Рей Брэдбери

Встретимся над рекой

Без минуты девять, пора закатить бы деревянного индейца — символ табачной торговли — назад, в тёплый ароматный полумрак и закрыть лавку. Но он медлил: столько людей потерянно брело мимо, непонятно куда, неизвестно зачем. Кое-кто из них забредал и сюда — стрельнёт глазом по опрятным жёлтым коробкам с сортовыми сигарами, потом осмотрится, поймёт, куда его занесло, и уклончиво скажет:

— Вот и вечер, Чарли…

— Точно, он, — ответствует Чарли Мур.

Одни выходили с пустыми руками, другие покупали дешёвую сигару, подносили ко рту, забывая зажечь.

Только в половине десятого Чарли Мур решился взять деревянного индейца за локоть — будто и не хотел нарушить покой приятеля, да приходится… Осторожно передвинул аборигена внутрь, где стоять ему всю ночь сторожем. Деревянный лик уставился из темноты через дверь тусклым невидящим взглядом.

— Ну, вождь, чего ты там видишь?..

Немой взор указывал именно туда, на шоссе, рассекавшее самую сердцевину их жизни.

Стаями саранчи с рёвом неслись из Лос-Анджелеса машины, раздражённо сбрасывая скорость до тридцати миль в час. Пробирались между тремя десятками лавок, складов, бывших конюшен, переделанных под бензоколонки, к северной окраине городка. И вновь взвывали, разгоняясь до восьмидесяти, как мстители, летя на Сан-Франциско, чтобы преподать там урок насилия.

Чарли хмыкнул.

Мимо шёл человек, заметил его наедине с деревянным бессловесным другом, произнёс:

— Последний вечер?..

И исчез.

Последний вечер.

Вот кто-то осмелился сказать это вслух.

Чарли круто повернулся, выключил свет, запер дверь на ключ и застыл на тротуаре, опустив глаза.

Потом, словно во власти гипноза, он ощутил, как глаза сами собой вновь поднялись на старое шоссе: оно проносилось тут же, рядом, но шоссейные ветры пахли далёким прошлым, миллиардами лет. Огни фар взрывались в ночи и, разрезав её, убегали прочь красными габаритными огоньками, как стайки маленьких ярких рыбёшек, что несутся вслед за стаей акул или за стадом скитальцев-китов. Красные огоньки растворялись и тонули в черноте гор.

Чарли оторвал от них взгляд и медленно зашагал через свой городок. Часы над клубом пробили три четверти и двинулись к десяти, а он всё шёл, удивляясь и не очень тому, что магазины открыты в такой неурочный час и что у каждой двери изваяниями стоят мужчины и женщины — вот и он недавно стоял подле своего индейского воина, ослеплённый мыслью, что будущее, о котором столько говорили, которого так боялись, вдруг превратилось в настоящее, в сегодня и сейчас…

Фред Фергюссон, набивщик чучел, глава семейства пугливых сов и встревоженных косуль, навсегда поселившихся в его витрине, проронил в ночной мрак — Чарли как раз шёл мимо:

— Не верится, правда?.. — И продолжал, не дожидаясь ответа: — Все думаю — не может быть. А завтра шоссе умрёт, и мы вместе с ним…

— Ну, до этого не дойдёт, — сказал Чарли.

Фергюссон глянул на него с возмущением.

— Постой, а не ты ли года два назад орал, что надо взорвать законодательное собрание, перестрелять дорожников, выкрасть бульдозеры и бетономешалки, едва они начнут работы на том шоссе, на новом, в трёхстах ярдах к западу? Что значит «до этого не дойдёт»? Ещё как дойдёт, и ты ведь это знаешь!..

— Знаю, — согласился Чарли Мур наконец.

Фергюссон всё ещё раздумывал над близкой судьбой.

— Каких-то три сотенки ярдов. Совсем ведь немного, а?.. Городишко у нас в ширину ярдов сто, стало быть, ещё двести. Двести ярдов от нового супершоссе. От тех, кому нужны гайки, болты или, допустим, краска. Двести ярдов от шутников, которым посчастливилось убить в горах оленя или, на худой конец, бродячего кота и которые нуждаются в услугах единственного первоклассного набивщика чучел на всем побережье. Двести ярдов от дамочек, которым срочно приспичило купить аспирин… — Он показал глазами на аптеку. — Сделать укладку… — Посмотрел на полосатый столбик у дверей парикмахерской. — Освежиться фруктовым гляссе… — Кивнул в сторону лавочки мороженщика. — Да что перечислять…

Молча они закончили перечисление, скользя взглядом по магазинчикам, лавкам, киоскам.

— Может, ещё не поздно?

— Не поздновато ли, Чарли? Да чёрт меня побери! Бетон уже уложен, схватился и затвердел. На рассвете снимут с обоих концов ограждение. Может, сам губернатор ленточку перережет. А потом… В первую неделю, пожалуй, кто-нибудь и вспомнит Оук Лейн. Во вторую уже не очень. А через месяц? Через месяц мы для них будем мазком старой краски справа, если давишь железку на север, или слева, если на юг. Вот он — Оук Лейн, припоминаешь?.. Город-призрак… Фьють! И нет его…

Чарли подождал — сердце отмерило два-три удара — и спросил:

— Фред!.. А ты что собираешься делать дальше?

— Побуду тут ещё немного. Набью с десяток птичьих чучел для наших, местных. А потом заведу свою консервную коробку, выведу её на новое супершоссе и помчусь. Куда? Да никуда. Куда-нибудь… И прости-прощай, Чарли Мур…

— Спокойной ночи, Фред. Желаю тебе поспать…

— Что-о? И пропустить Новый год в середине июля?..

Чарли отправился своей дорогой, голос за ним затих. Он добрался до парикмахерской, где за зеркальной витриной удобно устроились на трёх креслах три клиента и над ними склонились три усердных мастера. Машины, пробегающие по шоссе, бросали на всё это яркие блики. Будто между парикмахерской и Чарли плыл поток гигантских светлячков.

Чарли вошёл в салон. Все обернулись к нему.

— Есть у кого-нибудь идеи?..

— Прогресс, Чарли, — сказал Фрэнк Мариано, продолжая орудовать гребёнкой и ножницами, — вот это идея, которую не остановишь никакой другой идеей. Давайте выдернем этот городишко со всеми потрохами, перенесём и вкопаем у новой трассы…

— В прошлом году мы прикидывали, во что бы такое обошлось. Четыре десятка лавок — три тысячи долларов в среднем, чтобы перетащить их всего-то на триста ярдов…

— Накрылся наш гениальный план, — пробормотал кто-то сквозь горячий компресс, задавленный неотразимостью фактов.

— Один хороший ураган — переедем бесплатно…

Все тихо засмеялись.

— Надо бы нам сегодня отпраздновать, — заявил человек из-под компресса. Он сел прямо и оказался бакалейщиком Хэнком Саммерсом. — Выпьем по маленькой и погадаем, куда нас занесёт через год в это же время…

— Плохо мы боролись, — сказал Чарли. — Когда всё только начиналось, нам бы навалиться всем миром…

— Какого чёрта! — Фрэнк состриг у клиента волос, торчавший из большого уха. — Если уж времена меняются, то и дня не проходит, чтобы кого-то не зацепило. В этом месяце, в этом году пришёл и наш черёд. Следующий раз нам самим что-нибудь понадобится, и плохо придётся кому-то другому. И всё во имя Великого Американского Принципа Давай-Давай… Послушай, Чарли, организуй отряд добровольцев. Поставьте на новом шоссе мины. Только поосторожнее. А то будешь пересекать проезжую часть, чтоб заложить взрывчатку, и запросто угодишь под какой-нибудь грузовик с навозом.

Опять засмеялись, но быстро смолкли.

— Посмотрите, — сказал Хэнк Саммерс, и все посмотрели. Он говорил, обращаясь к засиженному мухами отражению в стареньком зеркале, как бы пытаясь всучить зазеркальному близнецу половинчатую свою логику. — Прожили мы тут тридцать лет, и вы, и я, и все мы. А ведь не помрём, если придётся сняться. Корешков-то мы, помилуй бог, глубоких не пустили… И вот выпускной вечер. Школа трудностей выкидывает нас под зад коленом безо всяких там «извините, пожалуйста» и «что вы, что вы, не стоит». Ну что ж, я готов. А ты, Чарли?..

— Я хоть сейчас, — сообщил Фрэнк Мариано. — В понедельник в шесть утра загружаю свою парикмахерскую в прицеп — и вдогонку за клиентами со скоростью девяносто миль в час!..

Раздался смех, похожий на последний смех дня, и Чарли повернулся величественно и бездумно и вновь очутился на улице.

А магазины всё ещё торговали, и огни горели, и двери были раскрыты настежь, славно хозяевам до смерти не хотелось домой, по крайней мере пока течёт мимо эта река людей, металла и света, пока они движутся, мелькают, шумят привычным потоком, и кажется невероятным, что на этой реке может тоже настать сухой сезон…

Чарли тянул время, передвигаясь от лавки к лавке, в молочном баре выпил шоколадного коктейля, в аптеке, где мягко шуршащий вентилятор перешёптывался сам с собою под потолком, купил абсолютно ненужную пачку писчей бумаги. Он шлялся как бродяга — крал кусочки Оук Лейна на память. Задержался в проулке, где — по субботам торговали галстуками цыгане, а продавцы кухонной посуды выворачивали свои чемоданы в надежде завлечь покупателя. Наконец добрался он до бензоколонки. Пит Бриц сидел в яме, ковыряясь в грубых потрохах неприхотливого «Форда» модели 1947 года.

Только после десяти, как по тайному сговору, в лавках стали гасить огни, и люди пошли по домам. И Чарли Мур вместе со всеми.

Он догнал Хэнка Саммерса — лицо бакалейщика все ещё излучало розоватое сияние от бессмысленного бритья. Некоторое время они шли неспешно рядом и молчали. Казалось — обитатели всех домов, мимо которых они проходили, вышли на улицу, курили, вязали, раскачивались в креслах-качалках, обмахивались веерами, отгоняя мифическую жару.

Хэнк рассмеялся вдруг каким-то своим мыслям. Через пару шагов он решился их озвучить.

С тобой мы будем снова над рекой.

Река — она небесная дорога.

Итак, до встречи, братья, над рекой,

Что протекает у престола Бога,

— продекламировал он нараспев, и Чарли кивнул:

— Первая баптистская церковь. Мне тогда было двенадцать…

— Бог дал, комиссар шоссейных дорог взял, — сказал Хэнк без улыбки. — Странно. Никогда раньше не думал, что город — это люди. То есть ведь каждый чем-то занят. Там, когда я лежал с компрессом, подумалось: что мне в этом местечке? Потом встал побритый — и пришёл ответ. Расе Ньюэлл у себя в гаражике «Ночная сова» возится с карбюраторами. Вот. Элли Мэй Симпсон…

Он смутился, проглотив окончание фразы.

Элли Мэй Симпсон… Чарли мысленно продолжил список. Эли Мэй в эркере своего «Салона мод» накручивает старухам бигуди… Доктор Найт раскладывает пузырьки с лекарствами под стеклом аптечного прилавка… Магазин хозяйственных товаров — и посреди него Клинт Симпсон под палящим полуденным солнцем перебирает и сортирует миллионы искр, миллионы блесток, латунных, серебряных, золотых, все эти гвоздики, щеколды, ручки, ножовки, молотки, и змеящийся медный провод, и рулоны алюминиевой фольги, словно вывернули карманы тысяч мальчишек за тысячи лет… И наконец…

…И наконец, собственная его лавка, тёплая, тёмная, жёлто-коричневая, уютная, пропахшая, как медвежья берлога курильщика… Влажные запахи целых семейств разнокалиберных сигар, импортных сигарет, нюхательных табаков, только и поджидающих случая, чтобы взорваться клубами…

«Забери все это, — подумал Чарли, — и что останется? Ну, постройки. Так ведь кто угодно может сколотить ящик и намалевать вывеску, чтоб известить, что там внутри. Люди нужны, люди, вот тогда уж и правда возьмёт за живое…»

У Хэнка, как выяснилось, мысли были не веселее.

— Тоска меня так и гложет, теперь сам понимаю. Вернуть бы каждого обратно в его лавку да рассмотреть хорошенько: что же он там делал и как? И почему все эти годы я на многое не обращал внимания? Черт возьми!.. Что это на тебя накатило, Хэнк Саммерс? Вверх, а может, вниз по дороге есть ещё такой же Оук Лейн, и люди там заняты делами точно как здесь. Куда бы меня теперь ни забросило, присмотрюсь к ним повнимательнее, клянусь богом. Прощай, Чарли…

— Пошёл вон со своим прощанием!..

— Ладно, тогда спокойной ночи…

Хэнк ушёл, и вот Чарли дома, и Клара ждёт его у дверей, обтянутых металлической сеткой, предлагает стакан воды со льдом.

— Посидим немного?

— Как все? Отчего же не посидеть…

Они сидели на тёмном крылечке, на деревянных качелях с цепями, и смотрели, как шоссе вспыхивает и гаснет, вспыхивает и гаснет: приближаются фары, удаляются зловещие красные огоньки, словно угли, рассыпанные по полям из огромной жаровни…

Чарли медленно пил воду и, пока пил, думал: а ведь в прежние времена никому не дано было видеть, как умирает дорога. Ну, можно было ещё заметить, как она постепенно угасает, или ночью в постели вдруг уловить какой-то намёк, толчок, тревожное предчувствие: дорога сходит на нет. Но проходили годы и годы, прежде чем дорога отдавала Богу свою пыльную душу и взамен начинала оживать новая. Так было: новое появлялось медленно, старое также исчезало медленно. Так было всегда.

Было, но прошло. Теперь — это дело немногих часов.

Он осёкся, прислушался к себе и обнаружил что-то непривычное.

— Знаешь, я успокоился…

— Это хорошо, — сказала жена.

Они покачались на качелях, две половинки одного целого.

— О господи, сперва меня так крепко взяло…

— Я помню, — сказала она.

— А теперь я подумал… — Он говорил неспешно, обращаясь, прежде всего к себе. — Миллион машин проезжает каждый год по этой дороге. Нравится нам или нет, дорога стала просто тесна, мы тут задерживаем весь мир со своей старой дорогой и отжившим городишком… А мир должен двигаться вперёд. Теперь по той новой дороге проедут уже не миллион, а два миллиона, проедут от нас на расстоянии всего-то ружейного выстрела, проедут, куда им надо, чтобы делать, что им кажется важным, все разно, важно это или нет; людям кажется, что важно, вот и весь фокус. Да если бы мы по-настоящему поняли, что нас ждёт, обдумали бы все со всех сторон, то взяли бы паровой молот, расшибли свой городишко в лепёшку и сказали: «Проезжайте!», а не заставляли бы других прокладывать ту проклятущую дорогу через клеверное поле. Сейчас Оук Лейн умирает тяжко, как на верёвке у мясника, а следовало бы разом сбросить все в пропасть. Но, правда… — Он закурил трубку и выпускал густые клубы дыма — только так он и мог искать и прошлые ошибки, и теперешние откровения. — Раз уж мы люди, то поступить иначе мы, наверное, не могли…

Они слышали, как часы над аптекой пробили одиннадцать, потом часы над клубом — половину двенадцатого, а в двенадцать они лежали в тёмной спальне, и потолок над ними пучился от раздумий.

— Выпускной вечер…

— Что-что?

— Фрэнк-парикмахер так сказал, и в самую точку. Вся эта неделя словно последние дни в школе когда-то давно. Я же помню, как это было, как я боялся, чуть не плакал и клялся себе, что прочувствую каждую минуточку, какая мне осталась до аттестата, — ведь один бог знает, что нас ждёт назавтра. Безработица. Кризис. Война. А потом пришло это завтра, час настал, а я все живой, слава богу, целёхонек, и все начинается сызнова, игра продолжается — и, черт меня побери, получается, что все к лучшему. Так что сегодня и вправду ещё один выпускной вечер. Фрэнк так сказал, и уж если кто сомневается, только не я…

— Ты слышишь? — спросила жена немало времени спустя. — Слышишь?..

Там, в ночи, через их городок текла река, металлическая река — она уже стихла немного, но всё равно набегала и убегала волнами, неся с собой древние ароматы приливов и отливов, и непроглядных нефтяных морей. По потолку над их утлой кроватью мелькали блестящие отсветы, как будто кораблики плыли вверх-вниз по течению, глаза постепенно закрылись, дыхание слилось с размеренным ритмом этих приливов и отливов… И Чарли с женой уснули.

Когда в комнату проник первый утренний луч, вторая половина кровати оказалась пуста.

Клара села, слегка испугавшись.

Не в привычках Чарли было уходить из дому в такую рань.

Потом её испугало ещё и кое-что другое. Она сидела, вслушиваясь и не понимая, что же это её вдруг бросило в дрожь, но, прежде чем она успела понять, послышались шаги.

Она услышала шаги издали, но немало времени минуло, прежде чем они приблизились, поднялись по ступенькам и вошли в дом. Потом — тишина. Она догадалась, что Чарли просто стоит в гостиной, и окликнула:

— Чарли! Ты где был?

Он вошёл в спальню, освещённую слабыми лучами зари, и сел рядом с ней на кровати, обдумывая ответ: где же он был и что там делал?

— Прошёл примерно около мили вдоль берега и обратно. В общем, до самых брёвен, где начало нового шоссе. Рассудил, что ничего другого мне не остаётся и надо принять хоть какое-то участие…

— Новая дорога открыта?

— Открыта и работает. Разве не замечаешь?..

— Действительно… — Она снова тихо приподнялась в постели, склонив голову и прикрыв на мгновение глаза, чтобы лучше слышать. — Вот оно что! Вот отчего мне не по себе. Старая дорога! Она же действительно умерла…

Они прислушались к тишине за домом: старое шоссе опустело и высохло, как речное дно, когда наступает сезон, но только этому лету не будет конца, оно продлится вечно. За ночь река передвинулась в новые берега, переменила русло. Теперь было слышно лишь, как шумят на ветру деревья, да ещё было слышно птиц, которые завели свои приветственные песни перед тем, как солнцу подняться из-за гор…

— Не шевелись!..

Они снова прислушались.

И точно — там вдали, в двухстах пятидесяти, а может в трёхстах ярдах за лугом, ближе к морю, раздавался тот же знакомый издавна, но теперь приглушённый звук: река переменила русло, но не перестала течь, не перестала струиться и никогда не перестанет — через привольные земли на север и сквозь приумолкший рассвет на юг. А ещё дальше, ещё тише — голос настоящей воды, голос моря, которое будто притянуло их реку поближе к своему берегу…

Чарли Мур и его жена посидели минуту-другую не двигаясь, вслушиваясь в неясное бормотанье реки, непрерывно несущейся через поля.

— Фред Фергюссон пришёл туда ещё затемно, — сказал Чарли, и по тону его было понятно, что он уже припоминает прошлое. — Толпа народу. Чиновники из шоссейного управления и всё такое. Как навалились! Фред, так он сразу подскочил и ухватился за бревно. А я за другой конец. Вместе подняли и потащили с дороги. А после отошли на обочину… Чтобы не мешать машинам

Content

Рей Брэдбери
Встретимся над рекой