Алексей Кузнецов

Суд идет. О судебных процессах прошлого: от античности до новейшей истории

© Кузнецов А., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Предисловие

«Не судите, да не судимы будете!» – сказано отдельным людям, но не государству. Одно из принципиальных отличий человека от других живых существ – способность (и потребность!) создавать нормы поведения, стоящие над инстинктами и во многом противоречащие им. Еще в догосударственную эпоху складывались у наших предков правовые традиции, нормы обычного права, регулирующие личные и имущественные отношения, охранявшие жизнь и здоровье, религиозные верования. Соответственно, возникали и обычаи применения этих норм, решался вопрос о том, кто должен их применять и истолковывать.

Шло время, государство создавало все более сложные законы, развивались теоретические представления о праве. Усложнялось и судопроизводство: появлялись специальные чиновники – судьи, система судебных органов становилась более разветвленной, процессуальное право выделилось в самостоятельную отрасль законодательства, возникали апелляционные и кассационные инстанции. Суд становился все более торжественным, он решал теперь не только задачу восстановления справедливости (или, если угодно, государственного диктата) в конкретных случаях, но и сам понемногу начинал творить право.

Автор книги не ставил себе цели проследить эти процессы – слишком уж сложная это задача, буквально неподъемная. Книга родилась из популярных передач цикла «Не так», которые журналисты радиостанции «Эхо Москвы» Сергей Бунтман и Алексей Кузнецов ведут уже пятый год. Здесь подобраны темы, вызвавшие в свое время наибольший интерес слушателей. В главах, которые вам предстоит прочесть, рассказывается о людях – подчас незаурядных, порой обыкновенных – по обе стороны судейского стола, о судебных реформах, о разных подходах к правосудию. Вы познакомитесь с судом афинской гелиэи и средневековым церковным процессом, с трибуналом Французской революции и инквизиционным процессом дореформенного суда Российской империи, с деятелями Судебной реформы 1864 года и судьями Суда Королевской скамьи Великобритании. Где-то будет более подробно рассказано о самом преступлении, где-то – о судебном процессе, иногда независимом и справедливом, иногда – предвзятом, с заранее предрешенным финалом.

Среди фигурантов судебных дел нам встретятся и маленькие люди – русские и удмуртские крестьяне, приказчик Бейлис, иммигранты Сакко и Ванцетти, американский школьный учитель и британские матросы, и деятели заметные – французский маршал и советский генерал, великий философ и знаменитая балерина. Человек равно нуждается в правосудии и равно имеет на это право, независимо от того, родился он в особняке или убогой крестьянской хижине.

Эта книга – не для юристов, вряд ли они найдут в ней что-то для себя новое. Наша задача в том, чтобы поддержать читательский интерес к одному из важнейших видов человеческой деятельности – установлению Справедливости.

1. «…Тот выше людского суда» (Процесс Сократа, Афины, 399 год до н. э.)

Почти две с половиной тысячи лет назад, в 399 году до н. э., Афины переживали далеко не лучший период своей истории. Совсем недавно закончилась изнурительная Пелопоннесская война, которую Афины и их союзники с треском проиграли объединению южногреческих полисов во главе со Спартой; прямым итогом поражения стало установление правления спартанских марионеток – Тридцати тиранов. Тираны после недолгого, но кровавого правления были свергнуты, но это не решило главных проблем – бедности и, как следствие, высокого уровня социальной напряженности. Вопрос «Кто виноват?» занимал умы афинян ничуть не меньше, чем «Что делать?»

Тридцать тиранов были правителями, поставленными в Афинах спартанским военачальником Лисандром. Они правили очень жестоко и в течение менее чем одного года казнили около полутора тысяч афинян. Однако вскоре их при поддержке союзных Фив сверг полководец Фрасибул. Большинство из тридцати были убиты в течение года после лишения власти.

Как показывает история человечества, в подобных случаях обычной реакцией общества становится поиск «пятой колонны», развращающей умы, в первую очередь – неокрепшие юношеские. Не стали исключением и Афины начала IV века до н. э.

«ПРЕДЛАГАЕТСЯ СМЕРТНАЯ КАЗНЬ»

Весной указанного года в присутствии свидетелей драматург по имени Мелет вручил архонту басилевсу, выборному должностному лицу, занимавшемуся вопросами культа, восковую дощечку, содержавшую обвинения против философа Сократа. Основными были два: во-первых, Сократ обвинялся в неуважении к установленным богам и сотворении собственных, во-вторых – во внушении молодежи ложных истин и представлений. «Это обвинение составил и, подтвердив присягой, подал Мелет, сын Мелета из дема Питтос, против Сократа, сына Софрониска из дема Алопеки: Сократ повинен в отрицании богов, признанных городом, и во введении новых божественных существ; повинен он и в совращении молодежи. Предлагается смертная казнь».

Мотивы Мелета достаточно очевидны: в высшей степени амбициозный молодой сочинитель, чьи трагедии ни разу не были отмечены ни публикой, ни критикой, стремился к славе любой ценой. Вполне вероятно, что к Сократу он имел личную неприязнь: зная ехидный характер философа, нетрудно предположить, что Сократ комментировал «творческие удачи» Мелета совершенно определенным образом. По крайней мере, на суде обвиняемый главного обвинителя не особенно щадил: «По-моему, афиняне, он – большой наглец и озорник и подал на меня эту жалобу просто по наглости и невоздержанности, да еще по молодости лет». Аналогичный мотив двигал, скорее всего, и вторым обвинителем по имени Ликон – также честолюбивым графоманом, разве что уже не первой молодости и искавшим славы не на театральных подмостках, а в публичных выступлениях. Однако всем было очевидно, что Мелет и Ликон – лишь завеса, призванная прикрыть истинного инициатора и дирижера обвинения. Им был Анит, богатый торговец кожами, один из влиятельных афинских политиков. Незадолго до суда над Сократом он сыграл важную роль в свержении режима Тридцати тиранов. Кожевенник и философ были хорошо знакомы, не раз публично спорили. Сегодня мы назвали бы Анита «государственником», горячим сторонником традиционных афинских ценностей, крайне настороженно относящимся к сократовской идее индивидуальной свободы. Афиняне шептались, что у Анита имелись также личные причины ненавидеть Сократа: якобы его собственный сын после знакомства с учением философа стал пренебрежительно относиться к отцу и его образу жизни и занятиям…

Процесс Сократа (современная литография)

Государственного обвинения в Афинах не существовало. Обвинение мог выдвинуть любой полноправный гражданин, который при этом давал клятву в том, что говорит правду. В задачу архонта басилевса входило установить, имеет ли обвинение под собой какие-либо основания, и передать дело на рассмотрение суда.

САМЫЙ ДЕМОКРАТИЧНЫЙ СУД В МИРЕ

Еще в VI веке до н. э. великий реформатор Солон ввел в государственное устройство афинского полиса широкое демократическое начало. Одним из наиболее ярких его проявлений стала гелиэя – суд, состоящий из шести тысяч выборных судей (пять тысяч были действующими, тысяча – запасными). Судьей мог быть любой свободный житель Афин старше тридцати лет. За свою деятельность судьи получали небольшую плату. Для рассмотрения конкретного дела собиралась многочисленная коллегия: так, незначительные гражданские иски рассматривались составами из двухсот одного судьи, для уголовных дел требовалось еще более представительное собрание. Решение принималось тайным голосованием. Во избежание подкупа состав судей определялся жребием непосредственно перед началом процесса. Время, отведенное на рассмотрение дела, строго фиксировалось при помощи специального водяного устройства; судебная сессия продолжалась в течение светового дня (Сократа судили зимой, и длительность процесса определили в девять с половиной часов).

Каждый человек, избранный членом суда – гелиастом, – приносил торжественную присягу: «Я буду подавать голос сообразно законам и постановлениям афинского народа и Совета пятисот. Когда закон будет безмолвствовать, я буду голосовать, следуя своей совести, без пристрастия и без ненависти. Я буду подавать голос только по тем пунктам, которые составят предмет преследования. Я буду слушать истца и ответчика с одинаковой благосклонностью. Я клянусь в этом Зевсом, Аполлоном и Деметрой. Если я сдержу мою клятву, пусть на мою долю выпадет много благ! Если я нарушу ее, пусть я погибну со всем своим родом».

КОЩУННИК И РАСТЛИТЕЛЬ ЮНОШЕСТВА

Имели ли обвинения, выдвинутые против Сократа, под собой какие-либо основания? Несомненно. Взаимоотношения философа с традиционным пантеоном олимпийских богов были, мягко говоря, неоднозначными. Сегодня нам трудно обоснованно судить о воззрениях мудреца на религию (от Сократа не осталось ни одной собственноручно написанной строчки, о его учении мы знаем только по рассказам учеников – в первую очередь Платона и Ксенофонта – и отзывам недоброжелателей, например, великого драматурга Аристофана), но ясно одно: представления Сократа о божественном начале расходились с общепринятыми. По сути он, вполне возможно, и не покушался на религиозные устои (по крайней мере, в суде он будет отстаивать именно этот тезис). Однако малограмотным в большинстве своем гелиастам в ходе судебных прений стало очевидно, что у Сократа имеется собственный взгляд на некие общеизвестные понятия – а это, по их представлениям, было крайне предосудительно. Ведь всего за тридцать пять лет до процесса над Сократом за одно предположение, что солнце – не божество, а раскаленный камень, философа Анаксагора приговорили к смерти, и только заступничество всесильного на тот момент Перикла спасло ему жизнь.

Еще более серьезным представлялся афинянам пункт о развращении юных умов. Обвинители напомнили горожанам, что учениками Сократа в свое время были три ненавистных им человека: предатель Алкивиад, великий полководец, перешедший на службу к спартанцам, фактический лидер проспартанских Тридцати тиранов Критий и его помощник Харикл. Многие соглашались с мнением, что это неспроста и что учитель несет ответственность за последующее поведение своих учеников, даже если он и не склонял их к предательству интересов родного города напрямую. Кроме того, многих судей – людей зрелого возраста, – по-видимому, вообще раздражала популярность Сократа у молодежи: его явно считали ответственным за то, что двадцатилетние балбесы дерзят и не уважают старших.

Помимо двух основных обвинений досталось Сократу и за его далеко не восторженные отзывы о великих литераторах прошлого, Гомере и Гесиоде. В период шатаний и «брожения умов» многим жителям Афин их творчество представлялось необходимой «скрепой», а Сократ не раз отзывался о нем скептически. Наконец, обвинители упомянули и отсутствие у Сократа общественной позиции, выразившееся в том, что он всегда избегал выборных должностей.

«Сократ нас не уважает, – как бы говорили обвинители, – ему не дорого то, что дорого нам, он ерничает и глумится над тем, что свято для каждого истинного афинянина! И это в то время, когда мы – в кольце врагов!»

СОЮЗНИК ОБВИНЕНИЯ

Нельзя не заметить, что сам Сократ приложил немалые усилия к тому, чтобы утвердить судей в этом мнении. Вопреки устойчивой традиции, он не привел в суд плачущих жену и детей, которые должны были разжалобить судей. Вместо того чтобы признавать себя виновным в отдельных грехах и каяться, он произнес сложную, полную философских рассуждений и довольно высокомерных поучений речь, что тоже не могло не раздражать крестьян и ремесленников на судейских скамьях: «Не шумите, мужи-афиняне, исполните мою просьбу – не шуметь по поводу того, что я говорю, а слушать; слушать вам будет полезно, как я думаю». Наконец, уже признанный виновным (суд голосовал дважды: первый раз по вердикту о виновности или невиновности, второй раз – по вопросу о конкретном приговоре), он попросил в качестве наказания бесплатный обед в Пританее, круглом здании на главной площади Афин, что считалось весьма почетным.

Трудно сказать, чего добивался таким образом семидесятилетний философ. Скорее всего, он не пожелал «прогнуться», – при том что суд первоначально не был настроен слишком уж кровожадно. Но уступать обстоятельствам – покаяться, «оказать людя́м уважение» и отделаться малой кровью, парой часов позора, – это было не для Сократа. Ведь он столько лет учил юношей внутренней свободе, чувству собственного достоинства, ироничному отношению к авторитетам и табу. «…Я могу вам сказать, афиняне: послушаетесь вы Анита или нет, отпустите меня или нет, – поступать иначе, чем я поступаю, я не буду, даже если бы мне предстояло умирать много раз».

Приговор гелиэи – смертная казнь – был вынесен подавляющим большинством голосов, триста шестьдесят против ста сорока одного. Интересно, что за него проголосовали около сотни судей, в первом туре высказавшихся за невиновность мудреца…

«ТИШЕ, СДЕРЖИТЕ СЕБЯ!..»

Сократу еще почти месяц пришлось дожидаться смерти: в Афинах смертные приговоры не приводились в исполнение в период, когда на остров Делос к храму Аполлона отправлялась праздничная делегация. За три дня до ее возвращения один из почитателей философа, Критон, предложил ему побег в плодородную Фессалию, где знаменитого афинянина готовы были принять и спрятать. Вполне вероятно, это устроило бы и большинство жителей Афин: многие из них уже пришли в себя и полагали, что суд погорячился.

Сократ категорически отказался. Он не считал вынесенный ему приговор справедливым, но полагал недостойным настоящего гражданина нарушать закон. Ведь он сам любил повторять: «Кто добродетелен, тот выше людского суда». Кроме того, истинный философ должен относиться к смерти спокойно, ведь она ему неведома, и значит, грех считать ее злом.

Раньше, вослед Платону, принято было считать, что Сократа отравили цикутой. Однако современные историки и врачи пришли к выводу, что, скорее всего, это был болиголов пятнистый (Conīum maculātum), ядовитые свойства которого были хорошо известны грекам.

Он выпил приготовленную для него чашу с ядом и продолжил беседовать с друзьями и учениками. Некоторые из них плакали, и Сократ обратился к ним со словами: «Ну что вы, что вы, чудаки! Я для того главным образом и отослал отсюда женщин, чтобы они не устроили подобного бесчинства, – ведь меня учили, что умирать до́лжно в благоговейном молчании. Тише, сдержите себя!» Последней фразой Сократа была просьба не забыть принести в дар богу врачевания Асклепию петуха – похоже, смерть он воспринял как исцеление…

2. История с бородой (Процесс маршала Жиля де Рэ, Франция, 1440 год)

«Всех тех, кто сии послания увидит, мы, Жан, с Божьего соизволения и по милости Святого Апостольского Престола епископ Нантский, благословляем именем Господа нашего и просим доверять посланиям сим.

Настоящими посланиями да уведомим, что, посещая приход св. Марии в Нанте, где Жиль де Рэ нижеупомянутый часто бывает в доме, обыкновенно называющемся Ла-Сюз, ибо он прихожанин помянутой церкви, и посещая иные приходские церкви, ниже указанные, столкнулись мы вначале со многими слухами, а вслед за тем с жалобами и заявлениями немалого числа людей добрых и благоразумных… показания коих подтверждены были… свидетелями… и иными осмотрительными, благоразумными людьми, не вызывающими подозрения.

Посещая по долгу нашему эти самые церкви (к приходам которых принадлежали свидетели. – А.К.), мы кропотливо их обследовали и из показаний, между прочим, с достоверностью убедились, что дворянин, мессир Жиль де Рэ, рыцарь, сеньор помянутой местности и барон, наш подданный и нам подсудный, вместе с некоторыми из своих сообщников зарезал, лишил жизни и истребил бесстыднейшим образом множество невинных отроков, что он предавался с этими детьми противоестественному сладострастию и греху содомскому, часто совершал ужасные заклинания демонов, приносил им жертвы, заключал с ними договоры и совершил иные тяжкие преступления, что нам подсудны; и мы узнали из расследования посланников наших и доверенных лиц, что помянутый Жиль содеял и совершил вышеуказанные преступления и иные учинил оргии как в нашей епархии, так и во многих иных областях, к ней относящихся.

По поводу каковых проступков помянутый Жиль де Рэ был обвинен и поныне обвиняется людьми серьезными и благонадежными. Дабы предотвратить всяческие сомнения по этому поводу, составили мы настоящие послания и скрепили их своею печатью.

Составлено в Нанте, 29 июля 1440 года».

БОГАЧ, КНИЖНИК, ВОИН

Так начиналась заключительная часть довольно короткой – 36 лет, – но весьма богатой событиями жизни Жиля де Монморанси-Лаваля, барона де Рэ, графа де Бриен, сеньора д’Ингран и де Шанту, потомка старинных и влиятельных родов, маршала Франции, одного из вернейших сподвижников Орлеанской девы Жанны д’Арк.

Вопрос о полководческих дарованиях самой Орлеанской девы остается дискуссионным, но большинство современных исследователей склоняются к тому, что в тех событиях она преимущественно играла роль символа борьбы за правое дело, а вот непосредственно военными аспектами занимались ее помощники, среди которых одним из самых ярких и был опальный впоследствии маршал.

Он был богат. Правда, злые языки утверждали, что значительная часть его огромного состояния за последние годы перекочевала в карманы тех, кто торгует свинцом, ртутью, бромом, акульими зубами и другими материалами, совершенно необходимыми для получения философского камня, а также к помощникам-алхимикам, которых у барона де Рэ за последние пять лет сменилось трое.

Он был образован. В эпоху, когда многие знатные люди не вполне твердо писали свое имя, он знал несколько языков, много читал, владел прекрасной библиотекой, на пополнение которой тратил большие средства.

Он был дерзок. Женился на двоюродной сестре, что не одобрялось церковью, тайно венчался, а затем выпросил у Папы прощение. Женитьба значительно увеличила его владения и упрочила знатность – благодаря браку он стал свойственником дофина, будущего короля Карла VII.

Он был смел и искусен в военном деле, что неудивительно – ведь он был внучатым племянником великого Бертрана Дюгеклена, «грозы англичан». Поверив, насколько мы можем судить, без особых колебаний в миссию Жанны д’Арк, он стал одним из самых эффективных командиров ее войска, сыграв значительную роль в снятии осады с Орлеана и в сокрушительном разгроме англичан при Пате. В Реймсе после коронации Карла VII двадцатипятилетний полководец стал маршалом Франции и получил право добавить в свой герб знаки, свидетельствовавшие об особой королевской милости: «…бесчисленные цветы лилий (des fleurs de lys sans nombre) на лазурном поле». После пленения Орлеанской девы именно Жиль де Рэ предпринимал наиболее последовательные попытки освободить ее, возглавив наступление на Руан, где шло судилище. Он опоздал – Жанну казнили…

Портрет Жиля де Рэ (Гуль де Наваль, 1835)

…Или не казнили. Существует несколько версий спасения Жанны. По крайней мере, одна из женщин, выдававших себя за спасшуюся Деву, Жанна дез Армуаз, была признана «настоящей» немалым количеством людей, знавших Жанну д’Арк лично. По слухам, с дез Армуаз встречался и Жиль де Рэ. Подтвердить или опровергнуть это невозможно.

ЗА СТРОКОЙ ОБВИНЕНИЯ…

Вероятно, это сочетание качеств и привело маршала на скамью подсудимых. Его богатство не могло не вызывать недобрых чувств у его сеньора, герцога Бретонского. Суд был еще в разгаре, а тот уже повелел поменять межевые знаки на границах владений барона с тем, чтобы земли «колдуна, убийцы и распутника» отошли сыну герцога. Его дерзость вызвала враждебное отношение многим ему обязанного короля: во-первых, Жиль де Рэ почтительно просил вернуть ему немалые средства, затраченные на то, чтобы привести дофина в Реймс, а во-вторых, он подозрительно радушно принимал в своем замке сына Карла, будущего Людовика XI, интриговавшего против отца (о чем пребывавший в добровольном затворничестве маршал, видимо, не знал). Его образованность и склонность к наукам не могли не создать ему репутацию чернокнижника. А тут еще дети в окрестностях замка пропадают…

Надо заметить, что во Франции в те времена ежегодно пропадали, по оценкам историков, примерно двадцать тысяч детей. Большинство из них убегали из дома в поисках лучшей жизни и приключений, многие становились жертвами семейного насилия или добычей грабителей, когда ходили собирать милостыню. Кого-то похищали с целью продажи в бордели – именно там за два с лишним века до описываемых событий оказалась немалая часть участников «крестового похода детей», добравшихся до Италии, но так и не дождавшихся, что море расступится перед ними. В момент, когда было выдвинуто первое обвинение против барона де Рэ, в распоряжении епископа Нантского имелось только одно заявление от родителей пропавшего ребенка, которое косвенно указывало на баронский замок как место пропажи. Однако затем подобные жалобы посыпались пачками, что неудивительно – родители исчезнувших мальчиков и девочек, помимо прочих соображений, рассчитывали на компенсацию.

Впрочем, алхимией маршал, несомненно, занимался. Об этом свидетельствует хотя бы то, что в замке у него несколько лет жили и работали Жан де Силле и Франческо Прелати. Кроме того, в принадлежащих де Рэ помещениях было обнаружено алхимическое оборудование, да и сам обвиняемый в самом начале процесса, еще до пыток и отлучения, признался в чтении одного алхимического сочинения, разговорах на алхимические темы и постановке опытов. Само по себе это тянуло на церковное покаяние. Но обвиняли-то маршала в связях с дьяволом, убийстве детей и ужасающем разврате…

ТРИ ЖАНА ПРОТИВ ЖИЛЯ

Главные пункты обвинения были подсудны разным судам. Все, что касалось связи с дьяволом и прочего чернокнижничества, подлежало ведению инквизитора Бретани Жана Блуэна. Содомский грех и прочие извращения находились в юрисдикции епископального суда епископа Нантского Жана де Малеструа. Наконец, убийства подлежали сеньориальному светскому суду, находившемуся в ведении герцога Бретонского Жана V. Сочетание трех юрисдикций и трех процессуальных моделей было чрезвычайно удобным для достижения конечной цели: сеньориальный суд не мог применять пытку, а инквизитор – мог, церковный суд не мог казнить раскаявшегося грешника, а светский мог казнить убийцу независимо от раскаяния. Что и было исполнено.

Под содомским грехом в раннем Средневековье понимались любые формы сексуальности, не могущие привести к зачатию. Однако ко времени суда над маршалом (вероятно, под влиянием процесса тамплиеров) это понимание сузилось до мужеложества.

Обвинения были выдвинуты не только против маршала, но и против его подручных, якобы помогавших ему в занятиях колдовством и поставлявших ему детей. Они – кто под пыткой, кто без нее – дали необходимые показания. Помимо них были допрошены сотни свидетелей (особо интересующихся отсылаем к второй части книги: Батай, Жорж. Процесс Жиля де Рэ. / Пер. И. Болдырева. Тверь, Kolonna Publications, 2008, – где приведены судебные протоколы, переведенные с латыни философом, писателем и переводчиком Пьером Клоссовски). Сам Жиль де Рэ поначалу категорически открещивался от связей с дьяволом, извращений и убийств, но, будучи подвергнут пытке, все признал и просил о прощении. Что, разумеется, не помешало праведным судьям приговорить его к смерти.

Жиль де Рэ был казнен 26 октября 1440 года в Нанте. «И после того… опустился он на колени, сложив на груди руки и прося прощения у Господа и умоляя не судить о нем по проступкам его, а явить милосердие, коему он себя вверяет, а народу говоря, что он брат их и христианин, и прося народ сей, а также и тех из них, чьих детей он загубил, молиться за него Господу нашему, исполнившись пылкой к Нему любви, и просил у всех простить его от чистого сердца и заступиться за него перед Богом, как если бы они за себя просили. И, вверяя судьбу свою в руки св. Иакова, к коему всегда имел особое расположение, а также св. Михаила, просил в сей час, когда великую надобность имеет, помочь ему облегчить душу свою и молить Бога за него, невзирая на то, что он не был им послушен, как подобало бы. Он просил также, чтобы в момент, когда душа его отлетит из тела, св. Михаил принял ее и представил пред Богом, коего молил он принять ее с милостию и не наказывать ее за провинности его».

ПЯТЬ С ПОЛОВИНОЙ СТОЛЕТИЙ СПУСТЯ…

В XV веке в ходе расследования прилагались значительные усилия к тому, чтобы найти останки жертв – ведь маршал под пыткой признался аж в восьмистах убийствах, хотя судьи милостиво «скостили» это число до ста пятидесяти. Усилия успехом не увенчались. Тогда слуги признались, что по приказу своего господина уничтожили все следы…

Современная криминалистика скептически относится к возможности быстро и бесследно избавиться от останков полутора сотен людей. Археологи перерыли все, что можно, в замке Тиффож (живописные развалины замка неплохо сохранились до наших дней), но нашли только скелеты двух взрослых людей, вряд ли имеющих отношение к тем событиям.

Полемика о виновности Жиля де Рэ обострилась в ХХ веке. В 1992 году по инициативе адвоката и масона Жан-Ива Го-Бриссоньера и писателя Жилбера Пруто состоялся общественный «пересмотр» процесса 1440 года. Жиль де Рэ был оправдан. Юридического значения это решение не имеет, однако аргументы защиты позволяют нам усомниться в выводах судей XV века. Что мы, пожалуй, и сделаем…

К ВОПРОСУ О ЦВЕТЕ БОРОДЫ

Широко известно, что история Жиля де Рэ легла в основу знаменитой сказки Шарля Перро «Синяя борода». Правда, Синяя борода убивал чрезмерно любопытных жен, а маршал, у которого была всего одна жена, – ни в чем не повинных детей, но народное сознание способно и не на такие перемены обстоятельств. Однако в хронологии формирования этой связи есть основания усомниться. Исследователи нашли бретонские варианты сказки (сюжет ее, кстати, был общеевропейским – известны германские и итальянские вариации), которые гораздо старше незадачливого алхимика-любителя и восходят, по-видимому, к легенде о Кономоре Проклятом, короле Думнонии, королевства бриттов на территории современных графств Корнуолл и Девон, – тот якобы убил четырех жен, причем четвертая незадолго до гибели обнаружила тела трех предыдущих.

По всей вероятности, страшная история о массовом детоубийстве в XV веке побудила народ «актуализировать» сказку, добавив в нее легенду о том, как дьявол сделал бороду Жиля де Рэ синей в знак того, что тот теперь в его власти. А вообще-то борода у барона была темно-русой…

3. Дело – табак (Судное дело о табаке, кореньях и травах, Русское царство, 1680 год)

Большинство судебных дел XVII века нам сегодня недоступны, так как не сохранились в архивах, да и далеко не во всех случаях велись подробные записи. Те же документы, что дожили до наших дней, предсказуемо не могут не поражать воображение архаичным языком и непривычными нам законами и обычаями. Но вот что удивительно: нередко они привлекают внимание схожестью происходившего с нынешними реалиями. Как будто не было трех с лишним столетий!

«…ПРИБРЕЛ Я, СИРОТА ТВОЙ, НА БЕЛООЗЕРО…»

«Царю государю и Великому князю Федору Алексеевичу, Всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцу, бьет челом сирота твой Белозерского уезда Заозерского стану волости Липина Борку Иванов крестьянина Елизарьева сына Коротнева, деревни Дорины Якушко Феоктистов. В нынешнем, Государь, в 188-го году марта в 18 день (7188 год от Сотворения Мира по старому летоисчислению, или 1680-й по петровскому. – А.К.) прибрел я, сирота твой, на Белоозеро с Новозерской ярманки, и, будучи на Белоозере, пил на кружечном дворе, и, напився пьян, лежал пьян на кружечном дворе беспамятно, и в то число положил мне в зеп табаку нетертого неведомо кто; и того же числа, Государь, противо словесного извету иноземца новокрещеного Зинки Лаврентьева тот подкинутый табак у меня, сироты твоего, у пьяного вынел, и приведен я, сирота твой, с тем табаком пьяный в приказную избу и расспрашиван, и посажен в приказную избу за решетку, и сидя за решеткой, помираю голодной смертью. Милосердый Государь Царь и Великий князь Федор Алексеевич, Всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец! Пожалуй меня, сироту своего, вели, Государь, по тому делу свой Великого Государя милостивый указ учинить и меня, сироту своего, из-за решетки свободить, чтобы сидя мне, сироте твоему, за решеткою, голодной смертью не умереть. Царь Государь, смилуйся, пожалуй».

Зепь (ниж. перм.) – карман, мошна; сумка, котомка; карман-лакомка, привесный; калита; пазуха (В. И. Даль).

Эта челобитная, или, как тогда говорили, «слезница», была записана грамотным посадским человеком со слов содержащегося под стражей в Белозерском уезде Великого княжества Московского крепостного Якова Феоктистова, принадлежащего служилому человеку Ивану Елизарьевичу Коротневу. Всего по указанному делу проходили пять человек: сам Яков, или Якушка, обвиненный в хранении табака; пытавшиеся в пьяном виде отбить его при аресте земляки Иудка Григорьев и Фочка Федотов с сыном Федькой; а также прихваченный за компанию крепостной того же Коротнева Игнашка Васильев, у которого были обнаружены в нательном мешочке подозрительные «корешишко и травишки». Обвинителем честно́й компании выступил некий Зинка (Зиновий) Лаврентьев, которого различные документы дела именуют когда иноземцем, а когда – приставом, то есть, выражаясь современным языком, полицейским чиновником. Судя по упоминанию обвиняемым Якушкой «новокрещенности» Зинки, тот прибыл из католической или протестантской страны (неправославных христиан, желающих принять русское подданство, тогда «перекрещивали»), а фамилия-отчество Лаврентьев, т. е. «сын Лавра», и отсутствие каких-либо упоминаний о языковом барьере наводит на мысль о его этническом русском происхождении – скорее всего, Зинка переселился из Великого княжества Литовского, входившего в состав Речи Посполитой. Помимо него в деле упоминаются также его «товарищи» Афонька Пинаев и Ивашка Спирин, то есть «операцию» проводила целая полицейская группа.

«В приказной избе» (С.Иванов, 1907)

СУД ДА ДЕЛО

Разбор дела, как и положено, осуществлял в приказной избе (местной администрации) назначенный царем и Боярской Думой воевода. В описываемое время эту должность в Белозерском уезде отправлял Илья Дмитриевич Загряжский, принадлежавший к хорошо известной фамилии, представители которой уже несколько поколений верно служили московским царям (так, например, его отец Дмитрий Иванович был в свое время можайским воеводой).

Приказные избы в России XVII – начала XVIII веков – органы местной государственной власти при городовых воеводах. Находились в центрах уездов. Руководствовались законодательными актами и царскими указами. Исполняли поручения воевод, вели делопроизводство; фиксировали сбор налогов, хранили именные списки служилых людей, материалы воеводского судопроизводства, описи казенного городского имущества и пр.; надзирали за деятельностью выборных должностных лиц (таможенного, кабацкого голов и др.) и органов местного самоуправления.

В случае с «корешишком и травишками» следствие разобралось быстро: для освидетельствования подозрительных объектов был вызван сведущий человек из местных, который дал заключение, что «корешишко де именуется девятины, от сердечныя скорби держат, а травишко де держат от гнетишныя скорби (по-видимому, тоски. – А.К.), а лихого де в том корнишке и в травишке ничего нет». Это подтверждало показания самого Игнашки Васильева, утверждавшего, что он носил с собой девясильный корень и собранную в огороде траву, названия которой он не знает. Это, впрочем, не уберегло подследственного от наказания батогами, «чтоб впредь неповадно было коренья и травы носить». Обвинение же против Якушки Феоктистова представлялось неизмеримо более серьезным – ведь ему вменяли не какие-то сомнительные «травишки», а зелье вполне определенное; во всех смыслах слова дело его было – табак.

Девясил, или желтый цвет (лат. Inula), – род многолетних растений семейства Астровые. Обладает противовоспалительным, желчегонным, отхаркивающим и слабым мочегонным действием, замедляет перистальтику кишечника и его секреторную активность и в то же время повышает выведение желчи в двенадцатиперстную кишку, что в сочетании с антисептическим эффектом положительно сказывается при лечении органов пищеварения.

БОРЬБА С КУРЕНИЕМ, XVII ВЕК

Трудно сказать определенно, откуда именно табак попал на Русь. Наиболее вероятной представляется версия, согласно которой он пришел из Крымского ханства непосредственно или же через украинских казаков – среди них употребление табака было в XVII веке широко распространено. Например, известная народная песня о Петре Сагайдачном, ставшем гетманом где-то на рубеже XVI и XVII веков, упоминает, что тот «проміняв жінку на тютюн та люльку», то есть на табак и трубку.

Отношение властей к табаку было резко негативным. Уже во времена первого царя из династии Романовых за «питие» табака следовало суровое наказание, о чем упоминает законодательство того времени: «Да в прошлом во сто четыредесять втором году, по указу блаженныя памяти великаго государя царя и великаго князя Михаила Феодоровича всеа Русии на Москве и в городех о табаке заказ учинен крепкой под смертною казнью, чтобы нигде русские люди и иноземцы всякия табаку у себя не держали и не пили, и табаком не торговали». Это могло быть связано как с религиозными соображениями (испускающий дым уподобляется дьяволу), так и с практическими: московский пожар 1634 года, по официальной версии, был спровоцирован неосторожным обращением с курительным приспособлением. Впрочем, в первые годы царствования Алексея Михайловича, когда правительство прилагало лихорадочные усилия по изысканию новых источников пополнения казны, табак легализовали и обложили акцизом; однако уже в Соборном Уложении 1649 года борьбе с курением посвящена значительная часть XV главы. Кара предусматривалась максимальная: «Чинити наказание болшое бес пощады, под смертною казнью, и дворы их и животы имая, продавати, а денги имати в государеву казну».

Метаморфозы языка хорошо заметны в общеупотребительных глаголах: в России XVII века водку (хлебное вино) курили, то есть получали перегонкой браги, а табак пили, то есть курили. Последнее, вероятно, представляет собой прямое заимствование из тюркских языков.

При этом законодатель пытался подробно описать все возможные случаи, чтобы снабдить своих зачастую малограмотных судей единообразными алгоритмами: рассмотрены отдельно случаи покупки табака у литовцев, у русских и у находящихся на русской службе иностранцев; так же подробно расписано, что надлежит делать, если подозреваемые заявят, что табак они нашли или что им его подкинули. В последнем случае (надо думать, не таком уж редком) полагалось «их с теми людми, которые их привели ставить с очей на очи (проводить очную ставку. – А.К.) и роспрашивать. И буде дойдет до пытки, и их пытать, а [если] с пытки они на себя ничего говорить не учнут, и против того пытать тех людей, которые привели. Да буде те люди, которые привели с пытки повинятца, что тех приводных людей табаком они подкинули, и им за такое воровство, сверх пытки, чинить наказанье, бить кнутом на козле, чтоб им и иным таким впредь неповадно было так делать».

Но, как известно, одно дело закон, другое – «правоприменительная практика»…

«…ЧТОБ ВПРЕДЬ НЕПОВАДНО БЫЛО…»

Несмотря на то, что обвиняемый прямо заявил, что табак ему пьяному подкинули, никаких следов очной ставки в материалах дела мы не найдем. Опять же, предписанная пытка обвиняемого тщательно зафиксирована («было ему десять ударов»), а вот насчет «пытать тех людей, которые привели» – опять-таки ничего. Тем не менее приговор, несмотря на отсутствие «признательных показаний», был вынесен обвинительный. Практически всем обвиняемым, как и ранее Игнашке Васильеву, «биты батоги» – «чтоб впредь неповадно было допьяна беспамятно напиватца», а Фочке и сыну его Федьке сверх того еще и «крестьян отбивать и в приказной избе бесчинно кричать» (иными словами, оказывать сопротивление представителям власти и оскорблять их при исполнении служебных обязанностей). И лишь Иудка Григорьев, тоже в пьяном виде принимавший участие в «отбитии» Якушки Феоктистова, отделался подпиской о невыезде под угрозой штрафа: «Иудка Григорьев из приказной избы освобожден в дом свой, а как его, Иудку, по тому делу впредь спросят, и ему, Иудке, стать на Белоозере в приказной избе, или где Великий Государь укажет, тотчас, а буде его, Иудку, спросят, а он не станет, и на нем пеня Великого Государя, а пени что Великий Государь укажет».

Иными словами, главное обвинение – хранение табака – осталось недоказанным. В чем же смысл проведенной полицейской операции? Ключ к разгадке бесстрастно зафиксирован писцом приказной избы. Оказывается, Якушка на следствии пожаловался, что при аресте Зинка Лаврентьев сотоварищи отобрал у него «шесть алтын, да крест серебряный скусил алтына в три, да шапку денег в десять». Итого на круг – тридцать две копейки (в алтыне – три копейки, в деньге – полкопейки), а Игнашка Васильев недосчитался двадцати трех алтынов и двух денег, то есть семидесяти копеек. Больше всего сыщики поживились у Иудки Григорьева – у того было взято «семнадцать алтын, шесть сошников (металлических наконечников для сельскохозяйственных орудий. – А.К.), да сковороду, да топор, да на десять фунтов укладу (то есть заготовок из высококачественного металла. – А.К.)»; иными словами, никак не менее полутора рублей. Для прояснения масштаба цен уточним, что пуд (шестнадцать килограммов) сливочного масла стоил в то время около шестидесяти копеек, четыре пуда ржаной муки – порядка тридцати копеек, пара хороших сапог – не более пятидесяти копеек. И то сказать, с ярмарки люди шли…

Ситуация проясняется. Очевидно, действовала в 1680 году на Белоозере банда «оборотней в погонах», работавшая по проверенной схеме: идущему с ярмарки с барышами человеку, добравшемуся до кабака и там, естественно, напившемуся до беспамятства, подкидывался запрещенный табак. Доводить дело до обвинительного приговора по «хранению с целью употребления и распространения» было не обязательно: смысл «мероприятия» заключался в изъятии имущества. Если арестованный требовал свое назад, его для острастки наказывали батогами за пьянство и буйство, если же все понимал как надо – «подвешивали» на всякий случай «подпиской о невыезде». Как и в наши дни, у «оборотней» была крыша – глава местной исполнительной и судебной власти в одном лице, то есть воевода. Какая часть перепадала ему – Бог весть, но вряд ли малая.

А вы говорите – «семнадцатый век»…

4. «Я тебя породил…» (Дело царевича Алексея, Русское царство, 1718 год)

«Я принужден вашему цесарскому величеству сердечною печалию своею о некотором мне нечаянно случившемся случае в дружебно-братской конфиденции объявить, – писал в декабре 1716 года русский царь Петр германскому императору Карлу VI, – а именно о сыне своем Алексее. Перед нескольким временем, получа от нас повеление, дабы ехал к нам, дабы тем отвлечь его от непотребного жития и обхождения с непотребными людьми, прибрав несколько молодых людей, с пути того съехав, незнамо куда скрылся, что мы по се время не могли уведать, где обретается. Того ради просим вашего величества, что ежели он в ваших областях обретается тайно или явно, повелеть его к нам прислать, дабы мы его отечески исправить для его благосостояния могли…»

Так начинался предпоследний акт драмы «Отец и сын»…

СЫН

Единственный доживший до взрослого возраста ребенок Петра и Евдокии Лопухиной, царевич Алексей вырос одновременно упрямым и пугливым; сочетание не такое редкое, как может показаться. С учетом обстановки, в которой он воспитывался, шансы царевича вырасти уравновешенным и рассудительным были, прямо скажем, крайне невелики. В отечественной историографии его часто изображали идейным консерватором, убежденным противником петровских преобразований. Вряд ли это так; скорее он чисто интуитивно не принимал все, что исходило от отца. Не принимал потому, что боялся этого, в сущности, чужого человека, который разлучил Алексея с матерью и безжалостно требовал того, что для царевича в силу его личностных особенностей было невозможно – стать энергичным и деятельным администратором.

«Еще ж и сие воспомяну, какова злого нрава и упрямого ты исполнен! Ибо, сколь много за сие тебя бранивал, и не токмо бранил, но и бивал, к тому ж столько лет почитай не говорю с тобою; но ничто сие успело, ничто пользует, но все даром, все на сторону, и ничего делать не хочешь, только б дома жить и им веселиться…»

Петр I – Алексею, октябрь 1715 года.

Осенью 1715 года у Петра родился долгожданный сын от второй жены Екатерины – т. е. появился альтернативный наследник. Тон писем Петра к старшему сыну стал откровенно угрожающим: «…известен будь, что я весьма тебя наследства лишу яко уд гангренный, и не мни себе, что я сие только в устрастку пишу – воистину исполню, ибо за мое Отечество и люд живота своего не жалел и не жалею, то како могу тебя непотребного пожалеть». Ждать, какие еще меры изберет для лечения «гангренного уда» любящий отец, Алексей не стал и под благовидным предлогом выехал в Польшу, где благоразумно пропал вместе с любовницей, крепостной девкой Евфросиньей.

РОЗЫСК

Петр не сомневался, что бегство сына стало результатом заговора с участием иностранных держав. Инструктируя одного из отправленных в Европу на розыски агентов, гвардейского капитана Румянцева (отца будущего фельдмаршала), он прямо указывал: «…Ежели помогающу Богу достанут известную персону, то выведать, кто научил, ибо невозможно в два дни так изготовиться совсем к такому делу…»

Австрийские власти, спрятавшие беглецов в Неаполе, пробовали отнекиваться и делать вид, будто слыхом о них не слыхивали, но возглавлявший розыски Петр Толстой, будущий граф и предок великого писателя, сумел выследить царевича. Лестью, угрозами добиться экстрадиции, обещаниями отцовского прощения и перспективами тихой жизни с возлюбленной (Евфросинья была беременна) на родине искусный дипломат склонил Алексея к возвращению. Петр письменно гарантировал сыну безопасность: «Буде же побоишься меня, то я тебя обнадеживаю и обещаюсь Богом и судом Его, что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаешь и возвратишься».

ЛОВУШКА

По прибытии в Москву царевич торжественно отрекся от прав на престол и получил отцовское прощение. В нем, однако, имелось условие: «Понеже вчерась прощение получил на том, дабы все обстоятельства донести своего побегу и прочего тому подобного; а ежели что утаено будет, то лишен будешь живота;…ежели что укроешь и потом явно будет, на меня не пеняй: понеже вчерась пред всем народом объявлено, что за сие пардон не в пардон». В переводе на современный язык бывший наследник обязан был выдать всех сообщников; попытка укрыть кого-либо делала прощение недействительным.

«Петр I допрашивает царевича Алексея» (Н. Ге, 1871)

Трудно сказать, была ли это заранее подготовленная ловушка или же болезненно подозрительный Петр стращал сына «на всякий случай». Как бы то ни было, следствие начали немедленно, поручив вести его все тому же Толстому, которого Алексей еще со времен Неаполя боялся до обморока. Подследственный юлил, возлагал вину на окружение, пытался отделаться полуправдой, однако Толстой дело свое делал на совесть. Сеть розыска раскинули широко: допрашивали под пыткой людей из ближайшего окружения, крепко взялись за Евфросинью, специального следователя отправили в монастырь, к опальной царице Евдокии (преступных связей с сыном не выявили, но зато вскрыли ее любовную связь с отставным офицером, и уж тут Петр покуражился…). В конечном итоге заговор был «обнаружен» (больше в помыслах и на словах, чем на деле, однако действующее законодательство большой разницы не видело), царевич уличен во лжи и умолчании. Остальное было делом юридической техники.

«К цесарю царевич писал жалобы на отца многажды. Он же, царевич, сказывал мне о возмущении, что будто в Мекленбургии в войске бунт… И как услышал в курантах (газете. – А.К.), что у государя меньшой сын царевич был болен, говаривал мне также: «Вот де видишь, что Бог делает: батюшка делает свое, а Бог свое». И наследства желал прилежно».

Показания Евфросиньи, май 1718 года.

СУД

Наследников престола, пусть и бывших, на Руси еще не судили. Родственника царя могли убить по высочайшему повелению (как князя Владимира Старицкого), засадить в темницу (как брата Ивана III Андрея и его детей или царевну Софью), но судить – не судили. Петру, стремившемуся придать делу формальный ход, предстояло изобрести процедуру. Это он любил.

«Палач подбегает к осужденному двумя-тремя скачками и бьет его по спине, каждым ударом рассекая ему тело до костей. Некоторые русские палачи так ловко владеют кнутом, что могут с трех ударов убить человека до смерти».

Юст Юль, датский посланник в России в 1709–1712 годах.

13 июня 1718 года Петр I распорядился о создании особого суда. В его состав вошли духовные иерархи и сто двадцать восемь светских сановников. Судебное следствие производилось в соответствии с так называемой инквизиционной процедурой: судьи составляли «допросные листы» с вопросами, ответы подсудимого, добываемые в том числе и под пыткой, фиксировались и передавались судьям. Первая пытка (двадцать пять ударов кнутом) была применена с целью получить ответ на главный вопрос: «…хотел учинить бунт и к тем бунтовщикам приехать, и при животе отцове, и прочее, что сам показал, и своеручно написал, и пред сенатом сказал: все ль то правда, не поклепал ли и не утаил ли кого?». Царевич Алексей отвечал: «Ежели б до того дошло, и цесарь бы начал то производить в дело, как мне обещал, и вооруженною рукою доставить меня короны Российской, то б я тогда, не жалея ничего, доступал наследства, а именно: ежели б цесарь за то пожелал войск Российских в помощь себе против какого-нибудь своего неприятеля, или бы пожелал великой суммы денег, то б я все по его воле учинил, также и министрам его и генералам дал бы великие подарки. А войска его, которые бы мне он дал в помощь, чем бы доступать короны Российской, взял бы я на свое иждивение, и одним словом сказать: ничего бы не жалел, только чтобы исполнить в том свою волю». В принципе, этого было достаточно, дальше «дочищали детали». Дочищали, однако, тщательно.

Мнение судей было предсказуемым. Духовные отцы, ссылаясь на сан, от участия в решении судьбы царевича уклонились, но услужливо изложили обоснование для любого решения (про «покарать» из Ветхого завета, про «простить» – из Нового). Светские вельможи единогласно постановили «предать смерти», мудро рассудив, что от них требуется готовность как служить, так и прислуживаться (не XIX век, чай!), а решать все одно будет царь. Нет подписи лишь фельдмаршала Бориса Шереметева – то ли отказался, то ли просто отсутствовал.

ОТЕЦ

Историки по сей день спорят, чего добивался Петр всем этим действом. Передачи престола от нелюбимого сына к любимому с последующим устранением возможной «помехи»? Возможно. Действительно верил в заговор? Весьма вероятно. Однако четкая версия не выстраивается, каждый раз что-то мешает, выбивается из логики. Например, чего еще пытались добиться от Алексея допросами под пыткой в присутствии царя уже после вынесения приговора? Какой «след» искали? Или добивали и без того сломленного человека, чтобы не пришлось тащить царского сына на эшафот, позорить царство Московское?..

Официальное сообщение о смерти приговоренного накануне казни гласило: «Узнав о приговоре, царевич впал в беспамятство. Через некоторое время отчасти в себя пришел и стал паки покаяние свое приносить и прощение у отца своего пред всеми сенаторами просить, однако рассуждение такой печальной смерти столь сильно в сердце его вкоренилось, что не мог уже в прежнее состояние и упование паки в здравие свое придти и… по сообщении пречистых таинств, скончался… 1718-го года, июня 26 числа».

Позже, уже в XIX веке, было опубликовано письмо Румянцева некоему Титову с описанием убийства царевича несколькими особо близкими к Петру лицами в застенке ночью, за несколько часов до назначенной расправы. Подавляющее большинство сегодняшних специалистов считают его подделкой.

Как бы то ни было, похороны были торжественными. На них присутствовали и судьи во главе с царем – как будто хоронили не осужденного изменника и заговорщика, а царского сына, пусть и не наследника престола.

Вот и пойми их, царей…

5. «Мучительница и душегубица» (Дело Дарьи Салтыковой, Российская империя, 1762–1768 годы)

Восшествие Екатерины II на престол сопровождалось, как обычно, всплеском «надежд на просвещенное и гуманное правление». Для этого имелись основания: императрица действительно попробовала взяться за «свинцовые мерзости русской жизни». Одной из первых «ласточек» стало дело помещицы Салтыковой.

Дарья Николаевна Салтыкова была внучкой крупного чиновника петровского времени, думного дьяка Автонома Иванова, сколотившего себе немалое состояние службой в Поместном приказе, через который проходили все земельные пожалования. Своему сыну он оставил подмосковное село Троицкое (сейчас поселок Мосрентген, входящий в Новомосковский административный округ Москвы) и несколько тысяч душ крепостных, которые после его смерти перешли дочери. Дарья Николаевна вышла замуж за гвардейского офицера Глеба Салтыкова и некоторое время была вполне счастлива в браке, родив мужу двух сыновей. Однако семейное счастье продолжалось недолго: ротмистр Салтыков скоропостижно скончался, оставив двадцатипятилетнюю вдову владелицей дома в Москве, трех поместий и шестисот душ крепостных.

Дарью Николаевну с завидной регулярностью путают с ее тезкой графиней Дарьей Петровной Салтыковой, урожденной Чернышёвой, женой генерал-фельдмаршала графа И. П. Салтыкова. Портрет последней нередко предлагается в качестве изображения «мучительницы и душегубицы». На самом деле достоверных изображений Дарьи Николаевны попросту не существует.

«ДОБРОЕ НАЧАЛО – ПОЛОВИНА «ДЕЛА»

Вскоре на Салтыкову потоком пошли жалобы от ее крепостных людей, обвинявших свою владелицу в убийствах и истязаниях. Как потом установит следствие, их было не менее двадцати одной. Жалобам долгое время не давали хода – помогли родственные связи помещицы, а также щедро раздаваемые ею взятки. Только в 1762 году двум дворовым Салтыковой удастся передать жалобу Екатерине II, недавно ставшей императрицей. Для молодой правительницы изложенное в прошении оказалось прекрасной возможностью продемонстрировать приверженность идеалам законности, которую она продекларировала при вступлении на престол. В октябре 1762 года московскому отделению Юстиц-коллегии было поручено расследовать достоверность изложенного жалобщиками. Дело оказалось в производстве чиновника Степана Волкова, человека неродовитого и не подверженного «влияниям», и его помощника князя Дмитрия Цицианова.

Следствие установило следующее: «В поданном Е. И. В. оной Салтыковой от людей ее доносителей – Савелия Мартынова и Ермолая Ильина – на нее, Салтыкову, доношении показано: из них, доносителей, Ермолай Ильин был женат на трех женах, из коих помещица третью его жену убила скалкою и поленом до смерти, а при том убийстве были люди ее: Михайла Мартынов, да Петр Ульянов; которую приказала снести сверху в заднюю палату и сама [Салтыкова] за ней сошла с кормилицею Василисою и девкою Аксиньею, и в той задней палате отливали ее вином, чтоб она хотя мало промолвила; а потом послала за приходским священником Иваном Ивановым, который и пришел, но оной жены его уже живой не застал и пошел обратно, и ту его, Ильина, жену хоронить не стал; а оная помещица убитое жены его мертвое тело, ночным временем, с крестьянином Романом Ивановым и с девкою Аксиньею послала в свое село Троицкое, которые, привезя то мертвое тело, отдали старосте Ивану Михайлову, а его, Ильина, после того отвозу послала в то ж село ее схоронить и при том сказала ему:

– Ты хотя и в донос пойдешь, только ничего не сыщешь, разве хочешь, как и прежние доносители, кнутом [быть] высечен.

Он, убоясь того, что и прежде того по разным убийствам доносители высечены кнутом и сосланы в ссылку, а другие с наказанием кнутом отданы для жесточайшего ее мучения к ней в дом, затем и не доносил. Об убитии оного Ильина жены, которую звали Аксиньею, Яковлева дочь, оною Салтыковою, в 1762 году в московской полиции и в бывшей Правительствующего Сената конторе на оную Салтыкову доносили ее ж Салтыковой люди: Мелентий Некрасов, Володимир и Иван Шавкуновы, Артемий Тарнохин и Игнатий Угрюмов, и показывали, что та женка бита ею, помещицею, самою, смертно скалкою и поленьями, от которых побои и умре скоропостижно и отвезена в село Троицкое крестьянином Романом Ивановым с девкою Аксиньею, и погребена попом Петровым, и при погребении для прощания был и муж ее Ермолай Ильин за караулом, дабы не ушел и об убийстве не объявил. А о том слышали они от оного мужа ее Ильина. А при том же показывали, что показанный Ермолай Ильин женат был на трех женах: на первой – Катерине Семеновой, на второй – Федосье Артамоновой, а на третьей – выше писанной Аксинье Яковлевой, и тех первых его двух жен она же, помещица, била разными побоями, сама, поленом и палкою, а муж их Ильин попрекал, будто бы, за нечистое мытье полов, – и с прочими людьми секал батожьем и плетьми, от которых побои и те его две жены в разные времена померли, а во сколько времени после побои, – о том не упомнят; и мертвые их тела – Катерины Семеновой погребено в Москве, у приходской церкви попом Иваном Ивановым, а Федосьи Артамоновой и Аксиньи Яковлевой – отосланы в село Троицкое с крестьянами Давыдом и Романом Ивановыми, где попом Степаном Петровым и погребены.

И по тем их показаниям, по указу из оной сенатской конторы, как об оных, так и о других, показанных в убийстве от них на оную помещицу, исследовать велено сыскному приказу, для чего из того их показания в сыскной приказ послана выписка; но в том сыскном приказе, по присылке в оный тех показателей, мая с 13-го 1762 года, до взятия того дела в Юстиц-коллегию октября по 18 число того ж году, кроме как справка с делами, от кого на оную Салтыкову были доносы и о ком именно и как решены, да из указов выписки, производства никакого не имелось…»

«Салтычиха» (иллюстрация работы В. Н. Курдюмова к энциклопедическому изданию «Великая реформа»)

Волков и Цицианов, составив список подозрительных смертей, заподозрили ее в умерщвлении ста тридцати восьми человек, из которых пятьдесят официально считались «умершими от болезней», пропали без вести семьдесят два человека, шестнадцать считались «выехавшими к мужу» или «ушедшими в бега». Эти сведения были получены следователями преимущественно из арестованных ими счетных книг, которые Салтыкова вела чрезвычайно тщательно, занося туда даже взятки должностным лицам.

ДЕЛА РАССПРОСНЫЕ

Следствие постоянно сталкивалось с тем, что допрашиваемые крестьяне не желали откровенничать. Ничего удивительного: в те годы жалобщиков обычно ждала весьма незавидная судьба даже в тех случаях, когда показания официально фиксировались. Власти возвращали крепостных владелице, где их ждали побои, а некоторых и Сибирь, куда с декабря 1760 года помещики могли ссылать своих крестьян и дворовых в обход каких-либо судебных процедур. Имелись и другие препятствия – Салтыкова активно противодействовала следствию через многочисленных знакомых в московских чиновных кругах. Осенью 1763 года, через год после начала следствия, Волков обратился в Сенат с просьбой разрешить применение в отношении подследственной пытки и в отстранении ее от управления имениями и доходами с них. Второе было «учинено» (временным управляющим назначили сенатора Сабурова), а вот в разрешении пытки Сенат отказал.

В то время пытка как следственное действие в России еще не была запрещена, но Екатерина всячески стремилась ограничить эту практику. В деле Салтыковой следователям было предписано ограничиться угрозой применения пытки, однако на подследственную это не произвело ровно никакого впечатления. Гораздо более полезным в смысле получения информации оказался «повальный обыск» – сплошной опрос жителей Троицкого и московской усадьбы Салтыковой на Сретенке. Проводили его одновременно Волков в Москве и Цицианов в Подмосковье. В общей сложности были опрошены более четырехсот пятидесяти человек, давших ценные и довольно точные сведения. К этому моменту Салтыкова уже была заключена под стражу, да и сам факт повального обыска убедил крестьян и дворовых, что за их хозяйку взялись всерьез.

Повальный обыск производился так: следователь или член суда, приехав на место, составлял список лиц, которые могли быть свидетелями. В список не вносились родственники подсудимых и люди, находящиеся у них в услужении. Подсудимые могли дать отвод избранным свидетелям. Окончательно избранных «окольных людей» вызывали на место и там допрашивали с соблюдением тех же правил, что и свидетелей. Оценка достоверности и силы их показаний также оставлялась на усмотрение суда.

В конечном итоге следователи сочли доказанными побои и пытки семидесяти пяти человек, тридцать восемь из которых, в основном женщины, погибли. Отдельным сюжетом стало дело о покушении на жизнь дворянина – молодого офицера Николая Андреевича Тютчева (деда знаменитого поэта Ф. И. Тютчева), работавшего в комитете по межеванию. В 1760 году он занимался сверкой границ земельных владений Салтыковой, сделался ее любовником, однако позже предпочел жениться на другой молодой женщине, Пелагее Денисовне Панютиной. Разгневанная Салтыкова дважды посылала дворовых заложить самодельную бомбу под московский дом, где жили Тютчев с женой, однако исполнители робели и оба раза не исполнили приказ хозяйки. Узнав о предполагаемом отъезде бывшего любовника из Москвы, мстительница организовала засаду, но кто-то из дворовых предупредил жертву анонимным письмом. Тютчев написал официальное заявление и получил охрану. Следы подготовки этого несостоявшегося покушения Волков и Цицианов искали особенно тщательно, понимая, что в глазах судей оно может оказаться преступлением не менее весомым, чем истязание десятков крепостных. Следователям удалось собрать не только свидетельские показания, но и получить документы о приобретении Салтыковой пороха и серы. В результате «злоумышление на жизнь капитана Тютчева» станет отдельным пунктом обвинения.

Карьера Николая Андреевича (1720–1797) не задалась – он дослужился лишь до чина секунд-майора, – зато его хозяйственные успехи с лихвой компенсировали служебные неудачи. Тютчев и его жена постоянно покупали землю и крестьян и успешно вели судебные тяжбы с соседями по поводу спорных участков земли. Со временем Тютчевы стали людьми весьма состоятельными – в их владении находилось две тысячи семьсот семнадцать крепостных душ.

В мае 1765 года, более чем через два с половиной года после начала, следствие было завершено, и дело передано в 6-й Департамент Правительствующего Сената (один из двух московских Департаментов).

«УКАЗ НАШЕМУ СЕНАТУ»

Трудно представить себе систему более несовершенную и запутанную, чем суд в Российской империи XVIII века, особенно до реформы Екатерины II. Во-первых, не существовало четкой системы судебных органов, что вызывало постоянные споры о подсудности конкретных дел определенному суду, которые могли тянуться годами. Во-вторых, юридическая квалификация большинства судей была чрезвычайно низкой, процветало взяточничество. В-третьих, суд опирался на формальную теорию доказательств, то есть функция суда при рассмотрении дела состояла не в оценке силы доказательств (это делал вместо него закон), а в том, чтобы убедиться в наличии строго определенного набора фактов. «Совершенными» (т. е. достаточными для вынесения приговора) доказательствами считались: а) признание подсудимого, полученное законным образом; б) письменные доказательства, признанные тем, против кого они направлены; в) согласные друг с другом показания двух надежных свидетелей, данные под присягой. При оценке показаний судья должен был ставить выше показания мужчины, чем показания женщины; духовного лица выше, чем светского; знатного – чем незнатного, ученого – чем необразованного. Показания некоторых лиц (например, клятвопреступников) не принимались во внимание. В случае если в деле отсутствовали «совершенные доказательства», обвиняемый оставался «в подозрении»: это означало, что разбирательство закончено, никакое наказание не назначено, при этом ни обвинительный, ни оправдательный приговор не вынесен.

Судопроизводство по уголовным делам велось при закрытых дверях, как правило, в отсутствие обвиняемого. Адвокатура как институт еще не существовала (за исключением Царства Польского, где она возникла во второй четверти XVIII века). Суд рассматривал «экстракт» из дела, подготовленный следствием; при желании судьи могли ознакомиться и с «полной версией», но прибегали к этой возможности нечасто. Нормы закона к рассматриваемым документам применялись механически; с учетом колоссальной путаницы в законах (особенно до того, как в 1832 году кодификаторская комиссия Сперанского собрала все разрозненные российские законы в единый свод) это открывало практически неограниченные возможности для судейских «вертеть дело» по своему усмотрению.

Чрезвычайно сложным и запутанным был также процесс прохождения дела по инстанциям, любая из которых могла неограниченное количество раз отменить решение нижестоящего суда и вернуть дело для повторного рассмотрения. Единой кассационной инстанцией, решения которой не подлежали бы отмене ни в коем случае, был только император.

Судьи знакомились с делом на протяжении трех лет. То, что оно было начато по инициативе императрицы, желание которой покарать преступницу было несомненным, а также то, что следователи выполнили свою работу на редкость добросовестно, предопределило решение: признать Салтыкову виновной «без снисхождения». Вынесение собственно приговора сенаторы оставили императрице. 2 (13) октября 1768 года, практически в шестую годовщину начала этого страшного дела, последовал Высочайший указ:

«Указ нашему Сенату. Рассмотрев поданный нам от Сената доклад о уголовных делах известной бесчеловечной вдовы Дарьи Николаевой дочери, нашли мы, что сей урод рода человеческого не мог воспричинствовать в столь разные времена и такого великого числа душегубства над своими собственными слугами обоего пола, одним первым движением ярости, свойственным развращенным сердцам, но надлежит полагать, хотя к горшему оскорблению человечества, что она, особливо пред многими другими убийцами в свете, имеет душу совершенно богоотступную и крайне мучительскую. Чего ради повелеваем нашему Сенату:

1) Лишить ее дворянского названия и запретить во всей нашей Империи, чтоб она ни от кого никогда, ни в каких судебных местах и ни по каким делам впредь, так как и ныне в сем нашем указе, именована не была названием рода ни отца своего, ни мужа.

2) Приказать в Москве, где она ныне под караулом содержится, в нарочно к тому назначенный и во всем городе обнародованный день, вывести ее на первую площадь и, поставя на эшафот, прочесть пред всем народом заключенную над нею в Юстиц-коллегии сентенцию, с исключением из оной, как выше сказано, родов ее мужа и отца, с присовокуплением к тому сего нашего указа, а потом приковать ее стоячую на том же эшафоте к столбу и прицепить на шею лист с надписью большими словами: «Мучительница и душегубица».

3) Когда она выстоит целый час на сем поносительном зрелище, то чтоб лишить злую ее душу в сей жизни всякого человеческого сообщества, а от крови человеческой смердящее ее тело предать Промыслу Творца всех тварей, заключа в железы, отвести оттуда ее в один из женских монастырей, находящийся в Белом или Земляном городе, и там, подле которой ни есть церкви, посадить в нарочно сделанную подземельную тюрьму, в которой по смерть ее содержать таким образом, чтобы она ни откуда в ней света не имела. Пищу ей обыкновенную старческую подавать туда со свечою, которую опять у ней гасить, как скоро она наестся, а из сего заключения выводить ее во время каждого церковного служения в такое место, откуда бы она могла оное слышать, не входя в церковь.

Для исполнения сего нашего указа Сенат имеет учинить от себя все надлежащие к тому распоряжения. Имения оставить за ее несчастными детьми, а с людьми ее, приличившимися в сем деле, и в прочем во всем поступить и исполнить так, как в вышеупомянутом возвращаемом при сем сенатском докладе нам представлено. Подписано собственноручно: Екатерина»

Что и было «учинено». Дарья Салтыкова провела в одиночном заключении тридцать три года (а с учетом предварительного заключения – около тридцати семи лет), все более теряя человеческий облик. В ноябре 1801 года, в возрасте семидесяти одного года она скончалась и была похоронена на семейном участке Донского монастыря, где и сейчас все желающие могут видеть ее надгробие.

Впрочем, с надгробием тоже все непросто: место захоронения Салтычихи известно точно, но у публики почему-то пользуется «спросом» другая могила, расположенная неподалеку…

6. Дело о посыльных демонах (Расследование о связи крестьянки Ивановой с бесами, Российская империя, 1764 год)

Когда мы говорим об «охоте на ведьм» в изначальном, историческом значении этого термина, на ум приходят Англия и ее североамериканские колонии, Испания, Франция, различные германские государства, но никак не Россия. И это при том, что в ведьмах на Руси недостатка не было; однако организованных государством ли, церковью ли массовых кампаний по их выявлению и преследованию мы в русской истории не находим. Это, однако, вовсе не означает, что российские законодательство, полицейская и судебная практика не знали такого понятия, как ведовство, и не занимались его преследованием. Другое дело, что изначальное отношение к ведьме в Западной и Центральной Европе принципиально отличалось от такового в Европе Восточной: английская или немецкая ведьма неизбежно рассматривалась как непрощаемая грешница, заключившая сделку с Князем Тьмы и представляющая колоссальную угрозу для окружающих. Восточнее же, как пишет один из родоначальников научного исследования темы, классик украинской историографии В. Б. Антонович, «допуская существование в природе сил и законов, вообще неизвестных, народ считал, что многие из этих законов известны лицам, которые сумели тем или иным способом их познать. Итак, само по себе познание тайны природы не считалось за что-то греховное, противоречащее религиозному обучению…»

Иными словами, для наших предков ведьма – не служитель дьявола, а существо, обладающее недоступной большинству силой, которая может быть направлена как во вред, так и во благо. Соответственно, если «охота на ведьм» в Европе инспирировалась церковью и светскими властями, как противостояние вселенскому Злу (со всеми присущими подобной борьбе «перегибами на местах» и прочим разлетом щепок), то среди родных осин ведовские процессы имели точечный и, юридическим языком выражаясь, гражданско-правовой характер, где речь шла преимущественно о возмещении причиненного ущерба. Разумеется, если ущерб был масштабным, наказание переходило в уголовно-правовую плоскость, как в 1204 году в Суздальском княжестве при князе Всеволоде Большое Гнездо, где некие «лихие бабы» были сожжены за неурожай, или как в 1411 году в Пскове, где несколько «жёнок вещих» якобы наслали на город чуму и были подвергнуты такой же казни.

ДЕЛА ВОЛШЕБНЫЕ

Вместе с тем власти хотели быть в курсе положения дел в сфере ведовства, для чего регулярно обязывали местное церковное и светское руководство информировать столицу. Например, указ Анны Иоанновны от 1737 года вменял епархиальным архиереям дважды в год доносить в Синод о состоянии дел с «суевериями». Разнообразие суеверий естественным образом соответствовало разнообразию человеческих отношений: известная современная исследовательница темы Е. Б. Смилянская в фундаментальной монографии «Волшебники. Богохульники. Еретики. Народная религиозность и «духовные преступления» в России XVIII в.» (М., «Индрик», 2003) на материале двухсот сорока следственных дел о волшебстве выделяет четыре основных вида заговоров: для умилостивления власть имущих (около 20 % дел), лечебные (свыше 30 %), любовные (около 16 %) и с целью вызвать порчу или предохраниться от таковой (порядка 15 % дел). Некоторые из них были весьма сложными и требовали от следствия немалых усилий. Например, дело крестьянки Катерины Ивановой из деревни Тишина Угличского уезда, которую в 1764 году две односельчанки обвинили в чародействе. Дело это замечательно тем, что в нем сплелись воедино неоднозначные, мягко говоря, представления наших предков о ведьмах, сферах их деятельности и пределах их возможностей.

«…ПО ОДНОМУ ДИАВОЛУ, ВЗОЙДИТЕ!»

«Дело» началось с того, что две молодые крестьянки, Анна Иванова и Прасковья Семенова, в состоянии, судя по всему, истерического припадка «выкликнули» имя вдовы Катерины Ивановой. Науськанные родственники «истиц» побили «ответчицу», и та на свою беду решила пожаловаться в провинциальную канцелярию. В канцелярии дело приобрело иной масштаб: Иванова под пыткой призналась, что получила от малознакомой женщины специальную траву, давшую ей власть над двумя бесами, которые выполняли по ее указанию различные работы, а затем «по злобе» вселила их в своих соседок. Любопытно, что в руки властей Иванова отдалась сама, спасаясь от самосуда, который намеревались учинить над ней односельчане. На следствии она показала, что «получа деревни Ивановской от крестьянской женки по отчеству Гавриловой, а имени не знает, которая уже лет с девять умерла, траву, по научению той женки призывала к себе двух диаволов и их посылала в реку Молокшу таскать каменья, а потом-де, сказав женкам Татьяне Максимовой, Катерине Гавриловой и Акилине Васильевой, что она имеет знакомство с диаволами, по просьбе тех женок послала тех диаволов в разные места для осведомления о Татьянином сыне Илье в Выборге, о Катеринином муже Иване в Санкт-Петербурге, о Акилинином сыне Василии в Москву – живы ль они, почему те диаволы в оные места ходили и сказывали ей, Катерине Ивановой, а она, Катерина, означенным женкам, что помянутых двух женок сыновья, а третьей муж – живы. А прошлого 1764 году пред Ильиным днем она, Катерина, Андрея Антипина снохе Анне Ивановой, Петра Антипина племяннице Прасковье Семеновой по научению предписанной женки Гавриловой, которая ей траву дала, поводивши ту траву в воде перстом и говоря, что в Анну да в Прасковью по одному диаволу, взойдите! – давала им ту воду пить, которую они и выпили, и спустя недель с десять стали бесноватые. А траву она опять, из воды выняв, положила в избе в щелику, которая ее трава и теперь тут или нет – того не знает, а сделала-де она ту порчу по показанной в допросе ее злобе».

Гравюра «Изгнание бесов»

Провинциальные канцелярии были созданы Петром I и упразднены Екатериной II. Помимо большого количества административных вопросов в их ведении было следствие и судопроизводство по большинству категорий уголовных дел.

Материалы следствия и саму подследственную затребовали аж в Ростовскую духовную консисторию, где она уже без всяких пыток под влиянием нахлынувшего авторского вдохновения несколько месяцев подробно излагала длительную историю своих разнообразных отношений с нечистой силой. В частности, выяснилось, что два демона являлись «за работой» в человеческом обличье и носили при этом вполне христианские имена Иван и Андрей. В этой детали отчетливо просматривается крайне слабое знакомство простого русского человека с классической демонологией: никаких тебе Бафометов и прочих Велизаров с Вельзевулами.

Демоны являлись по простому вызову «Иван (или Андрей), поди сюда!» (опять-таки никакой специальной «вызывной» абракадабры), а если их долго не трогали, то и самостоятельно – видимо, скучали. Поручения они выполняли преимущественно посыльного характера: летали в Петербург, Москву и Выборг узнать о судьбе родственников Ивановой и ее односельчанок, находящихся там на заработках (в деревнях Нечерноземья уже вовсю процветало отходничество). При этом соблюдались известные скоростные ограничения: путь до столицы и обратно занял у демона Андрея четверо суток, что, конечно, заметно превышает возможности обычного ходока, но никоим образом не свидетельствует о всемогуществе – в среднем около двадцати километров в час, где-то на уровне лучших представителей тогдашней фельдъегерской службы (в другой раз до Москвы демон добрался за в два раза меньшее время, что естественно). Причина же, побудившая Катерину вселить демонов в соседок, тоже лежала, по ее словам, в совершенно практической плоскости: после смерти мужа Ивановой родственники «пострадавших» оттягали часть ее земли.

Духовные консистории представляли собой административно-судебные органы епархий при правящем архиерее. К их ведению относилось следствие по вопросам, предполагавшим духовный суд. В период описываемых событий членами консистории могли быть только монашествующие представители духовенства.

Европейским следователям этих признаний хватило бы на два костра, но наши российские уперлись в необъяснимое противоречие: Иванова твердо стояла на том, что от христианской веры не отходила, регулярно посещала церковь, исповедовалась и причащалась, что и было подтверждено местным батюшкой. С ведовством подобное поведение, в представлении лучших умов Ростовской консистории, категорически не сочеталось. Для устранения сомнений по делу была назначена экспертиза (или, если угодно, следственный эксперимент): обвиняемую направили в монастырь, настоятельница которого после нескольких месяцев подтвердила ее несомненное благонравие, а обвинительниц подвергли медицинскому освидетельствованию, диагностировавшему, выражаясь современным языком, тяжелую форму истерии на фоне различных заболеваний мочеполовой системы. После чего следствие, продолжавшееся около двух лет, закончилось оправданием Ивановой.

ПЛЕТЬЮ ОБУХА НЕ ПЕРЕШИБЕШЬ

В этом деле замечательны, на наш взгляд, два обстоятельства: абсолютно приземленное, антропоморфное восприятие нечистой силы, лишенное какой бы то ни было наукообразной демонологической основы, и полное отсутствие стремления у местных духовных и светских властей раздуть показательный процесс при наличии, казалось бы, широчайших возможностей.

Разумеется, далеко не все дела подобного рода заканчивались оправданием: примерно в те же поры, в 1755 году, московская солдатка Пелагея Чернова за ворожбу получила такой приговор: «Бить плетьми нещадно и на полгода в наитягчайшие монастырские труды».

К XIX веку административные гонения на ведьм постепенно сходят на нет, и дела о «волховании» полностью остаются в ведении церкви, которая тоже занимается ими без особенного энтузиазма, что вполне можно понять. Плетью обуха не перешибешь – несмотря на постоянные увещевания со стороны церкви о несовместимости ворожбы с христианством, народное сознание никакого противоречия не видело, и драгунская жена Настасья Трифонова в первой половине XVIII века искренне утверждала, что, наговаривая приятельнице на соль, чтобы ее муж любил, никоим образом ту не портила, поскольку «наговор-де мой божественный». Да и сами священнослужители подчас не брезговали магией: отправляясь в епархию для получения звания пономаря, пошехонский дьячок Иван Кузьмин читает популярный заговор: «Иду на них аки волк, а они предо мною падите аки овец…» Куда дальше-то?

И то сказать – в наши дни по-прежнему трудно не наткнуться на рекламное объявление какого-нибудь «приворота без греха» от «православной колдуньи матушки Серафимы». А ведь, почитай, два с половиной столетия минуло…

7. «Девкам замуж не ходить…» (Судное дело скопцов, Российская империя, 1772 год)

Известно, что царь Петр I был большим прагматиком. Соответственно относился он и к церкви, которую за период длительного своего правления окончательно превратил в часть государственного аппарата (справедливости ради надо заметить, что начался этот процесс еще при его отце, Алексее Михайловиче Тишайшем). Во главе ее вместо патриарха был поставлен Синод, ставший своеобразным «министерством по делам церкви» и контролируемый правительственным чиновником – обер-прокурором. Монахов приписали к определенным монастырям, белое же духовенство было «переформатировано» в замкнутое сословие, приход в которое людей со стороны был практически исключен. Число священников заметно сократилось, оставшиеся при сане были переведены на казенное жалование и обременены дополнительными обязанностями, в том числе – доносить «куда следует» информацию о государственных преступлениях (понятие, стремительно расширявшееся в Петровскую эпоху), полученную на исповеди.

Неудивительно, что простой народ, немалой частью своей критически отнесшийся еще к никоновским реформам и гонениям на старообрядцев, все более утрачивал доверие к этой официальной структуре. Одним из следствий стало появление немалого количества учений, относимых исследователями к «народному христианству» – попытке выстроить новые отношения между Создателем и его творениями, с весьма своеобразной догматикой, обрядовостью и молитвенными практиками.

«…ПРОПОВЕДУЮТ ХРИСТА, АКИ БЫ ИСТИННОГО»

Ярким примером такого «живого творчества масс» становится в XVIII веке движение, именуемое в официальных документах «христовщиной» или «хлыстовщиной». Еще в начале XVIII века известный церковный деятель и писатель Дмитрий Ростовский писал о нем: «…обретается некий мужик, его же зовут Христом и яко Христа почитают; а кланяются ему без крестного знамения. Пристанище того Христа в селе, зовомом Павлов Перевоз, на реке Оке, за Нижним городом шестьдесят верст. Сказуют того лжехриста родом были Турченина; а водит с собой девицу красноличну, и зовет ю материю себе, а верующие в него зовут ю богородицею… Имать же той лжехристос и апостолов двенадцать иже ходящее по селам и деревням проповедуют Христа, аки бы истинного, простым мужикам и бабам; и кого прельстят, приводят к нему на поклонение. Той толк, глаголемый христовщина, аще и хулит церковь божию, обаче в церковь входити и к кресту прикладываться и к иерейскому благословению приходити не возбраняет».

При императрице Анне «гнездо» ереси было обнаружено аж в Первопрестольной, причем не где-нибудь, а в перворазрядных монастырях. Гонения на «христов», как водится, увеличивали их популярность, придавали новой вере и ее адептам ореол мученичества. Распространяясь по деревням, ересь неизбежно дробилась на «толки». Одним из них становится во второй половине XVIII века скопчество.

Трудно сказать, кому первому пришла в голову идея победить врага рода человеческого столь простым способом, как самооскопление его потенциальных жертв. Зато можно достаточно точно установить, когда состоялось по этому поводу первое следствие, завершившееся некоей квазисудебной процедурой, – своего рода «Первый скопческий процесс». Это произошло в царствование Екатерины II, в 1772 году, в Орловской губернии. 25 апреля священник села Никольское Петр Тимофеев подал в Орловское духовное правление (уездное административное и судебное учреждение, подчинявшееся местному правящему архиерею и духовной консистории) доношение, в котором сообщал, что его прихожанка, жена однодворца Дарья Степановна Маслова, во время исполнения мирских треб в ее доме сообщила ему, что три однодворца той же деревни «неизвестно для чего, или, может быть, по какой-либо ереси, сами себя оскопили». При доношении прилагались и слова самой Дарьи Масловой, стремившейся отомстить соседям за то, что они, испугавшись разоблачения, якобы подстроили сдачу ее мужа в рекруты. Она показала, что ее муж Трифон предыдущим летом во время купания обратил внимание на то, что его односельчанин Михаил Маслов «незнаемо для чего сам себя скопил». На расспросы Трифона Михаил отвечал, что сделал это, «дабы не соединяться с женой плотски… причем де выговорил, что таковые же, сами собой скопившиеся, имеются…». Всего следствие выявило ни много ни мало 246 причастных к ереси, но сыскать смогли только 60 человек, из которых 33 оказались скопцами, а остальные принадлежали к иным хлыстовским толкам.

Идейной основой скопчества, судя по всему, явилась фраза из Евангелия от Матфея: «Есть скопцы, которые из чрева матернего родились так; и есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного. Кто может вместить, да вместит». Есть в Священном Писании и трудах Отцов церкви и другие косвенные указания на благость такого пути.

Следователи выяснили, что вступавшие в ересь давали клятву: «Даю я порукою Крест Животворящий, чтобы пива, вина не пить, матерно не бранитца, нечестивого не поминать, по свадьбам, по родинам и по кстинам (отмечание рождения и крещения. – А.К.) не ходить, никаких прелестей плотских не творить, молодцам не женитца, а девкам замуж не ходить, женам спать на ложе, а мужу на другом». Что же касается желающих «окончательно очиститься», то это происходило, например, следующим образом: «Чего для он, Блохин… вошед в особую избу, где такое же бывает сонмище, сам себя скопил, раскаленным железом те тайные уды себе отжег сам, от чего в той избе и лежал болен девять дней… И тогда же, проведав про него, Блохина… пришел к нему товарищ его, такой же беглый… крестьянин Кондратий Трифонов, с коим он в вышеописанные времена хаживал по миру; и, сведав от него, Блохина, что он скопился, взяв такое же железо, стал скопляться, только от робости сам уды свои отжечь не мог, но как он, Блохин, то увидел, и взяв железо, раскаля в печи, те уды его отжег».

Гравюра «Оскопление»

ЧИНОВНИК ИЗ ПЕТЕРБУРГА С ИМЕННЫМ ПОВЕЛЕНИЕМ

Духовное управление проделало внушительную работу, накопив около трехсот листов записей допросов и других следственных документов, когда на Орловщину прибыл уполномоченный из Петербурга в высоком чине. Полковник Волков имел на руках именной указ императрицы, предписывавший ему во всем тщательно разобраться и виновных крепко наказать: «…В рассуждении сего повелели Мы вас отправить в город Орел, где имеете наперед у тамошнего воеводы и в Духовном правлении наведаться, действительно ли состоит там такое дело… Если найдете, что подобное следствие начато, то имеете истребовать к себе сие дело… Должны вы изыскать прежде всего, кто сей вредной ереси зачинщик и кто ее над другими людьми в действо производил; буде доныне сии люди не сысканы, то велите их сыскать немедленно. Всех же, в сем деле участвующих, вины разделить на три класса: 1. начинщик или начинщики, и те, кои других изуродовали; 2. те, кои быв уговорены, других на то приводили; 3. тех простяков, кои быв уговорены, слепо повиновались безумству наставников…»

Поскольку следственная работа была в основном проделана еще до прибытия Волкова, ему оставалось только с помощью местного воеводы и еще одного чиновника распределить виновных по разрядам, что и было сделано. Главным возмутителем спокойствия сочтен был беглый крестьянин Блохин; его было постановлено высечь кнутом и сослать в Нерчинск. Двух активных агитаторов, крестьян Микулина и Сидорова, били батогами и сослали в Ригу на фортификационные работы. Что касается основной массы примкнувших к ереси, то они были переданы под надзор своих помещиков и местных властей: «Прочих всех, как оскопленных, так и неоскопленных, отдать на прежние их жилища, обязав наикрепчайше властей их подписками, чтобы они за всеми сими людьми имели бденное смотрение, дабы воздержаны были от всяких неистовств, и наблюдали бы того, чтобы они не могли паки впасть в прежнее свое заблуждение». Особым пунктом оговаривалось продолжение розыска скрывшегося второго главного смутьяна – крестьянина Кондратия Никифорова, коего по разыскании следовало наказать так же, как и Блохина. 7 сентября рапорт Волкова был утвержден генерал-прокурором. Дело было окончено. Но история скопчества только начиналась…

Одна из самых страшных каторг Российской империи – Нерчинская – в это время находилась в процессе своего становления. Первые свинцово-серебряный рудник и Зерентуйская каторжная тюрьма начали действовать в 1739 году в селе Горный Зерентуй на территории Нерчинского горного округа Забайкалья. Позже на Нерчинских рудниках побывают декабристы и участники польских восстаний, петрашевцы и народовольцы, эсеры и анархисты.

«ДЛЯ НИХ ОН ПОЧТИ ЗАМЕНЯЕТ ХРИСТА»

Беглый крестьянин Кондратий Никифоров, он же Трифонов, он же Трофимов, а на самом деле Кондратий Иванович Селиванов, был пойман через два года и в 1775 году, после наказания кнутом, направлен в Нерчинск. До места ссылки он не добрался, осел в Иркутске, но через двадцать лет вернулся в центральную Россию. По слухам, он то ли сам выдавал себя за Петра III, то ли его таковым считали последователи. В их среде активно распространялся слух о том, что Селиванова вызывал на свидание император Павел I, который, как известно, очень интересовался судьбой отца. Так или иначе, лидер скопчества был помещен в Обуховскую больницу для умалишенных, откуда вышел уже в новое царствование. Он невозбранно жил в Петербурге и пользовался повышенным вниманием. Как указывает «Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона», «значение Селиванова все возрастало, и не только между скопцами, но даже среди православного общества Петербурга, привлекая к нему множество суеверных посетителей, особенно посетительниц из купчих и знатных барынь, желавших принять от «старца» благословение, выслушать назидание или какое-либо предсказание». Император Александр I, человек достаточно широких религиозных взглядов, якобы повелел министру юстиции Ивану Дмитриеву скопцов не трогать: «Поелику оное [общество] состоит из людей трудолюбивых, тихих и спокойных, то и есть монаршее соизволение, дабы никакого стеснения и преследования делаемо оному не было».

Портрет Кондратия Селиванова

Гром грянул в 1819-м, когда генерал-губернатор Петербурга, герой Отечественной войны граф М. А. Милорадович узнал, что скопцы усиленно вовлекают в свое движение офицеров, солдат и матросов столичного гарнизона; в частности, на радениях присутствовали двое племянников самого графа. Поднялся шум, но «оргвыводы» последовали мягкие – Селиванова всего лишь удалили в один из суздальских монастырей, где он до своей смерти в 1832 году довольно свободно общался с последователями. В середине и второй половине века гонения на скопцов усилились, после Судебной реформы суды рассмотрели несколько довольно громких уголовных дел. В частности, в деле о насильственном оскоплении купеческого сына Горшкова, совершенном при участии его родного отца, которое слушалось в июле 1873 года в Петербургском окружном суде, обвинитель А. Ф. Кони дал подробнейший анализ селивановского учения. Он, в частности, вскрыл и причину его живучести: «Простота рекомендуемого им способа борьбы с грехом и вечным осуждением, борьбы, не требующей постоянных усилий и напряжения душевных сил, а лишь одной физической жертвы, имела особую привлекательность для робкого ума неразвитых людей. А учение Селиванова было направлено на неразвитую массу, которая не может правильно толковать святое писание, следуя только его букве, а не духу. Из этой массы скопчество вербовало большую часть своих приверженцев. В настоящее время последователи Селиванова сплочены в прочную массу, они следуют вполне наставлениям своего учителя, для них этот учитель составляет верховного главу, наместника бога, «Искупителя». Для них он почти заменяет Христа, для них лик божественного страдальца, проповедовавшего живую, всепрощающую любовь к своему ближнему, отошел на задний план».

Покончит со скопчеством уже Советская власть. Последний судебный процесс по этому поводу состоялся в СССР в 1929 году. Впрочем, по слухам, небольшие общины существовали и позже где-то на юге России, на Кавказе и на Урале. Сегодня их вроде бы нет. Но при заметной в последнее время активизации разного рода склонных к насилию фанатиков на религиозной почве трудно быть уверенным в том, что они не сыщутся снова…

Отчасти под влиянием процесса 1929 года В. Маяковский напишет стихотворение «Надо бороться!», где есть такие строки:

Баптисту замок повесь на уста, а бог обернется похабством хлыста. А к тем, кого не поймать на бабца, господь проберется в пищаньи скопца.

8. «За град родной и землю…» (Дело об убийстве Шарлоттой Корде Жан-Поля Марата, Франция, 1793 год)

Весной 1793 года противоречия между двумя основными политическими группировками революционной Франции – жирондистами и якобинцами – обострились до крайности. Этому способствовали продовольственные трудности, восстания противников революции и начавшаяся предыдущей осенью война с Пруссией и Австрией, которых поддержала Великобритания. 31 мая в столице началось восстание санкюлотов – парижской бедноты. Восставшие требовали установления максимума цен, государственной поддержки бедняков и расправы над «врагами революции». 2 июня власть окончательно перешла к якобинцам. Начался короткий и кровавый период якобинской диктатуры.

Одним из лидеров новых хозяев Франции был Жан-Поль Марат (французы не произносят звук «т» в его фамилии, но у нас устоялось буквальное произношение), известный врач и еще более известный публицист. Со страниц редактируемой им газеты «Друг народа» регулярно звучали призывы к расправе с политическими противниками якобинцев, которых Марат обвинял в продажности и презрении к интересам простых людей: «Перестаньте терять время, изобретая средства защиты. У вас осталось всего одно средство, о котором я вам много раз уже говорил: всеобщее восстание и народные казни. Нельзя колебаться ни секунды, даже если придется отрубить сто тысяч голов. Вешайте, вешайте, мои дорогие друзья, это единственное средство победить ваших коварных врагов. Если бы они были сильнее, то без всякой жалости перерезали бы вам горло, колите же их кинжалами без сострадания!»

В апреле Марата пытались судить за призывы к убийствам, но Революционный трибунал встал на его сторону. Не будет большим преувеличением сказать, что в это время он был наиболее влиятельным журналистом страны, сочетавшим в себе несомненные литературные способности с манией величия и чрезмерной даже по тем временам жестокостью.

Революционный трибунал был создан в марте 1793 года для рассмотрения политических преступлений. Состоял из трех судей во главе с президентом и общественного обвинителя с заместителями; все они назначались Конвентом. Кроме того, имелась и коллегия присяжных. Решения трибунала были окончательными, наиболее частой мерой наказания (после 10 июня 1794 года – единственной) стала смертная казнь.

«ФУРИЯ, ПРИБЫВШАЯ ИЗ КАНА…»

Одним из центров оппозиции в это время становится Нормандия, куда перемещаются многие жирондисты, изгнанные из Конвента. К одному из них, Шарлю Барбару, и приходит под благовидным предлогом двадцатичетырехлетняя дворянка Шарлотта Корде. Ей необходимы рекомендательные письма в Париж. Это – часть плана убийства Марата.

Трудно сказать определенно, когда именно Шарлотта пришла к идее «убить одного, чтобы спасти сто тысяч», как она позже заявит на суде. Правнучка знаменитого драматурга Корнеля, она выросла в обедневшей дворянской семье, рано потеряла мать, воспитывалась в бенедиктинском аббатстве. С началом революции увлеклась чтением политической литературы. Роялисткой Шарлотта ни в коей мере не была, считала короля слабым и неспособным «предотвратить бедствия народа», однако казнь Людовика XVI восприняла с отвращением: «Люди, обещавшие нам свободу, убили ее, они всего лишь палачи!»

По приезде в Париж Шарлотта встретилась с депутатом Клодом Лоз-Дюперре, формально не принадлежавшим к жирондистам и избежавшим высылки, и передала ему письма Барбару. На следующий день она напишет «Обращение к французам, друзьям законов и мира» – свой манифест, в котором возложит на Робеспьера, Марата (которого назовет «самым гнусным из всех злодеев») и их сторонников ответственность за беды Франции. В конце она процитирует «Смерть Цезаря» Вольтера:

«Шарлотта Корде» (П. Бодри,1868)

…А удивит ли мир великий подвиг тот,

Быть может, восхитит, быть может, ужаснет, –

Мой дух не возмутит потомков приговор,

Все безразлично мне: и слава, и позор.

Свободный человек от века – гражданин,

Ничто мне не указ, велит лишь долг один.

Итак, вперед, друзья: свобода или смерть!

13 июля Шарлотта приобрела в лавке кухонный нож и со второй попытки пробилась на прием к Марату. Тот проглотил наживку – девушка обещала раскрыть ему информацию о жирондистском заговоре – и принял Шарлотту, сидя в ванне, где в последнее время проводил долгие часы, мучимый быстро прогрессировавшей кожной болезнью. Два удара ножом в грудь оборвали его жизнь.

«К оружию, граждане!.. И пусть ваш первый удар падет на голову бесчестного генерала (Дюмурье. – А.К.), уничтожьте продажных членов Национального собрания, отрезайте мизинцы у всех бывших дворян, сворачивайте шею всем попам. Если вы останетесь глухи к моим призывам, горе вам!» Жан-Поль Марат.

СЛЕДСТВИЕ И СУД

Следствие было по-революционному кратким – уже 17 июля убийца предстала перед судом. Обвинял ее Фукье-Тенвиль, провинциальный прокурор при «старом режиме», приспособленец, ставший с самого начала революции пламенным обличителем ее врагов. Должность общественного обвинителя Революционного трибунала ему предоставил его дальний родственник Камилл Демулен, видный якобинец (позже Фукье-Тенвиль будет присутствовать при его казни в качестве представителя правосудия). Защищать Корде предстояло известному адвокату Клоду Франсуа Шово-Лагарду: он был назначен Трибуналом после того, как не явился в суд защитник, избранный самой Шарлоттой.

«Граждане, роковые предсказания убийц свободы сбываются. Марат, защитник прав и верховного владычества народа, обличитель всех его врагов, Марат, одно имя которого уже говорит об услугах, оказанных отечеству, пал под ударами кинжалов отцеубийц, подлых федералистов. Фурия, прибывшая из Кана, вонзила нож в грудь апостола и мученика революции. Граждане! Нам необходимы спокойствие, энергия и особенно бдительность… Час свободы пробил, и пролившаяся кровь станет приговором для всех изменников; она еще сильнее сплотит патриотов, дабы те на могиле этого великого человека вновь дали клятву и торжественно заявили: свобода или смерть!» Прокламация Комитета общественного спасения, 14 июля 1793 года.

Шово-Лагард, составивший себе имя в юридических кругах еще до революции, уже имел опыт выступления в Трибунале: двумя месяцами ранее он добился оправдания генерала Франсиско Миранды, венесуэльца на службе революционной Франции, которого обвинили в пособничестве мятежному генералу Дюмурье. Впереди были защита Марии-Антуанетты, жирондистов, мэра Парижа Байи и других жертв якобинского террора, арест и почти неминуемая гибель, от которой адвоката спасет термидорианский переворот в июле 1794-го… Есть основания подозревать, что президент Трибунала Жак Монтане, опытный юрист и не сторонник революционных крайностей, хотел введением в процесс этого мужественного человека и блестящего оратора добиться смягчения участи Шарлотты Корде путем объявления ее сумасшедшей (это означало бы пожизненное заключение). Для Монтане этот ход (если такое намерение присутствовало в действительности) чуть не закончился трагически: Фукье-Тенвиль после процесса обвинил его в «контрреволюционной снисходительности» к преступнице, и первый президент Трибунала отправился в тюрьму, откуда вышел также после Термидора.

Суд начался. Присяжные принесли клятву. Фукье-Тенвиль зачитал длинный обвинительный акт, полный трескучих революционных фраз и политических оценок. Были допрошены многочисленные свидетели. Настала очередь допроса подсудимой. Шарлотта Корде держалась с большим достоинством, отрицала чье-либо соучастие и не пыталась добиться снисхождения.

Председатель: Кто вас подговорил совершить это убийство?

Корде: Его преступления.

Председатель: Что вы подразумеваете под его преступлениями?

Корде: Несчастья, причиной которых он был с самого начала революции.

Председатель: Кто внушил вам мысль совершить это убийство?

Корде: Никто, я сама решила убить его.

«Я решила, что Марат не стоит такой чести, чтобы столько храбрых людей шли добывать голову одного человека, рискуя промахнуться, и своей смертью навлечь погибель на многих достойных граждан: для него достаточно руки женщины».

Шарлотта Корде – Шарлю Барбару, тюрьма Консьержери, 15 июля 1793 года.

ПРИГОВОР И КАЗНЬ

В прениях Фукье-Тенвиль предсказуемо потребовал смертной казни. Шово-Лагард, понявший, что сама Корде не хочет смягчения своей участи, поколебавшись, решил не идти наперекор воле своей подзащитной. Перед присяжными суд поставил три вопроса. На все три они ответили утвердительно: да, Марат был убит; да, его убила Шарлотта Корде; да, она сделала это умышленно и с преступными намерениями.

Суд приговорил подсудимую к смертной казни на гильотине. К эшафоту ее должны были доставить в красной рубашке, что было отличительным знаком отцеубийц, к которым приравняли убийц французских законодателей. Ее имущество отходило республике.

Знаменитый парижский палач мэтр Сансон оставил подробные воспоминания о последних минутах жизни убийцы Марата. Шарлотта, как и на суде, обнаружила невероятное присутствие духа. Часть собравшихся на площади Республики проклинала ее, часть ей сочувствовала. Помощник палача, плотник Легро, поднял отрубленную голову и дал ей несколько пощечин; это вызвало всеобщее возмущение, Легро судили и приговорили к позорному столбу и неделе тюрьмы.

БЕССМЕРТИЕ

Несомненно, Шарлотта Корде восхищалась поступком Брута. Кинжал римского сенатора не спас Свободу: после гибели Цезаря началась гражданская война, до окончательного падения Республики оставались считаные годы. Так и нож Шарлотты не остановил террор, в какой-то мере даже подхлестнул. Но ее поступок вдохновил поэтов, сравнивавших ее с древнегреческой богиней мщения Эвменидой.

Прадед Шарлотты, великий драматург Пьер Корнель, за полтора столетия до гибели Марата вложил своему Горацию в уста такие строки:

Нельзя готовому для подвига герою,

Вступив на славный путь, назад глядеть с тоскою.

Постигла нас теперь горчайшая из бед,

Все это вижу я, но страха в сердце нет.

Кого бы ни сразить за град родной и землю,

Я с радостью слепой такую честь приемлю…

Его правнучка была уверена, что то, что она совершила, было сделано «за град родной и землю»…

Нам ли ее судить?

9. Сюжет для гоголевской пьесы (Иск крестьян деревни Сухая Терешка к помещице Яковлевой, Российская империя, 1826–1840 годы)

Со школьной скамьи мы знаем, что крепостной крестьянин в России – существо практически бесправное, тот же раб, которому не на что рассчитывать, кроме как на доброту помещика: заменил «великий эконом» Онегин барщину легким оброком – «и раб судьбу благословил». Но много ли на Руси онегиных? Все больше троекуровы да плюшкины… Это, в общем, соответствует действительности: добиться справедливости крепостному крестьянину было непросто. Впрочем, и дворянам в дореформенном суде без солидных взяток мало что светило, и их тяжбы, случалось, тянулись десятилетиями. Но жаловаться крестьяне на своих владельцев могли и делали это не так уж редко. Вопреки распространенному сегодня мнению, указ Екатерины II запрещал крестьянам (да и вообще всем недворянам) только подавать жалобы непосредственно в руки императрице («…когда кто не из дворян и не имеющих чинов осмелится высочайшую ее величества особу подачею в собственные руки челобитен утруждать…»). Вот одно из вполне рядовых дел первой половины XIX века, в котором выпукло очерчены и тогдашний суд, и тогдашние нравы…

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ – САРАТОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ

Селом Сухая Те́решка в Хвалынском уезде Саратовской губернии во второй половине XVIII века владел отставной прапорщик Савелий Иванович Языков. Собственных детей у него не было, и он, как следует из дела, «взял себе в приемыши какого-то мальчика, которому присвоил фамилию Савельев, [и] еще ребенком записал в гражданскую службу для получения чинов». История вполне прозрачная, каких много: по всей вероятности, прижил Савелий Иванович с дворовой девушкой ребеночка, дал ему «говорящую» фамилию-отчество и позаботился о его будущем. Тот дослужился до титулярного советника и, возможно, «перепрыгнул» бы в следующий чин коллежского асессора, дававший потомственное дворянство, но неожиданно умер молодым. А быть может, и не сумел бы преодолеть этот очень серьезный барьер, пополнив целую армию «вечных титуляшек»; впрочем, судя по всему, некоторые связи у Савелия Языкова были. Во всяком случае, вдова Савельева, бывшая заметно старше его и имевшая дочь от предыдущего брака, осталась титулярной советницей и личной дворянкой.

Чин коллежского асессора, соответствовавший майору, до 1845 года давал право на получение потомственного дворянства. «Вечными титуляшками» называли титулярных советников, не имевших перспектив выслужить следующий чин. К их числу в русской литературе принадлежали гоголевский Башмачкин и Мармеладов у Достоевского.

До определенного момента вопрос о том, какие дворянские права распространяются на всех дворян, а какие – только на потомственных, как следует урегулирован не был. В связи с этим в геометрической прогрессии росло количество дел, связанных с тем, что личные дворяне приобретали крестьян с землей и без, а их дети, не будучи дворянами вообще, унаследовать этих крестьян не могли. В конце концов, в июне 1814 года Государственный Совет рассмотрел этот вопрос, и последовал высочайший Указ: «…По вопросу: могут ли личные дворяне владеть крестьянами и дворовыми людьми, также следует ли на имена их писать купчие крепости и закладные и по оным утверждать за ними купленных крестьян и дворовых людей? Государственный Совет, по соображении обстоятельства сего с законами, и по уважению представленных министром юстиции оснований, положил: 1. Право владения личных дворян крестьянами и дворовыми людьми, доселе ими приобретенными, оставить неприкосновенным по смерть их, не распространяя права сего на наследников, которые по тому и должны будут людей тех и крестьян продать в узаконенный срок, буде не приобрели сами по себе законного права на владение. 2. На будущее время строжайше наблюдать, чтобы никто из личных дворян… не мог приобретать крестьян и дворовых людей…»

Личное дворянство появилось в начале XVIII века вместе с Табелью о рангах. Оно передавалось браком от мужа к жене, но не сообщалось детям и потомству. Наибольшее количество личных дворян было среди офицеров среднего звена и чиновников.

КАК ОБОЙТИ «ЦАРЕВ УКАЗ»

В свое время, еще до появления указа, Языков фиктивно продал бо́льшую часть своих крестьян (за ним и его женой числило́сь шестьдесят восемь душ) своему воспитаннику, его жене, а также соседним помещикам. В чем смысл этих действий, сейчас понять трудно: напрашивается предположение, что он таким образом хотел избавиться от необходимости платить за них налоги. Новые формальные хозяева, в свою очередь, не раз перепродавали крестьян друг другу. Савельева, схоронив мужа, «во исполнение» указа своих крестьян тоже фиктивно продала. При этом крестьяне, по бумагам не раз менявшие хозяев (бывало, даже члены одной семьи продавались по отдельности), фактически оставались у Языкова и даже не подозревали о столь разительных переменах в своей жизни, а после его смерти в 1824 году были убеждены, что он их законно передал своей невестке, помещице Савельевой.

Вскоре, впрочем, крестьяне узнали о своих печальных обстоятельствах. Кто их осведомил – бог весть, но сильнейшие подозрения падают на титулярного советника С. Сумарокова; по крайней мере, именно он написал жалобу губернскому прокурору о том, что имеет место откровенная фикция. Каков его интерес в данном деле, мы теперь уже, конечно же, не узнаем, но вряд ли он искренне сочувствовал жителям Сухой Терешки. Среди «липовых» владельцев языковских крестьян значился зять Савельевой (муж ее дочери от первого брака) коллежский регистратор Ф. Сумароков; кто знает, что там вышло между родственниками?

Крестьяне нашли в своей среде грамотного человека (в Сухой Терешке жили не только бывшие языковские крепостные, но и те, кто на самом деле принадлежал значащимся в сумароковском доносе помещикам; возможно, кто-то из них приложил руку к жалобе, от которой мог пострадать его барин, чтобы исподтишка ему досадить) и обратились в уездный суд. Тот, впрочем, в иске отказал. Истцы проявили упорство и отправили в Саратов, в губернскую палату, «ходока» – крестьянина Васильева. Савельева про это прознала и заявила в полицию о побеге. Васильева схватили, наказали плетьми и посадили в острог. Тем не менее в палате каким-то образом узнали о жалобе…

Как жаль, что нам вряд ли когда-нибудь станут известны мелкие детали: кто разъяснил ситуацию крестьянам, кто дал знать в уездную палату, почему чиновники не отмахнулись от дела? Ох, какие же лесковские и щедринские страсти за всем этим, похоже, пылали! Семейные интриги, соседские склоки, служебное подсиживание. Увы, обо всем этом остается только догадываться…

Палата произвела дознание и обнаружила, что Савельева действительно фактически владеет крестьянами. Об этом свидетельствовало многое: она отдавала в обучение дворового, который по купчей принадлежал другому помещику, и в соглашении называла его своим; получала с не принадлежащих ей крестьян оброк деньгами и полотном; безропотно заплатила немалый штраф за пропущенную в свое время в ревизской сказке душу и регулярно платила подати за якобы не принадлежащих ей крестьян. Кроме того, не в ее пользу говорили и показания крестьян о насилии, учиненном над их представителем Васильевым, которого по просьбе Савельевой ее зять с другим чиновником избили, а имевшиеся у него бумаги, изобличавшие Савельеву, отняли и уничтожили. Наконец, выяснилось, что один из якобы новых владельцев четырех крестьян, прапорщик Карамзин, слыхом о них не слыхивал, никакой сделки не совершал и бумаг не имеет.

Иллюстрация к «Ревизору» Н.В. Гоголя (П. Бокиевский, 1863)

КРЕПКИЙ ОРЕШЕК

Следствие взялось за Савельеву, но та приготовилась к защите и выложила на большинство крестьян доверенности на управление от их номинальных владельцев. Следователи попытались прижать ее, высказав мнение, что безденежность сделки свидетельствует о ее фиктивности. Но Савельева и тут выкрутилась – мол, это сделано для того, чтобы имевшийся наследник покойного Языкова не оттягал крестьян в свою пользу (по сути, Савельева призналась в том, что обманула государство, оформив реальную куплю-продажу как безвозмездную, но на это следствие отреагировало равнодушно).

Тогда следователи зашли с другого конца и, опросив других жителей Сухой Терешки, получили единогласные ответы: бывшие крестьяне Языкова по-прежнему работают на помещицу Савельеву. Та вновь продемонстрировала, что не лыком шита, и заявила, что чужие крестьяне врут, поскольку у них с Савельевой были трения, а бывшие свои «до сих пор соединяют в одно владение все земли и делят их между собой, как прежде при Языкове… нарочно, чтобы поставить на вид, что имеют одну владелицу». Позиция «все-то против меня, бедной вдовы, сговорились сжить меня со свету» подкреплялась показаниями новых владельцев крестьян, которые (кроме одного, упомянутого выше) подтвердили свои сделки. Что касается четырех крестьян прапорщика Карамзина, то было объявлено, что в момент передачи он отсутствовал в имении, крестьян принял его дворовый человек, а они вскоре один за другим умерли…

Не правда ли, после всего этого уже не возникает вопрос, где Гоголь брал свои сюжеты? Вот вам унтер-офицерская вдова, которая «сама себя высекла» (крестьяне, продолжающие жить одним миром, чтобы насолить Савельевой), вот вам внезапно выздоровевшие все до одного аккурат к ревизии больные из богоугодного заведения Артемия Филипповича Земляники (карамзинские крестьяне), вот вам суд Ляпкина-Тяпкина, в котором «сам Соломон не разрешит, что… правда и что неправда».

И этот суд крестьянам, конечно же, отказал. Тогда они подали жалобу в Сенат, а через несколько лет – во вновь образованное Министерство государственных имуществ (истцы упирали на то, что при удовлетворении их иска они перейдут в разряд государственных, и пытались указать государству на его пользу). В жалобе сообщалось, что решение палаты обеспечили знакомые и родственники Савельевой: так, прилагалась ее переписка с уездным стряпчим (что само по себе поразительно: получить ее крестьяне могли только от одного из корреспондентов; похоже, стряпчий решил выжать из этого дела все, что можно), также было указано, что один зять Савельевой служил полицейским чиновником, другой – даже начальником уездной полиции, а сын – и вовсе судебным заседателем в соседнем уезде.

«ПОШЛА ПИСАТЬ ГУБЕРНИЯ»

Сенат отправил дело на новое рассмотрение в более высокую инстанцию – губернскую судебную палату. Губернский прокурор, по-видимому, человек новый, сравнительно молодой и в силу этого еще не проникшийся «местными интересами», поддержал идею изъятия крестьян у их фиктивных хозяев и перевод их в государственные (опять Гоголь: «Один там только и есть порядочный человек: прокурор…»). Губернская палата, не найдя нарушений, постановила в иске отказать: по документам, дескать, все законно, владельцы крестьян не жалуются, а то, что жалуются крестьяне, – так у вас бы еще лошади разговаривать начали! Прокурор («…да и тот, если сказать правду, свинья») принес протест в Сенат, и там дело окончательно растворилось, затерявшись между департаментами.

Функции Сената на протяжении двух веков его существования неоднократно менялись, но среди них всегда были судебные. По сути, Сенат был высшей апелляционной инстанцией империи. При этом он в гораздо меньшей степени, чем низшие суды, был подвержен коррупции, а правовая квалификация большинства его членов была достаточно высокой.

Рассказывали, что одним из главных аргументов, убедивших Александра II в необходимости судебной реформы, стали предъявленные ему дела, тянувшиеся в дореформенном суде десятилетиями. Жаль, что большинство упомянутых в иске крестьян помещицы Савельевой до этого не дожили.

10. «Но есть и Божий суд…» (Судное дело о дуэли Пушкина и Дантеса, Российская империя, 1837 год)

Со школьной скамьи большинство из нас твердо знает, что за смертью Пушкина стояла «николаевская реакция», что она, как могла, прикрывала «великосветского шкоду» Дантеса, что суд над ним был «комедией», а наказание – «возмутительно мягким». Между тем это не совсем так – точнее сказать, почти совсем не так…

«…ЗА НОГИ ПОВЕСИТЬ»

Дуэли в России были строго запрещены практически с момента их появления в стране в европейском варианте. В петровском «Артикуле воинском» 1715 года этому вопросу посвящены два артикула (статьи): «Артикул 139. Все вызовы, драки и поединки чрез сие наижесточайше запрещаются таким образом, чтоб никто, хотя б кто он ни был, высокаго или низкаго чина, прирожденный здешний или иноземец, хотя другий кто… отнюдь не дерзал соперника своего вызывать, ниже на поединок с ним на пистолетах, или на шпагах битца. Кто против сего учинит, оный всеконечно, как вызыватель, так и кто выйдет, имеет быть казнен, а именно повешен, хотя из них кто будет ранен или умерщвлен, или хотя оба не ранены от того отойдут. И ежели случитца, что оба или один из них в таком поединке останетца, то их и по смерти за ноги повесить. Артикул 140. Ежели кто с кем поссоритца и упросит секунданта (или посредственника), онаго купно с секундантом, ежели пойдут, и захотят на поединке битца, таким же образом, как и в прежнем артикуле упомянуто, наказать надлежит».

Как мы видим, простора в определении наказания законодатель суду не оставляет. Надо заметить, что по прошествии ста двадцати лет строгость мер несколько смягчилась и за ноги уже никого не вешали (и вообще, практики казни за дуэль в России не было), но для военнослужащих действие петровского закона не отменялось. В отношении остальных действовали несколько статей нового, вступившего в силу в 1835 году Свода законов Российской империи 1832 года, согласно которым причинение смерти на дуэли приравнивалось к убийству – а за убийство предполагалась каторга.

Главная дуэль российской истории состоялась 27 января. Уже 29-го командующий Отдельным гвардейским корпусом, куда входил полк Дантеса, генерал-адъютант Карл Бистром доложил императору о дуэли; в тот же день получено указание Николая I: «…судить военным судом как Геккерена и Пушкина, так равно и всех прикосновенных к сему делу, с тем, что ежели между ними окажутся лица иностранные, то не делая им допросов и не включая в сентенцию Суда, представить об них особую записку, с означением токмо меры их прикосновенности». Под «лицами иностранными» понимались, по-видимому, дипломаты: было уже очевидным участие в дуэли секунданта Дантеса, секретаря французского посольства виконта д’Аршиака, и весьма вероятным было «прикосновение к делу» нидерландского посланника Луи де Геккерна (Геккерена), приемного отца Дантеса.

КАК СУДИЛИ ВОЕННЫХ

Военный суд в России в эту эпоху не был профессиональным. Для рассмотрения конкретного дела формировалось специальное полковое присутствие из офицеров одного полка, к которому не принадлежал подсудимый или подсудимые. Чтобы не «обидеть» полк, офицер которого оказывался под судом, привлекались офицеры равного по положению полка. Гвардейских полков тяжелой кавалерии в России было четыре, судить поручика-кавалергарда были назначены офицеры Лейб-гвардии Конного полка, входившего в ту же бригаду 1-й гвардейской кавалерийской дивизии. Суд составлялся из семи человек: председательствовал командир полка или его заместитель, членами суда были по два средних офицера – капитана или штабс-капитана (ротмистра или штаб-ротмистра в кавалерии) – и четыре младших: по два поручика и прапорщика (корнета в кавалерии). Таким образом обеспечивалось примерно пропорциональное представительство всех офицеров полка по категориям. К суду прикомандировывался в качестве консультанта обладавший юридическими познаниями специальный чиновник – аудитор, который не принимал участия в вынесении решения, но обеспечивал следование букве закона и процедуре.

Судебная процедура того времени как в делах гражданских, так и в военных существенно отличалась от той, что будет введена Судебными уставами 1864 года. Процесс не был ни состязательным, ни гласным. Суд имел дело в основном с документами, хотя мог и лично заслушивать обвиняемых и свидетелей. В данном случае Дантес и Данзас давали показания как письменно, так и устно, перед судом. Кроме этого, к делу были приложены многочисленные документы: переписка Пушкина, Геккерна-старшего и д’Аршиака, протоколы допросов свидетелей (например, князя Вяземского), заключения врачей, послужные списки подсудимых, выписки из нормативных актов, касающихся поединков. Допрашивать вдову поэта, как это предлагал аудитор Маслов, суд не счел необходимым.

«Дуэль Пушкина с Дантесом» (А. Наумов, 1885)

«СЕМЕЙНЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ»

Суд установил следующее: «Между подсудимыми камергером Пушкиным и поручиком бароном Геккереном с давнего времени происходили семейные неприятности, так что еще в ноябре месяце прошлого года первый из них вызывал последнего на дуэль, которая, однако, не состоялась… Наконец Пушкин 26-го января сего года послал к отцу подсудимаго Геккерена министру (послу. – А.К.) Нидерландскаго Двора барону Геккерену письмо, наполненное поносительными и обидными словами. В письме сем Пушкин, описывая разные неприличные поступки против жены его подсудимого Геккерена, называл их низостью и ничтожностью, (которые? – А.К.) погасли в самом холодном презрении и заслуженном отвращении. Далее Пушкин, самого министра Геккерена называя представителем Коронованной главы, изъяснился, что он родительски сводничал своему сыну и руководил неловким его поведением, внушал ему все заслуживающие жалости выходки и глупости, которые позволил себе писать, и подобно старой развратнице сторожил жену его, Пушкина, во всех углах, чтобы говорить с ней о любви к ней незаконнорожденного сына, и, когда он оставался дома, больной венерическою болезнью, говорил, что умирает от любви к ней, бормотал ей возвратить ему его. В заключение Пушкин, изъявляя желание, чтобы Геккерен оставил дом его и не говорил жене его казарменные каламбуры, назвал его подлецом и негодяем. Министр нидерландский барон Геккерен, будучи оскорблен помещенными в сем письме изъясненными словами, того ж числа написал от себя к Пушкину письмо с выражениями, показывающими прямую готовность к мщению, для исполнения коего избрал сына своего, подсудимого поручика барона Геккерена, который на том же сделал собственноручную одобрительную надпись. Письмо сие передано было Пушкину чрез находящегося при французском посольстве графа д’Аршиака, который настоятельно требовал удовлетворения оскорбленной чести баронов Геккеренов. По изъявленному на сие Пушкиным согласию, назначена между ним и подсудимым Геккереном дуэль, к коей секундантами или посредниками избраны были со стороны Пушкина инженер-подполковник Данзас, а от Геккерена помянутый граф д’Аршиак, выехавший уже, как из дела видно, за границу. Дуэлисты и секунданты по условию 27-го января в 4 часа вечера прибыли на место назначения, лежащее по Выборгскому тракту за комендантскою дачею, в рощу. Между секундантами положено было стреляться соперникам на пистолетах в расстоянии 20 шагов, так, чтобы каждый имел право подойти к барьеру на 5 шагов и стрелять по сопернику, не ожидая очереди. После сего секунданты, зарядив по паре пистолетов, отдали по одному из них противникам, которые по сделанному знаку тотчас начали сходится: первый выстрелил Геккерен и ранил Пушкина так, что сей упал, но, несмотря на сие, Пушкин, переменив пистолет, который засорился снегом, другим, в свою очередь тоже произвел выстрел и ранил Геккерена, но не опасно. На сем поединок кончился и как соперники, так и посредники их возвратились по домам, где Пушкин, как выше значит, от раны умер».

Луи-Якоб-Теодор ван Геккерн де Беверваард (1792–1884) – голландский дипломат. Получил звание барона Первой французской Империи в 1813 году. Приемный отец Жоржа Дантеса. В течение 15 лет был голландским посланником в России, позже свыше тридцати лет – в Вене.

БУКВА И ДУХ

Приговор был максимально суровым: «…Поручика барона Геккерена… повесить, каковому наказанию подлежал бы и подсудимый камергер Пушкин, но как он уже умер, то суждение его за смертью прекратить, а подсудимого подполковника Данзаса… по долгу верноподданного не исполнившего своей обязанности (донести о готовящемся поединке. – А.К.)… повесить».

«Портрет Дантеса» (Т. Райт, 1830-е гг.)

Несомненно, военные судьи сами не верили в то, что их приговор будет приведен в исполнение. Как уже указывалось выше, суровой букве закона противоречила сложившаяся практика: насколько можно судить, российская история не знает ни одного случая казни за дуэль! За дуэль переводили из гвардии в армию или с перспективного места службы – на Кавказ или в глухой гарнизон, могли отправить в отставку «с мундиром» или без, выслать в собственное имение под надзор, посадить на несколько месяцев под арест; в случае гибели одного из участников дуэли второго могли разжаловать в солдаты с перспективой довольно быстрого восстановления в чине. Но казнить – не казнили. Предполагать, что в данном случае будет создан прецедент, у судей не было ни малейших оснований.

По существующему порядку после приговора до утверждения его императором свое мнение должны были высказать начальники подсудимого. Командир Кавалергардского полка генерал-майор Гринвальд предложил Дантеса, учитывая его молодые лета и то, что он вступился за честь приемного отца, «лишив… всех прав российского дворянина, разжаловать в рядовые с определением в дальние гарнизоны на службу», а Данзаса, «принимая во уважение долговременную и беспорочную сего штаб-офицера службу, бытность его в походах и полученную во время сражения против турок пулею рану, не лишая его дворянства, по лишении его орденов и золотой полусабли с надписью «За храбрость», разжаловать в рядовые впредь до выслуги с определением в армейские полки». Следующий начальник, командир 1-й кирасирской бригады, куда входили Кавалергардский и Конногвардейский полки, генерал майор Мейендорф, предложил Дантеса, «лишив… чинов и дворянства, разжаловать в рядовые без выслуги и потом определить в Отдельный Кавказский корпус»; Данзаса же предлагалось наказать шестимесячным заключением в крепости. Его непосредственный начальник, командир Гвардейской кирасирской дивизии генерал-адъютант Апраксин, высказался за еще более мягкий приговор: Дантеса лишить дворянства и разжаловать в рядовые, но с правом выслуги, а Данзаса отправить в крепость на четыре месяца. Стоящий над ним командир Гвардейского Кавалерийского корпуса генерал-лейтенант Кнорринг поддержал это мнение, но предложил не лишать Дантеса дворянства, заменив эту меру на шесть месяцев крепости и церковное покаяние. Более суров командующий Отдельным Гвардейским корпусом генерал-адъютант Бистром: Дантеса лишить дворянства и чинов, заключить в крепость на шесть месяцев, затем – Кавказ; Данзасу – четыре месяца крепости.

«ПРЕДАТЬ ЗАБВЕНИЮ»

Предлагаемое генералами наказание Дантесу трудно назвать легким и неадекватным ситуации: представим себе практически не говорящего по-русски уроженца Эльзаса на солдатской службе в дальнем гарнизоне или на Кавказе, где вообще «любили» бывших гвардейцев… Но в дело вмешались соображения дипломатические, и на докладе генерал-аудиториата 18 марта появляется собственноручная резолюция императора: «Быть по сему, но рядового Геккерена, как нерусского подданного, выслать с жандармом за границу, отобрав офицерские патенты». Данзас отделался двумя месяцами крепости. «Преступный же поступок самого камер-юнкера Пушкина ‹…› по случаю его смерти» постановлено было «предать забвению».

Дантес проживет долгую жизнь, станет во Франции дипломатом, сенатором и командором Ордена Почетного легиона. Константин Данзас выйдет в отставку генерал-майором и умрет на шестьдесят девятом году жизни. Поступок Пушкина «предать забвению» не получится – разве что в юридическом смысле слова…

11. Оставить в подозрении (Дело об убийстве французской подданной Луизы Симон-Деманш, Российская империя, 1850–1857 годы)

Большая Советская Энциклопедия дает справку: «Сухово-Кобылин Александр Васильевич (1817–1903), русский драматург… В 1850 году был заподозрен в убийстве своей любовницы, француженки Луизы Симон-Деманш, семь лет находился под следствием и судом, дважды арестовывался, дело было прекращено из-за отсутствия каких-либо доказательств его вины. Тем не менее С.-К. во время следствия должен был откупаться от вымогателей-чиновников, и до конца жизни светская молва приписывала ему преступление. Непричастность С.-К. к убийству была доказана советскими исследователями, изучившими судебные архивы».

Это, мягко говоря, не совсем так…

МЕСТО ПРОИСШЕСТВИЯ

9 ноября 1850 года в Москве, за Пресненской заставой неподалеку от Ваганьковского кладбища, было найдено тело молодой женщины. Насильственный характер смерти с самого начала расследования не вызывал ни малейшего сомнения. Пристав Пресненской части докладывал обер-полицмейстеру Москвы генерал-лейтенанту Лужину: «По осмотру, произведенному мною с квартальным надзирателем Овчаренко и добровольным свидетелем Ивановым, оказалось: тело лежало в расстоянии от Пресненской заставы около двух с половиною верст, на три четверти версты от вала, коим обнесено Ваганьковское кладбище, и в трех саженях (примерно шесть с половиной метров. – А.К.) вправо от большой дороги, ниц лицом, головою по направлению к Воскресенскому, руки подогнуты под тело. При перевороте же его оказалось, что женщина эта зарезана по горлу. Лет ей около 35, росту среднего, волосы русые, коса распущена и волосами оной обернуто горло по самому перерезу. Глаза закрыты, самое тело в замерзшем положении, одета она в платье клетчатой зеленой материи, под оным юбка коленкоровая белая, другая ватная, крытая драдедамом, и третья бумажная тканая, сорочка голландского полотна с воротничком, кальсоны коленкоровые белые, сбившиеся на ноги до самых голеней; на ногах шелковые белые чулки и черные бархатные полусапожки, на голове синяя атласная шапочка, сбившаяся на самый затылок, в волосах же черепаховая гребенка без одного зубца, креста на шее не оказалось, в ушах золотые с бриллиантами серьги, на безымянном же пальце левой руки два золотые супира (перстня с одним камнем. – А.К.), один с бриллиантом, а другой с таковым же камнем, осыпанным розами, на безымянном же пальце правой руки золотое кольцо, в кармане платья с правой стороны оказалось девять нутренных ключей разной величины, из коих пять на стальном кольце. При этом усмотрено, что снег, где она лежала, подтаял, и под самым горлом на снегу в небольшом количестве кровь. С правой стороны по снегу виден след саней, свернувших с большой дороги, прошедших мимо самого тела и далее впавших опять в большую дорогу. По следам же конских копыт видно, что след был от Москвы. Что же касается до людских следов, то их не было замечено».

Отмеченные в донесении небольшое количество крови из горловой раны и дорогие одежда и украшения, на которые не польстился злоумышленник или злоумышленники, сразу же навели на мысль об убийстве, совершенном не из корыстных побуждений и не в том месте, где было обнаружено тело. На следующий день дворовые слуги, принадлежавшие отставному титулярному советнику Александру Васильевичу Сухово-Кобылину, опознали в покойной его многолетнюю сожительницу француженку Луизу Симон-Деманш (Louise Simone-Dimanche; в русской транскрипции вторая часть фамилии иногда дается как «Диманш» или «Дюманш»). Тело не случайно было предъявлено именно им – для этого имелись веские основания…

ОБВИНЯЕМЫЕ

А. В. Сухово-Кобылин принадлежал к древнему и в высшей степени знатному роду. Кобылины вели свой род от Андрея Кобылы, московского боярина времен Ивана Калиты и Симеона Гордого, то есть состояли в родстве с правящей императорской династией. От своих предков Александр Васильевич унаследовал гордый и высокомерный нрав, вспыльчивый и раздражительный характер, а также немалое состояние. В 1838 году он окончил Московский университет и стал одним из столпов московского молодого beau monde’а. В начале 1840-х он уехал за границу и в Париже познакомился с молодой красивой француженкой по имени Луиза. Та пожаловалась ему на невозможность найти работу, и Сухово-Кобылин пригласил ее в Россию, где девушка довольно быстро стала его любовницей и содержанкой.

Отношения между влюбленными были бурными. Симон-Деманш ревновала, для чего имела все основания, особенно последние месяцы перед смертью, когда у Сухово-Кобылина начался страстный, широко обсуждаемый московской аристократией роман со светской красавицей Надеждой Ивановной Нарышкиной, урожденной Кнорринг. Таким образом, у него имелся очевидный мотив для убийства – стремление избавиться от надоевшей, но не желавшей с ним расставаться любовницы.

Крайне подозрительным выглядели действия Сухово-Кобылина в промежутке между исчезновением Луизы и идентификацией ее останков. Он предпринимал шумные поиски по возможным адресам нахождения француженки и даже явился к московскому обер-полицмейстеру И. Д. Лужину с просьбой о розысках, причем не один, а с родственником в качестве свидетеля. При этом слуги согласно показали, что ранее Луиза неоднократно без предупреждения уезжала и никогда их барин подобного беспокойства не выказывал. Во флигеле родительского дома, где проживал Сухово-Кобылин, обнаружились многочисленные пятна крови и следы торопливой уборки, по поводу которых были даны неудовлетворительные ответы. Неудивительно, что следователи решили: «Сообразив ответы, отобранные от титулярного советника А. В. Сухово-Кобылина, с ответами от камердинера его и повара и найдя разноречие в словах их, а равно приняв в соображение кровавые пятна, найденные в квартире Сухово-Кобылина… то постановили: титулярного советника Александра Васильевича Сухово-Кобылина арестовать». Кроме того, были арестованы четверо дворовых, находившихся в услужении убитой: горничные Кашкина и Алексеева, повар Егоров и кучер Козьмин.

А.В.Сухово-Кобылин. Фото 1880-х гг.

На следствии Александр Сухово-Кобылин пытался объяснить происхождение крови на полу и обоях тем, что повар неосторожно резал курицу. В это время ученые еще не умели различать кровь человека и животного – впервые это сможет сделать немецкий биолог Пауль Уленгут в начале ХХ века.

Следствие, помимо указанных выше подозрительных обстоятельств, установило, что заявленное Сухово-Кобылиным алиби по меньшей мере ненадежно, поскольку входило в противоречие с показаниями его собственных, а также нарышкинских дворовых. Иными словами, за первые десять дней работы был собран значительный материал, который мог бы лечь в основу обвинительного заключения, но 19 ноября в деле начинает твориться нечто странное: без всяких на то видимых оснований «в особую разработку» берут повара Егорова, который на другой день сознается в убийстве. По его словам, слуги ненавидели хозяйку за то, что она их жестоко наказывала сама, а подчас наговаривала на них любовнику, и тогда расправа бывала еще страшнее. Поэтому, сговорившись вчетвером, они в ночь с 8-го на 9-е проникли в ее спальню и убили, после чего женщины одели тело, а мужчины вывезли его за Пресненскую заставу. Трое других слуг подтвердили показания Егорова. Сухово-Кобылин был освобожден из-под стражи. Дело поступило в первую инстанцию – Московский надворный суд.

ШЛА БУМАГА ПО ИНСТАНЦИЯМ

Сухово-Кобылин отрицал не только связь с Нарышкиной, но и – вопреки общеизвестным фактам – с Симон-Деманш. Суд поверил ему на слово и 13 сентября, через десять месяцев после убийства, вынес решение: крепостных наказать плетьми и отправить на каторгу, а «Сухово-Кобылина, ни в чем по сему делу невиновного, к суду не привлекать».

Дореформенный суд был сословным, для разных сословий существовали разные судебные органы. Поскольку в деле был замешан дворянин, по первой инстанции оно разбиралось Московским надворным судом, состоявшим из назначаемых судей. Второй инстанцией была Губернская уголовная палата в составе шести судей, в большинстве своем выборных от дворянства. Венчал всю эту конструкцию Правительствующий Сенат, два департамента которого располагались в Москве.

Однако у подобного разрешения дела имелся более чем влиятельный противник, московский генерал-губернатор Арсений Андреевич Закревский. Близкий к императору человек, Закревский причудливо сочетал в себе высокую степень традиционного российского барского самодурства, ярко проявлявшегося в управлении Первопрестольной, с чувством справедливости. То, что дело Сухово-Кобылина в его нынешнем состоянии шито белыми нитками, было для генерал-губернатора очевидным, и, в полном соответствии со своими полномочиями, он отменил приговор и направил дело в Московскую уголовную палату, откуда оно было переправлено в Сенат. Столкнувшись с повышенным вниманием к делу такого влиятельного и непредсказуемого человека, как Закревский, Сенат счел за благо вернуть бумаги в палату на том формальном основании, что она не решила вопрос о привлечении либо непривлечении Сухово-Кобылина к суду. Палата собралась на экстренное заседание и в присутствии генерал-губернатора приняла решение, показавшееся заседателям соломоновым: признать Александра Васильевича виновным в «противозаконном сожитии» с Симон-Деманш и привлечь к суду для принятия формального судебного решения о церковном покаянии. Это решение было направлено в Сенат.

Через несколько дней в деле произошел очередной резкий поворот: уже приговоренные к плетям и каторге дворовые Сухово-Кобылина дружно отказались от своих показаний, к которым, по их словам, их вынудили полицейские. При этом все четверо указывали на то, что самооговор они совершили по прямой просьбе своего барина, подкрепленной обещаниями вольной для них и их родственников, большого вознаграждения и «защиты».

Правительствующий Сенат представлял собой верхний уровень судебной системы. Четыре его департамента располагались в Санкт-Петербурге, два в Москве и два в Варшаве. Решение дела в департаменте Сената требовало единогласия. При разногласии сенаторов дело передавалось в одно из Общих собраний Сената, при отсутствии в нем большинства в две трети – на консультацию в Министерство юстиции и обратно в Общее собрание, при повторном отсутствии решения – в один из департаментов Государственного Совета, где также требовалось единогласие. Если достичь его не удавалось, то дело перекочевывало в Общее собрание Государственного Совета, мнение которого, в свою очередь, представлялось на утверждение императору.

Мнения сенаторов разделились. Ввиду имеющихся затруднений решение вопроса было перенесено в Общее собрание петербургских и московских департаментов Сената. Оттуда, ввиду сохраняющихся разногласий, дело направили в Государственный Совет, который согласился с мнением министра юстиции и большинства сенаторов – провести новое расследование. Николай I утвердил решение Госсовета. Как пишет современный исследователь: «Возникнув по рапорту частного пристава, оно (дело. – А.К.) взошло «до подножия престола» двух императоров, вовлекло в судебный процесс более двухсот свидетелей, целую армию прокуроров, сенаторов, заседателей, следственных стряпчих и всех высших сановников России». И вот теперь дело «упало» к подножию судебной пирамиды и начало новое восхождение по инстанциям.

«ИЗ-ЗА ОТСУТСТВИЯ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ…»?

Несмотря на серьезные подозрения в отношении Сухово-Кобылина, который вторично был арестован и полгода провел в тюрьме, «совершенные доказательства» найти не удалось. Московский надворный суд и судебная палата в целом подтвердили прежний приговор. Закревский перестал упорствовать и не стал возражать. Однако Сенат с этим решением вновь не согласился, подтвердил ранее высказанное мнение о том, что признание дворовых «неправдоподобно», и постановил: «Оставить Сухово-Кобылина в подозрении по участию в убийстве Деманш, Кашкину освободить от всякой ответственности, Егорова же и Козьмина, неприкосновенных к убийству, но давших ложные показания, отвлекшие внимание следователей от настоящих следов преступления, лишить всех прав состояния и сослать на поселение в отдаленные места Сибири».

Чувствуя, что развитие событий вновь приобретает крайне неприятный оборот, семья Сухово-Кобылиных прибегла к высочайшему покровительству: была получена аудиенция у сестры нового императора великой княгини Марии Николаевны, которая обратилась к министру юстиции. Тот предложил Сенату компромиссное решение: оправдать всех. 3 декабря 1857 года Александр II наложил окончательную резолюцию на соответствующее мнение Государственного Совета. Дело Сухово-Кобылина, продолжавшееся семь лет, закончилось. Убийцу или убийц Луизы Симон-Деманш так и не нашли.

Впоследствии все писавшие об этом деле будут отмечать в качестве главной причины его затягивания коррумпированность следствия и суда. При этом неизменно упоминаются слова Сухово-Кобылина, сказанные им через много лет после окончания расследования известному журналисту и издателю Сергею Сухонину: «Не будь у меня связей да денег, давно бы я гнил где-нибудь в Сибири», а также фантастическая взятка в тридцать тысяч рублей, которую требует за благополучное разрешение дела Муромского высокопоставленный судейский чиновник с характерной фамилией Варравин в «Деле», второй части знаменитой трилогии драматурга Сухово-Кобылина. Вполне вероятно, что взятки в этом деле присутствовали и некоторые «повороты» дела были спровоцированы именно ими. Однако было бы совершенно неправильно, по нашему глубокому убеждению, утверждать, что Александр Васильевич стал безвинной жертвой корыстных судейских, решивших использовать неблагоприятные для него события для своей наживы. Обстоятельства дела свидетельствуют скорее о целенаправленном стремлении самого Сухово-Кобылина отвести от себя более чем обоснованные подозрения следователей и судей. А его пьесы, имевшие шумный успех, – призваны отвести подозрения читателей и зрителей.

То есть нас с вами.

12. «Я сделал это, Юг отмщен!..»[1] (Дело о заговоре против президента Линкольна, США, 1865 год)

12 апреля 1861 года артиллерия вооруженных сил Конфедерации южных штатов обстреляла занятый гарнизоном северян форт Самтер, расположенный в Южной Каролине. Через двое суток форт капитулировал. Потери сражающихся были невелики – двое убитых и девять раненых. Однако именно так началась самая кровопролитная война в истории США.

В начале войны инициатива была на стороне Юга, но постепенно перевес смещался в пользу Севера. Силы (в первую очередь экономические) Юга таяли, военная удача отворачивалась от его полководцев. 3 июля 1963 года Конфедерация потерпела сразу два сокрушительных поражения: у городка Геттисберг к северу от Вашингтона (эту битву историки назовут решающим сражением войны) закончилась неудачей вторая попытка генерала Ли овладеть столицей Союза, а за тысячи километров от него генерал Грант (ставший впоследствии главнокомандующим) установил окончательный контроль над долиной реки Миссисипи, что означало расчленение территории мятежных штатов на две части. Их окончательное поражение стало вопросом времени.

Это время настало в 1865-м. 9 апреля генерал Ли в безнадежной ситуации капитулировал при деревушке Аппоматокс на территории штата Вирджиния, 10 мая было арестовано правительство Конфедерации во главе с ее президентом Джефферсоном Дэвисом, 23 июня прекратил сопротивление последний отряд южан. Война, стоившая Америке более шестисот тысяч убитых и умерших от ран, закончилась. Но не закончилось противостояние.

ЗАГОВОР ПРОТИВ ПРЕЗИДЕНТА

Еще весной 1864 года, за год до окончания войны, популярный актер Джон Уилкс Бут, страстный сторонник Юга, возглавил заговор, целью которого было похищение Линкольна. Он надеялся, что таким образом удастся заставить руководство Севера согласиться на обмен военнопленными. В случае успеха войска командующего армией Конфедерации генерала Ли, испытывавшие острую нужду в пополнении, могли бы продолжать борьбу. Бут привлек к заговору бывшего солдата Южной армии, а ныне скромного складского служащего Самуэля Арнольда, фармацевта Дэвида Хэрольда, ветерана сражения при Геттисберге Льюиса Пауэлла (известного также под фамилией Пейн), владельца небольшой мастерской Джорджа Атцеродта, бывшего гравера Майкла О’Лафлина и агента разведки южан Джона Саррэта. Позже к ним примкнула мать Джона Мэри Саррэт.

Джон Уилкс Бут (1813–1865), дебютировавший на сцене семнадцатилетним, принадлежал к известной актерской семье – на сцене прославились его отец и два брата. Все Буты были актерами преимущественно шекспировского репертуара. Поклонницы называли Джона «самым красивым мужчиной Америки». Известно, что Линкольн как минимум один раз присутствовал на спектакле с участием Бута и высоко оценил его игру…

«Убийство Линкольна» (рисунок из газеты 1865 г.)

Однако удобный случай не спешил представиться, а способность южан к сопротивлению таяла не по дням, а по часам. Линкольн был переизбран на второй срок и повторно вступил в должность в марте 1865-го, а 9 апреля состоялась капитуляция основных сил Конфедерации. Пятью днями позже в Вашингтоне Бут смертельно ранил Линкольна во время спектакля в театре Форда. Через две недели убийца был выслежен полицией и застрелен при аресте.

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ…

Параллельно с событиями в театре Форда другие участники заговора пытались устранить еще двух высших руководителей США – вице-президента и государственного секретаря. Вице-президент Эндрю Джонсон был поручен Атцеродту. Тот поселился в отеле, где проживал Джонсон, а затем повел себя наихудшим с точки зрения выполнения миссии образом: сначала насторожил служащего отеля расспросами об образе жизни и графике вице-президента, а затем и вовсе напился в гостиничном баре и отправился бесцельно бродить по улицам. Попытки убить Джонсона он так и не предпринял. Утром следующего дня в обстановке всеобщей тревоги, вызванной убийством президента, работники отеля проинформировали полицию о подозрительном человеке, проявлявшем повышенный интерес ко второму лицу государства накануне вечером. Комнату незадачливого заговорщика обыскали, обнаружили нож, револьвер и чековую книжку Бута. Атцеродт пытался скрыться, но и здесь выступил неудачно: полиция довольно быстро обнаружила его скрывающимся на ферме у двоюродного брата.

Пауэлл и Хэрольд, которые должны были убить государственного секретаря Уильяма Сьюарда, в отличие от своего товарища, почти справились с задачей. Они подъехали к дому, где находился пострадавший несколькими днями ранее в уличной аварии чиновник, и разделились: Хэрольд остался на улице сторожить лошадей и присматривать за подходами к дому, а Пауэлл постучал в дверь и сообщил слуге, что привез лекарство и должен лично на словах передать больному инструкции врача по его приему. Слугу ему удалось убедить, но на подходе к спальне Пауэлла остановил сын Сьюарда, Фредерик, сказавший, что отец уснул. На беду, из спальни выглянула дочь госсекретаря Фанни и, услышав слова брата, сообщила, что отец уже проснулся. Пауэлл попытался застрелить Сьюарда-младшего, но револьвер дал осечку, и пришлось пробиваться, используя физическую силу. Пауэллу удалось сбить с ног и оглушить Фредерика, ворваться в спальню и ранить жертву ножом, но еще один сын Сьюарда, Огастас, Фанни и охранник сержант Робинсон сумели отбить госсекретаря, отделавшегося в конце концов не слишком опасным ранением в щеку. Пауэлл выскочил из дома, попутно тяжело ранив еще одного человека; Хэрольд, услышавший крики и звуки борьбы, малодушно скрылся со своего поста, бросив товарища, плохо знавшего город, на произвол судьбы. Попытка заговорщиков одновременно ликвидировать все высшее руководство страны провалилась.

Ни одного из участников заговора не удалось задержать на месте преступления, но все они довольно быстро были выслежены полицией и военными. Единственный, кому удалось скрыться, был Джон Саррэт, который добрался до Канады, а оттуда перебрался в Европу и потом в Северную Африку, где и был задержан агентом правительства США через полтора года после описываемых событий.

ПРОЦЕСС

Помимо собственно участников заговора было арестовано немало людей, которые вольно или невольно помогали им (например, доктор Мадд, лечивший сломавшего ногу при попытке скрыться с места преступления Бута) или были по меньшей мере заподозрены в этом (владелец театра Джон Форд, брат Бута Джуниус, находившийся в день покушения за тридевять земель, и еще несколько человек). Большинство из них освободили на стадии следствия. На скамье подсудимых оказались семь мужчин и одна женщина, Мэри Саррэт.

Важно, что покушения происходили еще до формального окончания войны (оно было провозглашено 9 мая 1865 года, хотя некоторые крупные отряды конфедератов к этому моменту еще не сдались), на территории округа Колумбия действовали законы военного времени, а убитый Линкольн был Верховным главнокомандующим. Поэтому для судебного разбирательства решением вступившего в должность президента Джонсона был создан специальный военный трибунал, рассматривавший дело по упрощенной процедуре и в отсутствие присяжных. Он состоял из девяти старших офицеров в ранге от генерал-майора до подполковника во главе с генерал-майором Дэвидом Хантером, зарекомендовавшим себя в качестве храброго и умелого командира бригады и дивизии во время войны, а также имевшим опыт работы в военном трибунале и следственных комиссиях. Двое из трех обвинителей также были военными. От этих людей трудно было ожидать малейшего сочувствия южанам-заговорщикам. Для вынесения приговора достаточно было простого большинства голосов (пять против четырех), смертный приговор требовал большинства в две трети – как минимум шесть против трех. Обжалование приговора не допускалось, можно было лишь просить президента о помиловании.

Интересно, что во время войны генерал Хантер был, по-видимому, первым деятелем Севера, отменившим рабство на Юге: 9 мая 1862 года он издал «Генеральный приказ № 11», которым упразднялось рабство на территории Джорджии, Флориды и Южной Каролины. Впрочем, Линкольн, опасавшийся в то время, что подобный «кавалерийский наскок» может вызвать негативную реакцию неопределившихся штатов, приказ отменил.

В отношении ряда подсудимых (в первую очередь Пауэлла) доказательств в распоряжении обвинения было более чем достаточно. Но в случае, например, Мэри Саррэт их явно не хватало для вынесения обвинительного приговора. И тут в зале заседания появился ключевой свидетель – star witness, как говорят американцы.

Луис Вайхманн, сын немецких иммигрантов, в юности мечтал о карьере католического священника. В возрасте семнадцати лет он поступил в семинарию, где познакомился и подружился со своим ровесником Джоном Саррэтом. Впрочем, ни тот ни другой священниками так и не стали. Вайхманн проработал два года школьным учителем, а затем устроился мелким чиновником в военное министерство. Когда осенью 1864 года Мэри Саррэт с сыном переехали в Вашингтон и открыли там небольшую гостиницу-пансион, Вайхманн стал одним из жильцов. По версии обвинения, дом Саррэтов был штабом заговорщиков. Вайхманн под присягой дал показания, которые убедили судей в том, что Мэри Саррэт не использовалась заговорщиками втемную, а была посвящена в детали замысла и активно участвовала в приготовлениях к покушениям. Он также заявил, что доктор Мадд не случайно попался на пути нуждавшегося в медицинской помощи Бута, а был с ним ранее знаком и даже являлся в некоторой степени участником заговора.

Адвокаты подсудимых согласованно пытались оспорить правомерность рассмотрения дела военным трибуналом и настаивали на суде присяжных и обычной процедуре. При этом они опирались на мнение известных деятелей Севера – недавнего Генерального прокурора Эдварда Бейтса и военно-морского министра Гидеона Уэллеса, также юриста по образованию. Однако их аргументация была отклонена судьями. Адвокаты Мэри Саррэт, Айкен и Клэмпитт, пытались скомпрометировать свидетелей, на показаниях которых основывались обвинения против их подзащитной, и доказать ее лояльность Союзу, но суд в основном остался глух к их доводам, как и к аргументам других защитников.

Портрет Мэри Саррэт, выполненный на основе фотографии

ПРИГОВОР

На вынесение приговора судьям потребовалось два дня. Четверо подсудимых – Пауэлл, Атцеродт, Хэрольд и Мэри Саррэт – были приговорены к повешению. Аналогичный приговор грозил и доктору Мадду, но за него высказались только пять судей, и врач был приговорен к пожизненному заключению, так же, как Арнольд и О’Лафлин. Еще один подсудимый получил шесть лет тюрьмы. 7 июля 1865 года четверо заговорщиков были повешены. О’Лафлин умер в тюрьме через два года. Остальные трое были помилованы в 1869-м.

Характерно, что до этого случая ни разу в истории США Федеральный суд не приговаривал женщину к смертной казни. Вероятно, именно это побудило пятерых судей после вынесения приговора обратиться к президенту Джонсону с прошением о помиловании, но тот санкционировал казнь. Позже Джонсон утверждал, что не получил письма, – но это, судя по всему, ложь.

Через год после вынесения приговора Верховный Суд США в деле «США против Л. Миллигана» признал неконституционным рассмотрение дел гражданских лиц военными трибуналами, если в это же время обычные суды продолжают осуществлять свою деятельность. Это позволило Джону Саррэту избежать наказания – его судили уже в соответствии с обычной процедурой, и восемь присяжных из двенадцати сочли обвинение недоказанным. Весьма вероятно, что такая судьба ждала бы и его мать, рассматривай ее дело обычный суд…

Среди американских историков по-прежнему нет единодушия по вопросу о том, была ли попытка устранить руководство США в апреле 1865-го обычным заговором фанатичных сторонников Юга или же за исполнителями стояли гораздо более крупные фигуры. Сильнейшие подозрения по сей день вызывает военный министр Севера Эдвин Стентон, бывший ярым противником линкольновской программы национального примирения после войны. Впрочем, убийство политика такого масштаба всегда кажется не до конца расследованным…

13. Дело семейное, или Судебная дуэль (Дело об убийстве крестьянина Алексея Волохова, Российская империя, 1868 год)

Судебная реформа Александра II разрушила здание старого суда практически до основания и в поразительно короткие сроки (с момента утверждения императором Судебных уставов в ноябре 1864 года до начала функционирования новых судов прошло около полутора лет) возвела на его месте новый суд – гласный, состязательный и бессословный. Среди вновь созданных институтов выделялись коллегии присяжных заседателей и адвокатура. Одну из первых проверок на прочность эта конструкция проходила в феврале 1867 года в деле об убийстве крестьянина Алексея Волохова.

«ИЩИТЕ ЖЕНЩИНУ»

Деревня Садовая Слобода располагалась в Московском уезде Московской губернии, недалеко от известного села Коломенское, на землях удельного ведомства, и жители на протяжении нескольких поколений снабжали фруктами и овощами царскую усадьбу. По переписи 1869 года в деревне насчитывалось триста сорок четыре души мужского и триста шестьдесят одна – женского пола, образовывавшие примерно сто сорок хозяйств. Одно из таких хозяйств составляли семьи двух братьев Волоховых, Алексея и Семена, жившие в большом двухэтажном доме, разделенном на две половины. Алексей Волохов с женой Маврой и маленьким сыном Гришей жили бедно – Алексей был подвержен регулярным запоям. 17 августа 1866 года он исчез из дома в неизвестном направлении, а через пять дней в погребе рядом с домом Волоховых был обнаружен его разрубленный надвое труп, заваленный камнями и песком и залитый водой.

Следствие сразу же пошло по очевидному пути, тем более что сын Волоховых дал показания против матери, а односельчане были практически поголовно настроены против вдовы и характеризовали Мавру как женщину склочную и злопамятную, постоянно с мужем ссорившуюся; некоторые пошли еще дальше, обвиняя ее в супружеских изменах. Несмотря на отсутствие прямых улик и категорические заявления женщины о своей невиновности, дело было передано в суд. Характерно, что товарищ окружного прокурора Варфоломеев отказался составлять обвинительный акт, сочтя, что следствие произведено неполно и неряшливо. Однако недавно начавший свою работу пореформенный суд принял дело к рассмотрению, рассудив, что недостатки предварительного следствия можно исправить в ходе судебного разбирательства – на то он и суд присяжных.

ПУНКТЫ ОБВИНЕНИЯ

В обвинительном акте перечислялись следующие «улики». Во-первых, показания маленького Гриши Волохова о том, что он видел отца, неподвижного и окровавленного, лежащего в одной из верхних комнат, и мать, бьющую его топорищем. Действительно, там были найдены следы крови на обоях и в щелях пола, но количество этой крови три эксперта-медика – полицейский врач и два приглашенных профессора – даже приблизительно определить затруднились. Во-вторых, показания третьего из братьев Волоховых, Терентия, о том, что накануне обнаружения трупа, 21-го, он видел Мавру, закапывающую что-то в погребе. В-третьих, показание еще одной родственницы, солдатки Марьи Волоховой, о том, что когда 22-го Терентий полез в погреб, Мавра «вся побледнела и даже пот с ее лица стал капать». В-четвертых, показания ряда свидетелей о том, что при аресте Мавра сказала двоюродному брату покойного мужа: «Что будет мне, то и тебе, на одной доске будем стоять». В-пятых, то обстоятельство, что в день исчезновения мужа Мавра с сыном ушли ночевать к соседям, «потому что ее ужас берет», и оставались у них несколько последующих ночей. И, наконец, в-шестых – свидетельства родственников и односельчан, что Мавра «с мужем своим жила чрезвычайно дурно… и иначе не называла его, как арестантом и мошенником».

Судебное заседание состоялось в Московском окружном суде 10 и 11 февраля 1867 года. Обвинение поддерживал опытный прокурорский работник М. Ф. Громницкий. Задача перед ним стояла очень непростая. Во-первых, подсудимая внушала безусловное уважение тем, что держалась с большим достоинством. Во-вторых, в судебном заседании было допрошено пятнадцать свидетелей, и большинство показаний, данных на следствии, они не подтвердили. Что касается крови в комнате волоховского дома, то в отношении ее происхождения ничего не прояснилось. Присяжные даже обратились к суду с вопросом, можно ли считать такие данные в принципе достаточными для вынесения обвинительного приговора.

«По этому» (С. Малютин, 1898 г.)

«Сочетание силы слова с простотою слова, отсутствие всяких ненужных вступлений и какого-либо пафоса, спокойное в своей твердости убеждение и самое подробное изучение и знание всех обстоятельств и особенностей разбираемого преступления – делали из его речи то неотразимое «стальное копье закона», о котором говорит король Лир. Почти по всем большим и сложным делам того времени, о котором я говорю, Громницкий выступал обвинителем, являясь не только достойным, но и опасным противником талантливых защитников, которых в изобилии выделяла из своей среды тогдашняя московская адвокатура!»

Анатолий Федорович Кони.

Несмотря на эти неблагоприятные для себя обстоятельства, обвинитель сдаваться не собирался, со всей очевидностью надеясь развеять их ярким выступлением в прениях. Он сосредоточился на результатах опроса односельчан Волоховых («повального обыска» в процессуальном праве той эпохи), на отдельных показаниях свидетелей и постарался ярко высветить неприязненные отношения в семье, бывшие, по его мнению, мотивом убийства. Убитого он охарактеризовал как человека мягкого и безвольного, у которого в деревне не могло быть врагов.

В целом речь обвинителя произвела на присяжных и публику определенное впечатление, со слов о котором начнет свое выступление защитник, начинающий адвокат князь Александр Иванович Урусов: «Он озарил таким кровавым отблеском все улики, что мне приходится сознаться, что вы, господа присяжные, должны были склониться несколько на его сторону». Для преодоления этого впечатления Урусов выбирает наступательный стиль и в первых же словах определяет конструкцию своего выступления: «Я в своем возражении пойду шаг за шагом вслед за товарищем прокурора».

«Основным свойством судебных речей Урусова была выдающаяся рассудочность. Отсюда чрезвычайная логичность всех его построений, тщательный анализ данного случая с тонкою проверкою удельного веса каждой улики или доказательства, но вместе с тем отсутствие общих начал и отвлеченных положений… На этой почве он был искусный мастер блестящих характеристик действующих лиц и породившей их общественной среды».

Анатолий Федорович Кони.

ШАГ ЗА ШАГОМ

Разбор аргументов обвинения адвокат начинает с «народной молвы». Он кратко обрисовывает ее логику: «Труп найден в погребе дома Волохова. Волохов жил несогласно со своей женой, после этого следует немедленное заключение – она виновна. Почему? Больше некому». Далее он убедительно показывает, что покойный Алексей Волохов был человеком буйного нрава, и подходит к первому важнейшему факту, ставящему под сомнение один из главных тезисов обвинения: «Замечательно, что никто из свидетелей не подтвердил главного обстоятельства, никто не сказал, вернулся ли Алексей Волохов 17 августа домой ночевать, тогда как в два или три часа его видели на улице пьяным». Действительно, одним из краеугольных камней обвинения была убежденность в том, что Волохов был убит в своем доме, что оказалось не более чем предположением, так как никто его возвращения не видел и не слышал; а слышать должны были бы как минимум брат и его семья, жившие за стенкой, причем скрывать факт прихода Алексея домой у них вроде бы не было никакого резона.

Второй краеугольный камень – показания Гриши – также рассыпается в мелкую щебенку от практически неопровержимого аргумента: Гриша, якобы видевший убийство, преспокойно гуляет и играет на улице с другими мальчишками и никому об увиденном не рассказывает; рассказ появляется только на следствии под влиянием дяди, что и было в суде подтверждено. Абсурдно предполагать, что мать-убийца при своем очевидном практическом уме могла бы быть столь неосторожной. Точно так же будет разбита и прокурорская версия ухода Мавры и Гриши на ночь к соседям: выяснится, что они это делали и прежде, когда Алексей приходил домой пьяным. В данном случае Мавра вполне могла решить не дожидаться самого возвращения, если ее предупредили (а в деревне всегда есть кому это сделать), что муж напился.

Против версии обвинения говорило и то, что в тот день, по некоторым данным, между Алексеем и его двоюродным братом Никитой в трактире возникла драка (Никита это отрицал, трактирщик на следствии подтверждал). Этот факт подрывал тезис Громницкого о том, что у покойного не было недоброжелателей. В качестве одной из причин возможного недоброжелательства Урусов указал то, что Алексей несколько раз нанимался в рекруты, а потом не исполнял обещания (речь, судя по всему, идет о широко распространенном «заместительстве»: кандидаты в рекруты определялись жребием, но можно было за деньги найти добровольца. Вероятно, Алексей Волохов вызывался таким добровольцем, а затем отказывался от своих слов; не исключено, что к этому времени он успевал получить и пропить аванс).

«ВЫ ЕЕ ОПРАВДАЕТЕ»

Александру Ивановичу Урусову не удалось доказать невиновность Мавры Волоховой: и алиби у нее нет, и мотив есть. Зато удалось блестяще выполнить то, что было в его силах, а именно – показать, что нет оснований признавать подсудимую виновной. Сомнения, которые присяжные справедливо истолковали в пользу обвиняемой, были очень велики, и защитник не упустил практически ничего.

Очевидец вспоминал: «Господин защитник закончил свою речь словами: «Я, господа присяжные, не прошу у вас смягчающих обстоятельств для подсудимой; я убежден, что вы ее оправдаете»… Присяжные удалились в залу совещаний и, возвратившись через десять минут, на вопрос суда, виновна ли подсудимая в предумышленном убийстве мужа своего Алексея Волохова, отвечали: «Нет, не виновна». Зала потряслась от рукоплесканий; председатель, громко позвонив, остановил восторги публики. Когда председатель объявил подсудимую от суда свободною, она бросилась целовать руки у защитника и, поклонившись судьям и присяжным, проговорила со слезами: «Благодарствую, что вы меня, невинную, освободили от суда».

Общественный резонанс от процесса был необычайным. Ряд газет опубликовали практически стенографический отчет, в обществе только об этом деле и говорили. Репутация Урусова взлетела в один миг на необычайную высоту. В истории же российского суда это дело осталось еще и примером ухода истинного убийцы от наказания вследствие некачественно проведенного расследования. При этом подозрения, вполне отчетливо сформулированные в речи адвоката, аккумулировались в совершенно определенном направлении: «В настоящем деле судебным следствием обнаружено, что одно из лиц, явившихся на суд в качестве свидетеля, было заподозрено при самом обнаружении преступления и арестовано. Этот свидетель на суде дал одно очевидно неверное показание, опровергнутое прочими свидетелями. Все показали, что утром 17 августа он был в трактире с мужем подсудимой – это подтвердил и содержатель трактирного заведения, – а он с поразительною настойчивостью утверждал, что он в тот день пробыл до двух часов в Москве. Кроме того, он поспешил заявить о том, что в ту ночь он не выходил из дому, несмотря на то, что служил в том селе ночным сторожем». Речь шла об одном из близких родственников убитого.

Но главное, что этот процесс немало содействовал укреплению общественной веры в адвокатуру и суд присяжных. Определенным итогом этого дела прозвучали слова известного публициста М. Н. Каткова: «…Честь и слава новому суду, который вышел с торжеством из дела столь запутанного, где с первого взгляда представлялось так много улик. В наших старых судах, при самом лучшем исходе, Мавру Волохову оставили бы в подозрении, а это в иных случаях бывает хуже, чем ссылка в Сибирь и ни в каком случае не приносило бы обществу пользы».

14. «Ее теперь возведут в героини…» (Процесс Веры Засулич, Российская империя, 1878 год)

В истории российского пореформенного суда вряд ли найдется дело, по своему общественному резонансу сопоставимое с делом о покушении молодой женщины по имени Вера Засулич на петербургского градоначальника генерала Ф. Ф. Трепова.

6 декабря 1876 года в Петербурге на площади перед Казанским собором прошла значительная (около двухсот человек) демонстрация под лозунгом «Земля и воля!». Основу демонстрантов составила учащаяся молодежь. С речью типично народнического содержания выступил Г. В. Плеханов. Полиция и патриотически настроенные добровольцы из публики разогнали это собрание, были произведены многочисленные аресты. Среди схваченных полицией был участник народнического движения, бывший студент Архип Петрович Емельянов (псевдоним Алексей Степанович Боголюбов), который не участвовал в демонстрации, но имел при себе револьвер (по его словам, он в тот день ходил в тир учиться стрелять), которым он попытался воспользоваться при задержании.

Вера Засулич (фото 1880-х гг.)

ОСНОВАНИЕ ДЛЯ МЕСТИ

Приговор суда был крайне суровым: пятерых заключенных приговорили к длительным срокам каторги, большинство к ссылке на поселение в «места отдаленные»; только двое были оправданы. Боголюбов получил пятнадцать лет каторги. Его защитник подал кассационную жалобу. Ответ еще не был получен, то есть приговор еще не вступил в законную силу, когда в доме предварительного заключения Боголюбов по приказу инспектировавшего учреждение генерала Трепова за дисциплинарную провинность был подвергнут наказанию розгами. Помимо вздорного повода (Боголюбов якобы не снял шапку при повторной – по прошествии нескольких минут – встрече с градоначальником в прогулочном дворе) наказание и формально было незаконным, так как Боголюбов еще не мог считаться каторжником.

Распоряжение Трепова вызвало громкие протесты других заключенных, и известие о нем довольно быстро распространилось по столице. О наказании Боголюбова писали газеты (в частности, популярные «Голос» и «Новое время»), и, хотя фамилия чиновника, отдавшего приказание о порке, не называлась, скрываясь под формулировкой «один из представителей администрации в Петербурге», для жителей города, недолюбливавших Трепова за грубость и резкость, она не была секретом. Особенное волнение эта новость вызвала в революционных кругах.

Вере Засулич в то время было двадцать семь лет. Дочь бедного польского дворянина, умершего, когда ей было три года, она помыкалась по дальним родственникам и, окончив недорогой пансион, приняла участие в деятельности организации «Народная расправа», созданной Сергеем Нечаевым. Несмотря на то, что непосредственно в нечаевский кружок Засулич не входила, она была арестована и около двух лет находилась в заключении, а затем без суда, в административном порядке, была сослана «в места не столь отдаленные» – Новгородскую губернию, а затем в Тверь. Уже в ссылке задержана за распространение нелегальной литературы и сослана подальше, на север Костромской губернии. По окончании ссылки поселилась в Харькове, затем в Киеве, где приняла участие в подготовке крестьянских волнений, а после неудачи нелегально (ей было запрещено проживание в столицах) выехала в Петербург.

Тайное общество «Народная расправа» было создано в 1869 году радикально настроенным народником Сергеем Нечаевым. После убийства одного из участников по ложному обвинению в работе на полицию, совершенного пятеркой его сподвижников под руководством самого Нечаева, организация была раскрыта и состоялся большой процесс («Процесс восьмидесяти семи»). Под впечатлением от этой истории Федор Михайлович Достоевский создал роман «Бесы».

Известие о расправе над Боголюбовым, которого она, вопреки многочисленным легендам, никогда не встречала, застало Засулич в Киеве. С тех пор мысль об отмщении не покидала ее. Приехав в Петербург и узнав от товарищей, что Боголюбов отправлен на каторгу, а Трепов так и не поплатился за издевательство над молодым человеком, Засулич решилась на покушение. 5 февраля 1878 года, через полгода после «боголюбовской истории», она пришла на прием к градоначальнику и в присутствии большого количества офицеров, чиновников и посетителей выстрелом из револьвера тяжело ранила его; при этом Вера даже не попыталась скрыться.

ГОСУДАРСТВЕННЫЕ СООБРАЖЕНИЯ

Министру юстиции графу К. И. Палену, искавшему возможности реабилитироваться перед императором за «конфуз» с только что прошедшим делом народников («Процесс ста девяноста трех»), под влиянием прокурора Петербургской судебной палаты А. А. Лопухина пришла в голову мысль вывести Веру Засулич на открытый процесс с участием присяжных, подав это дело как акт личной мести, не имеющей политической подоплеки. Ввиду этого Вера была обвинена в умышленном убийстве, а не в покушении на представителя власти. Как показало последующее развитие событий, передача дела на рассмотрение присяжных было первой, но далеко не последней ошибкой организаторов процесса.

Анатолий Кони (фото 1890-х гг.)

Вторым неудачным решением с точки зрения поставленной задачи – получения обвинительного приговора, – вытекающим из первого, было то, что в процессе председательствовал А. Ф. Кони. Вопреки распространенному убеждению, выдающийся российский юрист поступку подсудимой не симпатизировал (как не симпатизировал он и поступку Трепова). Он предупреждал Палена о том, что не уверен на все сто процентов в обвинительном вердикте присяжных, и предлагал перенести процесс на летнее время, когда к нему не будет приковано такое общественное внимание. Но Анатолий Федорович был судьей справедливым, поборником независимости суда, ничуть не склонным прислушиваться к начальственным указаниям, ежели вдруг усматривал в них покушение на эту независимость. Когда начавший паниковать министр предложил Кони допустить какую-нибудь процессуальную ошибку, чтобы иметь в случае чего повод для кассации приговора, председатель суда решительно отказался, заявив: «Председатель – судья, а не сторона, и, ведя уголовный процесс, он держит в руках чашу со святыми дарами. Он не смеет склонять ее ни в ту, ни в другую сторону, – иначе дары будут пролиты».

Большие сложности возникли с кандидатурой обвинителя. Один за другим от этой роли отказались два товарища прокурора окружного суда. По «остаточному принципу» выбор пал на Константина Ивановича Кесселя. Упрямый, но при этом слабохарактерный, «хороший «статист» и знаток следственной части» (А. Ф. Кони), Кессель не был ни сильным оратором, ни ярким юристом. Выбор этого человека, пусть и отчасти вынужденный, на роль обвинителя в подобном процессе стал третьей ошибкой его организаторов.

Владимир Иванович Жуковский, «умный, образованный и талантливый Мефистофель петербургской прокуратуры», по характеристике А. Ф. Кони, заявил, что его участие в этом откровенно политическом деле может неблагоприятно сказаться на его брате, эмигранте, живущем в Женеве. Другой товарищ прокурора, Сергей Аркадьевич Андреевский, в качестве условия своего участия в процессе потребовал разрешения критически отзываться о поступке Трепова, на что Пален и Лопухин категорически не согласились. Оба юриста после этого ушли в адвокатуру.

Первую же крупную оплошность Кессель допустил в самом начале процесса. По закону из двадцати девяти явившихся присяжных сторонам можно было отвести двенадцать кандидатур, по шесть – обвинителю и защитнику. Если одна из сторон не полностью использовала право отвода, оно переходило другой стороне. Желая произвести на присяжных впечатление прокурора, уверенного в своей победе, Кессель своим правом отвода не воспользовался вообще, и защитник получил возможность «выбраковать» двенадцать человек; этой возможности он не упустил.

ЗАЩИТА И ПРИСЯЖНЫЕ

За несколько дней до начала процесса Веру Засулич вызвали в суд для получения обвинительного акта. Ранее она отказывалась от защитника, но теперь объявила, что поручает свою защиту присяжному поверенному Александрову. До этого процесса Петр Акимович Александров имел некоторую известность как судебный обвинитель, однако значительно уступал Кони, Громницкому и другим признанным мэтрам прокуратуры. Адвокатом он стал недавно, уйдя с государственной службы в 1876 году – попал в немилость после яркого выступления в поддержку свободы печати по нашумевшему делу Суворина и Ватсона. Александров страстно хотел защищать Веру Засулич. Своим новым коллегам он говорил: «Передайте мне защиту Веры Засулич, я сделаю все возможное и невозможное для ее оправдания, я почти уверен в успехе». Получив от процессуального соперника неожиданный подарок, он безукоризненно выбрал необходимую ему коллегию присяжных: из одиннадцати отведенных кандидатов – девять купцов и два высокопоставленных чиновника. Александров был уверен, что купцы второй гильдии – а таких среди кандидатов в присяжные было десять – признают его подзащитную виновной без малейших колебаний. Мелкое же и среднее столичное чиновничество, небогатое и незнатное, было гораздо более независимым в своих суждениях; кроме того, Трепов был в его кругах весьма непопулярен.

В результате в жюри вошли семь мелких и средних чиновников 7–12-го классов, помощник смотрителя духовного училища, ювелир, студент, мелкопоместный дворянин и всего один купец. Чрезвычайно важное с точки зрения понимания позиции присяжных в этом процессе событие произошло накануне его открытия, вечером 30 марта. Присяжные через судебного пристава спросили председательствующего, «не следует ли им ввиду важности заседания надеть фраки, у кого есть, и белые галстуки», то есть одеться наиболее торжественным образом. Этот необычный вопрос недвусмысленно свидетельствует о том, что еще до начала процесса присяжные прониклись осознанием исключительности события, в котором им предстояло участвовать. Вероятно, они уже предчувствовали, что им предстоит войти в историю, и это самым непосредственным образом скажется на их решении; иными словами, вынося вердикт, каждый из них мог вслед толстовскому князю Андрею думать: «Вот он, мой Тулон!»

СУД ИДЕТ

31 марта 1878 года в 11 часов утра открылось заседание Петербургского окружного суда по делу В. И. Засулич. Когда председатель спросил подсудимую, признает ли она себя виновной, та ответила: «Я признаю, что стреляла в генерала Трепова, причем могла ли последовать от этого рана или смерть, для меня было безразлично».

Речь обвинителя К. И. Кесселя началась с призыва, обращенного к судьям и присяжным заседателям, не обращать внимания на «усилия поставить дело на пьедестал», иными словами – сосредоточиться на деле без учета общественной атмосферы вокруг него. Затем он перешел к доказательству чрезвычайно важного для обвинения тезиса: подсудимая, вопреки ее заявлению на суде, стремилась убить генерала Трепова. В качестве основных доказательств Кессель перечислил следующие: 1) для покушения Засулич приобрела револьвер большой убойной силы, при том что револьвер более слабый у нее уже был; 2) обвиняемая, дипломированная акушерка, хорошо знакомая с анатомией, стреляла в левый бок, и рана только по случайности не стала смертельной. Предвидя возражение защитника, что у Засулич была возможность стрелять прямо в сердце, Кессель предположил, что она не сделала этого из опасения, что Трепов успел бы в этом случае среагировать. Более подробно обвинитель остановился на том, почему выстрел был только один: по его мнению, это объяснялось растерянностью, охватившей покушавшуюся после первого выстрела.

Вероятно, тактической ошибкой Кесселя было то, что он отказался от анализа мотивов Засулич, заменив его пространными рассуждениями о том, что никакие мотивы не могут оправдать подобных действий. В его интерпретации обвиняемая присвоила «своим взглядам те последствия, которые имеет только судебный приговор», в чем заключается чрезвычайная общественная опасность и безнравственность такого рода поступков.

Речь Кесселя оказалась во всех отношениях неудачной. Громоздкая, неэмоциональная, переполненная повторами, она к тому же была в значительной степени не произнесена, а прочитана. Предъявив улики, допускающие различные интерпретации, чем не преминет воспользоваться его процессуальный противник, товарищ прокурора, исполняя предписание начальства, не упомянул о вещах серьезных и несомненных, например, не привел имевшиеся у полиции сведения об участии Засулич в революционной деятельности на Украине и связях с революционерами Петербурга.

«По странной аберрации чувства я питал совершенно незаслуженную симпатию к этому угрюмому человеку. Мне думалось, что за его болезненным самолюбием скрываются добрые нравственные качества и чувство собственного достоинства. Но я никогда не делал себе иллюзий относительно его обвинительных способностей. Поэтому и увидев совершенно убитый вид Кесселя, я немало удивился выбору Лопухина и живо представил, какую бесцветную, слабосильную и водянистую обвинительную речь услышит Петербург, нетерпеливо ждавший процесса Засулич».

Анатолий Федорович Кони о Кесселе.

Затем наступила очередь Петра Акимовича Александрова. С первых слов он заявил основную линию защиты: «Не в фактах настоящего дела, не в сложности их лежит его трудность; дело это просто по своим обстоятельствам, до того просто, что если ограничиться одним только событием 24 января, тогда почти и рассуждать не придется… Дело в том, что событие 24 января не может быть рассматриваемо отдельно от другого случая: оно так связуется, так переплетается с фактом совершившегося в доме предварительного заключения 13 июля, что если непонятным будет смысл покушения, произведенного В. Засулич на жизнь генерал-адъютанта Трепова, то его можно уяснить, только сопоставляя это покушение с теми мотивами, начало которых положено было происшествием в доме предварительного заключения».

Воспользовавшись тем, что Кессель упирал в своем выступлении не только на противозаконный, но и на безнравственный характер поступка Засулич, Александров парирует: «Характерные особенности нравственной стороны государственных преступлений не могут не обращать на себя внимания. Физиономия государственных преступлений нередко весьма изменчива. То, что вчера считалось государственным преступлением, сегодня или завтра становится высокочтимым подвигом гражданской доблести. Государственное преступление нередко – только разновременно высказанное учение преждевременного преобразования, проповедь того, что еще недостаточно созрело и для чего еще не наступило время».

Центральную часть речи адвоката составила подробная реконструкция процесса нарастания в сознании Засулич чувства огромной несправедливости, совершенной в отношении того, кого она считала товарищем по несчастью. Здесь Александров достигает такой степени убедительности, таких ораторских высот, что в один из моментов его речь прерывается громом аплодисментов и криками «Браво!» В изложении адвоката действия его подзащитной приобретают черты не мести («Месть обыкновенно руководит личными счетами с отомщаемым за себя или близких… Месть стремится нанести возможно больше зла противнику»), но акта высокой справедливости, вынужденной заменить собой молчащее формальное правосудие.

В финале речи Александров фактически поставил присяжных перед дилеммой: вынести обвинительный вердикт означает оправдать поступок Трепова. «Если этот мотив проступка окажется менее тяжелым на весах общественной правды, если для блага общего, для торжества закона, для общественности нужно призвать кару законную, тогда – да совершится ваше карающее правосудие! Не задумывайтесь!»

В противовес бесцветной речи товарища прокурора, выступление Петра Акимовича было психологически великолепно проработано и ораторски превосходно исполнено. Очень многие его положения логически уязвимы, но присяжные, увлеченные сознанием значительности происходящего, эмоциональным состоянием зала и трогательным видом подсудимой, испытывающие понятную неприязнь к Трепову и отнюдь не вдохновленные аргументами Кесселя, были на его стороне. Если какие-то сомнения у них и оставались, их развеял председатель суда.

«НЕВИНОВНА!»

Согласно действовавшим процессуальным нормам, перед вручением присяжным листа с вопросами, на которые им предстоит ответить, председатель произносил так называемое резюме, своеобразную инструкцию. Резюме Кони по делу Засулич может быть отнесено к выдающимся образцам жанра с точки зрения доступности, логичности и последовательности изложения. Однако в самом конце своего выступления Анатолий Федорович произнес слова, которые впоследствии станут предметом для жарких дискуссий: «Если вы признаете подсудимую виновною по первому или по всем трем вопросам, то вы можете признать ее заслуживающею снисхождения по обстоятельствам дела. Эти обстоятельства вы можете понимать в широком смысле. К ним относится все то, что обрисовывает перед вами личность виновного. Эти обстоятельства всегда имеют значение, так как вы судите не отвлеченный предмет, а живого человека, настоящее которого всегда прямо или косвенно слагается под влиянием его прошлого. Обсуждая основания для снисхождения, вы припомните раскрытую перед вами жизнь Засулич. Быть может, ее скорбная, скитальческая молодость объяснит нам ту накопившуюся в ней горечь, которая сделала ее менее спокойною, более впечатлительною и более болезненною по отношению к окружающей жизни, и вы найдете основания для снисхождения». Противники снисхождения к преступнице считали, что этими словами Кони вольно или невольно подтолкнул присяжных к оправдательному приговору.

«Тому, кто не был свидетелем, нельзя себе представить ни взрыва звуков, покрывших голос старшины, ни того движения, которое, как электрический толчок, пронеслось по всей зале. Крики несдержанной радости, истерические рыдания, отчаянные аплодисменты, топот ног, возгласы: «Браво! Ура! Молодцы! Вера! Верочка! Верочка!» – все слилось в один треск, и стон, и вопль. Многие крестились; в верхнем, более демократическом отделении для публики обнимались; даже в местах за судьями усерднейшим образом хлопали… Один особенно усердствовал над самым моим ухом. Я оглянулся. Помощник генерал-фельдцейхмейстера, Г. А. Баранцов, раскрасневшийся седой толстяк, с азартом бил в ладони. Встретив мой взгляд, он остановился, сконфуженно улыбнулся, но, едва я отвернулся, снова принялся хлопать…» – вспоминал через несколько десятилетий председатель суда, которого этот процесс сделал всероссийской знаменитостью.

Приговор был опротестован, а полиция попыталась вновь арестовать Веру Засулич, но той удалось скрыться. Кессель принес протест в кассационный департамент Сената, указав на семь кассационных поводов, которые должны были, по его мнению, послужить основанием для отмены приговора. Сенат в подробно мотивированном решении отклонил шесть поводов, признав имевшим место и существенным один, касавшийся вызова свидетелей; он постановил приговор отменить и направить дело на новое рассмотрение в Новгородский окружной суд. Однако, поскольку Засулич в руки российского правосудия более никогда не попадала, дело рассмотрено не было.

После дела Засулич власть более не пыталась придавать политическим процессам видимость уголовных и доверять вынесение решения по такого рода вопросам присяжным. Министр Пален был снят с должности и «сослан» в Государственный Совет. А. Ф. Кони отказался добровольно уходить в отставку и был через некоторое время переведен в Санкт-Петербургскую судебную палату и поставлен во главе ее гражданского департамента (что стало для специалиста по уголовному праву делом новым и непростым). Через месяц по окончании процесса, в мае 1878 года, были приняты два закона, ограничивавшие юрисдикцию суда присяжных и передававшие все дела о государственных преступлениях на рассмотрение судебных палат, Особого присутствия Правительствующего Сената либо Верховного уголовного суда.

15. Вершина адвокатского красноречия (Дело крестьян села Люторичи, Российская империя, 1879 год)

По известному выражению Н. А. Некрасова, в 1861 году «Порвалась цепь великая, порвалась – расскочилася: одним концом по барину, другим по мужику!» По целому ряду причин крепостнические отношения, складывавшиеся веками и по меньшей мере в течение двух веков существовавшие в полном объеме, изживались медленно и во многих случаях болезненно. История пореформенного суда полна делами о спорах между помещиками и крестьянами по поводу земельных и долговых отношений. Часто это дела не гражданские, а уголовные: не видя возможности отстоять свое право на землю, действительное или мнимое, крестьяне прибегали к насилию в отношении помещиков, их управляющих и представителей государственной власти.

Одним из самых известных примеров подобного рода явилось дело по обвинению тридцати четырех крестьян села Люторичи Епифанского уезда Тульской губернии в оказании сопротивления должностным лицам при исполнении ими судебного решения. Оно рассматривалось в заседании Московской судебной палаты в городе Тула 17 декабря 1880 года.

ИЗНАНКА ВЕЛИКОЙ РЕФОРМЫ

Село Люторичи в дореформенные времена принадлежало одному из богатейших российских помещиков, правнуку Екатерины II графу Алексею Васильевичу Бобринскому. Типичный русский барин по своему образу жизни, он вместе с тем, в отличие от многих аристократов, «проживавших» свои состояния, был рачительным хозяином, что и проявилось в разделе земли после отмены крепостного права. Для понимания произошедшего необходимо напомнить, что размер надела освобождаемого крестьянина определялся его соглашением с помещиком. За выкуп помещик обязан был предоставить надел не меньше определенного законом размера, но имелась и другая возможность: крестьянин мог забрать гораздо меньший участок земли, явно недостаточный для ведения полноценного хозяйства, зато бесплатно. Особенно часто помещик стремился раздать такие наделы в Черноземье, где земля могла приносить высокие доходы, и, следовательно, сохранить в своих руках как можно больше пашен было для помещиков выгоднее, чем получить за них единовременный выкуп (в отличие от помещиков нечерноземных губерний, зачастую предпочитавших как можно больше земли превратить в деньги).

«Это был крупный, некрасивый человек, но с осанкою и манерами вельможи. Никто так не любил и не умел угощать, как он, и его приезды осенью в Покровское всегда сопровождались целым обозом разной снеди и пития. Он был очень умен и образован и считался выдающимся председателем собраний».

Владимир Владимирович Мусин-Пушкин[2].

После отмены крепостного права граф, стремясь сохранить в своих руках как можно больше земли, убедил крестьян взять бесплатно так называемый «четвертной», или «кошачий» надел, в результате чего люторичские крестьяне получили при разделе примерно по три четверти десятины на душу мужского пола; за прошедшие полтора десятилетия эти наделы из-за прироста населения еще сократились. Поскольку крестьянские земли со всех сторон были окружены графскими, жителям села не к кому было обратиться с просьбой об аренде, кроме как к своему бывшему хозяину. Граф и его управляющие пользовались этим положением, сдавая земли в аренду на совершенно кабальных условиях и жестко взыскивая долги и неустойки через суд. Помимо этого некоторые управляющие пользовались неграмотностью крестьян для извлечения дополнительных доходов в свой карман. Такое положение рано или поздно должно было закончиться взрывом.

ВЗРЫВ

22 апреля 1879 года судебный пристав Тульского окружного суда Прусаков явился в Люторичи для взыскания с крестьян по трем исполнительным листам более восьми тысяч рублей в пользу графа Бобринского и его управляющего Фишера. Крестьяне заявили, что эти деньги уже уплачены, и Фишер попросил отложить взыскание, но через две недели вновь пригласил пристава приехать для взыскания долгов. Когда пристав вместе с семью полицейскими чинами прибыл в Люторичи и попытался начать опись имущества, несколько сот крестьян, как мужчин, так и женщин, вооруженные камнями, палками и сельскохозяйственным инвентарем, оказали сопротивление, причем волостного старшину Ширяева довольно сильно избили. Приставу пришлось отступить, но он в тот же день уведомил прокурора окружного суда о происшедшем.

5 мая по вызову вице-губернатора в Люторичи прибыла военная команда – батальон Тверского полка в составе четырехсот вооруженных солдат. Группа чиновников под прикрытием взвода солдат направилась производить опись крестьянского имущества. Большая толпа крестьян окружила взвод, стала избивать переписчиков. В этот момент на колокольне раздался звон, один из крестьян ударил в набат. По словам начальника военной команды, «солдаты растерялись, не знали, что делать, так как приказано было употреблять оружие». На помощь окруженному взводу пришли остальные солдаты военной команды. Им удалось оттеснить крестьян. Девятнадцать человек «зачинщиков» были арестованы. На следующий день под угрозой применения оружия началась опись. Батальон оставался в Люторичах до 9 мая, когда опись была закончена.

Было произведено следствие. Поскольку сам факт противодействия исполнению решения суда не вызывал сомнений, следователь сосредоточился на определении круга подлежащих ответственности крестьян. Допросив пристава, полицейских, волостного старшину и деревенского старосту, а также сотских, он составил список обвиняемых общим числом тридцать четыре человека. Пятеро заявили о своей полной невиновности, а остальные отрицали участие в сопротивлении, но не отказывались от того, что на сходке решили не позволять приставу описывать имущество. По результатам следствия был составлен обвинительный акт, согласно которому семеро крестьян обвинялись в бунте и приготовлении к нему (ст. 271 Уложения о наказаниях), а также составлении и распространении воззваний, подстрекающих к бунту (ст. 273-1); шестеро – только в приготовлении к бунту и участии в нем; единственная женщина среди обвиняемых, солдатка Пименова, – в злостном противодействии исполнению начальственных предписаний (ст. 286); шестеро – только в подстрекательстве; а остальные четырнадцать человек – в составлении бунтовщического воззвания (ст. 273-2 – имелось в виду решение крестьянской «сходки»).

Сотский – в XIX веке низший полицейский чин на селе. Выбирался крестьянами от ста-двухсот дворов. Следил за общественным порядком и пожарной безопасностью.

СУД

Поскольку дело слушалось после вступления в силу закона от 9 мая 1878 года, изъявшего из юрисдикции суда присяжных дела о преступлениях против представителей власти, то его рассмотрение осуществлялось особым судебным составом Московской судебной палаты с сословными представителями. Такой судебный состав образовывался из пяти коронных (т. е. назначаемых императором) судей и четырех представителей сословий: двух от дворянства (губернский предводитель дворянства и один из уездных предводителей) и по одному от горожан и крестьян. Голоса всех девяти членов такого суда были равны.

Судебные палаты в основном рассматривали апелляционные жалобы, но специально для рассмотрения в первой инстанции дел о государственных изменах, бунтах, посягательствах на представителей власти при судебных палатах образовывались так называемые особые составы.

Федор Плевако (фотография 1900-х гг.)

Всех обвиняемых защищал Федор Никифорович Плевако. К этому времени он уже десять лет занимался адвокатской практикой и стал, без преувеличения, одним из знаменитейших присяжных поверенных. Приняв на себя защиту крестьян совершенно безвозмездно и даже оплатив пребывание всех тридцати четырех человек в Туле в течение трех недель из своего кармана, Плевако в данном деле ни в коем случае не гнался за популярностью (как пишет известный адвокат и политический деятель, автор «Истории русской адвокатуры» Иосиф Владимирович Гессен: «Плевако никто не мог заподозрить в желании создать себе имя»). Для него участие в этом деле было глубоко принципиальным.

«Элемент общественного служения преобладал в деятельности Плевако. Он отдавал нередко оружие своего сильного слова на защиту «униженных и оскорбленных», на предстательство за бедных, слабых и темных людей, нарушивших закон по заблуждению или потому, что с ними поступили хотя и легально, но «не по-Божьи». Достаточно вспомнить… знаменитое дело люторичских крестьян, выступление по которому Плевако было, по условиям и настроениям того времени, своего рода гражданским подвигом».

Анатолий Федорович Кони о Плевако.

«ОН РВЕТСЯ НАРУЖУ…»

С первых мгновений своей защитительной речи Плевако применяет свое знаменитое красноречие: «Документы прочитаны, свидетели выслушаны, обвинитель сказал свое слово – мягкое, гуманное, а потому и более опасное для дела; но жгучий и решающий задачу вопрос не затронут, не поставлен смело и отчетливо. А между тем он просится, он рвется наружу: заткните уши, зажмурьте глаза, зажмите мои уста, – все равно, он пробьется насквозь; он в фактах нами изученного дела; его вещают те заведенные порядки в управлении владельца деревни Люторичи, те порядки, которые я назову «картиной послереформенного хозяйства в одной из барских усадеб», где противоестественный союз именитого русского боярина с остзейским мажордомом из года в год, капля по капле, обессиливал свободу русского мужика и, обессилив, овладел ею в свою пользу».

Главный тезис всего выступления Федора Никифоровича заключается в том, что крестьян села Люторичи фактически спровоцировали на выступление против власти. По его словам, «крестьяне не могут жить наделом: работа на стороне и на полях помещика для них неизбежна, к ней они тяготеют, не как вольно договаривающиеся, а как невольно принуждаемые, – а в этом идея и смысл системы, практикуемой управляющим графских имений». И хотя юридически распределение земли произведено в соответствии с буквой закона, его дух, его нравственная составляющая, безусловно, нарушены. Фактически сложившееся положение привело к тому, что вместо свободных гражданских сделок между крестьянами и их бывшим владельцем налицо имелись откровенно кабальные отношения. В подтверждение этого тезиса защитник подробно проанализировал свыше трехсот пятидесяти дел о долгах и неустойках, причитавшихся графу Бобринскому и его управляющему, за двенадцать лет. Из документов следовало, что за это время общая сумма крестьянских выплат по суду составила более семидесяти восьми с половиной тысяч рублей. При этом условия договоров иначе как грабительскими назвать трудно: прогрессивно возрастающие неустойки; 100 % неустойки за неуплату малой части долга; изба, корова и лошадь в качестве залога.

Сильнейшим аргументом защиты явилось опротестование тезиса о том, что сам по себе факт крестьянской «сходки», принявшей решение противиться описи имущества, может быть квалифицирован как подстрекательство к бунту. «Частное лицо, получившее повестку о неправильном взыскании, имеет право думать само собой о незаконности иска и соображать, нельзя ли опротестовать опись. Деревенская община – юридическое лицо. Она думает на сходке, и, по условиям юридического лица, она иначе не может думать, как вслух и речами. Сильные голоса того и другого на сходке – это рельефные мысли думающей юридической личности; здесь пользование своим правом, здесь нет преступления».

Далее Плевако перешел к подробнейшему разбору событий 3 мая. Он убедительно показал, что в противостоянии общины и властей первая всячески стремилась к мирному урегулированию вопроса, в то время как судебный пристав и его помощники своими действиями провоцировали эскалацию конфликта. Особо останавливается защитник на посягательстве крестьян на жизнь волостного старшины. Он анализирует двойственность положения этого человека и, соответственно, отношения к нему крестьян, а также его роль в предшествующих событиях: «Прошу вас припомнить, что старшина – сельчанин той же деревни. Он одновременно и некоторая власть, а вместе и свой человек, родня, сосед обвиняемых. Как старшина, он мог принять за всех повестку, быть представителем юридического лица – деревни. В его показаниях есть места, из которых видно, что он, и никто кроме него, повинен в том, что повестка о вызове в суд была принята, а крестьяне не знали ни о суде, ни о решении. Он один настаивал на том, что крестьяне должны, но вместе с тем в его доме, в ожидании возврата крестьян из села Бобрик, не в меру другим, опись не производилась. Немудрено, что крестьяне смотрели на него как на ренегата, продавшего и разорившего их, и боялись, что своими, в качестве представителя деревни, действиями он свяжет их и здесь, опять приняв повестку, сделает для них обязательными и непоправимыми все действия пристава. Крестьяне мешали ему быть их представителем, когда они сами хотят вступить в спор со взыскателем».

«ЛЮДИ ОНИ, ЧЕЛОВЕКИ!»

Говоря о подстрекательстве к сопротивлению власти, Ф. Н. Плевако достигает подлинных высот гражданственности и красноречия: «…Но подстрекатели были. Я нашел их и с головой выдаю вашему правосудию: они – подстрекатели, они – зачинщики, они – причина всех причин… Бедность безысходная, бедность – создание Фишера, одобряемое его владыкой, бесправие, беззастенчивая эксплуатация, всех и все доведшая до разорения, – вот они, подстрекатели!

Одновременно, потому что одинаково невыносимо всем становилось, вспыхнуло негодование люторовцев против бесцеремонного попирания божеских и человеческих законов, и начали думать они, как им отстоять себя. И за эту драму сидят теперь они перед вами. Вы скажете, что это невероятно… Войдите в зверинец, когда настанет час бросать пищу оголодавшим зверям; войдите в детскую, где проснувшиеся дети не видят няни. Там – одновременное рычание, здесь – одновременный плач. Поищите между ними подстрекателя. И он найдется не в отдельном звере, не в старшем или младшем ребенке, а найдете его в голоде или страхе, охватившем всех одновременно… Я дал вам массу материала, я вручил вам бездну условий и решений, достаточных свести с ума и спутать в расчетах разоренную деревню…»

Знаменитый адвокат закончил свое выступление необычной просьбой к суду: «Но если слово защиты вас не трогает, если я, сытый, давно сытый человек, не умею понять и выразить муки голодного и отчаянного бесправия, пусть они сами говорят за себя и представительствуют перед вами. О, судьи, их тупые глаза умеют плакать, и горько плакать; их загорелые груди вмещают в себе страдальческие сердца; их несвязные речи хотят, но не умеют ясно выражать своих просьб о правде, о милости. Люди они, человеки!.. Судите же по-человечески!..»

Суд постановил снять с четырех наиболее решительно участвовавших в сопротивлении властям крестьян наиболее тяжкие обвинения и приговорил трех мужчин к четырем месяцам тюремного заключения, а солдатку Пименову – к штрафу в пять рублей. Остальные крестьяне были полностью оправданы.

Видный юрист и журналист Владимир Александрович Гольцев так описывал реакцию публики на приговор: «…В зале гремели рукоплескания взволнованных, потрясенных слушателей; мужики-подсудимые стали на колени… Крестьяне бросились благодарить защитника, из публики несчастным жертвам отвратительной корысти начали сыпаться деньги… В обществе до сих пор не прекращаются выражения сочувствия несчастным разоренным крестьянам и искреннего и признательного уважения к их талантливому защитнику…Так, в трактире купца Князева у Серпуховских ворот 30 декабря собралась компания в девять человек из мещан и крестьян, прочитала речь Ф. Н. Плевако… и до того была тронута, что тут же сделала складчину в пользу люторичских крестьян, которую и препроводила затем к самому Ф. Н. Плевако, причем приложила бумагу с выражением ему искренней благодарности. Бедные люди жертвовали по два, по три рубля».

Если и бывает народное признание, то вот оно, перед нами!

16. Королева против (Дело об убийстве юнги Паркера, Великобритания, 1885 год)

Мореплавание всегда требовало от людей мужества, решительности и находчивости. По мере того как цивилизация все глубже проникала во все сферы общественной жизни, все чаще и чаще вставал вопрос, как далеко эти решительность и находчивость могут простираться…

«ИНОГДА ОНИ СБЫВАЮТСЯ…»

В 1838 году Эдгар Аллан По закончил роман «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» (The Narrative of Arthur Gordon Pym of Nantucket). В первой его части описывается ситуация, в которой четверо выживших после бунта на корабле моряков вынуждены бросить жребий для того, чтобы определить, кому из них предстоит быть убитым и съеденным более удачливыми товарищами. Жребий указывает на юнгу по имени Ричард Паркер: «Я протянул руку, и Петерс, не колеблясь, вытянул свой жребий. Смерть миновала его: вытащенная им щепочка была не самой короткой. Вероятность, что я останусь жить, уменьшилась. Собрав все свои силы, я повернулся к Августу. Тот тоже сразу вытащил щепочку – жив! Теперь с Паркером у нас были абсолютно равные шансы. В этот момент мной овладела какая-то звериная ярость, и я внезапно почувствовал безотчетную сатанинскую ненависть к себе подобному. Потом это чувство схлынуло, и, весь содрогаясь, закрыв глаза, я протянул ему две оставшиеся щепочки. Он долго не мог набраться решимости вытянуть свой жребий, и эти напряженнейшие пять минут неизвестности я не открывал глаз. Затем одна из двух палочек была резко выдернута из моих пальцев. Итак, жребий брошен, а я еще не знал, в мою пользу или нет. Все молчали, и я не осмеливался посмотреть на оставшуюся в руке щепочку. Наконец Петерс взял меня за руку, я заставил себя открыть глаза и по лицу Паркера понял, что на смерть обречен он, а я буду жить. Задыхаясь от радости, я без чувств упал на палубу».

Через сорок пять лет после написания романа, 19 мая 1884 года, из английского порта Саутгемптон вышла яхта «Резеда» (Mignonette), купленная незадолго до этого богатым австралийцем, энтузиастом исследования Большого Барьерного Рифа. Небольшое судно (шестнадцать метров в длину, водоизмещение девятнадцать с половиной тонн) не было предназначено для океанского плавания, но иного способа доставить его в Сидней новый владелец не нашел. На яхте был «перегонный экипаж», состоявший из опытного моряка капитана Тома Дадли, его помощника Эдмунда Стефенсона, матроса Эдмунда Брукса и семнадцатилетнего юнги Ричарда Паркера; для мечтавшего о море сироты Паркера это было первое плавание.

Имя Ричард Паркер вообще оказалось крайне несчастливым для британских моряков. Помимо юнги с «Резеды» известны еще как минимум два случая гибели его тезок в море: в 1797 году матрос Ричард Паркер с корабля «Сэндвич» был повешен за участие в бунте, а в 1846-м среди погибших на затонувшем «Фрэнсис Стрейт» значился юнга с таким именем.

Через полтора месяца, когда яхта шла вдоль западного побережья Африки, на значительном удалении от берега (капитан опасался пиратов, которыми кишели прибрежные воды), судно серьезно пострадало от одиночной волны (английские моряки называют такие волны rogue wave – «волна-разбойник», или freak wave – «чокнутая волна»). Дадли принял решение покинуть гибнущую яхту и пересесть в четырехметровую спасательную шлюпку. При посадке юнга упустил в воду ящик с провизией, и в распоряжении моряков осталось только две банки консервированной репы. В течение десяти дней из дополнительной еды им удалось добыть одну черепаху. Дождей не было, поэтому пополнить быстро закончившийся запас пресной воды они не могли. Паркер начал украдкой пить морскую воду, что окончательно подорвало его силы.

Вопреки распространенному убеждению, пить морскую воду без угрозы для жизни можно, но только недолгое время. Дальше организму просто не хватит полученной воды для вывода избытка солей почками, и он начнет вырабатывать воду из собственных запасов. Как следствие – обезвоживание за несколько дней.

Несколько раз поднимался вопрос о жребии. Моряки считали, что, согласно неписаному «морскому обычаю», в подобных случаях по добровольному согласию всех участников допустимо жребием определить одного из членов команды, убить его и питаться его мясом и кровью. Известно, по крайней мере, несколько достоверных подобных случаев; например, в 1820-м китобойное судно «Эссекс» (Essex) было атаковано китом (позже этот случай вдохновил Германа Мелвилла на написание романа «Моби Дик»). Экипаж одной из спасательных шлюпок вынужден был прибегнуть к каннибализму. Судебному преследованию после спасения выжившие не подвергались. Наиболее «свежим» случаем на тот момент являлись события 1874 года, когда моряки с затонувшей шхуны «Понт Эвксинский» (Euxine) убили и съели своего товарища, выбранного жребием. Их отдали под суд, но дело не было доведено до конца из-за процедурных разногласий. В случае с моряками «Резеды» жребий не понадобился, так как юнга впал в беспамятство и умирал. Большинством голосов (Брукс был против) решено было убить Паркера. Через пять дней выжившие были подобраны германским судном, доставившим их в английский порт Фалмут, где капитан и помощник заявили властям о гибели судна. Они не скрывали и происшедшего с юнгой, так как были уверены, что «морской обычай» защищает их от уголовного наказания.

«В шлюпке». Рисунки, выполненные газетным художником.

ЮРИДИЧЕСКИЙ ТУПИК

Мнения британских официальных лиц разделились. Власти Фалмута после долгой дискуссии задержали экипаж «Резеды» до решения вышестоящих политиков. В конечном итоге информация о происшедшем была доведена до сведения министра внутренних дел сэра Уильяма Харкорта, который после консультации с Генеральным прокурором сэром Генри Джеймсом решил, что морякам должно быть предъявлено обвинение в убийстве. Он считал, что это необходимо сделать не для наказания конкретных несчастных, к которым он питал определенное сочувствие, а ради будущего: «…Осознавая всю исключительность данного случая, мы не можем создавать прецедента, оправдывающего умышленное убийство и каннибализм. В будущем все убийцы и людоеды будут требовать для себя оправдательного приговора, основываясь на «деле об убийстве Ричарда Паркера». Во имя торжества закона и будущего человечества убийцы должны быть осуждены…»

Тем временем общественное мнение однозначно склонилось на сторону обвиняемых, особенно после того, как старший брат убитого Ричарда Паркера Дэниэл, сам моряк, публично выразил им свое сочувствие. Назначенный обвинителем тридцатилетний юрист Уильям Данкверц понимал, что перед ним стоит чрезвычайно трудная задача – ситуация, когда обвиняемые имели законное право хранить молчание, а все сведения по делу основывались на их показаниях, могла быть однозначно квалифицирована как правовой тупик. Данкверц решил прибегнуть к единственной имевшейся у него возможности попытаться доказать обвинение в предумышленном убийстве: он заявил суду, что не будет требовать усадить на скамью подсудимых матроса Брукса, выступавшего против убийства (но потом, впрочем, принявшего участие в пользовании его плодами; однако сам по себе каннибализм, коль скоро ему не предшествовало убийство, преступлением в Англии не являлся и не является), с тем, чтобы получить от него свидетельские показания под присягой.

Правовые основания для обвинения и защиты были к тому времени достаточно неопределенными. Дело в том, что за несколько лет до описываемых событий авторитетнейшая Комиссия Уголовного права в очередной раз рассмотрела вопрос о крайней необходимости как основании для освобождения от ответственности за убийство и фактически уклонилась от определенного вывода, постановив, что «предпочтительно оставить рассмотрение подобных вопросов до тех пор, когда они встанут на практике и можно будет применить общие принципы права к обстоятельствам конкретного дела». Теперь именно это и предстояло сделать суду в деле «Королева против Дадли и Стивенса».

«…НА УСМОТРЕНИЕ СУДА»

Председательствовал в суде семидесятилетний сэр Уолтер Хадделстон, опытнейший юрист, всю жизнь занимавшийся флотскими делами. Убежденный противник того, что крайняя необходимость позволяет совершить убийство, он был полон решимости не дать делу развалиться или закончиться оправдательным вердиктом. Подсудимых защищал искушенный адвокат Артур Коллинз, средства для оплаты его услуг были собраны по подписке. Он был готов последовательно отстаивать невиновность подзащитных и блестяще провел свою часть допроса ключевого свидетеля. Адвокат не стал ставить под сомнение то, что Брукс выступал против убийства, но вынудил его признать, что позже он участвовал в поедании останков Паркера, что положение находившихся в лодке было критическим и что при отказе от каннибализма гибель его и его товарищей по несчастью была бы неизбежной. Судя по всему, линия защиты произвела на присяжных должное впечатление, но судья фактически выбил оружие из рук Коллинза, надавив на присяжных и, по сути, вынудив их вынести так называемый «особый вердикт», чрезвычайно редкий в британской судебной практике. В подобном решении присяжные констатируют фактические обстоятельства дела, но решение вопроса о виновности подсудимого перепоручают суду. В данном случае вердикт гласил: «…но в отношении того, являются ли задержанные виновными в убийстве, присяжным это неведомо, и они передают этот вопрос на усмотрение суда». Теперь окончательное решение по делу должен был принять специальный расширенный состав суда.

В декабре к рассмотрению дела приступило отделение Суда Королевской скамьи. По-прежнему осуществлявший защиту подсудимых Коллинз привел многочисленные аргументы в пользу того, что убийство может быть оправдано, если оно совершено для спасения жизни многих. Однако суд счел, что в данном случае должны превалировать не соображения целесообразности, а вопросы этики. В его решении, в частности, утверждалось: «В обычном случае спасти свою жизнь составляет долг каждого, но бывает так, что очевидный и высший долг – принести ее в жертву. Во время войны бывает множество ситуаций, когда долг человека – умереть, а не выжить. В случае кораблекрушения таков долг капитана перед его командой, команды – перед пассажирами, солдат – перед женщинами и детьми… Этот долг накладывает на мужчин моральную обязанность не сохранения своей жизни, но жертвования ею, и от нее как ранее не уклонялись, так и в будущем да не уклонятся мужчины ни в одной стране, и в первую очередь, надеемся, в Англии».

Суд Королевской скамьи был одной из трех частей так называемых Вестминстерских судов (наряду с Судом общих тяжб и Судом Казначейства), зародившихся еще в XII веке при Генрихе II для ограничения судебных прерогатив крупных феодалов в пользу королевской власти. Судьи назначались королем. Незадолго до описываемых событий Вестминстерские суды вошли в состав Высокого суда правосудия.

При обвинительном вердикте тогдашний британский закон не оставлял убийцам шанса на спасение: Дадли и Стивенс были приговорены к смертной казни. Однако суд счел необходимым в своем решении рекомендовать королеве, за которой оставалось последнее слово, смягчить наказание. После консультаций с коллегами министр внутренних дел Харкорт, чье мнение для королевы Виктории было в подобных вопросах определяющим, высказался в пользу шести месяцев тюремного заключения. 20 мая 1885 года, проведя в камере в общей сложности около семи месяцев, осужденные вышли на свободу.

Последующая судьба экипажа «Резеды» нам в точности не известна. Дадли вроде бы уехал в Австралию и всю жизнь посылал деньги родственникам Паркера. Стивенс, как утверждали газеты, сошел с ума, Брукс спился. Дело «Королева против Дадли и Стивенса», установив, что предумышленное убийство не может быть оправдано состоянием крайней необходимости, стало важнейшим прецедентом в английском праве. Он по сей день сохраняет свое юридическое значение.

17. «…Добыли кровь для общей жертвы» (Дело «мултанских вотяков», Российская империя, 1892–1896 годы)

В далеком 1895 году одиннадцатилетняя гимназистка Александра Выгодская, впоследствии Бруштейн, на всю жизнь запомнит впечатление от прочитанного вместе с подругой газетного репортажа Владимира Короленко: «Я сидел рядом с подсудимыми. Мне было тяжело смотреть на них, и вместе с тем я не мог смотреть в другую сторону. Прямо на меня глядел Василий Кузнецов, молодой еще человек, с черными выразительными глазами, с тонкими и довольно интеллигентными чертами лица… В его лице я прочитал выражение как будто вопроса и смертной тоски. Мне кажется, такое выражение должно быть у человека, попавшего под поезд, еще живого, но чувствующего себя уже мертвым.

Вероятно, он заметил в моих глазах выражение сочувствия, и его побледневшие губы зашевелились… Он закрыл лицо руками.

– Дети, дети! – вскрикнул он, и глухое рыдание прорвалось внезапно из-за этих бледных рук, закрывших еще более бледное лицо…

…В углу, за решеткой, за которой помещались подсудимые, стоял восьмидесятилетний старик Акмар, со слезящимися глазами, с трясущейся жидкой бородой, седой, сгорбленный и дряхлый. Его старческая рука опиралась на барьер, голова тряслась, и губы шамкали что-то. Он обращался к публике с какой-то речью.

– Православной! – говорил он. – Бога ради, ради Криста… Коди кабак, коди кабак, сделай милость.

– Тронулся старик, – сказал кто-то с сожалением.

– Коди кабак, слушай! Может, кто калякать будет. Кто ее убивал, может, скажут. Криста ради… кабак коди, слушай…

– Уведите их в коридор, – распорядился кто-то из судейских.

Обвиняемых вывели из зала…»

Мы прочитали. Мы с Маней смотрим друг на друга невидящими глазами. Словно мы побывали в зале елабужского суда, сами видели деда Акмара, сами слышали его наивную и трогательную мольбу, чтобы православные люди шли в кабак и прислушивались там к тому, что «калякает» (говорит) народ…»

СТРАШНАЯ НАХОДКА

5 мая 1892 года молодая девушка отправилась из родной деревни Чулья (менее тридцати дворов, около двухсот жителей, все русские) в расположенную в трех километрах северо-западнее деревню Анык (около двадцати дворов, около двухсот жителей, большинство русские), где жила ее бабушка. Из Чульи в Анык вдоль леса шла круговая дорога, проезжая для телег, но девушка отправилась напрямик по узкой тропе, пересекающей заболоченную низину, по которой протекает речка Люга. Через несколько лет Владимир Галактионович Короленко так опишет это место: «Трудно представить себе место более угрюмое и мрачное. Кругом ржавая болотина, чахлый и унылый лесок. Узкая тропа, шириной менее человеческого роста, вьется по заросли и болоту. С половины ее настлан короткий бревенник вроде гати, между бревнами нога сразу уходит в топь по колено; кой-где между ними проступают лужи, черные, как деготь, местами ржавые, как кровь». Поперек тропы лежал человек, верхняя часть туловища была с головой накрыта азямом, традиционным крестьянским кафтаном из домотканого сукна. Девушка решила, что он пьян, и прошла мимо. На следующий день, когда она возвращалась обратно, азям лежал отдельно, и было видно, что тропу перегораживает обезглавленное тело.

Владимир Короленко (фото 1890-х гг.)

СЛЕДСТВИЕ ВЕДУТ НЕ ЗНАТОКИ

К моменту появления полиции у тела побывали жители обеих деревень, и вокруг было вытоптано немалое пространство. Судя по протоколам, составленным урядником и приставом, в промежутке между двумя осмотрами тела с ним происходили кое-какие превращения: менялось положение тела, одежда тоже описана по-разному.

Личность убитого была установлена. Им оказался Конон Матюнин, крестьянин из заводского поселка, расположенного примерно ста километрами южнее места происшествия. Как будет установлено позже, Матюнин, страдавший приступами «падучей болезни», то есть, по-видимому, эпилепсией, ходил по окрестным деревням и побирался. Накануне того дня, когда девушка первый раз видела тело на тропе, он ночевал в одной из деревень, километрах в пяти от этого места.

Пристав Тимофеев прислушался к разговорам русских крестьян Чульи и Аныка, в которых звучало мнение, что убийство – дело рук жителей расположенного примерно в пяти километрах к юго-западу от Чульи удмуртского села Старый Мултан (около семидесяти пяти дворов, более четырехсот жителей, преимущественно удмурты). Один из жителей Чульи намекнул приставу, что удмурты практикуют принесение человеческих жертв своим языческим богам. Несколько мултанцев присутствовали при осмотре трупа и пытались обратить внимание Тимофеева на окровавленные щепки, лежащие рядом с телом, но пристав, уже привлеченный версией о ритуальном убийстве, выбросил их в болото.

Вотяки (отяки, воть) – старое русское название удмуртов, коренного населения Северного и Среднего Поволжья и Прикамья. Язык относится к финно-угорской группе уральской языковой семьи. Под влиянием русификаторской политики властей к концу XIX века значительная часть удмуртов приняла православие, но не отказалась при этом от родовых верований, основанных на идее борьбы доброго и злого начал и трехуровневой космогонии (деление мира на Верхний, Средний и Нижний). Большим уважением пользовались у удмуртов жрецы, резники, знахари и старики.

Забегая вперед, скажем, что внимательный и непредвзятый осмотр места происшествия даже без участия врача должен бы был «похоронить» ритуальную версию, выдвинув на первый план предположение об инсценировке. Целый ряд улик указывал на то, что жертва была убита непосредственно на месте обнаружения тела. Окровавленные щепки, от которых пристав так преступно и легкомысленно избавился, видимо, были от бревен гати, на которых жертве отрубили голову. Под трупом обнаружилась прядь ровно отрезанных светлых волос; очевидно, что эта прядь попала под топор. Более тщательный осмотр окрестностей мог бы привести к обнаружению головы, которую убийца или убийцы зашвырнули в болото в сотне метров от тела; она будет найдена через несколько месяцев после окончательного решения дела в считаных метрах от того предела, до которого доходили поиски в 1892-м. Единственное серьезное возражение против того, что место убийства и место обнаружения жертвы совпадают, заключалось в том, что лапти убитого были чистыми, что было бы решительно невозможно, если бы он шел по заболоченной тропинке; однако в составленном приставом протоколе значится, что лапти завязаны плохо. Вероятно, их сняли с мертвого и почистили, а затем надели обратно.

В последующие недели полицейские чины собирали в селе сведения о существующих у удмуртов верованиях и связанных с ними обычаях. В начале июня появился врач (в это время в Поволжье распространялась эпидемия тифа, и все медики были мобилизованы на борьбу с ним), который установил, что у убитого, помимо головы, отсутствуют также сердце и легкие, вынутые через разруб в верхней части тела. Это окончательно убедило следствие в ритуальном характере убийства, и в Старом Мултане начались аресты. В общей сложности были арестованы двенадцать мултанцев.

Следствие не оставило без внимания ни один слух о существовании у удмуртов человеческих жертвоприношений. По сложившейся в ходе расспросов местных жителей картине получалось, что раз в 40 лет, особенно в бедственные годы (голод 1891-го и тиф!), специальные шаманы приносили «большую жертву»; в промежутках же удмуртские боги удовлетворялись мелким домашним скотом и птицей. Слухи были основаны на фантазиях окрестного населения, а иногда и на прямой личной неприязни.

СУД НЕСКОРЫЙ И НЕПРАВЫЙ

Тем не менее прокурорским работникам было понятно, что судебная перспектива дела крайне сомнительна. Для того чтобы «активизировать» сбор улик, к розыску был подключен энергичный и крайне неразборчивый в средствах пристав Шмелев. Он произвел осмотр молельного шалаша и «обнаружил» (через два года после преступления!) незамеченный в ходе предыдущих осмотров прилипший к верхней балке окровавленный светлый волос, который обвинение сочло волосом с головы Матюнина. При помощи прямого давления на свидетелей ему также удалось получить некоторые «обличительные» показания…

Через два с половиной года после преступления дело было передано в суд. Первое рассмотрение осуществлялось 10–11 декабря 1894 года Сарапульским окружным судом в уездном городе Малмыже. Защиту всех десяти (еще один был освобожден, а другой умер в тюрьме) подсудимых осуществлял частный поверенный Михаил Ионович Дрягин. Этот опытный адвокат проделал большую работу по анализу ошибок и злоупотреблений, допущенных следствием, но не смог должным образом предъявить присяжным ее результаты из-за позиции председателя суда, явно принявшего с начала процесса сторону обвинения. Присяжные заседатели, большинство из которых составляли русские крестьяне, признали установленным существование среди удмуртов человеческих жертвоприношений и факт убийства Конона Матюнина с этой целью. Семеро подсудимых были приговорены к каторжным работам на срок от восьми до десяти лет и ссылке в Сибирь. Трое, в отношении которых не имелось даже намека на доказательства вины, были оправданы.

Институт частных поверенных существовал после Судебной реформы наряду с присяжной адвокатурой. В отличие от присяжных поверенных, которые могли представлять интересы своих доверителей в любом суде империи, частные имели право выступать лишь в тех судах, от которых имели свидетельство, разрешающее им адвокатскую деятельность. Не имели они и собственных организаций, подобных Советам присяжных поверенных.

Внимание общества было приковано к мултанскому делу. Большую роль в этом сыграли присутствовавшие на первом процессе местные журналисты А. Н. Баранов и О. М. Жирнов. Они опубликовали в местной печати ряд объективных материалов, разоблачавших предвзятость суда, а также привлекли к освещению процесса известного писателя и журналиста Владимира Галактионовича Короленко.

ОБЩЕСТВЕННЫЙ ЗАЩИТНИК

Есть люди, которым, что называется, на роду написано быть адвокатами – неравнодушные к чужой боли, к творящейся несправедливости, они, кажется, только случайно не оказываются защитниками по закону. Среди русских писателей, всегда полагавших свое место в обществе не ограниченным рамками изящной словесности, таких было немало. Но только один эту грань как минимум дважды перешагнул.

Сын провинциального судьи, он мог бы пойти по стопам отца. Но, вопреки сословному предначертанию, юноша не чувствовал влечения к параграфам закона и сенатским решениям: на всю оставшуюся жизнь он выберет путь защитника «по совести», а это в России, как ни крути, – все тот же писатель. Писатель несовременный – мы уже отвыкли от такой литературы, неспешной и основательной, – но как нельзя более своевременный. Дмитрий Быков пишет о нем: «Мы вряд ли будем перечитывать Короленко в поисках ответа на роковые (и в конце концов, безответные) вопросы о человеческой природе. Но когда нам понадобится опора в личном выборе, совет умного и смелого друга, пример жизни честной и в высшей степени талантливой, – мы обратимся к нему. Больше того: если всерьез взволнует нас вечный вопрос о бытии Божьем – мы выслушаем от Короленко единственно верный ответ: сама способность человека ставить такие вопросы и жить в соответствии с религиозными критериями как раз и свидетельствует о Боге лучше любой казуистики. Иными словами, Бог есть постольку, поскольку мы способны быть людьми; и Короленко – чуть не единственный в русской литературе XIX и XX веков – был на это способен ежедневно, ежечасно, в каждом поступке и тексте, и давалось ему это без всякого напряжения. Если нужно поискать в сравнительно недавних временах идеал душевного здоровья, силы и притом освещающей все это радости – вот вам полное собрание очерков и рассказов, вот «История моего современника», вот дело мултанских вотяков и Бейлиса – и давайте, действуйте, не говорите потом, что вам не на кого опереться».

В мултанском деле Короленко ярчайшим образом проявил талант и темперамент именно не присяжного поверенного, обязанного в первую очередь заботиться об оказании правовой помощи конкретному человеку; он, задолго до появления этого института в СССР, стал общественным защитником, то есть человеком, который не был жестко связан параграфами и статьями, той самой буквой закона, ибо его задача в первую очередь заключалась в защите явления, а не конкретного подсудимого. В СССР такой защитник по поручению трудового коллектива всегда напирал на то, что подсудимый – хороший общественник, и тем самым отстаивал тезис об особенной ценности определенной категории людей. Короленко никто на его роль не уполномочивал, но тем не менее в мултанском деле, а позже – в деле Бейлиса он сам принял на себя защиту не столько человека, сколько принципа: нельзя судить народ. Осуждение семи мултанцев означало для него признание удмуртского народа скопищем варваров.

Тем временем Дрягин подготовил кассационную жалобу в Сенат. Сенаторы, во многом под влиянием мнения обер-прокурора Уголовного департамента Сената А. Ф. Кони, постановили передать дело на рассмотрение новым составом суда.

Второй судебный процесс проходил осенью 1895 года. Как вспоминал В. Г. Короленко, который вместе с двумя коллегами вел стенографическую запись: «И опять против них (мултанцев. – А.К.) выступили два полицейских пристава, три урядника, старшина, несколько старост и сотских, вообще тридцать семь свидетелей, в числе которых не было опять ни одного, вызванного по специальному требованию защиты. Словом, суд в Елабуге лишь в несколько смягченном виде повторил суд в Малмыже, причем вниманию двенадцати присяжных был предложен все тот же односторонне обвинительный материал, все те же слухи, неизвестно откуда исходящие, все те же вотяки, невежественные и беззащитные. Виноваты ли присяжные, что на основании одностороннего материала вынесли приговор, который опять не может быть признан».

Адвокат еще раз принес кассационную жалобу. После непродолжительного совещания сенаторы постановили отменить приговор и направить дело на новое рассмотрение Казанским окружным судом. Тем временем неутомимый В. Г. Короленко привлек к делу одного из ярчайших российских адвокатов – Николая Платоновича Карабчевского, причем тот сразу согласился осуществлять защиту бесплатно.

«ТЕПЕРЬ СЕРДЦЕ У МЕНЯ ЛЕГКОЕ…»

Третий судебный процесс состоялся в мае 1896 года. В отличие от двух предыдущих, здесь защита действовала наступательно. Полицейские чины нехотя вынуждены были признать ряд служебных злоупотреблений. Эксперты обвинения путались, а часть фактически перешла на сторону защиты. Итог подвел Н. П. Карабчевский. Он последовательно, шаг за шагом, разбил доводы обвинения: жертвы злым богам не приносятся в родовых шалашах; там не могут объединяться для ритуалов члены разных родов; крайне странно для удмуртов при принесении в жертву животных подарить духам сердце и легкие, но не тронуть печень, и т. п. Разгромив в пух и прах этнографические построения обвинения, защитник перешел к собственно криминалистике. Он убедительно показал, что все имеющиеся в деле улики свидетельствуют о том, что тело Конона Матюнина было обнаружено непосредственно на месте убийства. Тщательно проанализировав выводы всех судебно-медицинских экспертиз, Карабчевский убеждает присяжных: ни о каком «обескровливании путем подвешивания за ноги» не может быть и речи.

Столь же подробному анализу подверглись собранные обвинением показания о якобы имевших место случаях кровожадности удмуртов. Все они оказались либо неподтвержденными слухами, либо ложно интерпретированными случаями, либо вообще не имели отношения к делу.

Отдельную часть выступления составили яркие примеры полицейского произвола во время следствия. Думается, Н. П. Карабчевский не случайно оставил их именно напоследок: десяти крестьянам-присяжным явно не раз приходилось сталкиваться с урядниками и приставами, и вряд ли кто-то питал иллюзии в отношении строгой приверженности последних законам. «Большое горе и несчастье – преступление, но преступные или безнравственные приемы раскрытия его – еще большее горе и несчастье. Это – аксиома, которой проникнут весь гуманный дух наших Судебных уставов. Это идеал, это твердые пожелания законодателя – они и вылились в законе», – резюмировал адвокат.

Николай Карабчевский (фото 1900-х гг.)

Безукоризненно выстроенная защита произвела на присяжных, изначально вряд ли доброжелательно настроенных к мултанцам, большое впечатление. Впоследствии В. Г. Короленко вспоминал свой разговор с одним из присяжных, мельником, по окончании процесса. Этот человек приехал на суд с наказом от односельчан: «Смотри, брат, не упусти вотских. Пусть не пьют кровь». Первые дни он сидел, «уперши руки в колени, разостлав по груди русую волнистую бороду, неподвижный, непоколебимый и враждебный. Наконец, на шестой день, при некоторых эпизодах судебного следствия, в его глазах мелькнул луч недоумения». Теперь же этот простой человек благодарил Карабчевского и Короленко за то, что они не дали свершиться несправедливости: «Теперь сердце у меня легкое…»

Присяжным потребовалось менее часа для того, чтобы вынести оправдательный приговор, который был встречен обществом с большим воодушевлением. Хотя вопрос о наличии у удмуртов человеческих жертвоприношений еще долго обсуждался научным сообществом, вопрос о вине конкретных крестьян села Старый Мултан был закрыт.

УБИЙЦЫ

Вопрос об истинных убийцах в 1932 году объявил разрешенным известный историк Заволжья Михаил Григорьевич Худяков. В 1927 году он предпринял поездку в Старый Мултан, встречался с некоторыми участниками тех событий. В своей книге «История Камско-Вятского края» он пишет: «Проф. Патенко, раскрывший Мултанское дело, сообщил, что человеческое жертвоприношение было инсценировано из мести двумя крестьянами д. Анык, но не назвал имена, так как в то время они были еще живы. В настоящее время мы публикуем их. Это – Тимофей Васюкин и Яков Конешин. Тимофей пред смертью сознался о. Петру Тукмачеву на исповеди. Он имел целью выселить мултанцев с позьмов (плодородных земель. – А.К.) и поделить землю аныкцам. Тимофей Васюкин подкинул волос в шалаш Моисея Дмитриева, а Яков Конешин науськивал полицию на Моисея Дмитриева, пустил слух о том, что убийство совершено в его шалаше, и «нашел» подкинутый волос…» Иными словами – «ничего личного, чистый бизнес»…

Сегодня уже вряд ли возможно проверить эти данные. Впрочем, это не мешает мултанскому делу – как и через почти двадцать лет делу Бейлиса – остаться в истории российского правосудия трудной, но все-таки выдающейся победой закона и здравого смысла над примитивной ксенофобией, чиновным равнодушием и правовым нигилизмом большинства населения.

18. «…И мальчики кровавые…» (Дело Бейлиса, Российская империя, 1911–1913 годы)

Обращаясь к присяжным заседателям, один из адвокатов Менделя Бейлиса, знаменитый Николай Платонович Карабчевский, сказал: «В недобрую минуту возник, очевидно, этот процесс, если он смог собрать вокруг себя столько страстного, столько возбуждающего, столько вражды и злобы…» Именно так. Это было далеко не первое дело о кровавом навете на евреев в российской судебной практике, но никогда прежде такие процессы не возбуждали подобных общественных страстей.

КРОВАВЫЙ НАВЕТ

Последняя четверть XIX и начало ХХ века характеризовались новым подъемом антисемитизма в Европе. Причины этого явления сложны и обширны, но факт остается фактом: «тисаэсларское дело» и дело Дрейфуса выявили как в восточно-, так и в западноевропейском обществе рост антиеврейских настроений. Не отставала и Российская империя: в 1879 году в Кутаиси, в 1883–1884 годах в латвийском Люцине, в 1900 году в Вильне евреев обвиняли в убийстве христиан; несмотря на то что все обвиняемые были оправданы, слухи о «жидах-убийцах» продолжали активно муссироваться в обществе. На рубеже веков в местах массового проживания евреев (Украина, Бессарабия, Белоруссия, Прибалтика) произошли десятки погромов; только в наиболее крупном из них – кишиневском 1903 года – погибли сорок девять и были ранены более пятисот человек. После провозглашения Манифестом 17 октября 1905 года некоторых политических свобод в России возникло множество политических партий и иных легальных организаций. Среди них были десятки крайне националистических образований, ставящих перед собой задачу борьбы с «засильем инородцев»; наиболее крупными и влиятельными среди них были «Союз русского народа» и «Союз Михаила Архангела». Их члены (в особенности рядовые – идеологи, как правило, лично в насилии замечены не были) активно участвовали в еще более масштабной, чем ранее, волне погромов, прокатившихся по западным и южным районам империи в ходе революции 1905–1907 годов. Тираж только одной из антисемитских газет (а их были десятки) – «Русское знамя» – превышал десять тысяч экземпляров. Такова была упомянутая Карабчевским обстановка, в которой в течение двух лет шли следствие и судебный процесс, известные как «дело Бейлиса».

«Тисаэсларское дело» – обвинение евреев венгерской сельской общины Тисаэслар в ритуальном убийстве христианской девочки; в результате полуторагодичного следствия и суда все обвиняемые были оправданы; приговор вызвал массовые беспорядки в ряде венгерских городов. Дело Дрейфуса (1894–1906) – ряд процессов по обвинению офицера французской армии А. Дрейфуса в шпионаже. Сопровождалось острым социальным конфликтом внутри страны и вызвало колоссальное внимание в мире. В конечном итоге Дрейфус был полностью оправдан.

12 марта 1911 года пропал отправившийся утром на занятия ученик Киевского Софийского духовного училища двенадцатилетний Андрей Ющинский. 20 марта его тело обнаружили мальчишки, игравшие в одной из небольших пещер на окраине Киева, в районе Лукьяновка. На трупе было зафиксировано около пятидесяти ранений большим шилом, одежда и вещи, в том числе ученические тетради, находились рядом. Экспертиза установила, что смерть наступила утром 12 марта, когда мальчик должен был находиться в училище. Тело было в значительной мере обескровлено. Отсутствие следов крови в пещере позволяло предположить, что она не являлась местом убийства.

ТРИ ВЕРСИИ

Первоначально розыск и следствие рассматривали версию о корыстном характере преступления (ушедший в свое время из семьи отец убитого якобы оставил на его имя крупную сумму, поэтому подозревались мать, отчим и другие родственники). Однако уже во время похорон Андрея Ющинского представители ультранационалистической партии «Союз русского народа» начали раздавать в толпе листовки с призывом отомстить евреям за убийство православного мальчика с целью получения ритуальной крови, якобы необходимой для выпечки пасхальной мацы (иудейская пасха – Песах – в тот год приходилась на 1 апреля). Версию немедленно подхватила черносотенная пресса. В ответ либеральная печать начала всячески отстаивать «корыстную» версию. Шум, поднятый средствами массовой информации, и рост общественной напряженности вокруг дела крайне затрудняли работу следствия.

Меж тем подозрение полиции вызвала жена мелкого почтового служащего Вера Чеберяк, известная в уголовных кругах как Чеберячка и Верка-чиновница. Сводная сестра профессионального вора Сингаевского, она была хорошо известна полиции как содержательница притона и скупщица краденого. Ее сын Женя дружил с Андреем Ющинским, который часто бывал в доме у Чеберяков. По косвенным данным, в день убийства мальчики виделись и поссорились (на допросах Женя это отрицал, но дважды проговаривался в неофициальных беседах), причем Андрей якобы пригрозил товарищу, что расскажет полиции о занятиях его матери. Полицейские приняли версию убийства мальчика ворами – завсегдатаями притона, хотя и расходились в предположениях о мотивах. Некоторые полагали, что мальчика убили из-за его угрозы, а следы ритуального характера оставили, чтобы отвести от себя подозрения. Другие не исключали того, что воры сознательно хотели спровоцировать погром, во время которого рассчитывали поживиться. Существовала также версия, согласно которой мальчика пытались использовать как наводчика при планируемом ограблении Софийского собора (училище располагалось с ним в одном дворе). Веру Чеберяк дважды арестовывали и дважды освобождали по требованию прокурора Киевской судебной палаты Чаплинского. Сына Женю, тяжело больного дизентерией, женщина забрала из больницы (очевидно, для того чтобы исключить его контакты со следователями), и он умер у нее на руках; умерла и одна из дочерей – она тоже заболела, но Чеберяк отказалась отдавать ее врачам.

Мендель Бейлис (фото 1913 г.)

Тем временем в конце июля был арестован человек, которому суждено было стать единственным подсудимым на процессе. Менахем Мендель Бейлис, глава большой и бедной семьи, работал приказчиком на кирпичном заводе, расположенном неподалеку от места обнаружения тела. Первоначальное обвинение против него выдвинул лидер молодежной патриотической организации «Двуглавый орел», студент Владимир Голубев. Убежденный антисемит, Голубев самостоятельно проводил розыски, стремясь обнаружить в деле «еврейский след». Свою версию участия Бейлиса в убийстве он изложил Чаплинскому, тот получил одобрение министра юстиции Щегловитова, после чего был найден свидетель, неоднократно менявший показания, но в конце концов заявивший, будто Женя Чеберяк рассказывал ему, как они с Андреем гуляли рядом с заводом и их спугнул «приказчик Мендель».

Общественные разногласия вокруг убийства Ющинского и ареста Бейлиса еще более обострились после 1 сентября 1911 года, когда еврей Дмитрий Богров смертельно ранил П. А. Столыпина. Черносотенцы, относившиеся к премьер-министру по меньшей мере прохладно, тем не менее всячески подчеркивали национальность убийцы как доказательство «жидовского заговора против России». В свою очередь, либеральная пресса приводила арест Бейлиса как пример государственного антисемитизма и связывала участие евреев в революционных организациях (Богров был анархистом, хотя не исключено, что 1 сентября он действовал как агент охранного отделения) именно с ним.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Судебный процесс начался 25 сентября 1913 года. Министерство юстиции предприняло огромные усилия, чтобы обеспечить удобный состав суда и присяжных. Председателем суда еще в 1912 году был назначен Ф. А. Болдырев, недалекий и крайне услужливый карьерист, специально для этого переведенный из Умани. Найти обвинителя оказалось непростой задачей: сразу несколько сотрудников киевской прокуратуры отказались от этой сомнительной чести, и министр Щегловитов направил в Киев товарища прокурора Петербургской судебной палаты Оскара Юрьевича Виппера, брата знаменитого историка.

Вообще подбор властью основных действующих лиц процесса велся неприкрыто тенденциозно. О том же Болдыреве губернатор докладывал по итогам избирательной кампании в Думу, где тот был председателем Киевской избирательной комиссии: «Действительный статский советник Болдырев, человек вполне определенного благонамеренного направления и твердых, безусловно, правых убеждений… вполне сочувственно и благожелательно относясь к задачам правительства, вложил в это дело слишком много личного труда, энергии и своего служебного опыта для проведения в Государственную думу от города Киева правых кандидатов…»

Большим подспорьем обвинению стали представители гражданского истца – матери убитого Андрея Ющинского – член Государственной думы, активный деятель «Союза русского народа» Г. Г. Замысловский и виднейший теоретик российского антисемитизма, автор множества «научных» трудов (в том числе таких, как «Жид биржевой», «Международное тайное правительство» и «Еврейский вопрос на сцене всемирной истории») А. С. Шмаков.

Отбор присяжных обвинение провело чрезвычайно тщательно. Присутствовавший на процессе В. Г. Короленко так описывал свои впечатления: «Пять деревенских кафтанов, несколько шевелюр, подстриженных на лбу, на одно лицо, точно писец с картины Репина «Запорожцы». Несколько сюртуков, порой довольно мешковатых. Лица то серьезные и внимательные, то равнодушные… двое нередко «отсутствуют»… Состав по сословиям – семь крестьян, три мещанина, два мелких чиновника. Два интеллигентных человека попали в запасные».

Никогда, пожалуй, в истории российского правосудия одного человека не защищали сразу пять присяжных поверенных, ни одного из которых к тому же нельзя было бы назвать заурядным. Интересы Бейлиса представляли опытный киевский адвокат Д. Н. Григорович-Барский, специалист по защите в делах о «кровавых наветах» О. О. Грузенберг, а также два ярких представителя так называемой «молодой адвокатуры» – А. С. Зарудный и один из лидеров кадетской партии В. А. Маклаков. Лидером «квинтета защитников» был Н. П. Карабчевский – «звезда номер один» тогдашней российской адвокатуры.

«ЯК СУДИТЬ БЕЙЛИСА?..»

Слушание «дела Бейлиса» в Киевском окружном суде началось 23 сентября 1913 года. Обычный состязательный процесс происходит по схеме «обвинение обвиняет – защита опровергает»; в данном случае, пользуясь военной терминологией, происходившее следовало бы назвать «встречным боем», так как обе стороны и обвиняли, и защищались.

Первыми свою линию – мальчик был убит с целью получения ритуальной крови Бейлисом, одним либо с неустановленными пока помощниками – отстаивало обвинение. Поскольку имеющиеся аргументы были крайне ненадежны, что признавали даже многие члены правительственного лагеря, обвинение сосредоточилось на попытке доказать наличие соответствующего кровавого ритуала у евреев. С этой целью был приглашен ряд экспертов, наиболее значительными из которых выглядели профессор Киевского университета И. А. Сикорский, отец знаменитого впоследствии изобретателя, и католический священник И. Пранайтис.

Судебное заседание по делу Бейлиса (газетный рисунок)

Экспертиза Сикорского вызвала бурю возмущения в медицинском мире и была единодушно осуждена научным сообществом. Отстаиваемое Сикорским положение о том, что раны нанесены таким образом, чтобы причинить мучения и добыть как можно больше крови, было опровергнуто экспертами со стороны защиты во главе со знаменитым российским психиатром и физиологом Владимиром Михайловичем Бехтеревым, доказавшим, что большинство ранений мальчик получил, когда находился в агонии или был уже мертв.

Выступление Пранайтиса в суде ослабило позиции обвинения: при перекрестном допросе выяснилось, что эксперт нетвердо помнит собственное заключение, иудейские источники знает слабо, в догматике разбирается плохо. Со стороны защиты по историко-богословским вопросам выступила блестящая команда: ведущий российский гебраист академик П. К. Коковцов, профессор Петербургской духовной академии И. Г. Троицкий, приват-доцент Киевского университета П. В. Тихомиров, московский раввин Я. Мазе. Неудивительно, что от выкладок Пранайтиса они не оставили камня на камне.

Иустин Пранайтис был известен как автор брошюры, в которой он отстаивал тезис о принципиальной ненависти иудаизма ко всему неиудейскому миру: «Талмуд повелевает беспощадно истреблять христиан». У полиции имелись к нему серьезные претензии – в свое время священник оказался фигурантом дела о шантаже и был приговорен к ссылке. Очевидно, что, помимо отстаивания дорогих ему «научных» позиций, Пранайтис был заинтересован в административно-полицейской реабилитации. Примечательно, что ни один из представителей Русской православной церкви не согласился стать экспертом со стороны обвинения.

Характерно, что во время судебного следствия обе стороны довольно мало говорили о Менделе Бейлисе: обвинение пыталось утопить очевидный факт практического отсутствия улик в многословии общего характера, а защита слишком увлеклась принципиальным опровержением «кровавого навета» и отстаиванием своей версии убийства. Это вызывало недоумение даже у малограмотных присяжных, и полицейский наблюдатель передавал в донесении их разговоры между собой: «Як судить Бейлиса, коли разговоров о нем на суде нема?»

После того как адвокаты ответили на возражения обвинителей, последнее слово было предоставлено Бейлису. Совершенно измученный физически и нравственно двумя с половиной годами заключения и пятью неделями процесса, он смог произнести только: «Господа судьи, в свое оправдание я бы мог много сказать, но я устал, нет у меня сил, говорить не могу. Вы сами видите, господа судьи, господа присяжные заседатели, что я невиновен. Я прошу вас, чтобы вы меня оправдали, чтобы я мог еще увидеть своих несчастных детей, которые ждут меня два с половиной года».

ПРОТИВОРЕЧИВЫЙ ВЕРДИКТ

Присяжные совещались около полутора часов. В их вердикте было установлено, что «…в одном из помещений кирпичного завода… тринадцатилетнему мальчику Андрею Ющинскому… были нанесены колющим орудием… раны…. давшие… обильное кровотечение, а затем, когда у Ющинского вытекла кровь в количестве до пяти стаканов, ему вновь были причинены таким же орудием раны… каковые ранения… вызвав мучительные страдания у Ющинского, повлекли за собой почти полное обескровливание тела и смерть его». По второму вопросу, о вине лично Бейлиса, присяжные ответили: «Нет, не виновен».

Вскоре после суда Бейлисы эмигрировали в Палестину, а после Первой мировой войны осели в Нью-Йорке. Менахем Бейлис написал о следствии и процессе книгу «История моих страданий» и скончался в США летом 1934 года.

Антисемитская литература по сей день распространяет утверждение, что присяжные сочли доказанным наличие у евреев кровавых жертвоприношений. Нетрудно убедиться, что для подобной интерпретации нужна немала фантазия. Вопрос о том, почему суд счел установленным факт убийства именно на заводе и, вопреки мнению большинства экспертов-медиков, в вердикт попала именно такая трактовка способа умерщвления, остается дискуссионным. Никто из присяжных заседателей воспоминаний не оставил. Вероятно, чувствительные к общественной атмосфере, в которой слушалось дело, они интуитивно нащупали своего рода компромисс между двумя непримиримыми позициями.

Дело Бейлиса часто называют самым значительным процессом дореволюционной России. Значительным не по формальным показателям, а по степени общественного напряжения вокруг него, по широкому, без преувеличения, международному резонансу. Сегодня соблазнительно увидеть в деталях процесса концентрированное выражение многих из тех проблем (консервативный правительственный курс, неравноправие народов, разгул шовинизма), которые через четыре года покончат со старой Россией. Так ли это было на самом деле – сейчас уже трудно понять…

19. Балерина судилась с ЦК (Иск Матильды Кшесинской о возврате принадлежащего ей особняка, Россия, 1917 год)

Страсти по фильму «Матильда», не утихавшие по меньшей мере год, вызвали в том числе живой интерес к этой по-своему незаурядной женщине. Помимо значительного следа в истории русского балета и заметного – в истории последних десятилетий царствующего дома, она оставила по себе память и в судебных архивах. Ее попытка весной 1917 года вернуть себе захваченный большевиками особняк хоть и не завершилась успехом, но привлекла к себе немалое внимание современников.

ЛЮБИМАЯ БАЛЕРИНА РОМАНОВЫХ

Матильда Феликсовна Кшесинская родилась в артистической семье: ее родители служили (так тогда говорили) в балетной труппе Императорского Мариинского театра. Они сумели передать профессиональное мастерство и преклонение перед Ее Величеством Сценой всем своим общим детям – старшая сестра Матильды Юлия и брат Иосиф также будут довольно известными артистами балета. В своих «Воспоминаниях», написанных в эмиграции в зрелом возрасте, знаменитая танцовщица писала о своем отце: «Он имел на сцене Мариинского театра неизменный успех у публики, а его исполнение мазурки считалось образцовым, так что его ставили выше знаменитого варшавского танцовщика Попеля. А. Плещеев, видевший его в расцвете его славы, писал о нем: «Более удалое, гордое, полное огня и энергии исполнение этого национального танца трудно себе представить. Кшесинский умел придать ему оттенок величественности и благородства. С легкой руки Кшесинского, или, как выразился один из театральных летописцев, с легкой его ноги, положено было начало процветанию мазурки в нашем обществе. У Феликса Ивановича Кшесинского брали уроки мазурки, которая с этой даты сделалась одним из основных бальных танцев в России».

Матильда Кшесинская (фото 1900-х гг.)

По окончании Императорского театрального училища Матильда была принята в труппу Мариинского театра и с большим успехом выступала на его сцене и в других театрах до революции, в общей сложности двадцать семь лет, что само по себе свидетельствует о ее таланте, успехе у публики и работоспособности: большинство артистов балета уходили на пенсию после двадцати лет службы в театре.

Знакомство Кшесинской с самым высокопоставленным из ее поклонников произошло 20 марта 1890 года, во время выпускного спектакля, на котором по традиции присутствовала императорская семья. По воспоминаниям балерины, в этот день Александр III протянул ей руку со словами: «Будьте украшением и славою нашего балета!» Чуть позже, во время ужина он усадил юную артистку между собой и наследником и шутливо распорядился: «Смотрите только не флиртуйте слишком». Молодые люди, как им и положено, старшего и опытного не послушали…

Наметившийся союз между Николаем и Алисой Гессен-Дармштадтской прекратил их отношения, но не прервал связи балерины с царствующим домом. 18 июня 1902 года Матильда Кшесинская родила мальчика, которого назвали Владимиром. В этот период у нее был роман с великим князем Сергеем Михайловичем, двоюродным дядей Николая II, поэтому сын получил отчество Сергеевич (оно поменяется на Андреевич в 1921 году, когда Кшесинская выйдет замуж за великого князя Андрея Владимировича, который усыновит Володю). В связи с этим она решила продать небольшой особняк на Английском проспекте, подаренный ей в свое время Николаем, и построить более вместительное жилище. Был куплен большой участок земли на углу Кронверкского проспекта и Большой Дворянской улицы, где за два года по проекту архитектора фон Гогена был возведен роскошный особняк в стиле северный модерн.

Северный модерн – направление в русской архитектуре, получившее развитие в основном в Санкт-Петербурге в начале XX века под влиянием шведской и в особенности финской архитектуры. В Европе термин не используется, там говорят о «национальном романтизме». Моду на скандинавское искусство внедрил в Северной столице, судя по всему, Сергей Дягилев, организовавший в конце XIX века ряд выставок шведских и финских художников.

МЕСТО ПУСТО НЕ БЫВАЕТ

В конце февраля 1917 года обстановка в столице накалилась. Полицмейстер IV отделения Петрограда генерал-майор Галле, с которым Кшесинская была хорошо знакома, предупредил ее, что оставаться в доме небезопасно. Как вспоминала сама прима русского балета: «Весь день (27 февраля. – А.К.) были слышны вдали отдельные выстрелы, но теперь под вечер выстрелы стали раздаваться около моего дома. Нам всем стало ясно, что надо во что бы то ни стало как можно скорее покинуть дом, пока толпа не ворвется в него. Я надела самое скромное из своих меховых вещей, чтобы быть менее заметной – черное бархатное пальто, обшитое «шиншилла», – и на голову накинула платок… Мы все бросились на квартиру Юрьева, который жил недалеко от меня, в самом начале Каменноостровского проспекта, в доме Лидваля. Его квартира находилась на пятом этаже, на самом верху дома, три дня мы провели у него, не раздеваясь».

Тем временем опустевший особняк самовольно заняли солдаты мастерских запасного автобронедивизиона. Большевики с их лозунгом «Долой войну!» были популярны среди солдат Петроградского гарнизона, в значительной степени состоявшего из запасных частей, и им удалось договориться с новыми «хозяевами» дома о «подселении». В результате в особняке разместились Петроградский комитет РСДРП(б), его Военная организация и редакции двух большевистских газет. После возвращения из эмиграции сюда часто наведывался Ленин, в том числе для того, чтобы выступить перед «массами» с балкона второго этажа. Н. Н. Платонова, жена известного историка, записала в эти дни в свой дневник: «Около него постоянно стоит толпа, и кто-нибудь ораторствует – больше говорит не сам Ленин… а кто-нибудь из «ленинцев», происходят ожесточенные споры между «ленинцами» и их противниками, причем несогласных с Лениным иногда арестовывают, а иногда, говорят, оратору-ленинцу приходится спешно спасаться во двор или в дом, чтобы не быть побитым».

«ЭТО БЫЛО ПРОСТО УЖАСНО…»

Через несколько дней после бегства Кшесинская несколько успокоилась и начала искать возможность вернуть особняк. Задействовав знакомства, она вышла на одного из депутатов Петросовета, который согласился поехать с ней и попытаться выяснить ситуацию. В доме они обнаружили полный разгром: «Мне предложили потом подняться в мою спальню, но это было просто ужасно, что я увидела: чудный ковер, специально мною заказанный в Париже, весь был залит чернилами, вся мебель была вынесена в нижний этаж, из чудного шкапа была вырвана с петлями дверь, все полки вынуты, и там стояли ружья, я поспешила выйти, слишком тяжело было смотреть на это варварство. В моей уборной ванна-бассейн была наполнена окурками. В это время ко мне подошел студент Агабабов, который первым занял мой дом и жил с тех пор в нем. Он предложил мне как ни в чем не бывало переехать обратно и жить с ними и сказал, что они уступят мне комнаты сына. Я ничего не ответила, это уже было верхом нахальства… Внизу, в зале, картина была не менее отвратительна: рояль Бехштейна красного дерева был почему-то втиснут в зимний сад, между двумя колоннами, которые, конечно, были сильно этим повреждены». Кшесинская обратилась к Керенскому (на тот момент министру юстиции Временного правительства), но тот отказался вмешиваться, упирая на то, что попытка освободить особняк закончится кровопролитием. Оставался формальный путь – суды еще действовали.

Свои «Воспоминания» Матильда Феликсовна будет писать более чем через сорок лет после описываемых событий. Поразительно, насколько сцены оскверненного дворца и расхищенного имущества крепко врезались ей в память. Сомневаться в их достоверности в этой части не приходится – картина разгрома подтверждается свидетельствами очевидцев.

Поверенный Кшесинской, очень опытный адвокат Владимир Савельевич Хесин, обратился с прошением к столичному мировому судье 58 участка Михаилу Гавриловичу Чистосердову о выселении из дома 2/1 по Большой Дворянской улице следующих ответчиков: Центрального комитета социал-демократической рабочей партии (они вселились в особняк позже остальных), Петроградского комитета социал-демократической рабочей партии, Центрального бюро профессиональных союзов, Петроградского районного комитета партии социалистов-революционеров и Клуба военных организаций, а также трех частных лиц: кандидата права В. И. Ульянова («литературный псевдоним – Ленин», как указано в исковом заявлении), помощника присяжного поверенного С. Я. Богдатьева и студента Горного института Г. О. Агабабова.

До Февральской революции дом примы-балерины Матильды Кшесинской

ПРИНЯТО К ПРОИЗВОДСТВУ

В своих воспоминаниях мировой судья Чистосердов рассказывает, что трудности начались с вручения повесток ответчикам: «Особняк Кшесинской представлял собою цитадель, где обитало ядро большевизма и который охранялся не хуже Зимнего дворца в былые времена. Проникнуть туда рассыльному, да еще с судебными вызовами повестками, которые нужно было кому-нибудь вручить, получить расписку в принятии повестки – при нравах и обычаях особняка [задача] явно невыполнимая». Пришлось прибегнуть к помощи комиссара рабочей милиции Петроградского района – он смог организовать вызов большинства ответчиков, кроме Ленина и студента Агабабова, которые в особняке не проживали, и обеспечить порядок во время судебного заседания.

Воспоминания М. Г. Чистосердова хранятся в Государственном архиве Российской Федерации, Ф. Р-5777. Оп. 1. Д. 816. Л. 71–116. Фрагменты из них опубликованы сотрудником ГАРФ Галиной Медведевой в «Российской газете» за 12 июля 2017 года.

Рассмотрение иска было назначено на 5 мая. Ответчиков представлял присяжный поверенный Мечислав Юльевич Козловский, известный деятель польской социал-демократии, соратник Дзержинского, член Петроградского комитета РСДРП(б) и депутат Петросовета. Собственно адвокатский опыт этого профессионального революционера был не слишком значительным, не чета Хесину, да и дело выглядело заведомо проигрышным; поэтому Козловский сразу заявил, что явился в суд «не для того, чтобы в «банальном смысле» выиграть процесс, – но лишь для того, чтобы выяснить перед судом и перед русским обществом смысл совершившегося революционного сдвига, который, отметнув все старые нормы, создает новые правоотношения, базирующиеся на воле коллектива, взявшего в свои руки устройство новой социально коммунистической жизни». И он, и ответчик Богдатьев, также профессиональный адвокат, отстаивали нехитрый тезис: странно говорить о законности и ссылаться на решения Сената в дни революции, сметающей старые нормы. Они даже выставляли захват особняка солдатами бронедивизиона благом для Кшесинской, поскольку в противном случае, по их словам, толпа, скорее всего, разграбила бы имущество «бывшей царской фаворитки».

Хесин поблагодарил новых обитателей особняка за заботу о собственности его доверительницы (вероятно, иронически, с учетом описанного выше ее плачевного состояния), но заметил, что «охрана не создает право на имущество». Он также попросил суд не принимать во внимание ссылки на угрозу разграбления дома толпой, заметив, что на улице много чего говорят – например, о пломбированном вагоне и германском золоте. На главный тезис своих процессуальных противников он ответил: «В революции есть закон; пока нет новых – действуют старые. Если совершенно отрицать закон – то это уже анархия».

На предложение мирового соглашения стороны ответили отказом. Судья Чистосердов постановил выселить занявшие особняк организации в течение двадцати дней. Иск к Владимиру Ульянову был оставлен без рассмотрения ввиду того, что он в доме не проживал и, следовательно, как физическое лицо его захватчиком не являлся. Богдатьев заявил о своем намерении обжаловать решение на съезде мировых судей – апелляционной инстанции для мировых судов, – но делать этого не стал. Решение вступило в законную силу.

«ПРОПАЛ ДОМ»

Выполнить его, однако, не удалось. Несмотря на предъявленный Хесиным исполнительный лист, выселяться обитатели дома отказались. Проезжавшая в июне мимо своего бывшего жилища Кшесинская видела члена исполкома Петросовета большевичку Александру Коллонтай, гулявшую по саду в принадлежавшем балерине горностаевом пальто. Только 6 июля, после произведенной большевиками попытки вооруженного восстания в Петрограде, особняк заняли войска Временного правительства. Впрочем, даже это проблему не решило. Посетившая свой дом (в последний раз, как оказалось) Кшесинская обнаружила привольно расположившихся там революционных матросов, которые, увидев ее, с удовольствием обсудили мужские предпочтения бывшего императора. После этого балерина уехала из Петрограда в Кисловодск. 3 марта 1920 года она навсегда покинула Россию. Эмигрируют после революции и адвокат Хесин, и судья Чистосердов. Мечислав Козловский пойдет работать по юридической и дипломатической линиям, на некоторое время он даже возглавит постоянную комиссию правительства по рассмотрению текущих дел не очень большой значимости – Малый Совнарком. Сергей Богдатьев поработает в партийном руководстве Советского Закавказья, а позже будет находиться в Москве на хозяйственной работе. Оба благополучно умрут своей смертью.

После прихода большевиков к власти в особняке Матильды Кшесинской находились различные учреждения. В 1938 году там разместился музей С. М. Кирова. В 1957-м особняк реконструировали и туда въехал Музей Октябрьской революции, преобразованный в 1991 году в Музей политической истории России. Что ж, с учетом бурной истории дома там ему – самое место…

20. Гордость и предубеждение (Дело Сакко и Ванцетти, США, 1920–1927 годы)

Европа конца XIX – начала ХХ века представляла собой территорию, весьма далекую от благополучия. Экономические кризисы и неурожаи, ощущение приближающейся большой войны, этнические столкновения, доходящие до резни, – все это подталкивало поляков и немцев, ирландцев и итальянцев, евреев и украинцев перебираться за океан. Американское правительство поощряло иммиграцию, соотечественники уже создали в Новом Свете свои общины и диаспоры, с работой было проще, погромов не было – живи и радуйся!

Впрочем, и здесь реки не текли медом и молоком. Условия труда и жизни для большинства вновь прибывших оказались весьма тяжелыми. Забастовки и рабочие демонстрации были обычным делом, и полиция зачастую реагировала более чем жестко. Десятки людей погибли и пострадали во время столкновений рабочих и полиции в Чикаго в мае 1886 года. Борьбу за права трудящихся вели многочисленные организации: анархистские, профсоюзные, женские, католические (последние проявляли повышенную активность после энциклики папы Льва XIII «Об условиях жизни рабочего класса», изданной в 1891 году).

Никола Сакко и Бартоломео Ванцетти родились на противоположных концах Италии: Сакко на юго-востоке, в Апулии, Ванцетти на северо-западе, в Пьемонте. В США они перебрались в одном и том же 1908 году, но познакомились только через десять лет во время забастовки. Первый работал на обувной фабрике, другой перебивался случайными заработками. Предположительно оба состояли в рядах последователей Луиджи Галлеани, еще одного итальянского иммигранта, радикального анархиста, харизматичного оратора и сторонника насильственных методов борьбы. В июне 1919-го Галлеани и восемь активных его сторонников были выдворены из США. В ответ их оставшиеся в стране единомышленники начали кампанию мести, сопровождавшуюся жертвами с обеих сторон. В конце февраля 1920 года одного из активистов, Андреа Сальседо, арестовали агенты Бюро расследований (будущего ФБР) и интенсивно допрашивали в течение двух месяцев, не давая связаться с семьей и адвокатами. 3 мая его тело обнаружили на мостовой около здания Бюро – он выпал с четырнадцатого этажа; сам ли он выбросился, не выдержав издевательств (или, по другой версии, угрызений совести, вызванных слишком откровенными показаниями на допросах), или его выбросили, чтобы замести следы пыток, – осталось неизвестным.

Бюро расследований (BOI, Bureau of Investigation) было создано в 1908 году в виде отряда специальных агентов для борьбы с подрывной деятельностью, направленной против США. Одним из главных объектов его пристального внимания в 1910–1920-е годы были группы радикальных анархистов.

Гибель Сальседо вызвала бурю возмущения в среде американских итальянцев. Сакко и Ванцетти активно участвовали в импровизированном расследовании и дали понять своим единомышленникам, что у них появились доказательства против властей штата Массачусетс. Тут-то их и арестовали, предъявив обвинение в двух преступлениях.

За полгода до ареста, в конце декабря 1919 года, в городке Бриджуотер на востоке штата была предпринята попытка ограбления грузовика, на котором везли деньги для выплаты зарплаты рабочим обувной фабрики. Водитель, кассир и сопровождавший их полицейский сумели отбиться от трех нападавших; по их мнению, грабители были итальянцами. Полиция сперва пыталась спустить дело на тормозах, но через четыре месяца в той же части Массачусетса было совершено похожее нападение: в городке Брейнтри два человека застрелили кассира и охранника и похитили значительную сумму денег, также принадлежавших обувной фабрике; уезжая с места преступления они обстреляли нескольких рабочих, находившихся неподалеку. Дежурный на железнодорожном переезде, которого убийцы заставили поднять шлагбаум, утверждал, что ему приказывали с заметным итальянским акцентом.

Полиция начала шерстить активных анархистов и вышла на подозреваемого в нескольких кровавых терактах Марио Буду. Установленная слежка (которую он почуял и «залег на дно») успела зафиксировать несколько подозрительных встреч, в том числе с Сакко и Ванцетти. При аресте они заявили, что безоружны, но полиция нашла у них пистолет калибра 32 (гильзы от соответствующих пуль остались на месте преступления в Брейнтри) и револьвер калибра 38, весьма напоминавший тот, который был похищен у застреленного охранника. Обоим предъявили обвинение в грабеже и убийстве двух человек в Брейнтри, а Ванцетти, не имевшему алиби на день неудачного налета в Бриджуотере, – еще и в участии в этом преступлении.

Сакко и Ванцетти на скамье подсудимых

Американцы до сих пользуются дюймовой системой для указания калибра. Тридцать второму калибру (point thirty-two) соответствует хорошо нам известный 7,62 мм («классический» АК-47, например), тридцать восьмому – столь же популярный у нас калибр 9 мм (пистолет Макарова).

Суд по бриджуотерскому эпизоду под председательством судьи Тайера сразу продемонстрировал проблемные точки предстоящего основного процесса. Защита выставила шестнадцать свидетелей-итальянцев, которые на плохом английском или через переводчика подтверждали алиби Ванцетти; у присяжных все это предсказуемо вызвало устойчивое ощущение сговора «своих». Адвокаты уговорили подзащитного отказаться от дачи показаний, так как боялись, что допрос Ванцетти обвинением произведет на присяжных неблагоприятное впечатление; в результате такое впечатление сложилось из-за отсутствия допроса. В конечном счете, невзирая на то, что в логике обвинения зияли немалые дыры, присяжные после пятичасового совещания вынесли обвинительный вердикт. Судья приговорил Ванцетти к четырнадцати годам заключения.

«…Никого нельзя принудить при каком-либо уголовном деле свидетельствовать против самого себя…» Конституция США, Пятая поправка.

Сторонники Сакко и Ванцетти, разочарованные работой защиты, решили найти нового адвоката. Их выбор, судя по всему, стал стратегической ошибкой…

Фред Мур имел репутацию последовательного защитника рабочих. Он и был им, причем – увы! – в гораздо большей степени, чем вдумчивым юристом. Кроме того, он никогда не работал в Массачусетсе и не удосужился как следует ознакомиться с особенностями тамошнего законодательства. Мур сделал ставку на придание процессу международного звучания и в этом преуспел, но тактика оказалась проигрышной: американское правосудие очень не любит, когда на него пытаются давить.

Второй процесс, по которому проходили уже оба обвиняемых, начался через год после первого, с тем же судьей и тем же прокурором. Алиби Сакко и Ванцетти подтверждались показаниями многочисленных свидетелей, но все они были итальянцами, причем многие – еще и анархистами. Весьма шаткие аргументы, касающиеся оружия, не были должным образом проанализированы защитой, хотя для этого имелись все возможности; то же самое относилось и к показаниям свидетелей обвинения. На сей раз обвиняемые не воспользовались Пятой поправкой и свидетельствовали в суде; их политические взгляды не добавили им симпатий со стороны присяжных, равно как и то обстоятельство, что они в 1917 году скрывались от призыва в армию в Мексике. «Они чужие, они опасные, они плохие граждане своей новой родины, их защита строится на показаниях таких же, как они» – вот что думали двенадцать добропорядочных коренных американцев, когда выносили решение: «Виновны!»

По всему миру развернулась широкая кампания в поддержку осужденных. Защита подавала апелляции и предъявляла новые доказательства. Со временем из процесса убрали Мура, заменив его более квалифицированным юристом. В 1925 году уголовник Медейрос, ожидающий суда за убийство, дал показания по инциденту в Брейнтри. По его словам, налет был предпринят с чисто грабительскими целями бандой некоего Морелли, специализировавшейся на нападениях на дальнобойщиков, а Сакко и Ванцетти при этом и близко не было. При этом сам Морелли внешне был очень похож на Сакко… Однако судья Тайер (все тот же!) отклонил ходатайство защиты о пересмотре дела по вновь открывшимся обстоятельствам на том основании, что показания Медейроса засекречены. Новый защитник итальянцев Уильям Томпсон на это заявил: «Власть, которая ценит свои собственные секреты больше, чем жизни своих граждан, превратилась в тиранию, называйте вы ее при этом республикой, монархией или как-либо еще!»

Все было тщетно. Недоверие к итальянцам, неприязнь к анархистам, нежелание суда признавать свои заблуждения – на этом фоне гибель Сакко и Ванцетти была предрешена. Не помогло заступничество Папы Римского, Альберта Эйнштейна, известных американцев – экономиста Хансена, писателя Дос Пассоса, поэта Эдны Миллей. В ночь с 22 на 23 августа 1927 года электрический стул сделал свое дело.

Пройдут десятилетия, и новые исследования пуль с места преступления в Брейнтри покажут, что Сакко там, скорее всего, был. А вот невиновность Ванцетти, который из гордости отказался от предложения адвокатов ходатайствовать о разделении их дела на два, сегодня отстаивается большинством исследователей. В 1977 году губернатор Массачусетса Майкл Дукакис, сам в прошлом успешный юрист, выступил с заявлением, что процесс не был справедливым, а приговор стал результатом предубеждения к иностранцам и к левым политическим взглядам.

Сегодня мы не можем с уверенностью утверждать, что Сакко и Ванцетти были невиновны. Но мало кто сомневается в том, что суд не был беспристрастным и что далеко не все обстоятельства дела были исследованы должным образом.

В СССР именами Сакко и Ванцетти было названо около ста улиц в разных городах (около восьмидесяти по-прежнему носят это название), три сельских населенных пункта, детский санаторий. Пожалуй, наиболее известным объектом был Московский завод пишущих принадлежностей имени Сакко и Ванцетти – его карандашами рисовали несколько поколений советских детей.

21. Эволюция как процесс (Суд над учителем Джоном Скоупсом, США, 1925 год)

Советская пропаганда очень любила вспоминать «обезьяний процесс» в США. В ее интерпретации мракобесная американская Фемида засудила честного учителя, преподававшего школьникам передовое материалистическое учение. Однако подобная трактовка событий далекого 1925 года имеет мало общего с действительностью…

Американская нация создавалась весьма религиозными людьми, причем среди них явно преобладали протестанты весьма радикального толка, настаивавшие на буквальном прочтении Священного Писания: раз сказано, что Бог сотворил человека к концу шестого дня, значит, так и было. Дарвиновская теория происхождения видов и другие естественно-научные концепции XIX века многим американцам представлялись покушением на самые основы национального мировосприятия. Поэтому появление в начале 1925 года в штате Теннесси, одном из оплотов южного консерватизма, нормативного акта, направленного против дарвинизма, выглядело по-своему логично и закономерно.

ЭВОЛЮЦИЯ И ГОСФИНАНСИРОВАНИЕ

«Закон Батлера», названный по американской традиции именем предложившего его законодателя, вводил запрет на преподавание дарвиновского учения в тех учебных заведениях, которые полностью либо частично финансировались из казны штата: налогоплательщики не затем делятся с государством своими доходами, чтобы их детей учили возмутительным теорийкам. Нельзя сказать, что законопроект прошел гладко: нижняя палата двухпалатного Законодательного собрания Теннесси одобрила его подавляющим большинством голосов, а вот сенаторы пропустили нововведение с большим скрипом. Губернатор и вовсе выразил сожаление, что законодатели занимаются подобной ерундой, но препятствовать не стал: он пояснил, что видит в этом законе в первую очередь стремление оградить школы от антирелигиозных тенденций, и выразил сомнение в том, что тот когда-либо будет использован по прямому назначению. Очевидно, что ему не хотелось терять голоса консервативно настроенных избирателей. Закон Батлера вступил в силу.

Но американская нация строилась далеко не только на религиозном фундаменте: гораздо более важными среди ее основ стали либеральные принципы, увековеченные в Конституции США, и в первую очередь – свобода вероисповедания и свобода слова (Первая поправка). За несколько лет до описываемых событий общественные активисты создали «Союз гражданских свобод», призванный постоянно отслеживать ситуацию в различных штатах и оказывать правовую помощь в случаях, когда гражданские права и свободы оказывались под угрозой. За короткое время «Союз» превратился в весьма влиятельную организацию. Повлиять на решение теннессийских законодателей он был не в силах, однако существовал вполне законный способ свести правовые последствия этого решения к минимуму.

«Конгресс не должен издавать ни одного закона, относящегося к установлению религии либо запрещающего свободное ее исповедание, либо ограничивающего свободу слова или печати или право народа мирно собираться и обращаться к правительству с петициями об удовлетворении жалоб».

Конституция США, Первая поправка, 1791 год.

Принципиальное отличие англо-американской правовой системы от континентальной европейской состоит в том, что в ней огромное значение имеет судебный прецедент. Решения, вынесенные по конкретным вопросам, часто становятся обязательными для нижестоящих судов – поэтому, если бы удалось получить в каком-либо процессе о преподавании дарвинизма решение Верховного суда штата Теннесси о признании такого преподавания правомерным, закон Батлера фактически остался бы только на бумаге, и все суды штата вынуждены были бы в аналогичных делах руководствоваться указанным заключением. «Союз» немедленно заявил, что поможет любому преподавателю, против которого будет выдвинуто соответствующее обвинение. Дело было за малым – дождаться «первой ласточки».

«СТОЛИЦА АВТОМАТИЧЕСКИ ПЕРЕХОДИТ В ВАСЮКИ…»

Небольшой городок Дейтон переживал далеко не лучшие времена: «Камберлендская железно-угольная компания», дававшая работу почти всем дейтонским мужчинам, испытывала серьезные финансовые трудности. Когда ее менеджер Джордж Рапплея прочитал в газете о решении «Союза», ему в голову пришла идея «оживить» регион при помощи показательного процесса, на который неизбежно должны были съехаться журналисты и просто любопытствующие. В отличие от Остапа Бендера, примерно в это же время произносившего свою знаменитую речь в поволжских Васюках, Рапплея личной выгоды не преследовал. Он сумел увлечь своим хитроумным планом несколько видных дейтонцев, в том числе попечителя учебного округа и прокурора. Первый пообещал найти учителя, второй – обеспечить выдвижение обвинения.

Джону Скоупсу шел двадцать пятый год. По окончании университета, где он изучал право и геологию, молодой человек не сумел найти работу по специальности и устроился в дейтонскую школу тренером по американскому футболу и подменным учителем естественных наук. Рекомендованный школьным советом учебник биологии включал в себя главу об эволюции. Скоупса уговорили дать показания в суде, будто бы на одной из замен он давал урок именно по этой теме (на самом деле это было не так, но Скоупс дал себя убедить в том, что этого требуют высшие юридические соображения и интересы города). Дело было рассмотрено Большим жюри присяжных и, вопреки некоторым нестыковкам в свидетельствах, на которые судья рекомендовал не обращать внимания, передано в суд. Начало было положено.

Джона Томас Скоупс (фото 1925 г.)

Большое жюри присяжных (Grand Jury) в США – орган досудебного рассмотрения некоторых категорий уголовных дел. Такая коллегия присяжных обычно состоит из пары десятков человек и должна принимать решение о передаче уголовного дела в суд.

Обвинение представляло собой грозную команду. Ее звездой был, несомненно, Том Стюарт, опытный юрист, намеренный не дать защите превратить процесс в дискуссию об эволюционизме и креационизме. Впрочем, он был готов к тому, что совсем избежать обсуждения этих вопросов не удастся. Для такого случая в команде присутствовал политический и юридический «тяжеловес» – шестидесятипятилетний Уильям Брайан, бывший троекратный кандидат в президенты и госсекретарь в кабинете Вудро Вильсона. Он считался не только опытным юристом, но и человеком, хорошо разбирающимся в Священном Писании. Защиту возглавлял Кларэнс Дэрроу, шестидесятивосьмилетний ветеран американской адвокатуры, участник многих громких процессов, один из руководителей «Союза гражданских свобод» и агностик по религиозным убеждениям. Они с Брайаном были хорошо знакомы и не раз полемизировали на публике. Дэрроу знал, что на самом деле «специалист в Писании» не слишком хорошо разбирался в предмете, и строил на этом свой расчет…

Рапплея оказался совершенно прав: Дейтон на глазах превращался в своеобразный центр американской общественной жизни. Корреспонденты всех мало-мальски заметных газет Юга и нескольких общенациональных, журналисты национального радио (это был первый процесс в США, который подробно освещался в эфире), гражданские и религиозные активисты, просто любопытствующие переполнили городок с населением в тысячу восемьсот жителей, вызвав невероятный спрос на жилье, услуги общепита и прочие необходимые вещи. Зал дейтонского суда не мог вместить и половины приехавших, поэтому заседания проводились в его дворе; впрочем, расставленных семисот стульев все равно не хватило, и пришлось организовать еще триста стоячих мест. План превратить процесс в юридическое шоу блестяще сработал. Всякое шоу нуждается в хлестком названии, и оно не замедлило появиться: корреспондент одной из ведущих американских газет «Балтимор Сан» Генри Менкен, известный своим остроумием, впервые употребил выражение Monkey Trial – «Обезьяний процесс»; на следующий день его повторяла вся Америка.

«КУДА ДЕВАЛАСЬ ЖЕНА КАИНА?..»

10 июля 1925 года судья Раульстон открыл первое заседание. С самого начала Скоупс превратился в «молчаливого обвиняемого»: его адвокаты настояли на том, чтобы он воспользовался Пятой поправкой к Конституции США, гарантирующей право не давать показания против самого себя. В противном случае учителю пришлось бы либо признаться, что на самом деле он не преподавал дарвиновское учение, либо солгать под присягой, что почти неизбежно выплыло бы наружу. Как ни парадоксально, защита воздержалась от предъявления своего наиболее сильного юридического аргумента – требования признать, что Закон Батлера создает преимущества для определенной религиозной группы и, таким образом, противоречит Первой поправке. Дело в том, что победа в суде первой инстанции противоречила плану «Союза гражданских свобод» получить соответствующее решение в Верховном суде штата; для этого на первой стадии надо было проиграть, чтобы иметь возможность подать апелляцию. Для нее-то и следовало приберечь эту практически беспроигрышную линию защиты. Поэтому Дэрроу, вместо того чтобы анализировать вопросы права, обрушился на концепцию Божественного Творения. Надо признать, это было блестящее решение.

Седьмой день процесса, на который пришелся допрос защитой Брайана в качестве эксперта по креационизму, стал кульминацией всего дела. Том Стюарт, ясно видевший подвох, пытался протестовать против допроса коллеги, но Брайан гордо заявил, что никто не может обвинить его в том, что он боится спора с атеистами о вере, и ринулся в бой. Эти два часа вошли в историю – и, к сожалению, стоили честному и искреннему, но, увы, недалекому Брайану жизни…

«Вы верите в то, что Ева была создана из ребра Адама?» – «Верю!» – «А откуда взялась и куда подевалась жена Каина?» – «Пусть за ней следят агностики!» – «Вы действительно полагаете, что Еву ввел во искушение Змей?» – «Я настаиваю на точном цитировании Писания!» Брайан, несомненно, глубоко верящий в то, что он отстаивал, тем не менее уступал Дэрроу и в убедительности, и в полемическом задоре. В Библии он, как ни странно, ориентировался не вполне свободно, да и ораторски не раз «подставился»; например, его попытка пошутить в ответ на очередной вопрос: «Я никогда не думаю над тем, над чем не думаю», – немедленно была использована Дэрроу, который под громовой хохот зала тут же парировал: «А вы всегда думаете над тем, над чем думаете?»

Адвокат Кларэнс Дэрроу на суде

Судья, чьи симпатии вполне очевидно были на стороне обвинения, видел это и счел за благо прервать заседание. Назавтра он заявил, что этот спор не имеет значения для существа дела. Это вполне устраивало защиту: в смысле произведенного впечатления она своего добилась, а выигрывать в ее планы пока не входило. Дэрроу даже попросил судью проинструктировать присяжных в обвинительном ключе, что и было сделано. Присяжные совещались десять минут и вынесли вердикт: «Виновен». Скоупсу было назначено минимальное возможное наказание – сто долларов штрафа.

НАРОД НЕ ПРОТИВ

Через пять дней Уильям Брайан умер. Он переживал свою судебную неудачу, волнения наложились на застарелый диабет… Это заметно смазало эффект от полемической победы эволюционистов, но не помешало делу идти своим чередом. Судьи Верховного суд штата Теннесси проявили себя виртуозами юридического крючкотворства, сумев «зарубить» дело по «техническим основаниям»: они придрались к тому, что судья единолично вынес решение о штрафе в сто долларов, хотя по закону имел право назначать штрафы без совещания с присяжными только на сумму не более пятидесяти долларов. Это позволило закрыть вопрос и не допустить апелляции в Верховном суде США (что было возможно, поскольку вопрос касался Конституции США), где заправляли северяне. Формально Закон Батлера оставался в силе до самой его отмены в 1967 году, однако так ни разу и не применялся. Более того, лишь один штат – Арканзас – рискнул после Теннесси принять подобный акт. По большому счету эволюционисты и сторонники гражданских свобод одержали победу. Впрочем, креационисты тоже не чувствовали себя униженными. Решение устроило практически всех.

На стороне обвинения Уильям Дженнингс Брайан

В истории судопроизводства США есть по меньшей мере еще два подобных дела. В 1968 году в деле «Эпперсон против штата Арканзас» Верховный суд признал несоответствующим Конституции Соединенных Штатов закон Арканзаса, запрещавший преподавание теории эволюции в общеобразовательных школах штата. Двадцатью годами позже такая же участь постигла закон штата Луизиана, требовавший преподавания «научного креационизма» наряду с эволюционной теорией.

Джон Скоупс стал знаменит, получил университетскую стипендию и продолжил свое геологическое образование. Учителем он больше не работал, заняв хорошее место в нефтегазовой компании. Том Стюарт станет сенатором. Кларэнс Дэрроу благополучно доживет до восьмидесяти лет. В 1960 году о процессе снимут фильм «Пожнешь бурю», получивший впоследствии «Оскара»; Дэрроу сыграет великий Спенсер Трейси.

Дело «Народ штата Теннесси против Джона Скоупса» останется в истории ярким примером того, что закон и общественное мнение не обязательно должны конфликтовать даже по таким острым мировоззренческим вопросам.

Чем оно нам сегодня и интересно.

22. Высокопоставленный «стрелочник» (Суд над генералом Дмитрием Павловым, СССР, 1941 год)

То, что происходило в первые дни Великой Отечественной на западных границах СССР, можно назвать только одним словом – катастрофа. Нашей стране не впервой было начинать войну неудачно, но ничего, похожего на июнь 1941-го, даже приблизительно не наблюдалось ни в 1812-м, когда отход армии в глубь страны был относительно организованным и более-менее планомерным, ни в 1914-м, когда в целом войска действовали успешно, а крупное поражение 2-й армии под командованием генерала Самсонова произошло все-таки на территории противника. В июне 1941-го, с первых часов войны, наблюдался полный хаос.

ПЕРВАЯ НЕДЕЛЯ ВОЙНЫ

Из воспоминаний людей, воевавших с первых дней и доживших до Победы, из дошедших до нас документов мы сегодня хорошо представляем себе крайне неудачно действующие (а иногда и бездействующие!) армии и механизированные корпуса приграничных округов, командование которых получало взаимоисключающие приказы при полной невозможности уточнить обстановку – и вообще понять логику происходящего, получить ответ на простой, казалось бы, вопрос: мы обороняемся или наступаем? Мы представляем себе командование фронтов, не имеющее зачастую связи со своими частями и соединениями и тоже получающее взаимоисключающие приказы…

28 июня, на шестой день войны, пал Минск, 30 июня – Львов, 1 июля – Рига. Советским людям, два года увлеченно певшим «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим!», надо было как-то объяснить, почему мы стремительно отдаем ее целыми областями. Кроме того, необходимо было «подтянуть» фронтовое и армейское командование. Велосипед изобретать не стали – нужны были виновные. Вопрос о том, почему их нашли среди командования Западного фронта, более-менее прояснен. Именно на этом направлении возникла наибольшая неразбериха и отмечено максимальное продвижение противника. Насколько в этом виновато командование фронта – вопрос весьма и весьма дискуссионный. Вероятно, решение свалить всю вину на командующего фронтом генерала армии Дмитрия Григорьевича Павлова и его подчиненных обсуждалось в течение нескольких дней. Хронологически события развивались так.

Дмитрий Григорьевич Павлов (1897–1941) ушел добровольцем на фронт Первой мировой, потом сражался в Красной армии в годы Гражданской войны. Командуя полком, отличился во время конфликта на КВЖД. Под псевдонимом «товарищ Пабло» командовал танковыми частями в Испании в 1936–1937 годах. Был начальником Автобронетанкового управления РККА, сыграл большую роль в перевооружении Красной армии. За год до Великой Отечественной войны стал командующим Западным Особым военным округом.

30 июня Павлов был отстранен от должности и вызван в Москву в распоряжение Наркомата обороны. 1 и 2 июля он в Москве встретился с начальником Генерального штаба Г. К. Жуковым и зампредом Государственного комитета обороны В. М. Молотовым. Жуков эту встречу практически не описывает, упоминает лишь о том, что «его едва узнал, так изменился он за восемь дней войны». 3 июля Павлов получил назначение с понижением в должности – заместителем к поставленному во главе Западного фронта маршалу Тимошенко – и выехал на фронт. 4 июля по дороге в Гомель, где располагался штаб фронта, он был арестован. Иными словами, решение было принято вечером или ночью 3 июля. Ненадолго (на неделю) назначенный членом Военного совета фронта Л. З. Мехлис 6 июля доложил Сталину о целесообразности ареста и предания суду еще восьми представителей командования фронтом и командиров отдельных соединений. Непосредственно к «делу Павлова» «пристегнут» еще троих: начальника штаба фронта генерал-майора В. Е. Климовских, начальника связи фронта генерал-майора А. Т. Григорьева и командующего 4-й армией генерал-майора А. А. Коробкова.

ПОД ГОРЯЧУЮ РУКУ

О том, что готовится именно показательное «дело», а не расследование конкретной вины руководства Западным фронтом, свидетельствует хотя бы тот факт, что двое других командовавших разгромленными в Белостокском выступе армиями генералы В. И. Кузнецов и К. Д. Голубев, находившиеся на момент следствия и суда в окружении и впоследствии из него вышедшие, ни к какой ответственности не привлекались и благополучно впоследствии командовали армиями (Кузнецов даже взял со своей 3-й Ударной Рейхстаг).

С самого начала следствия Павлова и Климовских обвиняли в измене. Соответствующие показания о своем участии в «заговоре военных» еще с 1937 года, со времени своей испанской «командировки», Павлов дал (о причинах этого нам судить трудно; судя по тому, что на суде Дмитрий Григорьевич от них категорически откажется, не обошлось без «специальных» мер воздействия). Например, в протоколе допроса от 11 июля есть такие строки:

Дмитрий Павлов (фото 1941 г.)

«Тогда же Мерецков сообщил мне, что Тухачевский и Уборевич возглавляют существующую в Красной армии заговорщицкую организацию, которая ставит перед собой задачу сменить негодное, с их точки зрения, руководство Красной армией: «Вот приедем мы домой, – сказал Мерецков, – нужно и тебе работать заодно с нами».

Вопрос. Что вы ответили Мерецкову?

Ответ. Мерецкову я сказал, что глубоко уважаю военный авторитет Уборевича и готов поэтому примкнуть к группе командного состава, которая идет за Уборевичем».

Чтобы понимать, что речь идет не о кулуарных разговорах группки недовольных Ворошиловым военных, а именно о заговоре, достаточно вспомнить, что И. П. Уборевич был расстрелян в 1937-м по «делу Тухачевского», а К. А. Мерецков в те самые дни под пытками давал разнообразные «признательные показания».

Обвинительное заключение, составленное по итогам двухнедельного следствия, утверждает, что «арестованный Павлов, являясь участником антисоветского военного заговора, еще в 1936 году, находясь в Испании, продавал интересы республиканцев. Командуя Западным Особым военным округом, бездействовал. Павлов признал себя виновным в том, что в заговорщических целях не готовил к военным действиям вверенный ему командный состав, ослабляя мобилизационную готовность войск округа, и из жажды мести за разгром заговора открыл фронт врагу».

«Я НЕ СМОГ…»

Суд над четырьмя генералами состоялся в ночь с 21 на 22 июля и продолжался три часа пятнадцать минут. Судила их Военная коллегия Верховного Суда СССР в составе армвоенюриста В. В. Ульриха и диввоенюристов А. М. Орлова и Д. Я. Кандыбина. В своем последнем слове генерал Павлов сказал: «Я прошу исключить из моих показаний вражескую деятельность, так как таковой я не занимался. Причиной поражения частей Западного фронта являлось то, что записано в моих показаниях от 7 июля 1941 года, и то, что стрелковые дивизии в настоящее время являются недостаточными в борьбе с крупными танковыми частями противника… Я не смог правильно организовать управление войсками за отсутствием достаточной связи. Я должен был потребовать радистов из Москвы, но этого не сделал. В отношении укрепленных районов. Я организовал все зависящее от меня. Но должен сказать, что выполнение мероприятий правительства было замедленно. Я прошу доложить нашему правительству, что в Западном особом фронте измены и предательства не было. Все работали с большим напряжением. Мы в данное время сидим на скамье подсудимых не потому, что совершили преступления в период военных действий, а потому, что недостаточно готовились в мирное время к этой войне».

Интересно, что из приговора все обвинения в измене и заговоре были исключены, хотя в ходе судебного разбирательства судьи продолжали Павлова и Климовских в этом уличать. Мы можем только догадываться о том, по каким соображениям это было сделано. Возможно, Сталин (понятно, что такое решение Ульрих самостоятельно принять не мог) не хотел «генеральской паники», которая могла последовать за появлением информации о том, что дело о «заговоре в Красной армии» не закончено… В итоге генералы были приговорены к смертной казни и немедленно расстреляны за «трусость, бездействие власти, нераспорядительность», за то, что допустили «развал управления войсками, сдачу оружия противнику без боя и самовольное оставление боевых позиций частями Красной армии, тем самым дезорганизовав оборону страны и создав возможность противнику прорвать фронт Красной армии».

РЕАБИЛИТАЦИЯ

Трудно сегодня сомневаться в том, что действия Д. Г. Павлова в качестве командующего округом накануне войны и фронтом в первую ее неделю были далеко не самыми удачными. Наверное, часть вины за это лежит на нем самом. С другой стороны, как мы теперь понимаем, он был поставлен в такие условия, что решить стоявшие перед ним задачи не мог в принципе, как не решили их в 1941-м ни начальник Генштаба, а затем командующий Западным фронтом Жуков, ни командир мехкорпуса, а затем командующий армией Рокоссовский, ни командующий армией, а позже – фронтом Конев. Трудно сомневаться в том, что на месте Павлова и Климовских при ином стечении обстоятельств вполне могли оказаться будущие «маршалы Победы»…

Большую роль в послевоенной реабилитации казненных сыграл генерал Л. М. Сандалов, принявший в свое время 4-ю армию после ареста Коробкова. В 1956 году он подготовил и направил руководству Советской армии аналитическую записку, в которой содержались следующие выводы: «1. Основная вина в разгроме войск ЗОВО в начальный период войны должна быть с командования войсками ЗОВО снята. 2. Более тяжелая доля вины командования войсками ЗОВО в разгроме войск округа по сравнению с командованием соседних военных округов проистекает из-за неудачного состава командования ЗОВО предвоенного периода, и часть этой вины поэтому ложится на тех, кто утвердил такой состав командования округа. 3. Никакого заранее намеченного умысла по разгрому войск округа или способствованию разгрому войск со стороны всего командования округа и его отдельных лиц не было. 4. Судимость с представителей командования войсками ЗОВО должна быть снята».

31 июля 1957 года Военная коллегия Верховного Суда СССР отменила приговор «по вновь открывшимся обстоятельствам» и прекратила дело «за отсутствием состава преступления».

23. Малый Нюрнберг (Суд над нацистскими судьями, Германия, 1947 год)

«…Суд считает, что подсудимые несут ответственность за свои действия. Те, кто носил мантию и выносил приговоры другим. Те, кто участвовал в подписании указов и отдаче распоряжений, целью которых было убийство других. Те, кто благодаря своему положению активно проводил в жизнь те законы, которые были противозаконны даже в рамках германского правосудия. Главный принцип уголовного права в любом цивилизованном обществе заключается в следующем: тот, кто склоняет к убийству другого, тот, кто дает другому оружие убийства, тот, кто потворствует убийству, – виновен».

Эти слова американский кинопродюсер и сценарист Эбби Манн вложил в уста судьи Хейвуда, главного героя драмы «Нюрнбергский процесс» (Judgment at Nuremberg). В знаменитом фильме 1961 года, снятом великим Стенли Крамером и названном впоследствии Американским институтом киноискусства «одной из величайших юридических картин в истории», эту роль исполнил выдающийся актер Спенсер Трейси. Этот фильм – об ответственности человека за то, что он делает, искренне полагая, что действует во благо своего народа, и о том, чем иногда оборачивается это «благо»…

В 1980-е годы московский Театр имени Моссовета поставил по пьесе Э. Манна спектакль «Суд над судьями». Роль прокурора блестяще исполнил артист Георгий Жженов. Когда он произносил: «Суд – это не просто юридический процесс; это духовный процесс. Суд – это храм закона. Подсудимые тоже это знали. Они очень хорошо понимали, что такое зал суда. Заседая здесь в черных мантиях, они искажали, они извращали, они уничтожали правосудие и закон в Германии», – казалось, что он говорит также и о тех судьях, которые в 1939-м отправили его в колымские лагеря…

«СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ ПРОТИВ…»

По окончании войны союзники планировали провести несколько больших процессов силами международного военного трибунала. Однако растущее напряжение в отношениях между победителями довольно быстро поставило крест на этих планах. Для того чтобы создать юридическую базу для наказания нацистских преступников, Союзная Контрольная комиссия для Германии 20 декабря 1945 года приняла Закон № 10, который уполномочивал державы-победительницы осуществлять судебное преследование лиц, подозреваемых в совершении преступлений против мира, военных преступлений и преступлений против человечности, самостоятельно на территории своих зон оккупации. Статья 3 этого закона гласила: «Трибунал, который будет судить лиц, обвиняемых в перечисленных преступлениях, будет назначаться Главнокомандующим соответствующей зоны. Он же будет определять процедуру трибунала».

Американские оккупационные власти использовали для заседаний таких трибуналов тот самый Дворец правосудия, в котором в 1945–1946 годах проходили заседания Международного военного трибунала, судившего главных нацистских военных преступников, поэтому двенадцать проведенных в нем в период с декабря 1946 по октябрь 1948 года судебных процессов принято называть «малыми» или «последующими» Нюрнбергскими процессами. Одним из них, третьим по счету, стал суд над деятелями гитлеровской Фемиды. Он начался в марте и завершился в декабре 1947 года. На скамье подсудимых оказались шестнадцать человек: девять были высокопоставленными функционерами рейхсминистерства юстиции, остальные – судьями специальных судов, вроде Народной судебной палаты, рассматривавшей дела о государственной измене в упрощенном порядке. Некоторых руководителей судебной власти Германии уже нельзя было привлечь к ответственности: министр юстиции Франц Гюртнер умер в 1941-м, его преемник Отто Тирак покончил с собой в 1946-м, президент Народной судебной палаты Роланд Фрайслер погиб в конце войны во время бомбежки.

Дворец правосудия в Нюрнберге был построен в 1909–1916 годах. Для заседаний Международного военного трибунала он был выбран как по символическим причинам (Нюрнберг как место проведения нацистских съездов и принятия расовых законов можно считать идеологической колыбелью нацизма), так и по сугубо утилитарным – комплекс зданий практически не пострадал от бомбежек и обладал необходимой вместительностью.

Американские власти исходили из того, что действующие судьи не могут надолго покидать свои округа, и привлекли к проведению процессов в основном судей в отставке. Так, председательствующим в суде над нацистскими судьями стал Каррингтон Маршалл, бывший глава Верховного суда штата Огайо. Однако были и действующие судьи – например, когда в середине процесса Маршалл заболел, его заменил в председательском кресле судья Верховного суда штата Орегон Джеймс Бранд. Обвинение поддерживали военные юристы во главе с бригадным генералом Телфордом Тейлором; у него уже имелся опыт подобной работы, так как на «большом» Нюрнбергском процессе он был одним из помощников главного обвинителя от США Роберта Джексона.

Юридической основой для правосудия стали принципы, заложенные «большим Нюрнбергским процессом». Обвинение подсудимым было предъявлено по тем же четырем пунктам, что и главным нацистским военным преступникам: 1) участие в общем плане или заговоре с целью совершения военных преступлений и преступлений против человечности; 2) военные преступления путем злоупотребления судебной властью, результатом чего явились массовые убийства, пытки, грабежи частной собственности; 3) преступления против человечности, в том числе использование массового рабского труда; 4) членство в преступных организациях (СС и НСДАП).

ЗА ЧТО ИХ СУДИЛИ

Практически с момента прихода Гитлера и его единомышленников к власти в начале 1933 года демократическая судебная система Веймарской Германии стала испытывать сильнейшее давление. Судей, не склонных прислушиваться к «пожеланиям» новых хозяев страны, угрозами и шантажом вынуждали подавать в отставку. В принцип было возведено требование соответствия деятельности судов «национальному духу». Как утверждал рейхсминистр юстиции Ганс Франк, «не может быть сомнения в том, что духовный порядок и идеология, как это выражено в партийной программе, должны быть приняты во внимание в толковании и применении каждой из норм существующего закона». Министерство юстиции установило полный контроль над судами. В дополнение к судам общей юрисдикции создавались различные «специальные» судебные учреждения, рассматривавшие «новые» категории дел – например, нарушения «расовых законов». Так назывались два акта – «Закон о гражданине Рейха» и «Закон об охране германской крови и германской чести», – принятые в 1935 году по личной инициативе Гитлера и запрещавшие браки и связи между евреями и «государственными подданными немецкой или родственной крови», наем евреями немок моложе 45 лет в качестве прислуги и даже «вывешивание флага Рейха как национального флага, а также использование цветов Рейха для иных целей». Судьями в подобных специальных судах в большинстве своем назначались лица, не имевшие юридической подготовки, но продемонстрировавшие преданность нацистскому режиму. Как констатировало обвинение, «Народная судебная палата, действовавшая в сотрудничестве с гестапо, стала судом ужаса и получила печальную известность из-за чрезмерной жестокости приговоров, которые она выносила, из-за секретности судебного разбирательства и из-за того, что подсудимым отказывалось в каком-либо подобии судебного процесса».

Кадр из фильма «Нюрнбергский процесс» со С.Трейси и М.Шеллом

При активном участии ряда подсудимых вносились соответствующие изменения в законодательство. Понятие «государственная измена» было расширено настолько, что стало включать в себя любые проявления недовольства действиями нацистского режима и распространилось даже на лиц, не являвшихся гражданами Германии. Специальные квазисудебные ускоренные процедуры использовались как для расправы с теми, кто сопротивлялся нацистам, так и для устрашения остальных.

Еще одной линией сотрудничества германских юристов с гитлеровским «порядком» было обеспечение безнаказанности нацистов, нарушавших даже собственные законы. «Министерство юстиции обеспечивало неприкосновенность и амнистию в случае привлечения к суду и осуждения членам нацистской партии, совершавшим серьезные преступления против граждан оккупированных территорий. Членам нацистской партии, которые были осуждены за доказанные преступления, гарантировалось помилование».

БЕЗЗАКОНИЕ, ВОЗВЕДЕННОЕ В ЗАКОН

В своем выступлении на процессе главный обвинитель Телфорд Тейлор подробно обрисовал те роли, которые подсудимые играли в общих преступлениях нацистского государства. Одни готовили проекты законов, не имеющих ничего общего с общепризнанными правовыми принципами. Другие реформировали систему правосудия таким образом, чтобы превратить ее в послушное орудие режима. Например, подсудимый Курт Ротенбергер, бывший статс-секретарь министерства юстиции, подал в свое время на имя фюрера докладную записку, содержавшую следующее предложение: «Судья, который верен фюреру, должен судить «как фюрер». Для того чтобы гарантировать это, следует установить должность офицера связи без всяких промежуточных звеньев между фюрером и германским судьей. Он должен сообщать немецкому судье волю фюрера путем аутентичного толкования законов и правил…» Третьи давали судьям инструкции применять максимально жестокие наказания. Четвертые, напротив, содействовали освобождению от наказания преступников, если это были «наши люди». Так, ответственный чиновник министерства юстиции Франц Шлегельбергер организовал операцию по смягчению приговора двум солдатам вермахта, застрелившим в Польше двух священников просто из неприязни к католической церкви и полякам. Первоначально их осудили на длительное тюремное заключение, но с помощью Шлегельбергера дело закончилось для них двумя годами и последующей отправкой на фронт.

Пятые предъявляли обвинения и выносили приговоры, заставлявшие окружающих цепенеть от ужаса. Например, при активном участии Эрнста Лауца, главного обвинителя при Народной судебной палате, был приговорен к смертной казни водитель такси, всего-навсего имевший неосторожность поделиться со своей пассажиркой опасениями: «Фюрер сказал, что война будет продолжаться до тех пор, пока одна сторона не будет уничтожена. Любому ребенку понятно, что именно мы будем той стороной, если фюрер до этого не возьмется за ум и не предложит противнику мир». При этом аргументация сторонников подобного рода «жестких мер» была предельно откровенной. Вальтер Ротхауг, председатель специального суда в Нюрнберге, прямо записал в приговоре: «Общая неполноценность обвиняемого заключается в его характере и с очевидностью проистекает от того, что он принадлежит к польской расе недочеловеков».

ПРИГОВОР И ПОСЛЕ ПРИГОВОРА

Всех обвиняемых представляли квалифицированные защитники, упиравшие на верность своих доверителей долгу перед государством и присяге и подчеркивающие, что не они принимали законы и определяли политику в Третьем рейхе. Некоторые аргументы адвокатов были услышаны судом; так, например, с упоминавшегося выше Ротхауга сняли ряд обвинений, а четверо обвиняемых – один бывший прокурор и трое бывших судей – были оправданы трибуналом за недостаточной доказанностью их вины.

Шестеро подсудимых были приговорены к длительным срокам заключения – от семи до десяти лет, четверо – к пожизненному заключению, замененному чуть позже двадцатью годами (еще один умер во время процесса, а другой освобожден от суда по состоянию здоровья). Впрочем, никто из тех, кого признали виновными, не просидел в тюрьме более десяти лет – система значительного сокращения наказания заключенным, не нарушающим тюремных порядков и отличающимся слабым здоровьем, широко применяющаяся в США, позволила последним выйти на свободу в декабре 1956 года. В СССР эта мера была встречена официальным осуждением. И то сказать, судьи и прокуроры сталинского времени за схожие грехи были наказаны не в пример суровее – персональными пенсиями и полным набором причитающихся привилегий…

24. «…Государство их просто обмануло!» (Дело валютчиков, СССР, 1960–1961 годы)

В марте 2003 года газета «Известия» опубликовала фрагмент воспоминаний советского разведчика, работавшего в ГДР. Тот, в частности, рассказал о реакции своего молодого коллеги на знаменитое «дело валютчиков»: «Ведь эти валютчики пошли на преступление, зная, что в худшем случае они отсидят по десять лет, и это они принимали в расчет. Если бы они знали, что получат «вышку», они бы, возможно, на дело и не пошли. Государство их просто обмануло». Звали коллегу Владимир Путин.

ЭХО ФЕСТИВАЛЯ

Знаменитый призыв «Граждане, сдавайте валюту!», прозвучавший в беспокойном сне Никанора Ивановича Босого, управдома из гениального булгаковского романа, в 1950-е годы советскому человеку показался бы донельзя странным: в СССР того времени валюты практически никто не имел, да и мало кто когда-либо держал ее в руках. Немногочисленные счастливчики из числа дипломатов и внешторговцев, а также специалистов, артистов и спортсменов, бывавших за границей, тратили все до цента, сантима и пфеннига на отсутствующие или остродефицитные в СССР вещи – одежду, технику, лекарства. Поэтому преступления, связанные с валютой, были редкостью, а статья Уголовного кодекса, предусматривавшая ответственность за соответствующие деяния, относилась к числу умеренно строгих – от трех до восьми, обычное дело…

После смерти Сталина «железный занавес» со скрипом приподнялся, и в Советский Союз начали приезжать иностранные туристы. Особенно «урожайным» в этом плане оказался 1957 год, когда в СССР с большим успехом прошел VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов: на него приехали тридцать четыре тысячи человек из ста тридцать одной страны. Помимо незабываемых впечатлений от общения с представителями иных культур и некоторого количества «детей фестиваля», родившихся у советских женщин, гости оставили в нашей стране немалое количество валюты, обменянной по официальному курсу (доллар, например, стоил около девяноста копеек). Однако, как вскоре выяснили соответствующие органы, часть валюты не попала «в доход государства», а перешла в карманы приветливых молодых людей, которые покупали ее у представителей передовой демократической молодежи по курсу, в пять-семь раз превышавшему государственный. Более того, по окончании фестиваля эти молодые люди не вернулись на институтскую скамью и стройки социализма, а продолжали свою преступную деятельность в районе улицы Горького, именуемой на их сленге «эрзац-Бродвей» или «плешка», и Невского проспекта. КГБ «напряг» осведомителей, и довольно быстро выяснилось, что фарцовщики представляют собой по-военному организованную структуру, во главе которой стоят некие Ян Косой и Владик Червончик. Вскоре начала поступать информация и о третьем «организаторе и вдохновителе» по прозвищу ДимДимыч.

Происхождение слова «фарцовщик» в точности не известно. Бытует мнение, что оно родилось в результате искажения первоначального «термина» «форсельщик», в свою очередь образованного от стандартного вопроса «Do you have anything for sale?», с которым представители этого беспокойного племени обращались к иностранцам.

Наиболее колоритной фигурой в упомянутой «руководящей тройке» был, пожалуй, Ян Косой, или Ян Тимофеевич Рокотов. Первый раз он был арестован в 1946-м – тогда Рокотов учился на юрфаке МГУ – по делу своего одноклассника Джонрида Сванидзе, племянника первой жены Сталина, обвиненного в создании антисоветской молодежной организации. Дело начали раскручивать, но потом поступило указание его замять, и Рокотов, которому «светили двадцать пять и пять по рогам», был приговорен всего-навсего к высылке из Москвы. Из столицы он, надеясь на забывчивость «органов», не уехал, скрывался, был вторично арестован и получил восемь лет лишения свободы. По воспоминаниям сидевшего с ним в лагере историка Юрия Фельштинского, первое время он жестоко страдал от «прессинга» уголовников, но затем сумел наладить с ними взаимовыгодные отношения и «досиживал» уже вполне благополучно, по лагерным меркам – даже богато. Выйдя на свободу в середине 1950-х, он быстро оценил возможности, которые открывала перед оборотистым человеком скупка иностранной валюты, особенно золотых монет. Он любил дорогие рестораны и красивых женщин; одна из его подруг, Валентина (Ляля) Дроздова, была в свое время любовницей Берии; вероятно, это имело для Рокотова определенное значение и повышало его самооценку. Его правой рукой стал совсем еще юный (в момент ареста ему было двадцать четыре года) Владислав Файбишенко, к которому стекались средства от «бригадиров» выстроенной Рокотовым структуры. Третий из будущих фигурантов «дела валютчиков», аспирант Плехановского института Дмитрий Яковлев, действовал несколько обособленно и был чрезвычайно осторожен, КГБ вышел на него до известной степени случайно.

Ян Рокотов (фото 1960 г.)

СУДЫ-ПЕРЕСУДЫ

В 1960 году Рокотов, Файбишенко и другие активные участники «Золотой фирмы», как они называли свое предприятие, были арестованы. Доказательства их вины у следствия имелись в изобилии: при обыске изымались валюта и ценности на десятки миллионов «старых» рублей, записные книжки с нехитрыми шифрами. Да и в признательных показаниях «бегунков» – рядовых фарцовщиков – недостатка не было. Поэтому после завершения следствия дело было передано в Московский городской суд, назначивший основным фигурантам наказание по верхнему пределу статьи 88 только что принятого Уголовного кодекса РСФСР – восемь лет лишения свободы в колонии строгого режима. Примерно в это время был арестован Яковлев, который сразу начал сотрудничать со следствием.

«Статья 88. Нарушение правил о валютных операциях.

Нарушение правил о валютных операциях, а также спекуляция валютными ценностями или ценными бумагами – наказываются лишением свободы на срок от трех до восьми лет с конфискацией валютных ценностей и ценных бумаг».

Уголовный кодекс РСФСР (в ред. от 27.10.1960).

То, что произошло потом, было для послесталинского времени довольно необычным – все-таки советское государство старалось теперь открыто собственных законов не нарушать, – хотя и не уникальным. Впрочем, начиналось все вполне обыкновенно: до нескольких руководителей СССР (помимо Н. С. Хрущева называют еще А. И. Микояна и М. А. Суслова) дошли жалобы иностранцев на разгул валютного черного рынка в «первом в мире государстве рабочих и крестьян». Хрущев, как это с ним регулярно бывало, вспылил и потребовал решительных действий. Его пытались успокоить тем, что меры к этому времени уже были приняты, что выразилось в постановлении Верховного Совета СССР об усилении уголовной ответственности за нарушение правил о валютных операциях до пятнадцати лет лишения свободы. Судить же фигурантов дела по новому закону, говорили Хрущеву, нельзя, поскольку это будет грубым попранием общепризнанного юридического принципа, гласящего, что закон, устанавливающий или устрожающий ответственность, не имеет обратной силы. Советское законодательство этот принцип тоже недвусмысленно признавало: принятые в 1958 году «Основы уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик» прямо указывали, что «преступность и наказуемость деяния определяются законом, действовавшим во время совершения этого деяния… Закон, устанавливающий наказуемость деяния или усиливающий наказание, обратной силы не имеет».

Владислав Файбишенко (фото 1960 г.)

На Никиту Сергеевича эта аргументация впечатления не произвела, и на Пленуме ЦК КПСС, ссылаясь на «требования трудящихся» (в частности, письмо работников Ленинградского металлического завода) о примерном наказании отщепенцев, он эмоционально, с переходом на личности – особенно досталось Генеральному прокурору Р. А. Руденко и Председателю Верховного Суда СССР А. И. Горкину, – потребовал приговор пересмотреть. Мосгорсуд повторно рассмотрел дело, и уже в соответствии с новой нормой Рокотов и его «подельники» получили пятнадцать лет.

Однако и этот приговор был сочтен неоправданно мягким. ЦК КПСС выступил с инициативой об усилении ответственности «за валюту» вплоть до смертной казни, что и было претворено в жизнь 1 июля 1961 года указом Президиума Верховного Совета. Руденко немедленно опротестовал приговор Мосгорсуда в Верховном Суде РСФСР как «недостаточно суровый», после чего в двухдневном процессе было вынесено уже третье решение по «делу валютчиков» – Рокотов и Файбишенко были осуждены к высшей мере наказания. Чуть позже отдельно приговорили к расстрелу Яковлева. Приговор, как и положено, был встречен одобрительной реакцией трудящихся, которые на митингах и в письмах гневно клеймили «отщепенцев».

Известно по меньшей мере еще одно грубое нарушение законодательства в хрущевское время: весной 1964 года в Ленинграде был приговорен к смертной казни за двойное убийство и расстрелян Аркадий Нейланд, которому в момент совершения преступления было пятнадцать лет; по советскому закону максимальное наказание для несовершеннолетних составляло десять лет лишения свободы.

«Я ХОЧУ СТРОИТЬ КОММУНИЗМ»

Ян Рокотов, подельник племянника Сталина и любовник любовницы Берии, надеялся, что не все потеряно, и пытался добиться помилования. В письме на имя Хрущева 22 июля 1961 года он писал: «Я приговорен к расстрелу. Преступление мое заключается в том, что я спекулировал иностранной валютой и золотыми монетами. Ко мне два раза применяли обратную силу закона… Я очень прошу Вас сохранить мне жизнь. Во многом я заблуждался. Сейчас я переродился и совершенно другой человек… Мне тридцать три года, я буду полезным человеком для советского государства… Ведь я не убийца, не шпион, не бандит. Сейчас прояснился ум у меня, я хочу жить и вместе с советскими людьми строить коммунизм… Очень прошу помиловать меня». Однако прошение о помиловании было отклонено.

«Дело валютчиков» вызвало столь жесткую реакцию советского руководства по целому ряду причин. Во-первых, фарцовщики «позорили Страну Советов», наглядно демонстрируя иностранцам, что не вся советская молодежь проникнута исключительно идеалистическими настроениями. Во-вторых, они сбивали с истинного пути других молодых людей и внушали им «ложные капиталистические ценности». В-третьих, нанесенный стране экономический ущерб действительно поражал воображение. Но, к сожалению, возникшая задолго до советской власти поговорка «закон – что дышло: куда повернул – туда и вышло» в очередной раз получила свое подтверждение.

История «Золотой фирмы» не добавила Хрущеву ни внутреннего, ни международного авторитета. Через пятнадцать лет академик А. Д. Сахаров приведет «дело валютчиков» как пример вопиющей несправедливости и по существу, и по форме: «Я особо хочу обратить ваше внимание на то, что в СССР смертная казнь назначается за многие преступления, никак не связанные с покушением на человеческую жизнь. Многим памятно, например, дело Рокотова и Файбишенко, обвиненных в 1961 году в подпольной торговле драгоценностями и незаконных валютных операциях. Президиум Верховного Совета принял тогда закон, предусматривающий смертную казнь за крупные имущественные преступления, когда они уже были присуждены к тюремному заключению. Состоялся новый суд, и задним числом – что нарушает важнейший юридический принцип – их приговорили к смерти. А затем по этому и аналогичным законам были осуждены многие, в частности за частнопредпринимательскую деятельность, за организацию артелей и т. п.». А еще через десяток лет после выступления Сахарова об этом деле вспомнит безвестный тогда сотрудник дрезденской резидентуры КГБ…

Впрочем, как мы видим сегодня, спор между приоритетом права и сиюминутно понимаемой «государственной целесообразностью» в нашей стране не закончен.

По сути, всерьез еще и не начат…

Сноски

1

Некоторые свидетели убийства Линкольна утверждали, что Бут выкрикнул эти слова после того, как выпрыгнул из президентской ложи на сцену.

2

Мусин-Пушкин В.В. Золотой век русской семьи. // Шереметевы в судьбе России. Воспоминания. Дневники. Письма. М., Звонница-МГ, 2001.

Content

Алексей Кузнецов
Суд идет. О судебных процессах прошлого: от античности до новейшей истории

Предисловие

1. «…Тот выше людского суда» (Процесс Сократа, Афины, 399 год до н. э.)

2. История с бородой (Процесс маршала Жиля де Рэ, Франция, 1440 год)

3. Дело – табак (Судное дело о табаке, кореньях и травах, Русское царство, 1680 год)

4. «Я тебя породил…» (Дело царевича Алексея, Русское царство, 1718 год)

5. «Мучительница и душегубица» (Дело Дарьи Салтыковой, Российская империя, 1762–1768 годы)

6. Дело о посыльных демонах (Расследование о связи крестьянки Ивановой с бесами, Российская империя, 1764 год)

7. «Девкам замуж не ходить…» (Судное дело скопцов, Российская империя, 1772 год)

8. «За град родной и землю…» (Дело об убийстве Шарлоттой Корде Жан-Поля Марата, Франция, 1793 год)

9. Сюжет для гоголевской пьесы (Иск крестьян деревни Сухая Терешка к помещице Яковлевой, Российская империя, 1826–1840 годы)

10. «Но есть и Божий суд…» (Судное дело о дуэли Пушкина и Дантеса, Российская империя, 1837 год)

11. Оставить в подозрении (Дело об убийстве французской подданной Луизы Симон-Деманш, Российская империя, 1850–1857 годы)

12. «Я сделал это, Юг отмщен!..» (Дело о заговоре против президента Линкольна, США, 1865 год)

13. Дело семейное, или Судебная дуэль (Дело об убийстве крестьянина Алексея Волохова, Российская империя, 1868 год)

14. «Ее теперь возведут в героини…» (Процесс Веры Засулич, Российская империя, 1878 год)

15. Вершина адвокатского красноречия (Дело крестьян села Люторичи, Российская империя, 1879 год)

16. Королева против (Дело об убийстве юнги Паркера, Великобритания, 1885 год)

17. «…Добыли кровь для общей жертвы» (Дело «мултанских вотяков», Российская империя, 1892–1896 годы)

18. «…И мальчики кровавые…» (Дело Бейлиса, Российская империя, 1911–1913 годы)

19. Балерина судилась с ЦК (Иск Матильды Кшесинской о возврате принадлежащего ей особняка, Россия, 1917 год)

20. Гордость и предубеждение (Дело Сакко и Ванцетти, США, 1920–1927 годы)

21. Эволюция как процесс (Суд над учителем Джоном Скоупсом, США, 1925 год)

22. Высокопоставленный «стрелочник» (Суд над генералом Дмитрием Павловым, СССР, 1941 год)

23. Малый Нюрнберг (Суд над нацистскими судьями, Германия, 1947 год)

24. «…Государство их просто обмануло!» (Дело валютчиков, СССР, 1960–1961 годы)

Сноски