что это с ней?

Раньше мылись вместе в бане и парили друг друга вениками. Купались голышом в пруду. Спали в одной кровати… И ничего такого. А тут вдруг бабах, и тебе даже мизинец на ее ноге кажется сексуальным. С мозолью и облезлым лаком на ногте.

Лариса решила, что все это из-за того, что у нее давно не было секса. Отдалась чуть ли не первому встречному. Но не только удовольствия не получила, едва справилась с отвращением. Пока длился акт, к счастью, он не был долгим, думала о Клаве. Представляла, как та бы ее ласкала. Но от этого не возбуждалась, а хотела плакать.

Лариса сама не заметила, как ее любовь к сестре переросла в страсть и превратилась в помешательство. Если она раньше просто подражала ей, желая стать похожей, то теперь охотилась за ее вещами. Таскала одежду, обувь, косметику, парфюм. Но всем пользовалась только наедине с собой. Наряжалась, красилась, душилась и представляла себя Клавдией. Естественно, Ларису привлекали не только вещи, принадлежащие сестре. Люди, которые были ей дороги, представляли еще большую ценность. Не только их общий отец и Клавин сын, к которому она прониклась еще до своего помешательства, но и мужчины…

Особенно мужчины!

Лариса хотела всех, с кем Клавдия спала. Но лишь потому, что они бывали в ней. Через ее любовников она как будто становилась ближе к сестре.

Она даже пыталась соблазнить заморыша Арсения. Совершенно, на взгляд Лары, никчемного мужичка. Остальные были более-менее. Не всегда красивые, но, как правило, интересные личности. Клаву тянуло к талантливым мужчинам. Или к безоговорочно красивым. Был у нее манекенщик из дома моделей на Кузнецком Мосту. Просто молодой Ален Делон. Как сама Клава, смеясь, говорила, «я кончаю только при взгляде на него». А Сеня был и страшненьким, и бездарным. Хорошо устроенным их общим отцом — да. Но они обе это не ценили. Однако ж Клавдия держала Сеню при себе. И Лара пыталась его соблазнить, но тот не поддался…

Один из немногих.

Даже манекенщика Лара умудрилась склонить к сексу, пусть и оральному. В общем, он позволил ей себя ублажить… А Сеня нет.

Если бы у Ларисы спросили на высшем суде, кого она ненавидит, то сначала бы она назвала себя, затем Арсения. Жаль, не убила его, когда попыталась.

В том, что он еще жив, она не сомневалась. Этот сморчок спляшет на могилах всех своих врагов, даже если они ему в сыновья или дочки годятся.

Казачиха почувствовала сонливость. Перед тем, как дать дреме окутать себя уютным одеялом, она коснулась грубого шрама на внутренней стороне бедра. Он был в форме буквы «К». Чтобы получить его, Лариса сама нанесла себе раны ржавым гвоздем.

Кто-то делал татуировки с именами или инициалами любимых, а она пошла дальше и вспорола свою плоть…

Глава 5

Он узнал парня с первого взгляда. Тот шел вместе с директором питомника Аллой и еще тремя ребятами от ворот к так называемому офису. Они что-то обсуждали. Все разговаривали громко, о чем-то спорили, а он только междометия вставлял. Завидев парня, кот, которого Павел согнал с кресла, пулей кинулся к нему. Но на полпути затормозил, сделал вид, что погнался за стрекозой, а не бросился к человеку, после чего продолжил движение в неспешном темпе.

— Привет, Шах. — Парень наклонился, чтобы погладить приблизившегося кота. — Прости, но я без еды. Придется тебе мышей ловить.

— Да накормим мы твоего обормота, Гриша, не переживай, — успокоила того директриса. — Нам сегодня пожертвовали кучу корма. И вон сидит человек, который это сделал, — она указала на Павла.

— Здравствуйте, — поприветствовал компанию Павел. — Как прошла акция?

— Так себе, — поморщилась женщина. — Мы чай пить, присоединяйтесь.

Павел так и сделал. Когда все расселись за деревянным столом, его представили остальным. Он не запомнил никого, кроме Григория.

— А я вас как будто знаю, — сказал он, внимательно посмотрев на Павла.

— Бывал уже тут.

— Не один, так ведь?

— Да, с дочкой Дарьей. Не помните ее?

— Тут бывает много девушек. Сами знаете, как они любят животных и стремятся им помогать.

— Даша великолепно пела. И вы с ней часто обсуждали музыку.

Гриша покачал головой. Как будто не понимал, о ком речь. Но Паша не верил ему. Даша не из тех, кого забывают.

— Да он о Дусе, — встрял другой парень. Некрасивый, нелепый, но располагающий к себе.

— А, да? — встрепенулся Григорий. — Ее я, конечно, помню. Замечательная девочка.

— Почему вы называете ее Дусей? — спросил Паша.

— Не мы — она. Хотела выступать под этим псевдонимом. Говорила, Даш много, а Дуся — это оригинально. Куда она пропала? Давно не видно.

— Погибла.

Повисла напряженная тишина.

— Давно? — спросила директриса.

— Шесть с половиной месяцев назад.

— Что произошло?

— Ее убили.

— Какой ужас!

— Примите соболезнования, — сдавленно проговорил Гриша.

Остальные закивали.

Павел надеялся на то, что волоокий гитарист не догадывается о том, что отец погибшей Даши-Дуси явился в питомник по его душу. В противном случае затаится. Но есть еще второй парень. У него какая-то смешная канцелярская кличка. Точилка, скрепка, кнопка? Паша постарается разговорить его. Судя по всему, с Григорием они друзья.

— Чай готов, — нарочито бодро проговорила директриса и взялась его заваривать. Гриша бросился ей помогать.

— Ластик, у тебя в сумке коробка конфет, достань, — обратился он к товарищу. Так Павел вспомнил, что тот не точилка, скрепка или кнопка. Ластик.

— А что это за фотографии? Кто на них? — спросил Павел, оставшись с Ластиком наедине.

— Люди, которые помогают приюту. Не все, конечно, но самые активные или яркие.

— Вот эти девушки яркие или активные? — Он указал на тот снимок, на котором была изображена девушка с зелеными дредами.

— О, это известная в узких кругах фолк-группа. Называется «Меле». Она дважды в наших акциях участвовала. Но девочки только творчеством помогают…

— Гриша ведь тоже музыкант. Это он их подтянул?

— Я, — сообщил Ластик.

— Ты тоже играешь на чем-то? — спросил Павел.

— Нет, у меня никаких музыкальных способностей. Увы и ах. Я с детства мечтал освоить гитару. Не получилось. Думаю, может с балалайкой выйдет? Там струн меньше. Но тоже нет. И в хор меня не взяли. А губную гармошку, на которой я играть пробовал, дед, когда жив был, в окно выкинул и пригрозил, что, если еще раз услышит, как я инструменты мучаю, следом отправит меня.

— Говорят, слух развить можно.

— Да, а слона научить рисовать, — беззлобно усмехнулся Ластик. — Только где ему сравниться с Шишкиным или Рембрандтом?

— Тем не менее картины, написанные животными, отлично продаются.

— Но произведениями искусства они от этого не становятся. Я бы хотел творить в первую очередь. И только потом на этом зарабатывать. Девочки из «Меле» такие же. В каждой из них бездна таланта. А красавицы какие, вы же видите. Могли бы одеться в мини, встать на каблуки, накраситься, сменить репертуар и бегать по кастингам. Чем не «Виагра»? Но они исполняли некоммерческую музыку, потому что она шла от их сердец.

— Ты общаешься с ними до сих пор?

— Нет, — вздохнул Ластик, — они меня исключили из списка приятелей.

— Почему?

— Мне очень одна из них нравилась. Кристина. Она с зелеными волосами.

— Повел себя с ней не по-джентльменски?

— Наоборот. Хотел ухаживать, цветы дарить, водить в кино. Но она так меня резко осадила, что я не сразу в себя пришел. Думал, вот тебе и тонкие натуры, а ведутся на смазливые мордашки и тугой кошелек. Потом оказалось, что они темные девочки.

— Какие? — не понял Паша.

— В смысле, не для мальчиков. И думали, что я в курсе.

— Надо же… А с виду нормальные барышни.

— Сейчас это нормально.

— Слушай, а ты тут, в «Усах, лапах, хвостах», работаешь?

— На полставки бухгалтером. И зарплата «серая». А так мы с Гришей из городской службы отлова беспризорных животных. Бюджетники. А это приют частный. В таких зверье лучше содержат, поэтому мы чаще пристраиваем найденных животных в подобные места. В «Ушах-лапах» еще директор замечательная. — Ластик с улыбкой указал на Аллу. — Не чуднáя, как многие. Мы с ней не просто дружим, она очень помогает нам. Мне в первую очередь.

— Как думаешь, позволит она мне тут остаться на несколько дней?

— Почему нет? Тут многие останавливаются на постой. Только вы столько корма животным купили, что легче было снять хостел.

— Я утром только сбежал оттуда. Никакого покоя.

— Что, по карманам шарят?

Паша не стал опровергать — подтвердил.

А потом они пили чай с конфетами. Спорили о том, кто лучше — кошки или собаки. Сошлись на том, что и те и другие лучше людей. Шах, как будто желая доказать обратное, ни с того ни с сего покусал Павла. Просто подобрался к нему и впился зубами в большой палец его правой ноги. Не цапнул, как делал раньше, не щадя даже хозяина, а вгрызся в плоть. Третий парень оказался ветеринаром. Он заверил пострадавшего в том, что кот не бешеный, и обработал рану, оказавшуюся весьма глубокой. Естественно, Павла без вопросов оставили в питомнике на ночь. А Шаха наказали. Лишили ужина и выгнали за порог. Но он не сразу ретировался. Обернулся и сурово посмотрел на Павла. Как будто понимал, что тот точит зуб на его хозяина, вот и напал.

Глава 6

Багров положил трубку городского телефона на рычаг и стал ждать того, с кем только что разговаривал. В кабинете майор находился один — все коллеги разбежались по делам. В животе заурчало. Рома тяжко вздохнул. Есть было нечего. Послать за провиантом — некого. Оставалось дуть чай. Но к нему, увы, ни печенья, ни сушек, только карамель.

Роман встал из-за стола, чтобы включить чайник. Тут распахнулась дверь, и в кабинет зашел… Нет, не тот человек, которого ждали. Не программист Николенька, а секретарша начальника отдела по имени Любовь.

— Приветствую доблестных стражей порядка, — бодро проговорила она.

— Здравствуй.

— Ты что, один?

— Как видишь.

— Значит, тебе повезло.

Роман недоуменно посмотрел на Любу. Неужели она решила приласкать его, пока никого нет?

— Я принесла вам кексы собственного приготовления, — ответила на его немой вопрос Люба. И продемонстрировала тарелку, накрытую бумажной салфеткой. — У меня сегодня именины, вот всех угощаю.

— Спасибо, очень кстати, — ответил Рома и устыдился своей последней мысли. — Я ребятам оставлю.

— Ешь все. А то зачерствеют.

Люба прошла к его столу, водрузила на него тарелку и сдернула салфетку. Кексы выглядели не просто аппетитно, а завлекательно. И так же пахли. Багров не удержался, схватил один и махом оттяпал от него верхушку.

— Как? — полюбопытствовала Люба.

Багров красноречиво закатил глаза. Он сейчас и обычному рогалику порадовался бы, а тут ванильный кекс с изюмом и апельсиновой цедрой. Ум отъешь!

Чайник, закипев, щелкнул.

— Давай я заварю, — предложила Люба.

— Не надоело начальнику чай да кофе готовить? Я сам, спасибо.

— Приятно ухаживать за мужчинами, даже если они просто коллеги. А если не просто… — Люба взмахнула ресничками. — Еще приятнее.

Опять за свое, раздраженно подумал Рома.

— С собой у меня еще запеканка есть. Я ухожу пораньше, поэтому не съем ее. Хочешь, принесу? Разогреешь в микроволновке и поужинаешь по-человечески.

Багрову уже и кекс поперек горла встал, потому что он понял, что его, как карася, прикармливают.

— Я скоро на выезд, — соврал он.

— У тебя, кстати, рубашка по шву поехала. Видел? — Она коснулась пальчиком его плеча. На нем на самом деле чуть разошелся материал, но едва заметно. — Хочешь, зашью?

Вот как еще с такими женщинами разговаривать? Грубо посылать? Но Багрова не так воспитали.

Тут, на его счастье, в кабинет ввалился Николенька, то бишь Николай Бурмистров. Учуяв аромат кексов, он тут же бросился к ним и без всякого разрешения схватил сразу два. Причем одной рукой, потому что второй держал ноутбук.

Люба тут же ретировалась.

— Чай будешь? — спросил у Николеньки Багров.

— Кофе.

— У нас только суррогат в гранулах.

— Пофиг.

Парень бесцеремонно занял место Ромы, подвинул его компьютер, чтобы разместить свой.

— Вкусные кексы, — с набитым ртом проговорил он, раскрыв ноутбук.

— Люба сама пекла.

— Молодец какая.

— Она еще и шьет.

— Золотая баба. И чего ты на ней не женишься?

— Почему я?

— Ну не знаю. Вы друг другу по возрасту подходите. Да и неспроста она кексы тебе таскает.

— Ты примерно мой ровесник. И не женат. Не хочешь Любу рассмотреть?

— Не, я приверженец целибата.

— Ты принял обет безбрачия? — поразился Рома.

— Ага. Но не по религиозным соображениям. Просто энергию жалко растрачивать по пустякам.

— А для чего ты ее копишь?

— Ясное дело, для господства над миром, — ответил Николенька и хищно улыбнулся.

Багров в ответ скривил рот. Он не понял, шутит Николенька или нет. От таких чудиков можно чего угодно ждать.

То, что парень весьма своеобразен, стало понятно не сразу. Выглядел Николай Бурмистров не просто нормально — брутально. Коротко стригся, носил черное, ездил на тонированной двухдверной «Ауди». Потом оказалось, что он копирует стиль Бэтмена. В уголовном розыске суровые люди служат, циничные. И шутят жестко. Прикалывались над ним первое время. Самое невинное, что себе позволили, — это мини-плащ к спине приклеить. Но как-то в окно вытолкнули со словами «Лети!». Естественно, внизу была надувная пожарная подушка. Бурмистров благополучно на нее приземлился, но не простил обидчиков. На следующий день рухнула вся сеть отдела. И у тех, кто был инициатором прикола, компьютеры просто умерли. Доказать, что этот коллапс дело рук Николеньки, не было возможности. Поэтому ему упали в ноги, помоги, компьютерный гений, верни компьютерам жизнь, работа встала. Бэтмен милостиво на это согласился.

После этого с ним никто не связывался. Багров обо всей этой ситуации узнал позже, поскольку был в отпуске, а когда явился к Николеньке по какому-то вопросу и получил пренебрежительный ответ: «Вас тут много, а я, такой гениальный, один!», взял его за ухо, как провинившегося школьника, и сказал: «Ты можешь испортить мой компьютер, а я всю твою жизнь!» Рома просто грозил. Максимум, что бы он сделал, — это надавал парню по щам. Но тот испугался. Не самого Багрова и его кулаков. Как опять же выяснилось, Николенька знал, что его бабушка имела непосредственное отношение к Комитету государственной безопасности СССР, а он верил в его всесилие. На верхней ступени могущества стояли супергерои, за ними масоны, следом КГБ.

Багров поставил перед Николенькой чашку с кофе. После чего спросил:

— Что ты нарыл?

— Ты не поверишь…

К компьютерщику Рома обратился в надежде, что он найдет какие-то электронные следы дела Казачихи. ФСБ подключили, но любая государственная машина запускалась не сразу. Это только в любимых Митей Комаровым сериалах по щелчку агентов все приходило в движение мгновенно. А на самом деле на бюрократию уходила куча времени. Пока отправишь запрос, пока его рассмотрят, пока дадут нужные указания…

Поэтому опера и следователи пользовались личными связями. А иногда действовали в обход системы. Тот же Николенька действовал без приказа, всего лишь по просьбе.

— Ты знал, что существуют «маньячные» сайты? — спросил он, отхлебнув кофе. Оба кекса он уже умял и взялся за третий.

— Это те, где представлены серийные убийцы? — уточнил Роман. — Да, конечно.

— Я не о тех, что выдают поисковики. Ты забил в «Яндексе» фамилию известного душегуба, Яндекс вывалил кучу ссылок. Жми на любую, наткнешься на одно и то же: биография, список жертв, фотографии из архивов. А есть закрытые сайты. Сечешь?

— Как-то не очень.

— Ну вот есть обычные дискотеки, на которые любой может прийти, так? Завалился, взял пива и танцуй между пластиковых столиков. Быдло-пати, я так это называю. Существуют места приличнее, с депозитом за стол и фейс-контролем. Есть элитные клубы и рестораны, куда без тонны бабла не попадешь. Но нет ничего круче закрытых вечеринок. На них ты можешь оказаться только по чьей-то протекции. Тебя проводят на них.

— Аналогия ясна. Только я понятия не имел, что бывают закрытые сайты. Всемирная паутина — большая помойка, где копается каждый желающий.

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, — с важным видом процитировал Шекспира Николенька. — Но, с другой стороны, если бы все было так, как тебе представляется, любой мог бы зайти в базы МВД или банков.

— Но это другое!

Николенька отмахнулся.

— А извращенцы всякие? Если бы на сайты, где выкладывают видео с реальными убийствами, мог выйти каждый, мы бы давно переловили всех этих упырей к чертовой матери.

— Все, больше не спорю, — выставил перед собой ладони Роман. — Излагай дальше.

— Я нашел закрытую, если не сказать — глубоко законспирированную группу в одной из соцсетей, где собираются фанаты маньяков. Но не «звездных». Всем известна история того же Джона Уэйна Гейси, и она уже не интересна. Обмусолена миллион раз и даже экранизирована.

— Кто такой Джон Гейси?

— Клоун-убийца. Фильм «Оно» видел? Стивена Кинга толкнула на написание одноименного романа именно его биография. Тридцать жертв. Тринадцать смертных приговоров. Один приведен в исполнение. А Педро Алонсо Лопес? О нем тоже не слышал? — Роман покачал головой. — Это маньяк в Книге рекордов Гиннесса. Он лишил жизни три сотни человек.

— Он что, был на службе у какого-то диктатора и расстреливал оппозиционеров?

— Если бы. Он насиловал и убивал девушек-подростков. В основном. Но первой его жертвой стал опекун.

— Его он тоже…

— Да. Но тот растлил пацана, так что, считай, получил по заслугам. Но остальные были случайными жертвами. Одна девочка смогла убежать и заявить на Педро. Его задержали. И тут начал колоться… Показал места захоронений пятидесяти своих жертв. А их было в разы больше.

— Лопеса к скольким высшим мерам приговорили?

— Ты не поверишь… К двадцати годам лишения свободы — в Эквадоре это максимальный срок. И он, возможно, до сих пор жив. Потому что неизвестно, где он: переведен ли на лечение или выпущен на свободу.

— Он что, молодой?

— Не такой уж и старый. 1948 года рождения. Начальник нашего отдела младше Лопеса всего на три года. — Николенька схватил еще один кекс, и Багров решил убрать тарелку подальше. Он обещал оставить угощение парням, да и сам еще не наелся. — Представляешь, какой у Монстра Анд, так прозвали этого маньяка, фан-клуб?

— Нет. Я вообще не могу понять, как люди без диагнозов могут интересоваться серийными убийцами, если они не психиатры или не авторы криминальных романов.

— А супергероями, которых никогда не существовало? — поджал губы Николенька.

— Но это же положительные персонажи, — не стал раздражать его Рома. — И несут добро.

— Не все. Каждому супергерою противодействует суперзлодей. И у них тоже масса фанатов. Взять того же Джокера. Он не менее популярен, чем Бэтмен. Вот ты верующий?

— Не особо. Но в церковь иногда хожу.

— Считай себя фанатом Иисуса. Есть сатанисты. Они поклоняются дьяволу. Человечество пусть и не поровну, но условно разделилось на светлых и темных. Быть на стороне добра с точки зрения общепринятой морали правильно. И не опасно. Но есть те, кто желают бросить вызов обществу, пойти наперекор, громко заявить о себе как о суперзлодее, но… Боятся. Представь себе какого-нибудь затюканного заику в бифокальных очках. Чахлого и не особо одаренного. Его шпыняли все, и хулиганы, и отличники. А девочки или мальчики, в зависимости от ориентации, отказывали во внимании. Да и родителей он разочаровал. И вот вырос этот крот с ненавистью к людям, которую изо всех сил скрывает. Хочет казаться хорошим, чтоб хоть этим к себе расположить. А перед сном представляет, как крошит мачете тех, кто нахамил ему сегодня или на ногу наступил. Но смелости не хватает даже на то, чтобы послать в ответ или в морду дать. Поэтому восхищается теми, кто решился на действия…

— Ты как будто сам прошел через это, — подозрительно проговорил Роман.

— Не, я всегда был самым умным в школе и универе и пусть не красавцем, но довольно симпатичным. От секса я отказался не потому, что девки не давали, а просто он, секс, не стоит того внимания, которое ему уделяют. Меня обожают родители, а коллег я заставил себя уважать. Я Бэтмен. А он темный рыцарь. Не стопроцентно положительный персонаж.

— Как же ты, Коля, меня загрузил, — простонал Багров. — Мы можем вернуться к исходному?

— Да, извини, я увлекаюсь, — приложил руку к груди Николенька. — Есть такой грех. В общем, в той группе, о которой пошла речь в начале разговора, обсуждались маньяки, неизвестные широким массам. В каждом городе был или существует тот, кто заставлял или все еще заставляет жителей холодеть. Да, не сотнями убивал, как Луис. И не десятками. Но три жертвы — это уже много. Тем более в масштабах районного центра численностью двадцать тысяч жителей.

— Опять отвлекаешься.

— Черт, — ругнулся Николенька. — Короче, был в группе участник под ником Оборотень. Он разместил пост о Казачихе. И появился он около двух лет назад. В скором времени у нее появились свои фанаты. И немало. Дело в том, что женщин-маньяков можно пересчитать по пальцам. Кого мы знаем? Эйли Уорнес, которую сыграла красавица Шарлиз Терон в фильме «Монстр»? Помещицу Салтычиху, скончавшуюся задолго до отмены крепостного права?

— Таньку-пулеметчицу, — блеснул знаниями Багров. — Про которую тоже сериал сняли.

— Тут можно сделать скидку на лихие времена. Выживала как могла. После войны вышла замуж, нарожала детей. Жила тихо, никого не трогала. Но от КГБ, конечно, не уйдешь.

— Ты можешь узнать, кто скрывался под ником «Оборотень»?

— Увы, нет.

— Как так? Ты же гений.

— То, что я добыл эту информацию, уже это доказывает. Потому что профайл удален. Как и все посты. Я по следам шел. Что смог — восстановил.

— Выходит, ты ничем не можешь помочь следствию?

— Как это? Я предоставил ему информацию.

— О том, что кто-то был в курсе деяний Казачихи, делился ее историей в Сети и находил тех, кто считает это интересным? — Багров подошел к Николеньке и шуганул его со своего кресла. — Ты отнял у меня полчаса. Мог бы уложиться в пять минут. И не являться сюда, а сообщить обо всем по телефону…

«Бэтмен» обиделся, но в бутылку не полез. Развернув к себе ноутбук, буркнул:

— Мы с тобой сейчас создадим аккаунт, с которого выйдем в группу. А лучше несколько. Один с ником «Оборотень». И поднимем бучу, громко заявив о Казачихе.

— Ты же сам сказал, что вся инфа о ней удалена.

— Подкинем новую. Если у Казачихи появился подражатель, то это либо Оборотень, либо кто-то из тех, кто вел с ним активную переписку. И он отреагирует. В онлайне я его не проморгаю.

— Отныне мой герой — Николай Бурмистров, — примирительно улыбнулся Багров.

— Я — Бэтмен, — выдохнул тот, изменив голос до томного баритона.

Роман одобрительно кивнул и вернул на стол кексы. Пусть Бэтмен кушает.

Глава 7

Не нравился ему этот Павел…

Шаху тоже. Кот хоть и не отличался добродушным нравом, но до этого никого просто так до крови не кусал.

Гриша ехал в машине вместе с Ластиком. Тот был за рулем. Он водил их служебную машину и сейчас вез друга домой.

— Тебе Паша странным не показался? — спросил у Григория Ластик. У них как будто мысли сошлись.

— Если честно, то да.

— На маньяка похож.

— Чего? — опешил Гриша. Что бы он ни придумал о Павле, это никак не вязалось с версией Ластика.

— Ты глаза его видел? А руки?

— Что с ними не так?

— Они суетливые. Еще дед говорил: тот, кто вечно что-то теребит или дергает, — неврастеник.

— Но не маньяк же.

— Напоминаю о глазах.

— Грустные, и только. Человек ребенка потерял.

— Нет, что-то с ним не так.

— Не ты ли с ним щебетал, как с лучшим дружком? Видел я, как вы общались.

— Не ревнуй, — хохотнул Ластик. — Я просто был приветлив. А он слишком любопытен. Пока Шах его не цапнул, я не заподозрил неладного.

— Ты же его терпеть не можешь.

— Кот твой — существо препротивное, но справедливое. Просто так бросаться не будет. Из вредности поцарапает или прикусит, да. Но чтоб в палец вгрызться… Может, этот Павел издевался над ним в наше отсутствие?

— Тогда у него были бы на теле царапины. Шах себя в обиду не даст. Да и с чего бы этому мужику мучить животное?

— Маньяк он, говорю тебе. Именно в таких тихих омутах водятся черти.

— Так, ладно, — заявил Григорий. — Тогда скажи, в чем проявляется маниакальность Павла?

— Он мучает и убивает животных. Поэтому прибился к питомнику.

— В таком случае он живодер, и только.

— Их, к счастью, сейчас тоже подвергают уголовной ответственности…

— А в чем он проявлял любопытство? — перебил его Гриша.

— Я уже не помню. Просто очень много вопросов задавал.

— Они касались животных?

— Нет, людей.

— Тогда какого хрена ты мужика к живодерам причисляешь?

— Просто мне страшно представить, что он мучает и убивает нас, человечков. — Ластик покосился на друга. — Ты только не пузыри, послушай. Многие маньяки начинали с животных. Их легче поймать, убить и схоронить. Когда они входили во вкус, то переключались на себе подобных.

Тут в кармане штанов Ластика затренькал мобильный. Он достал его и начал разговор. А Гриша, отвернувшись к окну, стал вспоминать…

Кочевая жизнь его разочаровала. Не было в ней никакой романтики. Мотаться по электричкам, через раз мыться, спать или на вокзале, или в съемной комнате у каких-нибудь бабок, ошивающихся там же, питаться готовой едой, от которой изжога, — это не кайф, а мука. Привыкший к комфорту Григорий пытался убедить себя в том, что бытовые проблемы — ничто по сравнению со свободой, пока его не побили на каком-то полустанке нанюхавшиеся клея малолетки. Настоящие бродяжки, а не идейные, как он. Они отобрали у романтика деньги, куртку, ботинки. До этого Гришу уже пытались ограбить и пару раз вышвыривали из электричек, но не обирали и не били ногами в живот. Когда он заявил на своих обидчиков, полицейские провели с ним разъяснительную беседу. Сказали, что поймать их вряд ли удастся, поскольку они постоянно перемещаются, велели радоваться тому, что так легко отделался, и настоятельно рекомендовали завязывать с путешествиями и возвращаться домой. Документы остались целы, кредитка тоже, хоть сейчас покупай билет в купейный вагон и поезжай, как человек, в родной Питер.

Но Гриша не собирался так легко сдаваться. Да и не ждали его дома. Пути назад нет, только вперед. Но теперь он будет осмотрительнее и осторожнее. Никаких дорогих вещей, наличных, разве что мелочь. Никаких полустанков и ночевок у сомнительных вокзальных бабушек. Никакого доверия к незнакомым людям. Гриша еще думал завести собаку, большую и грозную, но ограничился газовым баллончиком.

Он проехал по Золотому кольцу. Побывал в Нижнем Новгороде, Чебоксарах, Казани. Вниз по Волге не стал «сплавляться» — деньги закончились. Оказалось, не так их у него и много, хотя копил пару лет на машину. Теперь даже на ночлег денег не хватало. Когда наступила осень, Гриша стал думать, как жить дальше. Думал вернуться в Питер. Не к семье, а в город. Там все родное, легче устроиться. Но это все равно что признать свою неправоту. Значит, все зря!

Жалел ли Гриша о том, что сбежал из дома? Да, и еще раз да. Не хотел себе в этом признаваться, но от правды не уйдешь. Подумаешь, обманывали родные. Для его же блага. И для него же делали все остальное. Сейчас бы Григорий Матросов уже на своей тачке рассекал, возможно, занял бы более высокую должность. Как вариант, съехал бы от деда, бабушки и мамы и делал бы что хотел в свободное от работы время. Но когда голос разума замолкал, Гриша слышал другой… Откуда он шел, от сердца или задницы, которая искала приключений… Но голос говорил, что он все сделал правильно. Лучше прожить трудную, но яркую жизнь, чем благополучную, но скучную.

То, где Гриша оказался в конце сентября, было не то чтобы чудом, но явлением случайным. Он не собирался оседать в Звенигороде. Заехал собор посмотреть, в котором сохранились росписи Андрея Рублева. Но, переходя улицу, попал под колеса мотоцикла с коляской. Очнулся в избе. Над ним пожилая женщина склонилась. Баба Маня. Ее внук Гришу сбил. Напился пьяным после ссоры с невестой, сел за руль да помчался предполагаемому любовнику избранницы своей морду бить. Когда под колесами его мотоцикла человек оказался, перепугался. Загрузил того в коляску, к бабке отвез, чтоб выходила. А сам дал деру из города. И от греха подальше, и от неверной невесты. Старушка когда-то медсестрой в местной больнице работала, могла первую помощь оказать. И оказала. Отделался Гриша ушибами, ссадинами да переломом одного ребра. Бабуля без рентгена это определила, туго его запеленала, прописала постельный режим и обезболивающие.

Гриша быстро поправился. Хотел дом бабули покинуть, да видел, как тяжело ей одной. Внук, даже когда присутствовал, мало помогал. Ленив был и охоч до выпивки. А изба потихоньку разваливалась, забор кренился, сад зарастал. Решил Гриша помочь бабе Мане. Назвать себя мастером на все руки он не мог, но кое-что умел. Спасибо за это деду. Не только закалял внука, но учил вбивать гвозди, пилить, строгать. К зиме Гриша привел в порядок и дом, и забор, и огород. Отблагодарил спасительницу, в общем. И готов был уехать, но баба Маня не хотела парня отпускать. Поэтому нашла Грише работу на лыжной базе. Ничего сложного, выдать спортинвентарь, принять и содержать его в порядке. Платили за это немного, но стабильно. Кормили обедом. И Гриша решил остаться на зимовку.

Лыжами до этого он не увлекался. Катался, да. Но нечасто. Какой в Питере снег? Но в Звенигороде, а точнее, его пригороде, где располагалась база, были замечательные трассы. Гриша полюбил лыжи. И мог укатить на них так далеко, что обратно приходилось возвращаться на автобусе. Доезжал аж до знаменитой Рублевки. Как-то заплутал. И наткнулся на сгоревший дом. Он стоял на окраине богатой деревни. Всего в пяти километрах правительственные дачи, рядом шикарные особняки нуворишей, а тут как зона отчуждения. Обгорелый остов некогда большого и красивого дома, почерневшие сосны, клыки столбов, к которым крепился забор. Пожар случился не одно десятилетие назад, это ясно по состоянию построек и территории. Земля в этих краях на вес золота. Интересно, почему ее еще не продали? Можно снести руины, выкорчевать погибшие деревья и посадить новые…

Гриша снял лыжи, прислонил их к одному из столбов и пошел к дому, а точнее, к тому, что от него осталось.

— Ты кто такой? — услышал он хриплый мужской голос.

— А ты? — ответил вопросом на вопрос Гриша. Хотя уже решил, что это сторож.

— Живу я тут. И соседи мне не нужны.

Тут же перед ним вырос мужичок. Гриша тут же окрестил его про себя Хоббитом. Рост в нем был от силы сто шестьдесят сантиметров. Ступни огромные из-за валенок сорок пятого размера. Уши из-под шапки торчат. А лицо доброе.

— Я посмотрю и уйду, — сказал ему Гриша.

— На что тут смотреть? Не царские палаты, даже не помещичья усадьба, обычная дача дохлого коммуняки… — В грязной руке бомжа была зажата эмалированная кружка. От нее шел пар.

— Угостишь чаем?

— Бухнуть дашь?

— Нет с собой. Могу сотку подкинуть.

— Мало.

— Больше нет.

— Ладно, пошли.

Он повел Гришу к дому. Но они в него не вошли. Обогнули и оказались у ямы или тоннеля глубиной метров пять.

— Лезь.

— Это был канализационный люк?

— Нет. Подпол под пристройкой. Она дотла сгорела, а он только немного обвалился.

— Давай ты первый.

— Не доверяешь? Это правильно.

Хоббит нырнул в дыру. Когда Гриша присмотрелся, увидел лестницу, сколоченную кое-как из разномастных досок.

— Давно ты тут обитаешь? — спросил он у бомжа, когда спустился в яму вслед за ним.

— Несколько лет. Пять, семь, я точно не помню.

— Долго.

— Да уж, — хохотнул он, обнажив пару крепких клыков и несколько гнилушек. — Никто, кроме меня, не смог тут задержаться дольше чем на несколько ночей.

— Почему?

— А ты что, не знаешь, чей это дом?

— Нет.

— Ну да, ты молодой, да и не местный. Где тебе знать, чем знамениты эти развалины?

— Расскажешь?

— Сотню гони.

Гриша достал из кармана купюру. У него была еще одна такая же, но он рассчитывал расплатиться ею в автобусе.

— С тебя чай, — напомнил он.

— Ща.

Хоббит разворошил угли в допотопной печке-буржуйке. Сразу стало теплее и уютнее. Гриша даже подумал о том, что не так уж плохо устроился его новый знакомый. Натаскал старых одеял, на пол матрас кинул, тоже видавший виды и, судя по запаху, не раз обмоченный, но, вполне возможно, это сделал сам обитатель «апартаментов».

— Тут была дача члена президиума ЦК КПСС Петровского, — сообщил Хоббит. — Нет, дали ему ее, когда этот член еще не вырос до солидных размеров. Был писюном. Поэтому она на отшибе. Но когда он в силу вошел, не захотел ничего менять. Ему тут нравилось. Тихо, уединенно даже сейчас, а уж в те годы… Считай, как в сторожке жили! И дом обжит. Тут дочка его постоянно обитала. Клавка. Я ее помню. Родом я из соседней деревни, а мать моя коров держала, курей и продавала молоко да яйца местным обитателям. Я у нее на подхвате был. Конечно, мы не с самими членами общались, с прислугой. У всех коммуняк были и уборщицы, и кухарки, и няньки. Тут всем заправляла Римма Петровна. Домоправительница. А по совместительству любовница Петровского. Тетка так себе, ничем не примечательная внешне, но душевная. Вот есть такие бабы, в которых доброты столько, что за ней остального не замечаешь. Мне не доставались такие, но я знаю, они есть. У меня жена-курва, дочка в нее пошла. Вытурили меня из собственного дома. Продали его буржуям, себе по хате купили в Москве, а я вот тут…

— Давай об этом позже? О Петровских послушать хочется. И чаю.

— Да подожди ты. Вода греется, не видишь? — Бомж ткнул пальцем в чайник, который водрузил на печку. — В общем, Клавдия тут большую часть времени жила. И дочка Риммы.

— Она была замужем?

— Да, за водителем Петровского Андрюхой Казаковым. Тезкой Петровского. Дочку Ларкой звали. Фамилию она носила Казакова. Но ходили упорные слухи, что родила Райка ее от хозяина. Потому что муж ее был всем в округе известен как любитель мальчиков. Ко мне лично в трусы залезть пытался, да я в деревенских драках закаленный, сразу ему кулаком в глаз зафигачил. Вскоре он пропал. Развелся, уволился, мы больше о нем и не слышали. Клавка с Лариской меня старше были. Я на время потерял их из виду. У меня ПТУ, армия, потом универ.

— Ты учился в университете? — поразился Гриша.

— Три курса. И мог бы окончить, если б не курва, с которой встречался. Залетела, заставила жениться, а потом понеслось — мало денег, ты не можешь обеспечить… Вкалывал как мог, да ей все мало было. Ввязался в криминал, сел через несколько лет… А когда вышел — дом продан, я бомж. — Чайник закипел, Хоббит снял его с «буржуйки». — Тебе что заварить? — спросил он.

— А есть выбор?

— Да. Могу шиповник, смородиновые листья, багульник. Или обычную «Принцессу Нури».

— А можно «Нури» с листьями?

— Ты не в ресторане!

— Тогда обычный чай.

— Если накинешь, сделаю все в лучшем виде. Даже варенья дам. Я тут отрыл под завалами банку. Крышка поржавела, но чего с засахаренной малиной будет?

— Нет у меня денег, сказал же.

— Жмот ты. — Мужик насыпал в кружку заварки. Залил ее кипятком. — А дом этот сгорел знаешь почему?

— Откуда?

— Подпалили его.

— Кто? И зачем?

— Один деревенский, наш, из Макеевки, за это отсидел. Но не он пожар устроил. А кто — неведомо. Но зачем, все в округе знают… — Старик замолк и принялся сверлить Гришу многозначительным взглядом.

— Я молодой и не отсюда, — напомнил ему тот. — С деревенскими легендами прошлого века незнаком.

— Тут захоронены тела пострадавших от рук серийного убийцы мужчин и женщин! Это проклятое место. Такие предают огню!

— В этих краях орудовал маньяк?

— О да.

— И кто это был?

— Дочка большого члена Петровского.

— Клавдия?

— Сначала думали, что да. Она как мужа похоронила, так с цепи сорвалась. Не сразу — траур выдержала, но через несколько месяцев пустилась во все тяжкие. Мужиков, как трусы, меняла. Обычно из Москвы их привозила, но и на местных обращала внимание. Это сейчас тут элита на закрытых пляжах тусует, а когда-то на одни и те же берега приезжали. И они, и мы. Они на своих «Чайках» и «Линкольнах», мы на великах, «ижах» и «Москвичах». Клавдия фигуру имела сногсшибательную. Не по современным меркам. Сейчас или селедки, или кентавры в моде. А у нее тело было крепкое, ладное, налитое. С изгибами, но без перегибов. И купальники она носила интересные. Мужики слюни на нее пускали, но подкатить боялись. Как-никак дочка большого члена. Но она сама не стеснялась проявлять симпатию. Выбирала высоких, мускулистых. Ей нравились брюнеты. Особенно со светлыми глазами. Или наоборот — кареглазые блондины. Клавдия обожала контрасты. Поэтому я, даже если бы в тот момент был на том же берегу, не имел бы ни одного шанса. Я маленький, худощавый шатен с глазами болотного цвета. А вот мой двоюродный брат как раз был в ее вкусе. Под метр девяносто, темно-русые волосы, голубые глаза. Кубики, бицепсы и трицепсы. И хвастался мне, дембелю, рассказывая о том, что имел Клавдию. Но, сдается мне, ничего между ними не было. Да, она его сняла, покатала на своей крутой машине, а когда до дела дошло, брательник себя не проявил.

— В каком смысле?

— Том самом. О нем говорили, что в рост пошел, а не в корень. — И глазами указал на пах. — А ты? Тоже высокий, красивый… Как у тебя с этим делом?

— Давай не будем отвлекаться?

— Без вести пропало пять мужиков и две бабы. Все наши. Не из моей Матвеевки, а из округи. И это за четыре года. Трупов не находили, но уголовные дела велись. Два расследования привели к Клавдии. Один из пропавших был ее любовником на протяжении всего лета — они не скрывались. Он лошадьми занимался. Конезавод тут был. Он при нем. Тощий, кривоногий, но когда на коне — настоящий гусар. Или Д’Артаньян. Потому что Клава, когда каталась вместе с ним, напоминала Миледи. Его вскоре нашли задушенным. Кнутом, он рядом с телом валялся. Та, что считала себя его невестой, тоже куда-то испарилась, но с концами. Но так как Клавдия была дочкой самого Петровского, ее особо не трясли.

— Так это она убивала или нет?

— Не торопись, пей чай. — Бомж подал Грише кружку. А для себя из грязного тюка достал то, что в народе называют фуфыриком: бутылочку со спиртосодержащей жидкостью, купленную в аптеке. — Пару лет было тихо. А потом начали трупы находить. То один, то второй, то третий. Вблизи трассы. Поэтому менты посчитали, что это дорожная мафия шалит. Она и тогда была, в советские времена. Но однажды на пост ГАИ прибежала «плечевая» и заявила, что ее пыталась убить женщина.

— «Плечевая»? Что это значит?

— Шалава, что на трассе стоит. Шлюха, обслуживающая водителей. — Хоббит был удивлен, что Гриша этого не знает. — И на нее якобы напала красивая и хорошо одетая дама. Ей, естественно, не поверили. Но до нашей Матвеевки дошел слух. Судачили… И тут заговорил тот, от которого мы не слышали ничего лет десять. Дядька Качан. Он чудной был и очень суровый. В задницу солью палил всем, кто смел в его сад забираться. Ни с кем он не общался после того, как его жена и дочка погибли в авиакатастрофе. Качан на все свои отпускные им билеты купил, на себя не хватило, отправил в Сочи девочек своих, но… Самолет не разбился. Он при посадке пострадал, когда шасси отвалилось. Многие поранились. Но погибли трое — стюардесса, сидящая у запасного выхода, и два пассажира…

— Понимаю, что тебе одиноко и охота поговорить, но ты не мог опустить эти подробности?

— А ты что, торопишься куда? — недовольно проворчал бомж.

— Да, хотелось бы успеть на последний автобус.

— Издалека, что ли?

— Из Звенигорода.

Мужик присвистнул:

— Занесло тебя… Ладно, буду краток. Качан когда-то по молодости крутил с Клавой. Еще до женитьбы. И якобы очень он ей нравился. Да и она ему. Но он понимал, что ничего серьезного не получится, кто она и кто он, и переметнулся на Лариску. Она ему с первых дней глазки строила, но Качан до поры делал вид, что этого не замечает. Встречались тайно. На этом Лариска настаивала. Якобы ей было стыдно за то, что она у Клавдии кавалера увела. Как-то в лесу они кувыркались. Лара сверху была и вдруг как кинется Качана душить. А глаза бешеные! Но он здоровенным парнем был, шея как у быка, стряхнул ее. Девка тут же в себя пришла. Стала что-то лепетать о том, что читала об удушении как о приеме, усиливающем удовольствие. И Качан вроде поверил, но бросил Ларку. Потом женился и думать о сестрах забыл…

— Выходит, Лариса Казакова была маньячкой?

— Казачиха, так ее прозвали. У нас в Матвеевке до сих пор о ней судачат. Много еще тех, кто ее помнит.

— А дом пожгли зачем?

— Казачиха в нем обитала. Заманивала к себе мужиков, трахала, а потом глотки пережимала. Трупы тут же зарывала.

— Она была великаншей?

— Нет, средней.

— Как тогда она умудрялась справляться с мужчинами? Качан же ее стряхнул. А остальные что, слабаками были?

— Подпаивала она мужиков. А с бабами и так справлялась. Сильной была — спортивной гимнастикой занималась, ну знаешь, на брусьях там крутилась, на бревне… — Хоббит хлебнул своего пойла и скривился. Гриша не представлял, как он мог пить бурду, которая даже пахла так отвратительно, что заглушала запах мочи и грязных носков. — Сжечь хотели ведьму вместе с домом. Видели свет в окне, а машина отсутствовала. Что это означало?

— Что?

— Клавка с сыном в городе. А Казачиха дома. Да только оказалось, что малец тут, а бабы в Москве.

— Тут сгорел ребенок?

— Подросток.

— Поэтому это место считается проклятым?

— Ты меня не слушал, что ли? Говорю же, это логово Казачихи. Тут не одна неуспокоенная душа обитает. Мальчишка не беспокоит. А вот остальные призраки… — Поймав скептический взгляд собеседника, Хоббит насупился. — Не веришь? А вот останься тут на ночь, сам узнаешь. Когда пожар был, пострадал не только дом, но и подвал. Все к чертям обвалилось из-за взрыва газа. Расчищать не стали, потому что Петровскому другую дачу выделили. Но все знают, что под руинами могильник. Тех, кого Казачиха сюда заманивала и убивала, хоронила в подвале.

— Откуда все знают? Призраки рассказали?

— Да пошел ты.

— Уже собираюсь. Ты скажи мне, что с Казачихой стало?

— Арестовали ее. Осудили. Вроде вышку дали.

— И папа не помог?

— Преставился он к тому времени.

— А земля эта чья?

— Государственная, наверное.

— Странно, что ее в лихие девяностые никто не заграбастал. Но то, что она все еще бесхозная сейчас, когда тут каждый квадратный метр стоит как квартира в каком-нибудь провинциальном городишке, меня еще больше удивляет.

— Проклятое место, я ж тебе говорю.

— Нынешние чиновники и риелторы даже дьявола не боятся, не говоря уже о духах.

Прикончивший свое пойло Хоббит поплыл. Только сидел бодрый и говорливый, а тут осел и заклевал носом. Гриша допил чай, хоть он и отдавал вениками, и стал взбираться по лестнице наверх. Когда достиг куска фанеры, которая заменяла крышку люка, услышал тихий стон. Обернулся, подумав, что это пьяному бомжу стало плохо, но нет. Тот безмятежно спал. Грише стало не по себе. Он в духов не верил, но испытал нестерпимое желание убраться из этого проклятого места.

…До места, ставшего ему домом, Матросов добрался только ночью. Часть пути проехал на автобусе, остальную прошел на лыжах. Устал смертельно. Но не пошел спать. Предупредив бабу Маню звонком, остался на турбазе. Его не отпускала история Казачихи. Раньше его не интересовали серийные убийцы. Он даже «Молчание ягнят» посмотрел без особого удовольствия. Всего лишь восхитился игрой Энтони Хопкинса и подивился тому, что Джоди Фостер получила «Оскара» за роль Клариссы. Маньячная тема его не зацепила. Персонажи казались не реалистичными. Как Тор или Железный человек. Но Казачиха — не выдумка. Она реальная женщина, убивающая людей в местах, до которых на лыжах ехать полтора часа.

В офисе был компьютер, и он вышел в интернет, чтобы почитать о Казачихе. Но не нашел ни единого о ней упоминания. Какие только серийные убийцы не были представлены, но только не она. Гриша решил, что бомж, которого он прозвал Хоббитом, выдумал эту историю. Но вдруг зацепился взглядом за одну ссылку. Она случайно всплыла. Нажал, перешел, но вылезло какое-то странное окно, за ним реклама, следом требующий регистрации сайт. Так Гриша по «хлебным крошкам» дошел до закрытой группы фанатов неизвестных маньяков. Кто бы мог подумать, что существуют и такие!

Через неделю тесного общения с некоторыми участниками Гриша узнал о том, что бомж Хоббит не врал. В Москве и ближайшем Подмосковье орудовала серийная убийца Казачиха. Но поскольку ее отцом, пусть и незаконным, был очень большой человек, ее история была не просто замята — уничтожена, как второй том «Мертвых душ». Ее все еще помнили, но немногие. Кроме Хоббита и его односельчан, еще несколько человек. Среди них совершенно точно была сестра Ларисы Клавдия и… Человек под ником «Оборотень». Кто за ним скрывался, Гриша так и не смог узнать. Он пытался вывести его на откровенность, но где там. Иногда ему казалось, что это сама Казачиха ведет диалоги в Сети. А почему нет? О том, как сложилась ее судьба, не было никакой информации. А Оборотень как будто знал, но скрывал.

Гриша сам не заметил, как стал одержимым тайной Казачихой. Ему хотелось докопаться до правды. С тех пор как он вынудил близких вывалить скелеты из шкафов и узнал семейные секреты, его было не остановить. Как агента Малдера из любимого сериала его детства «Секретные файлы».

…Истина где-то рядом, твердил себе Гриша и стремился ее познать.

Он доработал до конца февраля и уехал в Москву. Хотя ему было хорошо с бабой Маней. Спокойно. У них и животные были — кот, собака, поросенок. Планировали завести теленка по весне. Но Гриша сорвался в столицу, потому что там жила Клавдия Андреевна Петровская. Он не был компьютерным гением, но смог узнать, где она живет. Это оказалось не самой сложной задачей.

За Петровской Гриша следил несколько дней. Прикидывал, как с ней познакомиться, пока не узнал, что она сдает комнату. Набравшись смелости, просто заявился к Клавдии. Сказал, адрес дал один знакомый. Попросил показать комнату. Та не отказала. В принципе келья Гришу устроила. Да, не хоромы, но ему приходилось спать в комнатах похуже. Смутила цена. Она была небольшой для того района, в котором находился дом, но Гриша пока не имел работы, к тому же привык к провинциальным ценам и был шокирован. Но что не сделаешь для того, чтобы приблизиться к разгадке тайны. Взял заем в шарашке, где для его получения достаточно паспорта, и въехал.

Первое время Гриша жил ожиданиями чуда. Он не спускал глаз с Клавдии Андреевны. Проверял ее почту, следил за ней, даже проникал в хозяйскую комнату. Но ничего. Петровская не общалась с Казачихой. И ни с кем другим вообще. В ящике — счета да реклама. Выходы из дома в магазин и филармонию. В комнате минимум вещей и никаких фотографий, дневников, памятных вещиц. Если не считать антикварных сережек с крупным жемчугом и остатков старинного китайского сервиза, в доме Петровской не было намеков на то, что когда-то она жила как принцесса. Где драгоценности, меха, произведения искусства? Ее отцу наверняка дарили кучу всего в те годы, когда он был у руля. Гриша решил, что в девяностые Клавдию Андреевну облапошили. Привыкшая ко всему готовому, она растерялась, оказавшись в новых условиях и без поддержи всесильного родственника, и либо вложилась в МММ и все потеряла, либо доверилась черным риелторам, либо пустила в свою постель брачного афериста.

Прошло где-то полгода, когда Гриша понял, что через Клавдию он ничего не узнает. И тогда предложил Оборотню план…

Через несколько дней в парке на территории закрытой на реновацию веранды нашли труп со следами удушения!

— Гринь, ты понял, что я сказал? — услышал Матросов голос Ластика и дернулся. Он выпал из реальности и испугался так, будто мыслил вслух.

— А? Чего?

— Ты где витаешь вообще?

— Извини, задумался. О чем ты говорил?

— Кристина погибла.

— Какая?

— Из группы «Меле». Помнишь этих девочек, исполняющих гавайскую музыку?

— Да, конечно.

— Кристина — с зелеными дредами.

— И что с ней случилось?

— Убили ее.

— Какой кошмар.

— Да. В голове не укладывается…

— Кто звонил?

— Ее подруга, Алоха.

— У нее какого цвета были дреды?

— У нее стрижка в стиле «афро». А еще пирсинг на губе, в носу, в бровях.

— Играла на укулеле, — припомнил Гриша.

— Между прочим, Павел интересовался ими сегодня. Все расспрашивал, что за девушки на фото, которое висит в офисе. Особенно его волновала Кристина. Тебе это подозрительным не кажется? — Гриша пожал плечами. — Я повторяю, мутный тип! Может, на него в полицию заявить?

— И что сказать? Он такой тихий, что в его омутах явно водятся черти? А в качестве свидетеля предъявить Шаха?

— Ладно, с полицией я перегнул. Но из приюта надо его гнать… — проговорил Ластик и тут же чихнул. — Ну вот, точно. Завтра что делаешь?

— Буду отсыпаться.

— И все?

— Приготовлю что-нибудь впрок. Суп, плов, рагу.

— Нам же зарплату еще не давали.

— Займу тысчонку у соседки. Мы друг друга выручаем иногда. — Гриша увидел дом, в котором жил. Подъехали наконец! — А ты чем займешься?

— Пойду на концерт. Помнишь, я звал тебя недавно?

Гриша не помнил. Ластик регулярно его куда-то звал, но тот почти всегда отказывался. Редкий раз давал себя уговорить на вылазку. И всегда разочаровывался. Никто из музыкантов, которых они приходили слушать (друг был ярым меломаном), не запал Грише в душу. В лучшем случае они хорошо играли и пели. Не фальшивили. В худшем — чудовищно лажали, но называли это творчеством. Я художник, я так вижу! А скорее, я музыкант, я так слышу? Да идите вы, ребята. Научитесь сначала в ноты попадать, а потом позволяйте себе свободу творчества.

— Спасибо, что подвез, друг, — поблагодарил Ластика Гриша. — Желаю тебе насладиться концертом.

— У тебя еще есть шанс попасть на него вместе со мной…

— Не воспользуюсь. — Матросов отстегнулся, открыл дверку фургона и бросил: — Пока!

Ластик помахал ему рукой.

Через несколько секунд он уехал, а Гриша направился к подъезду.

Пока шел, вспоминал девушку с зелеными дредами. Но представлял только фотографию со стены, а никак не ее саму. Зато всплыло в памяти лицо Наташкиной подружки Кузи. А еще ее голос. Все же хорошей была девочкой эта Марина… Но слишком хрупкой. Такую страшно разбить, но и интересно. Когда-то в детстве Гриша завладел хрустальным лебедем. Он был выдут известными мастерами, но не представлял ценности, поскольку имел скол. Тонкое и прекрасное изделие вызывало трепет, но и желание попробовать сжать его в руках… Треснет или нет?

Гриша долго собирался с духом, но все же сомкнул пальцы, в которых держал лебедя.

Он хрустнул, затем распался на части. Осколки мальчик замел в совок и выбросил в мусоропровод.

…Оказавшись дома, Григорий первым делом включил компьютер. Зашел на сайт, где когда-то познакомился с Оборотнем. Тот давно удалил свой профайл (они сменили место дислокации), и Гриша заглядывал на знакомую страницу больше по привычке. Остальные члены группы вызывали у него либо омерзение, либо скуку. И тут его ждал сюрприз…

Оборотень вновь появился в Сети!

Часть четвертая

Глава 1

Бабушка сдала в последнее время. Или просто раньше Рома видел ее чаще, вот и не замечал того, как она меняется. Но когда он начал вспоминать, как давно общался с ней не по телефону, а в реальной жизни, сделал вывод, что месяца три назад.

— Отлично выглядишь, бабуля, — польстил он старушке. Она на самом деле держалась молодцом, но лишь потому, что не признавала слабостей. Роман видел, как ей тяжело держать спину прямо, есть аккуратно, не роняя крошки, шутить над тем, что из-за гипертонии приходится себе отказывать в кофе, любимом напитке, а пить вместо него цикорий.

— А ты похудел, — не пощадила Романа бабуля. Он сам знал, что потерял в весе. Это его не красило.

— Ничего, отъемся в отпуске. Возьму себе путевку с питанием «все включено» и буду спать, плавать в море и есть.

— В каком году планируешь? Надеюсь, хотя бы в следующем?

К бабуле Багров заехал поутру. И этот разговор велся за чаем с печеньем «Курабье». Рому пытались накормить яичницей или манной кашей, но он завтракал. Да основательно так. Вчера купил пельменей и сметаны. Две трети пачки на ужин съел, остальные сварил утром. Сейчас они «прыгали» в желудке, и Багров чудом сдерживал отрыжку.

— Как продвигается дело? — спросила бабушка, подлив ему чаю. Руки ее не дрожали, но пальцы левой разгибались плохо из-за артрита.

— Медленно, но верно.

— ФСБ подключил?

— Да. Помнишь Костяна? Мы с ним в школе неразлейвода были.

— Конечно. Зубастый, щекастый, на кролика похожий?

— Сейчас у него голливудская улыбка и литой пресс. Настоящий Джеймс Бонд.

— Вы по-прежнему дружите?

— Нет, не общались несколько лет. Поэтому я и не знал, что он в ФСБ. Иначе сразу бы к нему обратился. Вчера просто звезды удачно сошлись. Костик сам меня нашел. Оказывается, у нас встреча одноклассников намечается, и его супруга ее организовывает.

— Она тоже с вами училась?

— Со мной за партой сидела. Лена — коса по колено.

— Та хорошенькая дурочка? Волос долог, умок короток — это про нее. Списывала у тебя постоянно.

— Я сам давал. Знал, что Костик на ней жениться хочет, вот и помогал. Сам он в школе так себе учился. Но потом взялся за ум, после армии поступил в Высшую школу и теперь, как и я, майор, только ФСБ. А Лена на мастера ногтевого сервиса отучилась.

— В ПТУ, что ли?

— На курсах. Сейчас свой салон имеет, зарабатывает не меньше мужа. А коса у нее по-прежнему длинная. Не по колено, но по лопатки. Смотрятся Ленка с Костей шикарно. И дочка у них очаровательная.

— Откуда знаешь? — удивилась бабушка. — Вы же не виделись, как ты сам говоришь.

— Спасибо соцсетям за то, что мы все еще представляем, как выглядят друзья нашего детства, — улыбнулся Роман. — Там меня Костик и нашел. Мы созвонились. Просто поболтали о жизни, но и о деле поговорили.

— Поможет?

— Обязательно. Мы оба охраняем покой наших граждан, так что это не в дружбу, а ради общего дела.

— Ты эту мысль не теряй. Пригодится для пламенной речи на торжественном собрании, где тебя грамотой будут награждать, — подколола Рому бабуля. — Дело Казачихи уже у тебя?

— Нет… Так мне его и дали. Не наша юрисдикция.

— Да, МВД его и профукало. А у нас, в КГБ, такого не случалось.

— Но именно комитетчик всю кашу заварил!

Бабка раздраженно отмахнулась.

— Я всегда была против того, чтоб ты в ментовку шел. Надо было, как Костик, в высшую школу ФСБ поступать. И жениться на Ленке. Ведь это ты ей нравился в школе. Глядишь, сейчас у тебя бы дочка была.

— Баб, ты опять за свое?

— Почему вы, молодые, никогда стариков не слушаете? — покачала головой та.

— А ты в двадцать-тридцать лет делала это?

— Мне некому было советы давать, — запальчиво возразила старушка. — Отца в 1945-м на фронт забрали, да он в первом же бою погиб. А мать через тринадцать лет от пневмонии умерла. Ему было восемнадцать, ей тридцать, когда они поженились. Ты как будто не знаешь моей биографии…

— Ладно, поехал я, пока не поругались. — Рома решительно встал. — Спасибо за чай.

— Нечего тут губы надувать. Знаю, что раздражаю тебя нравоучениями, но все надеюсь на то, что прислушаешься к бабке и сделаешь счастливым себя, а заодно и меня.

— А с чего ты решила, что я несчастлив?

— Ты в зеркало на себя смотришь хоть иногда?

— Естественно. Я бреюсь через день.

— Худой, измотанный, бледный, грустный. У счастливых людей другие лица.

— Просто нужно отдохнуть. После отпуска меня не узнаешь, — пообещал Роман, — стану щекастым, гладким, загорелым и развеселым. Привезу чачи и гранатов. Может, еще и кавказский акцент, потому что поеду в Абхазию.

— Плохо, когда никто не ждет, — не поддержала шутливого разговора бабуля.

— Тогда возвращайся в свою квартиру и живи со мной. Будешь встречать меня и кормить горячим ужином.

— Так ты вообще никогда не женишься. — Старушка распростерла объятия, чтобы попрощаться с внуком. Она не целовала его, но обнимала, похлопывая по спине. — Ты уж не обижайся на меня. Знаю, брюзжу много.

— Обожаю тебя. — Рома чмокнул бабулю в макушку. Когда-то она была высокой. Или казалась ему такой? Сейчас она доставала внуку до подбородка. — Давай на рыбалку рванем в выходной?

— Сейчас выходные.

— Но не у меня.

— А у тебя их не будет в ближайшее время. Полноценных, по крайней мере. А уж если ехать, то с ночевкой.

— Обещаю, как только освобожусь, свожу тебя туда, где ты в позапрошлом году наловила мешок судаков.

— Знатный фарш из этой рыбы получается. Хочешь — котлеты лепи или фрикадельки, хочешь — начинку для пирогов и пельменей делай…

Лучше б она не вспоминала о пельменях. У Романа в желудке тут же подпрыгнули те, что он съел за завтраком, и он смачно рыгнул.

— Фу! — Бабушка поморщилась. — Как не стыдно?

— Прости, не удержался. А вообще, во многих странах отрыжка считается нормой.

— В некоторых какают прямо посреди улицы. Где приспичило, там и сходил. Но мы так не делаем.

Тут зазвонил телефон Романа. Он достал его и глянул на экран. Митя Комаров.

— Я уже еду, — сказал он, ответив на звонок. — Буду минут через двадцать.

— Ты где сейчас?

— Недалеко от родительского дома.

— Разворачивайся. Я пришлю тебе адрес, по которому ты должен прибыть в ближайшее время.

— А что там?

— Убийство. — И через паузу: — Еще одно.

— Только не говори мне…

— Да, Роман, задушена еще одна девушка. Струной. Маньяк вошел во вкус.

Бабушка услышала его слова и сдавленно ахнула, прикрыв рот ладонью.

— Еду, — бросил в трубку Багров и, еще раз чмокнув старушку, заспешил к двери.

— Будь осторожен, — крикнула она вслед.

* * *

Багров допил воду и, смяв опустевшую бутылку, швырнул ее в урну. Не попал. Пришлось подходить, поднимать и повторять попытку. Со второй пластиковая полторашка угодила на дно мусорки.

— Он что, дебил? — прорычал Роман.

— Кто? — поинтересовался Митяй, оторвав взгляд от планшета, в котором фиксировал данные по новому делу.

— Наш неожиданно появившийся подозреваемый — Гриша Матросов.

— Не знаю. Я с ним незнаком.

— Пахнет грандиозной подставой.

— По-моему, дерьмом. — Митя повел носом. — Да, где-то поблизости навалена куча.

Очередной труп был обнаружен возле мини-рынка. Недавно эти рынки облагородили, и они теперь выглядят пристойно, но только на первый взгляд. На самом деле ничего, по сути, не изменилось. Та же полулегальная торговля, воришки, маргиналы, ошивающиеся поблизости. Между контейнерами с товаром, где кое-кто справлял свою нужду, поутру нашли мертвую девушку. Она торговала на этом рынке. Но иногда, чтобы подкалымить, принимала «левый» товар. А его привозили после закрытия. Часто ночью. Тогда-то ее и убили.

О том, что покойная девушка была знакома с Григорием Матросовым, сообщила его соседка Наталья. Она же коллега жертвы. Ее, как и остальных, опрашивали, и это всплыло. Опера не обратили бы на этот факт внимания, если бы не выяснили вчера, что с Дарьей и Кристиной, предыдущими жертвами душителя, он тоже был знаком. И все четверо увлекались музыкой. Двое пели, двое, включая Матросова, играли на гитаре.

— У парня диплом о высшем образовании, — продолжил Роман. — Он не алкаш и не наркоман. Разве человек с мозгами и без зависимостей будет вести себя столь глупо?

— Диплом не доказывает наличие мозгов. А зависимости бывают разными. Не только от алкоголя и наркотиков.

— Если ты опять выводишь меня на маньячную тему, то хочу тебе напомнить о том, что тот, кого мы ищем, до этого был очень осторожен.

— Сорвался.

— Нет, что-то тут не так. Нам как будто на блюдечке подносят подозреваемого. Давай-ка еще раз с этой Наташей побеседуем. Позови ее. И водички захвати, пожалуйста.

— Ты выпил полтора литра.

— Да, но жажда все равно мучает. Зря пельмени ел.

— На завтрак? Ты даешь…

— Что есть, то и ем.

— Каждый уважающий себя холостяк должен уметь готовить омлет.

— И не забывать покупать яйца для него.

— Жениться тебе надо, Романыч, — покачал головой Митяй и ушел за Натальей.

— Ты в сговоре с моей бабулей, что ли? — крикнул ему вслед Багров. — Ты, между прочим, старше меня, но тоже не женат.

На это замечание Митяй ничего не ответил, а меньше чем через минуту вернулся с Натальей. Про воду он, похоже, не вспомнил.

— Я чего подумал, — сказал он. — Пока ты с ней говоришь, я к Петровской схожу.

— К ней или к Матросову?

— К ним. Обоих опросить надо.

— С ним аккуратнее…

— Ты же не веришь в его причастность.

— Я сомневаюсь, но допускаю ее.

— Схожу на разведку. Скоро вернусь. Без меня не уезжай.

Роман кивнул. После этого подошел к Наталье. Девушка сидела на ящике, обхватив себя руками. Ее трясло. Не от холода, на улице стояла жара, а на нервной почве.

— Так вы говорите, Марина была у вас в гостях и ваш сосед играл ей на гитаре?

— Не ей — мне. А Кузя пела. Очень красиво, я не думала, что она так может… — И снова завела старую шарманку: — Потом ее мужик стал Маринку унижать при всех, я вступилась, мы поругались. Если б я знала тогда…

Именно в этом сумбурном рассказе и всплыло впервые имя Григория Матросова.

— Успокойтесь, Наталья, прошу вас. От вас сейчас многое зависит.

— От меня? — удивленно протянула она, уставившись на Багрова бледно-голубыми глазами, вокруг которых размазалась косметика. Девушка явилась на работу, как всегда, тщательно накрашенной, но от слез макияж потек, и подводки превратились в синяки. Багров достал из кармана платок и протянул ей. Хотел посоветовать ей вытереть лицо, но Наталья смачно высморкалась. — Чем я могу помочь следствию? Я готова.

— Пока у меня к вам лишь вопросы. Ваша подруга до этого бывала у вас в гостях?

— Нет. Сталин… Клавдия Андреевна, хозяйка… сама никого не приводит и нам не дает. Не скажу, что запрещает, но ставит жесткие условия. А что это за посиделки с друзьями, если ни музыку громко включить, ни посмеяться и расходиться нужно до полуночи?

— То есть Марина с Григорием познакомились у вас на дне рождения?

— Да.

— Но когда он заиграл, она запела? — Наталья кивнула. — Попадала в ноты, не перевирала слова?

— Композиция известная.

— Какая?

— «Отель Калифорния».

— Она же на английском?

— Да. Но Кузя его учила. По самоучителю. Мы журналы в свободное время листали, а она — старый, еще с советских времен, учебник.

— А если допустить, что Гриша с Мариной уже были знакомы и репетировали дуэт?

— Не были.

— Почему вы так уверены?

— Я бы знала. Мы тут, на рынке, друг у друга как на ладони.

— У всех нас есть свои секреты.

— Может быть. Но парень Кузи работает здесь же. Как бы она от него утаивала знакомство с другим мужиком?

— Они телефонами не обменивались?

— Кто? — Она слушала Багрова вполуха и постоянно отвлекалась на свои переживания.

— Ваш сосед и подруга, — терпеливо разъяснил он.

— С чего бы? Даже у меня его номера нет. Я спросила, когда он только въехал, но получила какой-то невнятный ответ, типа, симка питерская, как подключит московскую, тогда и скажет номер. Но я поняла, что Гришаня просто не хочет его давать. Он из Питера уехал задолго до того, как оказался в Москве.

— Откуда вы знаете?

Она смутилась, но ответила честно:

— Я имела виды на Гришу. Когда он въехал, я так обрадовалась. В кои-то веки судьба свела меня с нормальным парнем. Да, он не принц — нищеброд, как и я, но симпатичный, умный, непьющий. И животных любит, а значит, добрый. Таких сейчас пойди поищи. В общем, я решила, это судьба, и стала предпринимать попытки к сближению. Но Гриша — броня. Мне стало обидно. Не такая я уж и плохая, чтоб меня не замечать. Решила, есть у него кто-то. Или был, да разбил сердце вдребезги. Мне нужно было узнать правду, и я принялась не то чтобы за ним следить… Всматриваться в него.

— И какие выводы сделали?

— Мутный он. Непонятный. Сидит всеми вечерами за компом, но не зарегистрирован ни в одной из соцсетей. В интернете нет следа моего соседа Григория Матросова.

— Имеет фейковые страницы. Многие так делают.

— Женатые дяденьки, желающие в Сети подцепить телочек?

— Не обязательно. Я неженатый дяденька, но имею закрытую страницу лишь со своим именем. Чтоб посторонние не лезли.

— И часто зависаете в Сети?

— Практически не бываю.

— А Гриша там живет. Тут он среди ночи домой вернулся. Разбудил нас со старухой, так бы не узнали — он иногда дома не ночует, но только по выходным. Я подумала, бабу завел. Не поленилась, прошерстила все известные сайты, нет его нигде.

— Когда это было?

— Во вторник.

Как раз тогда, когда убили Кристину.

— В каком он был состоянии?

— Обычном. Гришаня будто робот, запрограммированный на одни и те же эмоции. Он как Терминатор из второй части. Сдержанный, но обученный некоторым вольностям. Помните «Аста ла виста, бэби!»?

— Люблю фантастику, — не сдержался Роман. — А на «Терминаторах» я вырос.

— Марину правда струной задушили?

— Будет ясно после экспертизы, — нейтрально ответил Роман.

— На Гришиной гитаре не хватало трех струн. Вы ведь не просто так о нем расспрашиваете, да? Думаете, это он?

— Вы же сказали, он играл на ней.

— Да. Но за день до этого на ней не хватало струн. Трех.

— Каких именно?

— Толстой, тоньше и следующей. Я не разбираюсь, где там до-ре-ми… Никогда не играла.

Всех девушек задушили «басом». То есть самой толстой струной. Другие просто порвались бы.

— А еще я видела кровь, — продолжила Наталья.

— На гитаре?

— Нет, на штанине Гриши. Во вторник. Он сказал, кетчуп. Может, и так, но было похоже на кровь. — Она передернулась. — Можно, я пойду? Совсем мне нехорошо, отпрошусь у хозяина…

— Да, идите. В понедельник к следователю подъедете. Все, что мне, ему расскажите. Сейчас адрес дам, по которому надо явиться… — Роман записал на бумажке адрес и протянул его Наталье. — Снизу мой телефон. Если что вспомните, звоните в любое время.

— Хорошо. — Она встала. — А можно вопрос? Личного характера.

— Валяйте.

— Почему вы не женаты? Симпатичный, видно, что положительный.

— Что за день-то сегодня такой? — возопил Рома. В сговор с бабушкой вошли даже посторонние люди. — Не встретил идеал. Такой ответ вас устроит?

— Мой брат работает на судне матросом. Уходит в длительное плавание. Он не большого ума парень, страшный грубиян, и его любимая поговорка: «За неимением поварихи трахаем повара».

— Предлагаете мне переключиться на мужчин?

— Нет же, — усмехнулась Наташа. — Работай с тем, что имеешь, майор. Твори. Лепи. Главное, чтоб глина была хорошей. Остальное от мастера зависит.

И ушла, оставив Багрова в размышлениях. Может, она и права? Люба — не такая уж и плохая глина. Но тут же вспомнил, что она до него спала с Митяем, а после переспит еще с кем-то, и отбросил эти мысли прочь.

Глава 2

Клавдия торопливо шла от магазина к дому. Она купила мороженого и не хотела, чтобы оно растаяло, превратив хрустящий рожок в размокшую вафлю. Именно в нем самый цимес.

— Госпожа Петровская, — услышала она оклик и мысленно выругалась. Кому она понадобилась на сей раз? — Клавдия Андреевна, постойте…

Пришлось притормозить, а она так старательно делала вид, что не слышит. А тут слышит, как нарочно!

— Здравствуйте, — поприветствовал ее молодой мужчина. Клавдия узнала его, Комаров-младший, опер уголовного розыска.

— Вы ко мне? — спросила она.

— И да и нет.

— Я услышала только «нет» и пошла себе… Всего хорошего!

— Мне нужны и вы, и ваш квартирант.

— Гриша? — удивилась Петровская. Комаров кивнул. — А он-то зачем?

— Давайте поднимемся в квартиру, я вам все объясню.

Прощай, лакомство! Мороженое уже размякло. Если его сейчас в холодильник отправить, вафля точно потеряет свою хрусткость. Но не есть же при полицейском. Еще поперек горла встанет.

Когда они вошли в квартиру, Комаров сразу попросился в уборную. Клавдия указала направление, хотя тот и без нее знал, куда идти, а сама зашагала в кухню. Там достала мороженое, сорвала с него обертку и вгрызлась в кончик вафельного рожка. Обкусав его, немного успокоилась и убрала остатки лакомства в морозилку. Потом достанет, вывалит в пиалу и польет абрикосовым вареньем. Его она купила у бабули, что торговала на мини-рынке, где работала Наташка. Петровская иногда прогуливалась до него, чтобы приобрести свежей зелени, домашней сметаны, специй из Средней Азии.

— А где ваши жильцы? — услышала она голос визитера.

— Не имею понятия.

Комаров прошел в кухню. Уселся на табурет. Клава ожидала, что попросит воды, но нет.

— Что вы можете сказать о Григории Матросове? — спросил Комаров.

— Ничего.

— Как так?

— Как жилец он меня устраивает. Хотя иногда раздражает, но я вообще людей не люблю, а тех, кто оккупировал квартиру, пусть и с моего согласия, тем более. Гриша доставляет минимальные неудобства. Он терпим. Но вы же им как человеком интересуетесь? — спросила Клавдия. Комаров кивнул. — Я не знаю, какой он. Мне все равно. Мы практически не общаемся.

— Клавдия Андреевна, вы взрослая, умная, проницательная женщина. Вы формируете свое мнение о каждом, с кем вас сталкивает судьба. А тем более о том, кто оккупирует вашу квартиру.

— Что вас конкретно интересует?

— Все. Он странный малый, да?

— Есть немного.

— Нелюдимый, скрытный?

— Насчет последнего ничего сказать не могу, я никогда не интересовалась его делами. А нелюдимым не назвала бы. Скорее самодостаточным.

— То есть он не имеет друзей не потому, что не ладит с людьми? А просто в них не нуждается?

— Вы о Грише лучше бы с Наташкой поговорили. Это вторая оккупантка. Они общаются друг с другом довольно тесно.

— Между ними что-то есть?

— О, она была бы не против. Только Гриша держится от нее на расстоянии.

— Вы не против того, чтобы я зашел в его комнату?

— Она заперта. Ломать замок я вам не позволю. Только после того, как предъявите ордер.

— Хотите сказать, у вас нет ключей?

— Естественно, нет. Я не нарушаю чужого пространства.

— Позвонить вы ему можете?

— Да. Номер у меня имеется.

— Будьте любезны, наберите его.

— А в чем дело вообще?

— Выяснилось, что Григорий Матросов был знаком с двумя жертвами убийств.

— С девушками, которых задушили? — спросила Петровская. Комаров кивнул. — Они тоже были кошатницами-собачницами?

— Одна пела, вторая играла на флейте. Так что лучше сказать, всех объединила музыка. Но любовь к четвероногим тоже. Обе девушки бывали в приюте для беспризорных животных «Усы, лапы, хвост», где Григорий частый гость. Там и его питомец обитает.

— Кот по имени Шах? Он просил пустить его домой. Да я не позволила. Еще тут мне четвероногих оккупантов не хватало…

— Сегодня еще одна жертва обнаружилась. Недалеко от вашего дома. Мини-рынок знаете?

— Конечно. Там Наташка работает.

— Как раз ее подругу и задушили. И вы ее видели. Она была в квартире.

— Да, к Наташке приходили гости. Но я не знаю кто.

— А Гриша знал. Он был на дне рождения Натальи.

— То есть получается, он имел контакт не с двумя покойницами, а с тремя?

— Именно.

— А что ж ты сразу не сказал? Держал интригу? — Она сунула руку в карман своего кардигана, достала телефон. — Позвоню ему сейчас.

— А я пока попью воды, можно?

— Кран ты видишь.

Клавдия Андреевна набрала номер Гриши. Но он оказался недоступным.

— Не абонент, — сообщила она Комарову.

— Если причастен к убийствам, то не исключено, что сбежал. Вы уверены, что не имеете ключа от его комнаты?

— На сто процентов.

— А если я ее толкну посильнее, а потом вы скажете, что был сквозняк, она распахнулась?

— Ломать разрешу только после предоставления ордера. У тебя все? — Клавдия обращалась ко всем на «ты». Если не сразу, то через пару-тройку фраз. Возраст давал ей эту привилегию.

— Хотел еще кое-что сообщить лично вам.

— Валяй.

— Лариса Андреевна Казакова жива.

— Вот это новость! — Клавдия сделала вид, что удивилась, но особо не постаралась. Ей почему-то казалось, что полиция знает… что она знает. Или скорее догадывается. Телеграмму она послала через случайного человека. Поймала у почты бабулю, предложила ей пару сотен за услуги и данные паспорта. Тут не подкопаешься. — И где Лара находится сейчас?

— В Мордовии. Отбывает наказание в колонии строгого режима. Адрес дать?

— Зачем?

— Вдруг захотите отправить сестре письмо.

— Нет у меня такого желания. — Петровская подошла к холодильнику, открыла его и начала демонстративно доставать с дверки таблетки. Все они были не ее — оккупантов. У Гриши часто болела голова, у Наташки желудок. Вроде молодые, а уже развалины. — Я себя чувствую очень нехорошо сегодня. Лечь хочу. Давай закончим на этом?

— Хорошо.

— Телефон Гриши надо?

— У меня есть. Пробил по базе до прихода сюда.

— Зачем тогда просил меня ему позвонить?

— На тот случай, если он отвечает только тем, кто записан в его телефонной книжке. — Комаров направился в прихожую. — Извините, что побеспокоил. Работа такая. До свидания, Клавдия Андреевна. Хотелось бы сказать «прощайте», но, боюсь, это не последний наш визит.

Клавдия молча провожала капитана до двери. Ей хотелось, чтобы он поскорее скрылся за ней.

— Какая-то вы бледная, — проговорил Комаров, склонившись к своим кроссовкам, которые снял у порога. — Все в порядке?

— Давление упало. Мне просто нужно пилюлю принять и лечь.

Парень обулся, разогнулся.

— Давление, говорите? Тогда зачем вам таблетки от несварения? Простой цитрамон лучше поможет.

Заметил, зараза, что она достала!

Клавдия Андреевна сделала вид, что не поняла намека, выпустила опера, заперла за ним, а потом отправилась в свою комнату. Там она улеглась на кровать, но только чтобы перевести дух. Через пару минут Клава достала телефон и набрала Арсения.

Он трубку не взял.

Не ответил и на два следующих звонка.

— Сдох, что ли? — прорычала Клавдия.

Но раньше времени решила не беспокоиться и отправилась на кухню, чтобы насладиться-таки вкусом мороженого. Она вывалила его в пиалу, полила, как и собиралась, абрикосовым вареньем. Заварила чаю. Со всем этим вернулась к себе. Достала коньяк, стопку. Налила тридцать граммов «Арарата», выпила, закусила. И снова набрала номер Сени.

— Клавдия, какая ты настойчивая, — услышала она. — Я видел, что ты звонишь, но не мог взять трубку.

— Почему?

— Был с семьей.

— Ой, прости.

На самом деле никакой вины за собой Клавдия не чувствовала. Ей сказали — звони в любое время. И вообще… Замуж звали! Потому что она, как дорогое вино, с годами только лучше и прочее…

— Что ты хотела, дорогая?

— Увидеться.

— Хорошо, давай завтра там же.

— Нет, в ближайшие пару часов и где-нибудь в моем районе. Предлагаю кафе «Ностальгия». Оно тихое, потому что дорогое, но не гламурное.

— Что за спешка?

— Сеня, все плохо. И если ты планируешь дожить спокойно и уйти достойно, то собирайся. Я буду ждать тебя в «Ностальгии» в полдень.

Она отключилась. Налила себе еще стопку коньяку. Выпила. Полежав немного, поднялась, стала собираться.

На сей раз она не стала наряжаться. То, как ее воспринимает Арсений, уже не имеет значения.

Все летит в тартарары!

Выжить бы…

И Клавдия верила в хороший исход. Не потому, что была оптимисткой, просто она всегда выходила сухой из воды. Страдали все, кто был рядом, родные, самые близкие… не самые и не близкие, а просто хорошие знакомые.

А Клавдия Петровская шла по жизни. Пусть не смеясь, как думала ее сестра, а плача. И в последнее время не двигаясь вперед, а шагая на месте. Но не падая…

Когда-то очень давно Клаве гадала по рукам цыганка. Не за деньги, просто так. Она была известной артисткой и зарабатывала не ворожбой, а песнями и танцами. Когда та посмотрела на линию жизни Петровской, то присвистнула. Сказала, жить будешь очень долго. Лет сто, не меньше.

— Счастливо? — спросила Клава.

— Когда как, — уклончиво ответила цыганка. — Но пострадать придется.

— Как и всем, — беспечно пожала плечами Петровская.

— Нет, тебе и больше, и меньше, чем остальным.

— Как это?

— Все зависит от тебя самой. Как к сердцу примешь. И если близко, жди болезней. Долго жить не всегда хорошо. Еще бы не хворать…

Тогда Клавдия посмеялась. Все гадалки говорят общими фразами. И плясунья из театра «Ромэн» не была исключением. Но только прожив большую половину жизни (то есть разменяв шестой десяток), поняла, что имелось в виду. Все по-разному воспринимают события. И радостные, и печальные. Клавдия по молодости лет жила на разрыв. Билась в страстях, упиваясь и счастьем, и горем. Ей бывало так хорошо, что аж плохо. И наоборот. Да, и такое случается. Кто-то через страдания получает удовольствие. Не физическое — моральное. К примеру, была у Клавы приятельница. Циркачка. Крутила сальто под куполом цирка. Этому ее родители научили. Били с детства, а как без этого склонного к полноте и лени ребенка заставить не жрать плюшки и заниматься по двенадцать часов? Надрессировали, взяли в номер. Но мать сбежала с мотоциклистом, отец стал пить и однажды не удержал дочку на трапеции. Она два месяца в больнице лежала, потом на ноги вставала полгода. Столько же худела, тренировалась. И снова под купол полезла — отец заставил. А она умирала от страха, поднимаясь на высоту. После представления отдавалась пожилому директору, чтобы он ее родителя не уволил. Ее все жалели. А как иначе? Такая беспросветная судьба. Но однажды свершилось чудо! В циркачку влюбился итальянский актер. Не очень известный, но талантливый и красивый. Он готов был на все ради русской гимнастки. Даже остаться в СССР. Но звал и к себе. Стоял коленопреклоненным на арене с кольцом в руке. А она отвергла жениха. Сказала, не готова все поменять…

Клавдия спросила тогда:

— Он тебе совсем не нравится?

— Я его обожаю, — ответила циркачка и залилась слезами.

И еще несколько месяцев плакала. То есть циркачке нравилось быть несчастной. В этом был ее кайф.

Клавдия тоже этим грешила когда-то. Но три последних десятилетия она провела в анабиозе. Никаких страстей. Самая сильная эмоция — раздражение. Но она не в счет.

…Петровская вздрогнула, услышав, как хлопнула дверь. Она ругала оккупантов, когда они так хлопали. Вылетев в прихожую, Клавдия грозно воззрилась на Наташку. Это именно она явилась.

— Кузю убили! — прокричала девушка.

— Кого? — спросила она, хотя уже поняла, о ком речь.

— Подругу мою. Маринку Кузину… — И, плюхнувшись на пол, зарыдала.

Клавдия не стала мешать Наташке плакать. Взяла губку для обуви, туфли, стала приводить их в порядок.

— Вы ее должны помнить, — прервалась Наташка. — Она была у меня на дне рождения.

— Ничего я никому не должна. — Клавдия присела на табурет, чтобы обуться. — Ты бы встала, выход загораживаешь.

— А вы бы хоть из вежливости сочувствие выразили.

— Тебе от этого станет легче?

— Возможно.

— Брось.

— Я поругалась с ней, дура. Если б знала, что вижу Кузю в последний раз, заткнула бы свой фонтан…

Дослушивать Клавдия Андреевна не стала, сняв сумку с крючка, покинула квартиру.

* * *

Она заказала котлеты по-киевски с картофельным пюре, маринованных опят и стакан кваса. Готовили в «Ностальгии» отменно. И напитки варили сами: компот, морс, кисель. Делали также алкогольные настойки, но Клавдия уже выпила дома коньяку, поэтому отказала себе в «Хреновухе». А она хорошо бы пошла под грибочки…

Арсений опаздывал. Клава не звонила, чтобы справиться почему. Ела, наслаждаясь вкусом простых и привычных блюд. Но когда тарелки опустели, она достала телефон. Однако не успела набрать нужный номер, как появился Сеня.

Сегодня он был без цветов. И костюма. Брючата, рубашка и чудовищная кепка. Смесь «аэродрома» и бейсболки. В ней он походил на гриб подберезовик.

— Прости, опоздал, — выдохнул Сеня, плюхнувшись на стул. — Таксист не местный, заплутал.

— Сейчас вроде все ездят по навигатору. Голоден?

— Нет, только пить хочу.

— Закажи квас, он тут ядреный.

— Нет, я его не люблю. — Он подозвал официанта и попросил принести бутылку минеральной воды. — Так что за срочность?

— Ко мне опять приходили из полиции сегодня.

— Я предупреждал, что они не сразу отстанут.

— Сеня, они ее нашли.

— Уже?

— Плохо ты следы замел.

— Я сделал все что мог.

— Нет, дорогой мой, ты все испортил. Нужно было позволить системе правосудия свершить казнь. Казачиха к сегодняшнему дню уже сгнила бы в могиле. Но она жива и здорова.

— Я не думал, что она долго протянет. «Черная дыра» и не таких насмерть засасывала.

— А Лариску пожевала и выплюнула.

— Да что ты так беспокоишься? Сидит она себе в мордовской глуши и сидит.

— Ты на самом деле тупой или прикидываешься? Менты уже знают, где она. Мне сегодня предлагали адрес колонии, чтобы я отправила на имя сестры какое-нибудь письмо.

— Так взяла бы и отправила. У вас с ней какой-то договор. Ты уверяла, что держишь ее на крючке.

Арсений выхватил у официанта бутылку воды и принялся хлебать ее из горлышка, хотя на столе стояли пустые стаканы.

— Я уже послала ей телеграмму.

— Но я тебе не сообщал адреса.

— Узнала в интернете, когда ты сообщил мне номер колонии, это не сложно. — Сеня прислал ей эсэмэс через несколько часов после обеда в ресторане, потом она позаимствовала ноутбук у Гриши. — Даже такая старая развалина, как я, умеет пользоваться поисковыми системами.

— И что было в той телеграмме?

— Считай, шифр. Никто, кроме Ларисы, не поймет, что это значит.

— То есть все хорошо?

— Ни черта подобного! Казачихой заинтересовались. Ее все равно что воскресили, так что готовься к тому, что она скоро окажется на свободе.

— Но она же будет молчать. Ваш договор в силе, не так ли?

— А он на тебя не распространяется.

— Но если она что-то зачирикает про меня, это коснется и тебя.

— Зачем ей чирикать? Если можно проклевать тебе плешь. Почаще смотрись в двойное зеркало, чтобы увидеть шрам на своем затылке. Казачиха убьет тебя, потому что ненавидит.

— Перестань нагнетать. — передернул плечами Сеня. — Прошло столько лет… Она уже остыла.

— Не зря говорят, что месть — это блюдо, которое подают холодным.

— Я спас ей жизнь.

— Нет, ты снял с себя ответственность за ее смерть. Отправил в «Черную дыру», чтобы Лариса подохла, а ты не замарал рук. И мне вот это непонятно… Ты же убивал людей. Своими руками. А ее побоялся.

— Я дал ей шанс выжить.

— И все из-за уважения к нашему отцу?

— В первую очередь. Но еще я точно знал, что убийца — не Лариса.

Вот это были новости! Клавдия от удивления даже выронила свой стакан с остатками кваса. Жидкость выплеснулась, залив белую скатерть в красную клетку. К столу тут же бросился официант, но она отогнала его движением руки.

— Я не расслышала или неправильно поняла? — переспросила Петровская.

— Брось, Клава. — Арсений подхватил катящийся по столу стакан и поставил его. — Мы оба знаем, что Лариса не убивала всех этих людей.

— А кто тогда?

— Может быть, я?

И, бросив на стол две тысячные купюры, схватил Клаву за руку, поднял и вывел из ресторана.

Глава 3

Он шел вдоль дороги, оглядываясь по сторонам. Шикарные заборы, за ними еще более шикарные дома. Гриша не мог себе представить, каково это — жить в подобных хоромах. Да, он вырос в приличной семье. У них была просторная квартира, дача имелась, но тут настоящие дворцы. И в них обитают не особы голубых кровей… Торгаши, чиновники, бандиты, псевдозвезды. Одна из последних сейчас заезжала на территорию своей усадьбы на золотом «Порше». Гриша несколько раз видел ее по телевизору и узнал. Не очень красивая, но, безусловно, эффектная девушка, не умеющая петь, играть, писать книги, но делающая все это, заработала себе на роскошную жизнь. Но стала ли она счастливее, когда переехала в особняк с десятью комнатами? Вряд ли. Иначе ее глаза не были бы такими печальными.

Григорий не завидовал богатым. Но от своей бедности подустал. Хотелось жить в отдельной квартире, в которую можно будет привести Шаха, нормально питаться, иметь машину, не золотой «Порше», даже не какой-нибудь «Фольксваген», а простенькое «Рено» или ту же «Ладу», ходить на концерты и хотя бы раз в год отдыхать на море.

Значит, нужно снова все начинать с нуля. Опять Гриша выбрал не тот путь. Но ничего… Даже сказочные герои, оказавшиеся у вещего камня, ошибались с направлением, а он — обычный человек.

До нужного ему дома Гриша шел еще двадцать минут. Сгоревшая дача Петровского манила его все последнее время. Он бывал в ней где-то раз в месяц. Иногда ночевал вместе с бомжом Хоббитом. Его звали Федором, но Гриша называл его Фродо. Тот не возражал.

В том, что бездомный не врал, говоря, что слышит шепот, шаги и стоны, Григорий убедился сразу. Останки дома действительно издавали звуки. Очевидно, это проседал фундамент под обгоревшим остовом. Но, имея богатое воображение, треск, скрежет, буханье можно принять за голоса призраков. Тем более у дома такая мрачная история! Гриша иногда заставлял себя отключать мозг, чтобы пощекотать нервишки. А еще он умудрился проникнуть в подвал. Рискуя быть погребенным заживо, он спускался туда и копал. Хотел отыскать останки. Однажды наткнулся на берцовую кость. Собрался вытащить ее из-под слоя кирпичей, потянул, но ему на голову тут же посыпалась бетонная труха. Он отбежал. И вовремя, потому что на то место, где он стоял до этого, рухнула балка. Обитель Казачихи не хотела отдавать свое…

И это было по-настоящему страшно!

Гриша не успел дойти до столбов забора, за которыми начинались бывшие владения Петровских, как заметил экскаватор и трактор. Они были оранжевыми и сразу бросались в глаза. Обе спецтехнические машины ездили по участку. А еще по нему, как муравьи, сновали люди в рыжих жилетках. В их руках были лопаты и кирки. Один таскал тележку.

— Что делается, а? — услышал Гриша знакомый голос, а затем увидел, как из-за гигантского мусорного пакета, валяющегося у столба, показалась голова Фродо.

— Привет, — поздоровался с ним Матросов. — А что делается?

— Дом сносят.

Гриша подошел к бомжу и протянул пакет. Он привез ему бутылку водки. Недорогой, что естественно, ведь сам был на мели, но она в любом случае была лучше той бормотухи, что Федя обычно употреблял. К ней захватил плавленых сырков и хлеба. Чтобы порадовать приятеля гостинцем, ушло триста рублей.

Фродо уселся на землю, привалившись спиной к мешку, и стал пить водку из горлышка. Он даже не морщился, когда делал это. А Гриша не сдержался и передернулся.

— Вытурили меня, прикинь? — просипел Фродо, после чего отгрыз угол от буханки. — Ладно хоть вещи собрать дали. — Он хлопнул по пластиковому мешку. — Тут все, что нажито непосильным трудом.

— Матрас, одеяла, одежда, посуда?

— Да.

— Ты все это на помойках подобрал.

— А это разве не труд?

— Тоже верно. — Гриша опустился рядом с Фродо. — Когда на участке движуха началась?

— Вчера утром. Но вечером я смог к себе в норку вернуться. Думал, и сегодня получится, но они ее уже засыпали. Быстро работают, гады.

— Участок продали, получается?

— Сейчас готовься удивиться, брат мой. — Бомж снова приложился к бутылке. — Он давным-давно в собственности. Но хозяин ничего не делал. А вчера ему приспичило.

— Кто он, не в курсе?

— Мне не доложили.

— Странно все это, — пробормотал Гриша.

— Ничего странного. Пока история Казачихи не прогремела, хозяин участка решил дом с землей сровнять, а площадь, на которой он стоял, превратить в теннисный корт.

— Тут будет корт?

— Как я слышал. Но наверняка еще что-то. Земли до фига. Может, скалодром или сауна. А я бы конюшню построил. В округе нет ее. А была ведь когда-то… Та, на которой Д’Артаньян Казачихи работал… И рассекал тут вместе с ней… По лугам.

— Стой! А почему ты решил, что история Казачихи скоро прогремит?

— А я тебе разве не рассказывал о Майкле?

— Кто это?

— Американский журналист, который решил ее раскручивать.

— Впервые о нем слышу.

— Давно, значит, не был тут. В общем, сижу я как-то у себя, варю кашу. Пшенную с ливерной колбасой. Такая вкуснятина! Недавно открыл для себя новый рецепт. Причем случайно. Уронил кусок в кастрюлю, пока вылавливал, он расползся…

— Фродо, ты опять, — в сердцах воскликнул Гриша.

— Чего? — насупился тот.

— Отвлекаешься на ненужные детали. Неинтересно мне про кашу. Про Майкла давай.

— Я крышу на место не поставил, чтоб воздух пустить, он заглянул. Спросил, кто я. Думал, сторож. — Фродо хохотнул. — Я ответил — домовой. Он не врубился. Иностранец, пусть и с русскими корнями. Его родители в самом начале перестройки переехали в Штаты. Ему тогда года три было. По-русски говорит с акцентом и через раз понимает, что ему хотят сказать. Оказалось, предки его из наших мест. И о Казачихе слышали. Когда Майклу как журналисту поручили снять документалку о серийных убийцах, они ему мысль подкинули. Лети, типа, в Россию, там такая маньячка орудовала, о которой легенды должны ходить. Он и приперся.

— Из Штатов?

— Ну да.

— Уверен?

— Че, думаешь, обманул?

— Нет Америке дела до наших маньяков. У них своих полно.

— Свои — это свои. А наши — экзотика. — Фродо, который уже поплыл от выпитого, запрокинул голову, подставив свою физиономию под солнечные лучи. — Но, может, и врал этот Майкл, — лениво проговорил он. — Какой-то он был неправдашный. Вроде и акцент, и поведение не нашенское, а как с буржуйкой обращаться — знает. Разве есть у них такие печки, в Америкосии?

— Сколько раз он приезжал?

— Один. Походил, поснимал.

— На камеру?

— Ага. Но не такую, как у кинооператоров. Обычную, маленькую. У меня интервью взял. За это денег дал. Но не американских, наших. И свалил. Сказал, жди сенсации. Такое кино сделаю, что мир ахнет.

— Когда это было?

— Не помню я.

— Примерно?

— Недели две назад. Или месяц?

— Я был тут как раз месяц назад. Но ты мне ничего не рассказывал.

— Я мог и забыть. Но, скорее всего, прошло меньше времени… Я же болтун, да?

— Еще какой.

Тут Фродо вскочил на ноги и, приложив ладонь горизонтально ко лбу, чтобы она не давала солнцу в глаза попадать, посмотрел на дорогу.

— Мерещится мне, что ли? — пробормотал он.

— Что такое?

— Такси подъехало. Видишь?

— Да. — Желтая машина с логотипами проехала мимо них. Теперь оказалось, что она остановилась возле ворот. Точнее, того места, где они когда-то были. И из нее вышли пассажиры. Мужчина и женщина.

— Это же Клавдия.

Но Гриша уже и сам узнал ее. Госпожа Петровская была привычно одета и причесана. Водолазка, брюки, кардиган (при том что температура воздуха была градусов двадцать пять), волосы пострижены «под горшок» и уложены так, что закрыты лоб и шея сзади.

— Сдала она, конечно… Но титьки что надо, как и в молодости!

— А с ней кто? — спросил Гриша у приятеля.

— Без понятия. — Фродо сунул бутылку в карман и направился к такси, но Матросов его остановил:

— Ты куда?

— Хочу подобраться поближе. Зрение у меня уже не то, что в молодости. Как и слух. А интересно же, зачем Петровская приперлась сюда после стольких лет.

— Но ты не собираешься к ней подходить?

— По обстоятельствам.

И зашагал в нужном направлении. А Гриша остался у пакета, спрятавшись за него от посторонних глаз.

Глава 4

Сколько же она не была тут?

Тридцать пять, сорок лет?

Когда сгорел ее сынок Костик, Клавдия повесила на стену детской венок и его фотографию. Приезжала сюда после кладбища и, как и на могилу, возлагала цветы. Тогда она еще не знала, что дом подожгла ее сестра. Это выяснилось многим позже…

— Я думала, на этом месте давно выстроена новая дача, — сказала она, понаблюдав за тем, как экскаватор снес своим ковшом одну из стен. То ли она сделалась со временем хрупкой, то ли сейчас спецтехника стала более мощной, но обходились строители без шар-бабы, которой раньше крушили дома.

— Нет, тут все оставалось в том виде, в каком ты помнишь, — сказал на это Арсений. — Если не считать естественных изменений.

— Почему?

— Все, что было, я вложил в покупку земли. На строительство денег не осталось.

— Это твой участок? — удивилась Клавдия. Он не говорил с ней все то время, что ехали. Как вывел из кафе, посадил в машину, так сказал лишь одно: «Обсудим все, когда приедем на место!» В какое — не сообщил.

И вот они приехали…

— Я купил его, когда вышел в отставку. Мне очень хорошо отсыпали тогда. А земля тут была не такой дорогой, как сейчас.

— Ты мог бы ее перепродать с огромной выгодой через пять, десять лет.

— Я это сделаю, но после того, как все тут снесу и залью бетоном место, где стоял дом. Хорошо, что моя супруга имела сбережения. Она дала мне денег на всю эту канитель.

— А у нее-то они откуда? — Клавдия помнила, что жена Арсения работала медсестрой.

— Наследство получила от тетушки. Открыла счет на образование дочери. Она у нас стоматологом стать хочет, и учеба в копеечку влетит.

— Твоя Полина не знала о том, что у тебя огромный участок на Рублевке? — Она все еще не верила в то, что Сморчка любят просто так.

— Нет. Это моя тайна.

— Я пока мало что понимаю, Сеня, — честно призналась Клавдия. — И сейчас я не про ваши отношения с женой. Мне дела нет до них. Ты объяснишь мне, почему мы приехали сюда? И что ты имел в виду, когда говорил, что Лариса не убивала всех этих людей?

— Еще когда ты спросила: «А кто тогда?», я ответил «Может быть, я?».

— Но это же не ты?

— Вопросительная интонация, Клавочка? — Сеня рассмеялся.

И в этот момент… именно в этот, черт побери… к ним подвалил бомж. Он был, как и все его собратья, грязен, вонял сивухой, но держался уверенно. По наблюдениям Клавдии, бездомные и обычные маргиналы, которые балансируют на грани, пьют, валяются под заборами, но имеют свой угол и родственников, готовых их отмывать и хотя бы изредка кормить, делились на две категории. Одни пресмыкались, всего боялись, ощущали себя червями… Другие — хозяевами жизни. Они бравировали своим положением. Да, я безработный, бездомный, вечно пьяный и, скорее всего, больной, но я свободный. А ты? Тебе кажется, что ходить в офис пять дней в неделю, а в отпуск — два раза в год, — это норма. Или ждать надбавку к пенсии и платить коммуналку, экономя воду и свет. Да, ты чистый. И питаешься регулярно. Бываешь на море. Или по мировым музеям ходишь, когда большой босс дает тебе отпуск. А я делаю что хочу и когда хочу. На то же море могу отправиться. Или в музей завалиться, если вход бесплатный, а я сходил в баню и раздобыл себе чистую одежду в благотворительной организации…

— Здравствуйте, люди добрые, — поприветствовал Клаву с Сеней бомж. Его Клава посчитала балансирующим на грани. Вроде и не червяк, но своим статусом не гордится. Принимает действительность такой, какая она есть. Живет себе и живет. — Не найдется ли у вас сигаретки?

— Не курим, — ответил Арсений.

— Клав, ты бросила?

— Я? — переспросила Петровская. Она, мягко сказать, удивилась, когда бездомный обратился к ней по имени.

— Вроде так тебя звали. Клавдией.

— Мы знакомы?

— А то. Я из Матвеевки. Помню те времена, когда вы с сестрой на пляж приезжали. Ты постоянно длинные сигаретки смолила. Они еще пахли ментолом. По тем временам диковинка.

Клавдия полезла в сумку и достала из нее сто рублей.

— На, сходи купи себе сигареты, — сказала она и отвернулась.

— На Рублевке? За сотку? — Федор хрипло рассмеялся. — Накинь еще столько же, чтоб мне на самые дешевые хватило.

— Пошел отсюда вон, — рявкнул на него Сеня.

Но бомж его не испугался. Глянул мельком, поморщился и вернулся к диалогу с Петровской:

— Я, между прочим, в вашем погребе последние несколько лет прожил. Сторожил владения.

— От кого?

— От призраков. Клава, ты бы знала, сколько их тут…

— Тебя зовут Ван Хельсинг?

— Че?

— Это специалист такой по оккультизму. Из романа Брэма Стокера.

— А я Федя. Федя Костомаров. Из Матвеевки.

— Зачем ты с ним разговариваешь? — вышел из себя Арсений. — Гони! — И отвесил бомжу пинка.

Тот обиделся. Федя и Сеня были примерно в одной весовой категории. Оба как кузнечики. Но первый ниже, а второй худее. Сеня когда-то учился приемам борьбы в школе КГБ, Федю жизнь научила за себя стоять. Клавдия не знала, на кого поставить в драке. Хорошо, что ее удалось избежать. Прораб заметил донимающего хозяина участка бомжа, выбежал, схватил его за шкирку и куда-то поволок.

— Тут нам побеседовать не удастся, как я понимаю, — сказал Сеня. — Давай отойдем.

— Куда?

— В лесок, — и указал направление.

— Комары зажрут.

— Потерпишь.

Он снова взял ее за руку и повел. И почему когда-то давно он не был таким решительным. Возможно, это все бы изменило…

Хотя вряд ли.

Мужчина, отвешивающий пинки бомжу, в котором полтора метра ростом, не вызывает уважения.

Они шли недолго. Минут десять от силы. Найдя поваленное дерево, сели.

— Казачиха — это ты, — первое, что услышала от Сени Клавдия.

— Чего-чего?

— Ты маньячка. Я понял это слишком поздно. Когда уже ничего было не поделать. Нет, поделать что-то можно было, но… Я так завяз, что не выбраться!

— Не пори ерунды, Сеня. Даже менты, подозревавшие меня долгое время, убедились, что это не я убийца.

— А почему? Когда ты была задержана, удушили одного из твоих очень близких знакомых. Если точнее, любовника. Ты называла его Брюсом, потому что он имел азиатскую внешность и занимался карате. Я терпеть его не мог.

— Тебе все мои мужчины не нравились.

— Да. Но этот Брюс… Неужели ты не понимала, что никакой он не каратист? В смысле, не мастер. То, что он школу единоборств открыл, ничего не значит. И не китайцем он был, а бурятом. Пустышка, врун. Остальные хоть чем-то выделялись. Кто внешностью, кто талантом. А этот… — Сеня смачно сплюнул. — Он еще и угрожал мне. Прыгун, умеющий растягиваться на шпагат. Не Брюс Ли. Даже не Ван Дамм, которого мы тогда и не знали. Обычный гимнаст, взявший несколько уроков карате.

— Это ты его задушил?

— Я. Но он сам виноват. Подкатил, когда мне было совсем не до него. Я просил отвалить. Всего раз, но просил… А потом подумал: почему бы не убить сразу двух зайцев? То есть если бы тебя не подозревали, Брюс до сих пор прыгал бы.

— Ты говорил, что убивал, но не думала, что из-за меня.

— И из-за тебя тоже. Но лишь одного. И вот Лара рук не замарала. Она любила тебя не меньше, а больше меня. Но ты ее подставила. Последние убийства тобой были совершены лишь для того, чтобы навести ментов на след сестры. Ты сделала все, чтобы она… нет, не села! Умерла! Когда я спасал ее от высшей меры, не понимал, что именно этой самой высшей меры ты жаждешь для сестры. Я вообще не соображал тогда, что к чему. Был тобою ослеплен. Верил всему. А ты не только следствие убеждала в том, что Лариса маньячка, но и меня. Хотела подставить ее, чтобы остаться чистенькой, это я понимаю. Инстинкт самосохранения. Но неужели тебя совсем не мучила совесть? Лара же твоя сестра…

— Она убийца моего сына.

— Не выдумывай.

— Этим я держу ее. Если бы она не подожгла дом, он был бы жив. Но Лариса сделала это, и мой мальчик сгорел… — Голос Клавдии дрогнул. — Я хоронила обуглившиеся кости. Они в коробку поместились. А она, сестренка, стояла рядом. Плакала. И молчала о том, что дача загорелась потому, что она облила ее бензином и кинула спичку на крыльцо.

— Зачем она сделала это?

— Чтобы спасти меня, ясное дело. Нашла останки в подвале. И вместо того чтобы перезахоронить, уж если так хотела мне помочь, запалила дом. Ей казалось, что так она проведет обряд очищения. И, конечно же, Лара не знала, что внутри окажется мой сын. Но факт остается фактом, она его убийца.

— Кто бы говорил. Ты отправила на тот свет дюжину человек.

— До них мне дела нет. Я дорожила лишь двумя: мужем и сыном. И их у меня отняли.

— А как же отец?

— Он мне временами нравился. И был полезен. Но я его не любила.

— А мать?

— Тем более.

— От нее тебе психическое расстройство досталось.

— Нет у меня никакого…

— Клавочка, ты внучка женщины с диагнозом. Тебе не рассказывали об умалишенной бабке, берегли. Но твою мать родила психбольная. Ее обошло расстройство, хотя она была женщиной со странностями, но оно обычно через поколение передается. Считай, ты не виновата в том, что творила. У тебя просто летели кукушки. И если б отец вовремя посадил тебя на препараты, то можно было бы избежать многих смертей.

— Я не психопатка! — вышла из себя Клавдия.

Она вскочила, хотела убежать, но Арсений схватил ее и усадил на место.

— Я не сказал, что ты, как твоя бабка, которую, к слову, залечили в психушке электрошоком, психопатка. Но тебя и стопроцентно нормальной не назовешь. С клинической точки зрения.

— Почему же?

— Ты убивала людей. Не на войне. И не из самозащиты. Тебе это нравилось.

— Нет. Я не получала никакого удовольствия, лишая кого-то жизни.

— Тогда зачем ты это делала?

— Мне нравилось смотреть на них мертвых.

— И это ненормально, Клавочка, — Арсений взял ее руку в свою. Неприятное прикосновение. Холодное и шершавое. Петровская выдернула ладонь и сунула ее в карман. — Когда Лариса отправилась в «Черную дыру», я изучил ее дело еще раз. Оно было шито белыми нитками. Но я так хотел ее засадить. Тем более после того, как она проломила мне череп.

— Ее арестовали не менты, а ты. Она сопротивлялась.

— Да. Дралась, как тигрица. Кричала, что невиновна, и проклинала меня. Был у Лары на меня зуб. Подкатывала она ко мне, как и ко многим твоим ухажерам, да я отказал ей во внимании.

— Она ненавидела тебя. Люто. Предполагаю, что сохранила это чувство, пронеся его сквозь время. Так что готовься. Если Казачиха выйдет, она тебя отправит к праотцам.

— А тебя? Ты ее сдала. Ты на нее наговорила ментам. Сколько выдумала всего? Я читал протоколы… Ты не просто свои грехи на нее перекидывала, ты еще и выдумывала их. Ваша домоправительница, она же любовница Андрея Геннадьевича, что сменила Риту, как ты сказала, была убита Ларисой. Якобы она ненавидела ее и ревновала… Но были свидетели ее смерти. Риту засосало в воронку. И ей никто не смог помочь. Я это знаю, потому что тогда держал руку на пульсе.

— Не знаю, что Лариса сделает со мной. Но точно не убьет. Попробует заставить меня ответить за все грехи, да только срок давно истек… А за последние тридцать лет я и мухи не обидела.

— Тебя могут разорвать.

— Кто?

— Люди.

— Какие еще люди…

— Едва история Казачихи станет достоянием общественности, так на тебя начнется охота. Про суд Линча слышала? Конечно, да. Мы же проходили это в школе. Казнь без суда и следствия человека, подозреваемого в преступлении.

— Не те времена, — отмахнулась Клавдия.

— Увы и ах. Потому что сейчас умами обывателей заправляют средства массовой информации. А история Казачихи тянет на сенсацию. Думаешь, почему я обнулил счет своей жены и вбухал все деньги в строительные работы? Нам нужно замести следы. Больше тебе, но и мне тоже. Это тебе нечего терять, ты одна, а у меня дочка… Я должен остаться чистым после всего дерьма, в которое сам себя макнул, пусть и с твоей подачи.

— Я ни к чему тебя не склоняла.

— Ты манипулировала мной. И я бы сказал, что не понимаю, как тебе это удавалось, если бы до сих пор не находился под твоим гипнозом. Не понимаю, что в тебе такого… Честно! Да, интересная, фигуристая, до сих пор привлекательная, но не волшебная. Нет у тебя магической пыли, которую можно сдуть на лицо того, кого хочешь околдовать, и он твой с потрохами. Баба, как баба. Но я до сих пор твой раб. Честно скажу, когда ты позвонила после стольких лет, я побежал на свидание с мыслью о том, что пришел мой час. Ты поняла, как была не права, когда меня не замечала…

— Сеня, обернись, — прервала его Клава.

— Чего?

— Бомж, которому я сотку дала, сюда направляется.

— И хрен с ним. Будет бузить, получит по тыкве.

— Я подойду к нему. Мелочи у меня нет больше. Порадую его тысячей.

— Не купишь ты его молчание и десяткой тысяч. Как только нагрянут журналисты или просто любопытствующие, сольет любую информацию за минимальное вознаграждение.

— Это я понимаю. — Клава поднялась с бревна. — Но на кладбище я даю смотрителю деньги. А этот Федя, считай, его коллега.

— Он не ухаживал за могилой. Просто обитал там, где погиб твой сын.

— Мне этого достаточно.

Клавдия направилась к бомжу. Тысячную купюру держала в руке, чтоб он видел. А то бросится еще. Физических увечий она не боялась. Клава справилась бы и с мужчиной, превосходящим Федю в размерах. Но боялась запачкаться.

— Это тебе, — сказала Клава, протянув ему деньги. — Спасибо, что ты присматривал за местом.

— Я был домовым, — сказал Федя.

— Жаль, что тебе пришлось покинуть убежище.

— Это все твой заморыш виноват. Кто он тебе?

— Давний друг… Моего отца. — Клава обернулась и посмотрела на Сеню. Он сидел в напряженной позе. Как пес, охраняющий дом. — Ты вот про призраков говорил. Что в виду имел?

— Неупокоенные души убиенных Казачихой людей блуждали по развалинам. Не только я, многие чувствовали призраков.

— Если ты из Матвеевки, то знаешь, что в доме погиб мой сын.

— Да. Я даже его помню. Шустрый был пацан, хоть и пухленький. Его душа упокоилась. Не переживай…

— Хорошо, — выдохнула Клавдия. И как-то ей спокойнее стало. Хотя ни в каких призраков она не верила. Если бы они существовали, то донимали бы ее, а не блуждали по руинам сгоревшего дома. — Я вернусь к спутнику своему. Не против?

— Клав, а как Лариска? Жива ли?

— Не знаю, — соврала она.

И зашагала прочь. Бомж Федор, в руках которого оказалась довольно крупная купюра, тоже медлить не стал. Развернулся и припустил в сторону дороги. Там имелся магазинчик, где он как минимум мог купить сигарет.

Клава вновь уселась на дерево. Было жестко. Если бы не комары, она бы сняла кардиган и подложила под зад.

— Давай уедем уже отсюда? — предложила она Сене. — Или хотя бы уйдем.

— Сразу, как только договорим.

— Что тебе еще узнать хочется? Я же во всем тебе созналась.

— Как ты смогла остановиться?

— Сила воли. И гормональный спад. Тянуло первое время к насилию. Но я тебе говорила, что не это мне нравилось. А последствия. Вглядываться в лица, которые еще недавно были живыми, — это непередаваемо. Тем более зная, что это ты их сделал совершенными. Ты убивал и должен понимать, о чем я.

— Никогда не смотрел в лица тех, кого лишал жизни.

— А я видела сожранное крысами. Зрелище неприятное. И такое мне больше не хотелось лицезреть, хотя до этого я представляла плоть, по которой ползают червяки… — Она передернулась. — Нет, это все отвратительно. Чистый лик мертвого человека прекрасен.

— Ответить на мой вопрос, прошу. Что значит сила воли? То есть ты раньше могла воздерживаться от убийств, но особо не напрягалась? Зачем себе отказывать в удовольствии, так? И при чем тут гормоны?

— Я жила страстью. Она обуревала меня. Я хотела мужчин, ненавидела тех, кто мне изменял, и женщин, с кем они это делали. Как-то я задушила проститутку с трассы, которая как две капли воды походила на ту, что увела у меня моего циркача. Но ее я не могла достать, как и его, они вместе уехали за рубеж.

— Речь про карлика-силача? Неужели ты любила его?

— О да. Он был прекрасен… — Клавдия вспомнила его тело. Непропорциональное, да. Для кого-то уродливое. Но ей оно казалось невероятно сексуальным. — Я делала аборты и до замужества, и после. Мне все твердили: если ведешь беспорядочную половую жизнь, предохраняйся. Но от таблеток меня разносило, спираль доставляла дискомфорт, а о презервативах я просто забывала. Поэтому то и дело отправлялась на чистку. Последний аборт мне сделали неудачно. Или это просто мой организм обиделся на то, что я с ним так… В общем, меня посадили на препараты. Они вызвали сбой системы, я затухла, зачахла… Начался упадок сил. Возможно, не из-за пилюль. Просто я слишком далеко ушла от источника, из которого черпала живительную влагу. Елизавета Батори, венгерская графиня, принимала ванны, наполненные кровью девственниц, и сохраняла молодость и бодрость. Это исторический факт. Но она жила в темные времена. Была подвержена влиянию колдуньи. Так что не стоит удивляться тому, что она проводила глупый ритуал. На самом деле ей просто нравилось убивать. Если не своими руками, то при помощи слуг. В этом она черпала энергию.

— А ты перестала — и?

— Затухла. Во мне давным-давно пропала страсть. Ко всему. Я просто существую. По возможности комфортно. И не хочу вновь запылать. Боюсь, не справлюсь с пожаром…

— Но кто-то убивает людей, подобно тебе.

— Это не я. Остальное не важно.

* * *

Она помнила своего первого…

Имя — нет. Внешность тоже. Запах.

Он пах бензином. И немного травой.

Клавдия ехала с дачи в город, увидела мужчину, голосующего на обочине. Притормозила. Он попросил подбросить его. Сказал, что его машина сломалась, когда ее не удалось завести, он бросил ее и пошел на трассу, потому что нужно срочно попасть в Москву. Но его никто не хотел брать, и он сидел на обочине около часа. Запахи доказывали правдивость его слов…

Бензин и трава.

Оказалось, Клава как владелица дорогой машины стала потенциальной жертвой угонщика. Но поскольку она была еще и привлекательной женщиной, он решил не только завладеть авто, но и отыметь рассекающую на нем богатую сучку. Не на ту напал. Клавдия была сильной. Иногда, будучи под хмельком, она ввязывалась в стихийные соревнования по армрестлингу и побеждала многих мужчин. Тот, кто на нее напал, оказался слабаком. Она легко его скрутила. Пока думала, в милицию везти или просто выбросить из машины, он освободился и вытащил из кармана нож. Хорошо, что Клава вовремя заметила и смогла увернуться. Лезвие только поцарапало ее да платье разрезало. Но к своей бархатной коже и одежде Петровская относилась трепетно. Поэтому вышла из себя, накинула на шею мужичка ремень безопасности, затянула и держала его в своих сильных руках до тех пор, пока жертва не испустила дух.

На то, чтобы убить человека, потребовалось секунд тридцать… Да сигарету куришь дольше!

Выпихнув труп из машины, Клавдия продолжила путь. Никаких угрызений совести она не испытывала. Страха тоже. Убила и забыла…

До поры.

Вторым стал ее любовник Эрнест. Он был писателем, фанател от Хемингуэя, поэтому всем назывался его именем. А также носил бороду и свитер грубой вязки. Курил трубку и проповедовал идеи коммунизма. Во всем подражал своему кумиру, кроме творчества. Писал Эрнест тонко и как-то по-девичьи. Его повести были похожи на дневники девственниц. Из-за этого печатался только в журналах. Клава полюбила его именно за тонкую душу. Брутальная внешность шла дополнением к ней. Она строила планы на будущее с ним. И оно виделось радужным. То, что Эрнест женат, оказалось для нее сюрпризом. Он сообщил ей об этом, когда спонтанно нагрянул в гости. Клава находилась на даче. Одна. Они выпили, позанимались сексом, он размяк и… Проболтался. Не думал, что Клава примет это настолько близко к сердцу. Впрочем, он так об этом и не узнал. Уснул через несколько минут. Клавдия смотрела на его лицо, еще час назад казавшееся ей красивым, и представляла, как по нему будут ползать черви. Не до конца понимая, что делает, она сходила за веревкой. Вернувшись, связала руки Эрнеста, примотала их к спинке кровати. Он что-то пробормотал сквозь сон. Хотел повернуться на живот, но Клава удержала ласками. Она целовала Эрнеста, когда затягивала на его шее петлю. Когда веревка впилась ему в шею, мужчина проснулся. Попытался вырваться. Хорошо, что Клавдия предусмотрительно связала ему руки…

Эрнест умер еще скорее, чем угонщик. И это немного расстроило. Клава не прочувствовала момента. Зато намучилась после, когда стаскивала девяностокилограммовое тело в подвал и спихивала в яму, которую вырыли для отдельного погреба — винного, но так и не благоустроили. Закапывать не стала. Хотелось посмотреть, как черви ползают по лицу. Но его обглодали крысы, пока Клавдия спала. Зрелище изъеденного ими лица ее удовлетворило, и она засыпала труп землей.

Вскоре у Эрнеста появился сосед. Затем еще пара. Чтобы никто не почувствовал запаха разлагающейся плоти, яму закрыла листом железа. Сверху накладывала только нарубленных бревен. Еще и сушеную лаванду по подвалу развешивала. Но первое время все равно подванивало. Поэтому Петровская перестала хоронить покойников в подвальной яме.

Клавдия не вела счет своим жертвам. И не запоминала всех, только избранных. Например, виолончелиста Залесского. Он был некрасив, но невероятно талантлив. А как сексуален во время игры на инструменте! Казалось, он извлекает стоны наслаждения не из куска дерева, снабженного струнами, а из женщины. Клавдия боготворила Залесского. И прощала ему многое: нечистоплотность (он мог не менять носки неделями), половую слабость, страсть к чесноку и как следствие дурной запах изо рта, пьянство. Но с изменами мириться была не готова. Клава закрыла глаза на то, что Залесский ублажил орально председательницу профкома, от нее зависел выезд виолончелиста за рубеж, но шашни с Ларисой Казаковой простить не могла. Убила она Залесского красиво. Задушила не чем-нибудь, а струной. А это непросто! Она неподатливая, жесткая, без перчаток ее не удержишь. Еще струна режет кожу до крови, а Клава ее не то чтобы боялась, кровь вызывала у нее омерзение. Поэтому собственные месячные она едва переносила. Подумывала о том, чтобы удалить матку, но опасалась, что не сможет без нее получать удовольствие от секса. Поэтому просто ждала климакса.

Она и не знала тогда, что с ним придет спокойствие. Хотя, возможно, не только в гормонах было дело. Еще и в сестре…

Ох уж эта Лариса Казакова!

Никто так не бесил Клавдию, как она. Эта девочка-девушка-женщина была сущим наказанием. Лара так откровенно завидовала, что ее эмоции становились осязаемыми. Клава затылком чувствовала взгляд сестры. И передергивалась, как будто по ее шее водили перышком, а она не могла терпеть щекотку. Но не зря говорят, что человек ко всему привыкает. Со временем Клавдия свыклась с Ларисой. Живут же люди с диабетом. Или псориазом. Переносят стужу в минус пятьдесят или удушающую жару. Терпят нашествие мошки и саранчи. Переживают наводнения, ставя дома на сваи. Лара была как псориаз, стужа, саранча. До той поры, пока не стала наводнением… Она омыла сестру своей любовью. Это казалось странным и даже страшным, но лишь поначалу. Пришел момент, когда Клава поняла, что никто к ней так не относился. Ни отец, ни муж, ни сын. Да, они тоже ее любили, но не так безоглядно, как Лара.

Потом не стало мужа, сына, отца…

Только сестра. И Клавдия готова была позволить наводнению унести себя, но… Оказалось, что именно Лариса подожгла дом, в котором погиб ее мальчик. Она проболталась, когда женщины лежали в постели. Они целовались. Впервые в жизни не как родственники, а как любовницы. Лариса долго мечтала об этом. Так долго, что забыла счет годам. И когда наступил момент, она, вместо того чтобы воспользоваться им, покаялась. Потому что не могла начинать отношения, не облегчив душу. Не о сексе… точнее, не только о нем Лара грезила. Ей хотелось быть с Клавдией. До самого конца. Теперь им ничего не мешало. Ни мужей, ни любовников… Бывших Клавдия поубивала, а новых не стремилась искать. После очередного аборта у нее во влагалище начался воспалительный процесс. Проникновение вызывало у нее как минимум дискомфорт. Поэтому хотелось только ласки. А кто даст ее, если не женщина? Тем более любящая.

Поэтому-то Лариса и оказалась в ее кровати. Но перед тем как унести Клавдию в бурные воды страсти, решила открыться.

…Глупая. Неужели она думала, что ей это простится?

Клавдия, еще минуту назад целовавшая Ларины губы, плюнула ей в лицо. Выскочив из кровати, тут же вернулась, чтобы еще и ударить. Раз, другой, третий. Лара терпела. По ее лицу градом катились слезы. Изо рта сочилась кровь. Клавдия схватила сестру за шею. Сжала. Но тут же отдернула руку. Женщина, задушившая полтора десятка человек, не смогла перекрыть кислород своей сестре. И не потому, что жалела ее. Глядя ей в глаза, Клава видела, что Лариса с радостью примет смерть от ее рук. А ей хотелось не этого…

— Нет, ты так легко не отделаешься, — яростно прошептала Клава. — Я заставлю тебя страдать… Причем молча.

— О чем ты, я не понимаю, — ответила на это Лара.

— Придет время, поймешь.

И ушла, на ходу одеваясь.

Через пару месяцев Ларису арестовали за убийства. Клава ни разу ее не навестила. Но прислала телеграмму «Люблю. Скучаю. Приседаю». Чтоб Лара помнила о том, что натворила…

И молчала.

А ведь могла бы сдать Клавдию.

Глава 5

Сегодня был счастливый день для питомцев приюта «Усы, лапы, хвост». После акции, проведенной активистами движения защиты прав животных, в него нахлынули посетители. Люди ходили от клетки к клетке, выбирая тех, кого хотят взять. Разобрали, конечно же, не всех. Всего пятерых щенков и трех котиков удалось пристроить. Но и это результат. А если учесть, что каждый посетитель сунул в коробку для пожертвований купюру, то вообще грех жаловаться.

Паша присматривал за всем…

А Шах присматривал за ним.

Кот ходил за Павлом, но держался на расстоянии.

— Ты ему не нравишься, — заметил дядечка Сашечка, который приехал в питомник, потому что знал, что Павла оставили в нем на постой. Тот сообщил ему об этом вчера по телефону. Нужно было с кем-то поделиться… А с кем еще?

— Это точно. Покусал меня вчера. — Паша продемонстрировал забинтованный большой палец ноги.

— Тебя всегда любили животные. Что случилось?

— Это не просто кот, а питомец того самого гитариста, про которого я тебе говорил.

— Гриши? — уточнил Саша. Павел кивнул. — Мне кажется, ты не того подозреваешь.

— А кого надо?

— Второго парня. Ластика, кажется?

— Почему его?

— Это же очевидно. Человек лишен музыкальных способностей. Но с детства мечтает ими обладать. Завидует тем, кому повезло больше.

— Ты бы его видел. Совершенно безобидный парень.

— А Григорий похож на Дракулу?

— Нет, он красавчик. В таких как раз и влюбляются девушки.

— Даже лесбиянки? — спросил Саша. Павел ввел его в курс дела. — Самые подозрительные парни — это те, кому доверяют, а не в кого влюбляются. К тому же у Ластика есть фургон. Он мобилен. А жертв, если ты помнишь, находили в разных частях города.

— Я чувствую, что это Гриша, — вздохнул Паша. — Понимаешь ты это? Своим разбитым вдребезги отцовским сердцем…

— Если так, то ты не рассердишься, когда я скажу тебе, что звонил в полицию сразу после нашего с тобой разговора?

— Зачем?

— Чтоб сообщить о том, что Григорий Матросов был знаком с девочками.

— Кто тебя просил? — заорал Павел. Человек, который раньше не повышал голос. Его вопль привлек внимание. Посетители обернулись. У кота шерсть встала дыбом, а глаза сощурились.

— Паш, твои действия бессмысленны. Хоть себе самому в этом признайся. Я понимаю, почему ты делаешь то, что делаешь. Каждый воюет с демонами, живущими внутри, по-своему. Я пил, ты пытался найти убийцу Даши…

— Я сейчас этим занимаюсь. А ты мне мешаешь.

— У тебя ничего не выйдет. Ты один. Ты не профессионал. Ты отец с разбитым сердцем, которое обманывает. Если бы ты хотя бы меня взял в помощники…

— Если бы ты знал, как я жалею, что дал слабину и снова тебе доверился!

— Если убийца Григорий Матросов, полиция его арестует благодаря мне.

— Уйди с глаз моих.

— Ты не в себе, Паша. Встряхнись и постарайся мыслить здраво. У следствия наконец-то появилась реальная зацепка. Не мешай ему, если хочешь, чтобы убийца девушек был пойман.

— Свали, пока я тебе морду не разбил, — рявкнул Паша.

И человек, про которого все говорили «он и мухи не обидит», замахнулся на бывшего друга. С силой сжал кулак, почувствовав, как ногти впиваются в кожу. Паша никогда не бил людей. Даже ладонью: не отвешивал шлепков и затрещин, но сейчас готов был снести челюсть.

Саша покачал головой. Но не стал ничего говорить. Ушел.

Когда он скрылся из виду, Павел разжал кулак. На ладони кровь. Он вытер ее лопухом.

— Извините, а этот котик тоже ничей? — услышал он девичий голос. Обернулся и увидел перед собой девочку-девушку. Ей было лет двенадцать.

— Который?

— А вот, — и девочка указала на Шаха.

— Нет, он имеет хозяина.

— Жаль. Мне он очень нравится. Я б его взяла.

— У нас есть парочка похожих. Такие же пушистые.

— В живых существах главное не внешность, а характер, — глубокомысленно изрекла девочка-девушка и удалилась.

Тут Паша заметил Ластика. Он шел от ворот к офису.

— Привет, Костя, — крикнул ему Павел.

Ластик обернулся и коротко кивнул.

— А Гриша не приехал с тобой?

— Не-а, — ответил Ластик.

И скрылся в доме. Но от Павла не так легко было отделаться.

— Завтра он будет тут? — спросил он, проследовав за Ластиком.

— Не знаю. Возможно. Он мне, если что, не жена.

— Да я ничего такого и не думал…

Парень подошел к стене, на которой висели фотографии, и, ткнув в ту, на которой была запечатлена барышня с зелеными дредами, спросил:

— Ты ее знал?

— Нет.

— Она умерла, — произнес Паша.

— Знаю.

— Откуда?

— Друг… Бывший… Сказал об этом.

— Когда?

— Вчера утром.

— Я вечером узнал, — сказал Костя. — Тоже друг сообщил. Точнее, приятель… ница.

— Ее убил тот же человек, что лишил жизни мою дочь. И я думаю, это Гриша.

— Наш? — Ластик был не просто удивлен — ошеломлен. Или лучше сказать, фраппирован. Даша употребляла именно это слово. — Это самое нелепое предположение, которое я когда-нибудь слышал. Даже версия о том, что мы произошли от инопланетян, проигрывает. Понимаешь?

— Он был знаком с обеими, — уже не так уверенно проговорил Павел.

— Я тоже. Как и Алла, директор приюта. И еще пара-тройка человек.

— Моя Даша встречалась с каким-то музыкантом. Они гуляли после ее занятий вокалом. А она погибла как раз в тот день, когда посещала педагога.

— Ни с кем она не гуляла. Я общался с твоей дочкой. Причем тесно. Она на самом деле имела виды на Гришу. Не первая и не последняя. Он красавчик. И талант. На таких ведутся. А парни типа меня созданы для того, чтобы служить жилетками. Если повезет, та, которая плакалась в тебя, прозреет и поймет, что счастье — вот оно, сидит в соплях и ждет милости…

— То есть ты гулял с моей дочкой?

— Она ребенком была. Зачем мне это? Лучше не иметь отношений вообще, чем ввязываться в них с малолеткой. Я говорю тебе о том, что Даша придумала себе принца. В качестве прототипа взяла Гришу. — Ластик налил себе воды и залпом выпил большой стакан. — По мне, так ты больше похож на маньяка. Вчера я даже сказал об этом Грише. А он тебя еще защищал…

— Где он живет, не подскажешь?

Ластик на автомате продиктовал адрес, затем нахмурился:

— Ты чего задумал?

Павел пожал плечами.

— Держись подальше от Гриши. И вообще… — Он схватил рюкзак Павла, лежащий на диване, на котором тот провел ночь, и швырнул его хозяину. — Вали-ка отсюда! Тебе тут больше не рады.

Паша спорить не стал. Закинув рюкзак, от которого воняло кошачьей мочой, за плечи, ушел.

Глава 6

Стемнело. Рома включил настольную лампу. Заварил себе очередную чашку чая.

Дверь приоткрылась, и Багров увидел физиономию Николеньки.

— Ты все еще тут? — спросил он.

Вопрос был риторическим, поэтому Рома оставил его без ответа.

— Я домой. Если что, звони. Даже ночью я не буду отключать звук.

— Хорошо. Давай, пока.

Он готов был уйти, но задержался, чтобы сказать:

— Романыч, за нашими кадрами мы можем следить даже с мобильного телефона. — Это он имел в виду тех подписчиков, кто зашевелился, когда «Бэтмен» начал ворошить муравейник маньячного фан-клуба. — Ступай домой.

— У меня отчеты.

— Тогда ладно. Адьес.

Николенькина физиономия скрылась за дверью.

Багров хлебнул чая. Поморщился. Даже любимый напиток надоедает, если употреблять его неумеренно.

Снова дверь отворилась. Роман решил, что Николенька вернулся, но нет. На пороге возник батя Митяя Комарова. Сегодня он был еще колоритнее, чем обычно. Одет в косуху, а на голове бандана с черепами. Для завершения образа не хватало кожаных штанов и грубых ботинок. Джинсы и кроссовки явно не вязались с «луком» крутого байкера.

— Дядя Леша, ты огонь!

— Крут я, да? — хохотнул старший Комаров.

— Рогатого шлема только не хватает. Как у викинга. Я тебя в нем представил, едва увидел.

— Решил приколоться. Сегодня я не на машине, а на мотике.

— У тебя и мотоцикл есть?

— Не, у соседа по гаражу одолжил. Минарик.

— Корейский?

— Белорусский. «Минск» называется. Вот молодежь пошла, не знает, на каких байках гоняли их папани. — Комаров прошел к стулу и уселся на него, как на коня. Никак не желал выходить из образа крутого мужика. — Это у тебя чай? — Он кивнул на кружку.

— Ага.

— Попью?

— Бога ради.

— Митяй сказал, что у вас новый труп.

— Увы.

— Девочка?

— Да.

— Третья…

— Жертва четвертая. Но девочка да, третья.

— Не, первый покойник не из серии.

— Потому что он парень?

— И поэтому тоже. Вы с психологом консультировались?

— А как же. Сейчас без этого никуда.

— Не только сейчас. — Алексей допил чай и вытер свои влажные усы. — Психология — наука полезная.

— Это она вам помогла поймать Казачиху?

— Больше криминалистика, но…

— Психологический портрет, составленный нашим специалистом, показать?

— Давай.

Багров достал из ящика папку с заключением психолога и положил ее перед Комаровым. Тот, достав из нагрудного кармана своей косухи, очки, приступил к чтению.

— Херня, херня и еще раз херня, — сказал он, пробежав глазами по первой странице. А их было пять. — Убийца не испытывает ненависти к музыкально одаренным людям. И не является бисексуалом. Он стопроцентный гетеро. Беззаветно влюбленный в какую-то женщину. Возможно, в свою мать. Или сестру, играющую на струнном инструменте. Парень, которого нашли в парке, убит не им. Вы просто притянули за уши это… Ребята, вы чего? Подумаешь, нашлась струна в куче мусора. Вообще не тот почерк! У нас есть маньяк. И три его жертвы. Даша, Кристина и?

— Марина.

— Настройщик, давай назовем его так, не был тесно знаком ни с одной из девушек. Но следил за каждой. Он выбирал жертв заранее. И ждал удобного момента для того, чтобы напасть.

— Он подражатель Казачихи?

— Не-а. Тут что-то другое. Но что, пока не пойму. Думал, психолог поможет, но ему нужно еще раз отучиться. А лучше заняться практикой. Книжки мало дают…

— Мы думаем, что Настройщик, как ты его назвал, фанат — Казачихи. А не мамы или сестры…

— Одно другому не мешает.

— У Ларисы Андреевны Казаковой не было детей. Как и братьев.

— Откуда ты знаешь? Ты не слышал о ней до позапозавчерашнего дня.

— А сестру ее, Клавдию, ты не подозреваешь?

— Если бы в ней жили демоны, они вырвались бы раньше. Но все было тихо чуть ли не тридцать лет. Это не Клава. Но если бы ее сын остался в живых, я подумал бы на него.

— У Казачихи есть фан-клуб. Митяй тебе об этом сообщил?

— Да. Только в интернете собираются по интересам одни дрочилы.

— Как грубо, — укорил его Роман. — И, между прочим, сейчас именно там люди знакомятся и объединяются в группы.

— Лучше займитесь Матросовым. Не просто так он под боком Петровской пригрелся. Если у Казачихи и есть фанат, так это Гришаня.

— Уж слишком очевидно.

— Басню помнишь про ларчик, который просто открывался?

— Завтра получим ордер на обыск. Сегодня не успели.

— Он вышел на связь? Сын говорил, что его телефон отключен.

— По-прежнему не абонент.

Багров с тоской посмотрел на гору бумаг. Про отчеты он Николеньке не соврал. Ими действительно нужно было заниматься.

— Вот сейчас у вас и компьютеры, и почта электронная, и принтеры со сканерами, а все равно ни черта не успеваете, — заметил Алексей. — Представляешь, как мы работали?

— С трудом.

— Забей. Пошли пивка попьем.

— С радостью бы, но долг превыше всего. К тому же в желудке столько чая, что пиво там уже не поместится.

— Ладно, бывай.

Он встал, подал руку для рукопожатия. Но тут поднял указательный палец вверх и выпалил:

— Вспомнил!

— Что?

— Имя комитетчика, что делом Казачихи занимался. Арсений Сапрыкин. Ломал голову два дня, и вот снизошло озарение. Запиши, вдруг пригодится.

Роман так и сделал. Затем попрощался со старшим Комаровым и погрузился в отчеты. Но ненадолго. Хотелось не бумажной волокиты, а действия. И Багров, свалив все дела в стол и выключив компьютер, покинул кабинет.

Глава 7

Казачиха беспомощно смотрела в монитор компьютера, стоящего в библиотеке. Он не был подключен в интернету, но содержал в своей памяти много полезного: Уголовный кодекс, статьи из юридических журналов, записи с судебных процессов, формы разного рода заявлений, советы по их заполнению.

— Ну как дела? — насмешливо спросила Баржа. Она сидела рядом с подругой и ждала от нее действий. Пока же Лариса смогла только открыть несколько файлов и просмотреть их, не поняв и половины из прочитанного.

— Темный лес.

— А ты как думала?

— Мой мозг не просто размяк, он превратился в кашу.

— Просто надо обратиться за помощью к тому, кто на таких делах собаку съел.

— К корейцу? — хмыкнула Лариса.

— Моржиха хорошо в юридических делах подкована. Всех консультирует. Но не бесплатно, ясное дело.

— Ты же знаешь, у меня ничего нет.

— Я договорюсь. Мне она всего за блок сигарет бумаги на апелляцию заполнила.

— У меня немного иная ситуация.

— Да, у тебя полный… — Далее последовало матерное слово. — Но где твой оптимизм, коза? Еще вчера ты спорила со мной, что окажешься на свободе раньше меня.

— Я погорячилась. Думала, свяжусь с полицейскими, что приезжали, и все быстро закрутится.

— Но?

— Начальница к телефону не допустила. Велела написать на бумаге то, что я хочу передать. И я не знаю, дошло ли мое послание до нужных людей.

— А что в нем?

— Завлекалочка.

— В смысле?

— Я дала понять, что кое-что важное вспомнила. Но от меня будет польза только на свободе.

— Дура ты, Лариска. Надо было соображать раньше. Когда очкарик с носатым тут были.

— Знаю. Но не совладала с эмоциями. Слишком долго копились во мне… Сорвалась.

— Моржиху звать?

— Это кто вообще?

— Толстая, с усами.

— Тут каждая третья такая. Особые приметы?

— Да вроде нет… Хотя постой! Ягоды на заднице.

Казачиха стала припоминать зэчек, тела которых она видела, когда они принимали общий душ.

— Помню только тетку с картофелинами под булками.

— Это клубника, — расхохоталась Баржа. — И она сползла вниз.

— Моржиху надо девчонкам молодым показывать, которые мечтают свое тело татухами покрыть, чтобы двадцать раз подумали, прежде чем первую набивать.

— Просто надо места правильные выбирать.

— Как ты?

— Ну да. — Баржа горделиво задрала штанину. Ее голень украшал цветочный узор. — Варикоза не видно.

— Пошли Моржиху искать… С ее вишнями.

Но женщины не успели покинуть библиотеку, как в нее ввалилась Медведь. Она привычно поигрывала своей Машей, но вид имела относительно мирный. Когда охранница жаждала крови, у нее глаза тускло сверкали из-под набрякших век, а щеки пламенели.

— Казакова, — рявкнула она, найдя Ларису взглядом. — За мной шагом марш.

Та подчинилась.

Медведь провела Казачиху в кабинет начальника. В нем кроме, естественно, хозяйки было еще два человека. Мужчина и женщина. Он в гражданке, она в форме.

— Лариса Андреевна, здравствуйте. — Казачиха кивнула. — Я ваш адвокат.

— И кто вас нанял?

— Никто. Я государственный защитник. Прибыл для того, чтобы утрясти все вопросы, связанные с вашим переводом.

— И куда меня переводят?

— В Москву. Идите собирайтесь. Через час мы отсюда выдвигаемся.

Лариса больше вопросов не задавала. Она покинула кабинет и под конвоем Медведя прошла в казарму.

Ей сказали, собирайтесь. Как будто она жила себе в квартире и ее вдруг на курорт позвали. Одежда, обувь казенная. Ее она сдаст. Нет телефона, книг, любимого плаката. Нечего собирать.

— Могу я попрощаться с подругой? — обратилась Лара к охраннице.

Та сделала вид, что не слышит.

— Приведи сюда Баржу, — не сдавалась Казачиха. — Тебе трудно, что ли?

— Нет, — лениво ответила Медведь и перекинула дубинку из одной руки в другую. — Как и отбить тебе на прощанье почку.

— Меня с золотыми сережками приняли. Твоими будут, если приведешь.

— На хер они мне? У меня уши не проколоты.

— В каждой по пять граммов.

— Ладно, жди.

Медведь удалилась. А Казачиха, ожидая Ирку-Баржу, прилегла на свои нары. Скучать по ним она не будет, а вспоминать — конечно. «Черная дыра» ей снилась до сих пор. Обычно в кошмарах, но не всегда. Порою одиночка виделась ей убежищем. С прекрасными рисунками на бетонных стенах…

Из задумчивости Ларису вывел возглас Ирки:

— Коза, ты выходишь! Это же просто обалдеть!

— Я пока просто перемещаюсь, — ответила Лариса. — Но предчувствие у меня хорошее.

— То есть я могу оставить свою косу?

— Хрен с тобой.

— Хрена у меня нет… К счастью.

— Мне кажется, ты бы нашла ему применение.

— Не, я бы просто из него пи́сала. Как это делают мужики. Согласись, по-другому они его применяют не так успешно.

Лариса встала и распростерла объятия.

— Да ладно? — не поверила Баржа. — Обнимашки?

— Без них не уеду.

— Да оставайся. Тут не так уж и плохо, согласись? Даже Медведь иногда проявляет человечность.

— За оплату золотом. Только не знает, что его у меня еще на прежней зоне отобрали.

Женщины обнялись.

— Будешь мне писать? — спросила Баржа.

— Обязательно.

— Не врешь? А то поступишь со мной, как с Медведем…

— Я буду тебе писать, — твердо сказала Лариса. — И встречу тебя, когда откинешься. Тогда-то и состригу твой хвост. Лично!

— Но свою историю не поведаешь? Я же проспорю.

— Сейчас уже нет смысла скрывать правду. Я сижу за преступления сестры Клавдии. Но сама тоже не без греха, так что…

— То, что погиб ее сын, несчастный случай.

— Те люди, которых ты убила и покалечила, тоже погибли случайно. Но тебе за это дали двадцатку. Еще я чуть не убила двоих мужчин. Любовников Клавы. Но с первым я скорее забавлялась. Мне было интересно понять, что она ощущает, когда смыкает на горле жертвы пальцы… Хорошо, что мне попался здоровый мужик и легко меня с себя стряхнул, а то дошло бы дело до греха.

— А второй кто?

— О, этого я люто ненавидела. Арсений Сапрыкин. Раб сестры. Его смерти я страстно желала. Я раскроила ему череп, думала, убила. Он тощенький, мелкий. А я сильной девкой была. У нас гены хорошие с Клавой. Батя наш в молодости быков валил, взяв за рога. Мы в него здоровьем пошли, не в матерей. А я еще и гимнастикой занималась.

В дверь заглянула Медведь.

— Готова? — спросила она.

— Еще минутку, пожалуйста, — попросила Лариса. Медведь покладисто согласилась еще подождать. Совершенно определенно она сегодня была в хорошем расположении духа. Жаль, оно испортится, когда Медведь узнает, что ее обманули — и никакого золота нет. — В общем, отсидела я не просто так. Считай, за грехи поплатилась.

— Но Клавдия — нет. Это же несправедливо!

— Я люблю ее, Ирка.

— В смысле… как сестру?

— Не совсем.

— Так ты из наших, — хохотнула Баржа. — А как притворялась…

— Нет, я не лесби. Просто так получилось, что та, кто для меня все, — женщина. Других мне не надо.

— До сих пор?

— Да. Но если это она вновь начала убивать, я помогу ментам ее поймать.

— Желаю удачи, коза…

Они еще раз обнялись, и Лариса направилась к выходу.

Глава 8

Телефон давно сел. Еще в первой половине дня. Он был древним, и аккумулятор требовалось заряжать всю ночь, но вчера Гриша забыл это сделать. Он шел от метро, мечтая о горячем душе и миске лапши быстрого приготовления. Ни в чем себе не отказывай, парень, сказал он, решившись на покупку большого пластикового корыта с макаронами и кусками сои, пахнущей беконом. Обычно покупал такую еду, когда оставался на мели, поэтому брал самые дешевые упаковки.

До подъезда оставалось пройти метров тридцать, как кто-то, выскочивший из кустов, обхватил Матросова за шею и сжал ее. Не пальцами — согнутой рукой. Он и пикнуть не успел, как оказался на земле. Решив, что его хотят ограбить, Гриша выпустил рюкзак. В нем самое ценное — лапша быстрого приготовления. Проездной закончился. Кошелек дрянной. А сам рюкзак был найден у мусорного бака, зашит и отстиран.

Но нападавший не польстился на Гришино добро. Он прыгнул на него самого и принялся молотить кулаками по лицу. Удар был слабым. Даже девчонки бьют сильнее…

Или это девчонка?

Если бы Грише не прилетело сразу в глаз, он легко бы справился. Но слезы брызнули обильно из пострадавшего глаза, но и из второго полились, и он ничего не видел. А еще и язык прикусил.

Рассмотреть нападающего Гриша не мог. Но чувствовал запах кошачьей мочи.

— Руки убрал! — услышал он. Затем последовал звук глухого удара.

Почувствовав легкость (на нем больше никто не сидел), Гриша перевернулся на живот, сплюнул кровь, сочащуюся из разбитой десны. Затем утер лицо рукавом рубашки и сел.

— Не умеешь драться, не берись, — донеслась до Гриши очередная реплика.

— Воды нет? — спросил он.

— На.

Гриша почувствовал, как ему на колени падает бутылка. Он сделал несколько жадных глотков, потом умылся. Тот глаз, в который попали кулаком, все еще был не в фокусе. Но второй видел нормально. И Гриша смог рассмотреть и напавшего на него мужчину, и того, кто его защитил. Первого он узнал — Павел, безутешный отец девочки Даши. Второго нет…

— Вы кто? — спросил он у незнакомца.

— Майор Багров. Уголовный розыск. А ты, как я понимаю, Григорий Матросов.

— Совершенно верно.

— Почему весь день трубку не берешь?

— Телефон сел. А вы что, звонили мне?

— И не только я. — Багров ударил Павла только раз. Следов не оставил. Но тот до сих пор не мог восстановить дыхание. — Почему этот человек на тебя напал, знаешь?

Матросов покачал головой.

— Он убийца-психопат, — выкрикнул Павел.

— Пока на него ты похож больше. Кидаешься на людей в темное время суток.

— Я лишь хочу справедливости.

Кровь изо рта Гриши все еще сочилась. Майор пошарил в кармане, пытаясь, по всей видимости, найти платок, но его не оказалось.

— Я не убийца, — мотнул головой Гриша. — И не психопат. Хотя есть у меня небольшие проблемы, признаю.

— Какие? — с интересом спросил Багров.

— Я фанат. А поклонение кому-то — это форма зависимости. Я признаю ее, но не афиширую.

— Объект Казачиха?

— Откуда вы…

— И какой у тебя ник? Голум?

— Нет, тот вообще конченый. Я Казак.

— Без фантазии, Гриша.

— Кто такая Казачиха? — нервно спросил Павел. — О чем вы вообще?

Ему никто не собирался отвечать.

— Как хорошо, что я забил на отчеты и приехал сюда, — сказал Багров. — Вот и не верь после этого чутью. Поднимайте задницы, в отделение поедем. Наручники у меня одни, и они достанутся дебоширу. Лапы подставляй, — обратился он к Павлу. — Но и ты не расслабляйся, — это уже Грише. — При мне «макаров». Шмальну в ногу, но темно, вдруг не попаду и снесу тебе полбашки.

— Я не собираюсь бежать. Мне нечего скрывать. И, кстати, к этому гражданину, — он указал на безутешного отца, — у меня претензий нет. Не надо его в ментовку забирать.

— Без сопливых разберемся.

Как оказалось, вызов он уже сделал. И вскоре приехала машина с мигалкой. Туда затолкали только Павла.

— А что со мной?

— С тобой мы побеседуем дома. В спокойной обстановке. А уж потом поедем, как ты выразился, в ментовку. Мы уже столько лет полиция, когда вы перестроитесь наконец?

— Клавдии Андреевне не понравится, что я кого-то привел.

— Мы с ней старые друзья. Она не будет против.

— Вы знакомы?

— Гриша, у Казачихи появился подражатель. Как думаешь, с кем представители следствия переговорили, когда это выяснили?

— Значит, все было не напрасно, — воодушевленно проговорил Гриша.

— Что именно?

— Наши усилия.

— Так, давай поднимемся к тебе и поговорим.

— Комнату хотите осмотреть. Потому что ордера пока нет. Иначе допросили бы меня где угодно. Хоть бы и в кустах.

— Хорошо, что ты парень неглупый. С вами легче… — Он хлопнул Гришу по спине. И очень сильно. — Ты понимаешь, что являешься на текущий момент главным подозреваемым?

— Почему я?

— Даша, Кристина, Марина. Ты был знаком со всеми погибшими девочками. И ты фанат Казачихи.

— Кто такие Даша и Кристина, я знаю. А что за Марина?

— Кузя.

— Наташкина подружка?

— Она самая.

— Ее тоже убили?

— Этой ночью.

— И вы думаете… — Гриша аж задохнулся. — Это я? Всех их?

Багров развел руками.

— Нет, нет, нет! Вы что? Я только подбрасывал струны.

— Сейчас сохранись и перейди в режим ожидания. Продолжим у тебя в комнате.

Они уже дошли до подъезда, Гриша открыл дверь. Осталось подняться на нужный этаж и зайти в квартиру. На это ушло меньше минуты.

— Тишина, — заметил Багров, переступая порог. — Ни хозяйки, ни соседки.

— Могу я умыться?

— Открой сначала мне свою комнату.

Матросов без возражений отпер замок. В «келье» не было ничего, что могло его скомпрометировать.

В ванной Гриша пробыл недолго. Ополоснул лицо и рот. Снял рубашку. Есть уже не хотелось. Только пить. Григорий сделал несколько глотков прямо из-под крана и прошел в свою комнату.

— Давай рассказывай, — сказал ему Багров.

— Секунду. — Он подошел к шкафу и достал из него футболку. Сверкать голым торсом перед незнакомцами некрасиво. Разве что ты находишься на пляже или в бассейне. — Что вы хотите знать?

— Кто такой Оборотень?

— Не знаю. Мы никогда не встречались.

— Но общались в Сети сколько времени?

— Года полтора. Я заинтересовался историей Казачихи до нашего знакомства. Меня познакомили с ней там, где она жила когда-то. На Рублевке. Там была дача ее отца. Меня зацепило. Я стал искать информацию и наткнулся на закрытую группу. Оборотень, если можно так сказать, лоббировал Казачиху.

— Нельзя так сказать. Он же не оказывал давления на государственную власть… Ты в институте учился, че несешь?

— Ладно, выражусь иначе: он активно ее продвигал. Как героиню, заслуживающую внимания, но лишенную его. Оборотень считал, что она достойна славы Чикатило и Оноприенко. И дала бы фору отравительницам родственников и убийцам пенсионерок. Не говоря уже о пособницах мужей-маньяков. Женщин-серийниц немного. И все известные нам имели какую-то выгоду. Или под кого-то прогибались. Убила — нажилась. Убила — угодила. Только Казачиха просто баловала себя. Делала что нравится. Наслаждалась процессом…

— Ты был с ним согласен?

— Мне она была очень интересна. Я мечтал увидеть ее. Пусть и по телевизору. Но скрыть историю Казачихи — все равно что сжечь полотна молодого Ван Гога.

— Ты сравнил…

— Ладно, — кивнул Гриша, — проведем другую параллель. Мы знаем о Понтии Пилате, Борджиа, Гитлере, Бен Ладане, в конце концов. Все эти люди стали легендами, отнимая жизни у других. Почему Казачиха не может войти в их число?

— Прокураторы, правители и террористы — это совсем другая категория убийц.

— Это лишь вопрос морали. Застрелить противника на войне — почет, раскроить череп воришке — преступление, но со смягчающими обстоятельствами, задушить того, кто тебе всего-навсего в душу плюнул, — тяжкий-претяжкий грех. Тут и впаяют по полной, и общественность заклюет. Но результат-то один! Человека не стало.

— Давай ты будешь эту демагогию разводить с теми, кто зависает на вашем сайте. А мне надо убийцу найти. Что ты там говорил о струнах, которые подбрасывал?

— Я издалека начну. Чтобы понятнее было. Фан-клуб Казачихи на самом деле невелик. Тот же Голум, о котором вы упоминали, просто больной с сезонными обострениями. Его «прелестью» становятся то одни личности, то другие. Был у нас еще Соловей. Не сразу я понял, что разбойник. В тюряге сидел и пытался себя продвинуть как серийника. Прославиться. На деле был обычным гоп-стопщиком. Оборотень его быстро вычислил. А основная масса подписчиков — это затюканные, но заумные ребята, проводящие все вечера за компом. Им удается проникнуть в закрытую группу и почувствовать себя крутыми.

— Задроты, как правильно заметил дядя Леша, — пробормотал Роман.

— Что вы сказали?

— Подумал, что вас, настоящих фанатов, было всего двое. Так?

— Да. Я и Оборотень. И тогда я подал идею.

— Начать убивать в стиле Казачихи?

— Скопировать его.

— Подкинув струну на место преступления? Что за ерунда?

— Да, первый раз мы так и сделали. Случай в парке. Оборотень нашел труп, обернул его шею струной и затянул, чтобы остались следы. Но сама она была унесена на приличное от трупа расстояние.

— Кем?

— Животными, птицами… Я не знаю. В парке полно сорок. Они любят блестящее. Струна не была зафиксирована на шее. И ее утащили.

— Вы это обсудили с Оборотнем?

— Да. И решили, что в следующий раз нужно действовать наверняка.

— Душить жертв самим?

— Нет, крепче заматывать струну.

— У меня сейчас башка взорвется… — Роман уселся напротив Гриши и пристально посмотрел ему в глаза. — А вы с Голумом не из соседних палат?

— Дочку того, кто напал на меня, я знал. Шапочно, и все же.

— Следствие в курсе.

— Я рассказывал о ней Оборотню.

— Зачем?

— С кем-то нужно делиться. Психолога я не потяну по деньгам. А он интересовался моей жизнью бесплатно. И мы не были знакомы в реальности. Идеальный вариант. Даже лучше, чем выговориться тому, с кем едешь в одном купе. Сейчас эффект случайного попутчика видоизменился. Мы исповедуемся незнакомцам в сети. Я не исключение. Выговаривался Оборотню, которого, казалось, интересует все, что связано со мной. Он появлялся в Сети не каждый день, но, когда это случалось, требовал отчета обо всем. А я только этого и ждал…

— Хочешь сказать, что нашел Дашу мертвой и обернул вокруг ее шеи струну?

— Нет. Это не я — Оборотень. Но он написал, чтоб я поехал по адресу, чтобы посмотреть, что и как. Только я прочел сообщение поздно. На следующий день.

— Что касается Кристины? Девушки с зелеными дредами?

— Тоже не я подкинул струну. О Кузе я вообще узнал только от вас. Оборотень удалил свой профайл сразу после гибели Кристины. Но восстановил его вчера, да как-то странно вел диалог. Мне показалось, это не он пишет.

— Когда убили Кристину, ты явился домой ночью и с кровавым пятном на штанине.

— Да. Я вышел на охоту в очередной раз. Я ходил и искал мертвого человека, чтобы затянуть на его шее струну. Я делал это и раньше. Но не находил трупов — мы же не в Чаде или Гондурасе, у нас не валяются покойники под каждым кустом. Но в тот день мне повезло. Я наткнулся на окровавленного мужчину. Думал, мертв. Склонился над ним, накинул струну на шею, хотел затянуть, но он вдруг как вскочит… Это было очень страшно! Я убежал. Но его брань преследовала меня…

— А вот теперь внимание, Григорий. Ты сам сказал, что мы не в Гондурасе. Так почему же твой друг Оборотень находил трупы так часто?

— А вы еще не поняли? Он ваш коллега. Полицейский. Поэтому и Оборотень… В погонах. Пусть у этого выражения и иной смысл.

Глава 9

Когда Матросов про оборотня в погонах сказал, все как-то стало на свои места. Нет, не то чтобы пришло в норму. Скорее наоборот.

Но пазл сложился.

Митяй познакомил коллег с историей Казачихи. Вывалил ее на Багрова. И не позволял тому забывать о ней. Он с детства слушал рассказы бати о деле душительницы. Можно сказать, вырос на них. И стал истинным ее фанатом.

Роман набрал номер Комарова. Тот ответил:

— Чего тебе? Только три часа назад расстались, ты уже звонишь.

— Увидеться бы.

— Иди в задницу, Романыч. У меня личная жизнь.

— Очень надо, Митя.

— Если ты хочешь сообщить мне о безутешном отце, которого ты повязал во дворе дома Клавдии Андреевны, то не беспокойся. Уже из отделения звонили. Я в курсе. А вот он как смог узнать о том, как следствие продвигается, большой вопрос…

— Ты сам где?

— С женщиной в ресторане сижу.

— Адрес назови.

— Ты совсем, что ли, дурак?

— Митя, адрес, — рявкнул Багров.

— Да не знаю я его… Недалеко от дома Петровской ресторан «Ностальгия».

Багров тут же сбросил. Пока Митя не сообразил, что опасность близка.

Где находится ресторан, он знал. Видел вывеску, уютно светящуюся желтым. В ней было тепло и старомодность. Сейчас все подсвечивают в основном синим или белым. Но «Ностальгия» оправдывала свое название, и даже ее фасад сохранял ретростиль.

Когда Рома зашел в заведение, то понял, что он царит и внутри. Однако не пахнет нафталином. Убранство классическое, но ремонт свежий, и персонал набран молодой.

Митя сидел за самым дальним столиком с дамой. Он — лицом ко входу, она — спиной. Роман подошел. Увидел, что на столе жаркое в горшочках, овощной салат и графинчик водки. Как же ему хотелось шарахнуть сейчас стакан!

— Явился не запылился, — проворчал Митяй. — Чего надо тебе, гад?

— Ой, здрасте, — услышал Рома девичий голос. Повернувшись к даме, узнал в ней Наталью, жиличку Петровской, соседку Гриши и подругу Марины Кузи. Но без черных кругов вокруг глаз узнал не сразу.

— Как-то слишком много совпадений, — пробормотал Багров. — Вы что, в сговоре?

— Чего? — Митяй разлил водку по стопкам, а Роме плеснул ее в стакан. Роман опрокинул его. Кинул в рот кусок огурца, затем спросил:

— Ты Оборотень?

— Ага.

— А она твоя подельница?

— Точно.

— И ты так легко в этом признаешься?

— Я ни хрена не понимаю, о чем ты. Так что… — Он тоже выпил, на выдохе продолжил: — Легко. Потому что это какой-то прикол?

— Наталья, вы нас извините, пожалуйста, — обратился к девушке Рома. — Мы отойдем?

— Мы снова на «вы»? Тогда ладно. Отойдите.

Багров схватил Комарова за руку и вытащил на улицу.

— Если ты сам на Наташку виды имел, мог бы предупредить, — сказал он, кинув в рот жвачку. — Мясо в жарком вкусное, но жестковатое, застряло в зубах.

— Митяй, я думаю, что ты Оборотень… В погонах.

Комаров вынул жвачку изо рта, посмотрел на нее и сунул обратно.

— А я думаю, что ты конь… В пальто. И че?

— Ты пьян.

— Нетрезв, это вещи разные.

И Рома решил блефовать:

— Николенька, это, если ты помнишь, наш программист, вычислил, откуда направлялись сообщения Оборотня. Ты знаешь, кто это. Предводитель фан-клуба Казачихи.

— И?

— Похоже, это именно ты.

— Не, не я, — отмахнулся Митяй. — Дай мне вернуться к даме.

— А если я тебе скажу, что Казачиха скоро будет в Москве? Ее доставят сюда ночным поездом. Тем, на котором мы с тобой из Мордовии возвращались. — Роман не обманул. Это было действительно так. Лариса Казакова в сопровождении адвоката и конвоира следовала в столицу. И должна была прибыть через час пятнадцать.

— Хорошо сработал твой друган, молоток. Не помню уже, как зовут его…

— Хочешь, поедем на встречу с ней?

— Давай завтра? У меня свидание.

Нет, Митя не Оборотень. Не может он так хорошо играть, изображая равнодушие. Фанат Казачихи тут же стойку бы сделал…

И вот еще что! Митя уже виделся с Ларисой Андреевной. И знал, что в скором времени ее как минимум переведут в столицу, а то и выпустят. Зачем же так убивать еще одну девушку?

Да, именно убивать…

Оборотень не подбрасывал улики. Разве что в первом случае. Трех девушек он удушил сам. Струной. И выбрал жертв не случайно. Все они были знакомые Гриши Матросова. И Оборотень убивал их, чтобы в случае чего подставить второго по преданности фаната.

…Выходит, он знал, кто такой Казак. И следил за ним и его знакомыми.

В реальности, а не в Сети.

Голова шла кругом. Багров уже не знал, что думать.

— Слушай, если тебе одному неохота ехать к Казачихе, звякни моему бате, — услышал он голос Митяя. — Он мне покоя не дает последнее время. Все ему по нашим последним делам знать надо. Я даже как-то заподозрил, что он мои бумаги, что я на дом беру, смотрит. И в компе моем лазает. Он хоть и старый, но шарит в них.

— И Казачиха ему небезразлична?

— Конечно, нет. Это ж он ее поймал. Она, считай, для него как… Ну не знаю… Щука на восемь кило для рыбака. В пузе которой еще и золотая цепочка нашлась.

Мысль, мелькнувшая в голове Ромы, так ему не понравилась, что он гневно отогнал ее прочь.

Глава 10

Клавдия не пошла домой. Выбралась из такси у супермаркета, что в соседнем доме. Сказала, нужно купить продуктов. Но и в него не пошла. Она направилась к мини-рынку. Естественно, он не работал. Но она и не за зеленью, вареньем, сметаной или специями шла. Ей хотелось увидеть место преступления…

Зачем?

Клавдия не знала. Возможно, воспоминания разбередили ее душу. Она не то чтобы испытала эмоциональную жажду, которая когда-то терзала ее… Скорее любопытство. «Интересно, — думала она, — во мне шевельнется хоть что-то? Раньше у меня голова кружилась, когда я приходила туда, где убивала. Это была эйфория на грани обморока. Но и места обычных преступлений меня немного заводили. Помню, как сидела на обочине, в которую слетела машина с двумя пассажирами, разбившимися насмерть, и смотрела в их мертвые лица… А потом дважды туда же возвращалась… И уже просто сидела, давая мурашкам бежать по телу…»

Место, где обнаружили труп, Клавдия увидела издали. Между контейнерами, в которых хранился товар, была натянута оградительная лента ярко-желтого цвета. Клава подошла к ней. Отрывать не стала, подлезла под нее. Вынув телефон, в который был встроен фонарик, осветила землю. Тут же наткнулась взглядом на растоптанную кучу дерьма и поморщилась. Желание оставаться на месте преступления дальше пропало. Она плохо переносила запахи фекалий. В этом была отрицательная сторона убийств — когда ее жертвы умирали, то обделывались.

Выбравшись из-под ленты, Клавдия налетела на мужчину. Он был очень высоким и крупным, но она не испугалась. Во-первых, она была не робкого десятка, а во-вторых, великана Петровская узнала. За годы, что они не виделись, он изменился, конечно, но не настолько, чтобы она не смогла понять, что перед ней Алексей Комаров, старший уполномоченный в отставке. Человек, охотившийся за Казачихой и поймавший ее в конечном итоге.

— Клавдия Андреевна? — удивился он. Тоже узнал! — Вы чего это тут?

— Я тут живу.

— Между контейнерами?

— Нет, неподалеку. Но сегодня на этот рынок ходила, обронила ключи, пришла поискать, — соврала Клава.

— Зря вы так поздно тут шарахаетесь. Да и темно, не видно ничего.

— У меня фонарик. А вы, товарищ Комаров, чего тут забыли?

— Сыну помогаю.

— Каким образом?

— Вы ведь в курсе, что он по моим стопам пошел? — Клава кивнула. — Убийство, что тут произошло, тоже он расследует. Не хочу сказать, что Митя бестолковый. Да и Роман, их старшой, не дурак далеко. Но что-то топчутся они на одном месте.

— То ли дело вы! Сразу Казачиху изловили, — саркастично проговорила Клава.

— Имея теперешние ресурсы, справились бы лучше, чем наши преемники.

— То есть вы явились сюда, чтобы проверить, не пропустил ли ваш сын какие улики.

— Да.

— Ночью.

— У меня тоже есть фонарик, — пожал плечами Комаров.

— Тогда желаю вам удачи. А себе спокойной ночи. Прощайте.

— Давайте провожу? — предложил Комаров. — Тут не самое безопасное место в вашем районе.

— Спасибо, не надо.

— Я настаиваю.

Клавдия поняла, что он не отстанет, и обреченно кивнула.

— А чего это вы так вырядились? — спросила она, окинув взглядом наряд Комарова. — Косуха, платок на голове? В байкеры подались?

— Катался сегодня на мотоцикле, да. Но опять на машину пересел. А прикид оставил.

— Зря. Выглядите смешно.

— А все говорят, мне идет.

— Врут.

— Вы рады тому, что ваша сестра жива?

— Мне все равно.

— Ее скоро выпустят. Как считаете, она будет искать встречи с вами?

— Вряд ли.

— Почему?

— Мы перестали общаться почти тридцать лет назад.

— Но это было не обоюдное желание, наверное? Вы не писали и не звонили ей, а Лариса просто не знала, как с вами связаться. Но если она выйдет на свободу, то найдет вас.

Клавдия пожала плечами. Она не желала говорить о Ларисе. А Комаров хотел именно этого:

— Мой сын ездил к ней на зону. Говорит, она изменилась. Пополнела и перестала носить очки. Но с психикой ее что-то явно не так. Я помню допросы, она была будто каменной. Никаких эмоций. Только этот ее жуткий взгляд…

— У нее просто была светобоязнь. А вы ей лампами в лицо светили.

— Да? Не знал. А слезобоязни у нее не было? Она же ни слезинки не проронила. И не показала ни одной эмоции. А на зоне во время беседы с моим сыном и его напарником впала в истерику. Хохотала, билась… Пришлось ей укол сделать и к койке привязать ремнями.

— Мне это неинтересно. Но странно, что вам… До сих пор… — Она резко остановилась. Развернулась всем телом к Комарову и посмотрела на него пристально. — У Казачихи есть фан-клуб в интернете. Вы, товарищ Комаров, случайно, не являетесь его членом?

— Нет, — усмехнулся он в усы. — Я его организатор.

Потом произошло то, чего Клавдия никак не ожидала. Алексей схватил ее за шею и придушил. Кислород тут же перестал поступать в легкие. Но в них имелся небольшой запас, и она надеялась инсценировать потерю сознания, чтобы ее отпустили до того, как она отключится. Кому, как не Клавдии, знать, что от удушения человек умирает меньше чем за минуту.

Но ее убивать не собирались. Комаров хотел только лишь вырубить Петровскую. И она почти отключилась, но хваталась за край сознания…

— Раз судьба вот так свела нас, грех этим не воспользоваться, — проговорил бывший опер, взваливая ее на плечо. — У меня не было на тебя планов, но теперь один появился точно…

Его машина стояла рядом. Он открыл заднюю дверку и кинул Клаву на сиденье. Тут же нырнул в салон сам, потому что услышал голоса.

Клавдия немного пришла в себя, но оставалась неподвижной. Из-под опущенных век она видела Алексея. Он доставал из кармана проволоку…

Или струну?

На его руках были кожаные перчатки без пальцев. Они соответствовали прикиду, но надел он их явно не для имиджа.

— Если я убью тебя, то дело Казачихи точно прогремит. Завертится такое, что представить сложно… — Он размотал струну. Это была именно она. Басовая. — Но нужно выбрать достойное место для тебя, Клавочка. Ведь именно так она называла тебя? И любила. Я знаю это. Тогда об однополых отношениях особо не распространялись, хотя уже началась гласность, и все равно это было в диковинку. Но я понял, в чем дело. Она желала тебя, а ты мужиков, которые, по мнению Ларисы, были тебя недостойны. Поэтому она сначала отбивала их, потом душила…

Клавдия собиралась с силами. Хорошо, что бывший опер недооценил их. Думал, старуха, много ли ей надо? Но не на ту напал.

Впервые за тридцать лет Клава почувствовала ту самую жажду. Она нарастала с каждой минутой. Прошла всего пара минут, как желание задушить Комарова наполнило ее до краев. Клавдия вспомнила своего первого. Который пах бензином и травой. И подумала, что последнего тоже нужно удушить в машине. И поставить жирную точку на череде преступлений…

Жаль, этого, последнего, чисто убить не удастся. Слишком здоров.

Тут зазвонил телефон Комарова. Он достал его, поднес к уху.

— Слушаю. Романыч, ты? — Багров звонит, поняла Клава. — Я тут немного занят… Что говоришь? Казачиху доставили в Москву? Оперативно. Встретить хочешь ее? Со мной? Почему именно… А, мой сынок решил променять это на свидание. Вот дурачина. Конечно, я буду с тобой. На Казанский или Курский подъехать? Все, жди… А, тебя подбросить? Свою колымагу куда дел? Просто я пока туда-сюда… Ладно, сейчас соображу, как лучше сделать, и перезвоню.

Положив трубку, Комаров проговорил:

— Незадача. И что делать? Отказаться от долгожданной встречи? Не смогу. Задушить Клавдию сейчас? Но это будет грязно и как-то несправедливо по отношению ко мне. Последнюю жертву я хотел бы принести в торжественной обстановке. Еще надо подкинуть улики дурачку Гришке Матросову — Казаку.

— Я умираю, — прохрипела Клавдия.

— О, очнулась. Быстро ты…

— Умираю, — повторила она, схватившись за сердце. — Не чувствую руки… — И, вспомнив, как в фильмах показывали людей, свалившихся с инсультом, начала кривить лицо.

— Нет, давай не сейчас.

Дальше у нее должна была измениться речь, поэтому Клава перешла на шамканье:

— Наклонись, я тебе признаюсь кое в чем напоследок.

Комаров приблизил свое лицо к ее.

— Казачиха — это я! Ты поймал не ту… — И тут Клавдия схватила его за уши и со всей силы долбанула лбом по носу. Из него брызнула кровь. Она залила бы ей глаза, если бы Петровская вовремя не переместилась. После этого она перевернула Алексея на спину. Сама взобралась на него. Коленом надавила на кадык. Он хрустнул…

Человек хрупок. Даже такой большой, как бывший опер Алексей Комаров.

Он умер меньше чем за минуту. Как все остальные. Когда глаза его застыли, Клавдия подняла струну, выпавшую из рук покойника, обернула ее вокруг шеи и затянула. После этого вытерла окровавленные руки о бандану Комарова, слезла с него, достала телефон и набрала последний номер.

— Это Роман Багров? — спросила она.

— Да, а вы кто? — растеряно проговорил майор.

— Я та, кто хочет встретить Ларису Казакову с поезда. Так на какой вокзал подъехать?

— А где дядя Леша?

— Со мной в машине. Он не может говорить. И забрать вас. Потом узнаете почему.

— Клавдия Андреевна, не вы ли это?

— Я ли. Так что? Куда подъезжать?

Он сказал. Клава тут же отключилась. Потом пересела на водительское сиденье, завела мотор и поехала встречать сестру Ларису.

Глава 11

Она вышла из вагона. Осмотрелась. Вокзал тот же. Платформы на прежних местах. Некоторые поезда узнаваемы. Такие же ходили в прошлом веке. Получается, мало что изменилось…

Декор не в счет. Брусчатка, подсветка, турникеты, логотипы — все это мелочи. Казанский вокзал и вся Комсомольская площадь не поменяли ауру. Ларисе она нравилась. А Клавдии, помнится, нет. Она предпочитала аэропорты. Отправлялась на отдых самолетами. Реже машиной. А Лариса обожала и поезда, и вокзалы. Было в них что-то душевное, пусть суетливое и неаккуратное.

— Куда мы сейчас? — спросила Лариса у адвоката.

— Нас встречают люди из ФСБ, спрóсите у них. Но, думаю, в какое-нибудь СИЗО.

— Что-то я не вижу никого.

— Нас ждут на парковке у здания вокзала. До нее мы вас доставим. Потом передадим федералам.

Женщина-сопровождающая двинулась к подземному переходу первой. Они с Ларисой были пристегнуты наручниками. Еще у нее был пистолет. И шокер. А еще кастет. Транспортировали Казачиху как настоящую маньячку. Но не киношную. Сама Лариса фильма «Молчание ягнят» не видела, но Баржа ей рассказывала его сюжет. В том триллере Ганнибала Лектора перевозили связанного по рукам и ногам и в маске.

— Еще будет представитель МВД, — продолжил адвокат. — Вы уже с ним знакомы. Это майор Багров из уголовного розыска.

— Надеюсь, за то время, что мы с ним не виделись, больше никого не убили?

— Я не в курсе.

— Какой-то вы слишком неосведомленный.

— Стараюсь не вникать в то, что меня мало касается.

Больше она вопросов не задавала. Просто озиралась по сторонам. Смотрела и ловила ароматы. Ее волновал один.

— А что, сейчас жареные пирожки на вокзалах не продают? — поинтересовалась она у своей конвоирши.

— Почему? Везде их полно.

— Тогда почему не пахнет?

— Вытяжки, наверное, хорошие. Вот чебуречная. Там есть любая выпечка.

— Прошу вас, купите мне жареный пирог с рисом и яйцом, — взмолилась Лариса. — А лучше два.

— Потом, — буркнул адвокат. — Нас ждут.

— Да ладно вам, — вдруг встала на сторону Лары сопровождающая. — Минутное же дело. Человек, может, о вокзальных пирожках мечтал долгие годы. Я сама пончики из детства помню. С сахарной пудрой. У метро стояли палатки. Потом снесли их. Сколько ни покупаю сейчас, все не те.

Через ту самую минуту в руке у Казачихи оказалось два пирога. С рисом и яйцом не нашлось, но ей купили с капустой и картошкой. Наверное, они тоже были не такими, как когда-то. Не теми пончиками с сахарной пудрой из детства, но… Ларе казалось, что ничего вкуснее она не ела.

Они вышли на привокзальную площадь. И вот она-то изменилась. Столько машин! Поодаль, на парковках, на дорогах… И огней масса. Светло, почти как днем. Не сказать, что красиво, непривычно. Подсветка старинных зданий вокзалов подчеркивает их архитектурные красоты, но позволяет рассмотреть и мусор, и разбитые тротуары, и неопрятные лавчонки…

И сердитых людей!

Стоило уезжать из колонии, чтобы увидеть те же мрачные физиономии.

— Здравствуйте, Лариса Андреевна, — услышала Казачиха мужской голос. Когда обернулась, сподобилась лицезреть двух хорошо одетых мужчин. Оба в костюмах, при галстуках. — Мы за вами.

— Куда вы меня? В СИЗО?

— Нет, переночуете в служебной квартире. Помоетесь, отдохнете, покушаете. Закажем вам пиццу или суши, что пожелаете.

— Выпить дадите?

— Нет, извините.

— А если мальчика по вызову пожелаю? — усмехнулась Лара. — Вместо пиццы. На зоне меня кормили, но сексуально не обслуживали.

— Это у вас юмор такой или вы всерьез?

Она не успела ответить. Увидела майора Багрова. Он бежал и махал руками, чтобы привлечь к себе внимание.

— Лариса Андреевна, — закричал он. — Ваша сестра будет тут с минуты на минуту.

Все обернулись и посмотрели на него с недоумением.

— Я только сейчас понял, что она не просто так сюда… — Багров запнулся о бордюр, чуть не упал. — Если между вами счеты, то сейчас она захочет их свести! — Он обвел взглядом остальных. — Че вылупились? Доставайте оружие, я не знаю, что она задумала. Похоже, взяла в заложники старшего Комарова…

И тут из-за поворота выскочила старая «Волга». Она не ехала — летела, как будто не подчиняясь законам физики. Трое из шести выхватили оружие. У Романа при себе не было пистолета, и он просто смотрел. Потому что ему ничего другого не оставалось.

«Волга» затормозила. Водительская дверь открылась. Из салона показалась Клавдия Петровская с поднятыми руками.

— Не стреляйте, — крикнула она.

Агенты ФСБ чуть расслабили руки, но оружие не убрали. А сопровождающая арестантку еще и за шокером потянулась.

— Здравствуй, Лара. — Клавдия обошла машину и встала возле задней дверцы. Руки она по-прежнему держала на виду, но чуть опустила.

— Привет, Клава. Давно не виделись, — откликнулась Казачиха.

— Прости меня.

— Ты знаешь, что я не держу на тебя зла. Не имею права… — Голос дрогнул, но Лариса смогла продолжить фразу: — Люблю, скучаю, приседаю…

— Я хочу сделать заявление, господа. Казачиха — это я. Моя сестра отсидела вместо меня. Но срок давности истек. За те убийства вы меня судить не можете. Поэтому обвините за это…

Она резко распахнула дверку, и из нее вывалился труп.

— Это дядя Леша? — подал голос Роман. — Комаров?

— Он собирался убить меня, но я не дала ему шанса. Вот ваш подражатель. Преступления раскрыты.

Сказав это, она опустилась на колени и закинула руки за голову.

— Зачем ты это сделала, Клава? — прошептала Лариса, но сестра ее услышала.

— В этот раз из-за самозащиты. Как и в первый. Но это не значит, что было не в кайф. — К ней направился один из агентов. — Я как будто снова ожила.

— Но ты могла бы замести следы…

— Подумала и решила, что пора мне выйти из тени. — Клавдия криво улыбнулась. — Оказывается, у меня есть поклонники. Почему бы не прославиться на старости лет? Все равно я жила — не жила.

— Ты умрешь в тюрьме.

— С чего бы? Была самозащита. Я отсижу максимум три года.

— Больше дадут.

— Мне всего семьдесят три. И я прокопчу небо еще лет двадцать минимум.

— Там ад, Клавочка.

— Ты выжила, выживу и я. Тем более у тебя есть связи в преступном мире, а у меня фанаты на воле. — Она позволила защелкнуть на своих запястьях наручники. — Ты будешь меня ждать?

— Конечно.

— Ты все еще меня…

— Люблю, — беззвучно проговорила Лара и заплакала. Она была впервые в жизни по-настоящему счастлива.

Эпилог

Такого резонанса, как дело Казачихи, не получало ни одно другое дело за последние десятилетия. В прессе началась такая шумиха, что докатилась до Европы и Америки. Парень по имени Майкл, что приезжал из Штатов снимать документалку о русской маньячке, прославился. Он оказался не вруном, а реальным журналистом. Свою порцию славы получил и Федя-Фродо. Он стал звездой ТВ и интернета, смог заработать. О нем тут же вспомнили бывшая жена и дочка и приняли назад в семью.

Гришу Матросова долго таскали по допросам и судам. Пережив это, он вернулся в родной город. С собой взял Шаха. Первое время жил на частной квартире, но когда его через старых друзей нашел дед и сказал, что семья по нему скучает, переехал. На прежнюю работу не вернулся, но нашел другую. Точнее, это сделала бабушка. Гриша вновь ходил в костюмах и галстуках. В свободное время играл в группе на басах. В интернет выходил лишь затем, чтобы послушать музыку или посмотреть фильм. Ни в какие группы больше не вступал, а о маньяках ничего не желал слышать. Как отрезало!

После раскрытия дела серийного душителя, которым оказался старший Комаров, он же дядя Леша, Роман Багров был повышен в звании. Он занял место бывшего начальника. По «наследству» ему досталась и секретарша. Рома иногда с Любой спал, ел ее борщ, обнимал ночами и вставал не с той ноги по утрам, но жениться не собирался ни на ней, ни на ком-то другом. Чем расстраивал бабушку и мотивировал в то же время. Она по-прежнему говорила, что, пока правнуков не дождется, не умрет.

Митяй Комаров из органов уволился. Никому из бывших боевых товарищей не отвечал. Но, как поговаривали, женился на сладкой женщине — продавщице меда.

Павел к жене не вернулся. Когда негде было ночевать, пришел в хостел, где останавливался до этого, и снова его соседкой оказалась Роза. Она приехала в Москву, желая найти работу. Паша предложил ей другое. Вместе они уехали в Молдавию и там завели пасеку.

Арсений Сапрыкин продал свой участок с огромной выгодой. До того, как история Казачихи загремела. Он обеспечил безбедное существование дочери вплоть до старости. И спокойно умер во сне, не выдержав потрясений.

Клавдию Петровскую осудили на десять лет. Сурово, учитывая самозащиту. Мягко, если вспомнить грехи прошлого. По иронии судьбы направили ее в ту же колонию, где отбывала наказание Лариса. Баржа к тому времени вышла (процесс длился очень долго). И Казачиха ее встречала. И остригала ее хвост прямо в салоне такси. Они обсуждали, как облегчить участь Клавы. У Ирки остались связи, и она могла бы договориться, но…

Медведь лютовала в последнее время. А когда до нее дошла информация, что Петровская — сестра той, что обещала ей золотые сережки, каждая в пять граммов, то разозлилась больше обычного. Она мазнула Машей и попала Клаве по виску.

Та упала на пол, чувствуя, что вместе с кровью из нее вытекает жизнь…

— Рано, — прохрипела она. — Я еще не готова.

— Нас никто не спрашивает, — ответили ей на это.

То ли надзирательница по кличке Медведь… То ли Господь.

Content

Ольга Геннадьевна Володарская
Земля перестанет вращаться

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть четвертая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог