Татьяна Александровна Алюшина

Белоснежный роман

Роман

Моей сестричке Светлане, вдохновляющей меня на многое,

посвящается с любовью.

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Алюшина Т., 2018

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

* * *

Аэропортик местный был небольшой, симпатичный и какой-то на удивление уютно-домашний; это ощущение домашности и невидимой приветливой улыбки Настасья еще по прилете отметила про себя и все непроизвольно улыбалась в ответ.

Расположился местный аэропорт, как и подобает, за городом, но виден был издалека, приветливо и радостно посверкивая на солнышке чистенькими, свежеотремонтированными фасадами, словно похваляясь новеньким праздничным нарядом.

Как объяснила ей Валерия Яковлевна, встречавшая ее, в прошлом году аэропорт отремонтировали основательно, что-то даже модернизировали в нем и в системах обслуживания, в свете каких-то там серьезных новых авиационных стандартов и требований, однако это все равно мера временная, поскольку требуется полная реконструкция по современным технологиям и параметрам. Что и планируется сделать в ближайшее же время.

– И уж стройку налаживают, видите там, – она указала рукой вправо за взлетную полосу на ангары и постройки. И похвалилась: – От так. А как же. И у нас тут цивилизация и эти самые, как их, господи прости, называют-то по-современному… – наморщила она лоб, вспоминая, и улыбнулась, таки вспомнив, – инновации. О!

Рассказывала она про дела и новости городские обстоятельно, делилась с удовольствием, как человек, знающий, о чем говорит, и радующийся таким делам грядущим.

Впрочем, практически все жители этого маленького городишки про все, что происходило в нем, знали доподлинно и из первых рук, а сам мэр раз в неделю выступал по местному телевидению и подробно докладывал о городских делах.

В том, что любая информация распространяется здесь со скоростью лесного пожара, Насте пришлось удостовериться на собственном примере – стоило ей прилететь и поселиться в гостинице, как уже через час практически весь город был оповещен о том, кто она, откуда прибыла, по каким надобностям к кому приехала. О ней и цели ее приезда даже по радио передали в местных новостях, как о некоем важном событии.

Одуреть!

А еще здесь все здоровались друг с другом, даже незнакомые люди.

И улыбались при этом! Улыбались, представляете, радушно, открыто, словно ты их родственник любимый или давнишний друг-товарищ! Это вообще что-то, как в другое измерение попала.

Хотя… может, и попала. Тут вообще все не так, как в других краях, а уж тем более в столице. Она, столица та самая, дале-е-екая и важная, как-то там сама по себе важно раскинулась, а жизнь, насыщенная и настоящая, она вот здесь, например.

Север. Полярный круг. Якутия.

И этого Севера и Полярного круга с Арктикой за ним как-то очень до хрена, уж извините, и на-а-а-много побольше будет, чем какой-то там Москвы с Питером, вместе взятых, со всеми их понтами и представлениями о жизни.

Это не Настины мысли и высказывания, она в такие размышления не пускалась. Это практически прямая цитата из речи Темыча, как его все называли, соседа Валерии Яковлевны, разъясняющего со смешком, улыбочкой и проскальзывающим, завуалированным матком почти столичной Настасье реалии того непростого места, куда она попала.

Не в сказку, но близко.

За три дня пребывания она «калориту» этого, как говаривал тот же упомянутый сосед Валерии Яковлевны Темыч, набралась с лихвой и, знаете, с радостью – так ей нравились эти люди, их городишко, их жизнь. И это ощущение чего-то сильного, настоящего, мощь этого необъятного края, чувствующаяся здесь во всем…

Что-то как-то ее того… занесло в непонятный пафос, или ей просто было здесь хорошо? И люди замечательные встречались – а, вот это точно! Или это от возникшей уверенности, что с ее важным, главным делом все обязательно сладится и получится наилучшим образом, раз за него взялась с таким энтузиазмом Валерия Яковлевна. Ладно, занесло и занесло. А насчет дела своего рановато она обрадовалась – непростое оно, дело это, времени и терпения требует. Посмотрим, как там будет и что получится.

Теперь она вот улетает.

Но утверждение «улетает» слишком оптимистичное, а произойдет ли это на самом деле, – под большим сомнением.

– Как бы погода не поменялась, – задумчиво произнесла Валерия Яковлевна, когда они прощались, тревожно глядя на горизонт.

Настя тоже посмотрела на горизонт следом за ней и ничего, кроме чистого синего бескрайнего высокого неба, не обнаружила.

– Суставы с утра крутит, – пояснила Валерия Яковлевна, – а это всегда к непогоде, резкой и затяжной. – И улыбнулась ободряюще: – Но, даст бог, улетите, успеете.

Они очень тепло попрощались, наверное, в сотый раз напоследок обсудив их дело, и Настя отправилась в гостиницу собираться, а оттуда, вызвав такси, поехала в аэропорт.

Людей в зале ожидания оказалось неожиданно много.

Ну, как много – полным-полно! Все кресла были заняты как людьми, так и их вещами – чемоданами-баулами, и у стен кое-кто на своих вещах на полу пристроился сидеть, а то и спать. В единственном малюсеньком кафе выстроилась длинная очередь к прилавку, и все столики были плотно заняты людьми, которые явно надолго здесь обосновались.

Настя протиснулась между потоками мигрирующих по залу людей к экрану расписания и с унынием просмотрела информацию о задержке практически всех рейсов.

Ох, не зря у Валерии Яковлевны суставы крутит, ох, не зря!

Это она поняла еще по дороге в аэропорт, заметив из окна такси темную массу облаков, появившихся на горизонте, а ведь еще час назад небо было чистое, как слеза.

Но пока все было непонятно и туманно – на табло не высвечивалась информация, на сколько конкретно задерживают ее рейс, может, еще и улетит, хотя даже регистрацию не объявили.

Она покружила по залу, выглядывая, может, найдется где местечко, чтобы присесть. И все неосознанно поворачивалась назад, поглядывая время от времени на свой багаж, удивляясь, что как-то непривычно тянуть за собой лишь небольшой стильный чемоданчик на колесиках и не нужно бесконечно беспокоиться о хрупком, нежном и нестандартном грузе, суетясь вокруг него и по тысяче раз напоминая грузчикам, как с ним следует обращаться.

Сколько она с этим грузом пропутешествовала, намучившись, изнервничавшись вся от не проходящего ни на минутку переживания: как он там? Ну, тысячи километров точно, через четыре города, в разных концах Якутии. А еще и до нее самой, до Республики Саха этой самой, загадочно-просторной добиралась.

А тут вдруг раз, и никаких напрягов – простой багажик, и все дела. Непривычно совсем и странновато как-то.

Но все, домой теперь. Ну, почти домой.

Настасья заприметила одно свободное кресло и торопливо принялась пробираться к нему через горы сумок, чемоданов, людей, ноги, играющих тут же детей, пока кто-то другой не опередил и не занял место.

На самом-то деле кресло было, скажем так, условно свободным, потому как в соседнем устроился сразу же не понравившийся и сильно настороживший ее индивид мужского пола – вытянув вперед и положив одна на другую ноги, скрестив руки на груди, засунув ладони в подмышки теплой летной куртки, в которую был облачен, укутавшись до макушки в поднятый меховой воротник, спал себе мирно здоровый такой мужик. А рядом с ним на соседнем сиденье, том самом, которое и присмотрела для себя Настена издалека, стояла здоровенная брезентовая сумища в форме вытянутого толстого цилиндра.

Такой армейский баул Настя однажды видела, когда к ним в институт прямо с аэродрома завалился муж ее коллеги, офицер каких-то там необыкновенных войск. Так вот у него был точно такой же цилиндр, он еще тогда объяснил заинтересовавшейся странной конструкцией Насте, что цилиндр этот можно носить как сумку, а можно и как рюкзак.

Очень удобно и все в нем, в этом чудо-бауле, продумано грамотно для укладки багажа. Муж коллеги еще долго расписывал какие-то еще там неоспоримые достоинства обыкновенного на вид тряпичного изделия, оказавшегося на удивление вместительным.

Вот перед такой вот цилиндрической штуковиной Настя и остановилась в некотором замешательстве.

Первым делом она попыталась воззвать к совести гражданина.

– Товарищ, – чуть наклонившись поближе, твердо обратилась она к спящему субъекту, не отреагировавшему на ее призыв. – Товарищ, – повторила Анастасия более настойчиво и даже руку протянула, но не рискнула все же его тормошить, лишь попросила довольно громко: – Будьте добры, уберите свои вещи с сиденья.

Ноль реакции. Собственно, что и требовалось ожидать.

– Ну, ладно, – пробурчала она еще более решительно и принялась стаскивать с кресла баул.

Получилось, разумеется, но оказалось тяжеловато. Что он туда насовал вообще? Вот что-то ей подсказывало, что вряд ли собрание сочинений Толстого Льва Николаевича или пару-тройку костюмов от итальянского Brioni и набор туфель ручной работы от Berluti.

Это она просто ворчала про себя и язвила от расстройства и постепенно крепнущего ощущения, что фиг она сегодня куда полетит, разве что вон мужик этот встрепенется ото сна и пошлет по конкретному направлению за такое самоуправство с его имуществом, да еще ускорения придаст пинками.

Все это невесело прокручивала в голове Настена, перетаскивая тяжелую сумищу с кресла на пол, крякнула тихонько от неожиданности, когда пришлось придержать баул в момент отрыва его от сиденья, быстренько стрельнула взглядом на мужика – не увидел ли, как она нелюбезно с его вещичками тут обращается.

Не, не увидел – спал себе, не обращая на ее возню никакого внимания.

Ну и хорошо, и спи, дядечка, чего уж теперь.

Она уселась на освободившееся место, огляделась по сторонам и осторожненько так ножкой, ножкой, чтобы никто не заметил, подвинула-подвинула конус баула в сторону мужика и тихо-о-онечко привалила его к бедру хозяина.

«Фу, ну все, – мысленно выдохнула Настасья, – пристроилась».

Поставила рядом с собой чемодан, уложила дамскую сумочку на колени и осмотрелась вокруг более спокойно и вдумчиво. Народу набилось в небольшом зальчике ожидания – не протолкнуться. Тут были и пассажиры на все задержанные рейсы, и встречающие. И пока ни одной регистрации не объявили, да и точной информации по задержкам не дали.

Ну что ж – сидим ровно, ждем.

Она вздохнула в унисон своим крепнущим сомнениям, повернула голову и посмотрела за большое окно слева от нее через три сиденья и проход у стены.

Так и есть, снова вздохнула она, утверждаясь в своих нерадостных предположениях – черной бедовой темнотой наползала, неотвратимо накрывая сизым брюхом городишко, метельная туча.

Не улетит она никуда сегодня, вот как пить дать не улетит, в третий раз вздохнула Настя и перевела взгляд от наглой черной захватчицы на небе на мирно спящего соседа.

Вот кому было все глубоко по фиг, так вот этому. Спит себе человек, посапывает – не храпит, а именно что посапывает, да так уютно, словно в кровати на перине устроился, а не на жестком сиденье аэропортного узкого креслица.

Настена уловила некий характерный запашок, исходящий от него, и даже повела носом, чуть склонившись к соседу, – ну, точно, выхлопец характерный исходит от товарища.

Совсем у человека все хорошо – выпил-закусил и спит себе. Никаких проблем!

Даже позавидуешь.

И пахло-то от него, надо заметить (от нечего делать принялась размышлять она, чтобы хоть чем-то занять голову и отвлечься от нерадостных мыслей), не водкой дешевой, настоянной на крепкой закуске из мяса-лука-чеснока, и даже не борщом с соленьями и не рыбой или еще чем традиционно закусочным, а чем-то хоть и явно спиртовым, но с легкими фруктово-цветочными нотками.

Эстет, что ли, какой, присмотрелась она к спящей фигуре с большим сомнением, но повнимательней, или одеколоном балуется?

Ни на эстета, ни на одеколонщика мужик похож не был даже по внешним, так сказать, признакам – одежда на нем из разряда дорогой простоты, добротная, дорожная, не из дешевых китайских, и чистая. И ботинки вон дорогие известной фирмы специально для полярных условий.

А больше ничего и не скажешь – лица-то не видно – просто здоровый выпивший мужик. Спит.

Тут что-то в «эфирах» аэропортных блымкнуло, народ мгновенно замер, как африканские сурикаты, которые застывают столбиками, заподозрив близкую опасность, и замолчал в ожидании приговора, так что повисла абсолютная тишина. И в этой тишине по громкой связи объявили об отмене всех рейсов на неопределенный срок, о котором будет сообщено отдельно.

«Целуем, администрация», – уныло подумала, выслушав объявление, Настасья.

И тут неожиданно закопошился тот самый подозрительный сосед слева, как медведь в берлоге, почувствовавший весеннюю оттепель, – спал и спал себе беспробудно, уж как-то все привыкли вокруг, и вдруг на тебе – ожил, задвигался! Настя аж развернулась в его сторону, чтобы наблюдать дивное явление. А мужик извлек из подмышки ладонь-лопату, отогнул край воротника и внимательнейшим образом уставился на нее.

Из образовавшегося мехового отвала на Настю смотрела сильно помятая, с покрасневшими глазами, заросшая щетиной какая-то полубандитская рожа, с усиливающими эффект этой ассоциации сломанными, как у профессионального борца, ушами, прижатыми к черепу, с кривоватым носом, явно пострадавшим в какой-то давней драке, а то и не раз, с белым маленьким шрамом на лбу и коротко стриженными густыми, какими-то пегими, непонятного оттенка волосами, торчавшими из-под сдвинутой на затылок кожаной шапки с меховой подбивкой.

– Ну что? – обдав ее явственным фруктово-спиртовым амбре, с хрипотцой ото сна требовательно спросил мужик у Насти с некими нотками недовольного ворчания в голосе.

– Что? – Не ожидавшая такого нахрапа, она не успела решить, пугаться ей или еще подождать, и как-то само собой получилось, что подождать.

И уставилась в покрасневшие глаза на заросшей щетиной бандитской физиономии. И то ли с испугу, то ли отчего еще у нее как-то вдруг ощутимо так екнуло сердце, и стало жарко в животе.

А вдруг и правда бандит какой?

– А то, что накрылся наш полет по ходу! – прохрипел он насыщенным полубасом, обдавая ее все тем же выхлопом.

– Господи боже, чем накрылся? – от растерянности и легкого испуга спросила Настасья, запоздало сообразив, что откровенно подставляется под грубость таким вот своеобразным вопросом.

У мужика тут же «всколыхнулась» вся мимика заспанного лица, брови начали приподниматься, на лице появилось натужное сожаление, он вдруг сделал непонятные пассы рукой в воздухе, изображая нечто невразумительное и, сопроводив эти покручивания ладони движением головы, выдал с натугой:

– Как бы вам так… куртуазно объяснить, чем накрылся, барышня, – затруднился он с разъяснениями. – Вы же девушка… – что-то вновь попытался изобразить он помятым лицом, дополняя слова очередным жестом руки – … такая…

– Не надо куртуазно! – поспешила Настя остановить его потуги, протестующе вытянув руку, и поторопилась исправить ошибку: – Вопрос был глупый. Извините.

– Вы это серьезно? – На лице мужика совершенно явственно изобразилось удивление.

– Что? – растерялась Настя.

– Да вот это: «извините»?

– Ну, что такое? – как-то враз расстроилась она от нелепости разговора.

А он кашлянул, обдав Настю в очередной раз своеобразным фруктово-ягодным амбре, отчего она непроизвольно слегка скривилась, удержавшись, однако, от демонстративного помахивания ладошкой.

Совсем ведь чуть-чуть и неосознанно скривилась, но мужик все же заметил это ее пусть и мимолетное выражение, прикрыл рот рукой, как бы извиняясь, и вдруг понес не пойми что:

– Пардоньте-с. Я вообще-то малопьющий. Ну, бывает, так, по-мужски, компанией, или в праздники какие, это ж обязательно, все же Север у нас, не какой-нибудь кисель. Или на рыбалке там, на охоте. Но друзья вот провожали в отпуск, – и он тягостно вздохнул, – тут уж не отвертишься.

– Вы зачем мне это все говорите? – поразилась Настасья столь прочувствованной оправдательной речи явно не страдавшего излишней скромностью незнакомца.

– Ну, как же, – чистосердечно подивился он. – Вы такая девушка… – и тут вновь пошли непонятные выкрутасы рукой, видимо, в поисках точного определения – …барышня… Правильная… А я тут со своим простонародным выхлопом. Непорядок.

Настя уставилась на него во все глаза, слушая столь красочную самоуничижительную тираду, и вдруг в один момент поняла, что все это стеб чистейший, что мужик с удовольствием «отрывается» и так «влегкую» веселит самого себя, развлекаясь над дамочкой приезжей.

И в этот момент ей стало отчего-то так спокойно, словно все непредвиденные трудности разрешились сами собой, и теперь уж все обязательно наладится.

А еще она развеселилась по-настоящему, от всей души этому его мужскому стебу над столичной штучкой – а почему нет? А то она, понимаешь, «товарищ», и «вещи приберите», и ножкой-ножкой втихаря баульчик толкала от себя подальше, и вся такая «фи, Боже мой!».

Ну а что, нет? Да. Есть такой момент.

И, чуть запрокинув голову назад, Настасья искренне, не сдерживаясь, расхохоталась.

И смеялась, смеялась аж до слезы.

А подуспокоившись немного, продолжая остаточно посмеиваться, посмотрела на соседа, так повеселившего ее, и хотела было что-то сказать ему про разыгранную сцену, похвалить даже, да так и не сказала.

Как споткнулась о непростой взгляд мужчины, пристально и чуть удивленно рассматривавшего ее с очень серьезным непонятным выражением. Было ясно, что размышляет он именно что всерьез и над чем-то весьма важным, касающимся непосредственно ее.

«Ну вот еще! – подумалось Настасье. – С чего бы вдруг?»

Но насторожилась.

– Ну, что? – с нарочитой бодростью спросила она, предпринимая попытку сгладить все недопонимания, возникшие на пустом месте, и избежать этот прямой изучающий взгляд незнакомца. – Чем бы там все ни накрылось, понятно, что мы уже никуда сегодня не полетим, но хотелось бы знать хоть приблизительно, когда же. Вы так не считаете?

Он порассматривал ее еще какое-то непродолжительное время все с тем же странным, очень задумчивым видом и, словно переключившись в один момент, взбодрился – подтянул ноги, сел ровно, отогнул совсем воротник и расправил его, стянул с головы шапку, затолкал ее в карман куртки и потер голову пятерней (видимо, подразумевалось, что таким образом «причесал» короткие жесткие волосы). Настю в очередной раз поразила сложная мимика его лица, оно вдруг как-то неохотно помялось, пошло волнами, и губы таки соизволили сложиться в подобие более-менее приветливой улыбки.

– Ну, давайте узнаем, когда, – кивнул он, словно согласился с ее навязчивым предложением.

И неожиданно поднялся с кресла, оказавшись на самом деле здоровым, крепким мужиком, потянулся эдак всем телом, как большой опасный зверь, сделал пару резких движений локтями назад, разминая затекшие мышцы, покрутил головой, потер с силой шею, видимо, затекшую во время сна в неудобной позе, легко подхватил и закинул на плечо свой баул-цилиндр и предложил:

– Ну что, красавица, сидите? Идемте узнаем действительно, сколько нам тут чалиться.

– Что делать, простите? – переспросила она, не сообразив сразу, что это за жаргон.

– Сидеть в смысле, – хмыкнул он, поясняя, и протянул ей открытую ладонь.

Добротная такая мужская ладонь оказалась, с застарелыми мозолями, не грузчика портового, но человека, не чурающегося делать что-то своими руками. Может, и что-то тяжелое. Бог знает, не эксперт она в мужских мозолях, ей все больше нежно-интеллектуальные индивиды попадались.

Она так посидела-посидела, посмотрела-посмотрела на эту его протянутую, ожидающую руку и решительно вложила в нее свою ладошку.

– Давайте узнаем, сколько чалиться, – передразнила она его.

А мужик снова хмыкнул, и на этот раз Настя отчетливо поняла, что хмыкнул он по поводу ее такой смелой решительности.

Мягко ухватив ее ладонь, он повел Настасью между рядами сидений, обходя людей, их вещи, сумки, детей, чемоданы. А после первого же «затора», через который они пробирались, молча перехватил у Насти ее чемоданчик. И как оказалось, направлялся он совсем не в сторону справочного окошка, у которого уже выстроилась большущая толпа, перегородившая ближайшие проходы, а к одной из стоек регистрации, за которой две девушки в форменной одежде аэропорта заполняли и проверяли какие-то бумаги.

– Девоньки мои дорогие! – задорно обратился к ним мужик, – красавицы мои! Мы тут вам вещички ненадолго оставим. Присмотрите, лады?

Настя от такой простоты несколько оторопела, притормозив даже слегка, ожидая, что их прямо сейчас легко и ненавязчиво пошлют в определенном при таких топорных заходцах направлении, но ошиблась.

Девушки как по команде, одновременно оторвавшись от бумаг, которыми занимались, подняли головы, посмотрели на говорившего и так же одновременно расплылись в добрейших лучезарных улыбках.

«Чудеса-а-а», – подумалось Настене.

– Конечно, конечно, Максим Романович, – старательно уверила одна из них, очень приятная якуточка.

– Мы к Петровичу ненадолго, – пояснил мужчина, неожиданно оказавшийся Максимом Романовичем, которому так очаровательно улыбаются девушки, скинул с плеча свою сумку и поставил за стойку вместе с Настиным чемоданом. Бросив взгляд на бейджик, приколотый на обшлаге форменного пиджачка девушки, он попросил:

– Оленька, ты нам двери открой, чтобы я никого не тревожил.

– Идемте, – сразу же радостно согласилась та самая красавица якуточка, вышла из-за стойки и поспешила вперед.

– Максим Романович, – продолжая улыбаться, обратилась девушка к мужику, семеня чуть впереди, отчего ей приходилось оборачиваться, – зачем вы в общем зале устроились, могли же в ВИПе отдохнуть…

– Да ничего, Оленька, мне так привычней, – уверил товарищ, все больше настораживавший Настю тем, что так неожиданно оказался личностью не рядовой.

По крайней мере в этом аэропорту не рядовой.

Пока она предавалась размышлениям о странной приветливости персонала к этому мужику с откровенно криминальной внешностью, они, довольно быстро продвигаясь за девушкой Олей сквозь людское ну если не море, то озеро уж точно, пришли к дверям с надписью крупными красными буквами «Служебный вход». Красавица Ольга достала из кармана карточку, провела ею по щели считывающего устройства кодового замка и распахнула перед ними дверь:

– Проходите.

За дверью обнаружился длинный коридор с ответвлениями направо и налево и множеством других дверей. Они же прошли вперед до конца коридора, там Ольга открыла им еще одну дверь карточкой-ключом, пропустила вперед, но с ними дальше не пошла.

– Михаил Петрович должен быть у себя, – продолжая улыбаться исключительно мужчине и старательно игнорируя Настю, сказала Ольга.

Да ладно, такие мелочи Настю никогда не задевали и по большому счету не интересовали. Все правильно девушка делает – непонятно же, что это за фифа такая рядом с этим самым Максимом Романовичем образовалась, уделяй ей тут внимание. С какого, извините…

– Спасибо, Оленька, большое, – искренне поблагодарил мужчина, широко улыбаясь в ответ.

Надо заметить, сделал он это легко, без той тяжелой натужности, с которой улыбался Насте после пробуждения всего несколько минут назад.

Он вновь ухватил ее за руку и потащил за собой по лестнице на второй этаж. Там они прошли какими-то коридорами, куда-то свернули и остановились перед дверью с солидной табличкой на ней, гласившей, что отгораживает и охраняет она от посетителей и подчиненных начальника аэропорта города Викторова Михаила Петровича.

Вот так вот.

Максим – тот, который Романович, – коротко стукнув разок, сразу же распахнул дверь и вошел, подтянув за собой и Настю.

– Петрович, это я, – по-простецки представился он.

– Максим! – отозвался мужчина в летной форме, сидевший за столом, и приветливо махнул рукой, поднимаясь с кресла. – Заходи, заходи!

На вид Настасья определила начальнику аэропорта около пятидесяти лет – крепкий такой дядечка, среднего роста, с небольшим животиком лишь намеком, с приятным простым открытым лицом, с явными чертами якутской примеси к европейскому разливу, с большими залысинами на лбу.

– Ну, и чего ты в общий зал потащился? – попенял он, подходя к посетителям и протягивая руку Максиму Романовичу. Мужчины встретились крепким рукопожатием, а Викторов продолжил пенять: – Нормально бы хоть поспал часок-другой, пока все не прояснилось.

– Да ерунда, Петрович, – отмахнулся Максим Романович и спросил: – Ты мне лучше скажи: надолго эта кутерьма? Что метеорологи?

– Да что метеорологи, – скривился недовольно Михаил Петрович. – Сам видишь, – и он махнул рукой в сторону окна, – вон уж и крутить начало, и снег полетел. Сутки, говорят, точно. Эмчеэсовцы же утверждают, что не меньше двух. Значит, точно суток на двое закрутило.

Снег.

Настя тут же ужасно расстроилась – снег – это не очень хорошо, может, и совсем плохо для ее важного дела. Она подошла к окну и посмотрела наружу: и вправду снег, пока лишь небольшими редкими белыми росчерками наискось от неба к земле, но бог знает, что будет дальше.

Бог знает. Ох, как это нехорошо-то, что снег, уткнулась она лбом в стекло.

– А ты, смотрю, с девушкой? – вопросительно-намекающим тоном, каким умудряются обмениваться информацией мужчины, не говоря ничего прямо, произнес хозяин кабинета.

Спрашивал, пока они оба с любопытством наблюдали, как Настасья, моментально позабыв обо всем на свете, в том числе и о них двоих, задумчиво подошла к окну. Своим вопросом Михаил Петрович напомнил о себе.

– Да, вроде бы, – неопределенно, с явным сомнением протянул Максим Романович и переспросил у нее: – Девушка, я с вами?

Она вздохнула своим тревожным мыслям, повернулась от окна, посмотрела на мужчин поочередно и пожала плечами.

– В данной ситуации скорее я с вами, – внесла уточнение Настя.

– Ну, вот и хорошо! – обрадовался чему-то Михаил Петрович и тут же активно пояснил чему: – Я сейчас Валюхе позвоню, она быстренько пельменей, строганинки с оленинкой наладит, стол организует и баньку затопит. Посидим вечерком, поговорим неспешно.

– Можно, я уже пойду? – спросила Настя, чувствуя себя школьницей, мнущейся от неудобства в директорском кабинете.

– Куда же вы пойдете, девушка? – удивился Викторов.

– Ну как? – не поняла она его столь явного удивления и растолковала: – В гостиницу.

– Да какую гостиницу! – энергично махнул тот рукой и попенял даже: – Ну что вы! К нам, к нам. Мы вам самое лучшее место предоставим, со всем комфортом.

Настя оторопела от такого неожиданно грянувшего гостеприимства.

– Нет, нет! – всполошилась она. – Что вы! Мне в гостиницу.

– Как же так? – кажется, даже расстроился начальник аэропорта и вопросительно посмотрел на Максима.

– Спасибо большое за приглашение, – зачастила словами Настя, торопясь поскорей разделаться с дурацкой ситуацией, в которой не пойми каким образом оказалась. – Я знаю, что у вас тут на Севере все люди очень радушные и гостеприимные. Это у вас такая традиция. – Она смотрела на мужчин, которые с задумчивыми серьезными лицами выслушивали ее блеяние, и на всякий случай уверила со всем жаром: – Хорошая традиция. Правильная, очень уважительная. – И, не сдержав жалобно-просительной нотки в голосе, поинтересовалась: – Ну, я пойду? – и махнула ручкой в направлении двери. – Пока там все такси не разобрали.

– Не, Петрович, – сказал вдруг Максим Романович. – Извини, в другой раз посидим-поговорим, примем, как полагается, и разносолов твоей Валюхи отведаем, обещаю. – И кивнул подбородком на Настю: – Ты же видишь, какая у меня тут девушка, за ней надо ухаживать-переухаживать. Поедем мы в гостиницу, – и протянул руку для прощального рукопожатия.

– Не надо за мной ухаживать! – испугалась новой напасти Настена. – И переухаживать уж тем более! Что вы еще придумали такое!

– Ну как же не надо, – возразил он. – А если заметет на несколько дней, вас же занять чем-то нужно.

– Святые угодники! – окончательно рассердилась Настена. – Я с вами с ума сойду!

И демонстративно-решительно направилась к двери, правда, вовремя вспомнила о хорошем тоне и спохватилась:

– Ох, извините, Михаил Петрович!

Она направилась в сторону мужчин, застывших посреди кабинета, и, протянув руку Викторову, пожала и потрясла его ладонь. – Спасибо большое за гостеприимство и вообще. – И вдруг вспомнила кое о чем: – А как вы оповестите пассажиров о возобновлении полетов?

– Ну-у-у, – ошарашенно протянул тот. – Если вы в гостиницу… – И быстро вопросительно глянул на друга-приятеля, что-то там увидел в его лице, снова перевел взгляд на Настю и уточнил: – Вы же в «Национале» остановитесь?

Она кивнула головой в том смысле, что в нем, в «Национале», да.

– Мы оповестим заранее администрацию гостиницы, чтобы они передали всем постояльцам, и еще пришлем эсэмэс-сообщение на ваш телефон.

– Спасибо, – поблагодарила Настасья, тряхнув еще раз его ладонь, которую так и держала, а осознав этот факт, тут же отпустила, словно ошпарилась, и, немного смутившись, заспешила попрощаться: – До свидания, Михаил Петрович, приятно было с вами познакомиться.

– Действительно, – подал вдруг голос Максим Романович, – пойдем, мы, Петрович, пока и на самом деле все такси не разобрали.

И торопливо пожав еще раз руку Викторову, поспешил за Настей, которая гордо шествовала вперед, полностью игнорируя его персону.

– Ну ладно, – с сомнением в голосе согласился Викторов. – Коли ты так решил… – и предупредил с нажимом: – Но Валюха обидится, так и знай.

– Передай ей, что я ее люблю, и в следующий раз я весь ваш! – на ходу торопливо проговорил Максим.

Настя было вышла из кабинета и даже сделала несколько решительных шагов по коридору, когда вдруг неожиданно остановилась так, что спешивший сзади мужчина чуть не налетел на нее, в последний момент успев среагировать и резко затормозить.

– Что такое? – спросил он недоуменно.

Она, проигнорировав его вопрос, развернулась и ринулась назад, распахнула двери только что покинутого кабинета и с порога обратилась к еще не успевшему вернуться в начальственное кресло Викторову:

– Простите, Михаил Петрович, вы мне не объясните один момент?

– Да, конечно, – несколько стушевавшись от столь стремительного появления и напора непонятной девицы, пообещал он.

– Спасибо, – кивнула Настя и спросила: – Скажите, пожалуйста, а это вообще кто?

И, развернувшись, ткнула указательным пальцем в сторону застывшего в дверях мужика с бандитской физиономией, который набивался к ней в ухажеры и так дружески-приятельски общался с начальником аэропорта, да еще признавался в любви его жене.

– Максим-то? – поразился вопросу Викторов, но тут же пришел в веселое настроение и заулыбался: – А вы, значит, не знаете?

– Нет. Не знаю. Уж извините, – отчеканила она.

– Сразу видно, что вы не местная жительница. Не из Якутии, – уточнил он. – Оно и понятно, раз не слышали про Вольского. У нас в Якутии про него всем известно. Ну, если и не всем, то многим.

– Что, такой плохой? – тоном строгой учительницы спросила Настя.

– Такой хороший, – хохотнул Викторов и почти торжественно представил: – Вольский Максим Романович, начальник летного отряда аэродрома, – он назвал заполярный город, один из крупных в Республике Саха, – пилот вертолетных машин. Вертолетчик-универсал, гений. Таких, как он, больше нет. Работал в Арктике и по всей республике в самых сложных районах и на всех тяжелых ЧП. На его счету…

– Ну ладно, хватит! – строго оборвал хвалебную речь тот самый упомянутый герой за спиной у Насти.

– Нет, не хватит, – не согласился с ним Викторов, довольно улыбаясь. – Надо же девушке растолковать про твою героическую личность.

– Я сам растолкую, – ворчал Максим Романович. – И про героическую, и про романтическую. Пойдем мы, – по-командирски ухватив Настю за локоть, потащил он ее к выходу.

– У него, между прочим, и правительственные награды имеются! – веселился все больше Михаил Петрович.

– Идем, идем, – недовольно ворчал господин по фамилии Вольский, подвинув Настю вперед себя и теперь тихонько подталкивая ее в спину в направлении распахнутой двери.

– Много? – сменив тон, весело поинтересовалась она, подхватив настрой начальника аэропорта и сопротивляясь нажиму ручищи Вольского.

– Прилично, – протянул Викторов и начал похохатывать, глядя на их возню в дверном проеме. – Он же у нас герой известный, настоящий. Вы бы с ним поаккуратней, – повысив голос, покрикивал он, уже окончательно развеселившись, – а то умыкнет!

– А что, может? – выясняла Настя, посмеиваясь, но ее уже выталкивала из кабинета осторожно-нежно, но настойчиво сильная рука героического, как выяснилось, вертолетчика.

– Вольский-то? – переспросил Михаил Петрович, продолжая смеяться, и заверил: – Вольский все может!

И расхохотался так, что даже за дверью, которую в раздражении захлопнул Максим Романович, слышались громкие раскаты его смеха.

В полном сосредоточенном молчании они прошагали через все коридоры, повороты и лестницы. Настя испытывала какое-то душевное неудобство после своей выходки с выяснением личности мужика, оказавшегося на поверку каким-то чудо-вертолетчиком, веселым и бесшабашным, и было непонятно, почему молчал сам герой, а оттого ей становилось еще более неуютно.

Но когда дверь с надписью «Служебный вход», пропищав электронным замком, закрылась за ними, выпустив их в общий зал ожидания, Настена не выдержала и, развернувшись к спутнику, прямо-таки потребовала объяснений:

– А вот скажите, Максим Романович, что вы там несли несусветное про простонародный выхлоп? Изображали из себя пролетариат, измученный запоем, а сам весь из себя героический красный командир, оказывается.

– Да ладно, – примирительным тоном сказал он и даже лапищей эдак махнул пренебрежительно. – Не такой уж и красный, и не такой уж и командир.

– Кстати, – вспомнила вдруг Настя, – как же вы, летчик-герой и начальник к тому же, собирались садиться пьяным в самолет?

– Не преувеличивайте, – остудил ее воинственный пыл мужчина, и на лице его выразилось недовольство. – Уверяю вас, когда я пьян, это бросается в глаза, сейчас же я чуть выпивший. И то по необходимости.

– Понятно, – театрально вздохнула Настасья и задорно рассмеялась, не выдержав своего защитного нарочито-воинственного тона. – «Чем больше выпьет комсомолец, тем меньше достанется хулигану».

А он посмотрел на нее с большим удивлением и вниманием, вот так вот непонятно посмотрел и неожиданно откинулся назад и расхохотался. Настена же, понаблюдав за этим его искренним весельем, спросила просто так, из легкой вредности и оттого, что, оказалось, ей нравилось его подковыривать, задираться и смеяться вместе с ним:

– Максим Романович.

Обратилась она к нему нежным тоном, исполненным жалости, испортив, однако, всю игру задорной улыбкой, которую ну никак не смогла удержать. – Вы извините, конечно, но… вам говорили, что у вас весьма специфическая внешность. Такая своеобразная, я бы сказала. Ни разу не героическая, а как бы даже наоборот.

– В смысле бандитская рожа? – уточнил тот, похохатывая.

– Ну-у-у, – протянула Настена. – Не так прямолинейно, но близко к тому, что я имела в виду.

– Да не, – махнул он рукой, продолжая веселиться, – на самом деле я мужчина вполне приятной наружности, женщинам очень даже нравлюсь, – уверил он ее и пояснил: – Просто не спал почти двое суток, устал да зарос. – Он потер щетину своей большой ладонью.

Она бы, наверное, еще попререкалась с ним с удовольствием, но тут пиликнула предупредительным сигналом система громкого оповещения, и милый девичий голосок принялся перечислять номера и направления рейсов и объявил о задержке ориентировочно на сутки, пообещав дополнительно сообщить о возможно более длительных задержках.

– А вот теперь бегом, – распорядился летчик-герой вертокрылых машин Вольский.

Он ухватил в очередной раз Настю за руку и, рассекая забурлившую толпу, поспешил к стойке регистрации, где оставил их вещи на попечении двух девушек.

– А то такси все разберут, – на ходу умудрился объяснить он, – и придется нам ждать общественный транспорт. Оно, конечно, тоже ничего, терпимо, но лучше все-таки такси.

Настя же разумно решила помолчать и послушать мужчину, рассудив про себя, что, наверное, ему видней, как действительно лучше поступать, он же местный и все тут знает, да еще и знаменитость, как выяснилось.

А вот к добру ли или худу, поди знай.

В такси они благополучно сели. Кстати, таксист весьма почтительно поздоровался с Вольским, расплывшись в радостной улыбке, что отметила про себя Настасья.

Гостиниц в этом милом простом городке имелось две.

Первая под интригующим названием «Паломник», собственно, была вовсе и не гостиница, как таковая, поскольку ей можно было бы смело присвоить минус три звезды. Скорее это было что-то вроде «Дома колхозника» или хостела лагерного типа, рассчитанного на группы туристов, активно кочующих в летний и зимний периоды по достопримечательностям края, а также оленеводов, приезжающих по каким-то своим делам. Оттого и были там номера на десять – двенадцать человек и большая комната для общего сбора, с длинными рядами столов, служивших как для приема пищи, так и для проведения собраний, мероприятий или индивидуального досуга.

Вторая же гостиница, можно сказать, основная, носящая простое и емкое название без выкрутасов – «Саха», с иронией именовалась местными жителями «Националь», с намеком, с одной стороны, на национальный состав республики, с другой же – на известную московскую гостиницу с ее звездностью и пафосом.

Ироническое название прижилось намертво, и иначе чем «Националью» (именно так: со склонениями по падежам, усиливая иронию) теперь эту гостиницу никто и не именовал – как местные, так и приезжие, с их легкой подачи.

А вот эта, пусть и не пять звезд, как ее московская старшая сестрица, но очень даже высокого уровня – добротная, с большими и уютными номерами, с достойным уровнем обслуживания, с приличным рестораном и замечательным персоналом.

Для туристов и приезжих имелась в городе и сеть частных апартаментов типа пансионов, так что, как говорится, жилье на любой вкус, только заселяйтесь, гости дорогие.

Анастасия останавливалась именно в «Национале», насилу отговорившись от радушного и щедрого гостеприимства Валерии Яковлевны, которая искренне расстроилась ее отказом пожить у нее. Но Настя, предпочитая независимость, во-первых, и, во-вторых, не желая никого обременять, все же настояла на своем.

Пока они ехали в такси, метель усиливалась с каждой минутой. Тяжелая туча, закрыв своим черным, надутым брюхом теперь уж все небо от горизонта до горизонта, сыпала снегом. Настя окончательно расстроилась такому безобразию и принялась названивать Валерии Яковлевне, которая поспешила ее успокоить, решительно пообещав, что все сделает как должно и обо всем позаботится, и нечего ей так беспокоиться и переживать.

Максим Романович приватности ее разговора не нарушал, к словам ее откровенно не прислушивался, о чем-то сам негромко беседуя с таксистом.

Доехали они быстро, Настя только и успела, что коротко поговорить и скомканно попрощаться, когда они уже останавливались у гостиницы, да и правду сказать, тут все было близко, в этом небольшом городке.

Войдя в гостиничный холл, Настасья подумала с грустной иронией, что впечатление такое, будто она и не уезжала вовсе и не выселялась отсюда всего два часа назад, а ее короткая командировка, как в дурном кино, все затягивается и затягивается непредвиденными обстоятельствами.

И сильно удивилась, когда к ней поспешила администратор с открытой, приветливой улыбкой на лице:

– Анастасия Юрьевна, мы так и предположили, что вы к нам вернетесь.

Администратор пожала ее руку, нежно-уважительно ухватила под локоток и повела к стойке регистрации.

– Как только нам сообщили о задержке всех рейсов, я сразу послала Зиночку, она уже убрала ваш номер. Он пока свободен, и, если хотите, мы вас туда же поселим. Или, может, вы хотите другой номер, люкс или какой-нибудь иной сьют?

– Нет, нет, – поспешила заверить Настя, – меня вполне устроит мой бывший номер.

– Вот и хорошо, – порадовалась вместе с ней администратор и уверила: – В таком случае, Светлана, – она кинула взгляд на девушку, а потом вновь посмотрела на Настю, – сейчас быстро все оформит, и можете заселяться.

Она вновь приветливо улыбнулась Насте и повернулась на звук открывшейся входной двери, услышав приветствие швейцара, обращенное к следующему гостю, которым оказался господин Вольский. Тот задержался у такси, расплачиваясь с водителем и выгружая багаж.

Настя было сунулась честно внести свою лепту за оплату машины, но Максим Романович так на нее зыркнул, что она предпочла скоренько ретироваться, не пытаясь настаивать или что-то там объяснять про свою женскую независимость и платежеспособность.

Да ну, на фиг, зачем нарываться и выслушивать словесный выговор на пустом месте? Как правильно заметил Темыч – это Север, и мужчины тут, как бы так поточней выразиться… оголтелый феминизм сильно не приветствуют.

Администратор Александра Николаевна разулыбалась еще лучезарней и пуще прежнего, извинилась перед Настей, передоверив ее дежурной, и поспешила навстречу Вольскому.

– Максим Романович! – распахнув руки, приветствовала она. – Как замечательно, что вы к нам. Мы очень рады.

И все-то ему рады, и все-то его знают-любят, отчего-то с большой иронией заметила про себя Настасья, наблюдая это преувеличенное радушие.

– Здравствуйте, Александра Николаевна, – ответил ей улыбкой тот. – Поселите, накормите уставшего путника?

– И поселим, и накормим, и всячески обогреем, и приветим, – пообещала она, подхватывая теперь его под локоток, сопровождая к стойке ресепшена, и поинтересовалась: – Какой номер предпочтете?

– А мне вон рядом с девушкой, – кивнул Вольский на стоявшую у стойки Настю, которая в этот момент подписывала новую анкету постояльца, оперативно заполненную дежурным администратором Светланой, и объяснил персоналу, сразу же активно начавшему «греть уши». – Мы с девушкой друзья по несчастью. Вот и буду ее пугать нашими легендами, да байками и расписывать природные достопримечательности.

И вдруг, ошарашенный неожиданной мыслью, спросил у Насти: –  Кстати, девушка, а как так получилось, что я не в курсе, как вас зовут? А?

– Не знаю, – улыбнулась она, сама вдруг осознав, что и на самом деле не знает, и предположила: – Наверное, потому что нас не представили.

Персонал в лице администратора Александры, молодого шустрого якута в форме портье, обаятельной девушки Светы, дежурившей за стойкой, и пожилого солидного швейцара тут же потеряли к ним интерес, поняв, что никакой горячей интриги нет и эти двое даже не знакомы.

– Александра Николаевна, – обратился Вольский к администратору, – вы эту прекрасную барышню знаете?

– Ну конечно, – понимающе улыбнулась она ему. – Анастасия Юрьевна проживала в нашей гостинице три дня. И за время своей командировки стала довольно известной личностью в городе. О ней и ее работе передавали репортаж по радио.

– О как! – обрадовался Максим Романович. – Ну так будьте любезны, представьте мне эту известную личность.

– С удовольствием, – кивнула администратор и поинтересовалась у Насти: – Вы не против?

– Да чего уж там, – махнула безнадежно рукой та, давая свое согласие.

– Максим Романович, познакомьтесь, – официальным голосом приступила к церемонии Александра Николаевна: – Нестерова Анастасия Юрьевна. Командирована в наш город из Новосибирска. – Она посмотрела на Настю и уточнять цель ее командировки и прочие регалии не стала.

– Значит, Настя, – кивнул Вольский, рассматривая ее с довольным видом, и повернулся к администраторше: – Сашенька, сейчас тут к вам толпа набежит, вы бы не могли организовать нам с Настасьей Юрьевной что-нибудь горячего поесть по-быстрому. А то если я в номер завалюсь, то засну точно, не дотяну до обеда.

– Сейчас все организуем, – доверительно пообещала ему администратор и предложила: – Вы дайте Светлане паспорт, она оформит вас сама, а когда будете возвращаться из ресторана, она вам его вернет. Так будет быстрей.

Вольский кивнул.

– Ну что, Настасья Юрьевна, – развернулся к ней Максим Романович, положив локоть на деревянную столешницу стойки, – идемте поедим. А вещи ребята отнесут к нам в номера.

– Идемте, Максим Романович, – согласилась с приглашением Настя.

Александра Николаевна, кивком пригласив их следовать за ней, заспешила в сторону ресторана.

На перекусить «по-быстрому» им принесли обжигающую бесподобную рыбную солянку, а на второе – гречневую кашу какого-то секретного местного рецепта с овощами и сушеными ягодами, нечто непередаваемое по вкусу кисло-сладко-пряное, и сопровождал это изобилие пухлый фарфоровый чайничек травяного напитка, разумеется, из местных каких-то там трав с добавлением меда и ягод. Потрясающий напиток, Насте очень нравился, и она неизменно заказывала его все три дня, что прожила в гостинице.

Они коротко пожелали друг другу приятного аппетита и принялись за еду. Первые несколько минут оба полностью отдались этому приятному процессу, сосредоточившись исключительно на нем.

Настя, только когда принесли солянку и она уловила ее великолепный аромат, поняла, что проголодалась, вспомнив, что позавтракала фруктовым смузи и вот этим самым горячим травяным напитком перед отъездом из гостиницы. А времени прошло уже немало.

Солянка была совершенно потрясающей, и Настена с удовольствием слупила большую часть порции, не отвлекаясь ни на что вокруг, и лишь тогда перевела дух. Оторвав взгляд от тарелки, она посмотрела на соседа по столу, с аппетитом доедавшего свою порцию и чуть ли не урчавшего от удовольствия.

И то ли ресторанное освещение так легло на его лицо, то ли что-то переключилось в сознании самой Насти, но именно в этот момент она словно увидела его впервые и только сейчас в полной мере разглядела, насколько действительно он устал. Даже не так: «устал» – слишком мягкое определение для той печати измученности, которая лежала на его лице.

Не то чтобы он держался из последних сил и вот-вот упадет, потеряв сознание от предельной нагрузки, – нет, в этом мужчине чувствовался серьезный запас силы и воли, способной на пугающе многое, даже в таком состоянии беспредельной усталости, но было совершенно ясно, что измотан человек основательно.

Темные круги вокруг покрасневших от недосыпа глаз, углубившиеся морщины, пожелтевшие от перегрузок виски, посеревший цвет лица. Тогда в аэропорту Насте показалось, что у него пегий цвет волос, на самом же деле – темно-русый, прореженный седыми нитями, а стрижка хоть и короткая, но все же не солдатский ежик.

– Максим Романович, что у вас случилось, почему вы не спали двое суток? – с искренним участием поинтересовалась она.

Спросила, не успев сообразить, а надо ли вообще что-то спрашивать и можно ли. Может, это что-то сильно и глубоко личное и всякое такое прочее, куда посторонним людям лезть не следует.

Нет, она, конечно, сообразила все эти верные резоны, но уже после того, как спросила, и даже про свою воспитанность вспомнила, отчего и покраснела слегка.

Он отставил пустую тарелку из-под солянки в сторону, притянул к себе глиняную тарелку с кашей и только тогда поднял на Настю глаза.

– Да ЧП районного масштаба, – принялся объяснять он, не забывая тем не менее про еду. – Так получилось, что я, отработав свою смену, сдав все дела заместителю, собрал вещи и приехал на аэродром посидеть со свободными от смены коллегами перед вылетом, отметить мой отпуск. В нашем кафе потрясающая повариха готовит… – он закатил глаза, выказывая высшую форму восхищения, после чего заел похвалу парочкой увесистых ложек с кашей. – Разумеется, кроме пива, в продаже спиртного нет, но для начальства, – он слабо улыбнулся, посмотрел на Настю и уточнил особым тоном, как перед проверяющей комиссией, – для свободного от работы и отпускного начальства нужное найдется. Вот пока нам девочки накрывали в моем кабинете, пришло сообщение о пропаже двух подростков в лесотундре. Пацаны решили посидеть на природе, разумеется, с пивком и куревом, но и про костер не забыли, что-то там на нем готовили и грелись заодно. Сами видите: зима в этом году затяжная, снежная, и хоть уже середина мая, а еще снег не сошел, уж в лесу-то точно. Но парни все местные, якуты, не идиоты и реалии понимают четко, да какие-то у них там разборки возникли на пустом месте. Ну и решили подростковой удалью потрясти. Уж о чем они там поспорили и на какое «слабо» друг друга завели, не знаю, да только пятеро пацанов вышли из леса домой, а двое «зависли».

Уже приятно насытившийся, разомлевший от горячей еды, неспешно доедавший кашу, он налил себе чашку настоя из чайника, взял ее в руку и, откинувшись на спинку стула, посмотрел внимательно на Настю и спросил:

– Вы же не сибирячка?

– Нет, – призналась она, не сделав и попытки что-то объяснить.

– Саша сказала, что вы из Новосибирска? – уточнил он и отхлебнул напитка из чашки с видом кота, подобревшего после поедания миски сливок.

– Да, – кивнула она, подтверждая информацию. – Оттуда, но я там недавно живу.

И перевела ускользающий разговор в прежнее русло. – И что с теми ребятами?

Он снова наклонился к тарелке, несколькими быстрыми движениями доел оставшуюся кашу, отодвинул тарелку по столу, отхлебнул напиток и продолжил свое повествование:

– Раз вы недолго в Сибири, то, наверное, не очень разбираетесь в особенностях и специфике жизни и существования на Севере. Попасть в заснеженный лес без специальной подготовки и знаний, без правильной одежды, без возможности развести костер и обогреться – это верная гибель. И это знают все: от младенцев до стариков, и с природой здесь обращаются исключительно на «вы». Парней хватились практически сразу, вызвали МЧС, тут же прибыли волонтеры со всего района, да и весь их поселок в добровольцы скопом пошли. И, разумеется, наши вертолеты призвали. Вот и летали почти сутки по обозначенному кругу и ночью летали, оповещали из громкоговорителей, куда выходить. Эмчеэсники подогнали в несколько точек по радиусу поиска свои грузовики с генераторами, подключили мощные прожекторы (лучи от них видны за несколько километров), костры жгли по тому же периметру. У экипажей моих плановые работы и свои серьезные летные задания имелись, пришлось ребят подменять.

– Вот вы и подменяли, – кивнула она понимающе. – Мальчиков нашли?

– Нашли, – покивал он, и по всему было видать, что его совсем разморило от тепла и сытой, горячей, вкусной еды. – Они и сами практически вышли, как раз вот благодаря объявлениям с вертолетов и ориентируясь по тем самым прожекторам. Вообще, молодцы пацаны. Глупостей не наделали, кроме, разумеется, той, что потерялись, но в основном действовали правильно: не засиживались, постоянно двигались, применяли некоторые старинные охотничьи хитрости и знания, как выжить в лесу, помогали и поддерживали друг друга. Нашли их еле живыми, но они упорно продолжали двигаться. Молодцы! Ну а мы вернулись на свой аэродром, сдали машины. Утро раннее, кафе закрыто, так мы у старшего механика нашего в закутке в ангаре собрались и чем было отметили спасение мальчишек и наконец-таки мой отпуск. А была только настойка на морошке и на закуску консервированные ананасы. И тут выясняется, что циклон стремительный идет, и аэропорт наш закрывают. Мы посмотрели по динамике циклона, куда и с какой скоростью он движется, позвонили сюда Петровичу, он говорит: открыто пока все, летаем. Ну и мои мужики решили закинуть меня сюда, чтобы я мог улететь на последнем рейсе, который выпустят.

– Да уж, тусклым ваш образ жизни не назовешь, Максим Романович. Такая насыщенная событиями жизнь, – не удержалась от легкой иронии Настя.

– Обыкновенная, Насть, не романтизируйте, – остудил он ее восторженность.

Допил чай, поставил чашку на блюдце и с силой потер ладонями лицо, словно пытался снять с него накопившуюся усталость.

– Пойду я, – замученным, неожиданно чуть захрипевшим голосом сказал он и пожаловался: – Что-то меня совсем рубит, разморило от еды горячей, да в тепле, – и повторился: – Пойду, посплю, – поднялся из-за стола, достал портмоне из заднего кармана брюк, вытащил из него несколько купюр, засунул под пустую тарелку от каши, посмотрел строго на Настю и произнес наставительно: – Вы только не намыливайтесь гулять по городу – опасно это при таком ветре, и вообще никуда не пропадайте. Посплю, и продолжим нашу беседу.

Ничего она ему на это не сказала – подумать подумала, а отвечать не стала, лишь кивнула неопределенно, вроде как и соглашаясь, и смотрела на него, пока он шел между столиков к выходу из ресторана.

Настасья вздохнула, словно многоопытная старушка, прожившая долгую жизнь – чего смотреть-то зря? Ну, мужик северный, героический, как утверждал его друг – начальник местного аэропорта, а они тут все сплошь и рядом героические, раз вообще здесь живут и так работают, как этот Вольский.

Да, вообще-то она не про него вздыхает, а о своем, о девичьем, о том, что она-то все как-то мимо всяких мужчин, хоть героических, хоть не очень – не до них и вся в работе любимой, да и вообще… И о бытовом, в том смысле, что застряла здесь.

И, между прочим, очень тревожная ситуация складывается с ее главной заботой! Стихия-то грозит разбушеваться не на шутку – вон как уже подвывать начинает, совсем не мирно-тихо! Ох, что будет-то? Точно буран какой-нибудь страшенный.

А рожа у этого Вольского все равно бандитская, хоть он и герой прямо геройский, спасающий детей! Вот почему в природе людской все так неладно? Вроде и человек какой хороший, прямо эталон, а на вид браток братком, и повадки у него соответствующие. Вот как глянет исподлобья, хоть беги!

От непонятных мыслей о природе человеческих несуразностей ее отвлек подошедший официант, поинтересовавшийся, будет ли она еще что-то заказывать.

«А буду!» – решила Настена.

Наелась она до отвала, но идти в номер не спешила, решила еще отварчику знатного попить, а к нему ма-а-аленький кусочек яблочного штруделя, который тут готовили восхитительно, и порцию можно было выбрать – от стандартной до мини или макси.

Совсем маленький. Мини. Один.

Чуть-чуть.

Официант понимающе улыбнулся и плавно удалился, прихватив с собой купюры из-под тарелки и использованную посуду. А Настя осмотрелась вокруг.

И подивилась: оказалось, что в ресторане уже набралось довольно много посетителей, а она и не заметила, увлеченная беседой с Максимом Романовичем и размышлениями о несправедливостях жизни.

В этот момент двери в ресторан открылись, пропуская нового постояльца отеля – очень импозантного, практически сокрушительно привлекательного статного высокого мужчину на вид лет сорока пяти.

От нечего делать и из врожденного познавательного интереса к событиям, обстоятельствам и людям Настасья принялась его рассматривать.

Мужчина такой, из разряда обеспеченных, влюбленных в себя до головокружения, с соответствующей манерой держаться и преподносить себя, с атрибутами этой своей обеспеченности – определенной одеждой, едой, женщинами. Нет, не так – такие себя всегда несут. Вот так будет правильней.

Интересный типаж.

«Интересный типаж» тем временем прошел через зал к свободному столику рядом с тем, за которым сидела Настя, и, чуть обозначив головой намек на приветственный поклон в ее сторону, устроился в кресле, оказавшись метрах в двух от Настасьи да еще в очень выгодном ракурсе для ее наблюдения.

Вот бы кому в герои эпические, так этому!

Прямо хоть картины пиши!

Фактурный такой типаж – фигуристый, спина дворянски ровная, симметричное лицо на красавца голливудского, пожалуй что, все же не тянет, но безусловно, весьма хорош. Эдакий аристократизм, отягощенный прекрасной внешностью, – черные, смоляные волосы средней длины уложены в прическу из серии «благородная естественность» и блестят (для ухода за ними явно используют дорогие средства); строгие очки в тонкой золотой оправе с чуть затемненными линзами придают утонченности и загадочности облику, а идеально выбритая и обихоженная небольшая бородка-эспаньолка скрадывает чуть пухловатые щеки, слегка выпирающую нижнюю губу и немного широковатые ноздри.

Настасья обратила внимание на кое-какие странные детали в его лице, но отнесла их на счет чрезмерно серьезного и трепетного отношение мужчины к своей внешности.

Дорогой костюм, белоснежная рубашка с галстуком, очень дорогие туфли, часы известной марки на руке и тонкий запах престижного и несусветно дорогого парфюма завершали образ богатого, изысканного джентльмена.

Стиль – деловая роскошь, бьющая в глаза.

Ну, точно на картину! С таких типажей можно писать и утро графского семейства в любимом имении в Ницце или маршала Советской армии, обсуждающего с генсеком план наступления.

Настя поджала губки, чтобы не хихикнуть откровенно, очередной раз подивившись своему разбушевавшемуся не на шутку воображению, и даже отвернулась к окну, чтобы мужчина случайно не подумал, что она иронизирует над ним.

Над ним, конечно, но ему-то об этом совершенно незачем догадываться. Справившись с приступом смешливого сарказма, она снова повернула голову и посмотрела на незнакомца, от столика которого в этот момент отходил официант, принявший у того заказ.

– Вы тоже жертва стихии? – спросил мужчина с легкой иронией.

Голос у него оказался низкий, эдакий насыщенный баритон, и говорил он неспешно с расстановкой, словно взвешивал и оценивал каждое произнесенное слово.

– К сожалению, да, – подтвердила его предположение Настя.

– А знаете, – добавив в голос чуть большей бодрости, доверительно поделился он с ней, – я даже рад такому обстоятельству, – и пояснил: – Неделя выдалась напряженная: сплошные встречи, переговоры, перелеты, переезды. Хоть высплюсь за эти сутки, отдохну и приду в нормальный режим.

– В какой сфере деятельности вы трудитесь? – спросила Настя по всем канонам подобного рода беседы при случайном знакомстве. – Если это не секрет, конечно, – тут же поправилась она.

– Да какой там секрет, милая девушка, – отмахнулся мужчина.

Подошел официант с подносом, и они оба замолчали, пережидая, пока тот выставит на стол перед незнакомцем чашечку эспрессо, а перед Настей – чайничек с отваром и тот самый штрудель, на который она соблазнилась вопреки благоразумию (порция мини).

– Разрешите представиться, – сделав маленький глоток кофе, сказал незнакомец, – Кипрелов. Эдуард Олегович. А тружусь я в строительном бизнесе.

Так и сказал: «тружусь», видимо, гордясь этим обстоятельством и всячески его подчеркивая, и назвал наименование незнакомой Насте европейской фирмы, пояснив, что она, то бишь фирма эта, производит современные строительные материалы высочайшего класса по новейшим технологиям и чуть ли не космическим разработкам. В Якутию же он прилетел как топ-менеджер фирмы – подписывать договора на поставки их продукции на ведущие масштабные объекты как государственных строек, так и частных. И спросил:

– Вы слышали о тех грандиозных стройках и проектах, которые осуществляются сейчас под руководством государства и личного патроната президента в республике?

– Слышала, – с сомнением признала Настя.

– Я так понимаю, что это далеко от рода вашей деятельности? – снисходительно улыбнулся он ей и спросил о другом: – Простите, как можно к вам обращаться, милая девушка?

– «Милая девушка» тоже очень приятно, – улыбнулась она ему. – А зовут меня Анастасия. И да, вы правы, моя область деятельности очень далека от каких-либо строек.

Но дальше развивать тему своего трудоустройства не стала. Она вообще не любила распространяться о своей работе. По разным причинам. Поэтому и предпочла перевести стрелки разговора на Эдуарда Олеговича, помня золотое правило – люди очень любят поговорить о себе и поделиться своими рассуждениями о жизни, и если хочешь отвлечь их внимание от иного предмета обсуждения, горячо поинтересуйся их делами.

– И что, вашу продукцию оценили? Договора-то вам удалось подписать до этого природного коллапса? – махнула она рукой в сторону окна.

– Ну разумеется, – чуть снисходительно уверил он.

Сделал еще один маленький глоток кофе, медленным выверенным движением, за которым она непроизвольно проследила взглядом, опустил чашечку на блюдце.

– Извините, Анастасия, – поднялся с места Эдуард Олегович, – я бы с удовольствием задержался и пообщался с вами еще, но, признаться, ужасно вымотался. Поэтому пойду в номер отдыхать, – и заметил: – Впрочем, это же не последняя наша встреча, мы же находимся в одной гостинице и задержимся тут на какое-то время, еще увидимся. За ужином, например.

– Непременно, – кивнула она.

– Тогда до встречи, – откланялся он и двинулся к выходу.

«Еще один спать отправился», – мысленно усмехнулась Настя, провожая взглядом его удаляющуюся идеально ровную спину.

Какой-то немного странный человек, что-то в нем… не могла сформулировать свое ощущение от этого Эдуарда Олеговича она.

Он очень чинно вышагивал по залу к дверям, а она смотрела ему вслед и вдруг странно так подумала: «Бесполезно красивый, искусственный человек».

Будет интересно с ним еще побеседовать и присмотреться, разгадать, что ей в нем не понравилось и показалось странным.

Но бог с ними со всеми! И она вернулась к своему штруделю.

Вот кому она уделила самое пристальное свое внимание и удостоила всяческого почтения!

Штрудель она ела неторопливо, смакуя каждый кусочек, эстетически наслаждаясь, и настой ягодно-травяной также неторопливо выпила, разглядывая людей в зале и периодически посматривая за окно на разгулявшуюся стихию.

В состоянии приятной сытости, из разряда той, что уже на грани объедания, Настя попыталась расплатиться с официантом, но тот уверил ее, что Максим Романович уже за все расплатился сполна. Спорить с официантом она не стала, резонно рассудив, что он-то тут при чем, но дала себе обещание серьезно побеседовать с самим господином Вольским.

Выходя из ресторана, Настя настолько неожиданно столкнулась с энергичным торопливым молодым человеком, что чуть не получила по лбу створкой двери.

– Ох, извините! – почти радостно воскликнул тот.

– Извиняю, – улыбнулась ему Настя.

– Я это… – весь в движении, улыбаясь, принялся спешно оправдываться мужчина.

«Все же скорее мужчина, а не парень», – присмотрелась она к нему. При более пристальном взгляде стало понятно, что тому явно не двадцать лет, а так прилично за тридцать. Но стройная, подвижная, спортивная фигура, улыбчивость и манера держаться, да и общий внешний вид замечательно его молодили.

– Завис в блоге и, чатясь, – сообщил он с очаровательной улыбкой, – понял, что есть хочу сурово, аж поджимает, а мне скоро инфу очередную выдавать, вот и рванул. А тут, говорят, метель какая-то, конец света, и народу понаехало в гостиничку. Я за окно посмотрел: и действительно, жуть!

– Метель есть, людей понаехало, все верно! – усмехнулась Настя.

– Игорь, если что, – представился он ей. – А в нете я Гарик Тропа, слышали наверняка, блог у меня свой. Ну, лады, я пошел откушаю, – и кивнув еще разок, поспешил в ресторан.

А Настя задумчиво посмотрела ему вслед.

Для мужчины в районе тридцати пяти все эти: «чатиться, неты, откушаю» звучат как-то не очень соразмерно возрасту. Но… каждому свое, кто как хочет, так и самовыражается. И этот какой-то странный.

Да что такое? Понабралось тут непонятных людей полгостиницы, ворчала она про себя, поднимаясь в номер по лестнице и игнорируя лифт. Какой там лифт? Всего четыре этажа в здании, а ее номер на третьем – ножками, ножками, утверждают, что двигаться ужас как полезно, а она налопалась…

– Как тюлень в зоопарке на дармовщине, – попеняла она себе, продолжала ворчать и уже входя в номер.

Первым делом Настена стала обзванивать своих добровольных помощников, которых в шутку называла «агентами». Начав, разумеется, с Валерии Яковлевны, после подробного разговора с которой обзвонила и другие города.

Долго разговаривала с начальником станции в Якутске, потом отрапортовала родному начальству в Новосибирске. И в самом конце телефонного марафона позвонила Захаровне, оповестив о задержке и успокоив горячими заверениями, что с ней все в полном порядке, и питается она лучше некуда, и тепло одевается к тому же.

Отложив нагревшийся от затянувшихся разговоров смартфон, Настена встала, потянулась всем телом и подошла к окну – посмотреть, что там снаружи творится.

Ужас там настоящий творился, вот что!

Темень от закрывших все небо черных туч создавала какое-то фантасмагорическое ощущение нереальности; тонко завывал призрачными стонами ветер; снежные хлопья, словно во взбесившемся миксере, хаотически метались в разных направлениях – то почти параллельно земле, то пикируя круто вниз, ударяя в стекла окна и взмывая вверх.

У-у-ух! Завораживающе! Жутко, страшно! И красиво!

Ладно, променад по окрестностям, очевидно, отменяется. Но Настасье всегда есть чем заняться.

Например, пользуясь задержкой, надо бы написать отчет по командировке и закончить статью для журнала – вот это обязательно и очень важно! Уже и сроки поджимают, и Верочка, ответственный редактор, звонила позавчера и просила сдать побыстрей.

Значит, статья в первую очередь, потом отчет, решила Настя.

И принялась обустраивать себе место для работы.

А потому что все не просто так у нее – села где ни попадя, бухнула ноутбук на колени и вперед – строчи, не хочу! Какие трудности?

А такие.

Анастасия была девушкой сосредоточенной, упорной, в работе до щепетильности и педантичности внимательной к мелочам и любила в делах определенный порядок и размеренность.

За ноутбуком она работала, только сидя за столом, проведя предварительное обустройство своего рабочего места, – справа под рукой раскладывала в определенной последовательности графики, анализы, показатели, статьи и материалы, вычитанные заранее, с выделенными цветными маркерами необходимыми местами в тексте. Выше документов на столе были разложены ручки и маркеры. Слева от ноутбука были чистые листы, на случай если понадобится делать какие-то записи, например занести необходимую информацию из Интернета или запечатлеть пришедшую по ходу работы мысль. За идеально ровной стопкой чистых листов лежал ее органайзер с внесенными в него важными краткими замечаниями, которые могут понадобиться.

И совсем уж в отдалении, за поднятой крышкой ноутбука, ставился маленький электронный будильничек, чтобы невозможно было сразу нажать на него, выключить и забыть, что вообще звонил, а пришлось-таки отвлечься, потянуться, достать его и за это время успеть волевым решением оторвать себя от работы.

Скажем, чтобы встать, размяться, или, например, пообедать, или поужинать, или спать отправиться – смотря по времени суток и задачам.

Все разложила, проверила, пододвинула кресло к столу.

Вот теперь можно и работать.

И все. На этом моменте Анастасия Юрьевна полностью отключалась от окружающей ее действительности, целиком погружаясь и сосредотачиваясь на том, чем занималась.

И это надолго.

Будильничек прервал мысль Настасьи и поспевающее за мыслью щелканье клавиш под быстрыми пальцами, сообщив, что пора бы поужинать.

«А что? – подумала она, заводя руки за спину и потягиваясь всем затекшим от долгого сидения телом. – Может, и ужин».

И весьма неожиданно представила она вдруг летчика-вертолетчика Вольского Максима Романовича, и отчего-то стало весело и тепло.

– Надо бы с ним разъяснительную работу провести – напомнила она себе вслух. – А то повадился платить за девушку, не спросив разрешения, – и погрозила пальчиком невидимому героическому летчику. – А девушка против!

А следом за его весьма оригинальным образом, ярко и четко возникшим в памяти, вспомнился ей и импозантный Эдуард Олегович, энергичный Гарик Тропа.

Кстати!

Она же хотела поинтересоваться фирмой, в которой достойно «трудится» Эдуард Великолепный, как она его про себя сразу обозвала, и Настасья быстренько влезла в поисковик.

Фирма такая имелась в наличии и на самом деле вполне себе солидная, судя по сайту и рекламе, и вся такая европейская. И про новейшие технологии и космические разработки или, наоборот, разработки и технологии – не важно, но тоже верно. Ну и хорошо, сказала она себе, порадовавшись за удачное трудоустройство неординарного Эдуарда.

В ресторане ни одного из вспомнившихся Настасье мужчин не было. Зато имелись иные не менее интересные и колоритные личности.

Группа из пяти человек сразу же привлекла к себе невольное внимание – трое мужчин и две женщины расположились за столиком в дальнем углу ресторана и о чем-то довольно горячо спорили, демонстрируя друг другу какие-то бумаги, так что непонятно было, собрание у них здесь производственное какое или все-таки ужин.

Еще одна группа уже из семи мужчин заняла два столика в самом центре ресторана, придвинув их поближе друг к другу. Мужички явно настраивались на долгие посиделки под горячительные напитки, громко шутили, смеялись хором над своими шутками, уже достигнув состояния радостной раскрепощенности, но, судя по количеству выставленного на столе спиртного, с хорошей динамикой, обещавшей в конце полную потерю ориентиров.

Большинство же гостей ресторана спокойно ужинали, общались и вели тихие застольные беседы. И она тоже влилась в ряды этого большинства, быстро сделав заказ подошедшему официанту, и с удовольствием принялась за еду, продолжая вести свои интересные наблюдения.

А вот парочка за столом недалеко от того, за которым устроилась Настя в одиночестве, удивила настолько, что она почти беспардонно принялась их рассматривать с большим познавательным интересом.

Настя была уверена, что такой типаж, как эта женщина, давным-давно не существует в природе, сам собой растворившись в новых модных веяниях еще в годах эдак девяностых, ан нет, оказалось, есть еще яркие индивидуумы, не убиваемые никаким давлением модных тенденций.

Высокая, крупная, но не толстая, а такая «сбитая», крепенькая дама неопределенных после тридцати пяти лет, мягко скажем так, девушка явно пожившая, с низким декольте на платье с леопардовым принтом в облипочку, плотно затянувшим тело в нечто до состояния колбасы «Вязанка» с выпирающими из сетки бочкáми, с весьма ярким и тяжелым макияжем, в своеобразной, специфической прическе – длинные блондинистые до желтизны волосы ниже лопаток в мелких спиральках химической завивки типа вермишели «доширак».

Полную законченность образу придавали массивные золотые украшения, развешанные по всему фасаду.

Да, красота! Насте очень понравилась.

И тетка такая живая, удалая, явно заводная по характеру, хохочет, откидывая голову назад, над всеми подряд шутками сидящего с ней за столом и явно заигрывающего от всей своей мужской лихости кавалера.

Кстати, кавалер тоже весьма колоритен. Типаж – супер!

Мужичок около сорока, молодящийся и понтующийся в прикиде а-ля поход любой сложности и назначения – брюки типа милитари со множеством карманов, рыжие ботинки с высокими бортами, белоснежная футболка и поверх нее жилет со всякими карманами-приспособлениями для охоты и рыбалки. Эдакий бывалый человек леса, охотник. И при всей этой экипировке все на месте – явно наметившийся животик, тяжеловатый задок и прическа в стиле «Василиса атомного апокалипсиса».

В том смысле, что Василиса-краса длинная коса. Это когда имеется лысина, обрамленная остатками длинных волос, схваченных резинкой в жиденький хвостик.

Им было хорошо и интересно вместе – они явно только недавно познакомились и полностью погрузились в завлекательные межполовые игры, строили глазки друг другу, шутили, хохотали и были более чем довольны происходящим, выпивали под это дело и закусывали.

И слава богу, и все им в помощь!

И в конце концов, как сказал Жванецкий: «Каждый мужчина носит в себе чье-то счастье». Может, вот этот конкретный «Василис» носит в себе счастье именно этой крупной дамы.

И Настя, почувствовав неожиданное смущение и неудобство душевное, пожурила себя за скепсис и иронию, с которой рассматривала их и мысленно раздавала оценки, подбирала эпитеты – люди как люди.

Вот такие, вполне возможно, даже очень замечательные.

Просто ей всегда было интересно наблюдать за людьми, за их поведением, манерами, жестами – оправдалась она, испытывая легкое чувство вины.

Тут из компании мужиков в центре ресторана поднялся один и под громкие подбадривающие выкрики друзей направился в ее сторону.

Делегат, поняла Настасья и вся подобралась.

Вот совершенно точно было понятно, что идет он конкретно к ней, и она даже знала зачем. Впрочем, второе было настолько очевидным, что гадать и не приходилось.

– Девушка, – оперевшись о спинку соседнего стула и обдав ее стойким запахом спиртного, подкрепленного закуской, в состав которой явно входил чеснок, обратился он к ней с заигрывающими интонациями в голосе, – присоединяйтесь к нашей компании. Мы хорошие ребята и вас не обидим. А то смотрим, сидит такая красавица и в одиночестве.

Мужик был фигуристый, поджарый и даже где-то интересный внешне. Лет за сорок и явно не простой работяга, что-то начальственное в нем считывалось однозначно.

– Благодарю вас, – заулыбалась ему самым радостным образом Настасья и сделала расстроенное лицо, – но, к сожалению, у меня срочная работа, и я вынуждена вам отказать.

– Какая работа, милая девушка! – возмутился мужик. – Метель, самолеты не летают. Мы все здесь застряли…

– Вас как зовут? – добросердечно спросила Настя, перебив его.

– Константин.

– А по батюшке?

– Ох! – даже испугался тот, – давайте без батюшки.

– Хорошо, без батюшки, – приняла Настя. – Константин, вы ведь понимаете, что такое работа, которая приносит единственный доход. Вот у меня такая. И если я ее не сделаю, то потеряю очень много денег. Так что, извините, но вынуждена отказаться от вашего предложения, – и развела руками, выражая безнадежную покорность перед натиском обстоятельств. – Пойду засяду за компьютер.

Поднялась с места, кивнула ему, прощаясь, и, стараясь не спешить, двинулась в сторону выхода из ресторана.

Настя никогда не хамила таким вот подкатывающим кавалерам, по печальному опыту своей хорошей знакомой зная, что это может быть сильно небезопасно и иметь очень неприятные последствия. Особенно когда мужчина под градусом, да еще и на виду компании выпивших не меньше него друзей, делегирующих его показать свою удаль и подбадривающих добровольца с мест.

Ладно, перекусили, и на самом деле пора возвращаться к работе, размышляла она, расплачиваясь с официантом, которого остановила по пути к выходу из ресторана.

Вскоре она настолько погрузилась в работу, что несколько часов пролетели совершенно незамеченными, и о том, что пора бы уже иметь совесть перед собственным организмом и спать-почивать, ей напомнил будильничек ровно в полночь.

И сразу обнаружилось, как сильно она устала и спать хочет ужасно, и, поругивая себя за то, что не выставила время на будильнике хотя бы часов на десять, Настя поплелась умываться. А перед сном глянула в оконце и обомлела – задувало там всерьез, крутило, вертело снежными вихрями так, что рамы потрескивали от напора.

«Ужас какой-то!» – почти восхитилась Настя и, быстренько забравшись в кровать под теплое одеяло, практически сразу уснула.

Под утро Вольскому приснилось что-то удивительно приятное, постепенно превращавшееся в горячо эротическое, тревожащее, будоражащее и вызывающее острое желание.

Он и проснулся, продолжая испытывать это приятное горячее желание, и подивился своей живости, обнаружив стойкую утреннюю эрекцию.

Ну вот и здрасте! Отдохнул так отдохнул, ничего не скажешь!

Собственно, чтобы успокоиться, вариантов имелось два – контрастный душ или известный от начала времен мужской способ. Имелся еще и третий, куда как более приятней первых двух – женщина в постели, но за неимением таковой в данный момент приходилось выбирать из реально возможных.

Он выбрал душ.

Стоял под контрастными горяче-холодными хлесткими струями воды и думал о девушке Насте, и улыбался своим мыслям и воспоминаниям.

Он заприметил ее сразу, когда она, осторожненько ступая и везя за собой стильный небольшой чемоданчик на колесиках, пробиралась между рядов кресел в его сторону, старательно обходя багаж, наваленный в проходе, людей, чьи-то вытянутые вперед ноги, детей, играющих тут же.

Невысокая, стройная, но не худышка, длинные светло-русые волосы пшеничного цвета, собранные в хвост. В распахнутой тонкой дубленочке ниже колен, подбитой серым мехом, в сапожках на низком каблуке и – что особенно его поразило – в платье. Сейчас встретить женщину не в джинсах или брюках большая редкость, а чтобы еще и в дороге – переезды-перелеты, так и вовсе чудо из чудес. А вот эта девушка была в симпатичном платье серо-синих оттенков.

Почему-то он сразу понял, что направляется она именно к нему, нацелясь на свободное кресло рядом, и поглядывал с удовольствием на девушку, прячась в поднятом воротнике и маскируясь под спящего пассажира.

Смотрел на нее и думал:

«Какая девочка! Ах ты ж, господи, какая девочка!»

Вблизи она оказалась еще лучше, чем издалека, но толком рассмотреть ее все никак не удавалось – приходилось изображать глубокий сон.

Максим мысленно похохатывал, стараясь ничем не выдать своего веселья, наблюдая и слушая, как она стаскивает его багаж с сиденья, и чуть не выдал себя окончательно, еле сдержавшись, чтобы не рассмеяться в голос, когда она, тихонько сопя от усердия, толкала его баул ножкой от себя подальше.

Нет, ну просто замечательная девушка!

Он сразу понял и определил, что непременно приударит за ней. И всерьез так приударит! И поухаживает со значением. И, скорее всего, времени для этого у него будет предостаточно, потому как ему лично было абсолютно очевидно, что уже никто никуда сегодня из этого аэропорта не полетит.

А когда он «проснулся» и смог разглядеть ее детально и подробно, то словно хороший такой хук в солнечное сплетение получил, и сердце ёкнуло, стукнуло, и что-то такое с ним сделалось непонятное.

У нее была гладкая, бархатистая кожа лица, немного курносый носик, упрямый круглый подбородочек, и она глядела на него темно-синими, какими-то васильковыми глазами, в которых первый невольный испуг от его «пробуждения» и словесного нахрапа сменился вдруг смешливыми искорками и задором.

Вот точно, именно – девчоночьим, неподдельным, настоящим озорным задором.

А потом она запрокинула голову и рассмеялась…

Душ здорово взбодрил.

Вот и хорошо, а то он, как груздь соленый, был в расслабленно-дурном состоянии, которое наступает, когда сильно переспишь.

А он и переспал. Проснулся вчера вечером около девяти – ужинать уже поздно, хотя можно было бы заказать что-то в номер, да и в ресторан спуститься, но чувствовал он себя помятым, вялым, немытым и все еще сонливым и уставшим. Да и есть не хотелось.

Первым делом подумал было пойти к Насте, а если она не в номере, то найти в гостинице, но сразу же отмел эту идею – в таком помятом состоянии какие девушки – только позориться и зевать. Послонялся по номеру с полчасика, включил телик, тупо посмотрел, так и не поняв, что смотрит, выключил и завалился снова в кровать досыпать уж до упора.

После душа было долгое неторопливое бритье, не мешавшее ему тихо плавиться в приятных воспоминаниях про первую встречу и знакомство с Анастасией Юрьевной.

Ну что? Пора будить девушку Анастасию и приступать уже к плану всестороннего ухаживания.

Она выключила фен и услышала настойчивый и серьезный такой стук в дверь – колотить пока еще не колотили, но стучали явно тревожно.

– Что? – распахнув дверь, торопливо спросила Настасья.

И осеклась, обнаружив на пороге господина Вольского, и уставилась на него, едва не открыв рот.

За ночь он как-то сильно преобразился, конечно, не до ипостаси прекрасного принца из «Щелкунчика», но довольно близко к столь серьезному уровню трансформации.

– Это вы? – ошарашенно спросила Настена.

– Это я, – уверил он на полном серьезе. – Так сказать, улучшенной модификации. Сон, отдых, душ и бритье иногда творят чудеса с мужчинами.

Ну-у-у, если честно, то окончательно и кардинально улучшить внешность Максима Романовича можно было бы, пожалуй, только посредством тотальной пластической хирургии или родив заново. Но в общем и целом выглядел он определенно намного лучше прежнего.

По крайней мере назвать его лицо откровенно бандитской рожей уже решительно было невозможно, правда и причислить к писаным красавцам никак не получалось – все же криминальный налет в несколько суровых чертах лица определенно просматривался, потому как никаким душем и бритьем убрать с лица такие детали, как борцовские уши, перебитый нос и шрам на брови при всем желании не получилось бы. Хотя сейчас, надо признать, все эти детали в совокупности добавляли его внешности скорее благородство пожившего мужчины с намеком на бурное прошлое.

Эдакий браток на пенсии с почти добрыми глазами.

– А что вы не открывали? – с намеком на легкое возмущение поинтересовался Максим Романович. – Я тарабаню уже минут пять.

– Я сушила волосы феном, – объяснила Настя и спросила: – А что, я как-то обязана открывать всем, кто стучит?

– Не обязаны, конечно, но мне лучше открывать, чтобы я не нервничал, – как нечто само собой разумеющееся заявил господин Вольский.

– Да чего вам нервничать? – слегка возмутилась Настя.

– Идемте завтракать, – не ответил он на ее вопрос.

– Завтракать можно и одному, как и обедать, и ужинать, совершенно не обязательно для этого тарабанить в дверь к соседям, – напомнила Настя.

– Можно, – кивнул он. – Но я предпочту делать это в компании красивой девушки.

– Тогда вам точно не ко мне, – заверила его Настасья, улыбаясь, словно выиграла в лотерею, всученную почти насильно в булочной на сдачу.

– Насть, – обратился он примирительным тоном, – давайте так, чтобы между нами не возникало недопонимания с самого начала: я собираюсь всячески за вами ухаживать и оказывать всевозможное внимание. Вы мне очень нравитесь, и я нахожу вас по-настоящему красивой и привлекательной девушкой, – и попросил, изобразив несчастное лицо: – Пошли завтракать. Есть хочется зверски.

Подумав и несколько секунд посверлив его изучающим взглядом, она легко рассмеялась и согласилась:

– Идемте! Я только переоденусь.

В номер он проходить не стал, чтобы не мешать ей одеваться, потоптался в коридоре, а когда она выскочила из дверей номера, Вольский снова почувствовал, как замерло сердце, а где-то в солнечном сплетении разлилось тепло, и он застыл на несколько мгновений, очарованно разглядывая ее.

На этот раз она была не в платье, но в юбочке!

Не в джинсах или брюках, а в широкой юбочке из какой-то летящей, легкой ткани, открывавшей ее прекрасные ножки, обутые в туфли без каблуков, а сверху тонкая такая штука с рукавами и вырезом на груди – фиг знает, как она у них, у женщин, называется, наверняка же как-то особенно, но шла она ей необычайно, обтягивая и демонстрируя все достоинства. А на боку у нее болталась маленькая сумочка на длинном ремешке, перекинутом наискось через голову.

– Что-то не так у меня? – заметив его странный взгляд, быстренько осмотрела себя Настя.

– Нет, – хрипло ответил он и кашлянул: – Вы очень здорово выглядите.

– Спасибо, – лучезарно улыбнулась она его комплименту.

– Красавица, – добавил Вольский.

– Да бросьте вы, Максим Романович, – отмахнулась Настена и негромко рассмеялась. – Грубая лесть меня только расстраивает.

– Вам придется смириться, Настя, с тем, что я буду вам часто напоминать о том, что вы красивая девушка, – самым серьезным тоном предупредил он ее.

Практически все места в ресторане были заняты, им с трудом удалось рассмотреть в левом дальнем от входа углу возле стены только что освободившийся столик на двоих, который они и поспешили занять.

– Я как-то упустила из виду и забыла совсем, что люди здесь застряли из-за погоды, – призналась Настя, указав жестом руки на полный зал.

– Для большинства тех, кто собирался лететь, эта гостиница все же дороговата, – пояснил Вольский и, увидев официанта, махнул ему призывно и снова перевел взгляд на нее: – Местные жители по домам, понятное дело, разъехались, кто в пансионах остановился, но большинство в «Паломнике».

Настя заказала себе два разных фруктовых смузи и чайничек полюбившегося ягодно-травяного отвара. Вольский же заказал глазунью из четырех яиц, овощной салат, ржаной горячий хлеб местной выпечки и капучино.

Она смотрела, как он ест, полностью отдаваясь этому процессу, прикрывая глаза от удовольствия, иногда даже тихо урча и покручивая головой, как оголодавший кот, дорвавшийся до миски жирной сметаны, оставленной хозяйкой по недосмотру, и улыбалась, отчего-то умиляясь, чувствуя, как непонятное, странное тепло растекается в груди.

Когда Максим Романович покончил с яичницей и салатом, утолив первый, самый неприятный голод, он отодвинул тарелки от себя, взял в руку кружку с капучино, откинулся на спинку стула и, посмотрев на нее довольным, «урчащим» взглядом, спросил:

– А чем вы занимаетесь, Настя? Кажется, Александра Николавна упоминала, что вы здесь в командировке?

Настя медленно глубоко вздохнула, выдохнула, не торопясь с ответом, обвела взглядом зал, заметила вчерашнюю парочку – Василису-красу длинную косу и леопардовую «этуаль» – звезда, звезда, не отнимешь, провинциального разлива. Правда, сегодня не в леопарде, а в насыщенно-розовом. Тоже ничего себе. Свежо.

Через два столика от них разместилась та шумная группа из пяти человек, сегодня они не спорили, а тихо-мирно ели и, кажется, даже не разговаривали друг с другом. А вон и Гарик Тропа, даже помахал ей приветливо, заметив, что она его увидела. Махать в ответ Настя не стала, обошлась легкой улыбкой и кивком головы.

А вот еще один интересный новый типаж. Девушка. Вчера за ужином Настя ее не видела. Вряд ли она поселилась вечером, никакой транспорт временно не ходит, об этом несколько раз сообщали утром по местному телевидению, да и администрация вывесила объявление и в холле гостинице, и на своем сайте. Значит, девушка эта поселилась вместе со всеми, скорее всего, ужинала у себя в номере.

Не суть. Интересна она была совсем другим – сидела одна за столиком на четверых, явно не позволив никого к себе подсаживать, хотя людей было много. И выглядела совершенно однозначно столичной скандальной штучкой.

Это как-то сразу становилось ясно по многим признакам: по одежде, явно не по сезону легкой и слишком дорогой и стильной для небольшого северного городка, по новомодной прическе, по маникюру, по смартфону последнего поколения – да по всему.

На вид ей можно было бы дать и двадцать лет, и двадцать пять, и заподозрить тридцать. Ее вполне можно было бы назвать изысканно привлекательной, если бы не портившее всю эту столичную красоту выражение глубокого брезгливого усталого недовольства всем вокруг, что выдавало в ней склонность к скандальности.

Настя задержалась на девушке взглядом, рассматривая незнакомку, и Максим Романович, повернув голову, проследил за ее направлением взгляда, но отвернулся, не заинтересовавшись барышней, и напомнил о себе:

– Я озадачил вас вопросом? Или вы занимаетесь чем-то трудным и секретным?

– Я садовод, – ответила Настена, прервав свое затянувшееся молчание. И еще разок заранее вздохнула, совершенно точно зная, что последует дальше.

– В том смысле, что разводите сады? – приподнял он брови, откровенно удивившись. – Дачница, что ли?

– Удачница, – буркнула в ответ Настя.

Вот поэтому она старалась избегать разговоров о своей профессии с незнакомыми или малознакомыми людьми.

Почему все так стандартно ограниченно мыслят какими-то тупыми стереотипами: если садовод, то непременно мужик в рваной соломенной шляпе, поливающий на своем участке из железной лейки тщедушную яблоньку и попой в выгоревших семейных труселях к солнцу с утра до ночи пропалывающий грядки.

– Я что-то не так сказал? – Вольский даже выпрямился, заподозрив, что чем-то обидел девушку.

– Не так, – спокойно подтвердила она и принялась разъяснять: – Садовод – это профессия такая. Не дачник-любитель, а именно профессия, как агроном или врач. И да, я действительно, как вы выразились, развожу сады. Хотя это настолько примитивное высказывание, что даже как-то неловко за вас, Максим Романович, – не удержавшись, попеняла она ему.

– Не серчайте, Настенька, – поспешно повинился он. – Я ж говорил: мужик я простой, темный, как тундра, куртуазностям всяким и культуре с манерами не обучен.

А она посмотрела, посмотрела на него и вдруг расхохоталась, как тогда в аэропорту – звонко, задорно, чуть откинув голову назад. А у него внезапно изменилось лицо, и взгляд стал непонятный, странный, загадочный.

Он смотрел так…

А через пару секунд снова изменился в лице, словно переключил себя, и легко рассмеялся вместе с ней.

– Не переживайте, – продолжая посмеиваться, махнула ладошкой Настя. – Эту ошибку совершают все подряд, даже очень куртуазные и обученные всяческой культуре. Садовод – это профессия, еще я биотехнолог, – и посоветовала весело: – Даже не спрашивайте!

– Не буду! – пообещал он, изобразив испуг на лице.

– Я занимаюсь выведением новых сортов фруктовых деревьев, скрещиванием разных видов деревьев, выведением новых сортов некоторых ягодных кустов и кое-каких овощных культур, – принялась объяснять Настасья.

– Слушайте, – горячо и заинтересованно спросил Максим Романович. – Это же, наверное, жутко здорово и интересно.

– И очень хлопотно, – дополнила Настя.

– А что за командировка у вас тут такая? – расспрашивал Вольский с искренним любопытством. – Фруктовые деревья – это же где-то в тепле, как мне кажется, на юге, ну, в средней полосе?

– Не совсем. У вас в Якутии много чего замечательно растет, в том числе и фрукты. У вас и арбузы, и дыни выращивают на грунте, небольшие, но сладкие. Вы наверняка как пилот знаете, что солнечных дней в году в Якутии больше, чем, скажем, даже в Сочи.

– Знаю, – подтвердил он, но возразил, напомнив: – Но у нас морозы, на Севере – полярные ночи и дни, зима восемь месяцев.

– Вот именно этим я и занимаюсь, – подхватила его тон Настя. – Вывожу сорта деревьев, приспособленных к продолжительной зиме, к сильным морозам, вечной мерзлоте и условиям Севера.

– И что, получается? – прямо-таки светился неподдельным интересом Максим Романович.

– Получается, – улыбнулась она радостно. – Именно поэтому я и прилетела сюда. Вообще я работаю в Новосибирском исследовательском институте, в котором и занимаюсь научной деятельностью и выведением новых сортов.

– То есть вы ученый? – уточнил Максим.

– Я ученый, – снова подтвердила Анастасия. – Кандидат сельскохозяйственных наук. Может, еще и докторскую защищу со своими новыми сортами, как только мы получим плоды, – и взгрустнула, вспомнив о разбушевавшемся циклоне. – Если получим, разумеется.

– Получите обязательно! – горячо уверил Максим Романович. – Вот обязательно получите, сто пудов! Что за дела такие, чтобы не получить?

– Спасибо! – улыбнулась она ему благодарно и продолжила: – Так вот. Вырастила я новые сорта нескольких ягодных и фруктовых культур по разработанной мной новой технологии. И для того, чтобы провести проверку их морозоустойчивости в естественных условиях Севера, я и прилетела в Якутский институт растениеводства и селекции на их научную станцию под Якутском, где мы и высадили часть саженцев из тех, что я привезла с собой. А остальные я для полноты эксперимента развезла по трем городам, находящимся в разных точках республики, где их высадят мои добровольные помощники садоводы-любители, люди, увлеченные этим делом и относящиеся к нему с большой любовью и ответственностью. Последний город вот этот, здесь проживает замечательная женщина Валерия Яковлевна Иванцова. – И печально вздохнула. – По всем правилам садоводства саженцы положено сажать в грунт осенью, но в Якутии особые условия, и высаживают деревца и пересаживают весной, чтобы сразу после посадок они не «уходили» под мороз и снег на зимовку. А тут такая метель. А ведь саженцы и так перенесли нелегкие перелеты, тряску, смену климата. И зима, как назло, в этом году затяжная, снежная и холодная. А тут и вовсе никак весна не наступит. – Она помолчала и неожиданно разоткровенничалась, непонятно отчего поделившись с ним своей тревогой: – Знаете, я ведь очень хорошие яблоньки вывела. Такие славные. Небольшие, но очень сладкие, с насыщенным вкусом и еще необычайно ароматные. Терпеливые яблоньки, к многим трудностям устойчивые. Симпатичные. Их бы сейчас обиходить с нежностью, а они, бедные, терпеть вынуждены, пока эта карусель успокоится. И я ужасно переживаю, как они все это перенесут.

Он смотрел на нее прямо, серьезным задумчивым взглядом.

Опять он на нее смотрел.

Но продолжалось это всего несколько секунд. После чего Вольский протянул через стол руку, осторожно пожал ее пальцы и твердо уверил:

– Все будет хорошо. Обязательно.

– Я надеюсь, – ответила она.

– А знаете что, – вдруг предложил он, продолжая держать ее ладонь, – давайте устроимся в лобби-баре в холле, там у них очень уютно и диваны-кресла удобные, закажем кофе и вина, если захотим, и вы мне расскажете поподробней о своих яблонях и работе.

– Вам что, это интересно? – с удивлением посмотрела она на него.

– Очень, – уверил он с самым решительным и серьезным видом.

– Ну давайте, – с большим сомнением согласилась Настя и выдвинула свое условие: – Только тогда и вы мне расскажете о своей работе.

– А вам что, это интересно? – усмехнувшись, переадресовал он ей ее же вопрос.

– Очень, – заулыбалась Настена в ответ.

Вольский призывно махнул рукой официанту, торопясь расплатиться, и Настя тут же вспомнила о том, что намеревалась обязательно осадить повадившегося платить за нее Максима Романовича.

– Максим Романович, мне не нравится, что вы уже дважды расплатились за меня. Это неправильно, – с независимым видом заявила она.

– Насть, – отмел он все ее возражения четким мужским безапелляционным тоном, – это нормально, что мужчина платит, когда приглашает девушку в ресторан, в кино, в театр, да везде, где бывает с ней. Это нормально, – повторил он с нажимом и расстановкой. – И естественно. Неестественно и ненормально иное поведение. Для меня так. И так и будет всегда. К тому же напомню, что вы не в своей столице.

– Почему вы решили, что столица моя? – удивилась она.

– Потому что вы из Москвы, – уверено хмыкнул Вольский.

– Вообще-то я прилетела из Новосибирска, работаю и живу там, – напомнила Настя.

– Не больше пяти лет, – уточнил Максим Романович и пояснил: – Это видно. Как видно и то, что вы москвичка. Север, он меняет людей, но не сразу. Лет за пять привычки к Северу еще не выработается, только кое-какие необходимые навыки безопасности и жизни, а вот уже через десять лет другое дело. А у вас ни привычки, ни навыков пока нет.

– Это да, – вздохнув, призналась Настена. – Я действительно из Москвы в Новосибирск приехала четыре года назад, вернее не совсем из Москвы.

– Вот вы мне сейчас про все это и расскажете, – бодрым тоном распорядился господин Вольский и принялся рассчитываться с подошедшим официантом.

Настя по привычке сунулась в сумочку за кошельком, но нарвалась на предупреждающий взгляд Вольского и лишь бессильно махнула рукой – ну настаивает, и ладно. Пусть сам платит.

Между прочим, приятно. Вот честное слово. За вас давно платили мужчины? Вот то-то же.

Такое давно забытое чувство, когда мужчина берет хотя бы такую ответственность на себя, от которого она, не упомнишь когда, отвыкла. На самом деле все мужчины, с которыми пересекалась Настя последние годы: коллеги, знакомые, друзья и даже ухажеры – по умолчанию везде расплачивались сами за себя; даже когда был один чек на двоих – мужчины проверяли чек, складывали в голове цифирки и выкладывали купюры только за себя или платили карточкой, а после оглашали, сколько ему должна отдать девушка. Так повелось, так отчего-то стало привычно.

Как там сказала одна феминистка? «Войну полов женщины выиграли, теперь кормят и содержат пленных».

Вот так. Все просто.

Только вот не с этим мужчиной, обладающим внешностью облагороженного мафиози.

В лобби-баре и на самом деле были удивительно удобные, мягкие кожаные диваны и кресла, при этом довольно высокие, так что не приходилось низко сидеть и наклоняться к кофейному столику между своих колен, а после выбираться из их нутра, как из ямы.

От любых напитков Настя отказалась, потому что и так уже напилась и смузи, и отвара и чувствовала себя заполненным доверху сосудом.

Вольский же заказал себе еще чашку капучино. И развернувшись боком на нешироком диване на двоих так, чтобы лучше видеть Настасью, поерзал, устраиваясь поудобней, и приступил к расспросам:

– Ну, расскажите мне, как вы вообще решили выбрать себе такую неожиданную профессию?

– Максим Романович… – начала было говорить она, но он перебил:

– Давайте, Настя, перестанем тревожить моего батюшку. Обращайтесь ко мне по имени. Договорились? – мягко потребовал он.

И этот про батюшку! То Константин вчерашний, теперь герой-вертолетчик! Что ж они батюшек своих не беспокоят излишне-то, фамильярность предпочитая? Настасья посмотрела на него долгим изучающим взглядом и неожиданно спросила:

– Максим Романович, сколько вам лет?

– Сорок, – коротко ответил он.

– А мне тридцать, – сообщила она и пояснила: – Мы с вами мало знакомы, и вы старше на десять лет, мне неудобно обращаться к вам по имени.

– Это очень замечательно, что на десять! – произнес с воодушевлением Вольский, обрадовавшись непонятно по какой причине.

– Почему? – подивилась Настена.

– Мне казалось, вам не больше двадцати пяти. Да и выглядите вы совсем девчонкой, – объяснял он в полной уверенности, что она его отлично понимает. – Пятнадцать лет разницы, конечно, не критично, но уже ощутимо. Другое поколение. А так нормально: когда вам было десять, это уже осознанный, почти взрослый человек, и вы помните все, что происходило в те годы, как и чем жила страна. А мне в то время было двадцать. Да и хорошо: вы будете всегда молодой, а мне придется держать форму, чтобы соответствовать.

– Это вы вообще сейчас про что, Максим Романович? – недоумевая, осторожно поинтересовалась Настена.

– О жизни вообще. Рассуждаю, – спокойненько так ответил он, как о чем-то само собой разумеющемся, и перескочил на иную тему: – Расскажите, Настя, мне про свои яблоньки.

И она начала рассказывать.

Помолчала немного, внимательно рассматривая его, а потом как-то неохотно, с натугой начала перечислять какие-то общие сведения и неожиданно вдруг увлеклась, ощутив истинный, неподдельный интерес, который он проявлял к ее рассказу.

И, погрузившись в тему, вспомнила с самого начала, как стала еще до Новосибирска разрабатывать и придумывать новый сорт на основе дикоросов, как из-за этого пришлось переехать в Новосибирск, в условия, близкие к тем, в которых придется его культивировать.

Он слушал внимательно, задавал много уточняющих вопросов, а она загорелась, раскраснелась, вдохновилась.

И он смотрел на нее, погружаясь в ее мир и в ее увлеченность, и сердце у него в груди как-то странно трепыхалось.

– Простите, что беспокою.

Неожиданно раздался мужской приятный голос, обратившийся к ним подчеркнуто мягко и уважительно. Вольский с Настей, захваченные беседой, и не заметили, как к ним кто-то подошел, и разом повернули головы. Говоривший оказался мужчиной среднего возраста, коренной национальности, облаченный в темный костюм хорошей фирмы и белую рубашку без галстука. Крепкий такой дядька, подтянутый, строгий, с непростым цепким взглядом.

– Максим Романович, – обратился он к Вольскому, чуть кивнув уважительно Насте. – Есть одно дело к вам. Вернее просьба.

– Олег… – протянул, вспоминая, Вольский.

– Борисович, – напомнил мужчина.

– Точно, – коротко улыбнулся ему Максим. – Я вас помню.

– И все же представлюсь, – светски любезно улыбнулся в ответ мужчина. – Тимирдяев Олег Борисович. Начальник службы безопасности этой гостиницы. – И спросил, указав рукой на кресло: – Разрешите?

– Конечно, – гостеприимно развел руками Вольский и предложил: – Что-нибудь выпьете?

– Нет, благодарю, – отказался Олег Борисович, устроившись в кресле и кинув быстрый, но вполне красноречивый взгляд на Настю, повторился: – У нас тут одна проблема возникла, нужна ваша помощь.

– Вы смело можете излагать все при Анастасии Юрьевне, – произнес Вольский тоном, исключающим возражения.

Что-то из молчаливой декларации. «Она со мной, под моим покровительством, как-то так – извечные мальчуковые дела и игры в авторитеты», – отчего-то весело подумала Настя.

– Хорошо, – принял предложенный расклад Тимирдяев и, задумавшись буквально на пару минут, кивнул головой: – Так даже лучше, наверное, будет. – И, вздохнув, приступил к изложению просьбы. – Тут такое дело, – посмотрел он в глаза Вольскому. – У нас пропал один гость.

– Фигасе, – неинтеллигентно прокомментировал столь сильное заявление Максим Романович. – Что значит – пропал?

– Да вот то и значит, – перешел на доверительный тон безопасник. Расстегнул пуговицу пиджака и скорбно вздохнул. – Вчера, как и большинство постояльцев, приехал из аэропорта, заселился в люкс, выпил чашку эспрессо в ресторане и удалился в номер.

– Это такой импозантный мужчина? – уточнила Настя. – Эдуард Олегович?

– Да, – подтвердил Олег Борисович, посмотрев на нее вопросительно.

– Он вчера сел за соседний с моим столик в ресторане, и мы немного поговорили. Он представился, фамилия, кажется, Кипрелов, если не ошибаюсь, – разъяснила свою осведомленность Настя.

– Не ошибаетесь. Кипрелов, – подтвердил безопасник и продолжал рассказывать: – Утром горничная пришла в VIP убирать и менять белье, таблички «Не беспокоить» не было, она постучала, как положено, ответа не дождалась, открыла и вошла в номер. Постояльца в номере не оказалось. Постель не тронута, и на ней явно никто не спал. Вроде бы нечему удивляться, мало ли где и с кем проводит время постоялец. Это его право. Да только из-за метели, перешедшей в буран, из гостиницы никого не выпускают, мы даже двери заперли, чтобы ветром не сорвало и не распахнуло, да и невозможно при таком буране выйти. Горничная, девушка сообразительная и разумная, сразу поняла, что что-то не так с этим гостем. По логике, если у него какой амур тут образовался, то женщину лучше привести в люкс, чем самому идти в обычный номер. А господин этот из тех, кто своим комфортом дорожит. Зина на всякий случай убирать не стала, а пришла ко мне и сообщила об отсутствии гостя. Мы с ребятами посмотрели записи видеонаблюдений. После оформления он зашел в номер, потом портье доставил его вещи и ушел, чуть позже вышел сам гость и отправился в ресторан, а вот после ресторана он в свой номер уже не возвращался.

– Совсем? – быстро спросила Настя.

– Совсем, – кивнул Олег Борисович.

– А у вас везде установлено видеонаблюдение? – оживленно, увлекшись, расспрашивала она.

– В номерах, в некоторых подсобных помещениях, в сауне и бане не установлено, а так везде.

– И все работает?

– В том-то и дело, что не все, – тягостно вздохнул Олег Борисович. – Как только задуло, у нас «полетели» все камеры наружного наблюдения. Хотя не должны бы: оборудование последнего поколения, цифровое, с большим запасом прочности и температурного режима, а вот на тебе. Потом засбоили внутренние камеры, и кое-какие отключились совсем, а некоторые дают рябую, размытую картинку. Техники до нас не дойдут сегодня, понятное дело. Есть у меня в охране один парень, который разбирается в этом немного больше других, он посмотрел и сказал, что на первый взгляд это какой-то системный сбой, но определить быстро не получится, надо бы отключить всю систему наблюдения, а потом запустить заново. А как ее выключишь, когда полная гостиница постояльцев? Вот разъедутся, тогда и будем менять.

– То есть, – снова встряла Настя со своим дотошным любопытством, – если подвести итог, видеосистема хоть и работает, но не вся и с большими сбоями, и обнаружить, куда делся этот Эдуард, вам не удалось?

– Не удалось, – подтвердил Олег Борисович, с большим сомнением покосившись на нее.

– А какие действия вы уже предприняли? – продолжала выспрашивать Настя. И торопливо добавила, заметив совсем уж удивленный ее активной любознательностью взгляд. – Ну, вы же наверняка что-то уже предприняли?

– Наверняка, – подтвердил Тимирдяев и доложил, переведя взгляд на Максима: – Проверили всю гостиницу от чердака до подвала. Все служебные помещения, гараж, кладовые, баню-сауну, зимний сад, морозильники, кухню. Все, кроме номеров постояльцев.

– Что-нибудь странное нашли? – не унималась Настя.

– Только одно: отпертую дверь черного хода, – не очень охотно все же ответил он и добавил: – Только в нее никто не выходил и не входил. Следов нет.

– Понятно, – на сей раз вздохнула Настена и опередила Олега Борисовича: – Теперь вы хотите проверить номера постояльцев? Так?

– Да, – подтвердил он с намеком на улыбку и снова перевел сосредоточенный взгляд на молчавшего Вольского. – Вот тут и возникает наша просьба. Максим Романович, вы могли бы пройти с нами по номерам, так сказать, в качестве свидетеля или понятого, уж как больше нравится, чтобы не возникло потом лишних претензий к персоналу гостиницы.

– Почему я? – спросил Вольский.

– Вы человек, в наших краях многим известный. У вас репутация, – пояснил Тимирдяев.

– Я ж не Филипп Киркоров, Олег Борисович, – выразил неудовольствие Вольский, чуть даже скривившись. – И мою известность вы явно преувеличиваете.

– Но вы при звании, в каком-то роде представитель государственных органов. И, как бы ни скромничали, все-таки известная личность и умеете командовать и руководить. К вашему слову прислушаются.

– Мы пойдем, – со всей уверенностью заверила Тимирдяева Настасья, прервав это легкое мужское противостояние, когда один настаивает, а второй ищет повод отказаться.

– Да, – посмотрел на нее безопасник. – Я хотел бы пригласить и вас в качестве свидетеля, Анастасия Юрьевна.

– Тогда идемте, что мы сидим! – подскочила с места Настена. – Надо же все выяснить.

– Вот и хорошо! – порадовался безопасник, поднимаясь с кресла, и вопросительно посмотрел на Вольского.

Тот их воодушевления разделять не торопился и о чем-то сосредоточенно думал с не самым благостным выражением лица. Посверлил взглядом Тимирдяева, посмотрел на Настю и таки поднялся.

– Ладно, ведите, – не очень охотно, но все же согласился Максим Романович.

И придержал Настасью, рванувшую было в порыве чрезмерного энтузиазма вперед, мягко, но настойчиво притянув и прижав ее руку к своему боку, когда Олег Борисович, коротко кивнув, поспешил к стойке ресепшена дать распоряжение и позвать Александру Николаевну.

– Тебе все это нравится, да? Интрига, загадка? У тебя вон аж глаза загорелись, как у кошки, почуявшей мышь, – спросил Вольский почти строгим тоном.

– Мы перешли на «ты»? – удивилась Настасья с видом манерной барышни и, вывернув неудобно голову (неудобно – оттого что он прижимал ее к себе), вопросительно посмотрела на него.

– Ты втягиваешь меня в этот обыск и дала согласие от моего имени, объединив нас в «мы». Так что да, мы теперь на «ты».

– Но вы бы согласились и без меня, – упорствовала Настена. – И я не могу вот так сразу перейти на дружеское, панибратское «ты» с малознакомым человеком.

– А я собираюсь стать тебе многознакомым человеком и все равно планировал сегодня перейти на это самое «ты», – отпуская ее, сказал он и добавил: – Вон идут уже проверяльщики твои.

И зря господин Вольский обозначил это мероприятие как «обыск». Ничего подобного. Многие номера были и вовсе пусты, постояльцы разбрелись по гостинице – кто в ресторане, кто в бане-сауне или в кинозале (и такой здесь имелся – в подвальном помещении). Кто-то выпивал в лобби-баре, кто-то предпочел прогуливаться по зимнему саду.

Куда-то ж деваться надо, если все попали под природный катаклизм и оказались наглухо запертыми в гостинице, не сидеть же сиднем в номерах.

Номера, где отсутствовали постояльцы, открывала Александра Николаевна, их очень быстро и четко осматривали. Ну а там, где постояльцы оказывались, «делегация» объясняла свое вторжение тем, что вроде как один из гостей перепутал свой багаж и надо бы удостовериться, что его чемодана здесь нет, чтобы избежать любых недоразумений.

Такую неприятность люди понимали и даже принимались помогать осматривать номер.

Лишь в одном сьюте произошла некрасивая ситуация.

Дверь открыла та самая девушка, которую сегодня утром заприметила в ресторане Настя и отнесла к столичным штучкам. Выслушав версию Александры Николаевны про перепутанные чемоданы и ее просьбу проверить номер, изложенную почтительным тоном, девушка ответила категорическим отказом:

– Нет у меня никакого чужого чемодана. В номер никого не пущу!

– Простите, но это очень важно, – принялась уговаривать Александра Николаевна.

– Да плевать мне, – коротко, но вполне доходчиво ответила девица с тем же брезгливо-раздраженным выражением на лице, которое, видимо, приклеилось к ней с утра. А может, и раньше.

«Намного раньше», – присмотревшись к девушке, подумала Настя.

– Ваше дружелюбие, Александра Николаевна, – не удержалась Настена от замечания, – похоже, не взаимно.

– А ты кто такая? – поперла на нее нахрапом девица.

– Ни-ни, боже упаси, – поспешила уверить ее Настя, замахав руками, – никто.

– Ну, вот и не вякай, раз никто, – обдала ее презрением девица и собралась захлопнуть дверь.

Но Вольский успел подставить ногу, не дав ей этого сделать.

– Извините, – произнес он совсем не извиняющимся тоном и глянул на дамочку своим особым взглядом мафиози перед кардинальным решением кадрового вопроса посредством отстрела бывших соратников. – Мы все же посмотрим. Ладно?

Развернутого ответа сам по себе заданный им вопрос не предполагал, а по форме и тону изложения так и вовсе даже не рекомендовал.

Девушка дрогнула, но все же ринулась качать права с некоторым запозданием:

– Вы не имеете права вторгаться в мой номер! Пошли вон! Я известный журналист, я…

И понеслось…

Выслушивать все грозящие ему беды Вольский не стал, а просто сдвинул девицу с дороги и быстро прошел в номер. Дама рысцой последовала за ним, продолжая пророчить что-то очень страшное с тяжелыми последствиями для его организма и карьеры, но хватать непонятного мужика за руки и грудью становиться на защиту номера все же поостереглась – ограничилась лишь декларациями о намерениях и держалась на пару шагов позади него.

Максим Романович, не отвлекаясь на ее присутствие и крики, быстро прошелся по номеру, проверил ванную и туалет и даже шкафы и столь же стремительно вышел из номера под истерический визг и мат девицы, перешедшей на личности всех присутствовавших. Захлопнув перед носом разбушевавшейся журналистки дверь, Вольский совершенно спокойным голосом сообщил остальным членам «делегации»:

– Нет там никого.

Девица продолжала верещать что-то грозно-ругательное через дверь, которую крепко держал за ручку Вольский, лишая ее возможности выскочить в коридор и выступить публично.

– Скандал будет, – расстроилась Александра Николаевна и приложила ладошки к запылавшим щекам. – Мы же не имели права к ней врываться без разрешения.

– Саш, не ерунди, – отрезал Максим Романович. – Нас четверо уважаемых, серьезных людей. Она одна недоделанная, выпендрежная, истеричная журналистка. Ее слово против нашего. Херня. Вы справитесь.

– Она из Москвы. Из известного журнала, – вздохнула Александра Николаевна.

– Да наплевать, – отрезал он. – Если дура, то хоть из ООН.

– Она хоть и дура, но известная в своих кругах, и со связями, а у нас репутация, – продолжала пугаться Александра Николаевна.

– У вас сейчас не репутация, а пропавший постоялец, – жестким тоном напомнил Вольский. – А эта, – он кивнул на дверь, за которой бушевала дамочка, – повыступает и уймется. Она даже снимать на смартфон не сообразила, просто орала, отводила душу. Видать, ее здесь все так достало и допекло в нашем захолустье, что давно требовалось на ком-то оторваться. Все, пошли дальше.

И отпустил дверь, которая мгновенно распахнулась: девица, тянувшая ее за ручку с другой стороны, по инерции вылетела в коридор и припечаталась к стене.

От неожиданности она ненадолго замолчала, но быстро оправилась, набрала воздуха в легкие и напоследок пообещала им матом что-то очень нехорошее.

Эдуарда Олеговича не нашли.

Пропал, вот точно, как сквозь землю провалился.

– И что дальше? – спросил Вольский, когда они вчетвером расселись вокруг стола в кабинете управляющего, куда их привела Александра Николаевна.

Старший администратор и начальник безопасности переглянулись, и Тимирдяев посвятил их в свои дальнейшие действия:

– Сообщим в полицию первым делом. Может, они и приедут. Но вряд ли, – он перевел взгляд в окно, вздохнул и снова посмотрел на них. – Все-таки не убийство, что им ехать. Тело же не нашли. Скажут опечатать номер до того, как погода утихнет, и все дела. Проверим еще раз все помещения и закутки. Да и все. А что мы можем? – развел он руками, словно оправдываясь. – Из начальства я да Александра. Управляющий в отпуске, она за него, мы даже смену персонала произвести не можем – не отпустим же людей в буран по домам, и транспорт не ходит, какое уж тут расследование.

– Ну, это понятно, – поддержал его Вольский и поднялся с места. – Тогда мы пойдем. Если снова понадобится наша помощь – обращайтесь.

И он галантно протянул руку Насте, чтобы помочь ей подняться со стула.

Галантность она проигнорировала, а Тимирдяева попросила:

– Олег Борисович, а можно посмотреть видеозапись, где Кипрелов выходит из своего номера?

– Зачем? – недоуменно уставился тот на нее.

– На всякий случай, вдруг вы что-то проглядели, а мы заметим, так сказать, «свежим глазом».

Тимирдяев посмотрел эдак вопросительно на Вольского в поисках поддержки, тот неопределенно пожал плечами, мол, «решай сам», и начальник безопасности решил:

– Ну, идемте, посмотрим, – и поднялся из-за стола.

Комната охраны, где находились мониторы видеонаблюдения, была оборудована по последнему слову техники, правда, и про удобства персонала не забыли, обставив этот кабинет эргономичной мебелью и наладив серьезную систему проветривания.

– Кстати, – обратилась Настя к Тимирдяеву и указала пальчиком на большое вентиляционное отверстие за решеткой. – Система вентиляции у вас профессиональная, особенно в кухне и хозяйственных помещениях.

Он не ответил. Только вздохнул тягостно и чертыхнулся тихонько сквозь зубы, может, и забыл, а может, по той причине, что допекла его уже дамочка любопытная: и суется, куда не следует, и слишком ее как-то много в этом деле сразу оказалось.

Парень, сидевший за мониторами, по указанию начальника быстро нашел запись с Кипреловым, выходившим из номера, и вывел ее на большой экран.

– Да, это точно он, – кивнула Настя, внимательно всматриваясь в экран, и повторила: – Точно.

– И больше он в номер не возвращался, – напомнил охранник, прокручивая эпизод, как Кипрелов вышел из ресторана и начал подниматься по лестнице.

– Спасибо, – поблагодарила Настя и повинилась, развернувшись к Тимирдяеву: – Извините за излишнее любопытство, но очень хотелось вам помочь, – и заспешила попрощаться и уйти: – До свидания. И всего доброго.

– Ну, всего, – пожал руку Тимирдяеву откровенно обрадовавшийся концу этой не самой приятной миссии Максим и пожелал: – Удачи.

– Да уж куда там, – тягостно вздохнул тот и напомнил очевидное: – Максим Романович, вы ж понимаете, что надо держать факт пропажи постояльца в тайне. Совершенно незачем посвящать в это других гостей.

– Да, это-то понятно, – махнул рукой Вольский.

Как только они вышли из кабинета, взволнованная Настасья первый раз по собственной инициативе вдруг ухватила Вольского за руку.

Рука его была большой, в две Настины ладошки, жесткой и надежной, обхватить ее целиком у нее не получалось, и она взялась за край его ладони и большой палец, как малый ребенок отца, посмотрела на него своими васильковыми глазищами и хлопнула ресницами.

– Мне нужна ваша помощь, – горячо прошептала она и внимательно уставилась на него.

У Вольского бухнуло сердце, и шибануло жаром.

Он сглотнул.

– Идемте, скорей! – прошептала Настя и потащила его за собой.

И он пошел, увлекаемый ее маленькой ручкой.

– Куда мы бежим? – поинтересовался Максим Романович, когда они оказались в коридоре. – Обедать? Вообще-то пора, и проголодался я с этими поисковыми обходами.

Настя не отвечала, а продолжала торопливо идти вперед, не отпуская его ладони, так и дотащив Максима до двери, ведущей в холл.

Осторожненько из нее вышла и затянула за собой ничего не понимающего Вольского, спрятавшись за большой квадратной колонной, отделявшей холл от заднего пространства стойки ресепшена и той двери, из которой они вышли.

– За кого партизаним? – усмехнулся Вольский, к тому моменту вполне справившийся со всеми своими душевными трепыханиями.

– Значит, так, – самым серьезным образом распорядилась Анастасия, развернувшись к нему. – Вы сейчас включите свое хваленое обаяние, которое, как вы утверждаете, нравится женщинам, что-то срочно придумаете и выманите дежурную из-за стойки. Только придумайте что-то стоящее и натуральное, тут везде видеонаблюдение ведется.

– И зачем мне это надо? – полюбопытствовал Максим Романович, улыбаясь.

– Надо добыть ключ от люкса, – растолковала Настасья.

– О как! – порадовался Вольский. – А позволь узнать: на кой?

– По-моему, это очевидно, – недовольно посмотрела она на него. – Мне надо срочно попасть в этот самый номер, – и торопливо перебила, когда увидела, что он собирается еще что-то говорить: – Вы все мне скажете потом, сейчас надо торопиться. Давайте, действуйте.

– Насть, – остудил Вольский ее заговорщицкий оптимизм. – А давай ты, – он сделал упор на «ты», – немного остынешь и подумаешь, с какой целью ты собираешься лезть в эти непонятные дела? А? Я понимаю – скучно и заняться особо нечем, сидя запертой в гостинице, а ты девушка неугомонная, энергичная, но это серьезное дело и странное: пропал человек, и пока не ясно, что с ним случилось. Выяснять это должны специалисты, и игры здесь не уместны и даже больше того – вредны, – практически отчитал он ее.

– А я и не собираюсь играть, – в тон ему так же серьезно ответила она. – Я намерена помочь разобраться с этим исчезновением, потому что даже вон ваш профессионал Тимирдяев проглядел много важных мелочей и фактов и уже не сделал того, что очевидно и необходимо было сразу предпринять. И мне проще самой постараться помочь и проверить все эти мелочи, чем объяснять ему или еще кому-то необходимость таких шагов, потому что, как и вы, они не поймут, зачем я лезу и что советую, начнут отмахиваться и пропустят кучу важной информации и наделают ошибок.

– А ты, значит, не наделаешь? – иронично спросил Вольский.

– А я не наделаю, я умная, – уверено заявила Настя.

– Ну а что говорит голос разума? – улыбнулся он этому ее серьезному воинственному настрою.

– Голос разума как-то быстро затих, не убедив. И победило здоровое любопытство, – честно призналась Настасья и поставила ему на вид: – Вот мы стоим и болтаем, а время утекает, в любой момент они могут отправиться в люкс, чтобы его опечатать.

– Анастасия, – предпринял еще одну попытку Максим Романович, – послушай разумного совета. Я точно знаю, что нет ничего страшнее, чем активные дилетанты с завышенным самомнением, когда берутся заниматься делом, в котором ничего не смыслят. В лучшем случае они все испортят, в худшем могут пострадать люди. Поверь мне, я с этим сталкивался, и не раз. Ты не специально обученный человек, знающий приемы, способы и методы ведения подобного рода розыскных дел, ты можешь невольно только навредить и все испортить.

– Знаете, Максим Романович, как говорит один мой знакомый, «мудрый совет действует лучше, когда его даю я, а не получаю». И хоть я не до конца с этим высказыванием согласна, но в данной ситуации будем считать, что вы сделали все, что могли, чтобы отговорить меня. А я выслушала, взвесила и сделала по-своему, – и резко сменила тон, принявшись его уговаривать: – Понимаете, я на самом деле могу заметить и увидеть много того, что пропустил Тимирдяев. Честное слово, я никуда не полезу и ничего трогать не буду. Только посмотрю.

– Ладно, – все же сдался Вольский, с удовольствием наблюдая за этой ее активностью и увлеченностью, только заметил: – А ты помнишь, что Эдуардик этот пропал вместе с ключом, а запасной наверняка остался у Саши. И никакого ключа от этого люкса, скорее всего, на ресепшене нет.

– И ничего не наверняка! – жарким шепотом уверяла Настена. – Перед тем как мы прошли в кабинет, Александра отнесла связку с запасными ключами на ресепшен. – И, посмотрев в сторону стойки, за которой стояла дежурный администратор, убежденно произнесла: – Должен быть там.

Вольский посмотрел на нее долгим изучающим взглядом, хмыкнул, крутнул головой и весело дал короткий, емкий комментарий:

– Охренеть.

– Ну а если его там нет, – повернулась и посмотрела на него Настена, – мы что-нибудь еще придумаем.

– Мы? – переспросил Максим.

– Разумеется, мы, – ответила она и на всякий случай уточнила: – Вы же со мной?

– Я определенно с тобой, – очень серьезным тоном уверил ее Вольский и добавил: – Вот это точно, – и предупредил жестко: – Но с этой минуты без меня ты никуда не лезешь и никуда не суешься. – И еще более сурово потребовал: – Договорились?

– Железно! – с самым честным видом пообещала Настена и испортила всю строгость момента шуткой: – Как там – «век воли не видать!».

А Вольский хохотнул и вдруг неожиданно наклонился вперед и поцеловал ее в переносицу – совсем легко, лишь коснувшись горячими сухими губами, чуть отстранился, присмотрелся и, снова придвинувшись, поцеловал в лоб.

Она хлопнула глазами и ошарашенно уставилась на него.

– Ну, хорошо, хоть и не убедила, – вздохнул Максим Романович. – Оставлять тебя одну с такими замыслами и энтузиазмом опасно, придется помогать. Ладно, пойду, – весело сообщил он о намерениях. – Ты сама-то помнишь о видеонаблюдении?

– Да помню я, помню, – проворчала Настена. – Как вы думаете, почему мы здесь стоим? – и тут же сама ответила: – Потому что я посмотрела на мониторах, куда направлены камеры наблюдения. Вот здесь слепая зона.

– Да, молодец, – похвалил Вольский, усмехнувшись.

И деловой, целеустремленной, но расслабленной походочкой направился к администратору Светлане, дежурившей за стойкой.

Продуманного и согласованного плана у них, разумеется, не имелось, приходилось импровизировать на ходу, и Настя сильно беспокоилась, подозревая, что вот так с кондачка у них ничего не получится, все наверняка пойдет наперекосяк, и ее задумка провалится с треском. А ей необходимо попасть в этот дурацкий люкс!

Необходимо, и все тут!

Но, как ни странно, получилось и даже очень удачно.

Выглядывая из-за колонны, Настасья наблюдала, как Вольский подошел к стойке, что-то сказал Светлане, махнул рукой в сторону лобби-бара, и та, быстро покинув свой пост, направилась туда вместе с ним.

Дальше за их действиями Настене смотреть было некогда: от колонны она перебежала к стене, прижимаясь к ней, прошла два шага до закругленного края стойки, согнулась пополам и так, согнувшись, перебирая ногами, пробралась за стойку и принялась шуровать под ней в поисках ключей.

Возможности осуществить этот спонтанный поиск способствовало несколько факторов. Первый и самый основной – двери в гостиницу были заперты, и никто не входил, не выходил из нее и вообще не шастал по холлу, лишь перемещались посетители лобби-бара, расположенного в стороне от самой стойки. И второй – дежурство администратора при том, что никто не въезжал и выезжал, носило гораздо более спокойный и размеренный ритм, чем обыкновенно, и обязанности его заключались только в решении возникающих насущных проблем, вопросов и пожеланий постояльцев.

Еще хорошо было то, что номера отпирались не электронной карточкой, как в большинстве гостиниц, а обыкновенными ключами. И хранили их не на держателях на стенде, подвешенном на стене, а в специальных ячейках под столешницей стойки, как было заведено во многих небольших европейских гостиницах.

Ячейки с ключами Настя нашла быстро, да их и искать не требовалось – находились они прямо на виду и под рукой дежурного, а вот ключа от люкса не обнаружилось.

Она сразу сильно расстроилась, но поиски продолжила, осмотрела полку около и вокруг ячеек – нету!

«Ну что за карамель, а! Вот же невезуха!» – ругалась она про себя, продолжая шастать вдоль стойки, согнувшись в три погибели, и торопливо обыскивать полки под столешницей.

В самом углу, поверх пачки каких-то документов, лежал одинокий ключ с красивым брелоком с вычурной надписью на нем «Люкс».

– Есть! – выдохнула она, ухватив его и зажав в кулачке.

И, согнувшись, засеменила к выходу. Быстренько шмыгнула к стене, от нее перескочила за колонну и принялась высматривать Вольского.

Он стоял у входа в бар и о чем-то оживленно и весело переговаривался с администратором Светланой. Не выходя из-за колонны, Настя принялась активно размахивать руками, изображая что-то совершенно непонятное, стараясь привлечь к себе его внимание.

Где-то через полминуты ее усердных, активных размахиваний господин Вольский, как бы обведя неторопливым взглядом «окрестности», скользнул по машущей изо всех сил Настене равнодушным взглядом и вновь посмотрел на собеседницу.

Еще через несколько секунд он снова, как бы невзначай, пустым взглядом посмотрел в сторону колонны, на что Настя сразу же сделала недовольное лицо и энергично и призывно замахала ему.

Максим Романович что-то еще сказал Светлане и, наконец, дружески кивнув, неторопливо двинулся в сторону Насти.

– Что ты машешь, как мельница? – весело сказал Вольский, оказавшись за колонной возле Настены.

– А что вы там зависли! – недовольно попеняла она. – Надо торопиться, пока не хватились этого дурацкого ключа, а вы беседы беседуете!

– Как я понимаю, ключ ты нашла? – пребывая в веселом настроении, произнес Максим Романович с неким осуждением, но и с легкой похвалой одновременно, и все улыбался.

– Нашла, нашла, – проворчала Настя и, снова схватив его за руку, потащила за собой, спросив на бегу: – А что такого вы сказали Свете, что она сразу с вами пошла?

– Сказал, что, видимо, выронил ключ, когда мы там сидели, и попросил помочь его найти, объяснив все тем, кто сидел в этот момент на диване.

– Просто и незатейливо, – похвалила Настя. – Вы прям молодец, Максим Романович, на ходу так здорово сообразили.

– Я вообще такой, сообразительный, – посмеивался Вольский.

Совершенно очевидно, что он не воспринимал всерьез ее затею в чем-то там разобраться и все эти поиски считал игрой в детективов, были они ему смешны и казались сплошным квестом для подростков, но отчего-то он все же ей подыгрывал, а скорее снисходительно позволял развлекаться подобным образом, втягивая и его.

Настя не стала размышлять над тем, почему и отчего героический Вольский согласился вообще помогать и что он там думает о ней конкретно. Веселится? Ну и пусть его, лишь бы не мешал. И упорно делала то, что задумала.

– Теперь надо, чтобы вы постояли на этой, как ее… – резко остановившись, развернулась она к нему и уставилась с немым вопросом на лице. – Ну, на этой… подскажите, – потребовала она помощи.

– На чем? – откровенно веселился Вольский, не торопясь помочь ей выйти из затруднения.

– Ну, на чем стоят там все злодеи, когда что-то грабят?

– На чем? – начинал тихо похохатывать он.

– Ах ты ж, господи! – отчаялась вспомнить Настена, мысленно плюнула на это дело, снова резко развернулась и заторопилась по коридору.

– Куда мы идем? – посмеивался Вольский над ее сосредоточенной решимостью.

– На служебную лестницу, – оповестила она. – По ней мы поднимемся на третий этаж к номеру люкс, он же VIP, как записано у них на ячейке с ключами и в документах. – Настя продолжала торопливо, почти бегом, идти вперед и все тянула его за руку. – И там я покажу, где вам надо стоять на том самом, который я не могу вспомнить, как называется.

– А ты будешь обыскивать номер в это время, я правильно уловил смысл твоей задумки? – ухмылялся он тому, с какой серьезностью девчушка взялась играть в детектив.

– Правильно, – подтвердила Настя. – Только не обыскивать, а осматривать.

– А отпечатки пальцев? В фильмах про детективов всегда говорят про отпечатки пальцев. И про образцы ДНК, – напомнил он, продолжая подтрунивать над ней.

– Я постараюсь ничего не трогать, а для того, чтобы трогать, у меня есть носовой платок, – с видом училки, растолковывающей урок туповатому ученику, сказала Настасья.

– Похвально. А что про видеонаблюдение? – выдвинул Максим очередной аргумент против.

– Вы запись на мониторе внимательно смотрели?

Они как раз дошли до лестницы, Настя остановилась и развернулась к нему лицом.

– Внимательно.

– Помните, с какого ракурса она производилась?

– Вроде бы как-то сбоку, – постарался припомнить Максим.

– Вот именно, – подняла указательный пальчик вверх Настена. – Коридор с номерами начинается прямо от лифта и центральной лестницы, вы знаете, здесь наши с вами номера расположены. А VIP находится в противоположном от лифта конце коридора на отдельной расширенной площадке, и вход в него развернут боком, согласно замысловатой архитектуре здания. Камера стоит в начале коридора и в середине, и дверь люкса в нее не попадает, она захватывает часть площадки перед номером и примерно метр от двери. Рядом же с дверью VIPа находится замаскированная под панели дверь служебной лестницы. Видимо, все специально устроено так, чтобы обслуживать номера, расположенные в этом закутке. Например, приносить из кухни что-то на подносе, когда заказ не очень большой, и его можно не везти на тележке на лифте. Или служебная дверь нужна для каких-то особых услуг.

– Девочек водить, что ли? – обалдел от такого подробного объяснения Вольский, сообразив вдруг, что Настя-то на самом деле не ерундит, а что-то все же понимает.

– Да откуда я знаю, кого водить? – проворчала Настена. – Так было задумано и построено, а кого и что там водить, мне не известно.

– А откуда ты про дверь и все остальное знаешь? – спросил он с сомнением.

– Прежде чем заселиться в гостиницу, я тщательно просмотрела ее рекламу в Интернете, в частности номер люкс во всей красе. В том числе и видеоролик, где оператор снимал поворот из коридора и вход в номер, и никаких дверей рядом с ним не наблюдалось. А на подробном плане здания в комнате охраны с мониторами все пути для эвакуации прорисованы красным маркером, в том числе и служебная лестница рядом с люксом, – терпеливо пояснила Анастасия.

– Ты такая наблюдательная девочка? – очень серьезно, с большим удивлением и уважением заметил Вольский, пристально разглядывая выражение ее лица.

– Да, я очень наблюдательна к мелочам, многое замечаю и запоминаю, на что обычные люди даже не обращают внимания, – с очень сосредоточенным видом подтвердила Настасья. – Но сейчас мы не будем об этом говорить, – и неожиданно обрадованно выпалила: – На стреме! Вот, вспомнила! Вы будете стоять на стреме, Максим Романович!

– Ты упорно обращаешься ко мне на «вы» и то и дело поминаешь мое отчество.

– Да, – подтвердила Настя и, развернувшись, стала быстро подниматься по лестнице. – А вы столь же упорно обращаетесь ко мне на «ты» в очень фамильярном тоне.

– Во-первых, ты сама объединила нас, назвав «мы», а во-вторых, мы теперь соучастники кражи ценного ключа и последующего за этим взлома частной собственности, значит, навсегда повязаны преступлением века.

– Все, – остановившись, отчего-то шепотом произнесла Настя. – Мы пришли.

Они остановились у деревянной двери странной конструкции.

– Максим Романович, – горячо зашептала Настена, развернувшись к нему. – Вам придется стоять возле этой открытой двери и следить за лестницей и еще каким-то образом выглядывать осторожно из-за угла и следить и за коридором. И если кто-то будет идти, вам надо осторожно, боком, по стенке подвинуться и постучать в дверь, чтобы предупредить меня.

– Давай договоримся о кодовом стуке, – заговорщицким голосом произнес Вольский, сделав наигранно серьезное «гангстерское» лицо, которое при его-то внешности выглядело, мягко говоря, обещающим многие печали оппоненту, буде найдется таковой дурак.

– Да что вы все смеетесь! – возмутилась Настена и попеняла ему горячим шепотом: – Дело-то серьезное!

– Ну, ладно, ладно, – сказал он, весело хмыкнув, отпуская ее. – Иди, осматривай свой номер, постучу, если что.

– Я пошла, – шепнула решительно, но слегка испуганно Настя и медленно открыла дверь.

Она и сама не знала, что хотела здесь найти и что следует искать, полагалась на то, что поймет на месте. Достала из сумочки наглаженный батистовый платочек, который всегда носила с собой, и принялась обходить номер, внимательно присматриваясь к вещам, принадлежавшим постояльцу.

Разумеется, она не копалась в самих вещах, к тому же и чемодан, и небольшая дорожная сумка, и деловой портфель были закрыты на замки. Ничего такого особенного Настя не заметила, но кое-что запомнила, взяв на заметку, и кое-что интересное все же обнаружила. В ванной комнате на боку раковины справа внизу она увидела кое-что интересное, достала смартфон и сфотографировала.

Еще раз осмотрела комнату внимательным взглядом и поспешила ретироваться.

– Как дела? – спросил Вольский, когда Настена выскочила в распахнутую на лестницу дверь и осторожно прикрыла ее за собой.

– Мне нравится думать, что хорошо, – ответила она, продолжая почему-то шептать, и заторопилась: – Идемте скорей, надо срочно вернуть ключ на место.

Он снова смотрел на нее странным взглядом, не пытаясь ничего отвечать и не двигаясь, а потом кивнул головой и произнес ровным тоном:

– Да, надо вернуть.

И шагнул к ней, притянул к себе и неожиданно поцеловал.

Вот так взял и поцеловал! По-настоящему поцеловал, лишая разума этим своим сокрушительным, завоевывающим поцелуем. Он прижимал ее к себе, и она чувствовала его всего, и целовал, постанывая, гладил ее спину своими большими горячими ладонями, и Настя совершенно пропала в этом поцелуе и в этом мужчине.

Этажом ниже громко хлопнула дверь, пробившись звуком в ее сознание, возвращая в реальность, и Настена, сообразив, что она… что они… делают и как делают, затрепыхалась в его руках, пытаясь вырваться, и он прервал поцелуй, откинул голову и посмотрел ей в лицо, не выпуская из объятий.

– Все хорошо? – обеспокоенно спросил Вольский.

– Наверное, – не зная что и сказать, сипло произнесла Настя.

И покраснела.

Ее все еще несло куда-то горячей возбуждающей волной прерванного поцелуя, и чуть кружилась голова, и было очень здорово и почему-то грустно.

– Зачем вы… это… – смутилась она окончательно.

– Потому что уже невозможно было тебя не целовать, – как-то очень просто ответил он, внимательно всматриваясь в ее лицо, и повторился: – Просто невозможно. – И вдруг совсем другим, легким бодрым тоном спросил, так и не выпустив ее из кольца своих рук: – Ну что, пойдем обедать? Есть ведь хочется.

– Сначала вернем ключ, – напомнила она.

– Да, ключ, – согласился Вольский, коротко поцеловал ее в губы, перехватил за руку и припустил вниз по лестнице почти бегом, распорядившись на ходу: – Ключ, а потом обедать.

– Максим Романович… – попыталась что-то возразить Настя, еле поспевая за ним.

Он резко остановился, развернулся и спросил очень серьезным тоном и не с самым довольным видом:

– Мне еще раз тебя поцеловать, чтобы ты перестала тревожить моего папу и начала обращаться ко мне в единственном числе?

– Обязательно, – в тон Вольскому подтвердила она, посмотрев ему в глаза. – Только позже. Но после ключа мне надо еще кое-куда сходить. – И увидев, как меняется выражение его лица, поспешила успокоить: – Это совсем ненадолго, – и заверила со всем старанием: – А потом честно – обедать.

– Ах ты ж, господи! – посетовал он и снова помчался по лестнице вниз.

– А как мы будем возвращать ключ? – еле поспевая за ним, спросила Настя.

– Ты же у нас стратег, – усмехнулся Вольский. – Что предложишь?

– Я бы предложила сделать все с той элегантной простотой, с которой вы проделали отвлекающий маневр со Светланой.

Он рассмеялся.

– А что? – отстаивала свой план Настена. – Просто подойдем вдвоем к стойке, вы о чем-нибудь со Светланой заговорите, отвлечете ее, а я закину как-нибудь ключ на его прежнее место. Даже если промахнусь – не важно.

– Согласен, – кивнул он и напомнил: – Только не вы, а ты – запоминай.

У них получилось именно что в «элегантной простоте», предложенной Настей. Подошли прогулочным неспешным шагом к ресепшену, и Максим Романович спросил у Светланы:

– Свет, у вас есть какая-нибудь видеотека или скаченные фильмы, чтобы в номере посмотреть? А то инет барахлит не по-детски.

Пока администратор рекомендовала что-то из их видеотеки, активно рекламируя кинотеатр, Настя якобы невзначай отошла к дальнему краю стойки, старательно делая вид, что просматривает журнал гламурненький, выбрав из тех, что специально выложили на столешнице для постояльцев, и как бы незаметно закинула ключ на стопку документов. Попала или нет, на самом деле не важно – главное, он там. Найдут.

– Хорошо, обязательно воспользуемся, – закончил разговор Максим, когда Настя подошла к нему.

– Спасибо, – так же поблагодарила администратора Настя, доброжелательно улыбнувшись ей.

– Попробуйте, это очень удобно, – еще раз посоветовала та напоследок.

– Куда теперь? – спросил Вольский у Насти, когда они отошли на приличное расстояние от административной стойки.

– Назад к той же черной лестнице, но теперь вниз по ней, к запасному выходу, который был открыт, как сказал Тимирдяев.

– Зачем?

– Надо посмотреть, – неопределенно протянула она.

– И что ты хочешь там увидеть?

– Не знаю, – еще больше задумалась Настена.

– Так, может, и ну с ним? Посмотрим потом или вообще не посмотрим, зачем он нам?

– Нужно, – твердо уверила Настя и снова заторопилась к служебному выходу.

Ничего особенного в этом черном, запасном выходе не было – дверь как дверь: железная, массивная двустворчатая, правда, замок простой, но наверху находилась коробочка с сигнализацией.

Настя осматривала пол возле двери, а Вольский принялся канючить, просто потому что ему ужасно нравилось, как она сердится, и хотелось ее подначивать и раззадоривать, а она хмурила бровки, как эдакая правильная, серьезная девочка, и отстаивала свою точку зрения.

– Обычная дверь, – ворчал он и хныкал. – Так кормить вообще будут, Насть?

Она зыркнула на него недовольным взглядом, призывая сосредоточиться, и продолжала обследовать дверной замок.

– Или я не вовремя волнуюсь? – примирительным тоном поинтересовался Вольский.

Она улыбнулась, но постаралась скрыть свою улыбку. А потом взялась за дверную ручку, нажала и потянула на себя.

Дверь не открылась.

– Все, – повернулась она к Вольскому, – теперь можем идти обедать.

– И ты мне объяснишь все, что вот тут, – он обвел рукой вокруг, – и в номере высматривала и что надумала.

– Расскажу, – пообещала она.

Сначала они просто ели, утоляя голод; да и болтать, когда перед тобой стоит потрясающая тройная уха, приготовленная по местному рецепту (из которой извлечены на специальную отдельную тарелочку разваливающиеся розовые куски нежнейшей рыбы, источающие головокружительные ароматы), было просто невозможно и даже преступно!

И они уплетали всю эту красоту, и Вольский урчал и мычал от удовольствия, а она все посматривала на него с плохо скрываемой иронией.

В ресторан тем временем прибывал народ. Вон компания из тех пяти человек, которые что-то громко выясняли в прошлый раз, а вон и мужская компашка, потерявшая где-то по ходу парочку бойцов, может, отсыпаются до сих пор после вчерашних посиделок или чем другим заняты. Но набивавшийся в кавалеры Константин присутствовал и даже, приметив Настасью, улыбнулся ей, как родной, покивал и приветственно помахал рукой.

– Знакомый? – спросил Вольский нарочито нейтральным голосом.

– Не совсем. Вчера приглашал присоединиться к их компании и отужинать в приятном мужском окружении. – Вольский хмурился, Настя улыбалась. – Я отклонила столь лестное предложение. Расстались на приятельской ноте.

– Если что…

– Да ладно вам, – весело отмахнулась Настена.

После ухи настал перерывчик, который они решили продлить и не торопились заказывать второе, а ждали, пока рыбка благостно уляжется в животе.

Вот тогда Максим и спросил:

– И что ты нашла в номере?

– Ничего, – расстроенно сказала Настя. – Кроме одной маленькой детали, над которой можно поразмышлять.

– Какой? – оживился Вольский.

– Сейчас покажу, – полезла она в сумочку за смартфоном, нашла сделанное в номере фото и протянула ему: – Вот.

– И что это? – не понял Максим.

– Это отпечаток испачканных пальцев, – растолковала Настя.

– И что, вот это и есть твоя горячая пища для размышлений? – с явным сомнением поинтересовался героический летчик.

– Вот так мыслят обычные люди, – забирая у него из руки смартфон, назидательно сказала Настя и принялась разъяснять: – Сам по себе этот отпечаток не пойми что и к чему, ерунда какая-то. А вот если рассматривать его в совокупности фактов, то эта незначащая деталька может стать весомым аргументом, – и, вздохнув, закончила мысль: – Это все равно как рассматривать маленький-маленький кусочек, вырезанный из большой картины, откровенно недоумевая, что это за цветная фиговина такая и к чему она вообще прилагается, если ты понятия не имеешь о существовании самой картины и никогда ее не видел. Это всегда так и работает – все состоит из таких вот маленьких, порой микроскопических кусочков, фактов, которые дополняют друг друга и, соединяясь в одно целое, составляют большое полотно.

– И ты знаешь, куда встроить отпечаток в своей картине? – Вольский откровенно ею любовался.

– Пока нет, – вздохнула она разочарованно. – Но уже кое-какие мысли у меня есть, – и посмотрела на него задумчиво. – Вообще-то это исчезновение очень непростое, странное, и, мне кажется, тут очень опасное дело.

– Поясни, – потребовал Максим, пристально разглядывая выражение ее лица.

– Вот смотри, – принялась объяснять Настя. – Начавшаяся метель буквально за час превратилась в буран и логистический кошмар целого района. МЧС постоянно передает красный уровень штормовой опасности, ни одно транспортное средство не ходит вообще, люди из домов даже не высовываются, потому что это очень опасно. И вдруг в гостинице пропадает постоялец. Я думаю, версии про инопланетян, хороших или плохих, перемещение во времени и двери в параллельные миры мы временно рассматривать не будем.

– Временно нет, – подтвердил со всей наигранной серьезностью Максим.

– Если отбросить еще и версию об особо изощренном, экзальтированном способе самоубийства…

– А почему отбросить? – перебил ее Вольский.

– Я этого Эдуарда Олеговича видела и разговаривала с ним. Поверь мне: ни о каком самоубийстве и речи быть не может. Это глубоко влюбленный в себя человек, влюбленный до обожания. Он наслаждается жизнью, своей прекрасной обеспеченностью, вещами, которыми может владеть, этим вот доступным ему миром VIPа вокруг себя. Он нес свое высочество, как ненаглядное сокровище. К тому же никаких мук душевных и глубоких жизненных переживаний он и близко не испытывал. И потом. Такого рода люди даже если решатся покончить жизнь самоубийством, то непременно обставят это событие красиво и эффектно, для них ведь обязательно нужно, чтобы все было по высшему разряду, чтобы лежать так элегантно, изысканно в самом дорогом своем наряде. Да и до самоубийства и серьезного членовредительства не дойдет – подстрахуются непременно, чтобы их нашли и спасли. А выйти одному в такой буран и мороз, без верхней одежды только в костюме, рубашке и стильных туфлях, как говорит моя Захаровна, неминучая смерть. К тому же страшная и некрасивая.

– Согласен, – кивнул Вольский. – Тогда что получается?

– Получается либо похищение, – начала перечислять Настя, загибая пальцы, – либо побег, либо очень изощренное и уникальное убийство. Других вариантов я не вижу.

– Ну, похоже, похоже, – размышлял, потягивая себя за мочку уха Вольский. – Тогда, Насть, это какой-то очень изобретательный преступник или преступники. И опасные, если они проделали такой трюк, не оставив никаких следов. – И продолжал, заражаясь ее азартом и идеями: – Если это побег или похищение, то вполне могли вывезти его и в буран. Если ребята рисковые, то на вездеходе и не в такую погоду можно уйти, был бы водила грамотный. А тут Север, здесь таких грамотных каждый второй. И получается, что он (или они) ушли через запасной выход, и все, их теперь не найти.

– А не получается, Максим, – победно улыбнувшись, возразила ему Настена.

– Почему? – подивился он.

– Потому что никто через тот ход не выходил.

– О как! – обрадовался Максим Романович. – И откуда такие выводы?

– Потому что, когда он пропал, уже вовсю разбушевалась стихия, и задувало в те двери будь здоров. Ты же сам слышал, когда мы там осматривали все, как ее прямо колотит от порывов ветра, – напомнила она.

Слышать-то он слышал, как метель рвалась в дверь, словно озверевший хищник, пытающийся добраться до своей добычи, да только внимания особого не обратил. Он вообще мало на что, кроме самой девушки, внимания обращал после их поцелуя, да и до него тоже – смотрел на нее и таял, теплел внутри, наслаждаясь этим ощущением. Поэтому лишь кивнул, подтверждая: да, мол, слышал.

– Тимирдяев сказал: они обнаружили, что замок открыт, дернув за ручку двери. Дверь приоткрылась, и через образовавшуюся щель тут же нанесло снег. И они быстро ее закрыли. Небольшую лужицу от растаявшего снега я увидела. А теперь представь: если бы выходил человек, насколько бы широко ему пришлось распахнуть дверь, чтобы выбраться, и какие приложить усилия, чтобы закрыть ее за собой? А если два человека или несколько?

– Точно, – согласился он с ее аргументами. – Снегу бы нанесло прилично, раз ветер именно в эту сторону дует. А там было сухо. Никаких луж. За такое время лужи бы не высохли.

– Вот и получается, что пропавший все еще здесь, – довольная собой, закончила Настя и тут же посерьезнела от внезапно пришедшей мысли. – Или его труп. Или он выбрался из гостиницы каким-то иным путем.

– Ты молодец, Настасья! – с энтузиазмом похвалил Вольский, но не забыл напомнить: – Давай, что ли, второе закажем и выпьем чего-нибудь.

– Нет. Не хочу. Я наелась, – отказалась девушка, погрузившись в какие-то глубокие размышления. – Мне надо кое-что посмотреть в Интернете и подумать.

– Ладно, – легко согласился Вольский. – Потом поедим.

– Нет, нет, – поспешила отговорить его Настя. – Ты оставайся и поешь нормально. И потом у меня будет для тебя поручение.

– Ты меня на должность Ватсона назначаешь? – хмыкнул Вольский, готовый принять любые ее предложения.

– Максим, – попеняла она ему. – Все очень серьезно.

– А ты заметила, как легко и непринужденно перешла со мной на «ты» и называешь теперь по имени? – вкрадчиво поинтересовался он.

– Да, – кивнула Настя, чуть порозовев от смущения. – Заметила, – и попросила: – Ты меня не отвлекай и не сбивай, ладно? Мне подумать надо.

– Не буду – пообещал он, улыбаясь.

– Ты лучше сделай, что я попрошу.

– Сделаю. Что?

– Во-первых, – воодушевилась тут же Настена, – узнай у Тимирдяева, исправна ли сигнализация на дверях запасного выхода. Во-вторых, узнай, какие еще есть выходы из гостиницы, даже самые непредсказуемые типа прохода через подвальные окна, через, скажем, специальные окна для приема продуктов там или белья из прачечной – любая дыра, через которую смог бы выбраться мужчина средней комплекции. Уговори Тимирдяева проверить все эти выходы-лазы и все окна первого этажа, доступные для осмотра, и обязательно сам с ним пройдись с этой проверкой, ищите следы растаявшего снега и осматривайте все внимательно, дотошно. Выспроси у него, что там полиция по этому поводу думает, и подскажи, чтобы он отправил фото всех постояльцев в полицию, пока Интернет хоть как-то работает, и чтобы там их сравнили с теми, кто находится в розыске. Вообще пошевели его. А то он сидит, как в берлоге, и просто ждет, что приедет полиция и все уладит.

– Настюша, ты уверена, что выбрала профессию правильно? – рассмеялся Вольский, выслушав ее подробные наставления.

– Это важно, Максим! – в очередной раз напомнила ему Настена.

– Ладно, ладно, – поднял он ладони, сдаваясь. – В этом деле ты рулишь, не спорю. – И вдруг в одно мгновение переменился, став серьезным, и лицо у него сделалось таким жестким и строгим, что Настя порекомендовала бы сильно подумать каждому, прежде чем начать спорить с этим мужчиной. – Анастасия, ты помнишь, что обещала без меня никуда не ходить и ни во что не лезть?

– Я помню, помню, – отмахнулась она.

– Очень хорошо, – похвалил Максим Романович. – Никуда. Даже если тебя вдруг озарит гениальная догадка, которую потребуется немедленно проверить: сначала звонишь мне, ждешь, когда я приду, а потом можешь действовать только в моем присутствии. Кстати, – напомнил он, – давай-ка свой номер телефона.

Они обменялись номерами, и Вольский пошел провожать ее до номера, отметая любые возражения и аргументы лепетавшей что-то Анастасии.

И проводил, и зашел с ней вместе в номер… и, захлопнув за ними дверь, прижал к стене и поцеловал.

«Господи боже мой! Господи боже!» – только и смогла подумать Настя, погибая в его сокрушительном напоре, в этом ошеломляющем поцелуе.

Он целовал ее, гладил, прижимал, тискал и постанывал!

Это было так горячо, так по-настоящему! И она отвечала ему и плавилась в его руках, и он чувствовал эту ее шоколадную расплавленность, и пил ее тихие вздохи, и гладил ее прекрасную горячую грудь через неизвестного названия кофточку, и, оторвав от пола, прижал к себе, чтобы чувствовать ее всю, и закопался пальцами в ее волосы, сдвигая резинку на хвосте.

Его несло вперед в это жаркое, прекрасное, закипающее, что происходило между ними, и не хотелось останавливаться и хоть на мгновение отпускать ее от себя…

Но остатками разума, еще не до конца замутненного ее откликом, ее нежностью, бархатистостью кожи, жаром, вздохами – звуками, которые она издавала, запахом и каким-то невероятным усилием, стоившим ему болезненного ощущения в паху, Максим смог прервать этот поцелуй.

И прижать ее к себе, и не двигаться, остывая, приходя в сознание и слыша, как колотится в его грудь ее сердечко и как отвечает ему бухающее набатом его собственное заполошное сердце.

– Ты знаешь, – прохрипел Вольский, когда смог заговорить. – Ты же моя, – и, переведя дух после столь сложной фразы, продолжил: – А я твой. Совсем. Это просто.

– Это не так уж и просто, – ответила она куда-то ему в ключицу, обдав своим горячим дыханием.

– Просто, – заверил он.

И осторожно медленно поставил ее на пол, заглянул в глаза – посмотрел, посмотрел, наклонился, еле-еле коснулся губ своими губами, словно успокаивая, и отпустил совсем.

И отошел на шаг назад.

И распорядился:

– Так, ты занимайся, чем наметила, а я сделаю все, что ты поручила. Потом позвоню.

И вышел из номера, больше ничего не сказав.

Настя стояла, ошеломленная, и в какой-то прострации смотрела на дверь, закрывшуюся за ним.

Он сказал: «А я твой. Совсем. Это просто».

Так вот и сказал. Бабушка называла это «фатум», а Захаровна говорит: «судьбинушка».

Это вот он сейчас о чем? О судьбинушке? Или все же о фатуме?

Она развернулась и прошла в номер. Надо бы в Интернете покопаться и позвонить кое-кому, и подумать, подумать. Ей надо пройтись по фактам и деталям и расставить их в правильном порядке.

Она села на диван, оперлась на спинку, откинула голову, закрыла глаза и потрогала кончиками пальцев чуть припухшие от поцелуя губы.

До сегодняшнего дня Анастасия Нестерова не подозревала, что можно так целоваться и так гибельно и неотвратимо тонуть в мужчине.

Он странный. Такие мужчины никогда не встречались ей в жизни.

Да и где их встретить доморощенной девочке из хорошей московской семьи с правильным воспитанием и четко выстроенными ориентирами в жизни? Не в супермаркете же в кефирном отделе? И уж тем более не в садах и огородах на институтских экспериментальных станциях.

У него перебитый нос, сломанные прижатые к черепу уши и помятая криминальная внешность мафиози, отошедшего от дел, но опасного, как кобра, в любой момент способного на самый решительный поступок, и врожденная склонность к иронии, самоиронии и доминированию. Он косит под простоватого северного мужичка с примитивным мышлением и обладает речью высокообразованного, начитанного человека.

Он невозможный, здоровый, постоянно подначивающий ее и пытающийся командовать мужик.

И он не шутил пренебрежительно про пестики-тычинки, как большинство людей, узнав о ее профессии, а с неподдельным любопытством слушал про ее работу и задавал серьезные грамотные вопросы.

Ему глубоко наплевать на любые принятые общественные стандарты и правила, навязывающие извращенные вкусы и диктующие, кого и как надо любить, как правильно надо жить, как зарабатывать, одеваться, заниматься любовью и девушек каких форм, параметров и внешности следует выбирать – это настолько не его история, что порой кажется, что он из другого измерения, в котором такие мужчины, как он, все еще сами принимают решение, когда, как и что ему делать.

Он свободен той истинной свободной смелостью мужчины, способного в любой момент совершить поступок и готового к нему. Той самой внутренней свободой и силой, что является одним из признаков лидера, человека, с легкостью берущего на себя ответственность со спокойной уверенностью в себе.

А у Вольского сила и свобода – суть его личности, и Насте было совершенно очевидно, что ему не раз приходилось отстаивать себя и свои принципы в борьбе.

Ну, пусть не в борьбе, это как-то слишком высокопарно, но в драке уж точно.

И он постоянно смотрел на Настю. Вдумчиво так смотрел.

С того момента, когда проснулся в кресле аэропорта, он смотрел на нее странным, настораживающим взглядом.

Взглядом человека, который что-то там такое решал про себя.

Нет-нет, не так!

Смотрел, как человек, уже принявший единственно правильное и неоспоримое для него решение.

Как-то так.

Невозможный мужчина. Сложный. Странный. Пугающий.

Слишком сильный и волевой, слишком напористый. Простой до удивления и сложный, непонятный.

И она понятия не имела, как с ним обращаться, и возможно ли вообще обращаться с таким мужчиной, и стоит ли вообще с ним обращаться, а не следует ли ей срочно бежать от него куда подальше сломя голову?

«Сломя голову», по всей видимости, с ней уже случилось, а бежать ей никуда не хотелось.

Она встретила его всего сутки назад и совершенно не знает.

Охо-хошеньки!

Вольский не спешил отправиться выполнять поручения Настасьи, а стремительно прошагал через коридор в свой номер, располагавшийся аккурат напротив ее номера, и рухнул спиной на кровать поверх одеяла.

Надо остыть и как-то уговорить себя, чтобы не вскочить немедленно и не помчаться к Насте. А он уже представлял, как ворвется к ней, схватит в охапку и уже никуда не выпустит, зацелует, затянет их обоих в водоворот, пока они не обессилеют.

Она смотрела на него с самой первой минуты испуганно, изумленно, весело, задумчиво. Распахивала свои невозможные темно-синие васильковые глазищи и смотрела. А у него замирало сердце.

Она казалась ему пичугой малой на его ладони, синичкой смелой, задорной, но настороженной.

И с характером. С еще каким характером.

А как она смеялась!..

Негромко, но звонко, заразительно, совершенно по-девчоночьи, искренне вся отдаваясь этому смеху, и запрокидывала голову назад, так что открывалась ее нежная бархатистая шея.

Им как-то с самого начала не удавалось держаться в рамках делового общения. Хотя она и старалась изо всех своих силенок воспитанной барышни из хорошей семьи, но он намеренно, продуманно и неотвратимо разбивал все эти ее тщетные попытки дистанцироваться.

Ему ужасно нравилось подтрунивать над ней, разыгрывать и наблюдать, как она так живо, так замечательно естественно реагировала и подхватывала все его «подачи».

Максим никогда не был дамским угодником. Да и ухажером был никудышным, честно говоря, может, оттого, что не было той особой девушки, за которой хотелось бы серьезно ухаживать и за чье внимание бороться, а может, потому что в большинстве случаев ухаживаний и не ждали сами женщины.

Хотя природа наградила Вольского внешностью своеобразной, типичной для решительных ребяток горящих девяностых, с подростковой «ходки на малолетку» находящихся в сложных отношениях с законом, это, как ни странно, нисколько не умаляло его успеха у женщин, а даже наоборот, только подстегивало их интерес.

Отчего-то ему всегда становилось неловко за женщин, откровенно и напористо начинавших предлагать себя или кокетничать напропалую с дальним и очень внятным прицелом, и всегда было их жалко такой настоящей мужской жалостью за эту их непристроенность в жизни. Он давно научился гениально уходить от подобных «атак» и держать нейтральную дистанцию, переводя дамочек в разряд хороших подруг, минуя интим.

Но все его взаимоотношения с противоположным полом были совсем иного порядка, чем эта их встреча с девушкой Настей в аэропорту.

Вот так получилось, и никто над этим не властен.

И слава богу, что не властен.

Вопрос в другом – принимаешь ты или не принимаешь те обстоятельства, которые тебе выпали, и как ты собираешься управляться с тем, что на тебя свалилось.

Все в общем-то просто.

Максим позвонил ей через три с половиной часа.

– Ты там уже передумала все свои важные мысли? – спросил он, словно продолжая недавно прерванный разговор.

– Те, которые следовало думать, да, – заулыбалась Настя, услышав его густой низкий голос, и так вдруг отчего-то обрадовалась.

– Ты не поверишь, но у меня есть одно весьма оригинальное и неожиданное предложение, – ей показалось, что он немножечко ворчал, и она снова улыбнулась. – Давай поедим, – высказал пожелание Вольский и, вздохнув, по-простецки добавил: – Есть хочется, аж спасу нет.

– Я сейчас спущусь! – подскочила с дивана Настасья.

– Та-а-ак, – наигранно строго остудил ее порывы Вольский. – Курсант Нестерова, нарушаем инструкцию о том, как нужно покидать гостиничный номер?

– Ой! – пискнула она, окончательно развеселившись.

– Вот то-то же, ждите прибытия командира! – распорядился он и отключился.

А Настена все улыбалась и внезапно поразилась, осознав, что успела за эти три с половиной часа по нему соскучиться. А потом улыбка медленно сползла с ее лица, сменившись выражением обескураженной задумчивости.

О господи, это что с ней такое-то сделалось?

Это она что, влюбилась?

Ошеломленная этой мыслью, прижав пальцы к губам, Настя плюхнулась обратно на диван, не глядя, куда садиться, и уставилась куда-то в пространство невидящим взглядом.

Ничего себе карамель!

И вдруг, неизвестно как и почему, внезапно, как вырвавшийся из тяжелых туч неожиданный луч солнца, случилось с ней что-то такое непонятное, светлое, перевернулось что-то в душе и подумалось: это так замечательно, так хорошо, что влюбилась.

Так хорошо!

И нет нужды бояться чего-то и пугаться последствий, потому что на самом деле не имеет значения, сколь долго продлится и чем закончится эта ее внезапная любовь – одно то, что она происходит с ней в данный момент, сейчас, это удивительное чудо, великий подарок.

Ведь никогда не случалось с ней такого, чтобы она влюбилась. Никогда!

В памяти неожиданно всплыли слова, которые любит повторять Захаровна: «Никто из людей-то никогда знать не может и представить в разуме никому не дадено, куда приведет его жизнь-то».

И вдруг так живо и ясно, словно она оказалась рядом, увидела Настасья перед мысленным взором Захаровну и вспомнила, как та, переживая, начинает ворчать и сетовать про ее, Настину, неустроенную женскую жизнь.

Например, однажды она вернулась как-то с научного совета, где делала свой расширенный доклад, уставшая до изнеможения и морально опустошенная. Сил хватило только добраться до дома, войти и рухнуть на диван в прихожей, вытянув ноги.

– Замуж тебе давно пора, – заботливо принялась наставлять Захаровна, стаскивая с Насти легкую курточку. – Виданное ли дело: девка умница, красавица, фигуристая, молодая, при звании и обеспечении, все при ней, и бобылкой кукует. При таких работах-званиях, да молодой, женщине при мужике следует быть. Чтоб оберегал, холил да нежил, а когда надо, то и разуму учил. И не фрукт какой, из тех, что вокруг тя вьются, вон, как Виталька тот бестошный, да в глаза все заглядывают, пристроиться к твоей жизни норовят поудобней, не мужики, а недоделки до старости. Тьфу ты! – плюнула она и, подхватив Настю под руку, подняла с дивана и повела в комнату, продолжая наставительно-ворчливую речь: – Тебе мужчина нужен степенный, в силе, с характером, чтоб и глаз добрый, да вострый, и про жизнь все понимал, чтоб припечатать словом умел, а когда надо, и окорот дать, кому требуется, и жалеть умел честно, и приголубить до жару, и любить всем сердцем.

– Да уж, хорошо б, чтоб приголубил «до жару», – поддержала наставление Захаровны, посмеиваясь, Настя. – И любил всем сердцем.

Ноги тогда гудели нестерпимо, а ступни жарило чуть не кипятком от этих пыточных каблуков, на которых пришлось простоять несколько часов подряд, когда она сначала делала доклад, а потом проводила так называемую встречу с коллегами из научного сообщества. Она буквально рухнула на диван в гостиной и согласилась с еще одним постулатом Захаровны:

– А «фрукты» нам точно не нужны, тут ты права, Зоя Захаровна. Ну их.

И рассмеялась, чем вызвала очередное ворчливое замечание Захаровны, пенявшей, что все у нее так – смешки, да хохотушки и никакого серьезу, а ведь личность ученая.

Коротко, номинально стукнув, в номер стремительно вошел Вольский, прервав красочные, яркие и теплые воспоминания и размышления Насти.

И она поспешно вытерла предательски скатившуюся слезинку, судорожно вздохнула поглубже, выдохнула и торопливо улыбнулась.

«Все хорошо, – прошептала она себе. – Ничего, ничего, устроится как-нибудь все и уложится».

– Ну что, ужинать готова? – появился он на пороге, бодрый и энергичный.

– Готова! – улыбнулась она ему, поднимаясь с дивана.

В ресторане было людно. Некоторые посетители сидели здесь давно и не торопились уходить, общаясь в располагающей к беседам обстановке, когда и винцо, и что покрепче на столах, и закуска имеется.

А куда спешить?

Максиму с Настей снова достался не самый лучший столик в конце зала (все-то они поздно приходят!), да еще за соседним столиком расположилась та самая скандальная журналистка, что обещала Вольскому многие неприятности в изощренном исполнении облеченных властью ее знакомцев.

Настя невольно напряглась и быстренько посмотрела на Максима; тот же, перехватив ее взгляд, мимикой и жестом изобразил полное пренебрежение из серии: да по фиг на нее со всеми ее понтами и закидонами.

Им-то, может, и было по фиг, а вот журналистке, как выяснилось, нет, и, стоило им только сесть за столик, как она подскочила, выставив вперед смартфон на палке для селфи, по всей видимости, собираясь «задокументировать» процесс «общения».

– Значит, так, мужик, – наехала она сходу на Максима Романовича, одновременно рассматривая себя в «кадре», эдак картинно выставив ножку и губки сложив симпатичненько, бровки подняв и грудку заодно выпятив. – Я заявила в органы о том, что ты ворвался ко мне в номер, а чтобы местные тут чего не попутали, продублировала заявление в Москве. Дело на тебя уже заведено, юристы нашего журнала тебя размажут по стенке, и потеряешь ты работу, как миленький!

Вольский ничего не ответил, и, по равнодушному, постному выражению его лица, с которым он принялся изучать меню, не отвлекаясь ни на что вокруг, казалось, что он даже не заметил красочного выступления московской журналистки. Но когда она потребовала к себе особого внимания, пренебрежительно поинтересовавшись:

– Ты вообще меня слышишь, неандерталец? Или у тебя не только с умом, но и со слухом беда?

…он медленно захлопнул и отложил меню, встал и, сделав резкий широкий шаг в ее сторону, так что оказался практически вплотную к ней, нависнул над дамочкой всем немалым ростом и весом и посмотрел на нее своим «особым» взглядом, после которого возникало только одно желание – выбрать себе гроб посимпатичней.

Девица придушенно пискнула, откровенно струхнув, отскочила от него назад и затараторила испуганно, махая селфи-палкой перед собой:

– Ты… ты что на меня смотришь!

И вдруг резко заорала, спрятавшись за метрдотеля, который не успел вовремя ретироваться и теперь с ошарашенным видом вынужден был наблюдать этот бенефис московской крали.

– Он на меня напал! Вы видели?! Он напал на меня! Подтвердите под протокол!

Посетители ресторана, в момент переквалифицировавшиеся в зрителей, живо отреагировали на скандал, как на редкую развлекуху, повернулись в их сторону, а кто и вовсе встал со своих мест и подтянулся поближе к эпицентру событий.

Максим, тяжко вздохнув, спокойно отдал приказание метрдотелю:

– Вызывайте охрану. Пусть выведут девушку из зала, пока она тут ничего не разбила и никого не покалечила своей палкой.

– Вы слышите, слышите, что он говорит?! – радостно заверещала девица из-за спины метрдотеля, который с несчастным лицом, пыхтя и краснея, старательно отцеплял ее пальцы от своей руки.

– Слышу, – пробурчал он, сумев-таки освободиться от ее хватки, торопливо отскочил от скандалистки подальше и вопросительно посмотрел на Вольского.

– А что? – пожал тот плечами на его невысказанный вопрос. – Ждать, пока она утихомирится, или надеяться, что спокойно сядет и продолжит свой ужин, не мешая другим людям?

Тот кивнул, не то соглашаясь с аргументом, не то подтверждая, что сейчас все сделает, и поспешил к выходу.

– Какая охрана?! – заверещала журналисточка с новой силой, демонстрируя серьезную мощность своего голосового аппарата, видимо, натренированного в такого рода «боях». – Вы что, охренели тут совсем, аборигены долбаные, на… Совсем с головой не дружите на своем е…м Севере?! – и в поисках поддержки развернулась к посетителям, которые столпились у нее за спиной. – Что стоите?! – наехала она на мужиков, остановившихся в нескольких шагах от нее. – Свяжите его, что ли, он буйный, по роже видно, что бандюган отмороженный, он на меня напал! Я на него уже заявление в полицию Москвы отправила по электронке!

– Так сначала заявление отправила, а потом уж он и напал? – усмехнулся молодой, высокий, подтянутый мужчина, стоявший к ней ближе всех.

– Вякало закрой! – «посоветовала» ему дамочка, скривившись от брезгливости. – Умничает он тут. Недоделок!

Вольский с безмятежным видом отдыхающего курортника вернулся, сел на свое место за столом и, бодренько улыбаясь, спросил у Насти:

– Ты что выбрала?

Настена посмотрела на него изучающим взглядом и спокойным, ровным, обыденным тоном ответила, словно лениво размышляя:

– Думаю взять зразы с грибами и салат из свежих овощей. Тут написано, что его заправляют каким-то совершенно необыкновенным соусом. Как думаешь, стоит попробовать?

– Эй, вы! – никак не могла уже остановиться журналистка, ее будто несло в воронку создаваемого ею же самой скандала. – Оборзели?! Дебилы помоечные! Совсем охренели сидеть и базарить, когда с вами нормальный человек разговаривает?! Вас сейчас арестуют, але! Встали, пошли на х… отсюда!

Хамила она не талантливо, без огонька и какой-либо изощренности, правда, стояла поодаль и приближаться к их столику больше не рисковала. Лицо девицы покраснело, нос же, наоборот, побелел и как-то заострился, и вся ее прекрасная салонно-гламурная красота исчезла, сделавшись отталкивающе злой и неприятной. Насте показалось, что дамочку даже трясет от ненависти и презрения.

«Бедная», – даже пожалела ее про себя Настена.

И вдруг тот самый высокий поджарый мужик, что задал вопрос журналистке, шагнул вперед, как-то ловко и почти неуловимо ухватил жесткими пальцами девицу за локоть, притянул резко к себе и что-то быстро сказал ей на ухо. Журналистка поначалу дернулась, пытаясь высвободить локоть из цепкого захвата, и даже успела произнести что-то матерное, найдя в его лице еще один подходящий объект для наезда (вот ведь какой-то местный идиот рискнул притронуться к ее священному московскому телу), но, когда услышала и осознала, что именно тот ей сказал, вдруг застыла и изменилась в лице, в котором попеременно отразилось сперва недоумение, потом растерянность и, наконец, неподдельный испуг.

Мужик, понаблюдав произошедшие с ней метаморфозы, коротко удовлетворенно кивнул, удостоверившись, что до девицы дошло все правильно, и отпустил ее локоть, даже слегка неприязненно оттолкнув ее чуть вперед от себя.

Дамочка, недоверчиво поглядывая в сторону мужика, торопливо подскочила к своему столику, подхватила селфи-палку, нервным движением сдернула сумочку со спинки стула, с ненавистью глянула на Вольского и быстрым шагом покинула ресторан.

Охрана, подоспевшая как раз к моменту ее стремительного побега с поля несостоявшегося боя, успела лишь широко распахнуть перед московской гостьей дверь.

Максим перехватил взгляд мужика, угомонившего столичную цацу, коротко благодарно кивнул и посмотрел на Настю.

– Ну, что ты там надумала?

– Надумала кое-что, – призналась она, и, глянув на закрывшуюся за скандальной красотулей ресторанную дверь, добавила: – А я не всегда выдерживаю, когда сталкиваюсь с таким воинствующим хамством, отвечать не умею, да и пачкаться не хочется, пугаюсь иногда и сбегаю. Нет у меня такой силы душевной – выслушивать их. – И чуть улыбнулась: – Захаровна говорит про таких людей, что это у них от скорбности головы, «ума не дадено, только гонор замест его».

– Это твоя Захаровна верно обозначила причину и следствие, – согласился с высказыванием Вольский и дополнил цитатой другого человека: – «Никогда не спорьте с идиотами, вы опускаетесь на их уровень, где они задавят вас опытом».

– Марк Твен, – кивнула Настена и еще разок вздохнула: – Мне тоже эта его мысль нравится. Очень верная, от того и запомнила.

– Насть, – чуть скривился Максим. – Ну, что мы эту козу обсуждать будем, что ли? Что нам поговорить не о чем? – и напомнил: – Ты вон даже отчет у меня не потребовала о выполнении твоих заданий.

– Отчет! – всполошилась она и подняла указательный палец. – Правильно! Давай мне отчет!

– Сейчас, заказ сделаем, и дам! – сказал он, заметив спешившего к ним официанта. А когда официант, приняв у них заказ, отошел от столика, Вольский наигранно серьезно отрапортовал: – Даю отчет! Значит, так: помимо того запасного выхода, где мы были, есть еще дверь, ведущая в здание гостиницы из гаража, но ею давно не пользуются, с лета, поэтому она закрыта наглухо на несколько замков. Есть и еще одна дверь из кухни, которая ведет к высокому пандусу для разгрузки машин. Это рабочая, и сейчас, понятное дело, она закрыта. Но в связи с тем, что бригаду поваров и кухонных рабочих не могут сменить из-за бури, а постояльцев почти полная гостиница, они так поделили смены, что ночью обязательно кто-то работает и находится в кухне, и пройти мимо них незамеченным невозможно.

– Это точно?

– Точно, – кивнул он. – Мы проверяли – прогнали записи камер из кухни на быстрой промотке: там постоянно кто-то вертится. Да и не было никого посторонних. Сигнализация на запасном выходе, как ты и предполагала, не работает. Охранники простучали все вентиляционные короба, мы тщательно осмотрели все окна на первом и цокольном этажах. Облазили весь подвал, так что я изгваздался весь, и пришлось принимать душ и переодеваться срочным порядком. Нигде никаких следов взлома или открытия окон, никто не проникал в здание и не покидал его. Определенно все окна закрыты на защелки. – Максим посмотрел на нее и спросил: – Насть, это хорошо или плохо?

– А вот не знаю пока, – протянула она, над чем-то задумавшись. – Из этого следует только одно: он до сих пор здесь. А вот отсюда уже можно продумать несколько версий и вариантов.

– Тимирдяев говорит: мог вообще-то уйти и не оставить следов.

– Мог, – погрузившись в свои мысли, повторила задумчиво Настя и задала еще один вопрос: – Вы отправили фотографии постояльцев в полицию?

– Нет, – с сожалением покачал головой Максим. – Во-первых, это не столичная гостиница, и здесь не прокатывают паспорта через сканер и не проверяют их на подлинность, а просто заносят данные, а во-вторых, из-за бури Интернет то есть, то совсем не тянет, ни фига не отправишь.

– А скоро она закончится, Тимирдяев узнавал?

– Метеорологи говорят, что вроде как пошла на убыль, но, вероятно, к завтрашнему вечеру начнет стихать.

– Значит, получается что? – задала она вопрос скорее себе, чем ему, и сама же ответила: – Получается, что завтра она начнет стихать, а послезавтра, возможно, и вовсе стихнет. И сколько понадобиться времени, чтобы расчистить дороги и полосы в аэропорту?

– Да вот думаю, никак не меньше целого дня. А то и сутки, смотря сколько намело и какая температура будет, – объяснил он.

– Получается, два дня здесь еще сидеть, – рассуждала она.

– Это плохо или хорошо для твоего детектива?

– Не знаю, Максим, не знаю, – погрузившись в задумчивость, ответила она.

– Скажи мне лучше вот что, Настюш, – отвлек ее от размышлений Вольский. – Откуда в тебе такая внимательность к мелочам? Это врожденное или приобретенное?

– Наверное, все вместе, – выныривая из задумчивости, отозвалась Настя. – Про приобретенное долго рассказывать, это от семьи, от бабушки с дедом. А про врожденное, это да, с детства у меня такая особенность, что я всякие мелкие детальки замечаю, нюансы улавливаю. – И неожиданно добавила: – Знаешь, я отношусь к своим деревцам, как к деткам, разговариваю с ними, прислушиваюсь к ним, часто музыку включаю классическую – им нравится. Я про каждое свое деревцо, про каждый кустик, про каждый овощ на грядке все совершенно подробно знаю: где у него какая веточка, какие отметинки на стволе, царапинки, каждого муравья, по ним ползающего. Когда прививаю череночки, по тому, как меняется цвет вокруг надреза, могу почти сразу точно сказать – приживется или нет. Казалось бы, взялось, пошло прорастать, а я вижу, что нет, не потянет. По мелочам, по самым незначительным деталькам, – она усмехнулась. – Потом у меня, что называется, патологически хорошее здоровье, стопроцентное зрение и все органы чувств – обоняние, осязание и слух – работают великолепно.

Он смотрел, смотрел на нее, словно впитывал, встраивал в свой мир, в свою наполненность, в свой поток энергии, – и теплело в груди незнакомо.

Официант принес закуску и салаты, и когда он отошел, первой поспешила задать вопрос Настасья, смутившись вдруг от того, что так разоткровенничалась.

– А как у тебя с работой? Ты выбрал ее по душе и призванию?

– Я-то? – посмотрел на нее своим вечно ироничным взглядом Вольский и ответил честно: – Абсолютно. Можно сказать, у нас династия – отец у меня вертолетчиком был. Ну и по призванию, это точно.

– А на каком вертолете ты летаешь? – тепло улыбалась она ему.

– Дилетантский вопрос, – весело усмехнулся Вольский и наставительно поправил: – Не летаю, летают птицы, а пилотирую. И не вертолет, а винтокрылые машины разного класса и модификаций.

– Какой класс этих самых винтокрылых? – с улыбкой переспросила Настя.

– В основном МИ-8, но и Ми-10 приходится иногда. Это тяжелый вертолет.

Максим все поглядывал на нее веселыми глазами, так она ему нравилась.

– А еще какие-нибудь умеешь? Ну, это самое – пилотировать?

– Могу пилотировать большинство винтокрылых летательных машин, хоть три доски, лишь бы с мотором и лопастями.

– И даже иностранные, там американские какие-нибудь? Что у них – акулы какие-то, кажется?

– Почти, – хохотнул Вольский. – Вообще-то модификаций винтокрылых машин много, самые известные в американской армии – это «Кобра» и «Апач», есть совсем зверская машинка, «Шаен» называется. Но забойней всех – это «Черный ястреб»…

– А ты и ястреб этот забойный можешь пилотировать?

– Могу. Я в свое время изучал и иностранные военные образцы.

– А где учился? – горячо выспрашивала Настя, так ей хотелось все про него знать и понимать.

– Я закончил летное военное училище.

– Так ты что, военный? – У нее даже глаза расширились от удивления.

– Нет, гражданский.

– Это как так?

– Так получилось, – пожал Максим плечами, явно не собираясь развивать эту тему.

Она поняла и настаивать не стала, спросила о другом:

– А самолеты ты вод… то есть пилотировать умеешь?

– Умею, но только определенного класса и тоннажа и не на профессиональном уровне, а скорее любительском. Несколько лет назад захотелось освоить и самолеты, так, для себя, из интереса и чтобы уметь. Но с этим лучше не злоупотреблять: навыки основные освоил – и будет с тебя. Если понадобится – сможешь пилотировать, и достаточно.

– А почему?

– Ну, это моя точка зрения, у кого-то она может быть иной, – пожал он плечами и пояснил: – Принцип пилотирования самолетов и вертолетов разный, а у любого пилота многие навыки должны быть закреплены на уровне рефлекса, забиты глубоко в подсознании, потому как в экстремальной ситуации размышлять некогда и основные решения приходится принимать на уровне тех самых рефлексов. Нужно мгновенно оценить ситуацию и координировать свои действия. Для самолетов и вертолетов последовательность и алгоритм этих действий и пилотирования разнится, и есть шанс, что в стрессовой ситуации рефлексы перепутаются. Такая вот фигня. К тому же сейчас, если хочешь держать по-настоящему высокую планку, приходится постоянно учиться новому. В прошлом году я в академии проходил учебу и стажировку, осваивал новые модификации машин, новые схемы и способы пилотирования в разных режимах.

– Интересно? – засмотрелась на него Настя.

– Интересно. Мне все, что связанно с моей профессией, интересно, – просто признался он и пояснил: – Для меня это не то чтобы работа, вернее, не совсем работа, это, скорее, моя жизнь. Вот так.

– У меня тоже жизнь, – задумчиво посмотрела на него Настя.

– Ну что, – закрыл тему Вольский. – Десерт заказывать будем?

– Нет, – мысленно встряхнулась Настена и деятельно предложила: – Давай чай с десертом закажем в номер чуть попозже. Мне надо сделать важный звонок и кое-что посмотреть, а тебе, если можно, я поручу еще одно задание.

– Поручи, – разрешил он довольным тоном.

– Надо взять у Тимирдяева или у Александры Николаевны список постояльцев, в котором отмечены их место проживания, род деятельности и кто с каких рейсов. Это может оказаться важным.

– Попробую. Но вообще-то это закрытая информация, ты же понимаешь.

– Ну придумай что-нибудь, скажи, что у тебя есть предположения и тебе их надо обдумать, – просительным тоном уговаривала Настасья. – Ты же известный здесь человек. Тебе не откажут.

– Степень моей известности сильно преувеличена, – отмахнулся Вольский. – Но я попробую уговорить Сашу.

– Ты давно ее знаешь? – с явным расчетом на что-то поинтересовалась Настена.

– Давно. Я хорошо знаю ее родителей. А здесь довольно часто останавливаюсь.

– Значит, тебе она точно не откажет! – порадовалась Настя.

– Ладно, сыщица. Идем, доведу тебя до номера, – поднимаясь из-за стола, понимающе усмехнулся Максим.

На выходе из ресторана они уже традиционно встретили бодрого блогера Гарика, именующего себя Тропа. Тот обрадовался Настасье, как родной:

– О! Привет! – ухватил он и потряс ее ладонь, красноречиво глянув на Вольского, стоявшего рядом. – Как вам сидится взаперти?

– Да ничего, – растерялась от такого неожиданного преувеличенного дружелюбия Настя.

– Совсем охренеть можно! – пожаловался тот. – Мне – так особенно! Я ж новости должен постить с полей туризма, экшеном по нервам царапать, народ ждет, а тут такая муть!

– Доводите про муть, – не сильно дружелюбно посоветовал Вольский.

– Так уже! – хохотнул Гарик. – Руку с айфоном за окно высунул, и ни фига не видать, только снег несет, и все. Что тут выложишь?

– Да, – посочувствовал Вольский, – тяжела доля блогерская.

– Да ничо так, – возразил энергичный Гарик. – Икру на масло намазываем. На энтузиазме побазарить можем, идейки подкинуть, за жизнь потрещать.

– Ну, творческих успехов в таком разе, – пожелал Максим, подхватывая молчавшую Настю под локоток и обходя веселого блогера.

– А вы подпишитесь на мой блог, что так-то сидеть. Посмотрите, я там много чего выкладываю, – отрекламировал себя Гарик.

– Всенепременно, – с большим скепсисом пообещал Максим.

До нужного человека Настя дозвонилась сразу, и, конечно же, он ее отчитал и пожурил по-отечески, но с пониманием и грустью:

– Ты почему пропала, Настенька?

– Такая жизнь, дядь Гриш, – вздохнула она, в сотый раз приказав себе держать себя в руках и не расстраиваться до слез.

Она готовилась к этому звонку и строго наставляла себя, что все случилось уже давным-давно и прошло, и уже она со всем справилась и привыкла к своей новой жизни, и нечего поддаваться грусти и слезливости – ну, на самом же деле, давно все улеглось и наладилось и даже неплохо. И совершенно непонятно, чего она сразу же впадает в меланхолию, когда встречает или слышит людей из прошлой жизни.

Все есть, как есть. И всему есть свои причины.

И, накрутив себя таким вот образом, набралась решимости, как птица перед взлетом, и позвонила.

– Да знаю я твою жизнь, – проворчал Григорий Павлович. – Засела в Новосибирске зачем-то, нас только по праздникам да дням рождения вспоминаешь, забыла совсем.

– Я не забыла, дядь Гриш. Только…

– Да знаю я твое «только», Настя, – оборвал он ее и повздыхал: – Юрка, конечно, наделал дел по глупости, но что ж теперь от близких людей прятаться. Уехала черт-те куда, аж в Новосибирск зачем-то.

– Я не прячусь, дядь Гриш, я там работаю.

– И про работу твою знаю. Мы с Мариной следим за твоими достижениями, гордимся. Молодец. И отец тобой гордится, сама знаешь. Только работать можно было и в Москве. Ты мне про особые условия не рассказывай.

– Не буду про особые, дядь Гриш, – улыбнулась она тепло и поспешила переключить его на нужную тему. – Я тебе по делу звоню, дядь Гриш, мне помощь нужна в одном вопросе.

– Да я уж понял, что не поболтать позвонила, – поворчал напоследок он. – Давай. Излагай свой вопрос.

И она изложила.

Александру Вольский уговорил быстро, используя версию, которую предложила Настя, якобы его осенила идея, которую требуется обдумать, поизучав списки проживающих в гостинице. Поверила или не поверила Александра, он не понял, но копию списков постояльцев с данными о прописках, трудовой занятости и рейсов их самолетов она ему выдала.

Коротко, разок стукнув в дверь, он вошел в номер к Анастасии.

– Добыл я тебе списки! – сообщил Максим.

Прошел в гостиную и увидел Настю – она стояла у окна, положив ладошку на стекло, и смотрела куда-то в темноту за окном, глубоко о чем-то задумавшись.

Он сразу почувствовал ее настроение – некую тихую грусть, исходившую от нее, наполнявшую, как ему показалось, все пространство вокруг.

Максим осторожно положил на стол списки и так же осторожно, тихо подошел и встал позади Насти.

– Когда я была маленькой, – все смотрела она в темноту за окном, разбиваемую быстрыми прочерками снежных вихрей, – я обожала метель и вьюгу. И всегда загадывала зимой, чтобы, когда мы приедем с родителями в дом бабушки с дедом, непременно случилась бы ужасная вьюга и чтоб она мела и мела, и конца ей не было и края. И когда вьюга все же случалась…

…Маленькая Настюша подтягивала стул к любимому окну в доме – к тому, из которого открывался вид на близкий лес за забором, куталась в большой, невесомый, пушистый и теплущий чудесный бабушкин платок, который назывался «паутинка», приносила и ставила на подоконник кружку с горячим компотом и тарелочку с овсяным печеньем, которое испекла и совсем недавно достала из духовки бабушка, – еще теплое, пахучее, с тягучей плотной начинкой.

Настюшка забиралась на стул, старательно закутывалась в платок, укладывалась животом на широкий подоконник и завороженно глядела, как мечутся за окном снежные вихри – то пролетая мимо стремительными белыми длинными черточками, то закручиваясь, а то бросаясь в стекло в отчаянной попытке ворваться в дом.

– Нет, – шептала им маленькая Настюшка. – Мы вас не пустим. Вас нам не надо, у нас тут все хорошо и все дома.

И довольная, громко хрумкала рассыпающейся теплой печенькой и прихлебывала горячий компот.

А у нее за спиной дедушка с бабушкой тихо обсуждали какую-то новую прочитанную ими книгу, или передачу телевизионную, или кино, которое они посмотрели – они всегда так делали – что-то читали друг за другом или смотрели вместе, а потом обсуждали прочитанное или просмотренное.

В кухне над чем-то весело смеялись мама с папой, которые готовили ужин для всех, и мама, звонко хохоча, все повторяла:

– Ну, Юра, ну что ты выдумываешь?

– Я даже не сочиняю, – смеялся в ответ папа.

В печке трещали дрова, поскрипывал, тихо урча, довольный натопленный дом, пахло яблоками и пирогами, и Настюшка с щекочущим игривым испугом придвигалась совсем близко к окошку, почти утыкая в холодное стекло свой маленький носик, и смотрела в эту страшную вьюгу там в темноте, и знала, что ничего ей на самом деле не страшно, потому что она в домике, и они все вместе.

И она снова хрумкала печенькой, шумно отхлебывала компот и чувствовала полную гармонию своей маленькой жизни, ее нерушимую защищенность и абсолютное счастье.

И единственно правильное мироустройство всего вокруг.

Она развернулась от окна и, грустно улыбнувшись, посмотрела на Максима.

– До сих пор помню те свои ощущения, такими сильными и яркими они, наверное, были.

Максим даже не шевелился, боясь спугнуть это ее настроение и тонкую нить воспоминаний, в которые она так сильно погрузилась. И такая странная смесь счастья и печали в чистом неразбавленном виде отражалась у нее в глазах.

– Твои дедушка с бабушкой жили в деревне? – очень тихо, осторожно спросил он.

– Нет. Они москвичи, просто у нас был дом в Подмосковье. Старый и очень добротный дом, который построил еще бабушкин папа, мой прадед. Дом и большой сад.

Дом был крепкий, большой и надежный, как Кремль, и окружал его яблоневый сад.

Великолепный, радушный и загадочный яблоневый сад.

На Яблочный Спас дедушка отбирал самые красивые яблочки из скороспелок и ездил в соседний небольшой уютный городишко освящать их в церкви. А из освященных яблок выбирал одно – самое лучшее, самое налитое, непременно с красным бочком и хвостиком с листочком, гордое, красивое, приносил его Настюшке и торжественно вручал:

– Вот, внученька, тебе предводителя яблочного, – говорил он. – Попроси, чтоб год урожайный да добрый для яблочек наших был. И пошепчи ему все хорошее.

Настюшка нюхала это важное яблоко, громко втягивая в себя его запах, старательно шептала «предводителю» пожелания всякого добра, а потом вместе с этим нашептанным добром и съедала до косточек и хвостика с листочком.

И то ли какой-то там яблочный дух ее пожелания слышал, то ли дедушка, с любовью и тщанием ухаживавший за каждым деревцем в саду, знал какие-то особые, волшебные слова, но урожай они всегда собирали знатный.

Яблок было очень много. Дедушка проверял каждое, внимательно просматривал: если какое кривенькое, побитое или с отметинами – то на готовку, а красивые, налитые, да тугие от сока спелого – те складывали на чердаке в больших деревянных коробах, пересыпанных специально привезенной с дальней лесопилки пахучей стружкой, и они долеживали аж до весны.

Из яблок готовили джемы, варенья по особым рецептам, яблочный уксус целыми бутылями, разнообразные настойки, делали сидр и даже гнали самогон, да не простой, а затейливый, по старинным немецким рецептам в несколько перегонок – немного, как говаривала бабуля, «для себя на праздничек и гостям в подарочек».

А еще варили настоящую пастилу, которую требовалось постоянно помешивать, уваривая из пюре, и пахла она так, что Настена не выдерживала и таскала ложками мягкую тягучую массу прямо из огромного таза из-под руки бабушки или мамы, размешивающей ее.

И, понятное дело, яблоки раздавали коробами и ведрами друзьям и соседям вместе с другим щедрым урожаем с ягодных кустов и грядок.

Но самым главным, самым великим летним событием был, конечно же, их неповторимый, великолепный струдель!

Бабушку, мамину маму, с самого рождения и до окончания школы воспитывала немецкая «бонна». «Бонна» была из числа немецких коммунистов, сбежавших из Германии от Гитлера в Советский Союз и сотрудничавших с правительством. Родители бабушки, Настины прадедушка и прабабушка, прошли всю войну от первого дня до последнего, потом работали на каких-то ответственных постах и должностях и дома появлялись крайне редко. А немецкая коммунистка спокойно и уверено вела все домашнее хозяйство и воспитала бабулю, привив ей непотопляемую немецкую практичность, стремление к идеальному порядку и перфекционизм в любом деле, передала все свои секреты и знания по хозяйству и научила всем старинным рецептам своей семьи и немецкой кухни в целом.

В том числе и рецепту знаменитого струделя.

Не штрудель, как привыкли его называть, а именно струдель, на старинный позабытый манер!

Сначала бабушка «колдовала», готовя совершенно необыкновенное тесто, и раскатывала его, после чего на столе стелили белоснежную скатерть, и бабушка с мамой начинали это тесто растягивать на весь стол, пока оно не становилось тонким-претонким, почти прозрачным. Сверху выкладывалась начинка из чуть припущенных, томленых яблок с орехами, медом и корицей, и с помощью скатерти тесто скатывали в длинный толстый рулет, резали на несколько частей, укладывали в глубокий противень и ставили в печь.

На первый струдель в году, аккурат на Спас, собиралась целая куча гостей, и когда его торжественно извлекали из печи, перекладывали на огромные тарелки, посыпали сверху сахарной пудрой и подавали на стол, по заведенной традиции, гости открывали прошлогоднее яблочное вино и пели особую песню, и каждый придумывал свои собственные слова с одним-единственным условием – обязательно благодарить природу за прекрасный урожай.

Очень смешно получалось. Настюшка это обожала – она громче всех горланила, перекрикивая взрослых и детей, придумывала какие-то совершенно несусветные вирши, прыгала и носилась вокруг стола, проживая каждой своей клеточкой невероятное, большое-пребольшое настоящее детское счастье.

– А сейчас этот сад есть? – уже зная ответ, все же спросил Вольский.

Она помолчала, справляясь с чем-то очень непростым и болезненным, как через гору перебиралась, и он явственно видел эти ее старания. И наконец ответила:

– Нет, – и улыбнулась несколько натянуто. – Он, может, и есть, но у совсем других людей. – И попросила, словно о помощи: – Давай чай попьем.

– Давай, – сказал Вольский.

И в следующее мгновение шагнул к ней, обнял осторожно и прижал к себе, поцеловав в макушку.

Они стояли так и долго, продленно обнимались, и она медленно отпускала свою застарелую боль.

– Спасибо, – подняв голову, заглянула Настя ему в лицо, когда почувствовала себя легче, только чуть-чуть еще подергивало внутри, как заросшую новой розовой кожицей и потревоженную болячку.

Он кивнул, всмотрелся в ее глаза, медленно наклонился и поцеловал.

И так это было правильно, так естественно и единственно верно и возможно – этот его поцелуй, стремительно перерастающий из успокаивающего, ободряющего и нежного в горячий, жаждущий, напористый.

И она ухватилась за него обеими руками, прижалась и ухнула в этот поцелуй, в этого мужчину, словно бросилась с лихим безрассудным ухарством с опасной высокой скалы в море. И уже неслась-летела, замирая от гибельного восторга.

Он перехватил ее поудобней, приподнял над полом, прошел куда-то вперед, не прерывая поцелуя, и они каким-то непонятным образом очутились на диване и уже сдергивали друг с друга одежду!

Диван оказался маленьким и совершенно не приспособленным для габаритов Вольского, и он все пытался как-то пристроить на нем свои руки-ноги, локти-колени и голову и при этом целовать-раздевать Настю.

Но руки-ноги с коленями и локтями не желали никак укладываться, тело не впихивалось в размеры хлипкого диванчика, и Максим пребольно стукнулся локтем о журнальный столик.

– Ах ты ж! – прорычал Вольский.

Подскочил стремительно, подхватил Настю на руки и в четыре огромных скачка оказался в спальне и упал вместе со своей ношей на кровать, без перехода обрушив на нее новый сокрушительный поцелуй.

Они уже не соображали ничего – неслись в своей вселенной, сократившейся до двух тесно переплетенных тел, до глаз, смотрящих в упор и видящих там, в глазах другого, как разворачивается, зарождаясь, совсем иная, новая вселенная, ослепляя мириадами ярких звезд, неотвратимо втягивая в себя и пророча неизвестное счастье…

Он целовал, ласкал ее так, что Настя совершенно и безвозвратно потеряла голову, и стонала, всхлипывала, и что-то жалобно просила, не понимая, о чем просит. Но оказалось, что это точно знал Максим и дал ей то единственное, в чем она сейчас так нуждалась и о чем молила…

И вошел в нее не победным утверждающим рывком, а медлительно-нежно, осторожно, неотрывно глядя в ее глаза, посверкивающие счастливыми слезами…

И, не отпуская ее взгляда, вошел до предела, за которым заканчивались он и она и начинались они – вот так, так, вместе, слитые воедино…

И мир разлетелся миллионами осколков – и они понеслись вперед, туда, вверх в их новую сверкающую вселенную, которую они творили сейчас, – туда, к тем самым ярким, слепящим звездам – туда, туда, туда…

И долетели, дотянулись, и взорвалась их вселенная, соединив их воедино…

А потом они лежали, обессиленные.

И вдруг Вольский спросил так неожиданно:

– Тебя воспитывала бабушка?

Настя тихонько рассмеялась счастливым, чувственным, беззаботным смехом.

– Это самый странный вопрос «после», Максим. Или тебе показалось, что я делаю что-то, как какая-нибудь бабушка?

– То, что делаешь ты, надо бы запретить особой конвенцией, как смертельно опасное для мужчин, – еле выговорил он столь длинную и сложную фразу.

И, с явным усилием выдергивая себя из состояния неги, перекатился на бок, притянув Настасью к себе.

– Но если учесть, что я только что пережил нечто охренительное, такое удовлетворение, которого не испытывал ни разу в жизни, то по мне за такое счастье и помереть не жалко.

– И при чем тут моя бабушка? – весело посмотрела на него Настя.

– Поблагодарить хочу, – отодвинулся он немного, чтобы лучше ее видеть. – Настюша, это такое счастье, что ты не худоба плоская с сиськами, как сейчас поголовно все девицы. А такая… – он сделал в воздухе жест рукой, подразумевающий женскую фигуру, – «пейзажная», как говорит мой механик, наливная, как твои обожаемые яблочки, – и он погладил ее грудь. – Здесь такое роскошное богатство, а здесь, – он опустил руку на ее талию, – очень гармонично тоненько, изгиб такой, – а здесь, – рука медленно двинулась от талии по бедру до коленки, – еще одно богатство, плавное, округлое. И животик симпатичный, и попка фантастическая просто! И когда ты смущаешься, вот как сейчас почему-то, то у тебя краснеют щеки. И это настолько невероятно и почти невозможно, что я уверен, это результат бабушкиного правильного воспитания.

– Ну конечно, меня воспитывала бабушка, – смотрела на него веселыми, счастливыми глазами Настена. – Мама с папой всегда очень много работали. Папа астрофизик и сутками пропадал в своем институте, но совсем мало зарабатывал. Мама все смеялась, что у него дурная привычка много работать и мало зарабатывать. И мама очень много работала, чтобы мы могли нормально жить, и дедушка работал. А я все время была с бабушкой, с самого младенчества. Поэтому и немецкий язык знаю от нее и болтаю на нем, как на родном. А английский пришлось учить с большим трудом, и так я его и не освоила в совершенстве, лишь для работы хватает, да и только.

– А ты этот самый струдель умеешь? – отчего-то серьезно спросил Вольский.

– Ну конечно, умею! – все парила где-то в радости Настя. – Я все это умею: и струдель, и баварские колбаски набивать сама, и тушеную капусту с клецками, и самогон по ее секретному рецепту, и сидр с яблочным вином делать. А еще готовлю русскую кухню. Бабуля расстаралась. – И вдруг резко, как огонек свечки от внезапного порыва ветра, потухла в ней эта искристая радость, и улыбка медленно растворилась на лице. Она попыталась сбежать от прямого изучающего взгляда Максима и встать с кровати.

Но он не пустил, придержал за талию и уложил обратно.

– Куда ты?

– Давай чай уже все-таки закажем с десертом, – преувеличенно бодро предложила Настена.

– Давай, – согласился он, погладил ее по голове, поцеловал нежно в лоб и сказал что-то совершенно невозможное: – Ты теперь не переживай так. Мы же вдвоем, значит, не поодиночке, и будет все хорошо.

– Ты говоришь что-то совсем странное, – настороженно вглядывалась она в его глаза. – Мы знакомы чуть больше суток, а ты говоришь: вдвоем.

– Да ладно, ерунда это все: дни и часы считать, – отмел Максим ее сомнения и неожиданно по-деловому добавил: – Я вот тебе сейчас расскажу, как все было.

Подтянул одну из подушек, забросил ее себе за спину, приподнялся, сел повыше, притянул Настену к себе и усадил на ноги, устроив поудобней, чтобы и обнимать одной рукой, и видеть ее лицо, накинул на них обоих сверху одеяло и приступил к обещанному рассказу:

– Ну, слушай. Я тебя сразу заприметил там, в аэропорту, еще когда ты шла между рядов, старательно так, интеллигентно переступая через багаж, обходя ноги и детей и целеустремленно двигаясь в моем направлении.

– Ты же спал? – возмущенно посмотрела она на него.

– Не спал, а подремывал с оседающего градуса, – внес ясность Вольский.

– Ужас, – весело прыснула Настена.

– Полностью согласен: закусывать ананасом и это где, на Севере! Ужас и есть, – подхватил он, улыбнулся, и взгляд его стал каким-то особенным. – А потом подошла ты – такая вся правильная дамочка и так это ко мне с опаской: «Товарищ, товарищ», и начала стягивать мой баул с кресла и сопеть, а я смотрел и думал: «Какая девочка, ах, какая девочка!» А когда ты, отворачиваясь и делая вид, что смотришь совсем в другую сторону и вообще тут просто сидишь, а сама ножкой эдак, ножкой принялась толкать баул в мою сторону, я еле сдержался, чтобы не расхохотаться и не выдать себя. Я тогда уже знал, что обязательно стану за тобой ухаживать. А в тот момент, когда ты вдруг откинула голову и зазвенела своим девчоночьим смехом, искренне и негромко вроде, но звонко, я в тебя влюбился. И пропал пилот винтокрылых машин Максим Вольский на крутом вираже в восходящем потоке. Сразу и окончательно.

– Почему ты так на меня смотрел постоянно?

– Смотрел, узнавал и поражался. Думал, как же так получилось, что мы не знали друг друга. Как так? Жили где-то каждый своей жизнью в разных местах и даже не знали о существовании каждого. Смотрел и дурел: как такое возможно, что я чухал себе по жизни и не подозревал даже и предположить не мог, что где-то есть вот эта моя девочка, мой человек. И мог бы так и никогда и не узнать, если бы не пропавшие в лесу мальчишки, настойка с морошкой и мои мужики, от духу ухарского отправившие меня к Петровичу.

– И если бы ты не сидел в общем зале ожидания, – дополнила Настя и озарилась мыслью. – Кстати, а почему ты там вообще сидел, а не устроился где-нибудь в комнате отдыха или в VIP-зале? Или в кабинете каком? Ты же вроде героический герой, известный всей Якутии?

– Ничего подобного, – решительно отказался он от славы. – Ты Петровича побольше слушай, он и не такого порасскажет. Обычный летчик, не космонавт же. А почему в общем зале сидел – так по инструкции посторонним, не работникам аэропорта, находиться в служебных помещениях категорически запрещено. А я не служащий этого аэропорта, незачем было создавать неудобства ребятам. И хотя я сам стараюсь доплачивать к своим льготным билетам, и летать бизнес-классом, и проходить через виповский зал, но на этот раз у меня обычные билеты. Мог бы пойти, конечно, но отчего-то не захотел. Может, меня ангел-хранитель мой, или твой, или наш общий какой, привел в этот аэропорт, в этот зал.

– Все, что ты говоришь, Максим, совершенно невозможно представить, даже думать так «вот мы встретились и теперь вдвоем» невозможно, потому что это так… опереточно, что ли, – Настасья смотрела на него завороженными, тревожными глазами, желая, чтобы он начал ее уверять в обратном и убедил обязательно. – Как сериал какой-то.

– Я не знаю, как в сериалах, – погладил Максим ее по щеке, и она почувствовала, как изменилось его настроение, поерзал, устраиваясь поудобней, вздохнул и заговорил совсем иным тоном, словно решился на что-то: – Зато знаю, как в жизни. У мамы с рождения было слабенькое, больное сердце, ей врачи много чего запрещали, а уж рожать так и подавно. Но она так любила отца, так хотела родить своему Ромочке сына, что не стала слушать никаких врачей и родила меня наперекор всем их запретам…

Они с отцом ее берегли.

Двое мужчин старались, как могли, уберечь маму от всего опасного для ее сердца. Отец хоть и работал много, и частенько дома не бывал ночами, а то и сутками и даже неделями, но дом содержал в порядке и сына к этому приучал с малолетства, чтобы все гвозди, где надо, были забиты, шурупы завернуты, краны в исправности, полки повешены, и все идеально работало и было сделано-прилажено для облегчения маминого женского труда.

Они не позволяли ей таскать сумки из магазина, убирать квартиру, стирать-полоскать, старались все тяжелое взять на себя, в основном, конечно, отец, Максимка-то был еще мальцом, но и он прилагал свои еще детские силенки, заботясь о ней. А чтобы не расстраивать маму, еще и учился как можно лучше и не конфликтовал в школе, реализуя свой задиристый боевой лидерский характер и неуемную энергию в спорте.

И все же не уберегли.

Да и как тут убережешь-то, если такой недуг предательский.

Мама умерла, когда Максимке было одиннадцать лет.

Остались они с отцом вдвоем. И сплотились в своем горе крепко-накрепко. Отец и так-то для Макса был авторитетом непререкаемым, образцом для подражания, а после смерти мамы стал еще ближе, не только отцом, но и старшим другом настоящим, и относился к нему, как к взрослому парню, а не пацанчику неразумному, и доверял по-настоящему, но и спрашивал в полном объеме, как со взрослого.

Приладились как-то к жизни без мамы – отец работал, Макс учился и спортом занимался, дом содержали в чистоте и полном порядке, не ленились, не манкировали по-мужски готовкой и уборкой, заботились друг о друге.

Отца Макс уважал бесконечно и старался подражать ему во всем. Давно, еще года в четыре, определившись с профессией, и на вопрос кого-то из взрослых, кем он станет работать, когда вырастет, твердо заявил:

– Водить литалеты, как папа.

По совету отца он и спортом занялся.

Когда Максу было лет семь, он целый год проболел. Началось все, казалось бы, с легкой простуды, за которой последовал тяжелый грипп, принесший какие-то осложнения, после которых только вроде бы поправился ребенок, походил в школу несколько недель и снова свалился с воспалением легких, даже попал в больницу. Выздоровел, пошел в школу, и через месяц снова тяжелый грипп.

Вот тогда отец и решил, что надо пацана закалять и отдать в спортивную секцию. Мама всполошилась – какое закалять, год ребенок болеет, из простуд не вылезает, какая секция! Но отец настоял, да и сам Максим уперся – папа сказал в спорт, значит, в спорт!

И как оказалось, идея была совершенно верной и единственно правильной – через год занятий и специальной системы закаливания Максим навсегда забыл, что такое простуды, гриппы и вообще какие-то болячки, кроме синяков и ушибов.

Начали с бокса, маленькому Максу тогда бокс казался чем-то мужественно-загадочным, сильным, тем, чем занимаются только настоящие мужчины. После нескольких хуков по голове от напарника-ровесника бокс перестал для него быть загадочным, а после отбитых боков и синяков под глазами – и интересным.

Выбрали самбо. И Максим, что называется, нашел себя – сразу, с ходу, с первой же недели занятий прикипел к этому виду спорта, да еще и с мастером повезло – настоящий мужик попался, и учитель гениальный, и спортсмен великий.

Вот тут, на борцовском ковре, он и выплескивал, и реализовывал всю свою лихость и боевитость, всю свою упертость и лидерские качества.

Что позволяло ему в школе оставаться спокойным, невозмутимым и упорно учиться, чтобы не подводить отца и готовиться к поступлению.

Они с Романом Андреевичем давно обсудили и решили, в какое именно училище поступит Максим, и готовили его к этому важному этапу.

Так и жили вдвоем.

Ну, условно вдвоем, по большей части Максим жил один – отец хоть и был приписан к ленинградскому аэродрому, как вертолетчик, но приходилось ему летать и работать по всей области, и порой домой он попадал далеко не всякий день, так что ведение хозяйства легло в основном на плечи сына.

Впрочем, Макс не видел в этом ничего особенного и не тяготился такими обязанностями – привык.

Были ли у отца женщины? Скорее всего. Мужчиной Роман Андреевич был видным, интересным, молодым тогда еще, наверняка случались у него романы. Но ни словом, ни намеком и ничем иным в их с Максимом жизни отец своих отношений с другими женщинами не обозначал и в дом никогда не приводил, сохраняя светлую память о жене.

Отец погиб, когда Максу исполнилось пятнадцать.

Техническая неисправность вертолета. Механик прошляпил.

Роман Андреевич, второй пилот и пятеро пассажиров – все погибли.

Похоронили отца рядом с любимой женой.

В день похорон приехали из Пскова дядька Николай, родной брат отца, его жена теть Галя и их сын Кирилл, старше его на год – единственная оставшаяся у Максима родня. Участие в подготовке и проведению похорон они не принимали, сославшись на дела и тяжелое безденежье, но предупредили, что специально взяли отпуск, чтобы заняться оформлением бумаг, и вечером, после похорон и поминок, все вместе с Максимом приехали к нему домой.

Он был настолько придавлен своим горем и погружен в него, что не обратил особого внимания на то, как тетка тщательно обследует, осматривает с довольным видом квартиру, радуется чему-то своему. И понял, что происходит что-то неладное, только когда вышел из комнаты и услышал часть разговора тетки с дядькой, сидевших в кухне за столом.

– Ты видишь, как они богато жили, а? Квартира прямо люкс, – громко, возбужденно шептала тетка и обвела рукой кухню. – Нормально теперь заживем, Коля. Свою в Пскове продадим, в бизнес какой-нибудь деньги вложим, магазинчик возьмем в аренду. И Кирилл в Питере поступит учиться. Повезло нам, – с довольным видом покивала она головой.

– А Максим-то как? – спросил дядька.

– А что Максим? – недоуменно пожала плечами тетка. – Ну, пусть поживет с нами. Он же, как отец хотел, собирается в вертолетчики. Вот и поступит в какое-нибудь училище. Уж потерпим как-нибудь два года.

Максим сдержался. Он тихо, так, что они даже не заметили его в коридоре, ушел в свою комнату и там справился с приступом безумной, какой-то ослепляющей ярости. Единственное, что он понимал и повторял себе в тот момент, преодолевая темную ненависть, затопившую его сознание, что если сейчас он ворвется в кухню и даст выход этой своей удушающей ярости, то может попросту убить тетку всего одним ударом, да и дядьку заодно.

И эта мысль его спасла и остудила клокочущее в нем ощущение собственного бессилия перед гибелью отца.

Но отца уже не вернет ни его ярость, ни попытка кулаками восстановить справедливость.

В пятнадцать лет Максим Вольский был куда крупнее и выше всех своих сверстников и намного сильнее. Мастер спорта по самбо и боевым единоборствам, чемпион региональных соревнований. Боец.

Нет, ярость яростью, но громить все вокруг от безумного отчаяния, от лютой безысходности и несправедливости, сжимающей все нутро, и из-за этого калечить людей он не хотел.

Не хотел и не желал. Не было в нем никогда этого примитивного, зверькового, присущего криминалу – задавить, «забычить», напугать, искалечить, утверждаясь силой, превосходством более сильного и от того чувствующего себя правым, что в то время повально расцветало в стране.

Он справился с отчаянным приступом разрушительного гнева.

Упал на пол, отжался на кулаках пятьдесят раз, сел, отдышался и представил отца – что бы он сказал и сделал в такой ситуации?

В такой, когда за тебя все уже решили, и теперь ты только мешаешь счастливой жизни совершенно чужих тебе людей, налаживающихся устроиться в твоем доме, где каждая мелочь пропитана любовью, светлыми воспоминаниями и жизнью твоей семьи?

Роман Андреевич успел приватизировать их питерскую квартиру, оформив ее на себя и сына, и после его смерти она переходила в полную и единоличную собственность Макса, но поскольку он был несовершеннолетним, то распоряжаться и управлять этой собственностью мог его опекун. Тот, кто им станет. И ясно, что на эту роль назначил себя Николай Андреевич.

Не столько он, сколько его жена, все уже решившая про дальнейшую счастливую жизнь своего семейства.

Отдышавшись и полностью успокоившись, Максим позвонил другу отца и попросил о встрече.

Михаил Викторович, близкий друг Романа Андреевича, был человеком не самым простым и наделенным некоторой властью, попросту говоря, служил тогда еще в госбезопасности.

Максим четко и ясно изложил проблему, высказался на предмет своих пожеланий вообще не иметь никаких опекунов, а уж этих тем более, и уверил, что сам со всем справится.

– Чтобы справиться, – остудил его пыл дядя Миша, – надо иметь средства к существованию. Ты, разумеется, будешь получать, прости за прямоту, сиротские копейки, которые тебе причитаются, но на жизнь этого не хватит. – И предложил: – Я оформлю над тобой опекунство, поживешь с нами. Мы с Надей и ребятами только рады будем, а квартиру твою, я прослежу, сдадим нормальным людям или фирме какой в аренду. Это приличные деньги будут, тебе на жизнь хватит.

– Нет, дядь Миш, – отказался Максим, подумав. – Квартиру сдайте. Буду очень благодарен. И опекуном моим станьте, чтобы никто не совался, и можно было все официально оформлять. Но жить я с вами не буду. – И когда Михаил Викторович хотел было возражать, остановил его жестом. – Вы же знаете, я очень хорошо к вам отношусь и глубоко уважаю, и люблю ваших мальчишек и теть Надю, вы мне, как родные, но обременять вас не хочу, да и не смогу я под чужие правила и привычки приладиться, к самостоятельности привык.

– Макс, – вздохнул Михаил Викторович. – Все равно придется приладиться под чужие, самому по себе не удастся.

– Я знаю. И все же. Вы меня в какой-нибудь интернат хороший, достойный пристройте, такой, где уровень преподавания высокий, я же в военное училище поступать буду. В элитный интернат, как теперь говорят, – усмехнулся он. – Ну и договоритесь, чтобы меня на тренировки в мой клуб спокойно отпускали и на соревнования.

– Добро, – подумав, взвесив и приняв решение, кивнул Михаил Викторович. – Только с условием: выходные и все каникулы ты обязательно живешь у нас.

– Два года я провел в интернате, – рассказывал Вольский. – Вот там-то пришлось серьезно биться, – он перевел взгляд на Настю и усмехнулся. – Чуть ли не каждый день. И не с интернатскими, как принято думать, а как раз наоборот – за них. Интернат-то у нас был и на самом деле из элитных, туда поступали в основном дети погибших силовиков, оставшиеся без попечения. Нас не забывали, почти всех детей на выходные, каникулы и в праздники забирали в семьи друзья их родителей и родня. Но за стенами интерната (а в стране шел тогда девяносто третий год) творился такой криминальный беспредел, против которого все было тогда бессильно. А дети-сироты – это «кормушка» для криминала, одна из серьезных статей реального дохода. Девчонок посимпатичней пасли во всех интернатах страны и просто тупо выкрадывали или выманивали, обещали красивую жизнь и вывозили, сразу же продавая в проститутки. Пацанов, крепких и резких, в бригады забирали, криминальной романтикой сманивая, обещая богатую жизнь, вседозволенность и шалые бабки. И маленьких крали для такого черного дерьма, что и упоминать не хочется. Страна разваливалась, не до детей ей было тогда. Вот мы со старшими пацанами сколотили своеобразную банду, организовав что-то вроде охраны интерната.

– Что вы, с братками, что ли, дрались? – изумилась Настена.

– Не дрались, – покрутил он головой и снова посмотрел куда-то вдаль. – Бились, как теперь говорят, по серьезке. Но, если честно, ничего бы у нас не получилось, и постреляли бы нас братки, как курят бестолковых. Мы же в боевых действиях и в настоящих битвах ни фига не понимали, нам виделась проблема просто, что там сложного-то – отлавливай придурков и колоти до кровавых соплей, чтобы неповадно было к нам соваться. А оказалось, что это реальная война. Настоящая. Без дураков. И как на любой войне, здесь беспощадно убивали. А если учесть, что мы просто группа подростков, а на той стороне организованная братва, то исход был понятен заранее. Но нам повезло. Дело в том, что вместе со мной в интернат пришел преподавателем физкультуры бывший спецназовец, вышедший в отставку по ранению. Это же интернат силовиков, в него свои кадры направляли. У нас половина преподавателей из бывших военных. Вот Силантич, как мы звали физрука, нас однажды ночью и поймал, когда мы собирались на охрану территории. Привел в свой кабинет и заставил выложить, за что мы тут воюем. Я рассказал реалии нашей жизни и объяснил расклады. Он сдавать нас директору не стал и запрещать ничего не стал, а взял руководство нашей бандой на себя, объяснив, что всех спасти невозможно, но своих надо спасать даже ценой собственной жизни. И обучил многому. Мы как в осаде сидели, никого из детей за ворота не выпускали, разрешали им выходить только с опекунами, когда те за ними приезжали. А любые попытки проникнуть на территорию пресекали жестко. И махались всерьез, насмерть, и обстреливали нас, всякое бывало. Из наших никто не пострадал и не погиб, а из тех… это только Силантич знает, он за территорией самостоятельно действовал, без нас. Зато школу жизни мне довелось пройти там серьезную. И никого из наших интернатских не украли, не выманили и не умыкнули. Не зря бились.

– Нос переломанный… – Настена нежно погладила пальчиком по его переносице. – Шрам этот… – провела она по брови – … и уши, – нежно по раковине уха, – прижаты к голове, как сломанные, это все оттуда?

– Нет, – хмыкнул Вольский, перехватил ее поудобней и поцеловал в переносицу. – Уши такие от рождения, от дедов-прадедов лихих достались. От тех времен только бровь рассеченная. А нос – это уже в училище.

– Ты поступил в военное училище?

– Да, хотя отец был гражданским летчиком, мы с ним сразу решили, что мне лучше пойти в военное училище.

Он поступил без каких-либо трудностей, пройдя все необходимые проверки, медкомиссию и сдав великолепно экзамены.

Ну, военное училище, казарма и ее неписаные законы – это отдельная тема. Первый год там тоже пришлось помахать немного руками-ногами, отстаивая себя и свою свободолюбивую, лидерскую натуру.

Училище Максим закончил с отличием, отслужил год и уволился в запас на гражданку.

– Почему? – до слез прониклась его рассказом Настя.

– Да так, – скривился он недовольно. – Дал по морде одному полковнику, скоту штабному. За дело дал. Меня сразу же арестовали и под трибунал. Но тут вмешался Михаил Викторович и еще один отцовский друг. В ситуации разобрались, полковника того самого под суд отдали, но в армии не положено бить старших по званию, это табу. Наказуемое в любом случае, даже если ты тысячу раз прав. Так что большее, что смогли для меня сделать друзья отца, это снять все обвинения и организовать какой-то немыслимый запрос из МЧС на вертолетчика моего уровня. И меня переводом, с одновременным рапортом об увольнении, отправили на гражданку, сердечно напутствовав матерным словом служить в питерское отделение МЧС.

– А как ты здесь оказался?

– Послужил два года в МЧС. На десятилетие смерти отца приехали его друзья, в числе которых был и его однокашник, Иван Артемьевич Горелов. Мощная личность и мужик такой прочный, настоящий. Он меня и позвал на Север, за Полярный круг, прямо в кафе, где мы поминали отца. Сказал, что работы до черта для таких здоровых мужиков, как я, и вся она тяжелая, каторжная, до последних жил вытягивающая, опасная, экстремальная и плохо оплачивается. А я думать не стал – согласился сразу, с тех пор на Севере и служу.

Вольский замолчал, посмотрел на Настю, возвращаясь из болезненного прошлого, вздохнул-выдохнул, отпуская воспоминания, и признался:

– Я про такую вот жизнь, Настюша, знаю. Про обыкновенную, ни разу не сериальную. С того дня, когда умерла мама, во мне образовалась пустота, словно из меня вытащили какую-то важную часть, ничем ее не заменив. Тогда я еще маленький был, мне просто было очень больно, непонятно, обидно до ужаса, и я жил со всем этим. Но рядом находился отец, и я чувствовал его любовь, и была семья, пусть и такая неполная, но надежная. А когда его не стало, с ним ушло все, что оставалось еще от нашей семьи. И эта пустота внутри стала чувством хронического одиночества. Это особое чувство. Я свыкся с ним, сжился, и оно давно стало частью меня. Люди странно устроены, они ко всему привыкают – и к хорошему, и к плохому, и к больному. У меня есть настоящие, надежные друзья, остались друзья отца, довольно близкие мне люди, и женщины встречались, к которым я очень тепло относился и в которых влюблялся. Даже жена была, не к ночи буде помянута, – улыбнулся он иронично уголками губ. – А эта сиротская, ничем не заполненная пустота так всегда и оставалась во мне. Никому и никогда я не рассказывал о своем прошлом. Никогда. Но вчера, когда увидел тебя, со мной сделалось что-то необыкновенное, словно вдохнул вдруг чистого горного воздуха после того, как годами привык задыхаться и жить с одышкой. Я вдруг почувствовал и понял, что теперь не один в этой жизни. – Максим вдруг стушевался от столь эмоциональной и длинной речи, не свойственной ему. – Не оратор я и как-то коряво пытаюсь объяснить то, что испытываю, но уж как могу.

И, чтобы избавиться от чувства неловкости, накатившей на него, он подхватил Настену под мышки, переложил на кровать и навис над ней, опираясь на локти.

– У нас в Якутии есть одна потрясающая художница, она пишет в народном стиле, я тебя с ней обязательно познакомлю. Подозреваю, что она тайная шаманка, посвященная жрица и живет лет тысячу, не меньше. Однажды она сказала мне потрясающую вещь: «Человек стремится нагромоздить всякие правила и сложности, порожденные его страхами. А жизнь, она изысканно проста, и человеку только-то и надо, что услышать свою истинную душу и то, как звучат в унисон с ней души близких ей людей и природа». Вот и все, понимаешь?

– Это очень красиво, – завороженная его голосом, взглядом, словами, произнесенными тихо, чувственно, почти шепотом, сказала Настя.

– Я услышал, как звучат наши души. Разве есть что-то важнее?

– Я не знаю, – тихо призналась она, и отчего-то на глаза набежали слезы.

– Не бойся, – сказал он ей очень просто.

Наклонился и поцеловал – нежно, неторопливо, чувственно. Настя вздохнула под его поцелуем, обняла, прижалась к нему, и любые слова перестали иметь значение, даже такие возвышенные и красивые, как те, что сказала художница-шаманка…

Для него весь мир был в этой женщине, для нее – в этом мужчине, и оказалось, что можно быть одним целым и дышать в унисон, впускать в себя страсть, сводящую с ума. И ей – принимать всю его неистовость и силу, а ему – отдавать все, что может, – и он был в ней, с ней, и они неслись, стонали, рвались вперед… и мир вновь разлетелся миллионами осколков…

– Мы опять не заказали чай, – с трудом произнесла Настя, приходя понемногу в себя.

– Давай сейчас закажем, – не сразу отозвался Максим.

– А сколько времени? – спросила Настя, продолжая лежать.

– А хрен его знает, – резонно заметил Вольский.

Перевернулся на спину, протянул в сторону руку, нашарил рядом Настю и притянул к себе.

– Ты хочешь чаю? – уточнил он.

– Чаю нет, а их фирменного травяного отвара с ягодами выпила бы с удовольствием, – прислушавшись к себе, сказала Настена. Подумав, добавила: – И кусок штруделя… – подумала еще и внесла небольшую поправку. – Наверное.

– Сейчас мужчина соберется с силами и закажет все, что пожелает женщина.

– Ты клад, – серьезно заявила Анастасия и, перевернувшись на живот, пристроилась рядом с ним и оперлась на локти, чтобы видеть его лицо. – Редкий мужчина. Ценный экземпляр, вожделенный приз. Такие, как ты, не бывают свободными, ты давным-давно должен был быть пойман и окольцован.

Внезапно «редкий мужчина и вожделенный приз» стремительно высвободил свою руку из-под нее, схватил Настену за талию, приподнял и уложил на себя, она пискнула от неожиданности, но с игривой радостью.

– Это такие, как ты, особи не бывают свободными, за вами нормальные мужики охотятся и быстренько замуж разбирают!

– Меня трудно замуж разобрать, – смеялась она, чувствуя неудержимое веселье, искрящуюся радость жизни и великолепное «послевкусие» их совместной вершины. – Я «синий чулок», ботан, прошлый век, постоянно в земле ковыряюсь и еще ку-ку немного – с деревьями и растениями разговариваю. Не музицирую по вечерам на фортепиано, не вышиваю крестиком, не хожу на дискотеки и в клубы, не тусуюсь, не состою в социальных сетях, не делаю селфи, не чатюсь, не постюсь и даже не умею водить машину.

– Звучит, как рекомендация королевы, – засмотрелся на нее Вольский и, не удержавшись, потянулся и поцеловал в губы. – Мне очень подходит. Я тебе даже ямки для посадки твоих саженцев копать буду, если допустишь до такого ответственного дела.

– А Захаровна ворчит и сетует о моей пропащей жизни, говорит, в садах мужчины не растут, что ты там окопалась, все на дискотеки отправляет и сайт знакомств рекомендует. Продвинутая она у меня.

– Так и что это за Захаровна такая легендарная, ты ее не первый раз поминаешь? – заинтересовался Вольский.

– Захаровна… – задумалась Настя и не нашлась, что сказать. – Так просто не объяснишь.

– А ты попробуй, – предложил Максим.

Настя вздохнула, перекатилась с него и легла рядом на спину, закинув руки за голову.

– Чтобы про Захаровну объяснить, придется про другое рассказать.

– Расскажи, – подбодрил он. – Сейчас закажем напитка травяного со штруделем твоим, мне какой-нибудь еды… Хочешь вина? – пришла ему в голову мысль.

– Нет.

– Тогда без вина. Сядем за стол, и ты расскажешь. – Вольский протянул руку, взял нежно за подбородок, повернул к себе ее голову и подбодрил: – Я стану очень внимательно слушать все, что ты скажешь.

– Так сколько все-таки времени? – ушла от ответа Настя.

Оказалось, около одиннадцати вечера. Отчего-то они сочли это обстоятельство веселым – всего-то одиннадцать, а они вон сколько успели сделать! А потом они все же заказали, наконец, этот травяной настой и закуску… и таки штрудель.

Официант привез на тележке заказ и, расставляя все на столе, вздохнул устало, честно стараясь сделать это незаметно. Но Настя, конечно же, заметила, заинтересовалась, присмотрелась к нему и спросила:

– Тяжело без смены?

– Да нет, ничего, – улыбнулся официант ей совсем не дежурно, а по-человечески искренно. – Мы справляемся, и нам обещали большие премиальные за переработку. Просто на втором этаже вахтовики разгулялись. Уж вторую ночь куролесят.

– А что, вахтовики имеют такие средства, чтобы селиться в гостинице подобного класса? – удивилась Настя. – Мне казалось, они стараются поэкономней устроиться?

– Это начальство, не простые работяги. Они ведь тоже вахтами работают. Редко здесь бывают, в основном транзитом через соседний район летают. Погода загнала. А сегодня у одного из них день рождения, так они его во всю ширь отмечают: двери в номера распахнули, пьют, и перемещаются друг к другу в гости, и зазывают всех соседей. По опыту могу сказать: всю ночь гудеть будут, угомонятся под утро. А нам обслуживать и присматривать.

– Сколько их?

– Семь человек.

– Ну, как говорится, бог в помощь, – посочувствовала Настя.

– Спасибо, – поблагодарил он.

И, пожелав приятного аппетита, удалился.

Максим с Настей сели за стол, перекусили немного, разлили по чашкам травяного настоя, отпили и… забыли про еду, когда Настя, отвернувшись к окну, сделала несколько глотков отвара и заговорила:

– У моей мамочки не было больного сердца, она была совершенно здорова, только работала очень много. Очень. Однажды, во время совещания, она вдруг замолчала, подняла руку к сердцу и умерла, упав головой на стол. Врачи сказали, тромб. Какой-то мелкий, предательский тромб оторвался от своего насиженного места и добрался до ее сердца. Нам сказали, что она даже не почувствовала боли и не успела ничего понять. Мне было семнадцать лет, и я только что поступила в академию.

Они все еще больше сплотились благодаря этому горю и держались, как могли, став чрезвычайно чуткими и внимательными друг к другу. Бабушка сказала Настене:

– Нельзя терять достоинства и растворяться в горе. Надо день за днем, шаг за шагом, наперекор боли и скорби, делать свое дело и делать его хорошо. Больше всего Наточка хотела бы, чтобы ты, ее доченька, была счастлива и реализовалась в профессии, которую выбрала. В память о ней надо продолжать жить и постараться жить достойно. Хотя бы достойно. – Подавив слезы и стараясь выдержать ровный тон до конца, бабуля погладила тогда Настену по голове, поцеловала в макушку и добавила: – Тебе надо учиться, Настюша, и сконцентрироваться на этой задаче. Думай, что мама смотрит на тебя и улыбается, радуясь твоим достижениям. Ничего другого нам не остается.

И она училась. Бабушка оказалась права – ничего другого не оставалось. Настя погрузилась в учебу, в свою студенческую жизнь, чтобы хоть как-то притупить бесконечную ноющую боль в душе.

Друзья семьи, преподаватели, ее друзья и подруги – все, как сговорившись, со скорбными лицами уверяли Настю, будто время что-то там лечит и что потом станет легче и боль пройдет.

– Надо перетерпеть хотя бы год, – гладила ее по руке мамина близкая подруга тетя Алла, утешая Настену.

Настя ни с кем не спорила, ничего не доказывала, кивала, якобы соглашаясь, только чтоб отстали и прекратили твердить ей про дурацкое время, способное что-то там лечить.

А что объяснишь? Как? Как можно объяснить людям, что у тебя комок боли в груди? Такой большой, что ты дышать не можешь, спать не можешь… Что у тебя пропасть внутри.

Ничего не прошло, болело все так же, и Настя продолжала на поминках через год после кончины мамы кивать, снова выслушивая, что «все пройдет» и «станет полегче», и улыбалась натужно, чтобы не обидеть доброжелателей.

А через два месяца после маминых годин умерла бабушка от сердечного приступа. Она не пренебрегала своим состоянием здоровья и, когда почувствовала боли в сердце, пошла к врачам, сделала все необходимые обследования, и выполняла все данные ими рекомендации, и добросовестно принимала лекарства.

Втайне от всей семьи. Не хотела их тревожить.

Но сердце не справилось с ее материнским горем.

На сороковой день после смерти бабушки прямо на ее поминках умер дедушка.

За столом в саду. Поминки проводили в доме, в узком кругу самых близких друзей. Они не сразу и заметили, что дед пропал. Нету и нету – он вышел, сказал, пойду воздухом немного подышу, яблоньками, сел за летний стол… Там его и нашла Настя, уже мертвого, – он сидел, откинувшись на спинку садовой скамейки, склонив голову набок, словно задремал, и улыбался.

Год они как-то продержались с папой. Не очень хорошо. Они словно отвернулись друг от друга, каждый по-своему спасаясь от горя.

Настена прибегла к уже известному ей методу отодвигать боль – сконцентрировалась на учебе и начавшихся практических занятиях на селекционной экспериментальной станции.

Она училась, училась, училась – по программе, сверх программы и еще факультативно.

А еще были студенческие олимпиады.

И каникулы с лопатой на посадках по всей стране.

Она ничего вокруг не хотела видеть, слышать и знать, только поставленную цель – учиться – как сказал классик: «Отойдите, дайте поезду проехать!»

Вот она и была тем самым поездом – ту-ту! Скоростным. Только бы не дать боли вырваться из-под контроля, не дать захлестнуть ее с головой.

Каждые выходные и при любой возможности Настя уезжала в пустовавший дедушкин дом, не боялась оставаться там ночевать в одиночку, а иногда и жить по нескольку дней. Ей тогда казалось, что она уже ничего не боится и уже не сможет бояться.

Там, возле яблонь, обихоженных руками ее дедушки, возле щедро разросшихся ягодных кустов и грядок с зеленью ей становилось легче и спокойней. Словно она разговаривала с дедулей, и он улыбался ей, а бабушка звала из дома обедать, и вот-вот должна была приехать мама…

Только здесь Настена могла плакать, не пугаясь, что доплачется до разрыва сердца, потому что уже не сможет остановиться. Только здесь она плакала легко, свободно, словно отпуская понемногу, разматывая клубок боли. И только здесь она могла улыбаться с тихой, прозрачной грустью, чувствуя теплое, светлое присутствие всех их троих рядом с собой.

Исцелялась душой в их саду и доме.

А папа переживал потери по-своему, почему-то отдалившись от Настены, и в дом ни разу не приехал со дня смерти дедушки. Он не то чтобы отдалился, а… как бы закрылся в себе, в своем переживании и так же, как дочь, сбегал от него в работу и не хотел его обсуждать ни с кем. Даже с ней.

Так они протянули какое-то время. Поставили памятники на кладбище бабуле и деду, справили поминки с друзьями и зажили дальше.

Только зажили каждый своей жизнью – у Юрия Андреевича была какая-то своя занятость, о которой Настя не знала и не расспрашивала, он стал теперь пропадать на работе не только днями, но и часто ночами. А Насте было некогда даже обратить на это внимание – она экстерном сдавала экзамены, переходя из бакалавриата в магистратуру на год раньше.

И однажды папа привел в гости чужую женщину. Знакомиться.

Настя настолько была обескуражена, когда папа, пропустив вперед себя в прихожую молодую дородную блондинку, чуть смущаясь, представил:

– Вот, Настенька, знакомься, это Альбина Артуровна, – что никак не могла понять, какая такая Артуровна? Какая женщина? Откуда?

И задала какой-то очень детский, даже тупой по сути вопрос:

– А как же мама?

У папы сразу сделалось болезненное, измученное лицо, он скорбно вздохнул и хотел что-то разъяснить, но его перебила Альбина Артуровна, с которой почему-то надо было знакомиться Настасье:

– Настенька, вы же взрослая девушка и должны понимать простые вещи. Ваша мама умерла три года назад. Это, разумеется, страшное горе, но жизнь продолжается. Юрий Андреевич молодой, здоровый мужчина, талантливый ученый и прекрасный человек. Невозможно же горевать всю жизнь.

– Да, – уже совладав с собой и собравшись, выдержав, насколько смогла, ровный тон, согласилась с ней Настя. – Невозможно.

Папа с Альбиной Артуровной принесли с собой торт, полагая, что эта встреча является официальным знакомством дочери с женщиной, с которой у него установились серьезные отношения, поэтому подразумевался чай с незатейливой, милой застольной беседой.

Пока накрывался стол, Альбина Артуровна, не спрашивая разрешения у хозяев, как ушлый риелтор обошла всю квартиру с познавательной целью, «заценила» увиденное и за столом высказывалась в том ключе, что квартира у них хорошая. Достойная.

Не уточнила, правда, кого достойная, но по некоторым явным признакам становилось понятно, что ее.

Прощаясь, снисходительно назвала Настю «деточкой», хотя разница между ними в возрасте была лет пять, наверное. Как позже выяснилось – именно пять и есть.

В этот день папа пришел ночевать домой для того, чтобы поговорить с Настей, но разговор у них не сложился. Настя просила его, умоляла одуматься, выбрать себе какую-нибудь другую женщину, по этой же сразу все видно – недалекая, но хваткая, цепкая, расчетливая. Папа что-то объяснял про то, что нет у него больше сил жить сплошным горем, выгорел он весь внутри, что ему нужна нормальная жизнь, забота и любовь, а Альбина его любит.

– Да она тебе что хочешь расскажет, Альбина твоя! Что любит до смерти, лишь бы захапать! – почти кричала Настя, недоумевая от такой его ослепленности. – Господи, папочка! Ты же очень умный, сильный, ну разве ты не видишь, что она хищница.

– Ты просто ревнуешь, – устало произнес Юрий Андреевич. – И это понятно, Настюша. Время пройдет, ты узнаешь ее получше, и вы подружитесь.

Упоминание о времени, которое должно непременно что-то там сделать с ее чувствами, произнесенное именно им, в один момент отрезвили Настю, и она сказала:

– Хорошо, пап. Это на самом деле твоя жизнь, и ты волен любить кого угодно и поступать так, как считаешь нужным. У меня только одна просьба.

– Что угодно, Настенька, ты же знаешь, – печально улыбнулся он ей. – Что угодно.

– Не приводи ее больше в наш дом. И жить здесь с ней не надо, – и попросила от всего сердца: – Пожалуйста.

– Да, – кивнул он. – Я понимаю. Конечно.

Подошел к ней, обнял. Прижал к себе. Они так постояли, помолчали, пораскачивались немного, успокаивая и ободряя друг друга. Юрий Андреевич отклонился, посмотрел на дочь, поцеловал в лоб и сообщил еще одну новость:

– Я, наверное, уеду в Америку преподавать. Зовут.

– Тебя все время зовут, – напомнила Настя. – То в Европу, то в Америку. Ты же всегда смеялся над этим «зовом», говорил, что здесь интересней.

– Там тоже нескучно, – невесело усмехнулся Юрий Андреевич. – Только я, Настя, наверное, насовсем уеду. Жить, преподавать и заниматься наукой.

– С Альбиной?

– Да.

– Это ее идея?

– Скажем так, она мне помогла сделать правильный выбор. – И вдруг он произнес такое, о чем молчал все эти годы, что носил в себе, как приговор, и отчего у Насти болезненно сжалось сердце. – Наточка умерла от того, что слишком много работала. Это все из-за меня. Из-за того, что я, здоровый мужик, не мог достойно обеспечить семью своими жалкими научными копейками. Я себе никогда этого не прощу. Никогда. И не желаю больше нищенствовать и обязан хотя бы тебя нормально обеспечить. Раз не получилось всех.

– Это неправда, пап! – воспротивилось все в ней.

– Не спорь, Настик, я все давно передумал, осмыслил и понял.

– Не буду спорить, – пообещала она, но не удержалась: – С такой женщиной, как Альбина, обеспечивать ты будешь только ее, а не себя или меня.

– Не ревнуй, – повторил он и погладил ее по голове.

Через три месяца Юрий Андреевич, не предупредив Настю, продал их дом, разумеется, вместе со всеми яблонями в саду.

Пресловутый квартирный вопрос в их семье бабушка с дедом оформили таким образом, что московская квартира, в которой они жили, была приватизирована на троих собственников: бабушку с дедом и Настю, а дом с участком в Подмосковье – на маму и отца.

После всех смертей квартира полностью перешла во владение Насти, а мамина доля в доме была поделена между папой и Настей. И на эту часть доли она написала папе генеральную доверенность, когда понадобилось переоформлять документы по участку и домовладению.

Папа пришел вечером к Насте и сказал, что продал дом.

А она постояла-постояла, глядя на него, осмысливая сказанное им, и упала в обморок.

Юрий Андреевич перепугался страшно! Вызвал «Скорую помощь» и до ее приезда держал Настю на руках и все переносил с дивана на кровать и опять на диван, не отдавая себе отчета, что делает.

Она пришла в себя до приезда «Скорой», открыла глаза и сразу спросила:

– Зачем ты это сделал?

– Нам нужны деньги, Настенька. – Папа сразу как-то постарел лет на десять. – Мы с Альбиной оформляем документы на выезд в Америку. Там надо обустраиваться, на что-то жить. И тебе надо на что-то жить здесь, пока я начну зарабатывать и присылать. Одна ты с домом и садом не справишься.

– Но это же наш дом, – растерянно недоумевала она. – Как же я теперь без него буду?

«Скорая» приехала, Насте сделали успокоительный укол, который не мог ее успокоить никаким образом, и смешно было на это надеяться.

Папа остался с ней пожить на неделю и казался Насте состарившимся, каким-то потускневшим, потерянным, прибитым чувством вины и совершенно несчастным.

И она сказала себе: хватит мелодрам! Хватит! Папа прав, ты бы все равно не потянула одна этот дом. Не потянула! Ни по деньгам, ни по силам.

Продали и продали – все! Но оказалось, что все-таки не все – ей предстояло еще и прощание с домом.

Новые хозяева дали им неделю на вывоз вещей.

Папа с Настей заказали машину и поехали туда вдвоем. Настя стояла у калитки, смотрела на дом и не могла понять, как можно за неделю вывезти жизнь, счастье и любовь трех поколений семьи, живших здесь? Как можно вывезти дух этого дома, где каждая стена, каждый сантиметр пропитаны их жизнью, их смехом, яблоневым духом их семьи, их любовью и солнечным счастьем? Ее обожанием зимней вьюги, когда она, прижимаясь носом к стеклу, всматривалась в темноту ночи? Колыбельными, что пела ей бабуля, их струделем и миллиардом всего, чем они наполнили этот дом?

Она сильно зажмурила глаза, мысленно прикрикнула на себя, собралась, даже кулаки сжала и выдохнула, только сейчас обнаружив, что задержала дыханье и долго не дышала, и велела себе заняться делом.

В доме было много ценных вещей – старинный буфет и круглый стол на большой ноге-лапе, посуда, приборы, скатерти ручного плетения – разное. Не все, разумеется, но многое.

А когда они с папой закончили с вещами, Настя пошла прощаться с яблонями.

Вот там, увидев ее, Юрий Андреевич и заплакал, когда осознал в полной мере, чем для его дочери был и что значил на самом деле этот дом и этот сад.

Настя кинулась к отцу, увидев выражение его лица, обняла, прижалась, и они стояли так вдвоем под старой яблоней, посаженной еще прадедом, и плакали навзрыд, не стесняясь своих слез. Плакали по потерянному счастью, по потерянной семье, по ушедшей с родными в небытие любви, по потерянной полноте жизни.

Плакали по себе… осиротевшим навсегда.

И ничего уже не вернуть! Ничего!

– Ты его простила? – тихо спросил Максим.

– Конечно, – удивившись, пожала она плечами. – Я и не держала на папу обиды. В первый момент, когда он сказал мне о продаже сада, мне казалось, что мой мир разрушился окончательно. То есть до сих пор от него оставались еще какие-то ошметки: стены, дорогие сердцу вещи, за которые цепляешься, надеясь, что все еще можно вернуть, а тут рухнули и эти обломки. А потом я очень быстро поняла, что для того чтобы начать уже по-настоящему жить, а не вечно убегать от боли и отчаяния, надо именно так – разрушить все до основания, освободиться и начать выстраивать что-то новое. А папа, обвинив себя в маминой смерти, ничего вокруг не замечал и не понимал меня и моей болезненной привязанности к нашему дому. И еще он чувствовал вину и по отношению ко мне. Вина – это очень тяжелая ноша, разрушающая. И не нужная. Папа – единственный родной человек, который остался у меня, как можно на него обижаться, в чем-то винить и что-то там не прощать? Какие пустые глупости!

Настя приехала в аэропорт, когда Юрий Андреевич с Альбиной улетали в Америку. По дороге она надавала себе наставлений, как правильно держаться, чтобы не расстраивать отца, и без того ужасно переживавшего от мысли, что оставляет ее одну. Он уже сто раз, наверное, порывался бросить эту затею с Америкой и остаться здесь, возле дочери. Она не отговаривала и не принималась преувеличенно уверять, что все будет с ней хорошо (пусть эта сверхактивная Альбина его уверяет).

Настя просто уверено говорила ему:

– Пап, решил – езжай. Я справлюсь.

С Альбиной Насте пришлось еще пару раз пересечься, и встречи оставили на душе неприятный осадок.

Деньги, вырученные за дом с участком, Юрий Андреевич поделил пополам и одну часть отдал дочери. Настя взяла, отпираться не стала. Жить-то и на самом деле на что-то надо, она же все еще студентка, у папы новая семья, да и пока он там устроится на чужбине. А с деньгами был, как говорят нынче, тяжелый напряг.

Очень. Хоть Настя и бралась подрабатывать по мелочам.

Альбина заявилась к ней одна, без Юрия Андреевича.

На серьезный разговор – как озвучила она с порога программу посещения.

Даже вспоминать тот разговор не хочется. Альбина обвиняла Настю в эгоизме, в том, что она не понимает, как нужны им с Юрием Андреевичем сейчас средства для устройства в другой стране, требовала вернуть деньги, приводила аргументы один краше другого о том, что Настя не имеет права распоряжаться квартирой одна и обязана отдать за нее часть стоимости отцу и так далее – все в классике жанра подобных дам.

Настя, указав ей на выход рукой, постаралась ее выпроводить, не удосужившись ответить хоть что-нибудь.

Альбина же убираться восвояси решительно не желала и, поменяв тактику, принялась сначала угрожать, потом давить на жалость и даже всплакнула, смахивая слезу пальчиком с новомодным навороченным маникюром.

Тут уж Настя не выдержала – подтолкнула ее к двери (прямо вот так – двумя руками), а когда смогла-таки выпихнуть Альбину за порог, напомнила:

– Вам уже досталось самое большое богатство – мой папа. И совершенно напрасно вы портите свой макияж, разыгрывая передо мной этот спектакль. Извините, но я не умею сопереживать дешевой пошлости.

Та что-то зло отвечала, кричала через дверь, которую Настя захлопнула перед ее носом, но Настя уже не слушала, ну, на самом деле дешевая мелодрама как-то затянулась.

В аэропорту Настя наклеила на лицо приветливую улыбку, включила на полную катушку наигранный оптимизм и продержалась до самого конца.

Но, когда Юрий Андреевич уже подошел к пропускной рамке, не выдержала и окликнула его:

– Папа! – и предательски сорвался голос, и получилось так по-детски, так безнадежно и жалостливо.

Юрий Андреевич резко развернулся, услышав дочь, выскочил из очереди и рванул к ней, с ходу обняв и испуганно всматриваясь в ее лицо:

– Что, Настена, что? Что случилось?

– Ничего, ничего, – говорила она путано, эмоционально и заплакала, конечно, судорожно размазывая слезы по щекам. – Я тебя люблю, пап. И ты…

– Я тебя тоже, дочка! – целовал он ее мокрые щеки.

– Ты только, папка, не отдавай ей себя, свое сердце, ум не отдавай ей. И прошлое не отдавай. Она пустая, хищная, ты будь с ней осторожен, береги себя. Изо всех сил береги себя! Обещай мне! – заливалась слезами Настена.

– Буду, буду! – пообещал он.

– Ты храни себя, – все уговаривала его Настя.

– Сохраню, Настя. Сохраню, – кивал отец.

И все. Она совладала с собой и с этим обрушившимся внезапно приступом отчаяния.

Они улетели.

– Истории наши в чем-то похожи, – тихо произнес Максим, стараясь не спугнуть голосом ту особую тонкую атмосферу, что возникла между ними, сотканная Настиным голосом и ее рассказом.

– В чем-то да, – подумав, согласилась она и посмотрела на него с сочувствием. – Только мне полегче: у меня папа жив.

– И как он сейчас?

Они так и сидели за столом над остывшими и почти нетронутыми закусками, не ели, но выпили один чайник отвара из тех двух, что им принесли. Разговор, затеянный легко, со смехом, превратился в глубокое откровение, тихую исповедь-очищение.

И витало над ними что-то незримое, тонкое и чуткое.

– Сейчас папа в Канаде. В Монреальском университете, – чуть улыбнулась с грустью Настя. – Не понравилось ему в Америке, да и не прижился он там. А в Канаду его давно коллега звал, с которым они над одной темой работали, только в разных странах. Теперь работают вместе и очень довольны друг другом.

– Альбина?

– Осталась в Америке. Они ведь с ней так и не поженились, папа это дело затянул, спустил на тормозах почему-то. Через полгода она нашла какого-то американца и ушла к нему. Папа с облегчением выдохнул, к тому моменту он уже все про нее понял и в полной мере прочувствовал все прелести совместной жизни с этой женщиной. Когда я спрашиваю его, а что это вообще такое было – страсти-мордасти? Он посмеивается и говорит, что не может мне объяснить своей тяги к этой женщине, потому как отцы такое дочерям не рассказывают. Теперь мы оба смеемся. Правда, папа все равно считает, что мы оба должны быть благодарны Альбине, она помогла нам перестать цепляться за прошлое, сдвинуться с места и начать новую жизнь, как бы больно это ни было.

– А как его работа?

– Оказалось, что он не последний ученый и очень талантлив, только отчего-то выяснилось это, когда он уехал. Теперь Юрий Андреевич – профессор, у него своя кафедра и интересная научная работа, совсем небольшой домик в пригороде и женщина. Очень приятная русская женщина, которая была замужем за канадцем и много лет там живет. Ее муж умер десять лет назад. Они, наверное, с папой и сошлись на том, что оба пережили потерю любимого человека. Надежда очень хорошая, приятная женщина, заботится о папе, а я за него рада и спокойна.

– Вот мы и обменялись исповедями, – печально усмехнулся Вольский.

– Да, – покивала Настя. – Обменялись. – Помолчала, посмотрев в темноту за окном, и добавила: – Я так же, как ты, замкнулась в своем одиночестве и ни с кем никогда не обсуждала своих потерь и своей боли. Даже с папой. – Она повернула голову и посмотрела на него: – До сегодняшней ночи.

Он протянул через стол руку, взял ее ладошку и пожал, поддерживая и напоминая: я с тобой, и посмотрел ей в глаза.

Помолчали.

– Ну, а где же Захаровна? – усмехнулся Максим, помогая им обоим уйти от этой печальной темы.

– Захаровна как раз после папиного отъезда и начинается. Это немного иная тема.

– Давай иную тему, – махнул Вольский.

– Полночь уже, – засомневалась Настя.

– Вот и хорошо. Ты мне про Захаровну, а я тебе какую-нибудь страшилку из баек бывалых вертолетчиков. Атмосферненько получится: ночь, вьюга за окном, стра-а-ашно, – дурачился Максим и попросил жалостливо: – Только давай уже поедим что-нибудь. К тому же у нас есть еще целый чайник отвара, можем даже чокаться чашками.

– Давай чокнемся, – поддержала инициативу Настена.

Максим разлил им остывший уже отвар из большого пузатого белого чайника, они подняли чашки, дурашливо чокнулись, отпили.

– А он холодным даже вкусней, – удивился Вольский.

– Угу, – подтвердила Настена, уже что-то жуя.

Прожевала, проглотила и принялась сооружать себе какой-то небольшой бутербродик.

– Так вот, про Захаровну, – не забыла она про свое обещание. – Я уже упоминала мамину подругу тетю Аллу.

Алла Валерьевна числилась маминой подругой детства. Уж насколько Наталья Васильевна поверяла ей свои секреты и была с ней откровенна, Насте неведомо, но ей всегда казалось, что не очень-то мама и обсуждает с подругой свою жизнь. Может, в силу бабулиного воспитания мама считала, что откровенничать с посторонними людьми надо весьма осторожно, сильно избирательно и глубоко осмотрительно, а может, не делала этого из-за того, что в семье царили очень близкие, душевные и доверительные отношения, и она не нуждалась в жилетке на стороне.

Но вот отчего-то Насте казалось, что отношения подруг, хоть и очень теплые, но все же не душевно близкие.

Тем не менее все семейные и государственные праздники, дни рождения и Новый год проходили с обязательным присутствием семьи тети Аллы, а также еще одной маминой подруги и семей папиных двух очень близких друзей. Такая вот постоянная компания у них образовалась.

Вот у кого-кого определенно были очень близкие, практически родственные отношения, так это у папы с двумя его закадычными друзьями детства – дядей Гришей и дядей Антоном. Тут уж никаких сомнений не возникало.

Все детство Настасьи прошло в тесной дружбе с детьми папиных друзей, приблизительно ее ровесниками: двумя пацанами и двумя девчонками, и происходило их общение в основном как раз таки в их любимом «яблоневом» доме в поселке, под девизом – не застукали, значит, ничего не было. Отрывались они с друзьями с большим размахом и неслабым воображением. Там, на участке и в поселке, они творили, что хотели, и раздолье им было безмерное.

А вот дочь тети Аллы Вика, старше Насти и ее друзей на два года, присоединялась к их детской гоп-компании гораздо реже и не всегда с большой охотой – оно и понятно: что ей с малышней возиться.

И все же, став старше, Вика с Настей сдружились. Не родственно-близко, но все же как бы в продолжение дружбы их мам, и одно время довольно плотно общались.

Вика рано вышла замуж, рано родила и начала самостоятельную семейную жизнь, отделившись от родителей и переехав в свою собственную квартиру, которую им с мужем Андреем помогли приобрести в складчину родители молодых.

Как-то раз, уже вскоре после отъезда папы в Америку, Настя приехала к Вике в гости отдать подарок для ее сына Платона, который приготовила ему на день рождения, да так и не вручила – не смогла вырваться на празднование из-за учебы и работы на селекционной станции в Подмосковье.

Да и честно говоря, последнее время они редко общались и виделись. У Вики имелась своя теория жизни, однажды давно и подробно изложенная ею Настасье, один из пунктов которой гласил, что от людей, у которых происходит что-то трагическое в жизни, надо держаться подальше, чтобы не пускать в свою жизнь негативные переживания и эмоции.

Как-то так.

Родные люди и друзья тоже входили в число тех, от кого следовало держаться подальше в случае какого-то несчастья.

Насте, собственно, было глубоко безразлично, какие у нее там теории и жизненные установки, и, честно говоря, она не горела желанием общаться с Викой, но отдать подарок ребенку давно надо было, вот и приехала.

У дверей подъезда стояла домработница Вики и няня Платона Зоя Захаровна, которую все привыкли называть только по отчеству. Заметив приближающуюся Настю, та, как-то суетливо отворачиваясь, торопливо вытерла маленьким платочком слезы, скомкала его и сунула в рукав пальто.

– Здравствуйте, Зоя Захаровна, – улыбаясь, помахала ей еще издалека Настя. – Вы что, в химчистку собрались? – указала она на объемистые сумки у ее ног.

– Здравствуй, Настя, – ответила та, отвернулась и посмотрела куда-то поверх Настиной головы. – Нет. Не в химчистку. – Вздохнула тяжко и снова посмотрела на девушку. – Уезжаю я.

– Куда? – слегка удивилась Настасья.

– К сестре, – односложно отвечала Захаровна.

– В гости, отдыхать? – порадовалась Настя за женщину. – Давно пора, а то, виданное ли дело, столько лет без единого отпуска.

– Не в гости, – как-то неожиданно всхлипнула Захаровна и замолчала, поджав губы. Снова посмотрела куда-то вдаль и сообщила: – Насовсем. Уволили меня.

– Господи боже! – воскликнула Настя, оторопев. – Что значит уволили? Это как?

– Да так и уволили, – посмотрела на нее больными глазами Захаровна. – Не по рангу я теперь для Платоши. Проста, разговариваю неправильно, и биография моя с образованием не для порядочного ребенка, – слезливо шмыгнула она носом, но сдержалась, не заплакала. – Ему нынче этого… гувенера наняли, языкам и манерам обучать. А и то, правда, что я мальчонке…

Отвернулась она и, не удержавшись, все же всплакнула.

– Да что за карамель! – недоумевая, возмутилась Настена. – Какой гувернер на хрен, какие манеры?

– Пойду я, Анастасия. – Ловко извлекая платочек из рукава, женщина торопливо вытерла слезы и махнула рукой. – Вон такси приехало. Мне Виктория Павловна машину до вокзала вызвала и оплатила. Расщедрилась.

– Погодите, Зоя Захаровна, – остановила ее Настя. – Вы мне толком объясните, что происходит. Вика вас уволила, потому что вы не подходите Платону, я правильно поняла?

– Да, – кивнула та, нетерпеливо посматривая через ее плечо в ожидании такси.

– А ему гувернера наняли, так?

– Да.

– А вы с Аллой Валерьевной говорили?

– Она со мной говорила. Она там, – и Захаровна кивнула подбородком вверх. – Это они совместно так порешили. – Слово «совместно» Захаровна выговорила нарочито старательно. – Сказали: все в жизни меняется. – И вдруг улыбнулась сквозь слезы, посмотрев на Настю: – Да не переживай ты так, Настасья Юрьевна. Хорошая ты девушка, и родные твои правильные, душевные люди были. Бабушку твою, Полину Михайловну, век помнить буду за доброту ее и сердечность. Многому она меня научила по хозяйству, да и по жизни. Ничего, прилажусь как-нибудь к жизни, найду работу.

– Как приладитесь-то? – расстроилась ужасно Настасья – К какой-такой сестре поедете? У вас сестра в Норильске живет, в коммуналке с мужем-алкоголиком, насколько я помню, вы же сами как-то бабушке моей рассказывали. Вы там пристраиваться собрались? – негодовала она страшно.

– Да не серчай ты так, Настасья Юрьевна, чистая ты душа, – принялась успокаивать ее Захаровна. – Что ж поделаешь, жизнь она такая, известная: «Богатому как хочется, а бедному как можется». – И подхватила свои сумки. – Поеду я, вон машина подкатила. Они ждать не любят, счетчик включают. – И Захаровна махнула сумкой в сторону подъехавшего такси.

– Так! – приняла мгновенное решение Анастасия. – Ни на какой вокзал вы не поедете!

– Как же так не поеду? – растерялась женщина.

– Да так! – распаляясь все больше, Настена полезла в сумку за ключами. – И к сестре своей в Норильск, в коммуналку не поедете!

– Да что ж такое? – расстроилась вдруг и окончательно потерялась Захаровна.

– Идемте! – начальственным голосом распорядилась Настена и, перехватив у нее из руки одну из сумок, решительно направилась к машине.

– Вы по вызову? – распахнув дверцу, спросила она у водителя.

– Да, – подтвердил тот. – На Казанский вокзал.

– Очень хорошо, – по-деловому заявила Анастасия. – Меняем маршрут, но заказчик тот же. Я заплачу. Давайте багаж загрузим, – и назвала свой адрес. А потом повернулась к Захаровне:

– Вот ключи, – сунула она связку в руки ошарашенной женщине. – Этот ключ – от верхнего замка. Этот – от нижнего. Этот от домофона. Едете сейчас ко мне домой, занимаете комнату у кухни, мою бывшую детскую. Располагайтесь, распаковывайте вещи, приходите в себя.

– Надолго? – никак не могла взять в толк, что происходит, Захаровна.

– Навсегда, – уверено постановила Настя. – Будете жить теперь со мной.

– Нахлебницей не стану, – отрезала Зоя Захаровна и протянула ключи назад Настасье.

– И не надо, – согласилась та. – Принимайте хозяйство, будете домработницей. Так подойдет?

– Так подойдет, – подумав, кивнула Захаровна.

– И вот что, Зоя Захаровна, – продолжала распоряжаться Настена. – Я за своими заботами что-то совсем забросила хозяйство. Никакого бабушкиного порядка уже нет, – грустно улыбнулась она. – Вот вы и поможете мне его наладить. Договорились?

– Договорились, – помолчав и пристально посмотрев на нее, согласилась Захаровна.

Поднимаясь на лифте к Вике, Настя думала, что сейчас выскажет им все свое негодование, объяснит и растолкует, что нормальные люди не поступают подобным образом! Это просто… скотство какое-то!

Десять лет!

Десять лет Зоя Захаровна работала и жила в этой семье.

У нее сложилась очень непростая, трагическая судьба, но она удивительно сильная женщина, коренная сибирячка, с волевым характером и очень добрая, простодушно открытая, такая настоящая, что называется из народа, про которых говорят: соль земли. И оттого в большом городе, да и вообще в современной жизни, невероятно уязвимая и беззащитная.

И это более чем прекрасно знала и понимала Алла Валерьевна, когда десять лет назад брала ее в дом работать. И не абы откуда, а по рекомендации одного весьма солидного дядечки, уж как та смогла получить эту рекомендацию, бог знает, но она была.

Захаровна вела абсолютно все хозяйство в доме Аллы Валерьевны, потом ее передали в «приданое» Вике, когда та родила сына.

Вика долго кормить сына грудью не стала, обошлась парой месяцев, не желая портить свою всячески обихоженную фигуру и имея пристрастие к светским тусовочным мероприятиям, требующим ее постоянного присутствия и поддержания тела в форме.

Захаровна же, по сути, стала ребенку мамой, самым родным и близким человеком и тянула на себе, помимо Платоши, весь дом и все заботы Викиной жизни.

В праздники, когда у Нестеровых на даче собиралась привычная большая компания, Захаровну отряжали к ним в помощь готовить, накрывать на стол, помогать по устройству мероприятия. Сначала одну, ну, а когда появился Платоша, то и с ним, утверждая, что ребенку за городом на воздухе полезней.

Оно и правда полезней.

Десять лет! И взять вот так и выставить!

У Насти прямо все клокотало внутри от возмущения…

Но, когда она прошла в квартиру за Викой, открывшей ей дверь, и застала там благостную пастораль – семилетнего Платона, увлеченного игрой с молодым человеком, видимо, тем самым «гувенером», а Вика с мамой Аллой по-светски прилично пили чай, сидя за большим «приемным» столом и обсуждая какие-то сплетни, Настена отчетливо поняла, что все ее возмущения и высказывания «в пользу бедных» бесполезны, как прививка от оспы покойнику.

И сразу же остыла, поняв, что общается с этими чужими ей людьми последний раз.

– А где Захаровна? – спросила на всякий случай Настасья.

Ну вдруг женщина что-то не так поняла или произошло какое-то недоразумение. А вдруг.

– Уехала к сестре, – объяснила ей очень довольная Вика и поделилась хорошими новостями: – У нас новая домработница и гувернер у Платоши.

– А чего она уехала? Случилось что-то? – не зная сама почему, продолжала расспрашивать Настя.

– Мы ее рассчитали. Платону не стоит больше с ней общаться, он и так уже совершенно опростился, высказывается в стиле деревни глухой, не отучить, как из Гадюкина какого вылез. А у нас элитная гимназия.

– Понятно, – постным тоном закрыла тему Настя.

Вручила подарок Платону, сослалась на чрезмерную занятость и ушла, совершенно четко уловив, что обе дамы вздохнули с облегчением, когда она заспешила их покинуть.

Она им теперь тоже не по рангу – почти сирота и денег совсем маловато.

А у них элитная гимназия.

– С тех пор и живем вместе, – закончила свой рассказ Настя. – Через полгода справили Зое Захаровне достойную пенсию – она же в Сибири на комбинате работала несколько лет, вот и съездила туда, взяла нужные документы, мы ее у меня прописали и сделали пенсию, как положено. Она все посмеивается: «Я теперь не Зойка-поломойка, а богачка с большими тыщами. Не абы что!» Вскорости я поступила в аспирантуру в Мичуринский НИИ, специально туда пошла, хотелось уехать из Москвы от воспоминаний подальше, от людей, да от всего. И трудно мне было без нашего дома и сада в городе жить. Квартиру сдала большой корпорации в аренду на десять лет, у них же в аренду сняла складской бокс, куда перевезла ценные семейные вещи. Стоят там, чего-то ждут. Наверное, когда скитаться перестану. Часть платы за аренду высчитывают за бокс, а остальное переводят мне на карточку. В Мичуринске мы сняли дом с большим участком, я не могу существовать вне сада и огорода, без работы и общения с землей. И мы очень хорошо там жили. Я защитилась и увлеклась направлением по морозостойким сортам плодовых деревьев, которые могут приспособиться к условиям вечной мерзлоты. Занялась этой темой, и вскоре мы с Захаровной уехали в Новосибирск, куда меня пригласили в профильный отдел и лабораторию. Там мы тоже дом сняли и живем вот уже четыре года в пригороде. Захаровна со мной везде кочует, давно уже не домработница, а нянюшка какая-то, наверное. Теперь всегда со мной будет.

– То есть почти теща, – преувеличенно задумчиво протянул Вольский и столь же преувеличенно вздохнул. – Придется находить общий язык.

– Ну, что ты такое говоришь, Максим! – как заигравшегося ребенка, строго одернула его Настя.

– Да то и говорю! – подскочил он к ней, подхватил на руки и торопливо понес в спальню. – То самое и говорю!

Они заснули практически сразу. Сбегая от вскрывшейся боли, которую оба прятали в себе годами, которая исподволь влияла на характеры, привычки, формировала особую приспособленность к жизни и обстоятельствам, неизбежно отражаясь на отношениях с людьми, всегда выстраиваемых через призму этого своего одиночества, боли и сиротства.

Спасаясь друг в друге, горячо, мощно, торопливо соединились в страсти, откровенничая теперь телами и неотрывно смотря друг другу в глаза, они достигли своей запредельной вершины, не разорвав единения взглядов…

Так и заснули, переплетясь руками-ногами, лишь чуть передвинувшись поудобней и как-то умудрившись прикрыться одеялом.

И проснулись. Сразу оба. Вдвоем, как будто сговорились или один будильник на двоих поставили. На удивление рано – около девяти утра.

– Надо вставать! – подхватилась с кровати Настена, посмотрев время на смартфоне.

– Зачем? – перевернулся на спину и закинул руки за голову Максим.

– Идти на завтрак, – деловито растолковала она, безуспешно стараясь попасть рукой в рукав халатика.

– Зачем нам куда-то идти? – недоумевал расслабленный мужчина. – Во-первых, рано, еще вполне можно поспать, а во-вторых, лучше заказать в номер и вообще отсюда не выходить. – И разъяснил программу: – Я буду тебя тискать, зацеловывать, ласкать всячески и склонять к занятиям сексом.

– У нас же расследование! – напомнила Настя и попеняла: – Ты что! Мне обязательно надо посмотреть на некоторых постояльцев. И проверить свою почту, и посмотреть кое-что в Интернете, и подумать. Работы полно!

Перед дверью Настена вдруг остановилась и громко показательно вздохнула, взявшись за ручку.

– Неудобно как-то утром выходить вдвоем из одного номера. Компрометируешь меня, – пожаловалась она.

Вольский многозначительно хмыкнул у нее за спиной.

Настена еще разок вздохнула и решительно открыла дверь номера, хотя явно была смущена и даже слегка покраснела, запирая дверь на ключ. Вольский же с удовольствием веселился над ее совершенно неуместным смущением.

Заперев дверь, Настя посмотрела на него осуждающе строго, призывая к большей серьезности, но добилась ровно противоположного результата – Вольский уже не тихо хмыкал, а откровенно посмеивался.

Настасья демонстративно развернулась, чтобы идти к лифтам, и в тот же момент резко замерла на месте, постояла так пару мгновений, повернулась назад и указала рукой в другой конец коридора, заканчивавшийся номером люкс, печально известным пропажей постояльца.

– Неладное здесь что-то.

– Что? – повернулся Максим следом за ней.

– Видишь, тележка горничной стоит. А она не должна там убирать. Туда вообще никому входить нельзя, пока полиция не осмотрела номер. – И решительно распорядилась: – Идем.

– И что ты хочешь делать – посмотреть на эту тележку вблизи, чтобы разгадать природу ее появления возле запретного номера люкс? – спросил с иронией Вольский.

– Думаю, проще всего будет разгадать эту самую природу, заглянув в номер, – в тон ему ответила Настя.

– Так я и знал, – безнадежно вздохнул Максим.

– Мы одним глазком, – остановилась она у люкса и приободрила его: – Он вообще может быть закрыт.

С этими словами Настасья извлекла из сумочки свой уже известный батистовый платочек, накинула его на ручку двери, взялась за самый ее кончик и осторожно нажала…

И дверь подалась.

– Так, – жестко произнес Вольский командирским тоном и нежно, но настойчиво отстранил Настю от двери. – Стой здесь, я посмотрю.

– Я не смогу здесь стоять, Максим, – честно призналась она.

– Ладно, – посмотрел он на нее недовольно, – держись сзади.

Он вошел в номер и громко позвал:

– Кто-нибудь есть?

Ответа не последовало. Вольский, медленно ступая, прошел вперед, Настя, двигавшаяся за ним сзади, вдруг окликнула с тревогой:

– Стой!

– Что такое? – развернулся он к ней.

– Что-то не так. Что-то очень не так, Максим. Ты запах чувствуешь?

– Запах? – он принюхался. – Ну есть что-то непонятное, но совсем чуть-чуть.

– Смотри, – она показала на вазу с фруктами, стоявшую на столике у зеркала в прихожей. – Идем посмотрим, чем пахнет, только старайся ни к чему не прикасаться.

– Да уж постараюсь, – проворчал он.

В гостиной и спальной комнате все оставалось без изменений, как и было в прошлый раз, когда Настя заходила сюда, а в ванной…

Снова прибегнув к помощи платочка – накинув его на ручку двери и нажав на самый ее краешек, Настя вошла в ванную комнату, забыв предупреждение Вольского следовать только за ним.

Зашла и чуть не запнулась о чьи-то ноги…

И увидела все сразу. Сердце бешено заколотилось, ноги ослабли, и Настя резко судорожно вздохнула, оторопев от ужаса.

На полу в неестественной позе, как брошенная кукла с неправильно, не по-живому вывернутыми ногами, в странной позе лежала горничная Зиночка с искаженным мукой лицом: глаза вылезли из орбит, язык вывалился, лицо налилось кровью, а на шее синела четкая полоса.

И пахло! Вот и нашелся источник странного запаха!

И это было так страшно!!! Так ужасно, неправдоподобно страшно!!!

– Максим!!! – заорала Настя, забыв про всякую конспирацию, и прижала ладони к губам.

Он сильно дернул ее на себя, резко вытащив из комнаты, как пробку из бутылки, одним каким-то движением, задвинул себе за спину и только после этого рванул в ванную и замер в последний момент, наткнувшись взглядом на Зиночку.

– Твою мать! – гаркнул Вольский, провел ладонью по волосам, словно что-то пытался сдернуть, и повторил, как выплюнул: – Твою ж мать!

– Максим… – заплакала Настя.

Он развернулся, шагнул из ванной комнаты к ней, притянул резко к себе и жестко прижал к груди ее голову.

– Тихо, тихо, – уговаривал он ее. – Просто не смотри туда.

– Я должна, – сказала она жалобно сквозь слезы.

– Нет, – отрезал он жестким командирским голосом. – Не должна. Все, Настя, шутки кончились. И игры в детективов тоже. Девочка погибла.

– Должна, – помолчав, повторила Настасья, перестав плакать. И вырвавшись из-под его ладони, прижимавшей ее голову к его груди, твердо посмотрела ему в лицо. – Она не погибла, ее убили. И я почти знаю, кто это сделал. Почти знаю. Мне осталось совсем чуть-чуть, только сопоставить некоторые детали и понять кое-что. Если я этого не сделаю, его не поймают. Понимаешь? Разоблачат и вычислят, может быть, но не факт и неизвестно когда. Он очень хитрый и все хорошо рассчитал. Его точно не поймают, он успеет уйти.

Они стояли так и напряженно смотрели в лица друг друга.

И оба отчетливо понимали, что сейчас решает Вольский, по праву человека, всегда берущего на себя ответственность в тяжелых ситуациях, по праву командира, по праву настоящего мужчины.

И это было неоспоримо верно.

Как и то, что он только что сказал, – игры закончились. На арену вступила смерть. Страшная, жуткая, подлая и предательская.

И девочку убили.

– Хорошо, – принял решение Вольский и жестким тоном предупредил: – Без меня – ни шагу! Никуда, даже в туалет! Это понятно? Ни одного движения без согласования со мной!

– Да-да, – закивала Настя. – Конечно.

– Тебе много надо времени, чтобы осмотреться здесь?

– Нет, совсем чуть-чуть.

– Смотри. Я звоню Тимирдяеву и Саше.

– Правильно, – снова закивала Настя.

– Настасья, – положил он ладонь ей на щеку, сочувствуя. – Это очень неприглядная картина. Подумай, может, не стоит на нее смотреть?

– Я должна, – в третий раз повторила она.

Он только кивнул, наклонился и коснулся губами ее губ, отстранился и пожелал, сочувствуя:

– Тогда держись.

– Я постараюсь.

Пообещала что-то невозможное она и, обойдя его, глубоко, решительно вздохнула и шагнула назад в ванную комнату.

Настасья отключилась от всего, что происходило в данный момент за пределами этой комнаты, сконцентрировавшись лишь на поставленной себе задаче, и уже не слышала, как разговаривает по телефону Максим.

К горлу тут же подступила удушающая тошнота, повезло, что они с утра еще ничего не успели ни поесть, ни выпить. Настя прикрыла нос и рот платком.

Здесь пахло особенно сильно – во время удушения у девушки опорожнился кишечник и мочевой пузырь. Ужас!

Бедная девочка! Бедная…

– Нельзя отвлекаться! – прикрикнула на себя Настасья. – Думай, смотри, изучай! Пойми, что здесь произошло! Давай!

Включи мозг, наконец! Это не милая улыбчивая девушка Зина, а, предположим, манекен. Пластмассовый неживой манекен, изображающий человека.

Смотри – что вокруг? Почему она оказалась здесь?

Ее тащили? Нет, не тащили.

Тогда что?

И она нашла «что». И поняла «как». А еще поняла «почему».

И выскочила из ванной, налетев на Вольского.

– Я все, все! – задыхаясь, протараторила она, практически повиснув у него на руках.

– Что? – испугался за нее он. – Плохо?

– Плохо, но не это! Я все увидела, поняла, что случилось, – шумно дышала она и повторила: – Поняла.

– Пошли-ка выйдем отсюда, – подхватил он ее под локоть, поддержав другой рукой за талию, и быстро вывел из номера.

Остановился у дверей люкса, обнял за плечи, прижав к себе боком, чтобы она могла отдышаться. Там их и нашел Тимирдяев.

– Ну, что случилось, что у вас тут за «хреновые дела»? – запыхавшись от быстрого бега, спросил он недовольным тоном.

Посмотрев на него, Настя сообразила, что, видимо, Вольский сделал ему по телефону выговор, раз он прилетел так быстро и разговаривает с ними, набычившись.

– Иди, посмотри в ванной, – посоветовал ему Вольский, проигнорировав уважительное «вы» и кивая головой в сторону номера, а рукой продолжая обнимать Настену.

Тот распахнул дверь нарочито раздраженным жестом, демонстрируя, кто тут все-таки за главного, и шагнул в номер.

– Е… твою мать!!! – донесся из номера трехэтажный мат.

А через минуту оттуда вылетел сам Олег Борисович с совершенно побелевшим лицом.

– Вызывай ментов, – распорядился Вольский. – Теперь у нас здесь все по-взрослому.

– Да-да, – закивал тот.

– И мой тебе совет, – напутствовал его Максим. – Здесь сразу поставь мальчика охранять, чтобы до ментов никого не принесло. Ну это-то понятно. И порекомендуй настоятельно местным правоохранителям посоветоваться насчет этого дела с Анастасией Юрьевной.

– С какого… – не понял тот, кинув быстрый взгляд на Настю.

– Да, с такого, что, похоже, она вычислила, кто мог убить Зиночку, – все же допустив малюсенькие нотки сомнения в голосе, пояснил Вольский.

– Максим Романович! – возмутился Тимирдяев. – Ну, ты-то уж… а? Понимать ведь должен! Какая Анастасия Юрьевна, что она там вычислила, на… Какие игрушки в детективов, на… Девочку убили, вы охренели, что ли?

– Ты не ори, – остудил его резко Максим Романович, у которого вдруг сделалось жесткое холодное выражение лица – ну чистый уголовник. – Может, если б мы искали активней и серьезней этого Эдуарда, никого бы не убили, – сделал он упор на «мы» и повторился: – Мы не искали, а она вот искала, копала и выясняла и кое-что нашла.

– Да и без нее есть кому искать! – недовольно пробурчал тот, но обороты все же сбавил. – И с особым рвением! – И, совсем расстроившись, попенял Вольскому: – Ну, уж ты-то, Максим Романович, должен понимать, как никто: какие на хрен дилетанты в серьезном деле, какие в задницу игры в Пуаро, ну, честное слово…

– Знаешь, Олег Борисович, – отрезал Вольский. – Вот в такой ситуации, – он ткнул пальцем себе за спину, указывая на дверь номера, – я бы ухватился за любую помощь, чтобы достать эту мразь, а не изображал тут обиженного профессионала. Она в ваши расследования не лезет, мешать не мешает, но и ей дайте возможность доделать то, что она считает нужным. – И вдруг завелся, как с полтычка: – А то все прямо такие офигенные специалисты, а постояльцы у них пропадают хрен знает куда, камеры не работают, а девочек убивают!

– Подожди, Максим Романович, – остановила вдруг его Настя спокойным ровным тоном, положив ладошку ему на руку, и обратилась к Тимирдяеву: – Олег Борисович, вы же бывший милиционер?

– Да, – кивнул тот, одарив ее угрюмым взглядом.

– Были оперативником?

– Нет, – покрутил он головой. – Начал с участкового, а ушел из органов в звании майора с должности начальника отдела экономической безопасности и противодействия коррупции.

– Местной полиции?

– Нет. Из Якутска. Сюда на должность начальника службы безопасности меня пригласили хозяева гостиницы.

– Ну, правильно, – задумавшись, кивнула Настя. – Олег Борисович, вы же знаете всех местных представителей власти?

– Разумеется, – подтвердил он крайне раздраженно. – К чему все эти расспросы, когда тут такое?

– Вот из-за этого и расспросы, – вдруг неожиданно холодно отчеканила Настасья и строго спросила: – Вам убийцу поймать надо, или пусть себе катится?

– Да… – не выдержал безопасник и витиевато выматерился: – …

– Я так понимаю, что надо, – не дрогнула Настя и спросила, в упор посмотрев на него: – Тогда мне нужна будет ваша помощь. Поможете?

– Чем? – спросил он, быстро совладав с собой, но очень недовольно, натужно, явно заставляя себя это сделать.

– Сейчас только одним: попросить местных полицейских усилить ваших охранников и перекрыть все возможные выходы из гостиницы и никого не выпускать, какие бы документы они ни предъявляли, чего бы ни говорили и ни требовали. Вот прямо сейчас пусть ваши ребята и встанут у всех выходов и в ресторане сядут у дверей, ведущих в кухню, и никого туда не пускают. Пусть, я не знаю, поест, что ли, тот охранник, не привлекая внимания. – И посмотрев на него, сказала уже другим, дружеским тоном: – Пожалуйста.

– Хорошо, сделаю, – коротко кивнул тот.

– И еще. Нас с Максимом Романовичем должны опросить, как свидетелей, нашедших… – запнулась она, но справилась, – нашедших тело. Предупредите следователя, что я дам показания чуть позже, а с вами останется Максим Романович. Ладно?

Хлопнула дверь служебной лестницы, пропуская на площадку перед номером взволнованную и запыхавшуюся от быстрого подъема Александру Николаевну.

– Что происходит? – с ходу потребовала она ответа.

– Александра Николаевна, – первой перехватила инициативу Настя. – Скажите, вы поручали горничной зачем-либо сходить в этот номер?

– Ну-у-у, – протянула та, чуть стушевавшись и кинув быстрый взгляд на Тимирдяева. – Да, вчера я сказала Зиночке, заступавшей на дежурство сегодня с утра, вынести из люкса фрукты. – И принялась торопливо оправдываться: – Вы же понимаете – закрытый номер, топят у нас очень хорошо, они пропадут, и запах…

– Спасибо, понятно, – кивнула Настя и ухватила Вольского за руку.

– Да что случилось-то? – напряженно воскликнула администратор, переводя недоумевающий тревожный взгляд с Максима и Насти на безопасника.

– Мы на минутку, – сообщила Тимирдяеву Настасья, словно отпрашиваясь.

И потянула за собой Вольского, отходя в сторону.

– Я сейчас пойду в свой номер, – заговорщицки придвинувшись к нему, зашептала она, хотя их никто не мог слышать. – Мне надо-таки проверить эту чертову электронную почту и кое-что посмотреть в Интернете. А ты оставайся здесь с полицией, дай им показания и все такое.

– Ты надолго?

– Не знаю. Я постараюсь поскорей, – и посмотрела на него больными от переживания глазами. – Я очень постараюсь.

Он протянул руку, обнял ее за шею и притянул к себе нежно.

– Ты молодец, – тихо произнес он и поцеловал в волосы. – Ты справишься, и все у тебя получится.

– Откуда ты знаешь? – упираясь носом в грудь, прошептала она ему, и от ее шепота в том месте стало горячо, и по телу у Вольского побежали щекочущие теплые мурашки. – Может, и не справлюсь, и прав твой Тимирдяев, что дилетантов только в этом деле и не хватало. Напортить все.

– Это ты моя, а Тимирдяев не мой, – улыбнулся он, и она почувствовала эту его улыбку. – Тебе я верю больше, чем ему.

Настасья глубоко, с большим сомнением, вздохнула.

– Ты же была такая воинственная, такая целеустремленная и уверенная, что ты вдруг сдаешься? – подбодрил ее Вольский.

– Тогда не убили Зиночку, – прошептала совсем тихо она, но он услышал.

Помолчал и твердо произнес:

– Именно поэтому, Насть, иди и делай, что задумала.

Он взял ее лицо в ладони, отодвинул от себя, заглянул в глаза и попросил:

– Давай, найди его, Настюша.

– Я постараюсь, – завороженно вглядываясь в его глаза, пообещала она. – Постараюсь.

Он кивнул, коротко поцеловал ее в лоб и легонько подтолкнул:

– Иди, я посмотрю, как ты зайдешь в номер.

– Тут же рядом, – напомнила она и сообразила: – Думаешь про то, что убийца где-то рядом?

Он кивнул и подтолкнул ее вперед, не развивая тему.

Вольский слушал вполуха нервные разговоры Тимирдяева с Александрой, ходил встречать вместе с ней к служебному входу прибывшую на вездеходе полицию и помогал разгребать завалы рыхлого влажного снега у дверей, расчищая проход. Долго ждал под дверью, пока полицейские и криминалисты осматривали тело и проводили обыск в номере, давал свидетельские показания возбужденному и слишком деловому капитану полиции.

И все это время думал и размышлял о том, почему он настолько безоговорочно поверил в способности Насти разобраться в этой непонятной кутерьме с пропажей человека и убийством?

Как так получилось, что он знает ее всего-то вторые сутки, а верит ей абсолютно, верит и не сомневается в ней?

И в какой-то момент он сам себе ответил – потому что вот такое странное, нелогичное и удивительное доверие есть часть возникающего, казалось бы, из ниоткуда чувства, что этот человек – твоя судьба.

Вот так сложно и бесконечно просто.

Настя торопилась и сетовала ужасно!

Не на себя, а на время – с Москвой разница шесть часов, и как бы она ни торопилась хоть вчера, хоть сегодня, получить информацию раньше все равно не смогла бы. Сейчас в Москве четыре часа утра, и кому бы она ни позвонила… Понятно.

Но дело не только в нужной ей информации – она сбилась, отвлеклась на пустышку, отойдя от главной и основной версии и задачи.

Она вдруг прислушалась к себе и поняла, что ощущает вину за гибель Зиночки, и от этого внутри возникает какая-то суетливая беспокойность.

Нет, так не годится. Так она наделает ошибок.

Настя села ровно, распрямив плечи и спину, закрыла глаза, глубоко вздохнула, задержала дыхание и ме-е-едленно выдохнула. Повторила еще раз и еще раз. Заставила себя успокоиться, сосредоточилась и задала самый главный на данный момент вопрос – смогла бы она предотвратить это убийство?

Вд-о-о-ох – задержка дыхания – вы-ы-ы-дох.

Вдо-о-о-ох – задерживаем дыхание – вы-ы-ы-ыдох…

Нет. Совершенно четко и ясно – нет.

Убийство Зиночки спонтанное, незапланированное и неожиданное для самого убийцы. И произошло оно по стечению сложившихся в одном месте и в одно время трагически совпавших, непредвиденных обстоятельств и роковых мелочей.

Все, что она может, – это помочь задержать и разоблачить убийцу…

Она может. Она совсем близко, совсем! И, пожалуй, уже…

Так! Ей нужна помощь! И, кажется, она знает, где ее определенно получит.

Настена резко выдохнула последний раз и взялась за смартфон.

– Максим, – решительно произнесла она, когда он ей ответил. – Мне надо к одному человеку.

– Иду, – коротко отрезал Вольский.

– Подожди! – торопливо окликнула его Настя. – Возьми с собой Тимирдяева. Он может нам понадобиться.

– Постараюсь, – отозвался Максим.

Но Тимирдяев, хоть и ужасно раздраженный, все же появился вместе с Вольским у дверей ее номера, но не замедлил выплеснуть все свое недовольство.

– Что еще у вас тут случилось? И вас, между прочим, срочно требует капитан для дачи показаний. А я обязан быть на месте преступления, как представитель…

– Вы там уже ничего не сможете изменить и ничем помочь. Александра Николаевна справится, – достаточно бесцеремонно прервала его отповедь Настасья. – У нас есть куда более важные дела.

– Господи, да какие у вас важные дела? – негодовал и все больше распалялся безопасник.

– Убийцу задержать! – сделавшись совсем уж холодно-строгой, почти отчитала его Настя. – А если вам важнее другое дело, то, пожалуйста, не настаиваю – возвращайтесь к полицейским, обойдемся без вас.

– Да, ты… – аж задохнулся он.

– Пошли, Максим Романович, – демонстративно отвернулась от него Настя, более не утруждая себя разговорами с Тимирдяевым.

И с решительным видом она вышла из номера, заперла его на ключ и направилась вперед по коридору.

– Идем, Олег Борисович, потом с ней разберемся, – усмехнулся Вольский, стараясь сгладить острый момент. – Вдруг и вправду нашла, а мы тут как два дурака стоять будем.

Тимирдяев крякнул, выматерился сквозь зубы, но дружескую подачу от Вольского принял, и они двинулись следом за шествовавшей с подчеркнуто отстраненным и независимым видом Анастасией.

Так шла, что по одному взгляду на нее можно было все ее негодование и большое «фи» прочитать по этой ровненькой спинке и походке – вот абсолютно все.

Вольский хмыкнул, улыбнулся и крутанул головой на этот девичий демарш, Тимирдяев… поддержал, хмыкнув следом.

Но идти пришлось недолго – всего лишь до конца коридора к одному из номеров, подойдя к которому Настя с ходу решительно постучала.

За дверью раздались шаги, приглушенные ковролином, и дверь распахнулась, и на пороге появился тот самый мужчина, который «успокоил» разбушевавшуюся журналистку в ресторане.

Обыкновенный, ничем особо не выдающийся мужик, достаточно высокий, стройный, подтянутый и, наверное, спортивный. А лицо обычное, не запоминающееся – русское такое лицо молодого мужчины славянской внешности.

– Добрый день, Сергей Иванович, – поздоровалась с ним Настасья. – Разрешите войти.

Тот внимательно осмотрел каждого члена их «делегации» с легким недоумением на лице, кивнул и посторонился, пропуская всех троих в номер.

Одноместный просторный номер с хорошей полуторной кроватью, встроенным стенным шкафом с зеркальными дверками, с овальным столом, на котором стоял закрытый лэптоп и лежали какие-то бумаги, с четырьмя стульями вокруг стола и парой кресел, с небольшим диванчиком напротив телевизора и маленьким круглым журнальным столиком возле него.

– Чем обязан? – дежурно спросил хозяин номера, последним проходя в комнату за гостями.

– Мне нужна ваша помощь, – пояснила Настя цель их визита.

– И чем же я могу вам помочь? – вроде как удивился тот.

– Сергей Иванович, – обратилась она к нему почти нежно. – Вы же, сформулируем так, не совсем чтобы эколог? Хотя и входите в делегацию экологов из пяти человек, которые якобы проводят проверочные рейды по ведущим производствам республики. Нет, они, может, и проводят, и вполне себе рейды, но, скорее всего, без вас.

– И почему вы так решили? – вопросительно приподняв одну бровь, спросил он нейтральным и слегка насмешливым тоном.

– Ну, ладно, – вздохнув глубоко, произнесла Настя. – Придется объяснять, хотя я надеялась обойтись без лишних разговоров.

– И все же попрошу объяснить, – настаивал Сергей Иванович.

– Какое-то время, еще в Мичуринске, мы плотно работали с экологами над одним проектом, и я хорошо знаю этих ребят: их цели, задачи, круг интересов, способности и возможности. Вы, конечно, прекрасно ассимилировались в вашей группе, но я сомневаюсь, что простой эколог, ну, пусть и не совсем простой, а при должности, вряд ли будет так двигаться, так владеть своим телом, настолько пристально и внимательно изучать окружающих его людей и обстановку, владеть некими определенными умениями, как, например, взять человека за локоть таким образом, что он ощутит мгновенный сильнейший укол боли, и тут же ослабить эту хватку, как вы сделали с журналисткой Илоной Захаровой. Вполне можно предположить, что вы всю жизнь занимались какими-нибудь особенными единоборствами. Но, – она пристально посмотрела на него, – просматривая записи камер видеонаблюдения, я обратила внимание на то, что вы вышли из ресторана следом за Эдуардом. Тот не вызвал лифт, а стал подниматься наверх по центральной лестнице. И вы пошли следом за ним. На лестнице камеры не работают, на втором этаже они дают искаженную картинку, которую совершенно невозможно разобрать, а вот на третьем и четвертом этажах работают почти исправно, как и в самом лифте. Когда охранник прокручивал нам те записи, где фигурировал пропавший постоялец, он, видимо, автоматически показал и записи со всех камер. И вот на них-то вы появляетесь на третьем этаже, причем довольно спешным порядком, и застываете с недоуменным выражением на лице, рассматривая совершенно пустой коридор. После чего исчезаете и очень быстро появляетесь на четвертом этаже. Но и там, обнаружив пустой коридор, мгновенно исчезаете. Я так думаю, чтобы проверить второй этаж. Конечно, можно найти несколько убедительных доводов такой вашей беготне по этажам, но все дело в том, что я сидела тогда в ресторане и обратила внимание на ваш особый, но старательно скрываемый интерес к Эдуарду Олеговичу. И то, как вы, проводив его взглядом до дверей ресторана, спешно покинули своих друзей и заторопились к выходу. И как вы вернулись и какое выражение лица было у вас.

– Вы очень наблюдательная девушка, – несколько иронично улыбнулся хозяин номера. – Ну, предположим, у меня был особый интерес к этому человеку.

– Я думаю, вам пришлось представиться Олегу Борисовичу для того, чтобы он помог вам обследовать отель и понять, куда делся Кипрелов. Но вы не сразу кинулись его искать, а проверив все возможные выходы самостоятельно и убедившись, что отель никто не мог через них покинуть, решили, что Кипрелов может находиться у… скажем, женщины в номере или у знакомого. А когда он не появился и на следующий день, вот тогда вы и представились Тимирдяеву и затребовали содействия в поисках. А тот обратился к нам, призвав в свидетели при обходе номеров. Но, когда вы узнали, что Максим Романович обратился к Олегу Борисовичу с некоторыми инициативами по более обширному поиску пропавшего и с иными предложениями в этом русле, вы, я думаю, сделали вывод, что он взялся за самостоятельное расследование, таким образом стараясь произвести на девушку, то есть меня, впечатление. Вы же заметили, что у нас возникла некая особая симпатия и интерес друг к другу. И, скорее всего, вы подумали: и бог с ним, может, что-то и найдет, а вам любая помощь не помешает, а о ходе его поисков вам докладывал Олег Борисович, который никак не мог понять, каким образом Кипрелов вообще мог покинуть гостиницу. Или как его из нее вывели.

– Вы не только наблюдательная, но и обладаете аналитическим складом ума, – похвалил он Настю в очередной раз.

– Сергей Иванович, – напряженно посмотрела на него Настасья. – Девочку-то убили, а вы меня вынуждаете тут все объяснять.

– Да, – холодновато подтвердил он. – Убили. Олег Борисович мне сообщил, – и похвалил ее в третий раз: – Вы молодец, Анастасия Юрьевна, вы все правильно увидели, просчитали и поняли. Я на самом деле работаю в службе безопасности.

– То есть в ФСБ? – уточнил Вольский.

– Да.

– В республиканском или федеральном? – быстро спросила Настя.

– В республиканском.

– И почему вы следили за этим Кипреловым? Что он натворил?

– Не совсем он, но вообще-то это закрытая информация.

– Убийство у нас тут. Почти ребенок, совсем молоденькая девчонка, – напомнил Максим.

– Это дерьмо, конечно, но государственная безопасность… Сам понимаешь, Максим Романович, – перешел на доверительный тон госбезопасник, перестав скрывать свою осведомленность о личностях всех присутствовавших.

– Я могу предположить… – подала голос Настена.

– Охо-хо, – тяжко отозвался Тимирдяев на ее инициативу.

– Ну, предположите, – позволил Сергей.

– А знаете, не сейчас, – подумав, сказала она, – а когда задержим убийцу. Сейчас времени совсем мало, иначе он может уйти, – и она повела рукой в сторону окна. – Вы слышите?

Мужчины дружно посмотрели в указанном направлении и прислушались.

– Буран начал стихать. Даже полиция смогла проехать к гостинице, хоть и на вездеходе и предварительно расчистив себе проход, – пояснила Настя.

– Точно, – покивал Олег Борисович.

– Ну что ж, – взбодрился Сергей. – Тогда надо поспешить. Я так понимаю, у вас, Анастасия, есть какие-то наработки и какой-то план.

– Есть. Я за этим и пришла к вам.

– Излагайте, – и вдруг перебил сам себя с ироничной, но довольной улыбкой. – Кстати, вы обнаружили, как он ушел?

– Нет, – внимательно посмотрела она на него и спросила в свою очередь: – А вы?

– А мы вот нашли с ребятами-охранниками, – не удержался от доли похвальбы Сергей Иванович. – Через часть старой вытяжной системы. Когда делали реконструкцию гостиницы, переделали все вентиляционные короба. А эту, замурованную в стену, трубу просто отрезали и прикрыли со стороны гостиницы решеткой, которая болтается на двух болтах и легко поднимается вверх, а на выходе с той стороны прикрыта дверцей на шпингалете. Зачем оставили, бог знает, но там легко и без особых усилий пройдет, согнувшись, взрослый мужчина. Уйти далеко он не мог, полиция все же следила за передвижением возможных гусеничных машин, а никакой иной транспорт двигаться по улицам пока не может. Искать придется в городе, он пока точно здесь, но найдем, – уверено заявил Сергей.

Настя помолчала, размышляя о чем-то и разглядывая его, в очередной раз тяжко, с сожалением вздохнула по своей излюбленной привычке, и как можно мягче спросила:

– То есть вы хотите сказать, что Эдуард Олегович вышел из ресторана, поднялся на второй этаж, пробежал его быстренько, спустился по черной лестнице, прошел служебными помещениями, которые как лабиринты, и безошибочно нашел этот короб с решеткой. И при этом точно знал, что щеколда с той стороны, с улицы, открыта, залез туда в дорогущем костюме и белоснежной рубашке, в туфлях ручной работы и часах за тысячи долларов, прополз по вентиляционному отверстию и выбрался в уже разошедшуюся непогоду, как агент 007? И пошел себе сквозь снег… Куда?

Сергей Иванович побуравил Настасью изучающим неласковым взглядом. Вообще-то было за что, и она это прекрасно понимала – в такой интерпретации версия ухода Эдуарда Олеговича выглядела совершенно идиотской. Хотя имела все основания на реальное существование – вот мог он так уйти, мог. И подготовиться к такой экстренной эвакуации мог заранее.

Но в конце концов Сергею Ивановичу пришлось ответить:

– Мы предположили, что ему «помогли» уйти.

– Кто – соратники-помощники, или его умыкнули насильственно? – старалась не подпустить ни капли иронии Настасья.

– Возможны оба варианта, – холодно подтвердил он и заверил: – Но из города никто совершенно точно не выезжал. Значит, он или они все еще здесь.

– Максим Романович, – неожиданно повернулась она к Вольскому. – А вы, когда обследовали гостиницу, этот короб старый осматривали?

– Да был там какой-то, – засомневался тот, посмотрев вопросительно на Тимирдиева.

– Решетка отходила?

– Вроде. Не помню, Насть. Что-то я там дергал, решетка хлипко держалась, это точно, но держалась.

– Болты в пазах ходили, они легко вынимаются и легко вставляются назад, – начал заметно напрягаться госбезопасник. – Вы хотели помощи, так, может, уже сообщите, какой? – напомнил он Настасье.

– Да-да, – уверила она и тоном бедной просительницы спросила: – Только еще один вопрос, если можно. Скажите, а Кипрелов – основной подозреваемый в вашем расследовании?

– Нет, – после паузы ответил он.

– А почему вы за ним следили тогда? – не отставала она.

– Мы вели основного фигуранта. Кипрелов встречался с ним по деловым вопросам и таким образом попал в поле наших интересов. Было принято решение проследить и за ним. Это стандартная процедура.

– Вы за ним сюда приехали, да? – И выстрелила наудачу: – Из Мирного? Самолетом?

– Да, – начал явно сердиться Сергей Иванович и, выдохнув, сдаваясь, сообщил по собственной инициативе: – И здесь у него прошли переговоры с другими возможными партнерами, застройщиками аэропорта. На этом все, Анастасия.

– Да, спасибо большое, – покивала она и добавила от себя: – Я обзвонила все гостиницы и частный сектор и узнала, что он снял на сутки лучший в городе частный пансион. Причем заплатив за все номера, чтобы гарантированно не иметь соседей. И был очень привередлив, как сказала мне хозяйка, требовал его понапрасну не беспокоить и сам звонил по телефону, если что-то хотел. Она его почти и не видела.

– Вы еще и очень настойчивая, – заметил Сергей, и непонятно было, похвалил или поставил в укор.

– Все. Все! – подняла она ладони жестом «сдаюсь». – Теперь о помощи, которая мне требуется.

– И какая?

– Мне надо осмотреть три номера.

Тимирдяев скривился, как от лимона, но выдержал, не стал ругаться.

– А для этого надо собрать постояльцев в одном месте, например в ресторане. Оповестить их об убийстве и собрать под предлогом дачи показаний эдаким экспресс-методом: вызывать по одному в лобби-бар из ресторана, опрашивать и отпускать. На четвертом этаже поселились пассажиры другого самолета, который посадили на этом аэродроме из-за разбушевавшейся стихии. Они держатся особняком и к нашим происшествиям никаким боком не причастны, их можно опросить в первую очередь и отпустить, чтобы не мешали. Потом эти вахтовики на втором этаже, они гудели всю ночь и наверняка до сих пор спят. Мне надо посмотреть номер одного из них. Если спит, я его даже не разбужу. Я тихо.

– Хорошо, что еще? – деловым тоном спросил Сергей.

– Главное – держать под постоянным наблюдением вот этих людей. – И она протянула ему список, составленный заранее. – Но ненавязчиво: вместе со всеми в ресторане и лучше, пока мы с Максимом Романовичем не присоединимся к вам, не отпускать их. Очень надеюсь, что к тому моменту я пойму, что произошло и кто убил Зину. – Она повернулась к Тимирдяеву: – Олег Борисович, а можно будет организовать какие-то легкие, недорогие закуски – печенюшки, что-то такое и чай в виде комплимента гостиничного руководства за причиненные неудобства? Подробности убийства не раскрывать, сказать, что погибла девушка при невыясненных обстоятельствах, и напустить на них местного капитана, уж больно он радуется возможности проявить себя в этом деле и от этого очень деловой. Вот пусть он всех и опрашивает.

– Зачем вам именно эти люди? – просмотрев список, спросил Сергей Иванович.

– Чтобы убийца не находился в одиночестве, а эти люди проживают в основном на третьем этаже и кое-кто на втором. Они постоянно друг с другом виделись, сталкивались в ресторане и в гостинице, здоровались, дружески коротко беседовали и считают друг друга почти своими. А у меня есть довольно весомое подозрение, что есть у нашего убийцы сообщник.

– Ну, хорошо. Просьбу вашу мы удовлетворим. Олег Борисович все организует, а я пойду с вами, – распорядился Сергей Иванович.

– Нет, – отрезала она с видом старательной, смущающейся, но настойчивой ученицы. – Придется вам что-то объяснять, а вы непременно станете задавать вопросы и сбивать меня. А мне нужна тишина и сосредоточенность, и, сами понимаете, следует поторопиться. А вы, не рассекречивая себя, постарайтесь создать легкую, ироничную атмосферу среди тех людей, которых я вам обозначила, тем более среди них есть и ваши товарищи-экологи, – это чтоб не возникало ненужных подозрений. А со мной пойдет Максим Романович, он проследит.

– За чем он проследит? – усмехнулся Сергей.

– Да за всем! – начала раздражаться Настя. – За мной, чтобы я не наделала чего лишнего, и за всяческим порядком. – И потребовала: – Все! Давайте уже действовать. Нет у нас времени.

– Хорошо, – согласился Сергей, предварительно снова посверлив ее долгим изучающим взглядом, но, все же не удержавшись, начал руководить: – Я переговорю с капитаном, инструктирую его и полицейских, Олег Борисович с Александрой Николаевной займутся постояльцами, ну а вы…

– А мы с Максимом Романовичем сейчас посидим в том же ресторане, поедим, и когда я увижу, что там собрались все, чьи номера мы намереваемся осмотреть, мы его и покинем. А господин Тимирдяев передаст нам ключи. Обещаю провести осмотр максимально быстро и ничего особо не трогать.

– В таком случае – за дело, – распорядился Сергей.

И они отчего-то все заторопились, спешно покинули номер и разошлись каждый в намеченном направлении.

– Надо поесть, Настя, – настаивал Максим, когда они устроились за столиком в ресторане. – Мы не знаем, на сколько затянется эта бодяга, а силы тебе понадобятся.

– Я не очень могу, – наклонившись к нему, зашептала она. – У меня перед глазами все время Зиночка, там, на полу…

– Настасья! – включил начальника Вольский. – Думай о деле, о том, что собираешься разоблачить и поймать убийцу, настройся по-боевому. – И сжал ее ладошку своей большой рукой. – Соберись. Не раскисай, еще рано. А есть надо, а то ты привлечешь к себе излишнее внимание. Ты же этого не хочешь?

– Ладно, – и в самом деле внутренне собралась она. – Ладно. Ты прав, раскисать нельзя. Давай поедим, это правильно.

Она смогла. У нее получилось так себя настроить и уговорить и на время отодвинуть страшный образ бедной погибшей девушки в какой-то потаенный угол ее сознания, чтобы это не мешало действовать, думать и анализировать.

Постояльцы тем временем начали понемногу собираться в зале, возбужденно и довольно громко обсуждая горячую новость о гибели горничной, переговариваясь, выдвигая разнообразные версии, но никто не сетовал на то, что их настоятельно попросили спуститься в ресторан и ждать своей очереди для дачи показаний.

С одной стороны, какая-никакая развлекуха, а с другой – интересно же оказаться внутри настоящего детектива и есть повод для общения, разговоров и горячих предположений.

Максим с Настей ели в полном молчании, только она все посматривала на посетителей, глубоко погрузившись в свои размышления.

Вон, оживленно переговариваясь, подошла группа экологов с Сергеем Ивановичем. А вон и «Чернобыльская Василиса» с «женщиной доширак», за ручку, вдвоем, демонстрируя явный прогресс в своих отношениях. Только дама сегодня кудри свои богатые прибрала в хвост и прикрыла голову легким, серенькой расцветочки шарфиком, эдак накрутив его замысловато с претензией на изыск. Кстати, довольно симпатичненько получилось и не так ярко-броско, как обычно.

А вон и журналистка столичная прибыла – недово-о-ольная, но за столик села и даже официанта подозвала. А за ней Гарик Тропа, как всегда энергичный, позитивный, на подъеме – Насте помахал, как подруге родной, журналистке сказал на ходу что-то веселое, та скривилась пуще прежнего, но не послала.

Народу все прибывало и прибывало, и в какой-то момент, наклонившись поближе к Максиму, Настасья сообщила заговорщицким шепотом:

– Все, пора. Тут все, кто меня интересует.

– А чего шепчемся? – придвинувшись совсем близко к ней, спросил наигранно шпионским шепотом Вольский, тем самым разрядив обстановку.

Она обескураженно уставилась на него и удивленно хлопнула веками.

А у него привычно стукнуло сердце от взгляда ее глаз-васильков с наивно хлопающими ресницами и такой ее, почти интимной, близости.

– Не знаю, – прошептала Настя.

– Настена, я тебя сейчас целовать начну! – пробурчал Вольский и пожаловался: – Нет мне удержу, когда ты вот так на меня смотришь.

Она резко отшатнулась, снова хлопнула по-девчоночьи ресницами и серьезно заявила:

– Нам нельзя сейчас. У нас дело.

– Ох ты, Господи, – вздохнул он, как старый дед. – Дело. – И поднялся со стула. – Ну, идем, дело ты мое.

Они выходили из ресторана аккурат в тот момент, когда навстречу им прошествовал капитан полиции. Настя удержалась от усмешки, глядя на его деловитую сосредоточенность человека, облеченного властью и любящего эту свою власть. И тут же вспомнила, как говаривала Захаровна, хмыкая с сарказмом, при появлении участкового, любившего заглянуть к ним во двор с явно амурными намерениями в адрес Настасьи, еще когда они жили в Мичуринске: «А вот человек к нам прямо из внутренних органов».

Следом за капитаном прошла в ресторан расстроенная Александра Николаевна и встала рядом с ним, когда полицейский призвал народ к вниманию и начал разъяснять людям дальнейший ход стихийного мероприятия под названием снятие показаний со свидетелей.

Тимирдяев ждал их у стойки ресепшена и, не скрывая своего недовольства и скепсиса, все же выдал запасные ключи от тех номеров, которые она хотела осмотреть.

– Думаю, – сказал вдруг он в последний момент, придержав ключи в руке, – мне надо пойти с вами.

– Олег Борисович, – воззвала к нему Настасья. – Гораздо важнее, чтобы вы наладили охрану и никого из ресторана пока не выпускали, а из гостиницы особенно. Это важно, поверьте.

– Боже ты мой! – посетовал он, негодуя. – Образовалась тут мисс Марпл на мою голову.

И сунул раздраженным жестом ключи в руку Вольскому, проигнорировав Настину протянутую ладонь.

Да бог с ним, бог с ним, не до битвы характеров и полов сейчас. Пусть хоть паранджу потребует надеть, лишь бы не мешал.

Настя, спохватившись, что чуть не забыла о важной детали, спросила у администратора Светланы:

– У вас горничные убирают в одноразовых перчатках?

– Кто в одноразовых, а кто в плотных резиновых. Кому как удобней, – сказала администратор с каменным выражением на лице.

– А вы не могли бы раздобыть мне прямо сейчас пару одноразовых перчаток?

Тимирдяев, стоявший рядом, засопел особым образом, выражая свое отношение к Насте, к ее затее, да и вообще к ситуации в целом.

Она все понимала. И даже где-то сочувствовала Олегу Борисовичу.

– Я сейчас принесу, – заторопилась помочь Светлана и быстро прошла в дверь служебного помещения.

Вернулась на самом деле быстро, буквально через пару минут, слегка запыхавшись, и сунула Насте пучок тонких одноразовых перчаток.

– Спасибо, – искренне поблагодарила Настасья и, стараясь не смотреть на нависшего у нее за спиной, закипающего горячим негодованием Тимирдяева, отошла от стойки, кивнув тому головой.

– Мы торопимся? – поинтересовался Вольский, когда она чуть ли не бегом припустила к лестнице, проигнорировав лифт.

– Да, – ничего не объясняя, однозначно ответила Настасья, на ходу заталкивая лишние перчатки в сумочку и натягивая на руки одну пару.

В первый номер она постучала.

– Почему стучим? – удивился Максим и демонстративно потряс перед ней ключом, зажатым в руке.

– Потому что этого постояльца не было в ресторане и, вероятнее всего, он спит. Вернее так: для него будет лучше всего, если он спит.

Не дождавшись ответа, они открыли замок ключом, и стоило им распахнуть дверь, как из номера буквально шибанула такая забойная смесь запахов, что аж в глазах защипало. Воняло перегаром, крепким алкоголем, перестоявшейся закуской, табаком, мужскими грязными носками и чем-то еще непонятным.

Постоялец нашелся и на самом деле спал абсолютно мертвецким сном глубоко перебравшего накануне человека. Да не один. Рядом с ним на широкой кровати лежал мужик из их вахтовой компании, облаченный в джинсы и пуховик, натянутый прямо на голый торс, обутый в теплые ботинки с высокими бортами, и звучно храпел. По всей видимости, он собрался выйти на улицу, да не дошел.

– Да уж, – помахал перед его лицом ладонью Максим, тщетно пытаясь разогнать убойный духан. – Казарменный дух, он, конечно, вштыривает, но ну его на хрен, понимаешь. Ты что тут искать собралась?

– Одну деталь. Но мне придется посмотреть его вещи.

– Смотри быстрее, – распорядился Вольский, пройдя к выходу и широко распахивая входную дверь. – Пусть немного проветрится, – вернувшись назад, прокомментировал он свои действия и усмехнулся: – Да уж, дали ребятки вчера, видимо, не по-детски.

Настя не слушала, бегло осмотрев вещи, разложенные на полках в шкафу и развешанные на вешалках. Набравшись «наглой решимости», вытащила из шкафа чемодан, положила на пол, раскрыла и торопливо, но тщательно осмотрела его содержимое.

– Так, – удовлетворенно констатировала она.

И, быстренько закрыв чемодан, засунула его обратно в шкаф.

– Все? – спросил Максим, стоявший у входа в комнату, чтобы не мешать ее манипуляциям.

– Еще чуть-чуть! – уверила она и проскользнула в ванную.

Выйдя из ванной, она вернулась в комнату и зачем-то принялась тормошить певучего храпуна в пуховике.

– Эй, товарищ! – трясла она его безжалостно.

– Помочь? – предложил свои услуги Вольский.

– Справлюсь, – заверила Настасья и снова безжалостно потрясла мужика.

– Чо-о-о…? – промычал тот, не разлепляя глаз.

– Давай, – трясла его Настена все сильней. – Очнись на пару кратких мгновений.

– Чо надо? – произнес тот вполне членораздельно и уставился на нее мутным взглядом покрасневших и заплывших глазок откуда-то из глубин пребывания в пьяной нирване. – Ты хто? – обдал он ее таким убойным амбре, что Настасье показалось, что она сама сейчас резко опьянеет.

– Совесть твоя, дядя, – представилась она и спросила, повернув его голову к соседу по кровати. – Этого давно знаешь?

– Костяна-то?

– Угу, – подтвердила она его догадки.

– Да сто лет… – радостно сообщил мужик и снова сфокусировал взгляд на ней. – А ты хто?

– Сто лет – это сколько конкретно? – тряхнула его еще разок Настя.

– Да лет десять вместе… вот так… – предпринял он попытку показать что-то руками, но у него ничего не вышло. -… так… – не оставлял он попыток и все же изобразил дружеское пожатие рук, – спина к спине… так вот.

– Понятно. Десять, значит? – уточнила она.

– Десять, – кивнул мужик, и на его лице появилось задумчивое выражение. – А может, и двенадцать, – выдал он и снова настойчиво поинтересовался: – А ты хто?

– Видение, – обрадовала его Настя. – Я же говорю: совесть твоя пожаловала.

– Не-е-е-е… – покрутил он головой из стороны в сторону, уставившись на Настю мутными глазами: – Ты как ангел… красивая… а она… – И тут мужик скривился и всхлипнул с нотками безнадеги. – Ты не видела мою совесть… Это такая… оо-ох, – конкретно так передернуло его всего, и он чистосердечно признался: – Есть за что-о-о совести той… – и его повторно жестко покоробило, он дернулся всем телом и сообщил доверительно: – Стра-а-ашно…

– Спи, дорогой, – пожалела мужика Настена. – Пусть тебе девушки красивые снятся.

– А ты хто… – настаивал мужик.

Но сдался, как только она уложила его обратно головой на подушку. И еще не успела Настя дойти до выхода из комнаты, как раздался его переливчато-музыкальный храп.

Вольский, во время этого красочного диалога-допроса стоявший в проеме двери, привалившись плечом к косяку, поначалу улыбался, потом начал похохатывать, а под конец, уже не выдержав, прикрыл глаза рукой и трясся всем телом от беззвучного давящего его смеха.

– Все, – оповестила его Настя, чуть не бегом выскакивая из номера.

– Опасная работа, – утерев смешливые слезы, заметил Вольский, запирая номер. – Мужик вполне мог принять тебя за божественного посланника, намекающего, что ему пора наверх, так ты его проняла своим обликом чудесным и не представилась даже. К тому же мы без противогазов вошли, а там химическая атака. – И отсмеявшись, весело спросил: – Ну, куда дальше?

– Надо бы к твоей любимой журналистке, – она шагнула к нему и вдруг обняла, прижалась и пожаловалась: – Но так не хочется. И вообще копаться во всем этом не хочется, и противно по чужим номерам и вещам.

– Держись, – прижав к себе, погладил он ее по голове. – Держись, ты вон какая молодчага, Сергея этого вычислила и рассекретила как ловко, и трех мужиков, облаченных властью, умудрилась заставить выполнять свой план да таким образом, что они до конца и не въехали, что подчинились твоим распоряжениям.

– Это случайно так получилось. – Настя закрыла глаза и потерлась щекой о его рубашку, как ластящаяся кошечка. – Ум-м-м, – промурлыкала она умиленно, – как ты хорошо пахнешь. Просто замечательно! – И вдруг в одно мгновение напряглась и распахнула широко глаза: – Пахнешь!

Она резко отстранилась от Максима, посмотрела отсутствующим взглядом, целиком погрузившись в свои стремительные размышления-озарения:

– Точно! – и ужасно досадуя на себя, воскликнула: – Ну, как же я сразу не подумала-то, а? Не догадалась?

– Сразу думать почти что грех, – уверил ее Вольский тоном подвыпившего и от этого благостного попа.

– Ты гений, – очень серьезно заявила Настасья.

– Это-то да, – согласился он с тяжелым вздохом человека, вынужденного нести столь непростое бремя.

– Мне надо кое-что срочно проверить! – привычно ухватила она его за большой палец и поспешила к лестнице, увлекая Максима за собой.

Колю Баскарова все достало.

Достала эта затянувшаяся на несколько суток работа, этот буран долбаный, из-за которого даже носа на фиг никуда не высунешь! Блин, покурить толком невозможно – Тимир, как между собой охранники называли начальника службы безопасности, зверел, если заставал кого-нибудь из охранников курящим не в специально отведенном месте, а это хрен знает где то специальное место – в полуподвальных закутах! А поймав особо злостных нарушителей, лишал премий. Да и Александра за это дело гоняла беспощадно. Это у них такая борьба с курением и забота о постояльцах.

Вот достало!

Хотя Коля особым курильщиком-то не был и мог спокойно обойтись хоть несколько дней без сигареты, не парясь, но дело-то в принципе, и потом озвереешь тут сидеть запертым уже четвертые сутки подряд. Это ему так особенно не повезло: он согласился на сутки подменить Абыкина… и, блин, завис! Кто ж знал, что буран этот закрутится!

Хорошо Абыкину, сидит себе дома и небось рубится в комп от души, на диванчике полеживает, телик под пивко смотрит и посмеивается над ним, добрым и отзывчивым.

Хотя и Коле неплохо, если честно.

А что? Тимир обещал оплатить сверхурочные по тройному тарифу за нагрузку. Ну, еще бы не нагрузка – «Националь» под завязку забит, ни одного свободного номера, да еще постояльцы какие-то нервные пошли, одна эта журналистка московская чего стоит. Хотя телка… такая, ум-м-м, он бы с такой замутил. Только стерва, конечно.

Ну, а кто не стерва? Ритка вон мозг ему вообще вынесла – все что-то нудит, просит-требует, а сама с подругами зависает, оттягивается по полной программе, и ему уже намекали знающие люди на ее заходы налево. И что, разве не стерва? Да он и подумывает последнее время, что пора с ней завязывать, да только… хороша в постельке, ох, хороша! И так, как ему нравится!.. И как тут завяжешь?

И, между прочим, он тут четвертые сутки сидит, а она там что делает в это время?

Позвонить, что ли? Не, не надо, утром уже отзванивался, все перетерли, о чем еще трепаться.

А еще Зинуля погибла! Это вообще зашибись! Как погибла? Тимир им не сказал, сообщил только, что «при невыясненных обстоятельствах». Ага, «невыясненных»! В люксе! Что она делала в том люксе, откуда постоялец пропал? Вот именно. Хотя Зинуля девчонка хорошая, правильная, порядочная даже. И симпатичная.

Была. Вот именно. И почему это все в его смену, а? Сначала чувак этот пропал, и они его искали, облазили все закуты и подвалы. Потом вот Зинуля.

Блин, ну как же достало в гостиничке этой париться!

Хорошо хоть перед тем как ему на дежурство заступать, друган грузанул на смартфон новую версию «Танков», вообще забойную, караул! И Коля втихаря ото всех и прячась грамотно в слепых зонах видеонаблюдения, все эти дни осваивал новую игрушку.

Крутая вещь!

А тут их всех по тревоге Тимир собрал и раздал новую вводную – перекрыть все возможные выходы из гостиницы, да еще и в содружестве с полицейскими, которых до фига что-то нагнали, хотя буран еще не до конца стих.

Коля скис было совсем – да уж, большая «радость» со служивыми париться на постах, но тут ему Тимир индивидуальное задание дал – одному заступить на пост возле выхода из ресторана в кухню, чтобы никого из постояльцев туда не пускать.

Поначалу решили посадить его в зале, да сразу передумали: зал заканчивается небольшим закутком, из которого направо дверь к туалетам, а налево – в кухонную зону, закрытую дверьми на шарнирах, из которых туда-сюда снуют официанты. Вот сядь в зале и не увидишь, как кто-нибудь шмыгнет из туалета в кухню, ну а там всего три метра до двери, выходящей в коридор служебных помещений, а оттуда к выходу.

Подумали и пристроили Колю на стуле в закутке между дверьми к туалетам и к кухне. Вполне грамотно – он никому не мешает и при этом полностью контролирует пространство.

Коля кивнул с обычным сосредоточенным выражением на лице, а сам обрадовался до невозможности – самое то, что надо! Сиди себе, играй, главное, чтобы Тимир не застукал, а то кипиш поднимет – не оберешься. С другой стороны, что кипишить особо-то, мимо него по-любому не пройти никак.

Вообще-то Коля в «Танчиках» не новичок и до приличных уровней поднимался. Но эта новая версия, сука, ну никак поначалу ему не давалась. Потом вроде приладился, приспособился, уловил некоторые хитрости, какую скорость держать, и немного поднялся по уровню.

Но, сука, все же крутая, крутая версия! Тяжело проходить, хоть и наловчился малость, но нервы реально скручивает в жгуты.

Коля как раз попер вперед и хорошо так засадил противнику, тот, правда, всего лишь замедлился, а не сдох, но начал серьезно отставать и задымил. Коля метнулся вправо, заметив угрозу левее по курсу, зарядил снаряд в пушку и, сделав обманный полувираж, так удачно вышел сбоку противника – тот и открылся…

Громко хлопнула дверь, ведущая к туалетам, и Коля боковым зрением заметил, что в его сторону кто-то направляется.

«Нет, только не сейчас!» – застонал он мысленно, но все же оторвал взгляд от экрана смартфона и посмотрел, кто там идет.

– Парень, – обратилась к нему женщина из постояльцев. – Ты же охранник?

– Да, – подтвердил он и спросил не очень приветливо: – Что вы хотели?

– Ты это… – подошла к нему поближе женщина и, немного понизив голос, с намеком на секретность спросила: – Ты знаешь, что там с этой девушкой-то случилось?

– Женщина, вернитесь в зал, – включил строгого охранника Коля и повел рукой, как бы отсекая женщину от дверей, ведущих в кухню, и одновременно указывая направление, куда ей следует двигаться.

– Я вернусь, вернусь, – отмахнулась она и, выражая горячее любопытство, подошла еще ближе и совсем уж доверительным тоном принялась расспрашивать: – Ты мне только скажи: ее убили, да?

– Вам все сообщат, – заводился все больше Коля, понимая, что его с таким трудом завоеванное на поле боя преимущество сейчас растает как дым, и в очередной раз засадят ему снаряд в бочину, пока эта баба его задерживает. Оттого он и произнес сосем уж сурово и недоброжелательно: – Вернитесь в зал, женщина!

Коля Баскаров не успел заметить молниеносного движения руки, лишь уловил периферийным зрением, словно мелькнуло что-то непонятное, и почувствовал неожиданный укол в шею.

«Что за…» – не успел додумать он, когда стало вдруг так ужасно больно, так больно, что он захлебнулся этой болью и схватился за горло, чувствуя что-то горячее, текущее сквозь пальцы…

Он попытался закричать, и почему-то у него не получалось, и оказалось, что у боли есть странный солоноватый вкус, и он, давясь и задыхаясь, пытался вытолкнуть наружу свой крик…

Его вдруг начала окутывать какая-то темнота, все сгущавшаяся и сгущавшаяся, от которой слабела боль, и уже не надо было кричать… и он перестал что-то думать и что-то хотеть…

Женщина придержала тяжелое расслабленное тело охранника, чтобы, падая, он не произвел лишнего шума, подтолкнула его в тот угол, что находился за распахивающимися дверьми кухни, и он сделал свой последний шаг и начал оседать вниз. Она поддержала его и пристроила в том темном углу. И переставила стул, на котором он сидел, прикрыв им безжизненное тело.

Затем женщина плавным движением скользнула за распашные кухонные двери.

«Вы получили прямое попадание. Выведены из строя все системы, – произнес мужской механический голос в Колином смартфоне, который выскользнул на пол из его расслабленных пальцев, – Вы убиты», – констатировал голос.

«Game over», – высветилась надпись на экране смартфона, сопровождаясь бравурной мелодией.

– Я постараюсь быстро, – скорее себе, чем Максиму, пообещала Настя, неосознанным нервным движением поправляя перчатки на руках, и попросила: – А ты помоги мне: проверь номер и шкаф с вещами – так, бегло, навскидку, но внимательно. Обращай внимание на все необычное, если что-то найдешь, скажешь, я посмотрю подробней. А я в ванную, скорее всего то, что я ищу, находится там.

– Давай, – согласился с планом Вольский и двинулся в комнату.

Осмотрев ванную комнату, Настя распахнула дверь, выходя из нее, и в тот же момент, одновременно, распахнулась входная дверь номера – удивительнейшим образом эти две двери, словно синхронизированные кем-то во времени, открылись вместе…

Две женщины в глубоком недоумении уставились друг на друга, замерев на пару секунд от первого непроизвольного шока…

И каким-то непостижимым образом за те две секунды, что они смотрели друг на друга, Настю словно озарило, что и почему происходит и зачем здесь эта женщина. Именно эта женщина!

И это озарение спасло ей жизнь!

Она не то что отшатнулась, а чуть ли не скакнула от двери в направлении комнаты, успевая уйти от смертельного удара уже летевшей в ее сторону руки с зажатым в ней отточенным острым скальпелем, и проорала:

– Максим!!!

И отлетела к стене, избегая следующего стремительного удара.

Прихожая-коридор в этом номере была весьма скромных размеров, не рассчитанная на активное размахивание руками-ногами и уж тем более какую-то борьбу.

К тому же Настя, отшатнувшись, оказалась за распахнутой створкой двери, и направленный в нее противницей скальпель с хрустом вонзился в эту самую дверь, на Настино счастье, сделанную из дорогого, прочного материала, в котором он и застрял.

Нападавшая женщина даже не попыталась его выдернуть, а ни секунды не раздумывая, рванулась всем телом к противнице, занося руку для нового удара. Настя интуитивно шарахнулась в другую сторону, и тут руку нападавшей перехватил Вольский, рванул на себя, продлевая таким образом ее движение, и нанес резкий короткий удар в челюсть…

Вернее, рассчитывал нанести – нападавшая успела уйти вниз от его руки, развернулась на полкорпуса, и его мощный кулак лишь задел ее скулу.

В результате стремительных перемещений их тел Настя оказалась между ними, и сообразив, что мешает Максиму, да еще и торчит в центре схватки, она резко присела и распласталась спиной по стене.

Он рванул женщину за руку, которую продолжал удерживать, и противники вывалились из узкого коридора в комнату.

Могло показаться, что это неравный бой – женщина, хоть и крепкая, крупная, но против большого и спортивного Вольского проигрывала физически, но она была профи: жилистая, с мощными натренированными мышцами, необычайно быстрая и владевшая совсем иной школой единоборств, чем он.

Настя смотреть на их противостояние не стала, а рванула в ванную комнату, схватила небольшую, но увесистую деревянную подставку на ванну для эстетствующих господ, предпочитающих принимать горячие водные процедуры и одновременно выпивать-закусывать, и выскочила с этим «орудием» на подмогу Максиму. В номере уже что-то летело, билось-крушилось, падало и ломалось.

Но со своей дилетантской помощью она все же запоздала.

На полу распласталась на животе незваная гостья, явно находившаяся в бессознательном состоянии, а возле нее, опустившись на колени, сидел Вольский, вытаскивая брючный ремень из петлиц своих джинсов.

– Блин, Настя! – наигранно возмутился Вольский. – Я познакомился с прекрасной, скромной девушкой с самой мирной профессией садовода! Где твои пестики-тычинки? Сплошная бондиана какая-то!

– Ну, извини, – покаялась она в тон ему и бессильно развела руками, только сейчас заметив, что все еще сжимает в руке деревянную подставку. Настя откинула ее в угол, куда она с грохотом и упала.

Максим Романович тем временем как-то очень сноровисто и умело сложил руки обездвиженной дамочки на спине, жестко зафиксировал их ремнем и спросил:

– Так. И что дальше?

– Я осматриваю номер, и мы звоним Федорову.

– Кто у нас Федоров? – поднялся с колен Максим.

– Сергей Иванович. Хотя, может, он совсем никакой не Сергей Иванович и уж точно не Федоров.

– Какая, собственно, разница? – пожал плечами Вольский.

– Никакой, – кивнула Настя, соглашаясь с ним.

А он вдруг шагнул к ней, обнял, прижал и спросил проникновенно:

– Испугалась?

– Испугалась, – призналась Настя. – Очень.

Обняла его и закрыла глаза.

– Всего на чуть-чуть, на пару мгновений.

И они постояли так, обнявшись, пока не зашевелилась на полу их агрессивная незнакомка. Оба повернулись и посмотрели на нее.

– Ты вообще знаешь, кто это и откуда прилетело? – спросил у Настасьи Вольский.

– Знаю. Теперь знаю.

Она отошла от Максима, присела на корточки рядом с пытавшейся освободиться женщиной и стянула с ее головы блондинистый «доширак», поправив сбившийся во время борьбы легкий прозрачный серый шарфик на нем.

– Это она Зиночку? – спросил Максим.

– Нет, не она, – и, разглядывая извивающуюся пленницу, предположила с сомнением: – Может, надо и ноги ей связать?

– Щас свяжем, – кивнул, соглашаясь с дельным предложением, Вольский, осмотрелся вокруг и поинтересовался: – А кто убил? Ты знаешь?

– Знаю, – уверено ответила Настя, поднялась и обвела взглядом комнату. – Но для доказательства мне надо кое-что еще проверить здесь.

– Давай, – подбодрил Максим и, не узрев ничего подходящего, сдернул с кучерявого парика серый шарфик.

Он опустился возле интенсивно извивающейся на полу дамы, ухватил сначала одну ее ногу, потом как-то изловчился ухватить и вторую, прижал их к полу, надавив коленом, быстро обмотал и закрепил на лодыжках шарф, сильно затянув и завязав крепким узлом.

– Ну что, звоню Федорову?

– Нет, знаешь, лучше Тимирдяеву, – подумав, предложила Настя.

– Мужика инфаркт «микарда» хватит, – хмыкнул Вольский. – «Рубец в четыре пальца».

– Ничего, переживет, – не проявила сочувствия Настя.

Развернулась, осмотрела еще раз учиненный в номере разгром, вздохнула и направилась к шкафу.

«Микард» Тимирдяева не хватил, но в ступор он впал, когда увидел лежавшую на полу связанную женщину.

– Это что такое? – просипел он, тыкая нервно пальцем в сторону утихомиренной воительницы.

– А на что похоже? – в свою очередь, спросил Вольский.

– Вы что тут натворили?! – взревел Олег Борисович.

– Ты охренел, что ли, вообще? – мирно так поинтересовался Максим Романович, удивившись.

И тут у Тимирдяева пропел в кармане смартфон. Сопя, как бык перед тореадором, испепеляя Максима взглядом, тот нервно нашарил в кармане телефон и ответил:

– Да!

А услышав, что ему сообщают, изменился в лице, утратив начальственный вид и воинственный пыл, даже потерялся как-то, отвернулся от Вольского и отошел, но, надо отдать должное, быстро совладал с собой, правда, побелел окаменевшим лицом.

– Понял, сейчас буду. Никого не подпускайте, – и вдруг гаркнул в трубку: – Ментов тоже!

И, повернувшись, снова посмотрел на Максима:

– Возле выхода из зала в кухню нашли Колю Баскарова, моего охранника, с перерезанным горлом.

Максим кивком указал на лежащую на полу женщину:

– Настю она тоже пыталась порезать.

– Она? – поразился Тимирдяев.

– Она, – подтвердила незаметно подошедшая к ним Настя.

– Почему? Зачем? – недоуменно спросил безопасник.

– Затем же, зачем пропал Кипрелов, – ответила Настасья.

– Я ни хрена не понимаю, – раздраженно и растерянно признался Олег Борисович.

– Зато я теперь точно знаю, кто и почему убил Зиночку и куда делся Кипрелов, – бесстрастно посмотрела на него Настя.

– Кто? – справившись с эмоциями, жестко спросил тот.

– Это очень непростая история, Олег Борисович, – спокойно принялась объяснять ему Настасья. – Я попросила собрать некоторых людей в ресторане именно потому, что кое-кто из них имеет прямое отношение к этой истории. В том числе и эта дама, и убийца, который еще не задержан. Поэтому предлагаю переместиться туда, и уже там я дам все разъяснения и расскажу все, что мне удалось выяснить.

Он шагнул к ней, внезапно разъяряясь до предела, придвинулся, нависая всем телом:

– В Агату Кристи поиграть захотелось, да? С бенефисом выступить? Такая, мол, я, умная красотка? Кино насмотрелась? Девочка погибла, Коле горло перерезали, а ты в детектив играешь? Выступить на публике неймется! – распаляясь все больше, покраснев и набычившись, почти шипел он от переизбытка обуревавших его чувств.

– Цыц! – вдруг резко гаркнула прямо ему в лицо Настасья.

Да так гаркнула, что Тимирдяев тут же заткнулся, подавившись невысказанными словами, открыл рот и уставился на нее совершенно обалдевшим взглядом, а Вольский, протягивавший в этот момент руку, чтобы оттащить его от Насти, так и застыл с вытянутой рукой, удивленно посмотрев на девушку.

А Настасья заговорила очень ровным тоном мудрой учительницы, терпеливо растолковывающей что-то нерадивым ученикам, четко, мягко, почти по-матерински произнося каждое слово, чтобы поняли даже особо «одаренные»:

– Надо идти, Олег Борисович. И взять эту женщину с собой. Надо уже разъяснить окончательно все факты и обстоятельства. Там, в ресторане, сейчас сидит преступник. Очень опасный и очень хитрый. И он не один. Понимаете? И их всех надо задержать. Вызывайте своих охранников, опечатывайте номер, здесь очень много доказательств, но полицию сюда пускать нельзя, никого пускать сюда нельзя, это дело Сергея Ивановича. – И снова терпеливо спросила: – Понимаете?

– Понимаю, – вдруг совершенно спокойным тоном ответил Тимирдяев и кивнул.

И принялся набирать номер на своем смартфоне, но внезапно остановился, резко развернулся и, пристально посмотрев на нее, спросил:

– Ты точно знаешь, кто убил?

– Точно, – все тем же тоном подтвердила Настасья.

– И знаешь почему?

– Знаю, – успокаивающе повторила она. – Я теперь все знаю по этому делу.

– Хорошо, – выдохнул он и вернулся к телефону.

– А ты вот, оказывается, какая Царевна-лебедь, – обняв ее за плечи, восхитился Вольский. – Припечатала так, что и меня пробрало.

– Не знаю, что на меня нашло, – уткнувшись ему в плечо, прошептала Настасья.

– На будущее запомню, что ты и так можешь, – хохотнул он.

– Какое там будущее, – тягостно вздохнула она. – Тут бы с настоящим разобраться.

– Ну, ты же уже разобралась, – наклонившись к ее ушку, напомнил он шепотом.

Надо отдать должное полицейским, они довольно оперативно и толково организовали людей и уже опросили большую часть постояльцев и отпустили по номерам.

Договариваться с представителями власти, в частности с капитаном полиции, отправился Тимирдяев, которому Настасья самым наглым образом надавала всяких поручений и наставлений. Но, странное дело, Олег Борисович достойно снес ее руководство, лишь покивав, что понял.

Когда Настасья с Максимом вошли в зал ресторана, она сразу же принялась высматривать, кто из посетителей остался. Экологи вместе с Федоровым, ну, это понятно, журналистка, недовольная, как всегда, «Василиса длинная коса», без подруги само собой, позитивный блогер Гарик Тропа и, как ни удивительно, трое вахтовиков с характерно помятыми лицами, видимо, единственные, кого удалось разбудить из всей компании.

Но они постепенно оживали за счет пивка, которое в изобилии стояло перед ними на столе.

– Это все, кого не успели опросить? – спросила Настя, чуть наклонившись к очень недовольному капитану, следовавшему за ней по пятам.

– И вы, гражданка Нестерова, неуловимая вы наша, обязаны дать мне свидетельские показания, – проворчал он сильно недовольным тоном, но крепился, видимо, получив приказ от кого-то вышестоящего не мешать этой возмутительной самодеятельности.

Терпел, бедный. Оттого и смотрел на нее как на главную подозреваемую, лишь по непонятному недосмотру оказавшуюся на свободе.

– Клянусь, – с самым честным видом пообещала Настасья и поделилась сомнением: – Может, вахтовиков уберем?

– Да пусть сидят, – отмахнулся капитан.

– Ну, пусть, раз вы так считаете, – переложила она на него ответственность, не забыв напомнить: – Дело-то вообще-то государственное.

– Вот у госбезопасности и спрашивай, – живо отозвался капитан, кивнув в сторону Федорова.

Настя, перехватив вопросительный взгляд Сергея Ивановича, сидевшего за столиком со своими «соратниками», в свою очередь, кивнула в сторону принимавших «лечебное зелье» вахтовиков, тот проследил за ее взглядом и как бы невзначай для коллег махнул рукой – мол, бог с ними.

А кто знает, может, и с ними, понятно же, что этих сейчас отсюда никакими силами не вытуришь и ломом не сдвинешь – только-только люди начали приходить в себя, заодно плавно заходя «на второй круг» – понятно же, что пиво после тяжелого похмелья, как правило, большой шаг в неизвестность. Но пока они вроде находились в адеквате.

В это время в зал вошли Тимирдяев с Александрой Николаевной, а за ними пара полицейских. «Упакованную» даму капитан и Федоров, посовещавшись по телефону, решили в общий зал не тащить, оставив под присмотром двух полицейских в лобби-баре. Может, и правильно, не стоит раньше времени нервировать кое-кого.

– Так, – сказала себе Настасья, сразу же позабыв про капитана, про Федорова и вахтовиков, и повторила, как мантру: – Так, – и положила на стол захваченный из своего номера ноутбук и кое-какие записи на листах, которые нервно прижимала к себе, как неосознанную защиту.

– Давай, у тебя все получится, – подбодрив, прошептал ей на ухо Вольский, отошел от нее, еле удержавшись, чтобы не поцеловать, и сел за один из столиков.

– Даю, – прошептала она и повернулась к залу. – Господа! – произнесла Настасья громким четким голосом привыкшего выступать перед аудиторией человека и приветливо улыбнулась: – Вы остались последними, кого не успела опросить полиция. Дело в том, что служба безопасности гостиницы, – она повернулась корпусом и указала рукой на стоявшего сзади и чуть в стороне за ее спиной Тимирдяева, – провела свое расследование по происшествию с горничной Зинаидой и попросила меня систематизировать собранные ими факты и донести их до представителей власти. – На сей раз она развернулась в другую сторону и указала рукой на капитана, стоявшего левее нее. – Собственно, картина происшествия в общем и целом уже полностью ясна, и ваши показания не имеют решающего значения. Но поскольку вам пришлось долго ждать, то руководство гостиницы, – снова небольшой поворот, теперь уже в сторону Александры Николаевны, и указательный жест в ее сторону, – обратилось к правоохранительным органам с просьбой посвятить всех присутствующих здесь в некоторые подробности этого дела. Так сказать, своеобразный комплимент от администрации за причиненное неудобство. Я думаю, что вам всем интересно? – обвела она взглядом внимательно слушавших ее посетителей. – Но тому, кто не желает все это слушать, позволят выйти и посидеть в лобби-баре, дождаться конца нашей беседы, после которой с него снимут, наконец, показания, и он может быть свободен.

– Да всем интересно, – просипел один из вахтовиков. – Все равно в номерах торчим, а тут хоть какая-то движуха.

– Тогда прошу вас, господа, давайте рассядемся покомпактней, чтобы всем было хорошо слышно, а мне не пришлось громко говорить. – И приглашающим жестом Настя подозвала всех поближе.

Народ, оживившись и заинтригованно переговариваясь, начал активно пересаживаться. Настя, дождавшись, пока все удобно устроятся и рассядутся, огласила еще одну просьбу-распоряжение.

– К сожалению, – четким преподавательским голосом начала она, – по просьбе властей, – снова жест рукой в сторону капитана, – мы все, присутствующие здесь, должны убрать телефоны и любые записывающие гаджеты в целях сохранения тайны следствия. – И поспешно уверила: – Их никуда не денут, вон на тот столик положат и все, – махнула она в сторону одного из столов и улыбнулась. – К тому же среди нас находится известный блогер Гарик Тропа, – рекламирующий жест и очаровательная улыбка в его сторону.

Гарик поднялся из-за стола и, щедро улыбаясь, театрально раскланялся на три стороны под смешки, приветственные выкрики и жидкие аплодисменты, а после сел на свое место весьма довольный собой и этой короткой мизансценой.

– И известная московская журналистка, – продолжила представлять гостей Настасья, – Илона Захарова.

Московская журналистка публику не почтила поклоном и не удостоила своей улыбкой – откинулась на спинку стула и смотрела не самым приветливым образом, но все же такому вниманию к своей персоне была заметно довольна.

– Сдадим телефоны этому молодому человеку, – продолжила Настасья. Один из охранников обходил в это время столы с картонной коробкой в руках, в которую присутствующие клали свои телефоны. Причем с улыбочкой, как вступившие в некоторую игру дети. – Но нас все же будет снимать представитель полиции. Для протокола, – пояснила она торопливо на попытку Илоны Захаровой что-то возразить. – Исключительно для протокола, – и переключила свое внимание со столичной дивы на всех. – Ну, вроде бы организационную часть мы закончили. Теперь можно присесть, – обратилась она ко всем, кто стоял позади нее, и, дождавшись, когда Тимирдяев с Александрой и капитаном сели за столик, сказала: – Можно приступать к информационной части.

– Жги! – подбодрил ее кто-то из вахтовиков.

– Думаю, всем нам не помешает услышать предысторию всего происходящего здесь, – мило улыбнулась она слушателям.

– Это не детективная киношка, дамочка! – осадил ее намерения капитан.

– Совершенно верно, – согласилась Настасья с ним, но мягко возразила: – Но история сплошь художественная какая-то выходит, с лихо закрученной интригой.

– Прямо леденящая душу, – хмыкнула скептически Илона Захарова.

– Где-то так, – кивнула Настасья и приступила к основной части. – Все началось с того, что в день нашей с вами незапланированной задержки и поселения здесь отсюда, из гостиницы, странным и непонятным образом исчез один из постояльцев.

– Как это исчез? – спросил самый активный из трех вахтовиков.

– Бесследно, – улыбнулась ему Настя.

– Убили, что ли? – спросила одна из женщин-экологов, приложив от волнения ладошку к груди.

– Непонятно, – окончательно заинтриговала Настя. – Потому что ни его самого, ни его, извините, тела не обнаружили.

– А везде искали?

– Служба безопасности гостиницы самым тщательным образом обыскала все здание от крыши до фундамента. Если вы помните, мы еще приходили к вам с легендой о перепутанных чемоданах, чтобы на всякий случай проверить и номера, – и скромненько покаялась: – Уж извините, но это была вынужденная мера.

– И что, ничего не нашли? – спросила та же женщина.

– Ничегошеньки, – отрицательно покачала головой Настя. – Даже намека. Человек пропал, будто и не было его. Нет, он, конечно, был, в номере остались его вещи, портфель с деловыми бумагами, пальто. Но ни его самого, ни даже хоть какого-то намека на то, каким образом и куда он исчез.

– Ушел человек через черный ход, и все дела, – отхлебнув пивка, поделился мыслями вахтовик, самый толстый и самый живенький из троицы.

Вообще эта компания была весьма колоритная. Во-первых, все трое, как и следовало ожидать, с тяжелейшего перепоя и только-только начали приходить в адекватное состояние, а во-вторых, троица была как на подбор для анекдота: один – самый активный, невысокий, начавший лысеть мужчина, тучной комплекции с выпирающим животиком; второй – высокий, длинный и какой-то болезненно худой, а третий – среднего роста, не худой и не толстый, сбитый такой, как бычок упитанный.

– Но в это время уже разыгралась буря, и просто так уйти в одном костюме и легких туфлях на мороз было, конечно, опасно для жизни. К тому же пропавший Эдуард Олегович был человеком такого уровня, которые не подвергают себя неоправданному риску и ненужным трудностям и неудобствам.

– Да сбежал к какой-нибудь дамочке, она его и прихватила у гостиницы на машине, небось теперь отдыхает в постельке под теплым боком, а вы тут гостиницу на уши ставите, – выдвинул свою версию толстый вахтовик и хохотнул, так она ему самому понравилась.

– Вполне возможно было бы предположить этот вариант, – кивнула ему Настя. – Но дело в том, что, проверив все имеющиеся входы-выходы в здании, было установлено, что гостиницу никто не покидал и ни одна дверь не открывалась с начала метели.

– Ничего себе – и что? – подал голос худой вахтовик.

– А вот и то: пропал Эдуард Олегович. Испарился, – пояснила ему Настя и вдруг перешла на более холодный тон. – И скорее всего я была последним человеком, кто его видел и с ним общался.

– Фигасе, и что он вам сказал? – живо поинтересовался Гарик Тропа.

– Не столь важно, что, сколько важно, как, – посмотрев на него, ответила Настасья. Перевела дыхание и внезапно поменяла тон своего выступления и даже тембр голоса: с мягкого, как бы уговаривающего на деловой и отстраненный: – На этом некая вступительная часть моего объяснения заканчивается. Итак. С самого начала в этой истории было слишком много нарочитой киношности и демонстративности. Наигрыша, как говорят артисты. Взять хотя бы этот разыгравшийся природный катаклизм, из-за которого мы все оказались запертыми в гостинице, – чем не прекрасный антураж к детективной истории? Но, как ни странно, эту непогоду преступник заранее предусмотрел в своих планах. Ну а пропавший Эдуард Олегович? Есть здесь кто-нибудь, кто обратил на него внимание?

– Я лично его оформляла, – первой ответила Александра Николаевна. – На него невозможно было не обратить внимания. Хоть он и отошел в сторону бара, пока я оформляла его документы, и рассмотреть его подробно не получилось, но сразу было понятно, что это постоялец уровня VIP. Такие у нас бывают очень редко. Очень.

– И мы его запомнили, – подхватила женщина из группы экологов. – Мы пропустили его вперед оформляться, вернее, даже не пропускали: он просто обошел нашу группу, выложил паспорт на стойку и отошел такой… – она замолчала на пару секунд, подбирая точное определение – … импозантный мужчина. Властный.

– Джентльменистый, – подхватила вторая женщина-эколог, покивав головой. – Представительный. Красивый такой. Богатый и очень деловой. Начальник или бизнесмен крутой. И иностранец, по-моему.

– Да, мужчина был породистых кровей, – неожиданно подала голос Илона Захарова. – Из дорогих.

– Вы его рассмотрели? – живо поинтересовалась Настя.

– Издалека. Он держался особняком и довольно отстраненно. Люди такого уровня не подпускают к себе посторонних, – все же ответила журналистка, хоть и с заминкой, всем своим видом показывая, что делает одолжение.

– И что мы имеем? – подвела итог всем высказываниям Настасья. – Некого мужчину, импозантного, явно высокого уровня достатка, имеющего большую власть, которого никто толком не рассмотрел, поскольку, как сказала Илона, он не подпускал к себе посторонних. А попросту старался держаться подальше ото всех. Вполне привычное поведение людей высокого уровня. Но в ресторане отчего-то он выбрал столик рядом с моим, хотя в зале было предостаточно свободных столиков, за которыми он мог сохранить свою приватность. Но он садится именно рядом со мной и сам заводит беседу.

– А что тут такого? – подивился третий вахтовик, не толстый и не худой. – Красивая девушка, явно столичная, стильная, да еще и интеллигентная. Понравилась мужику, и он захотел пообщаться.

– Спасибо, – поблагодарила его Настасья, но продолжала деловым тоном: – Допускаю такой интерес. Тогда возникает другой вопрос: отчего в таком случае он не подсел ко мне за столик, если хотел поговорить и я его заинтересовала? Я же была за столиком одна. Но он предпочел сидеть в стороне, – она обвела всех взглядом: желающих выдвинуть версию не нашлось, и Настасья сама ответила на свой вопрос: – Потому что он не хотел, чтобы кто-то оказался настолько близко к нему, чтобы смог подробно рассмотреть его внешность. Эдуард Олегович не учел одной детали – того, что редко, но все-таки встречаются люди со стопроцентным, абсолютным зрением, которым обладаю я. На расстоянии чуть больше двух метров, при довольно ярком освещении – она указала рукой на множественные светильники на потолке – мне удалось довольно хорошо рассмотреть его. И кое-что меня в его образе удивило. Например, то, что он явно пользовался гримом и у него был нанесен на лицо очень умелый, практически незаметный макияж: тональный крем выровнял цвет лица, черной подводкой были подчеркнуты контуры ресниц, а на некоторых точках лица были сделаны акценты тоном. Зубы уж слишком ослепительно блестели, словно фарфоровые. Все это вместе было каким-то нарочитым перебором. Но я решила, что таким образом у этого мужчины проявляется особое отношение к себе и своей внешности. Каждый имеет право самовыражаться, как хочет. Но при всей своей неприступности Эдуард Олегович первым заговорил со мной, представился и рассказал, где и кем работает и по какой надобности оказался в этом городе. Поговорили мы не больше нескольких минут, после чего он аристократически извинился и удалился в свой номер, выказав напоследок надежду продолжить наше общение в дальнейшем, скажем, за ужином. И с этого момента его больше никто не видел. Казалось бы, зачем он держался ото всех особняком, а потом так нарочито подчеркнуто общался со мной и, главное, вдруг принялся рассказывать о себе?

– Я же говорю: девушка ему понравилась. Может, он рассчитывал с вами и дальше позаигрывать, – настаивал на своей версии средний вахтовик.

– А я думаю, что все его поведение – это сплошная игра на зрителя, чтобы как можно большее количество людей запомнило его неординарную личность, но при этом не могли рассмотреть его подробно. Но я все же заметила и макияж, и цвет его глаз, и особенности его дыхания (у мужчины явно был заложен нос) и еще многие детали.

– Ты что, специалистка какая? – скептически перебила ее журналистка.

– Нет, не специалистка. Просто обладаю врожденной внимательностью к мелочам и деталям, – спокойно пояснила Настасья и вернулась к теме беседы: – Он в принципе добился своей цели: запомнить его запомнили и очень хорошо. А я не поленилась и проверила в Интернете фирму, о которой он упоминал. И после этой нарочитой демонстрации человек бесследно исчезает совершенно странным, почти мистическим образом. Не найдено ни тело, ни сам Эдуард Олегович. Правда, при повторном осмотре служба безопасности все же нашла одно окно, через которое он мог бы теоретически покинуть гостиницу.

– Ну, вот он и покинул, – хохотнул толстяк.

– А скажите мне, с какой целью человек вот так вдруг будет исчезать? По какой причине ему может это понадобиться? – спросила Настя.

– От алиментов! – рассмеялся тощий вахтовик.

– От долгов больших или украл что-то крутое, – внес свою лепту Тимирдяев, невольно втянувшись в Настину игру. – Да мало ли, может, беглый какой.

– Но судите сами, – окончательно заворожила всех Настасья своей игрой в детектива. – Для того чтобы он исчез, была создана целая легенда: он топ-менеджер известной европейской фирмы, выпускающей стройматериалы новейшего поколения и технологий. И такая фирма на самом деле существует, и такой человек действительно в ней работает. Далее, он приезжает в Якутию для совершения сделок на миллионы долларов и проводит эти сделки вполне реально. И прилетает в этот город, чтобы заключить договор на поставку материалов на строительство нового аэропорта. Я позвонила подрядчику, и тот подтвердил, что предварительные переговоры с Эдуардом Олеговичем у них прошли, и они готовят договор. То есть все это абсолютно реально. И этот человек занимает пост такого уровня, при котором не ездят по маленьким городкам. Дело в том, что он единственный русский в этой фирме и поэтому был отправлен в командировку для проведения переговоров высокого уровня, а в этот город он прилетел как бы заодно, раз уж он все равно здесь. За что, без сомнения, ему заплатят очень приличные премиальные и наверняка проценты от сделок. А это тысячи евро, если не миллион. При этом на нем костюм ручной работы известнейшей фирмы, стоящий целое состояние, аксессуары того же уровня и туфли той же ценовой категории, и запонки с настоящими брильянтами приличных карат. И, разумеется, очень дорогие часы, настоящая Швейцария. Если брать эти факты во внимание, возникает вопрос: что ж он мог такого украсть и наделать, что ему понадобилось исчезать?

– Я же говорю: баба, верняк! – Толстяк даже забыл про свое пиво, так увлекшись участием в разгадывании детектива.

– В этом городе? Но он здесь первый раз в жизни, – напомнила Настя.

– Вообще-то да, – сник толстяк. – Я этого перца видел, когда мы селились, ему женщина только уровня лакшери подошла бы и уж точно не в этом захолустье. – И встрепенулся, осененный новой идеей. – Тогда что-то украл стопудово!

– А что? – улыбнулась ему Настасья. – Золото? Это в каком количестве надо украсть золота, чтобы оно имело ценность для человека его уровня, если он зарабатывает в год что-то около миллиона и не рублей. И сколько оно должно весить. Или алмазы. Мы все-таки в Якутии находимся, а это алмазная столица нашей страны. Тогда как и где можно украсть эти алмазы? В процессе добычи? Вы себе это как представляете? На всех этапах добычи и обработки алмазов стоит защита самого наивысшего уровня. Там и один-два алмазика не достанешь, а горсть практически нереально. Можно теоретически где-то и самим откопать. Но вот вы все из Якутии, вы о такой дикой добыче слышали? Или о том, что кто-то обогатился таким вот образом? Это скорее похоже на легенду. Разводняк чистой воды, как принято называть такие истории. К тому же это сколько же понадобится украсть тех алмазов, чтобы для их вывоза разработать целую операцию отхода с привлечением реальной европейской фирмы? И еще один нюанс: невозможно украсть такое количество золота, алмазов или бриллиантов так, чтобы это никто не заметил. Спросим у профессионала, – она повернулась к полицейскому. – Товарищ капитан, скажите, были ли какие-нибудь сводки по республике о крупном хищении чего-либо подобного?

– Нет, – твердо заявил капитан и покачал головой для пущей убедительности.

– Но тогда на кой ему исчезать? – подал голос один из экологов.

– Ответьте мне, что сейчас, в наше время, считается самым ценным в мире? – интригующе спросила Настя.

– Информация, – не выдержал и тоже принял участие в разговоре Сергей Иванович.

– Правильно, – кивнула она и добавила: – Информация и технологии. За новейшими технологиями охотятся разведки всех развитых стран мира. Кто-нибудь из вас слышал о том, что за последние пять лет количество агентов иностранных разведок, засылаемых в нашу страну, увеличилось на порядок по сравнению со всеми предыдущими десятилетиями? А я слышала, нам об этом специальную лекцию прочитали представители госбезопасности после того, как в институте, в котором я работаю, разоблачили и задержали такого вот агента. Между прочим, нашего же сотрудника, много лет проработавшего в институте.

– Это в каком таком институте? – скептически хмыкнув, поинтересовалась журналистка Захарова. – Рогов и копыт?

– Растениеводства, – не стала уточнять детали Настасья.

– А-а-а, – усмехнулась та, – понятно. Ботаники. И что тому бедному агенту в вашем институте понадобилось? Особые пестики?

– И пестики в том числе, – спокойно пояснила Настя. – Вообще-то сейчас продукты питания являются стратегическим достоянием любого государства. А в институтах нашей страны, в отличие от западных, ведутся серьезные разработки растений, устойчивых к резким климатическим изменениям и природным катаклизмам, дающие ко всему прочему повышенную урожайность, и все это без изменений геномных структур, исключительно на натуральном материале. И это, чтобы вы знали, очень дорогого стоит, и многие выведенные культуры являются государственным секретом и вполне серьезно охраняются. А агента этого разоблачили аспиранты, вот тогда с нами и провели разъяснительную работу.

– То есть вы намекаете на то, что этот Эдуард – шпион? – спросила женщина-эколог. – И какие такие гостайны он мог здесь, – она обвела ресторан рукой, – украсть.

– Здесь он ничего не крал. Этот город он выбрал как раз для того, чтобы исчезнуть. И специально подгадал эти предварительные переговоры со строителями, чтобы именно здесь как бы пропасть. И даже метель была ему в помощь, чтобы не улететь в тот день на самолете. Впрочем, не было бы метели, он бы просто «опоздал» на свой рейс.

– Так что он украл-то? – толстый даже начал жестикулировать, поторапливая Настю.

– Технологии, – усмехнулась Настасья. – Я позвонила в Москву одному ученому, моему хорошему другу, и попросила выяснить, были ли за последние год-полтора сделаны и представлены в научных кругах какие-нибудь открытия в областях, близких к профильным производствам Якутии. Открытий было много, но среди них он нашел очень интересную информацию. Месяцев девять назад в одном научном вестнике промелькнуло сообщение о том, что наши ученые сделали поразительное открытие в области поиска и добычи полезных ископаемых, которое позволяет, например, безошибочно обнаруживать кимберлитовые трубки, всю протяженность их залегания и оценивать их наполненность, также в несколько десятков раз упрощающее и саму добычу алмазов и других полезных ископаемых. Разумеется, после официального уведомления любая информация об этом открытии была сразу же засекречена. Но моему знакомому удалось узнать, что на основе этого открытия была разработана технология и новая методика, которую уже внедряют в производство экспериментальным путем. – Она замолчала и обвела всех интригующим взглядом. – Вы представляете, о каких перспективах и деньгах идет речь и на что готовы пойти наши конкуренты в области добычи алмазов, да и в других областях, чтобы заиметь такую разработку? Как говорит одна замечательная женщина, это стоит «денег большие тыщи». Я бы сказала, большие миллионы тыщ.

– Вы хотите сказать, – толстяк-вахтовик весь аж подобрался и сосредоточился, – что этот Эдуардик был тем самым, как говорится, империалистическим выползнем, который украл вот эти самые технологии?

– Ну, во-первых, крадут не сами технологии, а документацию, описание методов. И это широко распространенное явление среди государств и корпораций и называется оно промышленный шпионаж. А во-вторых, это всего лишь мое предположение, основанное на сопоставлении фактов, а что именно он украл и украл ли на самом деле, это вопрос к органам безопасности нашего государства. Но да, я уверена, что разговор идет именно об этой сфере интересов. В таком случае становится очевидным, что развитые государства, как говорит наш президент, «наши партнеры» готовы на любые затраты, чтобы получить подобное открытие. На любые. И еще. Конечно, сам Эдуард Олегович украсть подобного рода информацию не мог, хотя бы потому, что не работал в этой сфере деятельности и вообще является официально приехавшим представителем другого государства. А вы хотя бы приблизительно представляете, какой уровень охраны такого рода достижений устанавливается на производствах? Но, – Настя подняла вверх указательный палец, – человеческий фактор еще никто не отменял, и за очень большие деньги и какие-либо дополнительные бонусы кто-то может пойти на кражу на любом уровне доступа. Но вот тут такой удивительный момент возникает, – продолжая интриговать, замолчала она, снова обводя всех слушателей взглядом. – Обычно агенты стараются привлекать к себе минимальное внимание и сливаться с окружающей средой. Зачем в таком случае в этой игре понадобился столь яркий, притягивающий к себе взгляд, неординарный и представительный мужчина, как Эдуард?

– Ну, я же говорю: баба! – необычайно обрадовался толстяк.

– А вот на этот раз вы правы, – в который уж раз улыбнулась ему Настасья. – Уверена, что именно женщина была тем, кто украл эти разработки.

– А почему вы уверены, что их украли? – спросил Гарик Тропа, он же Игорь. – Может, у них ничего не получилось?

– А вот именно потому, что Кипрелов исчез, – посмотрела на него Настя. – Если бы дело у них не выгорело, ему бы не было смысла приезжать сюда и разыгрывать это представление. Скорее всего, сделка и передача сведений происходили либо в городе Мирном, либо в самом Якутске, какой в таком случае ему смысл лететь в этот небольшой городок и пропадать без вести, когда он спокойно мог отправляться в Москву и возвращаться к себе в Европу. Он ничего не нарушал, обычный бизнесмен, посетивший по делам Россию, компромата с собой не имеет. Да и дама эта, если наши предположения верны и это действительно дама, скорее всего, передав информацию на каком-то электронном носителе, спокойно улетела из Якутии. Уверена, что наши органы безопасности баклуши не бьют и следили за ней и за каждым, кто имеет отношение к новым технологиям и разработкам, но даже если ее задержали, предъявить ей вряд ли что смогут. – И она внимательно посмотрела на Федорова. – Человек вполне может отправиться в свой законный отпуск, обыщи они ее самым пристрастным и циничным образом, все равно ничего не найдут. Более чем уверена, что вся информация находилась у Эдуарда Олеговича.

– Или он ее уже кому-то передал, – выдвинул версию Сергей Иванович, якобы приняв участие в предложенной Настей игре в детектив.

– Нет, не передал, – посмотрела она на него. – В таком случае тоже отпадает необходимость в маскараде и его исчезновении, тем более таком театральном. Лишняя реклама в этом деле, как вы понимаете, совершенно не нужна и даже сильно вредна и опасна.

– А если его кто-то отсюда вытащил и убил? – вставил третий вахтовик, не худой и не толстый. – Сообщник или конкурент.

– Как вытащил, если проверка установила, что здание никто не покидал? – напомнила она ему.

– А вот через то окно, которое нашли?

– Могли, конечно, тем более сквозь него можно было спокойно пролезть взрослому крупному мужчине. Но следов, что его волокли, не обнаружили, а по своей воле Эдуард вряд ли с кем-то пошел бы в одном костюме на мороз и снег. По крайней мере, он бы оделся.

– Но все-таки, – спросила одна из экологов, – куда же он тогда делся? И как ушел?

И все присутствующие уставились на Настасью.

Она выдержала добрую театральную паузу, показательно вздохнула и сообщила:

– А он не ушел. И никуда не делся. Он все еще здесь.

Повисла та самая тишина, которой и положено виснуть после столь сильных заявлений.

Все собравшиеся смотрели на нее с разными выражениями лица: кто обалдевшим взглядом, кто с большим сомнением и недоумением, кто совершенно обескураженно, а толстяк так и с явным восхищением. Вольский хмыкнул и привычно крутанул головой тем характерным движением, которое Настя уже приметила у него, Тимирдяев просто вытаращил глаза, уставившись на девушку, а вот Федоров был настолько ошарашен, что не выдержал первым:

– Да ладно, ерунда какая-то! Что значит здесь?!

– Я же с самого начала сказала, что это насквозь киношная история, – принялась разъяснять Настя, не реагируя на его возмущение. – Не надо искать ту самую «the truth is out there»: «истина где-то вовне», как говорится в известном сериале. Этот человек мистифицирует нас всех, искусно прячется за всей этой театральной мишурой и яркостью образа, как опытный шулер-фокусник. Вот смотрите: природа разбушевалась, разразился страшный ураган, загнавший иностранного богатого гостя в небольшую гостиничку маленького городка, из которой он загадочно исчезает. И все дружно принимаются его искать и строить предположения, ведут переговоры с полицией. Ахают, охают. Чем не киношная история. А он тем временем посмеивается над всеми, спокойненько отсиживаясь и пережидая бурю.

– Да где отсиживается?! – сорвался вдруг Тимирдяев. – Мы все обыскали, нет его нигде!

– Олег Борисович, – одарила его примирительной улыбкой Настасья. – Где лучше всего спрятать лист осенью? Среди других листьев в саду. Ему не нужны никакие отдельные помещения и норы, чтобы прятаться, он среди нас.

И она обвела рукой всех собравшихся. Тимирдяев даже голову вытянул вперед, уставившись на Настасью, и, посверлив ее недоверчивым напряженным взглядом, стараясь контролировать свой голос, спросил с задушевностью палача перед совершением казни:

– То есть вы сейчас говорите о том, что он находится вот здесь, среди нас? Здесь? – повторил он с нажимом.

– Совершенно верно, – качнула она головой, улыбнувшись, и снова взялась растолковывать: – Это очень хитрый человек и умный, и те кураторы, что стоят за ним, весьма серьезные ребята. Эта операция готовилась долго и тщательно, много месяцев, это старательно продуманная и выверенная многоходовка. Думаю, они сумели ввести в заблуждение даже службу госбезопасности, посчитавшую Эдуарда Олеговича фигурой проходной, случайной в чужой игре. Тем более, что он вполне реально существующая личность и на самом деле работает в этой известной фирме. На что и делался основной расчет.

– Кто? – резко спросил Сергей Иванович, грубо выпадая из образа добродушного эколога.

Но Настя не спешила порадовать его конкретным ответом. Посмотрела на него изучающе и начала издалека:

– Когда я, проанализировав факты, предположила, что Эдуард Олегович никуда не уходил из гостиницы, а обрядился в другого человека, в эту версию идеально вписалась эта его странная чрезмерная щепетильность к своей внешности и наличие грима. Посмотрев списки постояльцев… – она взяла со стола листы и продемонстрировала их окружающим. – Да, у меня есть списки проживающих, – ответила она на недовольно-вопросительное выражение лица капитана полиции. – Так вот, просмотрев списки, я отметила несколько мужчин, подходивших по возрасту и комплекции под пропавшего Кипрелова. Некоторые сразу же отпали, потому что были со случайно приземлившегося здесь самолета, а из тех, что остались, подходили всего трое. Первый Константин Лялин…

– Костян наш, что ли? – перебил ее толстый и рассмеялся, ткнув приятеля локтем в бок, призывая присоединиться к его веселью. – Во, дает! Да, Костян сам на лоскуты порвет агентов этих ваших, он мужик правильный и вкалывает на вахтах.

– Вот именно поэтому его кандидатура и отпала, – продолжила тем же тоном, никак не отреагировав на возмущенные возражения толстяка, Настасья. – Человек работает вахтами и не имеет возможности отлучиться хоть на насколько дней с производства, чтобы принять участие в такой афере. Второй кандидатурой на эту роль стал, – и она указала рукой на Федорова, – Сергей Федоров, один из членов группы экологов.

Все присутствующие с большим интересом и горячим подозрением развернулись и посмотрели на Федорова.

– Я? – оторопел тот от неожиданности и даже вопросительно ткнул себя пальцем в грудь.

– Вы, – позволила себе легкую улыбку Настасья. – Но по ряду причин я отмела вашу кандидатуру.

– Спасибо, – саркастически усмехнулся Федоров.

– А почему? – встрял в разговор худой вахтовик. – Нет, вы объясните, мы хотим знать! – и обвел всех взглядом в ожидании поддержки.

– Да, почему? – как ни удивительно, поддержала его Илона Захарова.

– По одной существенной причине, – взялась все же разъяснить Настасья. – Внешние данные. Совершенно разные формы черепа. Можно с помощью накладок, грима и подложенных под щеки валиков, да даже с помощью пластической операции изменить форму лица, но совершенно невозможно изменить форму и размер черепа. И если у человека крупное, вытянутое лицо, его не переделать в небольшое и круглое, узкое нельзя сделать широкоскулым, нос с горбинкой превратить в нос картошкой. У Эдуарда Олеговича и Сергея Федорова кардинально разные формы и размеры черепа, которые ни при каких усилиях не получится совместить.

– Тогда кто? – нетерпеливо остановил ее объяснения Тимирдяев.

– Да вот, – и Настасья указала рукой на человека, – Игорь Викторович Павлов, он же известный в определенных кругах блогер Гарик Тропа.

– Я, что ли? – беспредельно возмутился Гарик. – Ты чо, подруга, офонарела?

– Любому аферисту, как «Отче наш», известно, что люди всегда видят только то, что им показывают, то, что бросается в глаза и соответствует определенным известным стандартам. И именно на этом они строят свои аферы. – Настя теперь смотрела прямо на Гарика и объясняла словно только ему одному. – Для каждого человеческого типажа существуют некие основные признаки, по которым их и определяют, так называемые маркеры. И по этим признакам люди знают, как должен выглядеть бедный человек, маргинал или богатый человек, как он себя ведет, держит, во что одевается, в каких гостиничных номерах селится и так далее. Если ты соблюдешь эти основные признаки, сделаешь на них упор, никто даже не подумает подвергать сомнению то, что ты и есть та личность, за которую себя выдаешь. А образ крутого иностранного топ-менеджера был хорошо разыгран перед зрителями, роль которых отвели всем нам – постояльцам и персоналу гостиницы. И точно так же известно, как должен выглядеть и вести себя типичный блогер Гарик с ником Тропа, рассказывающий своим подписчикам о путешествиях и странах, дающий ценные советы, как устроиться в хорошей гостинице за небольшие деньги, как экономно сходить на экскурсию, как поесть вкусно, сытно, но недорого и так далее. И все принимают этот образ вне всяких сомнений, увидев те же самые выставленные напоказ маркеры.

– И какое это имеет отношение к тому, что ты тут на меня фейк чистейший навела? – продолжил возмущаться Гарик, повысив голос.

– К тому, что для моей слишком развитой наблюдательности выявить нарушения этих базовых маркеров оказалось не так уж трудно, и я заметила детали, никак не вписывающиеся в ваш образ. Например, поведение. Для мужчины к сорока годам образ эдакого энергичного и бодрого сверх меры пацанчика, речь которого пересыпана компьютерным, молодежным и сетевым сленгом, как-то не совсем естественен. Если он, конечно, не клинический идиот, зависнувший в детстве. На клинического идиота вы не похожи, а вот с типажом немного переигрывали.

– Он на Эдуарда совершенно не похож, – возразила журналистка Захарова.

– Точно, не похож, – поддержала ее женщина-эколог. – Тот был мужчина видный, статный, шире в плечах и как-то выше, да и внешность совсем другая.

– Конечно, а как же, – даже как-то удивилась Настасья такому замечанию. – А вам кажется, что он должен быть на него похож? Разумеется, нет. Я упоминала, что у этого Эдуарда был заложен нос. Это специальные вставки для изменения формы носа. Так же как и во рту у него были вложены специальные небольшие валики, которые подкладываются под десны и изменяют форму лица и щек. Я обратила внимание, что он не выпил практически ни глотка кофе, хотя во время нашего разговора не раз подносил его к губам и делал вид, что пьет. Это должно быть, очень неудобно пить и есть, когда у тебя во рту валики вставлены. И цвет глаз у них разный, потому что Эдуард носил цветные контактные линзы, делавшие его глаза карими, да еще прятал их за специальными очками, увеличивающими визуально размер его глаз. Ну и, конечно, великолепный, очень дорогой парик, смотревшийся как его родные шикарные волосы, и накладная бородка-эспаньолка. Прибавьте к этому специальные подкладки под пиджак, добавляющие ширину его плечам, и отработанную величественную походку с идеально ровной спиной и горделивой посадкой головы – здесь все завершает созданный образ, каждая деталь. Уверена, когда ФСБ прибудет сюда и обыщет номер Гарика, то они обнаружат там и коробку с гримом, и все эти приспособления. Он не мог ничего выкинуть, потому что точно знал, что его ищут и проверяют каждый закоулок, а в мусор такое добро не кинешь, на него обязательно обратят внимание. Так что все у него в номере, в целости и сохранности.

– Какое добро?! Охренела?! Я-то тут при чем? – не на шутку разволновался Гарик. – Что ты ко мне прицепилась? С какого перепуга кто-то будет осматривать мой номер? Только потому, что какая-то ненормальная нам тут роман детективный рассказывает!

– Вы очень быстро разгримировались, – полностью игнорируя его крики, продолжила объяснять Настасья. – Вам надо было успеть в ресторан, чтобы вас увидели те, кто видел там Эдуарда. Торопились и не все сделали тщательно. И, когда мы столкнулись в дверях ресторана, я удивилась, подумав: ну надо же, сколько странных людей в одной гостинице. У вас на щеке остался след от тонального крема. И вели вы себя несколько нервно и показательно, как молодящийся мужчина в возрасте. А по самой кромке волос тянулась странная красная полоска, словно что-то ее надавило на коже. Я подумала, ну мало ли, может, с женщиной сильно накрашенной целовался, и она его крем-пудрой испачкала, а красный след на лбу остался от наушников, например. И еще помню, пока поднималась в номер, прокручивала версии в голове, от чего еще может остаться такой след. Версия с париком была на первом месте. Понимаете, – Настасья сделала непроизвольный шаг вперед, подойдя ближе к Гарику и обращаясь к нему, – даже самый гениальный преступник не может просчитать и предусмотреть абсолютно все, в том числе и случайности, и всегда оставляет следы и совершает хоть мелкие, но ошибки. Вопрос лишь в том, чтобы их найти.

– Так это что, на самом деле он? – с нажимом переспросил толстяк.

– Это он. Он, – раздельно и четко ответила Настя, глядя прямо в глаза Гарику. – Я объясню, как он провернул свое мнимое исчезновение. – Она отвела от него взгляд и посмотрела на всех собравшихся. – Повторюсь: это тщательно спланированная и выверенная операция. Кем? Не знаю, это пусть выясняют те, кому это положено по службе, но могу точно сказать, что одной из иностранных разведок. А я лишь расскажу, как мне удалось просчитать ход этой операции, исходя из фактов, которыми я располагаю. Итак: некой иностранной разведкой был выбран кандидат на роль активного агента, – она указала на Гарика, – скорее всего очень талантливый аферист и мошенник, жадный до денег. Ему было сделано весьма щедрое предложение, от которого такие, как он, не отказываются. И вот уже под него, под его типаж и внешность, и разрабатывалась легенда и вся операция. Уверена, что эта операция всего лишь одна из нескольких, задуманных и проработанных для получения заветной документации по технологии этого открытия. Добыть документы пытаются и в Москве, и в Якутске на разных уровнях. Но данная операция далеко не последняя, на которую они делали ставки. Ведь не зря она настолько дорогостоящая. Скорее всего найденному мошеннику сделали какую-то пластическую операцию, изменив внешность под выбранного для его внедрения объекта, того самого Эдуарда Олеговича. Но если Гарик, будем его пока так и называть, хоть раз попадал в поле зрения нашей полиции, его наверняка дактилоскопировали, и пальцы Гарика в картотеке найдутся. Я позвонила другу моего отца, скажем так, имеющему некоторое отношение к органам безопасности, и попросила навести подробные справки об этом Кипрелове, и он прислал мне фотографию Эдуарда Олеговича.

И она замолчала, делая передышку, а заодно и выдерживая театральную паузу.

– И что? – нетерпеливо потребовала продолжения одна из женщин-экологов.

– Похож, – оповестила Настасья. – Очень похож. Но все же, если внимательно присмотреться, это разные люди. Но наверняка те, кто осуществлял эту операцию, каким-то образом поработали и с руководством той фирмы, где официально на самом деле служит настоящий господин Кипрелов, который якобы находится в командировке. Поэтому и договора, которые подписывал мнимый Кипрелов, совершенно официальные. Но с этими обстоятельствами опять-таки будут разбираться служащие госбезопасности. В это же самое время разрабатывается так называемый «отход» агента «Эдуард», назовем это так. И пять месяцев назад из неоткуда возникает некий активный блогер Гарик Тропа, бывший менеджер по продажам Игорь Павлов, который очень любит путешествовать и теперь решился бросить основную работу и сделать путешествия делом своей жизни. Суть его деятельности сводится к следующему – помочь чайникам-туристам ориентироваться в незнакомых туристических местах. И заметьте, практически сразу, в течение буквально месяца, количество его подписчиков уже превышает сотню тысяч и растет день ото дня.

– Да потому что я в тренде, овца!!! – аж засипел от злости Гарик. – Какой на хер агент?! У меня блог крутой, и все дела!!! Я челам реальные вещи даю!

– Вот, – спокойно согласилась с ним Настасья и снова подняла вверх указательный пальчик. Она быстро прошла к столу, раскрыла свой ноутбук и, что-то листая в нем, продолжила обличительное выступление. – Вы посоветовали мне подписаться и посмотреть ваш блог, Гарик. Я подписалась и тщательно просмотрела всю его историю и вот что отметила. – Найдя то, что искала, Настя развернула на весь экран картинку, на которой без звука что-то рассказывал Гарик, и показала ее слушателям. – Очень много записей сделано, что называется, «студийно», в помещении, в них Гарик показывает, как, например, правильно надо есть улиток или устриц, чтобы, цитирую: «не выглядеть лохом педальным, а реальным челом, знающим, как это жрать и как выбирать, где покупать реальные вещи и делать это без напряга». А почему я показываю вам это не в реале каком, а в номере гостиницы? Да чтобы из-за вас, лохов, самому не позориться в ресторане. Такая вот отговорка. И таким образом отснято довольно много материала, как я понимаю, заранее подготовленного для того, чтобы его выкладывать по мере необходимости, якобы онлайн, прямым эфиром, специальной программой. Таким же образом отсняты и быстрые поездки по разным туристическим маршрутам. И что касается Якутии. Сюда Гарик приезжает уже не первый раз, хотя в блоге уверяет всех, что первый. Смотрите, – она перелистала картинки и показала пальцем на улыбающегося Гарика, рассказывающего что-то на фоне какой-то панорамы. – Вот его пост недельной давности. Видите что-нибудь необычное?

– Да что там необычного? – Толстяк встал со своего места и подошел поближе, рассматривая. – Я это место знаю. Известный туристический маршрут.

– Да, – улыбнулась ему мило Настасья. – Только снега неделю назад там было гораздо меньше, чем здесь на видео.

– Точно, – присмотревшись, согласился толстяк и, повернувшись ко всем, повторил: – Гораздо меньше.

– И так на всех видео из Якутии – мелкие нестыковки. То есть все это видео записано заранее. И вот еще что, – она снова перелистала картинки, нашла нужную и запустила: – Это тот день, когда началась метель и отменили все рейсы самолетов. Гарик рассказывает про начавшуюся непогоду, перерастающую в буран. А вот здесь, видите, – она укрупнила картинку и показала пальцем в самый угол экрана, – здесь через неплотно прикрытые шторы на стену падают солнечные лучи. То есть он знал заранее, что будет метель, и отснял этот материал, чтобы при помощи той же специальной программы выложить эту запись как прямой эфир, в то время, когда он будет заниматься совсем другими делами. Что-то вроде алиби.

На этот раз молча поднялся с места Тимирдяев, подошел к Настасье, наклонился к экрану и присмотрелся. Для пущей убедительности Настя включила звук.

– …дует все сильней, и говорят, что эта шняга на сутки затянется, и наметет так, что хрен кто проедет, – вещал Тропа. – В общем, челы мои, закупорили вашего Гарика в гостиничке в каком-то захолустье якутском на целые сутки. Прикиньте! Но тут, говорят, такая ерунда…

Настя снова выключила звук. Тимирдяев так же молча вернулся к своему столу и сел.

– У его подписчиков возник вопрос: почему он поехал в Якутию в мае месяце, а не зимой или летом, которые считаются туристическими сезонами. На что Гарик ответил вполне объяснимо, мол, летом тут, говорят, жуткий гнус, комарье и какая-то мошкара, а он этой дряни терпеть не может, а зимой морозы до шестидесяти градусов, а он вообще теплолюбивый. И казалось бы, все логично, если не считать тех маленьких ляпов, на которые, судя по всему, кроме меня, никто не обратил внимания, да и я обратила лишь потому, что специально высматривала какие-то нестыковки и искала странности. Но именно из-за этих пропущенных ляпов и нестыковок я и определила, что Гарик уже был в Якутии. И больше чем уверена, останавливался он именно в этой гостинице. Когда, под чьей фамилией и в каком образе, выяснят легко и быстро следователи госбезопасности. Но в тот свой приезд он сделал несколько важных дел. Во-первых, вставил в системный блок, отвечающий за видеонаблюдение и все компьютеры гостиницы, так называемого жучка, который сидел себе спокойно, никому не докучая, пока его не активировали, чтобы он вывел из работы нужные Гарику камеры наблюдения. И который специалисты найдут сразу. Во-вторых, сделал слепок ключей от запасных дверей и, может, еще каких ключей…

– И как он это все провернул? – гневно перебил ее Тимирдяев. – Что, по-вашему, он вот так спокойно шастал по гостинице где попало: и к системному блоку пробрался, который, между прочим, в специальной комнате охраны находится. И ключи легко и просто нашел, и слепки сделал? У нас серьезная служба безопасности, а не бордель дешевый.

– Да не сетуйте вы так, Олег Борисович, – примирительным тоном обратилась к нему Настя. – Вы забываете, что на кону стоят не просто миллионы, а скорее всего миллиарды долларов. И с кондачка такие операции не проворачиваются. Я же не зря вам сказала, что для этой работы подобрали специалиста высочайшего класса. Он великолепный мистификатор, но еще и мастер на все руки. И в технике разбирается на очень высоком уровне, не удивлюсь, если он к тому же окажется и программистом с хакерскими способностями, а уж мастер преображения он исключительный. Уверена, что скоро выяснится, как он это все провернул и под видом кого здесь находился (шастал, как вы говорите) ради этой цели. Против вас выступает не алкашня с улицы, и не обычный криминал, и не какой-нибудь завалящий мошенник, а иностранная разведка.

Настасья вдруг почувствовала, что устала как-то внезапно и резко, а ведь еще ничего не кончено. Они ее слушают, за что им всем большое спасибо, но напряжение, которое она выдерживала в течение этой своей разоблачительной речи, отняло у нее все силы.

Напряжение от того, что переживала, а правильно ли все она разгадала и продумала, а еще от того, что прямо вот кожей ощущала близкое присутствие этого человека, опасного, способного на многое и, главное, убившего Зиночку. И как волнами накатывает на нее его яростная ненависть, так великолепно контролируемая им.

Вот он, рядом, – руку протяни! Смотрит на нее, продолжает прекрасно играть свою роль и ненавидит так, что у Насти сердце колотится от мощи его чувств. Как там кто-то недавно сказал? «Нервы горят бензином»? Кажется, так. Вот они у нее, видимо, прогорели уже этим самым бензином.

Она посмотрела на Вольского, будто обращаясь за помощью, и он странным, непостижимым образом безошибочно почувствовал, понял ее состояние и поддержал, как мог.

– Насть, если надо, все остановим, – таким особым голосом произнес Максим, что сразу стало понятно, что он это сделает, если она пожелает.

– Что значит остановим? – возмутилась Илона Захарова. – Нет уж, пусть досказывает до конца. А то завела всех, наговорила всякой ерунды и человека обвинила. А он, может, и не виноват.

– Я доскажу, – слабо улыбнулась Максиму Настя. – На чем я остановилась?

– Наверное, есть еще что-то в-третьих, – подсказал он, ответив ей ободряющей улыбкой, и напомнил: – Видеонаблюдение, дубликаты ключей и…

– Да, в-третьих, – поблагодарила она его уставшей улыбкой и развернулась к слушателям: – Он изучил город, осмотрел пансионы в частном секторе и где-то в городе оставил на хранение рюкзак с вещами для своей второй ипостаси в виде Гарика. Где? Это пусть следователи ищут. Обзвонив частные пансионаты в городе, я нашла тот, в котором останавливался Эдуард Олегович, сняв весь пансион целиком, чтобы никаких иных постояльцев там не было на время его пребывания. Итак, проведя переговоры и подписав договора в Мирном, Эдуард Олегович прилетает поздно вечером в этот город, по предварительной договоренности о переговорах с застройщиком аэропорта, и селится в пансионе. Утром следующего дня, до встречи с потенциальными покупателями, находясь в пансионе, он переодевается, принимает обличье бодрого блогера Гарика, берет припрятанный рюкзак и заселяется в «Националь», предупредив администратора… – Настя повернулась к Александре Николаевне и спросила: – Вы можете вспомнить: он просил его не тревожить, или об этом надо спросить у Светы?

– Я помню, – оживилась Александра Николаевна, молчавшая во время Настиного выступления. – Оформляла его Светочка, но я находилась рядом. Он такой колоритный, завалился с этим здоровенным рюкзаком, шутки-прибаутки, к Свете тут же заигрывать начал, я засомневалась в его платежеспособности, все-таки явный турист, намекнула, что в городе есть гостиница подешевле, он посмеялся и уверил, что вполне обеспеченный чел, как он сказал. И дал свою визитку. И да, он попросил его не тревожить, потому, дескать, он в дороге с пяти утра и теперь хочет только спать, а ему еще в инет надо выйти. Вот так. Точно. Я запомнила, – с видом довольной отличницы, ответившей на пять, закончила Настя.

– Именно. Значит, рано утром он заселяется в гостиницу и предупреждает, что будет спать. В номере Гарик внедряется в систему безопасности отеля, выводит из работы ненужные ему камеры и через черный ход покидает гостиницу, никем не замеченный, потому что на втором этаже, где расположен его номер, камеры уже не работают. Возвращается в пансион, в котором с системой наблюдения наверняка все гораздо попроще, чем здесь (а может быть, она попросту отсутствует). Впрочем, с простой системой наблюдения, думаю, он может справиться влегкую. Гримируется под Эдуарда Олеговича, встречается с застройщиком, проводит переговоры, возвращается в пансион и оттуда на такси выезжает в аэропорт. Из которого, после отмены всех рейсов, опять-таки на такси приезжает уже в «Националь». Заселяется, якобы пьет кофе, общаясь со мной, и из ресторана идет не на третий этаж в апартаменты VIP, а прямиком на второй. В номере Гарика Тропы снимает грим и бежит в ресторан, в дверях которого мы с ним и столкнулись.

– И зачем мне все это, что ты тут нахреначила, нужно было, а? – кипел от возмущения Гарик. – Если этот Эдуард, которого ты на меня вешаешь, что-то там сп… – Он все же воздержался от мата и, остановившись на полуслове, нашел замену: – спионерил, его же никто не искал и не следил за ним, не собирался арестовывать. Зачем накручивать такую хрень? Улетел бы себе мужик в Москву, а оттуда домой, и кто бы стал обыскивать иностранного гражданина? С какого перепоя? Херня это все, что ты тут навтирала! И главное, на меня все вешает! Какого-то Эдуарда мне предъявляет! Да я его в глаза не видел! Совсем оборзела!

– И в самом деле, – поддержала возмущенного Гарика журналистка Захарова. – На кой фиг кому-то такие сложные схемы мутить? Улетел бы спокойно мужик себе, и все дела, если, конечно, он шпион, как она тут рассказывает, а не простой деловой человек.

– А вы уверены, что за ним не следили? – улыбнулась ей Настасья. – И насколько сильно вы в этом уверены? Если все приняли Эдуарда за того, за кого он себя так старательно выдавал, то кто из вас мог бы распознать в обычном человеке сотрудника ФСБ? А то и двух, трех? И предположим, здесь, в Якутии, они бы не стали его задерживать, а вот есть ли гарантия, что не сделали бы этого в Москве? А может, гэбисты уже вычислили схему похищения документов, ведь Эдуарду пришлось встречаться с той женщиной, а уж она наверняка находится под пристальным присмотром, как человек, имеющий доступ к особо ценной информации? Нет, хозяева нашего Гарика не собирались так рисковать. Вы что? В такой серьезной операции ничего случайного быть не должно.

Настя резко перестала улыбаться, развернулась и, сделав несколько шагов, приблизилась к столику, за которым сидел Гарик, и холодным, жестким тоном обратилась к нему:

– И все бы у них получилось наилучшим образом и все бы сработало замечательно, если бы не три обстоятельства непреодолимой силы. – Она смотрела прямо на него. – Первое препятствие – это погода. При повторной нашей встрече Гарик обронил фразу о том, что мы застряли здесь на сутки. Точно так же он сказал и в своем блоге. И Эдуард говорил о сутках задержки. Я посмотрела сводку погоды за несколько дней до начавшейся метели и обнаружила, что там и на самом деле прогнозировали всего лишь сутки непогоды. Никто не предполагал, что непогода затянется на три дня. Не учли кураторы ваши такой мелочи, – усмехнулась недобро Настя. – Это ж в диковинку у нас: снежная буря весной на Севере. Надо же! И она вас сильно подвела. Очень сильно. – Она холодно-неприязненно смотрела на Гарика, еще ближе придвинувшись к столику и чуть наклонившись вперед. – Если бы эта метель длилась, как обещано, всего лишь сутки, вы бы ушли. Одни сутки, как и прогнозировали! Ушли бы легко и непринужденно, спокойно, не суетясь, посмеиваясь над всеми, кто так старательно ищет Эдуарда Олеговича, скинув с хвоста всех гэбистов. И сейчас бы уже подлетали к Москве. И никаким боком не имели бы отношения к пропавшему Кипрелову и всей этой шпионской истории. А из Москвы замечательнейшим образом отправились бы в очередное путешествие Гарика Тропы на сей раз в разлюбезную Англию. А там… Как в давние времена говорили на Руси: «С Дона выдачи нет», так теперь можно сказать: «С Темзы выдачи нет», особенно настолько хорошо отработавших агентов. И все: «Целую, Родина, с большим приветом! Гарик». Но погода подвела. Сплошная невезуха! А еще эти ненормальные русские с их непредсказуемой загадочной душой и странным характером так непременно что-то, да испортят. Отсюда и второе непредвиденное обстоятельство, вставшее на вашем пути к счастливой жизни, – я. Вы сильно просчитались, что, будучи в образе Кипрелова, выбрали именно меня объектом для общения. Это была ваша роковая ошибка, Гарик. Выбери вы кого другого, и все бы прошло наилучшим образом. Но я очень внимательный человек и имею привычку отмечать всякие мелочи. А еще обладаю одной трудной чертой характера – неуемной тягой непременно докопаться до истины, когда что-то вызывает у меня вопросы. А третье обстоятельство, погубившее вас, – ваша жадность, неуместная в шпионских делах, когда на карту поставлены миллиарды. Это то, что ваши кураторы никак не смогли предположить. Из-за вашей гнусной жадности вы убили замечательную девочку Зиночку.

Он попытался что-то возразить, выкрикнуть ей в лицо что-то злое, обличительное, но Настя не дала ему высказаться:

– Цыц! – жестко остановила она его, как там, в его гостиничном номере, Тимирдяева. Сказала, как прихлопнула, и он словно подавился всем, что намеревался выкрикнуть. – Тебе слова не давали! – И отойдя от его столика, развернулась ко всем остальным: – Когда Эдуард завел со мной разговор, я отметила еще одну странную деталь: от него пахло невероятно дорогим парфюмом. Мужским одеколоном настолько дорогим, что его не продают по цене грамма нигде и никогда не рекламируют. Бывший ученик моего папы, весьма богатый человек, презентовал ему на юбилей небольшой флакончик этого одеколона и рассказал о его уникальности. Меня удивило не то, что Кипрелов им пользуется, сколько то, что он перебарщивает с его нанесением, раз я смогла почувствовать этот запах в паре метров от него. А когда, покидая ресторан, я столкнулась с Гариком, то уловила еле ощутимый аромат того же одеколона. Еще удивилась этому обстоятельству: откуда у простого блогера может быть парфюмерия такого уровня? И тому, что уловила этот аромат второй раз за день, тоже сильно подивилась, но на какое-то время забыла об этой нестыковке. И вспомнила по ассоциации уже много позднее. – Она бросила короткий взгляд на Максима и мимолетно улыбнулась ему одним уголком губ. – Когда я осматривала номер пропавшего Эдуарда…

– Это когда же? – живенько вклинился в ее плавный рассказ Тимирдяев.

– Извините, но в тот день, когда мы обходили номера, – с покаянием в голосе призналась Настена и предупредила его следующий вопрос: – Не надо уточнять, как я туда попала и почему. Ладно? Так вот, – отвернувшись от Тимирдяева, Настасья обвела собравшихся взглядом. – Я отметила, что он ничего не распаковывал и не достал ни одной вещи из багажа. В комнате было стерильно чисто, как и до его заселения, кроме одной небольшой детали: на раковине умывальника, сбоку, он оставил отпечатки испачканных гримом пальцев. Значит, грим таки присутствовал, и он его поправлял перед зеркалом. И еще один странный факт: его пальто, портфель и чемодан, все оставленные в номере вещи, были на порядок дешевле, чем тот костюм, в который он был облачен. Тогда я просто отметила эту странность и запомнила, а после убийства Зиночки этот факт, помимо всех прочих, помог мне найти ее убийцу.

Она резко развернулась и вновь прошла к тому месту, где сидел Гарик в паре с «Василисом», оперлась ладонями о стол и слегка наклонилась корпусом вперед к Тропе:

– Не смог он оставить этот дорогущий одеколон, символ своего приобщения к уровню лакшери, уровню самых богатых людей мира. Он даже думать не мог о том, что его по незнанию прихватит себе какой-нибудь мент, которому понравится запах или флакончик, который, кстати, сам по себе стоит тысячу с лишним евро. Как и не смог переступить через свое естество и приобрести чемодан, портфель, вещи и пальто в той же ценовой категории, что и костюм, зная, что оставит их вместе с образом Кипрелова в номере. Не смог и все! Сутки мучился, наверное, даже уговаривал себя, и не выдержал! – она оттолкнулась руками от столешницы, выпрямилась, вновь развернувшись ко всем остальным. – Он не мог прихватить флакон с собой – как бы это смотрелось, если бы он явился с ним в ресторан выпить кофе. При этом он знал, что номер тщательно обыщут, а когда понял, что полиция не может приехать из-за непогоды и номер наверняка не станут трогать, а просто закроют до ее приезда, тут его жаба и задушила. Он бы пошел ночью, и ничего бы не случилось, и Зиночка осталась бы жива, и никто бы и не заметил пропажу этого проклятого одеколона. Но гадский случай! Всю ночь доблестные вахтовики усердно отмечали день рождения и гудели до утра. Они стучали в номера к соседям, приглашали их к себе на пирушку, – двери нараспашку – шастали по коридору из номера в номер туда-сюда, курили на черной лестнице, и Гарик не рискнул идти, потому что могли его увидеть и запомнить. И он пошел туда утром. Он был в ванной комнате, когда в номере появилась Зиночка, чтобы забрать вазу с фруктами, как ей велела Александра Николаевна. Она уже подошла к выходу, когда в ванной что-то загремело. Это Гарик, наблюдавший за девушкой в щель приоткрытой двери, задел локтем распылитель ароматизаторов, стоявший на тумбе у дверного косяка. И Зиночка, поставив вазу с фруктами в прихожей на тумбу, пошла проверить… Не знаю, убивал ли Гарик раньше, но действовал он наверняка. Он сообразил выдернуть шнур из капюшона толстовки, – Настя указала рукой на толстовку, в которую был одет Игорь Павлов, и в самом деле без шнура в капюшоне, – спрятался за дверью, и когда Зиночка вошла, шагнул из-за двери и, накинув ей на шею шнурок, стал душить. – Настя резко развернулась к Гарику лицом. – Ты, здоровый высокий мужик, с перепугу настолько сильно затянул на маленькой, миниатюрной девочке шнурок, что практически сразу убил ее. Ты запаниковал, да, сволочь? Настолько, что, когда уходил из номера, забыл запереть дверь на замок. Задушил девочку, которая тебя и не видела! Ты мог просто придушить ее чуть-чуть, мог оглушить чем-то, но ты решил убить. И можешь уже не стараться изображать праведное негодование – я обнаружила этот чертов флакон с одеколоном в твоем номере. Ты не удержался и выставил его в ванной на полку. Небось еще и любовался, сволочь, поворачивал так и эдак.

И тут Гарик прыгнул!

– Сука!!! – взревел он утробно, как загнанный в смертельную ловушку зверь, в последнем отчаянном броске, но уже понимающий, что пропал.

– Настя!!! – раздался безнадежно запоздавший предупреждающий крик Максима. Гарик метнулся к Насте с непостижимой скоростью и, перелетев в одну секунду через разделявший их стол, с ходу вцепился ей в горло двумя руками, всей своей массой разогнавшейся карающей машины сбивая с ног. Она полетела назад на пол, увлекая за собой и Гарика, ударившись со всей дури спиной и затылком настолько сильно, что перехватило дыхание и что-то вспыхнуло у нее перед глазами…

– Убью, сука!!! – орал Гарик и, усевшись поверх Насти, сдавливал ее горло. – Убью!!!

И давил, давил… Настя выворачивалась, скребла ногами по полу, извивалась, пытаясь сбросить его тело с себя, и вдохнуть, вдохнуть… Изо всех сил старалась оторвать его руки от своего горла – сосредоточилась только на этих убивающих ее ладонях и царапала, рвала его пальцы, но они не поддавались, словно окаменели…

Вокруг них, борющихся на полу, что-то гремело и падало – рушились столы и стулья, летела посуда, кто-то кричал, кто-то пищал на высокой ноте, кто-то орал совсем уж неестественно громко, кто-то отдавал приказания…

Но вся эта какофония звуков начала постепенно отдаляться от нее, уплывая куда-то в темноту, постепенно заволакивающую ее сознание. А Настя все хваталась и рвала, рвала эти каменные ладони, не дававшие ей вздохнуть, и понимала, что не успевает, не успевает, и уже неслась навстречу захватывающей сознание черноте…

И вдруг разом все прекратилось.

Горло освободилось от смертельного давления, и что-то большое свалилось на нее, придавив своей непомерной тяжестью, но в следующую секунду и эта тяжесть исчезла.

– Настя! – заорал кто-то, зовя ее издалека, приподняв за плечи… –  Настя! – требовал этот голос. – Давай, дыши! Дыши!

Она открыла глаза и увидела совсем близко сосредоточенное, злое лицо Вольского, отчего-то смотревшего на нее очень строго и в то же время испуганно и в этот момент особенно сильно похожего на рассерженного криминального авторитета.

Ужасный, разрывающий кашель вдруг вырвался из нее, откуда-то прямо из перепуганных легких.

– Вот молодец! – обрадовался и похвалил он, прижал ее к своей груди, подержал немного, осторожно отстранил от себя и улыбнулся. – Дыши, дыши! Ты кашляй, но, главное, дыши!

Странно так, думалось Насте, вот же он совсем рядом, сидит возле нее на полу, держит двумя руками за плечи, прижимает к себе, а голос его раздается где-то далеко.

А потом Настя пришла в себя, и сразу же резкая острая боль ударила в голову, и стало больно спине, но больше всего болело горло.

– Ты как? – встревоженно спросил Вольский, вглядываясь ей в лицо.

– Нормально, – прокаркала она чужим израненным голосом и снова закашлялась.

И кашляла, и кашляла, и не могла остановиться никак, и все терла и терла пострадавшее горло, словно хотела стереть с него даже память о чужих убивающих злых руках.

– Ну как она тут? – присел рядом на корточки Федоров и протянул ей большую кружку с чем-то. – Жива?

– Жива, – проквакала Настя, перестав кашлять, и попыталась усмехнуться. – Кажется, повезло, обошлось лишь декларацией о намерениях, – снова закашлялась она, принимая кружку из его рук.

Понюхала ее содержимое и даже зажмурилась от радости – в кружке был так понравившийся ей ягодно-травяной настой.

– Пей, пей, не разговаривай пока, – подбодрил ее Федоров, легко перейдя на «ты», как с товарищем, проверенным в битве. – Повариха туда еще и меда набухала, говорит, что должно помочь.

– Спасибо, – проскрипела Настя.

И принялась отпивать отвар, чувствуя, как жжет стенки горла, но с каждым глотком становилось все легче и легче.

– Как же ты так, подруга, подставилась? – попенял ей отечески Сергей Иванович. – Ведь просчитала же его полностью, до мелочей. А?

– Критику признаю, но не приветствую. Особенно сейчас, – сипела Настя. – Злилась очень из-за Зиночки.

– Да что вы с ней возитесь? Развели тут ми-ми-мишки! – раздался над головой Настасьи возмущенный голос журналистки Захаровой с привычными уже истерическими нотами. – Довела человека до нервного срыва, наговорила на него всякого дерьма. Теперь жертву тут из себя изображает.

Настя не спеша сделала еще несколько целебных глотков и указательным пальчиком ткнула по направлению журналистки.

– А вот эту сдаю из чистой бескорыстной вредности, – сообщила она Федорову. – Сергей Иванович, ты бы дамочку задержал, до выяснения, как пособницу шпиона.

– Ты что, ох…ла! – взвилась от возмущения Илона Захарова. – Совсем предела не знаешь, овца! Попутала что-то в жизни! Ты на кого…

– Объясни, – сразу же напрягся Федоров.

– Щас, – пообещала скрежещущим шепотом Настя, протягивая ему кружку. – Возьми, мне встать надо.

– Давай, – поддержал ее Максим.

Поднялся сам и, подхватив под мышки, легко и быстро поднял и поставил на ноги Настю.

Она оглядела «поле» почти рокового «боя» и – м-м-мда, впечатляло: стол, за которым сидел Гарик, был перевернут, еще один, за которым располагался Федоров с двумя мужчинами-экологами, лежал на боку, видимо, откинутый в сторону, когда тот резко вскочил. Стулья были разбросаны как попало, в том числе и тот, на котором сидел Вольский, на полу, среди осколков битой посуды, скатертей и столовых приборов лежали чудом оставшиеся целыми и невредимыми несколько тарелок.

Их троих плотным кольцом окружили собравшиеся в ресторане люди, громко обсуждая происшествие, а у ног Настасьи на животе лежал без сознания с руками, скованными за спиной наручниками, агент иностранной разведки Гарик Тропа – «империалистический выползень», как давеча заметил толстый вахтовик.

Видать, не дополз, куда так стремился. Лежит теперь вот.

– Кто его так приложил? – просипела шепотом Настасья.

– Да вон, – осторожненько придерживая ее обеими руками, как хрупкую больную, со смешком кивнул на Федорова Максим. – Сергей Иванович в сердцах.

– А Максим Романович добавил уже от всей своей души, вырубив нашего красавца надолго, – сказал Федоров.

– Он живой-то вообще? – насторожилась Настасья, внимательно присмотревшись к неподвижному Гарику.

– Да что этому говнюку сделается! – отмахнулся Максим. – Подумаешь, тюкнули пару раз, он и рубанулся. Прямо приходи, кума, любоваться! Конкретный какой-то натюрель, а не шпион бывалый.

– Ну, вам видней, – все же с сомнением произнесла она.

– Эй ты, коза, ты не забыла, что на меня тут наехала? – напомнила о себе Илона Захарова. Растолкав капитана и Тимирдяева в стороны, она шагнула вперед и оказалась возле Насти.

Видимо, собралась отстаивать себя и заодно обличать.

– Вот странный человек, – скрежетала Настя. – Вам бы принять срочным образом позу позднего раскаяния, изобразить из себя фиалку нежную и повиниться… – и сорвала голос, закашлялась. Покашляла, посипела и продолжила: – …а она в разборку рвется. – И спросила у Захаровой: – Вот как так? Все от скорбности головы, что ли? Или гордыня перевешивает разум? Вы в шпионаже замешаны, барышня, в государственной измене в корыстных целях, а вы все права качаете.

– В какой измене, ты совсем охренела? – ощерилась Илона и даже кулачки сжала.

– Ну как же, вас же наняли создавать шумовую и скандальную завесу, когда это понадобится. Когда проверят ваш телефон, уверена, что в нем обнаружат интересные СМС, в которых вы получали приказ затевать скандал. – Настасья с трудом одолела такую длинную фразу скрежещущим сипом.

– Не понял? – заинтересовался Федоров.

– А все просто. – Покашляв пару раз, Настя повернулась к нему и, не выпуская руку Максима, забрала у Сергея кружку с напитком, которую Федоров так и продолжал держать в руке, отхлебнула отвара, перевела дыхание и заскрежетала: – Я попросила папиного друга проверить и Илону Захарову заодно. И выяснилось, что ее с полгода назад турнули из журнала за то, что она проявляла уж слишком докучливое женское внимание к одному весьма значимому мужчине, у которого как-то брала интервью. Последние полгода она перебивалась непостоянными заработками, наделала кучу долгов. И тут вдруг странным образом отдала все свои долги сразу и объявила в соцсетях друзьям и подругам, что едет в командировку в Якутию по заданию немецкой газеты, в которой теперь работает внештатным корреспондентом. Мне эти ее выступления сначала в номере, когда мы пришли с версией про чемодан, потом в ресторане показались какими-то фальшивыми. Уж слишком все нарочито, слишком избитый типаж истеричной столичной стервы, которой все позволено. – Она замолчала, допила напиток, сунула кружку обратно в руку Федорова и с видимым усилием продолжила объяснение, сжав ладонью больное горло: – Все снова слишком показательно и чересчур, как в дешевой киношке. И подумалось мне, что в этой нарочитости есть какой-то скрытый смысл. А потом, когда она положила селфи-палку с закрепленным на ней телефоном на стол, на ее смартфон пришла СМС, и он пропиликал. А поскольку он лежал совсем рядом со мной, я прочла послание. «Продолжай хипеж», – было написано там. Но ты ее чем-то напугал, и она убежала. Кстати, а что ты ей такого сказал, что ее сразу же пробрало?

– Сказал, что она наехала на крутого якутского авторитета, – хмыкнул Сергей Иванович и кивнул головой в сторону Вольского, – и что я сильно сомневаюсь, что после такого наезда она вообще покинет этот город.

– Ну, спасибо, – «поблагодарил» Максим.

– А что, похож, – оправдывался Федоров и вдруг резко распорядился, кивнув на Илону: – Капитан, эту барышню тоже прихвати с собой.

– Куда?! – заверещала та. – Вы что, охренели?

– Флакон-то точно нашла? – доверительным тоном, как у подруги любимой, спросил Федоров у Насти, более не удостаивая вниманием шумливую Илону.

– Нашла. В ванной в специальной коробочке и бархатном чехольчике, – кивнула она головой и посмотрела на него особым взглядом. – Сергей, а ведь носитель с информацией у него. И все вещи Эдика, уверена, вы найдете в его номере. И снимите отпечатки пальцев в его номере и у «Кипрелова». Они должны совпасть. – И усмехнулась, тут же снова схватившись за горло от кольнувшей боли. – А ты небось расстраивался, что пришлось за каким-то бизнесменом ненужным черт знает куда лететь, а там в Мирном и Якутске без тебя все важные дела пройдут.

– Это точно, – подтвердил Федоров и весело хохотнул. – Да и тут без меня чуть все важные дела мимо не прошли. Образовалась одна дамочка настырная, которая мое масло с хлеба слизывает. И откуда ты такая умная взялась, а, Настасья Юрьевна?

Гарик лежал на полу возле их ног, а они втроем стояли, окруженные зрителями – постояльцами гостиницы, охраной и персоналом. Вся эта толпа живо, эмоционально и громко обмениваясь впечатлениями по поводу происшедшего.

Кто-то порывался выспросить что-то у полицейских и Тимирдяева, кто-то возбужденно общался на повышенных тонах, обсуждая происшествие, кто-то громко и с явным удовольствием пересказывал новости поварам, Илона верещала, материлась, брыкалась и что-то громко требовала, пока ее заковывали в наручники.

И тут Настю осенила важная мысль, и, забыв про надсадное, поврежденное горло, про боль в голове, она стремительно развернулась, торопливо высматривая кого-то в толпе, и попыталась перекричать весь этот вопящий балаган, но получилось что-то среднее между сиплым мычанием и натужным, придушенным криком:

– Где Василис?!

– Какой Василис? Ты что, Насть? – не понял Максим.

– Да этот, – нетерпеливо потрясла она ладонями, – …ну, мужик с косицей типа Чернобыльской Василисы-красы длинной косы, – путано, эмоционально и спешно пыталась объяснить она, засипев совсем уж безнадежно: – Ну, тот, что женихался с теткой, напавшей на нас в номере. Тоже такая слишком театральная парочка на показ.

– Был где-то здесь, – оглядываясь по сторонам, напрягся Федоров и сразу расслабился, отмахнувшись. – Да никуда не денется. У полицейских и охраны приказ никого не выпускать из ресторана.

– Так у них и раньше был такой приказ, да только охранника Колю Баскарова убили, – напомнила Настя, болезненно скривившись от сухой резкой боли в горле.

– А кстати, я про эту бабу чего-то кардинально не понял? – спросил Вольский у Сергея.

– Я тоже, – шагнул к ним поближе Тимирдяев, но посмотрел вопросительно на Настю, а не на гэбиста. – Зачем она Колю-то убила?

– Как убила?! – с истеричными нотками в голосе, испуганно-громко вдруг вскрикнула женщина-эколог. – Что, кого-то еще убили? Какого Колю?

– Убили охранника гостиницы Николая Баскарова, – четким поставленным голосом сообщил всем Федоров.

– Сережа, – недоуменно-перепуганно спросила та же женщина. – А ты ко всему этому, – она неопределенно помахала рукой, пытаясь показать к чему, – какое отношение имеешь? Ты же эколог?

– Я не совсем эколог, Валентина Ивановна, – вдруг улыбнулся ей Федоров. – Вернее, после общения с вами теперь, конечно, эколог, но в душе. Я служащий госбезопасности.

– Господи боже мой! – воскликнула пораженная женщина и приложила ладошку к груди. – Как же так? Ты же совершенно в теме, и вдруг какая-то безопасность.

– Да потом разберетесь! – осадил ее Тимирдяев. – Так кто это такие? – и выжидательно посмотрел на Настю.

– Ну, как кто, Олег Борисович? – попеняла она ему и, тут же скривившись от полыхнувшей боли, прижала ладонь к горлу. – Конкурирующая, так сказать, фирма. Разведка другого государства или корпорации, которая тоже обрабатывала женщину-шпионку, но, видимо, кураторы Гарика пообещали той больше денег и выгод, да и сам Гарик в роли Эдуарда расстарался и, скорее всего, влюбил в себя дамочку, наладив с ней роман, и она выбрала их. Мадам же Доширак, воспользовавшись тем, что всех задержали в ресторане, решила пробраться в номер Гарика и обыскать его. А охранник Коля просто оказался на ее пути. Она сорвалась, наверное, раз решилась на убийство, может, предположила, что все спишут на того, кто убил Зиночку, а она успеет найти необходимое и уйти. Не удивлюсь, если у нее имеется какой-нибудь прибор для обнаружения электронных микроносителей, – закончила Настя объяснение уже окончательно севшим голосом. А договорив, вдруг почувствовала такую невероятную навалившуюся враз усталость, что ее даже качнуло. И сразу как-то особенно сильно заболела спина, а в ушибленном затылке полыхнуло свинцовой болью. Настена вцепилась покрепче в руки Максима, прикрыла глаза, стараясь противостоять всей этой навалившейся боли, и еле слышно пожаловалась:

– Все. Душ, есть и спать. И тишины.

– Врача ей надо, – услышала она откуда-то издалека чей-то сердобольный, жалеющий женский голос.

И поплыла куда-то, словно раздваиваясь – находясь в сознании, понимая все, что происходит вокруг, видя и отмечая перемещения людей, слыша, но не различая их голоса, и в то же время как будто пребывая в состоянии полудремы, как бы защищающем и оберегающем ее от четкости и резкости окружающего мира.

«Все, – подумала она с облегчением. И улыбнулась себе: – Все».

Солнце осветило все вокруг.

Оно затопило комнату, отражаясь на сверкающих поверхностях полированной мебели и стаканов с графином, телевизионной плазмы и стекол на багетах незатейливых акварелей; оно било в глаза со всей радостной весенней мощью.

И Настасья, стоя у окна и подставляя теплым лучам лицо, все жмурилась довольно и поглядывала на беспредельное бирюзовое небо, раскинувшееся во всю свою ширь.

Хорошо. Как же хорошо!

И грустно. Все кончилось.

Вчера ей так и не удалось сразу осуществить три своих горячих желания.

Есть она не смогла.

То есть хотела, да еще как, аж сосало в животе от разыгравшегося от нервов аппетита. Но путем эксперимента выяснилось, что глотать что-то тверже перетертой каши она не в состоянии. Шеф-повар «Националя», настолько сильно впечатленный разоблачением, ринулся в кухню и самолично приготовил ей суп-пюре собственного рецепта.

Вкусно было. Но скучно. Похлебала, сколько могла, и уже было намылилась в номер, чтобы залезть под душ, как ее перехватили Вольский с Федоровым. Нежно, но настойчиво они препроводили ее в вездеход полиции и доставили в больницу.

И вот целых полтора часа обследовали, как пострадавшую в катастрофе, ей-богу! Полтора часа! Мурыжили, как могли!

Рентген и даже – о, чудо! – в этом городишке нашелся томограф! (Благотворительность чья-то.) И вот ее в эту самую благотворительность засунули за милую душу!

Брали какие-то анализы, смотрели на УЗИ, заставляли разевать рот и ковырялись в горле палочками, щупали спину, так что Настена пищала от боли, словом, тетешкались с ней, как со звездой отечественной эстрады первой величины.

В конце концов Настена не выдержала и взвыла, просясь назад в гостиницу, с жаркой слезой, делая страшное признание Вольскому:

– Я не могу в больницах, я их ужасно боюсь! Мне всегда кажется, что если я в больнице, то это все, конец, что-то ужасное со мной приключилось, смертельное точно! Я сейчас с ума сойду!

С ума ей сойти Вольский не дал, а увез на том же вездеходе назад в гостиницу, не дождавшись результатов анализов. Но клятвенно пообещав, что проследит за тем, что пострадавшая будет соблюдать предписанный режим – то есть покой, покой и еще раз покой.

Лучше лежа.

Лежа Настасью устраивало больше всего, и, вернувшись в «Националь», отмахнувшись от вопросов всех горячо волнующихся и заинтересованных, она скоренько добралась до душа в своем номере, простояла под ним до полного размягчения мышц, кое-как из него выползла, завалилась в постель, закуталась в одеяло и сразу же вырубилась.

И проспала до глубокой ночи.

А проснулась от того, что Максим осторожно пристроился на боку рядом с ней, обнял, притиснул к себе и поцеловал в пострадавший затылок.

– Захотелось пообниматься с тобой, – прошептал он ей, безошибочно определив тот момент, когда она проснулась.

– Только пообниматься? – проскрежетала она с притворным разочарованием.

– Нет, еще тебе прописано полоскание горла перед сном и какая-то смягчающая микстура. Надо принять, – напомнил он, продолжая тихонько целовать ее в волосы короткими поцелуйчиками.

– Мне кажется, что допомины с эндорфинами помогут куда как эффективнее моему пострадавшему горлу, – перешла на сиплый шепот Настена.

Он помолчал, горячо подышал ей в затылок и напомнил с большим сожалением в голосе:

– У тебя легкое сотрясение мозга, ушибленная спина и пострадавшая шея вся в синяках.

– Да и наплевать! – решительно отмела этот аргумент Настасья.

Перевернулась на другой бок, оказавшись к нему лицом, и повторила:

– Наплевать.

И они так упоительно, так непереносимо нежно и проникновенно принялись целоваться, что становилось решительно непонятно, зачем они попусту потратили столько времени на какие-то глупые шпионские дела и разоблачения, на детективные истории и незнакомых, ненужных людей, когда можно было вот так целоваться и прижиматься друг к другу, так что становилось жарко и хотелось нестись вперед и в то же время продолжать целоваться и ласкаться и чувствовать жар, исходящий от их тел.

А потом и эти мысли-сожаления стали ненужными и лишними, и они потонули друг в друге…

Он соединил их тела и повел, повел за собой к их уже сотканной и созданной однажды и навсегда вселенной, и у них снова получилось это необыкновенное единение и чудо – взобраться, взлететь в эту вселенную вдвоем…

Полночи они провели в любовных объятиях, почти не разговаривая, только перешептываясь совсем тихо, чтобы не тревожить тонкое, звенящее чувственное облако любви, которое соткали вокруг себя нежностью и страстью, откровением и доверием.

А утром грянуло солнце.

Максим ушел, срочным порядком вызванный Федоровым для каких-то важных дел, касающихся шпионской эпопеи. А Настя повалялась в свое удовольствие в кровати, пока не раздался стук в дверь.

Довольно улыбающийся официант доставил ей завтрак. Она даже спрашивать не стала, кто все это заказал и кто так о ней позаботился – большущий, наверное, литровый, бокал теплого тщательно сбитого фруктового смузи и чайничек ее любимого ягодно-травяного отвара с медом.

Красота!

Все красота! Солнце это, изменившее мир вокруг, беспощадное к глупому позднему весеннему снегу. Утро это потрясающее и обалденно вкусный завтрак!

Настя позавтракала, с удовольствием отметив, что горло уже не так сильно саднит, даже совсем почти не болит, ноет немного, но скорее синяки на коже, а не само горло.

Умывшись, переодевшись, пребывая в особом приподнятом настроении, она собралась было отправиться на разведку и узнать последние новости, но вдруг в какой-то момент остановилась, захваченная неожиданной предательской мыслью, подошла к окну и стояла, щурясь от слепящего света и глядя на быстро тающие сугробы вязкого влажного снега, разливающиеся ручьями в лужи.

Открылась и закрылась дверь в номер, впуская Вольского.

Он вошел, такой стремительный, позитивный, энергичный, намереваясь сказать нечто бравурное, но, увидев застывшую у окна Настасью, который уже раз непостижимым образом сразу же уловил ее настроение и, не став ничего говорить, подошел и встал рядом.

– Нашли? – спросила Настя, продолжая смотреть в окно.

– Нашли, – весомо произнес Вольский. – Все нашли. Носителем оказалась карта памяти айфона и вторая, дублирующая, мини-фотоаппарата. Все, как ты и сказала. А еще нашли вещи, коробку с гримом, бороду, накладные зубы, специальные валики. – Он снова помолчал, засунув руки в карманы брюк. – И у этой веселой парочки, Доширака с Василисом, много чего интересного нашли. Кстати, в том числе и специальную аппаратуру для определения электронных носителей любого размера. Ты и тут попала в десятку.

Помолчали.

Федоров не стал дожидаться прибытия специалистов из конторы, а по распоряжению своего начальства, проводил предварительный обыск и осмотр номеров в сотрудничестве с местными экспертами-криминалистами, давшими подписку о неразглашении. И начали они это мероприятие совсем ранним утром.

И вот нашли.

Теперь ждут прибытия спецборта самолета с сотрудниками ФСБ для дальнейшей работы над делом промышленного шпионажа в пользу иностранного государства. Так это называется.

Как только буря совершенно и окончательно улеглась, часа в четыре утра, всевозможные службы как аэродрома, так и городских коммунальщиков вместе с ними, экстренным образом принялись расчищать одну из полос для спецборта.

За дело они взялись с таким горячим энтузиазмом, подогретым при помощи убеждений, посулов и такой-то матери самим мэром города (которого в свою очередь торопили соответствующие указы гебешного начальства с самого верха), что, глядишь, через пару-тройку часов и весь аэродром расчистят.

– Когда я рассказывала тебе о том, как любила в детстве метель, я не говорила того, что особенно мне нравилось, если утром, после ужасной непогоды, светило вот такое яркое солнце, – продолжала Настастья. Помолчав, она произнесла грустным голосом, все еще низким, но уже без скрипов и сипения: – Вот и все. Все закончилось. Закончилась буря, и закончилось наше заточение в гостинице. И закончился наш детектив и шпионские страсти.

– Зато началось что-то новое, – отозвался Максим.

– Да, – согласилась Настя. – Началось.

И, повернув голову, посмотрела на него.

– Ты куда летишь в свой отпуск?

– У меня изменился маршрут, – глядя ей в глаза, ответил Вольский.

– Ну да, такая задержка, – поняла Настя. – А куда летел?

– Сначала в Якутск. Оттуда в Питер. Там у моего хорошего друга-товарища своя туристическая фирма. Обычно, когда мне выпадает отпуск, а выпадает он неожиданно, как этот снег, – кивком головы указал он за окно, – я прилетаю в Питер, а Костян подгоняет мне какую-нибудь горящую путевку. Это как в лотерее: никогда не знаешь, где придется провести отпуск, и мне это нравится.

– Ну, тогда все проще, – грустно улыбнулась она ему и потерла пальцами посиневшую шею. – Успеешь на другую горящую путевку.

– Насть, – Максим посмотрел на нее очень внимательно и слегка скривился, – ну что мы об этом на самом деле будем говорить? Что ты полетишь в одну сторону, а я в другую? И всякую хрень какую-нибудь про невозможность иных вариантов? Нам обязательно это надо пообсуждать? Для порядку, что ли?

– Ну, давай не обсуждать, – согласилась она и снова отвернулась, чтобы не видеть его лица так болезненно близко.

– Давай так, – решительно заявил Вольский и сгреб ее в объятия со всеми ее печалями и грустными размышлениями. – Чтобы не осталось непоняток. – Он поцеловал ее в лоб и немного отклонился, чтобы лучше видеть ее лицо. – Поскольку у меня отпуск, то мы проводим его вдвоем и по ходу решаем, где будем жить.

– Вдвоем? – уточнила она тоном училки, подвергающей большому сомнению ответ ученика.

– Ну да, а как еще? – подивился Вольский и озарился идеей. – А полетели вместе куда-нибудь, куда Костя путевки найдет?

– У меня сезон, – улыбнулась, но все еще с грустью Настя. – Я в отпуск могу только зимой. А сейчас у меня посадки и самое горячее время начинается. Весь дом заставлен рассадой. Нынче весна поздняя, вот и посадки поздние.

– Значит, вместе сажать будем. Я же обещал тебе ямки копать, вот и начну практиковаться, – все искрился он неубиваемым оптимизмом. – Значит, летим… – Он посмотрел вопросительно. – Куда? Сразу в Новосибирск?

– Я лечу, – с нажимом на «я» произнесла Настя, – сначала в Якутск, на один день. Сдам отчеты, отмечу командировку и да, в Новосибирск возвращаюсь.

– Ну вот и маршрут построен, – довольно заключил Вольский и спросил: – А дальше? Тебе где жить хочется? Или где надо для твоей работы?

– Максим, – призвала его к серьезности Настя и недовольно сдвинула брови, – ну что ты такое говоришь? Ты…

Но он не дал ей договорить, прижал к себе, останавливая ее монолог, поцеловал в макушку и вздохнул с улыбкой.

– Вот смотри, – объяснял он ей, – так получилось, что тебя угораздило оказаться моей женщиной. Это, конечно, не рахат-лукум, я мужик хоть и нормальный, правильный во всех нужных отношениях, но тяжеловатый бываю порой и упертый, и со своими закидонами. Но ты же справишься с этими моими недостатками, ты же кругом вон какая молодец. Не надо ничего лишнего накручивать и придумывать, все очень просто, как табурет: не быть вместе мы не можем, это понятно и ясно. Ты работаешь в НИИ и привязана к нему и какому-то определенному месту, я же со своей профессией и уровнем квалификации устроюсь везде. Поэтому будем определяться с местом жизни, ориентируясь на твои нужды и предпочтения. Итак, учитывая вышесказанное, – подвел Вольский итог, – возникает естественный вопрос: где ты предпочитаешь жить? Или кочевать будем?

Затихал день закатом, яркими фееричными красками расцветившим все небо, полыхая багряно-фиолетовыми и оранжево-золотыми красками.

Хорошо-о-о! Красота непередаваемая. Не-пе-ре-да-ва-е-мая!

И такой потрясающий вид открывался отсюда, с возвышенности! Осенние багряно-оранжевые листья, словно перепевающиеся с закатным небом, ровные прибранные грядки и поздние яркие цветы. А за забором сбегает вниз к далекой серебристой змейке реки, посверкивающей из-за деревьев, пожухлый луг с островками кустов, а за ним, словно зеленое войско, стоят строем, как на подбор, высоченные сибирские красавицы сосны.

И такая над всем этим растекается умиротворяющая благодать, что светлеет в душе и перехватывает дыхание…

Максим сел на последнюю ступеньку, ведущую на веранду, с которой открывался этот потрясающий вид, и вздохнул полной грудью, расслабляясь.

Когда они вот так сидели с Настей вдвоем на этой ступеньке и он первый раз увидел этот фантастический закат, он тогда спросил с большим сомнением:

– А ты точно хочешь отсюда куда-то уезжать?

– В том-то и дело, что совсем не хочу, – вздохнула Настена. – Я прижилась как-то, и мне тут все удобно: институт рядом, я до него на автобусе за двадцать минут доезжаю. И дом этот мне очень нравится, и то, что он на холме стоит и вокруг все видно, да и для сада это хорошо, и мы с домом как-то сразу друг друга приняли. Хотя поначалу он мне и казался слишком большим для нас двоих с Захаровной, но я быстро к нему привыкла и полюбила как-то. Даже подумывала сделать специальную пристройку для зимнего сада-огорода. Хотела, чтобы зелень круглый год на столе была своя. Но это согласовывать с хозяевами нужно, – неспешно делилась она мыслями, глядя на переливающийся всеми красками закат. – И сад с огородом. Большой, как надо, не шесть жалких соток. За четыре года я в него столько труда и души вложила. Ни одно дерево у меня не погибло, ни один кустик, все плодоносят и урожаи устойчивые дают, и грядки ребята мне высокие сделали, и цветы один к одному подбирала. Жалко будет оставлять. Очень жалко, – она помолчала, представив себе необходимость прощаться с этим домом и садом, вздохнула горестно и, словно ища поддержки, обняла двумя руками руку Максима, прижалась боком и положила голову ему на плечо, а он поцеловал ее в макушку. – И баня. Тут замечательная баня. Никогда у меня такой серьезной и правильной бани не было. Вот сегодня затопим, ты сам проверишь и увидишь.

– Баня – это, конечно, вещь, – подтвердил Вольский и спросил просто: – Так зачем тогда уезжать? Или тебе в Москве надо жить?

– Да нет, не надо, – помолчав и подумав, ответила она. – Мне тут нравится. У меня прекрасный коллектив сложился, два очень талантливых аспиранта ко мне в группу пришли, такие увлеченные. И защищать докторскую я здесь планирую, тем более моя тема – одна из ведущих. И мне очень нравится, что наш институт не в городе расположен, а вместе с научными станциями в отдаленном поселке. Это очень удобно: научная база вместе с лабораториями и институтом. И этот поселок, в котором мы живем, мне очень нравится, соседи у меня хорошие. И тут, в Новосибирской области, очень интересное земледелие, особое. Да и сам Новосибирск интересный город. Мне нравится.

– Ну, в таком случае, может, здесь и осядем, раз все так тебе подходит и все по душе? – как что-то обыденное предложил Вольский.

– Это как? – Она подняла голову с его плеча и посмотрела на него вопросительно. – А дом, участок? Искать другой? В этом же поселке? Там в конце улицы продают один.

– Зачем, если тебе этот нравится. – Максим не видел здесь никакой проблемы. – Поговорим с хозяевами и купим. Деньги найдем, накопил кое-что. А не хватит, так кредит возьму.

– Зачем кредит? – все пугалась Настена чему-то новому, столь стремительно врывающемуся в жизнь. – У меня тоже есть. Еще от нашего проданного дома остались.

– Тогда что? – подбодрил он ее. – Берем?

– Берем, – кивнула Настя и повторила твердо: – Берем.

Дом этот с участком они купили.

Обустроились, сделали ремонт, привезли вещи из старого Настиного дома, что хранились на складе, Максим перевелся в область, и даже с повышением, и привез свои вещи, в основном это были книги.

Привыкали, притирались, прилаживались к новой жизни.

И не заметили, как за хлопотами-заботами стремительно пролетело лето, да Захаровна напомнила своеобразным образом.

– Урожай вон уж какой пошел, – во время обеда кивнула она на стол, в центре которого вальяжно пристроилась огромная тарелка с овощами и свежей зеленью. – Осень. А по осени пристало свадьбы налаживать. А мы-то будем ли? – посмотрела она сначала на Максима, а потом перевела взгляд на обескураженную Настасью. – А то хозяин дельный в доме есть, и хозяйка хороша, а семьи-то и нет. Непорядок при такой жизни, – и припечатала напоследок: – Да и грех так-то жить.

– Так давайте налаживать, – поддержал дельное предложение Вольский и подмигнул Захаровне: – И то верно, непорядок.

– Это как? – отчего-то растерялась Настена.

– Да просто: пойдем завтра в загс.

И наладили. Хотели по-тихому, просто и незатейливо, день для росписи и венчания выбрали будничный, но встрепенулась Настина родня и друзья Максима.

Все настолько быстро и стремительно завертелось, что Вольский только и успевал ездить в аэропорт и встречать гостей.

Набился полон дом, еще и на соседнем участке сняли дом для гостей. И их тихая, умиротворенная жизнь, обраставшая постепенно совместными привычками, и непрекращающийся медовый месяц были разбиты шумным балаганом налетевших родственников и друзей, принявших слишком уж активное «хоровое» участие в приготовлении свадьбы, по умолчанию переквалифицированной из тихой и скромной в шумную и большую.

Приехавший из Канады с женой Юрий Андреевич, «подхвативший» в Москве своих друзей Григория Павловича и Антона Федоровича с женами и детьми, Настиными друзьями детства, прилетели всей большой компанией и в первый же вечер передружились напрочь с прилетевшими из Питера друзьями Максима, чему немало поспособствовала знатная банька и щедрое застолье.

И там же, в бане, приняли коллегиальное решение, что скромно праздновать не годится, и взяли организацию мероприятия на себя, нежно отстранив от этого дела новобрачных.

И вот Максим с Настей мотались по поручениям, как подорванные, по всему Новосибирску и окрестностям, поражаясь, как вообще дали себя уговорить на весь этот разошедшийся предсвадебный беспредел.

Сегодня у Максима по плану был намечен мальчишник, а у Насти – последняя примерка и подгонка платья, с которым надо было еще и определиться, потому что мнения женщин разделились. Настино же мнение и желание не учитывалось вовсе, а ее робкие попытки что-либо сказать подавлялись голосами спорящих дам.

– Сбежал? – подошла неслышно сзади Захаровна.

– Сбежал, – кивнул Максим.

– А как не сбежать, – вздохнула та, присев рядом на ступеньку, и протянула ему в руки его любимую большую чашку с теплым еще сбитнем. – Шуму-гаму много, а перед делом серьезным мужчине тишина нужна.

– Спасибо, – поблагодарил Максим, принимая чашку со сбитнем, и отпил пару глотков.

– Красота-то какая. Божья, – умиротворенно вздохнула Зоя Захаровна, глядя на полыхающий закат. Помолчала и добавила: – Сибирь.

У ворот послышался звук притормозившей машины, чуть погодя хлопнула дверца, машина отъехала, чьи-то легкие шаги торопливо прозвучали по выложенной камнем дорожке, и из-за угла показалась Настасья.

– И эта сбежала! – хохотнула Захаровна. – Вот уж точно парочка подобралась. И правильно: муж и жена одно дело, одно тело, одна Божья управа.

Настена поднялась быстренько по ступенькам, села рядом с Максимом с другого его бока, отложила на пол свою сумочку, взяла у него из руки кружку, отпила, пощурилась довольно и вернула кружку ему в руку.

Он усмехнулся, наклонился к ней и поцеловал в щеку.

– Я так понимаю, платья у тебя не будет? – посмеиваясь, поинтересовался он.

– Ну, почему, – пожала плечами Настасья, – какое-то все-таки будет. И может, даже из тех двух, если, конечно, наши дамы договорятся между собой. – Настя обхватила его бицепс двумя руками, прижавшись к нему, и посмотрела на Максима, хитро улыбаясь. – А не договорятся, и ну его, это платье, в красном сарафане пойду.

– И действительно: ну его, – легко согласился Максим и коротко поцеловал ее в губы.

А она вздохнула полной грудью и посмотрела на догорающий закат.

Так они и сидели втроем. Смотрели на переливающийся всеми красками небосвод. И молчали.

А когда догорели последние особенно яркие сполохи, Настя вдруг произнесла тихим, удивленным голосом:

– Как так получилось, что мы встретились, и оказалось, что можем быть только вместе, а порознь никак? И вся наша жизнь изменилась так, как мы и мечтать боялись? И вот сидим теперь здесь и счастливы.

– Никто не знает, Настюш, как происходят такие дела, – помолчав, ответил ей тихим голосом Максим. – Что-то там, наверху, решается помимо нашей воли, и вот вам нате. Померанцев сказал как-то: «Бог думает о нас не нашим умом».

– Господь управил, вот и все, – кивая, согласилась с ним Захаровна.

Максим высвободил свою руку из Настиного захвата, обнял ее за плечи, прижал к себе и поцеловал в висок. А потом другой рукой обнял и Захаровну.

– Получилось, и хорошо, а как – мы расследовать не станем, – произнес он бодрым тоном. – Просто так теперь и будем жить дальше.

И в этот момент, когда сверкнул последний нежный сполох и погасли краски на небосводе, вдруг звонко и радостно защебетала какая-то птица, словно благодарила за прожитый прекрасный божий день.

Наверное, кого-то там, наверху.

Content

Татьяна Александровна Алюшина
Белоснежный роман
Роман