Непомнящий Николай Николаевич

Гарри Гудини

Как Эрик Вайс стал Гарри Гудини

Ранние сумерки упали на Манхэттен, и тьму за углами домов разгонял свет, струившийся от газовых фонарей, мягкое свечение которых скоро должно было уступить место яркому электрическому сиянию XX века. Под одним из таких фонарей замер мальчик; в руках у него была открытая книга. Это был потертый томик, купленный за десять центов в букинистическом отделе книжной лавки. Парнишка, сосчитав свои гроши, решил, что может потратить десять центов. Пять центов он должен был оставить, чтобы пойти на ярмарку на Третьей авеню.

У него в одном кармане штанов лежала потрепанная колода карт. Обычно по дороге с работы домой, а работал он на фабрике по производству галстуков на Бродвее, мальчик развивал ловкость рук, проделывая карточные фокусы. Но сейчас обнаружил нечто более увлекательное — необычный мир искусства волшебствами этот мир был готов принять его. Он нашел себя! Все его неуемные стремления к славе и богатству, к путешествиям и дружбе с великими людьми, будто в зеркале, отразились в этой книге, автору которой довелось пережить нечто подобное.

Книга называлась «Воспоминания Робер-Гудина, посла, писателя и фокусника, написанные им самим». Если уж молодой помощник нотариуса Жан Эжен Робек смог терпением и упорством добиться того, что стал «отцом современного фокуса», то он, Эрик Вайс, раскройщик галстуков, сможет сделать то же самое.

Будущий великий маг Гарри Гудини точно знал свое земное предназначение. Сокрушительные поражения, унижения, увещевания домашних, другие увлечения — ничто не остановило его. И хотя беспрестанные упражнения не развили в нем утонченности, присущей звездам сцены, тем не менее он смог ценой огромных усилий пробиться к вершинам, придумывая, создавая совершенно новую форму магии. Он бросил миру вызов: свяжите, закуйте, заточите меня, и я, вот увидите, снова обрету свободу. Он вышел победителем в борьбе с кандалами и тюремными камерами, мокрыми смирительными рубашками, ячеями рыбацких сетей, закрытыми железными ящиками, короче, со всем тем, что могла предложить изобретательность людей, стремившихся удерживать его в заточении. Его талант и отвага в конце концов могли помочь сбыться подсознательному желанию каждого человека на земле — вырваться из цепей и колодок, гробов и веревочных петель, вырваться, совершив чудо.

Семья Вайсов приехала в Новый Свет из Будапешта. Эрик, сын раввина, родился в гетто Пешта незадолго до того, как семья отбыла в Америку. В суматохе переезда точная дата его рождения, судя по всему, была забыта. Сначала семья Вайсов поселилась в Эпплтоне, штат Висконсин.

Эрик был пятым сыном в семье. Первенец умер в Венгрии, второй сын — в Нью-Йорке вскоре после переезда сюда семьи из Висконсина в 1888 году. Два других брата были старше Эрика, еще два — моложе, так же как и его единственная сестра. В доме на Восточной 69-й улице шестеро детей Вайсов учились гордиться своим семейством. Жизнь их была исполнена достоинства, уважения к наукам, и домашняя атмосфера весьма отличалась от той, в которой Эрику предстояло жить впоследствии. Он никогда не забывал отчий дом и всю жизнь любил его.

Существует романтическая история, основанная на материалах печати и сувенирных программках-биографиях. Она повествует о том, что артист по имени Гудини был талантливым ребенком, который никогда не плакал и мало спал и который, еще будучи совсем маленьким, так искусно управлялся с замками, что профессиональные слесари брали его в подмастерья. Если верить этой истории, в возрасте девяти лет Гудини обратился в дешевый балаган Джека Гоффлера, когда тот давал представления в Эпплтоне, и его пригласили выступать с им же самим придуманным номером: повиснув вниз головой на трапеции, Гудини при помощи век собирал с пола булавки!

История эта — вымысел. Гораздо более вероятно, что Эрик Вайс познакомился с фокусами в шестнадцатилетнем возрасте. Его первым учителем был Джек Хейман, который работал вместе с ним на галстучной фабрике. На эту работу Эрик пошел после того, как его отец в мягких выражениях высказался против работы сына в качестве уличного продавца газет. Человек огромного достоинства, доктор Вайс объяснил, что продажа газет на улице не делает честь сыну раввина и ученого человека.

В свободное время Эрик постоянно посещал «Атлетический клуб Пастайм». Там он тренировался и выиграл несколько соревнований по бегу. Он также научился хорошо плавать, тренируясь большей частью в грязных водах Ист-Ривер вместе с другими соседскими мальчишками.

Интерес Эрика к спиритизму возник после того, как они с Джо Ринном, приятелем из спортклуба, посетили дом известного медиума Минни Уильямс. Дом госпожи Уильямс на 46-й улице был приобретен ею у страстного поклонника спиритизма, которому духи посоветовали продать его за один доллар и без каких-либо иных условий. По словам господина Ринна, молодой Эрик Вайс, войдя в этот шикарный дворец таинственных духов, подтолкнул Джо локтем и прошептал: «Тут пахнет большими деньгами».

Нет ничего удивительного в том, что такая мысль пришла ему в голову: это был, пожалуй, самый богато обставленный дом, который Эрик когда-либо видел. Определенно, он был совсем не похож на полную народа квартиру джентльмена и ученого раввина Вайса.

Пока звучали гимны, Эрик уселся рядом со своим другом Джо. Комната была освещена только тусклым зеленоватым светом лампы, помещенной в коробку. Время от времени нечто вроде духа выходило из занавешенного угла комнаты, называемой «кабинетом». Среди теней, вызванных в тот вечер, был доктор Генри Уорд Бичер. Молодые люди обратили внимание, что когда духи передвигались по полу, он скрипел самым «неприятным» образом.

После сеанса Эрик подсчитал, что госпожа Уильямс заработала сорок долларов: сорок зрителей — по доллару с каждого. Даже после уплаты двум головорезам, которые служили у нее телохранителями, она получила, вычислил он, неплохой чистый доход. Эрик знал, что его работа на галстучной фабрике никогда не принесет ему столько денег, сколько получают здесь. Но поскольку у него уже давно возник глубокий интерес к иллюзионизму, в тот миг он не испытывал желания заняться спиритизмом. И, помимо трезвой оценки и отсутствия опыта, были и другие причины. Одна из них — отец: он никогда бы не допустил этого. Если уж сыну раввина негоже продавать газеты на улице, то быть медиумом — и подавно.

Скоро часы упорных тренировок стали приносить отдачу. То там”, то здесь Эрик начал выступать на публике как фокусник. Иногда ему даже платили то доллар, то два. Для него это была учеба. Он, любитель, набирался опыта перед живой аудиторией, что давало определенный шанс на профессиональные выступления. Для Эрика, как и для многих новичков, карьера начиналась в пивных барах и дешевых театрах, где ставились водевили. И ему, любителю, пришлось попотеть, чтобы взойти даже на эти подмостки.

На своих первых представлениях молодой Вайс величественно появлялся как «Эрик Великий». Зачастую его ассистентом был парень с фабрики, Джек Хэйман, который не только научил Эрика первым простым трюкам, но и свозил его в Бовери, где за стеклянными витринами магазинов фокусов были выставлены сверкающие аппараты для профессионалов. Такой инвентарь был им не по карману, а вот карты стоили дешево, как и шелковые отрезы. Поэтому первые номера Эрика состояли главным образом из карточных фокусов и трюков с шелковыми платками, хотя он использовал и несколько «волшебных ящиков», а также некоторое другое оборудование собственного изготовления.

Джек Хэйман ввел Эрика в мир магии. Теперь он, сам того не ведая, помог Эрику выбрать сценическое имя, которое стало бессмертным. Джек сказал, что, если добавить букву «и» к французскому слову, оно будет означать «подобный» («похожий на»).

Эрик не усомнился в этом. И буква «и», добавленная к имени его кумира Гудина, в итоге дала жизнь имени Гудини. Это произошло за много лет до того, как Эрик понял, что написанная через дефис фамилия Робер-Гудин вовсе не означала, что «Робер» — христианское имя его кумира. Ну а поскольку артист обычно использует вымышленное имя и поскольку Гарри Келлар в то время был известнейшим факиром, Эрик Вайс стал Гарри Гудини. Выбор, пожалуй, предопределенный с того дня, когда он раскрыл книгу воспоминаний Робер-Гудина.

Книга откровений

Вторая половина XIX века была великой эпохой прикладного оккультизма. В течение сорока лет движение, называемое спиритизмом, набирало силу, невзирая на презрительные усмешки скептиков. Все началось ведоме фермера возле Гудсвилла, штат Нью-Йорк, где в 1848 году две маленькие девочки, Кэтти и Маргаретт Фокс, начали дразнить свою суеверную мать — они подвешивали за веревку яблоко и по ночам стучали им об пол. Затем сестры научились негромко щелкать большим пальцем об указательный. Под руководством своей старшей сестры Лих, тупой и жадной до денег мегеры, девочки отправились в поездку по стране с представлениями, заключавшимися в ответах на вопросы при помощи стука. Вскоре сентиментальный американец шотландского происхождения Дэниел Даглас Хьюм из штата Коннектикут начал заниматься выстукиванием сам. Но еще до того как Хьюм добился известности и получил за свои заслуги алмазные запонки, братья Давенпорт покорили специалистов своим ящиком, в котором шумно возились духи. Но вот в 1891 году в мир светящихся ночных рубашек и гармоник, играющих без помощи человека, была брошена бомба в виде дешевой книжки в мягкой обложке, озаглавленной «Откровенный спиритизм, или Правда о спиритуальной магии (детальное исследование методов, используемых спиритами-мошенниками). Автор А. Медиум». Книжонка стоила один доллар.

Автором ее значился Чарлз Ф. Пиджн. Серьезные исследователи в области телекинеза и литературы по этому вопросу считают действительным автором некоего Мэнсфилда или Донована (впрочем, список возможных авторов достаточно длинен). Но кто бы ни написал ее, он, скорее всего, сам был медиумом «магического феномена» — воспроизводителем голосов, призрачных фигур, звуков и так далее. Или, по крайней мере, консультантом по этим вопросам.

Возмущенные медиумы, как говорят, начали скупать экземпляры книги и сжигать их в первых попавшихся печках. Очень скоро книга стала библиографической редкостью.

Один экземпляр ее каким-то образом оказался в руках начинающего свою карьеру Гарри Гудини. В то время у него упал интерес к спиритизму и скандалам, связанным с мошенничеством иных медиумов. Однако его продолжал интересовать сам процесс околпачивания. «Клевета» на спиритизм представляла отличные возможности для артиста-«беглеца». В книге, например, содержалось подробнейшее описание техники освобождения от веревочных пут (спириты называли такую связку «контрольной»). Более того, текст был иллюстрирован рисунками, раскрывающими секреты «петли привидения» — железного обруча, который закреплялся на шее привидения защелкой. Естественно, обруч никогда не выполнял своего предназначения — удерживать медиума у стены, поскольку легко открывался хитроумно придуманным крючком. В книге также содержались исчерпывающие инструкции и рисунки, объясняющие, как делать «привиденческие» замки-устройства, для того чтобы привязать медиума к твердой опоре. Гарри узнал, как эта конструкция из кольца-замка открывается, чтобы освободить медиума. Он нашел в книге также указания, как двумя «магическими» методами можно выбраться из мешка, который затянут шнуром, завязан и опечатан.

Из раскрытых секретов Гарри Гудини:

ВЫПРЫГИВАЮЩАЯ КАРТА

Я хочу, чтобы вы выбрали одну карту из колоды. Я раздвину их все веером перед вами. Хорошо, вы взяли эту карту. Пожалуйста, запомните ее и верните в колоду. Спасибо!

Теперь я скажу вам, что это была за карта — потому что когда я засуну колоду в эту маленькую картинную рамочку, выбранная вами карта волшебным образом высунется вперед!

Сейчас, когда я поместил колоду в рамочку, подровнял рамочку и отошел назад, мои услуги больше не требуются.

Хотя я не так уж и близко, видите, что карта высовывается из колоды? Это четверка червей, не так ли? Это и была ваша карта? Я так и думал!

А, вам любопытно узнать, как карта высунулась из рамки? Очевидно, вы полагаете, что внутри рамочки — какой-нибудь механизм, наподобие часового. — Что ж, будьте добры, осмотрите рамочку… Вы не смогли найти в ней ничего необычного? Никакого механизма? Тогда как же карта высунулась?

В чем секрет?

Когда я разложил все карты веером перед вами, то «подсунул» вам карту. Вы просто выбрали ту, которую я хотел, чтобы вы выбрали, потому что я стратегически расположил веер из карт так, чтобы вы действительно выбрали именно ее.

Но это — не основная загадка. Главная загадка состоит в том, как копия этой карты (а карта в рамочке была именно копией) высунулась из рамочки, когда я был на расстоянии от нее. А ведь позже я позволил вам осмотреть эту рамочку!

Во время этого трюка, когда я подравнивал рамочку, то вынул две затычки на ее дне, следя за тем, чтобы вы этого не заметили. Это заставило высыпаться из рамочки некоторому количеству песка, и два маленьких грузика внутри полой рамочки медленно опустились вниз. А к этим грузикам были прикреплены проволочки, которые, в свою очередь, прикреплялись к выбранной карте.

Таким образом, карта поднялась вверх, хотя я стоял на расстоянии. Когда весь песок ссыпался на стол, я подал вам рамочку. Пока вы ее осматривали, я смел песок со стола на пол.

Вы не нашли никакого механизма. И, конечно, невозможно предположить, что секрет — в песке, который был в полой рамочке для картин!

Его увлечение возможностями самоосвобождения крепло и скоро завладело всем его существом. Если ему удавалось уговорить своих друзей по атлетическому клубу, они, немало при этом удивляясь, связывали его. Именно кропотливая работа в конце концов позволила ему достичь совершенства в искусстве, в котором он остался непревзойденным.

Однажды он увидел великого Гарри Келлара, дававшего сольное вечернее представление. Артист показывал известный трюк со связыванием рук, для комического эффекта хватая при этом добровольца из зрителей сразу же после того, как он связывал фокусника и убеждался, что тот беспомощен.

Трюк восхитил юного Гудини. Но особенно его впечатлил вызов, брошенный Келларом: «Попробуйте завязать этой веревкой мои руки так, чтобы я не смог освободиться!» — и с тех пор он всегда прибегал к сходному приему. Вся его карьера свидетельствовала, какое глубокое влияние оказал на него трюк Келлара, произведенный с полной уверенностью в успехе.

Но еще долгие годы отделяли Гудини от постижения этого великого искусства, от мастерства, дававшего возможности бросить публике такой вызов, и полного постижения способов самого эффективного показа трюка. Легенда будет крепнуть с ростом славы Гудини. Ибо он бросил публике свой вызов в очень самобытной форме. Год за годом он предлагал всякому связать его, и год за годом, по крайней мере по словам самого Гудини, он неизменно освобождался.

В семнадцать лет Гудини сделал решающий шаг, определивший всю его дальнейшую жизнь: он стал заниматься шоу-бизнесом как настоящий профессионал. В апреле 1891 года молодой человек оставил работу у «Г. Ричтерз Санз», получив от босса отличные рекомендации и обеспечив себе неприятности дома. Его родители никак не могли смириться с тем, что он сменил приличное место и верный доход на сомнительное место ученика фокусника. Однако для самого Гарри иного выбора не было.

Так или иначе, но весной он сумел договориться о пробе в театре Хубера на 14-й улице. Управлял заведением Джордж Декстер. Высокий, обходительный австралиец Декстер, краснобай и душа общества, ставил цирковые интермедии. Он был прирожденным режиссером варьете и, главное, мастером освобождения от пут.

Пока существуют ярмарки, балаганы, цирк и жаждущая увеселений толпа, трюки со связыванием всегда будут излюбленными номерами бродячих шарлатанов.

Вполне логично, что великий мастер «самовысвобождения» начал учиться этому искусству в буквальном смысле слова с азов. Декстер с удовлетворением обнаружил, что молодому манипулятору особенно близко искусство «побега». Он сразу же научил его основам техники освобождения от пут, а также манипуляциям с наручниками. Когда-то выступавшие на карнавалах артисты заметили, что вид человека с защелкнутыми на запястьях наручниками производит сильное впечатление на собравшуюся публику. Кроме того, номер включает в себя все тот же элемент вызова: сможет ли артист освободиться? И если сможет — то как?

Сегодня освобождение от наручников не представляет сложности даже для посредственного циркового фокусника и, как во всяком простом деле, эффект зависит о того, как его подают. Вот такое типичное для Гудини представление мог наблюдать зритель. Внимание толпы, праздно прогуливающейся по засыпанной стружкой площадке и сбитой с толку множеством предлагаемых развлечений, неожиданно привлекает шум с платформы для интермедий, Грузный, чиновного вида мужчина надевает наручники на девушку, облаченную в вызывающе короткую юбочку. «Изюминка» этой сцены заключается в самом факте «ареста». Вот не повезло красавице!

Зазывала — человек якобы со стороны — привлекает толпу подойти ближе. Для этого на платформе он завязывает слышную всем беседу с «офицером». Диалог раскручивается, переговоры ведутся все более оживленно, а девушка тем временем стоит на платформе, закованная в наручники.

Какое-то своеобразное и глубоко волнующее чувство возникает у мужчины, когда он видит симпатичную девушку, закованную в наручники или цепи. Пока публика с интересом наблюдает сцену, человек, убеждающий «полицейского», набрасывает на руки девушки кусок материи. Завлеченная толпа начинает понимать, что все это — часть представления, но продолжает глазеть. Девушка, притворно корчась от боли, делает усилие, и наручники со стуком падают. Кусок материи взлетает над ее головой, и она стремительно исчезает внутри шапито, куда, собственно, без всяких на то причин направляется и группа зрителей, которые хотят посмотреть, куда она пошла и что будет делать.

Лицо чиновничьего обличья — любой крупный мужчина, который задействован в представлении или карнавале, или, как случалось, настоящий детектив, пользующийся доверием хозяина цирка. Что касается девушки, то ей надо просто найти замочную скважину в наручниках, в которой уже торчит ключ, и, пока ее руки накрыты куском материи, открыть их, корчась при этом и делая вид, будто она как бы вытягивает запястья из колец наручников. Это, собственно, и есть суть трюка с наручниками — трюка, который, пожалуй, существует с того момента, как были изобретены сами наручники.

Гений Гудини заключается в том, что он изобретал новые трюки «с чистого листа». Средний артист, лишенный таланта, освобождаясь от наручников при помощи ключа, редко превращает это в драматическое действо. И в течение долгого времени Гудини, приобретя пару наручников в каком-то ломбарде, попадал впросак потому, что освобождался от них слишком уж легко. А трюк как раз и состоял в том, что сделать это чрезвычайно трудно, чего он не мог понять довольно долго.

Гудини также довольно поздно понял, как можно использовать информацию — «секрет» наручников, который известен немногим, кроме полицейских: практически все наручники одного производства и модели, выпущенные до 1920 года, открываются одним ключом.

Большинство считает, что все ключи разные. И если они покупают полдюжины пар наручников, то думают, что у них и шесть разных ключей. Но замки наручников достаточно просты — так же как замки, например, портфелей. «Полицейский» может надеть и пять разных наручников на запястья фокусника. Но если они одной модели, практически все они могут быть открыты одним ключом.

Гудини рано узнал об этом секрете наручников, но он долго не понимал, как можно использовать это знание. И когда он наконец это понял, то проявил недюжинную фантазию. Имея собственные ключи ко всем моделям наручников, которые использовались полицией какого-либо города, он спокойно мог бросить вызов любому полицейскому. И в любом городе он, соответственно, мог укреплять свою репутацию фокусника, который способен освободить себя при помощи «волшебства».

Невозможно проследить путь Гудини от одного незначительного выступления до другого. Он побывал везде. В декабре 1891 года он сообщал в письме Джо Ринну из Колумбии, штат Канзас, что выступает здесь с представлениями, зарабатывая десять, пятнадцать или двадцать пять центов, и что сам расклеивает свои афиши. Скорее всего, Гудини раздавал рекламные листки, в которых рассказывал о своих возможностях, — недорогая форма рекламы, которую он использовал всю жизнь.

После смерти в 1892 году доктора Вайса ответственность за содержание матери и сестры легла на Гудини и его братьев. У Гарри, таким образом, появился еще один побудительный мотив, чтобы выступать как можно чаще. Он заверил мать, что в один прекрасный день насыплет ей полный подол золота, но она усомнилась в этом.

Приехав домой, Гарри не стал бить баклуши. День за днем он репетировал трюк освобождения от веревок на крыше дома по Восточной 69-й улице. Его младший брат Теодор, которого прозвали «Дэш» за пристрастие к одеждам броского покроя, с воодушевлением проводил долгие часы в обществе Гарри, связывая его. А Гарри часами неутомимо выпутывался. Упражнения сыновей озадачили мать. Никогда в истории семьи Вайсов (из нее вышли несколько раввинов и талмудистов) и ее собственной семьи Стейнерсов никто не позволял связывать себя бельевыми веревками без всякой видимой цели и смысла.

— Ну, и этим ты зарабатываешь себе на жизнь, мой сын?

— Да ладно, мама, у меня появилась идея.

У Эрика была тайна. Впервые в жизни он занял денег — достаточно, чтобы купить у разорившегося фокусника «волшебный ящик». У этого ящика размером с небольшой сундук была скрытая панель, открывавшаяся внутрь. Ящик с находившимся в нем человеком можно было закрыть, а затем обвязать со всех сторон канатом. При закрытой шторе, чтобы скрыть способ побега, пленник мог в течение нескольких секунд оказаться вне ящика, не притрагиваясь при этом к замкам и канатам. Фокус был изобретен английским иллюзионистом Джоном Невилом Маскейлином. Этот трюк и сейчас показывают фокусники на любой сцене. Конечно, конструкция теперь значительно усовершенствована. Ящик становился воистину волшебным, когда с ним работали два проворных человека.

Гарри был проворен, а его младший брат Дэш — старателен. Братья Гудини исполняли с ящиком любопытный трюк. Оба были уверены, что прекрасно отрабатывают перед публикой ее деньги. Многие наблюдатели считали, что это перебор. Но Гудини ступил на тропу успеха!

Братья Гудини

В 1893 году Средний Запад захлестнула волна представлений под открытым небом. Америка еще не видывала зрелищ, подобных Всемирной чикагской выставке.

Выставка планировалась в честь 400-летия открытия Америки Колумбом и должна была состояться в 1892 году. Но никто не возражал против открытия ее годом позже — это давало лишних двенадцать месяцев для дополнительной рекламной кампании в прессе.

Из всех аттракционов выставки настоящим чудом была Мидуэй Плэзанс, которая дала английскому языку новое слово — midway (на полпути, полдороге). Это была улица настоящих чудес — там располагались эскимосская деревня, деревня с островов Южных морей и «улицы Каира», где Египет впервые показал Западу танец живота. Кажется, все, кто выступал в стране с представлениями под открытым небом, направились в этот памятный сезон в Чикаго. Туда же подался и Гудини со своим новым партнером Дэшем.

Ребята, назвавшиеся «Братьями Гудини», взяли с собой и «волшебный ящик». Позднее они вспоминали, что на выставке участвовали и в интермедиях, и в массовых выступлениях на этой гигантской улице. Возможно, так оно и было. Выставка была достаточно велика, чтобы вместить всех желающих. Даже Минни Уильямс была здесь со своими телохранителями и менеджером Багом Макдональдом.

На этом величайшем шоу XIX века начинающий фокусник и его новый партнер не снискали лавров. Нет никаких сведений об их успехах и неудачах, достижениях и провалах на выставке. Но есть свидетельства, что Гарри, уже без Дэша, был занят в цирке Коля и Миддлтона, выступая с самостоятельным номером за двенадцать долларов в неделю.

Цирк был самым подходящим местом для быстрого приобретения опыта. Гарри давал по двадцать представлений в день! Между выходами он, по мере возможности, наблюдал за выступлениями других артистов. Труппа в цирке была хорошая. Многих пригласили из-за определенных уродств или физических недостатков: карликов, мальчиков с крокодиловой кожей, девочку-птицу. Другие исполняли трюки с голосом или показывали номера, которые озадачивали или пугали публику, и это будило профессиональное любопытство Гудини. Шпагоглотатели, как он выяснил, на самом деле заставляли твердые стальные клинки скользить по горлу, при этом артисты подавляли в себе рвотный рефлекс. Он обнаружил, что глотатели огня могут брать в рот очень горячие вещи и держать их там, потихоньку выдыхая воздух так, чтобы огонь не касался мягких тканей нёба.

Гудини восхищался этими номерами. Но его любимцем в копеечном цирке стал Хорас Голдин, чей иллюзион «быстрый огонь» уже завоевал известность. Голдин выступал во флигеле цирка, что уже само по себе было показателем успеха, поскольку вход туда стоил на десять центов дороже.

Когда Гудини обратился к Голдину как один известный факир к другому, последний надменно сказал ему: «Послушай, парнишка, ты получаешь двенадцать долларов в неделю. Я получаю семьдесят пять. Поэтому здесь я выше тебя на шесть голов». Гудини вспылил. Только через двадцать пять лет он простил Голдина. В конце концов они стали добрыми друзьями, как и подобает великим представителям золотого века водевиля.

Гарри начал свою карьеру, имея целый ряд серьезных недостатков. Большинство из тех, кто платит за представление, полагают, что фокусник — человек высокого роста, худощавый, мрачный, как Мефистофель (таким был Херманн), или крупный и величавый, как Геркулес (таким был Келлар). Гудини не был ни тем, ни другим. Он был невысокого роста — около пяти футов и пяти дюймов — и, подобно многим другим малорослым мужчинам, носил пышную шевелюру. Его одежда как в молодости, так и в зрелом возрасте всегда выглядела так, будто он в ней спит. Речь его изобиловала ошибками, так что даже цирковые импресарио сразу же списали Гарри во «второсортники».

Пришлось избавляться и от недостатков, которые вредили ему самым непосредственным образом. Он был молод, а фокусы показывал перед требовательной и потенциально неблагодарной аудиторией. Гарри работал слишком охотно и слишком упорно. У него не было какой-то модной аппаратуры. Он не был искусным жонглером. Гарри был слишком горд, чтобы торговаться из-за гонорара, и по этой причине как делец никуда не годился.

Гудини был здоров, умен и настойчив. Эти качества стороннему наблюдателю могли показаться его единственными достоинствами. Но было и еще одно. Гудини имел лицо настоящего мужчины. Стоило ему сосредоточиться, и его пламенная энергия могла пленить, заворожить публику. А потом — улыбка, и вот уже серо-голубые глаза, горевшие секунду назад, весело искрятся. Он мог улыбаться победной, чарующей улыбкой, которая заставляла толпу забывать о неудачном трюке. Эта простосердечная, живая улыбка озаряла его лицо до последнего дня. Она нередко выручала его из серьезных передряг. В пивных, где он выступал, без обезоруживающей улыбки было не выжить.

Тайны иллюзиониста:

САБЛИ ПРОНЗАЮТ ШКАФ

Позвольте мне открыть дверцу этого шкафа, который стоит на четырех ножках, и показать вам, что внутри сидит девушка. Теперь я закрою дверцы. Я вонзаю три меча в одну стенку шкафа, три — в другую, а еще один — через его верх, направлением книзу. Настоящий садизм, потому что теперь бедная девушка наверняка пропорота этими саблями. Что же с ней случилось?

Я открываю дверцы. Все сабли прошли сквозь стенки. Что касается девушки — она пропала! Теперь я быстро закрываю дверцы, вынимаю сабли. Открываю дверцы опять — и там сидит девушка. Она снова возникла!

В чем секрет?

Ну так что же случилось с девушкой на самом деле? Она не могла убежать, потому что шкаф стоит на четырех ножках, и нигде рядом с ним не было путей к отступлению — никаких занавесок или люков в полу.

Ответ на вопрос заключается в том, что все это время девушка оставалась в шкафу. В тот момент, когда я закрыл дверцы, она сдвигала там внутри перед собой зеркала. Зеркала встретились под заранее рассчитанным углом — так, что вы даже их не заметили. Сабли, которые я продевал через стенки, все входили внутрь шкафа. Зеркала отражают стенки шкафа так, что вы принимаете их самих за заднюю стенку.

Для меня несложно истыкать стенки саблями перед двумя" зеркалами так, что, когда я открою дверцы, вы увидите мечи и — вы так подумаете — заднюю стенку шкафа. В тот момент, когда я вынимаю сабли, девушка внутри сдвигает зеркала на их прежнее место и они перестают ее загораживать. Она снова появляется!

На шумной «игровой площадке» у моря на Кони-Айленд есть улица Боверн с многочисленными кабаре, знаменитая сегодня тем, что именно на ней стал выступать честолюбивый юноша. Позднее на ней давали представления Эдди Кантор, Ирвинг Берлин, Джимми Дюран и Винсент Лопес.

«Братья Гудини» выступали теперь в кабаре и дешевых театрах водевилей Кони-Айленда.

Гарри сделал шаг вверх из своего балагана в театр Джерроу. Вместе с Дэшем он демонстрировал в театре трюк с ящиком.

Они поставили его добротно. Одному из партнеров связывали шнурком запястья и запирали его в ящике. Занавес опускался. Второй партнер, высовывая голову из-за занавеса, считал: «Раз, два…» (тут его голова исчезала). Возглас: «Три», и появлялась голова второго брата. Занавес раздвигался. Ящик был открыт, и внутри, связанный шнуром, сидел Гудини, в начале фокуса стоявший снаружи.

Это были последние дни «Братьев Гудини». Скоро на афишах стали писать просто «Гудини». Ибо на сцене стала выступать девушка — мини-, атюрная, меньше ста фунтов (чуть больше сорока килограммов — Ред.) весом, совсем недавно пришедшая в шоу-бизнес. Ее артистический псевдоним был Бесси Рэймонде. Впоследствии Дэш утверждал, что первым познакомился с ней. Но она влюбилась в Гарри и вышла за него замуж.

Волшебный остров

В биографии, разрешенной к публикации Беатрис (Бесси) Гудини и озаглавленной: «Гудини: его жизнь, описанная Гарольдом Келлоком на основе воспоминаний и дневников Беатрис Гудини» (Нью-Йорк, 1928), история встречи Гудини с Беатрис, его неистового ухаживания и женитьбы на ней описана в подробностях. Во время одного из представлений он, исполняя номер «Чернила из воды», пролил кислоту на платье маленькой Вильгельмины Ранер. Гарри взял у нее адрес, зашел, чтобы попросить прощения и отдать платье в починку. Затем он пригласил девушку посетить Кони-Айленд, где она прежде не бывала, допоздна задержал ее, и, когда она запаниковала, боясь получить взбучку от матери, тотчас же попросил ее руки. Их брак без проволочек оформил Джон Маккэйн, глава администрации Кони-Айленда. Это произошло 22 июня 1894 года.

Молодожены не могли иметь собственного дома. Часто они жили в комнатушках над театрами, в которых выступали. Плата за жилье вычиталась из их заработка. В других случаях они приезжали к мамаше Вайс.

Бесс Гудини утверждала, что госпожа Вайс относилась к ней, как мать. Возможно, Бесс очень не хватало родительской любви. После того как умер ее отец, иммигрант из Германии, ее мать вышла замуж за сына раввина и стала для Бесс чужой. Но есть свидетельства тому, что госпожа Вайс и ее невестка испытывали друг к другу несколько иные чувства. Видимо, правда лежит где-то посередине. Так или иначе, она уживалась в большой семье. У нее самой было девять сестер и брат. Возможно, это облегчило ей жизнь в доме Вайсов.

Гарри, судя по всему, скопил какие-то деньги или же сумел быстро договориться с типографией. Скоро его выступления в паре с женой уже сопровождались рекламными листками с иллюстрациями, показывающими, как делается трюк с ящиком: «Гудини представляют свою чудесную тайну. МЕТАМОРФОЗА. Смена в три секунды. Величайший новый трюк в мире! Все принадлежности, используемые в этом номере, обследуются представителями публики»

Тайны иллюзиониста:

ШАТЕР С ПРИЗРАКАМИ

Дамы и господа, этот шатер восьми футов в высоту (два метра сорок сантиметров. — Ред.), стоящий на сцене, — точная копия шкафчиков, которые множество спиритов используют на своих сеансах. Из подобных шкафчиков медиумы обычно «материализуют» какие-нибудь предметы. В данном случае в качестве медиума выступаю я, и, как вы можете видеть, меня обыскали и связали веревками. Теперь меня переносят в этот шатер. На самом деле он состоит из четырех крепких стоек по углам и занавесок, которые можно откидывать и закрывать обратно. По форме он напоминает старомодную кровать с балдахином. Снаружи шатра, вокруг него стоят несколько человек из зрительного зала и наблюдают.

Меня помещают в шатер, крепко связывают, и в тот же момент, когда занавес опускается, начинается представление! Вы слышите, как внутри шатра играют флейта и кларнет. Огромные призрачные руки появляются в щелях между занавесками и затем — это самое впечатляющее зрелище! — когда занавески открыты, видно, что шатер заполнен охапками цветов. Как только представление закончено, вы видите меня в шатре, крепко связанного. Когда представители зала обыскивают меня и шатер, они ничего не находят!

В чем секрет?

Первый секрет в том, что я — Великий Гудини и могу освободиться от любых веревок, дыша особым образом. Когда их на мне завязывают, благодаря глубокому дыханию объем моего тела увеличивается, и, когда я выдыхаю воздух, веревки провисают и я легко могу из них ускользнуть. Итак, мои руки свободны и я могу устраивать вам «видения».

Но если я тот самый, который играл на флейте и кларнете и держал огромные руки и головы привидений, то откуда взялись все эти «материализованные» предметы? Ведь их негде было спрятать в шатре, состоящем из одних занавесок. Второй секрет заключается в том, что четыре прочные стойки по углам, упирающиеся в пол и держащие приподнятую платформу, на которой я стою, на самом деле кончаются не на одном уровне с полом.

Как только занавески закрываются, я освобождаюсь от веревок и обнаруживаю, что внутренняя часть одной из стоек была вынута моим помощником, сидящим под сценой. Итак, одна из стоек — полая.

Третий секрет состоит в том, что, в то время как обычный медиум играет на трубе, я могу играть только на флейте и кларнете! И все это потому, что они — достаточно узкие музыкальные инструменты, чтобы пройти под сценой и через полую стойку.

Я играю на флейте и кларнете, вынимаю из полой стойки резиновые надувные маски, надуваю их и показываю между занавесками и, наконец, достаю множество букетиков цветов через прочную, но полую стойку и раскладываю их на полу шатра.

Я оставляю цветы, но все остальное просовываю обратно через ту же полую стойку, после того как мне становится это не нужно. Когда я кричу, что занавески можно откинуть, любой может наблюдать меня связанным и окруженным десятками букетов цветов! Любой, кто пожелает осмотреть стойки, найдет их сделанными из сплошного материала. И все это — ради привидений!

Руки господина Гудини связывают на спине. Его накрепко затягивают в мешок, и концы шнуров опломбируются. Затем его кладут в большой ящик, который запирают и обматывают канатом, после чего ящик ставят в шкаф и госпожа Гудини закрывает занавес, трижды хлопая в ладоши. При последнем хлопке ее рук занавес открывает господин Гудини, а госпожа Гудини исчезает. Когда ящик открывают, она оказывается в мешке на месте мужа. Пломбы целы, и ее руки связаны точно так же, как руки господина Гудини, когда тот сидел в мешке. Только задумайтесь над этим: чтобы поменяться местами, нужно ВСЕГО ТРИ СЕКУНДЫ! Мы предлагаем всем желающим поставить номер более таинственный, молниеносный и ловкий. Искренне ваши ГУДИНИ.

За это чудо таинства, быстроту и ловкость они получали двадцать долларов в неделю, давая иногда по двадцать представлений.

Нелегко было завлечь публику молодым артистам, и Бесс считала, что виновата в этом она. Ее фигурка была слишком миниатюрной и не считалась привлекательной в ту эру тучных красоток. Художник, оформлявший их афиши, рисовал ее в туго облегающем платье. Он увеличивал объем бедер и груди, каких молодая супруга на самом деле не имела. Но она по-прежнему чувствовала себя виноватой во всех сложностях. Впрочем, худосочность Бесс не очень мешала кассовым сборам. Слова «маленькая субретка» на афишах даже помогали привлечь к номеру внимание.

В немногочисленных воспоминаниях о Гудини упоминается о данном ему совете, который повлиял на его карьеру. Менеджер шоу на Кони-Айленд (рассказывают, что это был знаменитый Сэм Гампертц, который играет главную роль в двух легендах о Гудини) однажды отозвал молодого фокусника в сторону и сказал приблизительно следующее:

— Гарри, почему ты говоришь: «Леди и джентльмены, как видите, в руках у меня ничего ниет!»?

— Потому что ничего и ниет. А что особенного в том, что я так говорю?

— Ничего. Кроме того, что это грамматически неправильно — говорить «ниет».

Очевидно, в основе этой истории лежит действительный факт. Согласно достоверным данным, Гудини никогда больше это выражение не употреблял. Его речь никогда не была гладкой, поскольку его родители не говорили дома по-английски; он научился только языку улицы. Но больше он никогда не говорил «ниет». Он всегда стремился достигать совершенства во всем.

Гудини спал в сутки не больше пяти часов. Просыпаясь, он тут же выскакивал из кровати, готовый к борьбе с любой проблемой, которую мог принести новый день. Обычно первой проблемой был завтрак, который зачастую ограничивался чашечкой кофе из «кормового» фургона. Бесс просыпалась чуть позже, когда Гарри уже бежал на ближайший рынок. Чтобы поддерживать форму, он обычно бегал трусцой, а не ходил обычным шагом. Дневной рацион семьи зависел от того, сколько денег он имел в кармане.

В меблированных комнатах или в холодной артистической уборной, где гуляют сквозняки, Бесс могла сделать кофе и сварить что-нибудь на керосинке (если было что сварить). Годы спустя, когда они могли позволить себе зайти в «Делмонико» или «Джек», Гудини все равно любил легкие закуски, которые Бесс готовила в их «артистической походной кухне».

В тот период Гарри время от времени подумывал о том, чтобы использовать наручники как Дополнение к своему номеру. Старый ящик уже был заменен настоящим сундуком, который мог выполнять сразу две функции — во время переездов в нем возили одежду, реквизиты и рекламные афиши. Постепенно, хотя для этого приходилось экономить на продуктах и других необходимых вещах, Гудини скопил достаточно денег для продолжения карьеры.

Он предлагал пари на сто долларов любому, кто был готов надеть на него наручники так, чтобы он не смог освободиться. Это всегда был риск. Только гораздо позднее он открыл практически верный метод, гарантирующий от проигрыша. Если зритель, принимавший вызов, пытался надеть на Гарри наручники не известной ему марки, то он просил этого зрителя предъявить ему сначала «для порядка» сто долларов. Теперь бросать вызов Гудини стало рискованным. Никто не хотел биться об заклад на сотню за то, что маленький Гений Освобождения не сумеет выбраться откуда бы то ни было.

Выступления в концертных залах, с привлечением зрителей расклеенными афишами, позволяли оплачивать только жилье и питание. Чтобы купить билеты на поезд, требовалось проявить изобретательность и нахальство. Кроме того, без везения тоже нельзя было обойтись. Так продолжалось до тех пор, пока не настал тот день, который изменил всю их жизнь.

Гудини выступали на крайнем Юге в самом заштатном балагане самого заштатного городишка, когда пришла телеграмма от агента в Нью-Йорке, от которой Гудини возликовал и которая Бесси привела в неописуемый восторг. Им было обеспечено выступление в открытом театре Тони Пастора на 14-й улице.

Они не могли отметить это событие ни шампанским, ни даже пивом. Театральному импресарио пришлось одолжить им денег, чтобы они могли оплатить проезд до Манхэттена. Но они отправились туда с ощущением близкой доброй перемены. Новый, 1895 год сулил много хорошего и значительного.

Аншлаг

Театр Тони Пастора давал три представления ежедневно. Первое начиналось в десять тридцать утра. Первое отделение обычно бывало «мертвым» — не собирало почти никакой публики. В нем выступали акробаты, жонглеры и фокусники. В него же включили и номер Гудини. Настоящие знатоки цирка обычно или пропускали его вовсе, или потихоньку подтягивались в театр по ходу действия. Но Гудини не обращал внимания на то, что его имя напечатано в афише самым мелким шрифтом и что выступает он первым. Главное — его имя значится на афише Пастора. А это Нью-Йорк. Значит, он стоит на первой ступеньке высочайшей лестницы.

Гарри и Бесс выступали так, будто перед ними был не пустой зал, а восторженная зрительская аудитория. В воображении Гарри театр был забит до отказа; он видел, что даже задние стоячие места ломятся от зрителей. И он, Гудини, — величайший фокусник в мире. Ну и что, если мир пока еще этого не знает? Скоро узнает. Когда горстка зрителей хорошо принимала трюк, Гудини улыбался, как великий триумфатор.

Годы спустя Бесс вспоминала, что другие артисты, выступавшие в первом акте, даже не знали, кто такие Гудини и что они делают, пока одна из доброжелательных участниц труппы не заметила случайно Бесс. Мегги Клайн, которая исполняла в первом акте главный номер, затащила маленькую девушку в свою артистическую за несколько минут до выхода Гудини на сцену и сказала: «Господи, детка, кто же тебя так загримировал?»

Бесс призналась, что гримируется сама. Мегги в ужасе запричитала и принялась щедро накладывать на лицо Бесс крем, а затем загримировала ее как положено. Увидев Бесс, Гарри почти забыл про свой номер. Окрыленный красотой своей жены, он смог заразить переполнявшими его чувствами и публику.

Правда и то, что его костюм знавал много лучшие времена, хотя, быть может, некогда принадлежал какому-нибудь официанту. Колода карт, которую Гарри вытягивал в ленту на руке, а затем подбрасывал и ловил (только одна или две карты падали на пол), уже давно утратила всякий глянец. Шелковые платки, которые он заставлял исчезать, а затем триумфально извлекал из кармана в виде связки (платки, кстати, были взяты взаймы), давным-давно нуждались в утюжке. Но на том вечере ничего не имело значения: он воспламенил аудиторию, которая наслаждалась трюками: ей передалось его настроение. Он был наверху блаженства и упивался своей работой.

И, конечно, настроение аудитории передалось Гарри. Время от времени он слышал аплодисменты. Закончив номер с ящиком, Гарри показал другую необыкновенную сцену, которую исполнил быстро и непонятно как. Этот трюк отлично вписался во всю показанную Гудини программу. Взволнованный триумфом, он взял Бесс за руку, они поклонились… И последнее, что запомнила публика, была улыбка факира.

Заинтересовавшись своей новой протеже, Мегги Клайн решила посмотреть их номер из-за кулис. Более того, она зазвала великого Тони Пастора смотреть номер вместе с ней. Когда Гудини завершили свое выступление, Пастор неплохо отозвался б них. На следующий день он перевел их в четвертое действие.

Гарри никогда не сомневался в своем высоком предназначении. Следующая неделя была посвящена самоутверждению и мечтам о будущем. Когда истек срок контракта, он попросил и получил от Пастора рекомендательное письмо, которым всегда очень гордился. Записка Пастора датирована 4 февраля 1895 года и была следующего содержания: «Номер Гудини, который он исполнял у меня, я нашел удовлетворительным и интересным».

Но это не произвело никакого впечатления на театральных агентов. Гудини вернулись в цирк Хабера. Гарри уверял Бесс, что это лишь на время. Большие цирки скоро сами будут гоняться за ними.

Вернувшись на старое место, Гудини не пал духом. Он дополнил свой репертуар новым номером — «Свистком Панча». В нем он пользовался устройством, имитирующим резкий гогочущий голос и произносящим: «Вот тебе! Вот тебе!» С этими словами Панч дубасил свою жену палкой.

Весной 1895 года Гудини ввязались в новое приключение. Они добрались до Ланкастера в штате Пенсильвания, где зимовал цирк братьев Уэлш, к которому они и присоединились, подписав выгодный контракт. Гудини должен был показывать фокусы с картами и с освобождением от наручников, а Бесс — петь и танцевать. Кроме того, когда цирк выступал на ярмарках, она «читала мысли», а Гарри проделывал номер с Панчем. И, конечно, вдвоем они исполняли трюк с ящиком. Кроме того, в их обязанности входило все, чего только могла потребовать администрация. Все споры выносились на рассмотрение импресарио, который выступал в роли арбитра.

В труппе были японские акробаты. Одного из них, Сама Китчи, Гудини взялся обучать английскому языку. За это Сам уговорил одного из старых членов труппы научить Гарри некоторым фокусам, в том числе и так называемому «изрыганию». Старик был, как это называлось у артистов, «глотателем». Он мог достать неизвестно откуда шарики из слоновой кости, жонглировать ими, поймать один шарик ртом и вроде бы проглотить его. Когда он открывал рот, шарика там действительно не оказывалось. А потом он появлялся между губами гримасничающего фокусника. На самом же деле шарик не оставался во рту, но и не попадал в желудок: факир просто научился задерживать его в пищеводе, а потом «отрыгиванием» вновь поднимать вверх. Артисты, в совершенстве освоившие эту технику, могли выполнять такие трюки с лягушками, золотыми рыбками, часами, монетами и даже мышами.

Гудини никогда не пробовал проделывать это с лягушками или мышками, но сам трюк, как и всякий любопытный номер, заинтересовал его. Старик посоветовал Гарри тренироваться с маленькой картофелиной, привязанной к нитке. Ведь если картофелина проваливалась в желудок, она попросту переваривалась там.

Гудини с удовольствием брал эти необыкновенные уроки. Но, несмотря на все перипетии его бродячей жизни, в душе он оставался самым обычным земным человеком. Поэтому одно происшествие, случившееся с ним во время турне братьев Уэлш, мучило его до конца жизни.

Гарри провел ночь в тюрьме!

Полоса неудач

Многие годы Гудини тщательно скрывал этот факт. Позднее он придумал, как обратить его к своей выгоде, и обнародовал (правда, совсем в другой интерпретации), чем еще больше укрепил легенду о себе. Иными словами, он превратил свой позор в триумф!

Цирк двигался на север, давая в день обычно одно вечернее представление. В одном местечке в штате Род-Айленд, недалеко от главного города штата — Провиденс, братья Уэлш открыли цирк в воскресенье. Но по закону штата воскресные представления там были запрещены, и шериф засадил весь персонал цирка за решетку. Там артисты и оставались, пока на другой день не приехал из Нью-Йорка Джон Уэлш и не вызволил труппу.

То, что он не совершил ничего предосудительного или бесчестного, не имело для Гарри никакого значения. Сын раввина Вайса провел ночь в тюрьме! Он был уверен, что, если его мать когда-нибудь узнает об этом, она умрет от сердечного приступа. Как многие любящие, чувствительные люди, Гудини недооценивал силу воли матери.

То, как он потом рассказывал эту историю, дает нам возможность заглянуть в его душу. Гудини превратил ее в подвиг, в одно из приключений юных дней. Талантливо создавая легенду о собственном гении, Гарри добавил ко всей этой истории драматическую концовку: после того как тюремщик запер всех в кутузку, он одолжил у Бесс заколку, за несколько секунд открыл замок и выпустил задержанных артистов на свободу.

Опыт, приобретенный в цирке, сослужил Гарри добрую службу. Не научившись «подавать» свой трюк с наручниками, он использовал этот опыт для придания пикантности трюку с ящиком. Вместо того чтобы использовать веревку, Гудини стал заковывать заложенные за спину руки в цепи. Освобождаясь, он неожиданно появлялся рядом с ящиком. Затем развязывал, расстегивал и открывал сам ящик, наконец, растягивал мешок, в котором сидела Бесс с наручниками на запястьях.

Потом Гарри с присущим ему упорством начал изучать конструкции наручников других типов. В ломбардах они лежали на полках вместе с полицейскими дубинками, револьверами, биноклями. Он покупал по два-три экземпляра разных моделей. Но даже когда на его запястьях защелкивали сразу три пары наручников и он освобождался (естественно, руки его были закрыты «волшебным» покрывалом), это не вызывало особого восторга у зрителей. Многие из них догадывались, что он использовал копии ключей.

Заработок циркача составлял двадцать пять долларов в неделю. Двенадцать из них Гарри отсылал мамаше Вайс. Пищу Гудини готовили на цирковой походной кухне, спали на раскладушках в фургоне, который хотя бы защищал от дождя. Они копили деньги.

С наступлением осени цирк вернулся на зимние квартиры, вновь оставив Гудини без заработка. На этот раз, однако, Гарри использовал неожиданно появившийся шанс. Его двоюродный брат Генри Ньюмэн взял под свою опеку разорившуюся труппу под ничего не говорящим названием «Амэрикэн Гэйти Герлз». Гарри вложил в предприятие скопленные деньги, чтобы попытаться поправить свои более чем плачевные финансовые дел «а.

Вместе с Гудини команда насчитывала шестнадцать человек: восемь женщин, шесть мужчин и двое детей. Платья хористок в те годы отличались пышностью, но все равно умещались в один сундук, не то что сегодня. И это давало некоторую экономию, поскольку перевозка багажа тогда стоила недешево.

Программа, которая исполнялась под руководством Гарри, часто получала признание редакторов газет маленьких городов как «нехитрое, но здоровое семейное развлечение». Однако надо честно признать, что двоюродный брат Генри, посещая местных издателей, щедро оделял их сигарами и контрамарками.

Поборов возникшие у него сомнения, Гарри оставил в программе один номер, который являлся частью всех фривольных представлений 90-х годов прошлого века. Публика требовала, чтобы на подмостках непременно показывалась драка между здоровенный комендантшей и клоуном. Но хотя Гарри этот номер оставил, он несколько облагородил его. Так «Гэйти Герлз» и тащились со скрипом от одного представления к другому.

После вступления в труппу Гудини никакого чуда в ней не произошло. Народ не спешил сбегаться, чтобы послушать смешные куплеты Бесс, которые она исполняла тонким девичьим голоском и без всякого жеманства. Никто не рвался смотреть трюки Гарри с картами, наручниками и ящиком.

Однако гастроли с братьями Уэлш дали Гарри нечто большее, чем просто средства, чтобы стать совладельцем «безнадежной» труппы. Он приобрел опыт, который теперь помогал ему хотя бы удерживать собственное шоу на плаву. Он следил за разгрузкой багажа, за тем, чтобы был подметен и убран зал и чтобы два «банана» — клоуны — не слишком напивались и могли стоять на сцене. Он также присматривал и за мистером Харви, импресарио, который отвечал за продажу билетов. Но что важнее всего, теперь он стал постигать новый вид деятельности — искусство общения с прессой.

Обычно первым прорывом Гудини в прессу считают статью в газете города Холиока, штат Массачусетс, от 5 декабря 1895 года. Это, однако, не совсем так. В альбоме Гудини есть и более ранние вырезки. Спрингфилдская «Рипабликан» и холиокская «Дейли демократ» опубликовали статьи (соответственно 29 ноября и 2 декабря) о молодом человеке, выступающем в «Гэйти Компани», который посетил местный полицейский участок, предложил надеть на него наручники и через несколько минут гордо вышел из соседней комнаты уже без них.

Гарри изучал способы привлечения внимания прессы, которые он позднее доведет до совершенства. Он понимал, что газетного репортера редко можно уговорить написать статью, но импресарио или любой, кто тратит деньги на рекламу в прессе, может устроить в газете заметку наподобие той, в которой говорилось о случае в полицейском участке.

Некоторых редакторов вообще не интересовали публикации о представлениях. Другие гонялись за чем-то новеньким. Заголовки статей свидетельствовали о некоторых успехах Гарри в этом деле: «Представление Стар»; «Ускользающий от всех» — фолл-риверская «Дейли глоб»; «Гудини удивляет полицию» — паттерсонская «Гардиан».

Но все же Гудини был напрочь лишен изобретательности. Шоу «Гэйти Герлз» в конце концов умерло, и произошло это в Вунсокете. 14 апреля 1896 года «Ивнинг колл» сообщила: «Импресарио арестован. У Компании «Гэйти Герлз» большие неприятности».

Харви, импресарио, судя по всему, был обвинен в утаивании доходов и сокрытии активов. Эти неприятности покончили с «Гэйти Герлз».

Но не с Гудини. С неукротимым оптимизмом человека, стоявшего перед выбором Наполеона, следовать ли за своей звездой, двадцатилетний фокусник отказался признать поражение. Среди людей, работающих в шоу-бизнесе, бытует поговорка: «Каждый провал чуть-чуть приближает вас к успеху, до которого рукой подать». Для Гарри это было чем-то вроде кредо, непогрешимым догматом.

И удача вроде бы улыбнулась ему, когда они с Бесс встретили Джеймса Дули, добродушного церковного органиста, который незадолго до этого стал профессиональным фокусником. Будучи в течение многих лет фокусником-любителем, Дули вложил свои сбережения в программу, связанную исключительно с «волшебством». У него хватило, однако, ума набрать себе в помощь профессионалов. Он подписал контракт на турне с Гарри и Бесс.

Начав в Галифаксе, провинция Новая Шотландия, Канада, Гудини поехали с выступлениями куда глаза глядят. Замерзшие, они приезжали в города, расклеивали афиши, договаривались с местными воротилами об отчислениях на благотворительность и распространении билетов за определенный процент выручки. Едва ли не самую большую сложность представляла собой аренда помещения для выступлений.

В Сент-Джоне Гудини познакомился с доктором Стивзом, директором крупной психиатрической больницы. Доктор пригласил молодого мага посетить свое заведение.

Гудини всегда привлекали тюрьмы и другие места лишения свободы людей, и в этот раз ему Удалось посетить тот уголок заведения, который мало кто видел из «экскурсантов», — так называемые «закрытые палаты». Здесь, в обитой войлоком комнате, беспомощно катался по полу пациент, на котором было какое-то непонятное одеяние из ткани и кожи. Скрещенные его руки были стянуты толстым ремнем и завязаны на спине.

Очень мало людей обращают внимание на смирительную рубашку, называемую в больницах «камзолом». Гарри заметил, что устройство смирительной рубашки похоже на хорошо известные ему веревочные путы, с помощью которых спириты часто имитировали паралич, не позволяющий им исполнять бурный танец духов. Такие путы крепко стягивают запястья, руки скрещены на груди, а концы ремней связаны за спиной. Такой способ, по идее, должен полностью обездвижить человека, но это не совсем тек. Энергично извиваясь все телом, можно поднять веревку над одним плечом, а затем и над головой. Запястья по-прежнему связаны, но теперь веревка достаточно длинна, чтобы было можно действовать руками. Такой узел перед проверкой можно быстро восстановить в первоначальном виде.

Гудини задумался: сумеет ли он, будучи связанным в смирительной рубашке, поднять руки над головой и расстегнуть пряжки, расположенные над манжетами, даже если их придется расстегивать через ткань? Со свойственным ему упорством он обдумывал и практиковался в способах высвобождения из смирительной рубашки. Возможно, доктор Стивз, пораженный его изобретательностью и настойчивостью, подарил ему старую смирительную рубашку.

Эксперименты продолжались. В ходе тяжелого, монотонного турне Гарри каждое утро, обычно с самого рассвета, боролся с завязками и тканью одеяния, устроенного так хитроумно, что даже само его название стало синонимом беспомощности.

Умозаключения Гарри оказались правильными: выбраться из смирительной рубашки возможно. Бесконечные утренние упражнения подтвердили это. Он понял, что, когда за спиной стягиваются узлы, нужно попытаться оставить себе хотя бы мизерный простор для движения. Тогда, напрягшись, можно постепенно поднять завязки рукавов через голову. Задачу эту вполне можно облегчить, зацепив завязки за нечто вроде крюка. (Гарри проверил этот метод, используя жесткую вертикальную металлическую скобу, которая оказалась под рукой во время его утренних тренировок, — набалдашник спинки кровати.) Догадка, что пряжки можно расстегнуть через ткань, имея достаточно сильные пальцы, тоже оказалась верной. Для достижения успеха необходимо давление и тянущее усилие, и, чем плотнее ткань, тем оно должно быть большим.

Опыты со смирительной рубашкой помогли Гарри усвоить другой основной принцип подготовки номера: всегда будь начеку, когда выходит доброволец из зрителей. Ибо, приложив чрезмерное усилие от прилива энтузиазма (либо от большой сообразительности или просто случайно), он может испортить все дело. Например, добровольные ассистенты, которые упаковывают тебя в рубашку, всегда могут сделать освобождение невозможным, если расчетливым, ловким или случайным движением пропустят один ремешок под другим, который застегивает смирительную рубашку на спине.

Несомненно, эксперименты со смирительной рубашкой помогли Гудини более-менее сносно прожить в Новой Шотландии и Нью-Брансуике. Увлеченность Гарри новым трюком, его упорство и уверенность, очевидно, помогли Бесс пережить дни, которые становились все более серыми.

В цирке Марко, где он тогда выступал, Гарри впервые попробовал выбраться из смирительной рубашки на публике. Но он не только не «зажег» Сент-Лоуренс, но даже не услышал аплодисментов. Он выбрался из мешка за занавесом, и публика наверняка решила, что кто-то пробрался туда и развязал его. На какое-то время он забросил смирительную рубашку, правда, ненадолго, и начал обдумывать другой трюк, который должен был помочь преодолеть безразличие к имени Гудини.

Вновь Гудини использовал инвентарь из психиатрической больницы — так называемую «бешеную детскую кроватку». Она представляла собой железную койку с кольцами, припаянными к раме. На ней буйные пациенты пребывали без движения, привязанные ремнями за колени, запястья и талию. Освобождение из такого плена наверняка выглядело бы эффектно, но оно означало бы, что нужно носить с собой жесткую стальную койку. Единственной альтернативой была складная кровать, приблизительно такая, какие в гостиницах предоставляют детям. Но тогда номер значительно проигрывал в зрелищности.

«Бешеная кроватка», как и смирительная рубашка, тоже была на время забыта. Такого рода освобождения не годились для быстрого зажигательного номера, который показывался в пивных, последнем прибежище Гарри в отчаянно трудные времена, которые, судя по всему, вот-вот должны были настать. Гарри вернулся к картам и наручникам, завершая программу номером с Бесс и дорожным сундуком.

Бывают же провалы!

Опыт, приобретенный в Новой Шотландии, был полезным, но угнетал Гарри все время, пока он и Бесс двигались на юг от Бостона. Это была длинная дорога домой. В Нью-Йорке мамаша Вайс суетилась вокруг своего заблудшего сына, беспрерывно повторяя, как он отощал и как исхудала Бесс. Как и всякая добрая старомодная еврейская мать, госпожа Вайс рассудила, что «добрая тарелка куриного супа» — лучшее лекарство от всех болезней, телесных и духовных, умственных и даже финансовых.

Она неоднократно намекала на то, что работа слесаря хороша и безопасна. Но у ее Эрика были другие планы. Да, он намерен заняться делом, и уже выбрал каким.

Гудини договорился с одним из нью-йоркских агентств о покупке аппаратов для постановки фокусов, которые предлагал чикагский торговец Огаст Ротерберг. Одновременно Гарри объявил (использовав свое любимое средство — рекламный листок), что профессор Гудини готов принять нескольких студентов для обучения искусству волшебства. На этом он не остановился. В каталоге трюков и оборудования для фокусов, который Гарри выпустил, он также приглашал в ученики всех, кто желает заняться спиритизмом. «Обучаю полному курсу спиритизма, грифельному письму и ловкости рук. Консультирую по почте», — заявлял он.

На другой странице каталога Гудини предлагал: «Спиритическим медиумам — уроки по завязыванию узлов, фантасмагории и т. д. Обучение медиумов лично или по почте… Условия по обращении». Предлагались трюки на любой вкус: «Как читать закрытые обложкой бумаги в темных комнатах — 50 центов». «Замок спиритов, полностью в сборе — 2 доллара, секрет — 50 центов». «Как заставить играть аккордеон, который завязан и опечатан, секрет — 50 центов». «Как материализовать спиритические формы, формы как бы возникают из сплошного пола. Секрет — 50 центов».

Для случайного читателя каталога, верившего в ясновидение, он добавил следующий интересный абзац: «Я обучаю скурометрике и чтению при помощи ясновидения, которые расскажут вам о вашем прошлом, настоящем и будущем! Я расскажу вам ваши сокровенные секреты. Успех гарантируется! И я не задаю никаких вопросов! Могу обучить любого. Условия — умеренные». Все эти предложения, какими бы искренними ни были, не могли быть осуществлены. Основная часть каталога была посвящена непосредственно рекламе фокусов. Трюк с иголками, которому «научил меня индус на Всемирной выставке 1893 года», оценивался в пять долларов.

Профессор Гудини, обещала другая реклама, научит любого «Великой Метаморфозе подмены, своему оригинальному трюку». Эту фразу можно понимать двояко. Без сомнения, это был номер, который первым исполнил Гудини. Но вот он ли изобрел его? Это — другой вопрос. Никто из изучающих историю фокусов ни на йоту не сомневается в том, что автором был не Гудини. Цена в каталоге не указывалась. Однако профессор объявлял: «В стоимость входят право показа, чертежи, исчерпывающие инструкции, пояснения, введение и все секреты ящика, мешка, пальто, шнурка, а также методика быстрой работы. Некоторые пытаются имитировать нас, но безуспешно».

Предложение купить «право на демонстрацию» чужого фокуса — это то, что евреи называют hudspeh. Слова «бесстыдство», «нахальство» и «наглость» — лишь бледные синонимы слова «hudspeh». «Человек, который убивает своих родителей и затем взывает к состраданию суда на том основании, что он — ребенок, это hudspeh», — говорят иудеи.

Гудини, как видно, предлагал в каталоге фокусы, украденные у полудюжины артистов. Мальчишка, росший на улице и торговавший газетами, несомненно, сохранил свой желчный и насмешливый нрав и превратился в мужчину, который никогда не сомневается в своем высоком предназначении и пробивается наверх. Но в этом был не весь его характер. Было в нем заключено нечто еще. И это нечто, будто семя, постепенно прорастало сквозь трудные годы работы в пивных. Со временем Гарри утратил ощущение реальности и стал вести себя, мягко говоря, эксцентрично.

Врожденная гордыня Люцифера и жажда славы, превратившаяся в одержимость, помогали Гудини воспринимать удары судьбы с оптимизмом, которому можно позавидовать. Он был просто убежден в своем величии. Правда, он еще не до конца понимал, в чем оно состоит.

В каталоге фокусов Гарри предлагал «Панч и Джули шоу», снабженное чертежами и указаниями по исполнению «Свистка Панча», за десять — долларов. Кроме того, он предлагал купить свой трюк, по освобождению от обычных наручников и колодок.

Однако наплыва заказов не последовало. Спросом не пользовались ни секреты освобождения от наручников, ни указания, как стать спиритическим медиумом. Финансовое положение Гудини становилось все хуже.

Если Гудини попадали в отчаянное положение, они всегда могли подработать недельку-другую в цирке Коля и Миддлтона в Чикаго. Импресарио цирка, Хеджес, был жестким человеком, но питал слабость к артистам, попавшим в беду. Кроме того, нанимавшиеся к нему знали, что он оплачивает проезд по железной дороге.

Гарри и Бесс вновь отправились в путь. После работы у Коля и Миддлтона они подались на юг. В Сент-Луисе их цирковая карьера пережила едва ли не самый длительный застой. Все усугублялось приближением зимы. Было ужасно холодно. А их бесценный «волшебный сундук» изъяла транспортная инспекция за неуплату тарифа в десять долларов за провоз багажа.

Бесс и Гарри наскребли полтора доллара, на которые сняли сроком на неделю маленькую спаленку. Нерешенной оставалась проблема питания. Комната не обогревалась, хотя в ней и стояла чугунная печка, и Гарри опасался, что в неотапливаемой комнате Бесс, которая никогда не отличалась крепким здоровьем, может заболеть воспалением легких. Он обратился в театр водевилей, и ему разрешили поселить Бесс на теплом балконе в зрительном зале. Такие услуги были в порядке вещей и оказывались бесплатно. Сам же Гарри занялся поисками работы, хлеба насущного и дров для печки.

Работы не было. Пожалуй, никогда в истории Сент-Луиса его жители не проявляли такого безразличия к карточным фокусам и освобождению от пут (Гудини временно отказался от титула Короля наручников: наручники остались в конфискованном сундуке).

Тогда Гарри, безумно голодный и замерзавший на улицах чужого города, пошел на крайность. Молодой человек, которому было стыдно за ночь, проведенную в тюрьме, и который был послушным сыном ученого и учителя, стащил полдюжины картофелин. Он использовал свое умение отвлекать внимание и украл их у какого-то лавочника.

По пути домой, забрав Бесс из театра, Гарри нашел на помойке большой упаковочный ящик. С шестью украденными картофелинами и запасами бросового дерева для печи молодые люди вернулись в комнату, которую снимали, и заперлись в ней, отгородившись от темного холодного мира.

Через несколько минут древняя печка разгорелась, занялись доски упаковочного ящика. Бедняги испекли картофелины и стали ждать, пока благословенное тепло распространится по всей комнате.

Когда Гарри разбивал ящик, описывала позднее Бесс, у него возникла мысль, которую он позже воплотил в своем знаменитом трюке освобождения из упаковочного ящика. Эта мысль пришла к нему, когда он ломал доски ящика кулаками. Гарри задумчиво сказал: «Лучше бы они сколачивали ящик не такими длинными гвоздями».

Когда истек недельный срок аренды комнаты, Гудини не пали духом. Утром Гарри, как обычно, проснулся, полный уверенности в том, что наступил его великий день. На этот раз так и случилось. Он вернулся домой с вестью, что «Гудини» временно прекращают существование. Отныне есть «Ранер-Спарклинг Комеди Тим». Гарри удалось устроиться в «Ишер мьюзик-холл», заявив там, что они — клоуны!

Бесс знала, что жизнь с Гарри полна неожиданностей и потрясений. Она уже ко всему привыкла, поэтому у нее возникли сомнения только относительно ее гардероба. Но Гарри развеял и их.

«Ты прицепишь на голову бант и выйдешь в ночной сорочке, подвернув ее таким образом, чтобы получилось детское платьице. А я оденусь «под карту», — заявил он. У них не было выбора — приличная одежда осталась в сундуке вместе с наручниками.

Сложнее всего обстояло с деньгами. Другие артисты эстрады, если им внезапно нужен был новый текст, могли истратить доллар на экземпляр мэдисонского «Баджета», ежегодника, в котором печатались шутки, скетчи, драматические и комические рассказы, остроты и вообще всякая всячина. Гудини были настолько разорены, что не могли потратить даже такую мизерную сумму. Гарри и тут нашел выход: он пошел в парикмахерскую, просмотрел старые юмористические журналы и наметил план представления.

Тирольские песнопения Бесс и неистовые усилия Гарри-клоуна дали неожиданный результат. Публике они пришлись по душе! Быть может, зрителям нравилось смотреть, как молодые люди из кожи вон лезут, чтобы рассмешить их. Так или иначе, Гарри и Бесс оставили в труппе, правда, на низкой зарплате. За вторую неделю они получили двадцать пять долларов вместо первоначально оговоренных тридцати. В последний день выступлений Гарри торжественно объявил, что он не клоун, а Гудини — Король карт и наручников. Импресарио холодно ответил: «Никогда о тебе не слышал. Что за номера ты делаешь?»

Гарри описал свою программу, изрядно привирая и приукрашивая ее. Но говорил он так убедительно, что ему предложили забрать свои «магические принадлежности» со склада и остаться в театре на третью неделю. Естественно, при условии, что он исполняет свою трюки ненамного хуже, чем живописует их. За эту третью неделю публика вволю насмотрелась фокусов. Гудини оставили с повышением платы до тридцати долларов. Маятник их судьбы вновь качнулся вверх.

Но затем удача изменила им. В Милуоки директор мюзик-холла обманул молодых людей, не заплатив ни цента. Тогда они снова послали сигнал бедствия Хеджесу и были на неделю приглашены в Чикаго. Чувствуя, что судьба вновь благосклонна к ним, Гарри поставил все оставшиеся деньги на кон в карточной игре и продулся. Теперь у него не осталось ничего, кроме непоколебимой уверенности (то спокойной, то временами неистовой) в своем величии и в том, что признание не за горами.

Тайны иллюзиониста:

НА ОСТРИЕ ТРЕХ САБЕЛЬ

Прошу внимания! В этой деревянной низкой тумбе-основе вы видите три арабские сабли, которые прочно зафиксированы и направлены своими острыми лезвиями прямо в небо. Подходит одетая по-арабски девушка. Я спрашиваю, желает ли она быть загипнотизированной, и, услышав в ответ «да», произношу гипнотическое заклинание.

Теперь она совершено оцепенела, я поднимаю ее и помещаю горизонтально прямо на острия трех сабель. Затем отхожу. Удивительным образом она продолжает покоиться на трех мечах. Но представление еще только начинается — ведь я убираю ту саблю, которая поддерживает ее тело в центре. Кажется невероятным, что она может балансировать всего на двух мечах, но еще более невероятно то, что я убираю вторую саблю, которая поддерживала ее ноги. Девушка явно находится под действием заклинания, ведь ее зависшее в воздухе тело не держит ничего, кроме оставшейся сабли, которая своим острием утыкается ей прямо в шею!

Позвольте мне поднять ее, поставить на ноги и щелкнуть перед ее глазами пальцами. Видите, она выходит из транса. Наконец, позвольте мне извлечь все три сабли из деревянной основы, чтобы вы могли их осмотреть. Это три настоящие арабские сабли. Никаких уловок, ведь верно? Да, гипноз — могучая вещь.

В нем секрет?

Являясь умным человеком, вы должны понимать, что гипноз — это часть восточной экзотики в трюке, который я делаю со своей помощницей; ни я, ни она ничего в гипнозе не понимаем, хотя мой рекламный агент и заявит вам, что я — настоящий знаток этого дела.

Вы все еще держите эти три сабли, и тщательный их осмотр вам ничего не дает, не так ли? А теперь поглядите на деревянную тумбу, в которой были закреплены эти сабли. Вы правы, и здесь нет ничего необычного. Так как же был проделан этот невероятный фокус?

Нет ничего чудесного в том, что моя помощница выглядела такой окаменевшей, когда я ее «загипнотизировал»: она окаменела еще раньше, когда подошла ко мне в самом начале фокуса, потому что под ее развевающимися арабскими одеждами скрывалась прочная упряжь из стали и кожи, пристегнутая к плечам. В чрезвычайно крепком треугольнике стали на уровне шеи есть специальная прорезь.

Когда крайняя сабля — так как только она одна в реальности требуется для фокуса — закрепляется острием вверх, я опускаю девушку на нее так, что острие проскальзывает в прорезь.

Сталь, из которой сделаны треугольник и сабля, настолько крепкая, что достаточно, чтобы всего несколько сантиметров острия закрепились в прорези — при условии, что девушка помнит о том, что ей не следует шевелиться под остальной частью «упряжи». А для моей ловкой юной помощницы это не такая сложная задача.

Но будущее уготовило ему встречу с «Калифорниа Консерт Компани», иллюзионом под руководством «доктора» Хилла. Это был видный бородатый мужчина с длинной, до плеч, шевелюрой, который любил поболтать о чудесных свойствах изобретенного им эликсира и отличался пристрастием к виски. Его партнер, «доктор» Пратт, престарелый джентльмен, похожий на священника на покое, играл на маленьком переносном органе, называемом «мелодик». Парочка очень напоминала Короля и Герцога из знаменитой книги Марка Твена. Воистину, природа копирует искусство!

У предприятия Хилла и Пратта были свои взлеты и падения. После недельных выступлений в Галене и Канзас-Сити, жители которых проявили прямо-таки обескураживающее нежелание покупать эликсир «доктора» Хилла, добродушный «доктор» собрал компанию и объявил об изменении планов. Он сказал:

— Мои дорогие друзья, нет, больше чем друзья, ибо узы, которые связали нас под рукоплескания публики и выдержали все удары жестокой судьбы, стали крепче, чем кровное родство. Итак, насколько нам известно, все попытки принести культуру и здоровье в сельскохозяйственные районы нашей великой страны столкнулись в последние недели с полным непониманием со стороны населения. По сути дела…

Гарри прервал этот поток красноречия:

— Кончай болтать, док, что у тебя на уме?

— О да, мой милый юноша. Дело в том, что мы разорены, в долгах по самые уши, и нам надо уносить отсюда ноги. Гарри, ты должен нам помочь. В воскресенье мы дадим специальное представление. Не беспокойся, — он вновь принял театральную позу, — это будет представление для поднятия духа, полумистического толка. Рекламные афиши уже распечатаны. Вот, взгляните. «Необычайное знамение. Опера-Хаус, воскресенье, 9 января. Великий Гудини дает воскресным вечером спиритический сеанс при ярком освещении. Единственный сеанс на публике, когда-либо данный Гудини в сельской местности. Плата повышенная, Гудини выступал на прошлой неделе в Опера-Хаус, демонстрируя освобождение от наручников, ножных кандалов, цепей и замков. Вы сами это видели. Применив свои необычные способности, он, если это позволят условия, заставит стулья летать по воздуху, а музыкальные инструменты играть сладчайшую музыку. Вы увидите руки и лики духов, парящие над сценой, и все это — при ярком свете! Видных предпринимателей города покорнейше просят войти в проверочную комиссию, дабы убедиться в достоверности результатов. «Калифорниа Консерт Компани» не допустит обмана своих клиентов ни в коем случае… Вход — 10, 20 и 30 центов. Вечер волшебства!»

«Доктор», со своей клинообразной бородой и шелковистыми волосами, ниспадавшими на плечи, сейчас, как никогда, походил на изображение Иисуса Христа с учебной литографии для воскресной школы.

— Ты не огорчишь нас, Гарри?

Гудини насупил брови. У него была привычка хмуриться в моменты наивысшего сосредоточения.

— Положитесь на меня, — сказал он. — Мы зададим им жару.

Призраки

Б лагодаря рекламе Хилла, первый воскресный сеанс Гудини удался на славу. Были проданы даже билеты на стоячие места. Похоже, что еще до поднятия занавеса на первом спиритическом сеансе Гудини Бесс побывала в гардеробе и обшарила карманы гостей. Так как гардероб примыкал к аудитории, то сообразительной девушке нетрудно было заметить, в какой части зала находится владелец того или иного пальто. Достаточно одного взгляда на письмо, счет, почтовую карточку, рецепт от врача в кармане пальто, и «медиум» получал все необходимое для сногсшибательного «чтения мыслей».

Но гвоздем программы было ясновидение. Красноречивый доктор Хилл свел близкое знакомство с двумя городскими жителями — старым сторожем самой большой городской церкви и неким дядюшкой Руфосом, «ходячей энциклопедией слухов», как все его называли. Пятидолларовая банкнота каждому, и Гарри узнавал все, что хотел, об интимных тайнах некоторых горожан. Теперь своими «умозаключениями» он мог поразить кого угодно.

Несколько представлений позволили Гудини полностью овладеть положением. Шоу теперь держалось на Гарри и Бесс, и им, естественно, пора было начинать работать самостоятельно, так как публика приходила в основном на спиритические сеансы, ради которых она и терпела другие номера программы.

Итак, Гудини стал сам себе хозяином. Он работал как одержимый, чтобы усовершенствовать свое мастерство. И если публика хочет видеть проявления оккультных сил даже в номере, где Гудини освобождается от наручников, он представит свой номер именно таким образом.

Номер получился загадочным и таинственным. Молодой артист с густой копной волос на голове четко произносил, хмуро сдвинув брови: «Здесь старый человек, его имя Элиас или Илия. Да, Илия. У него сообщение для племянника, Оливера. Он говорит: «Оливер, дорогой мой мальчик, не оставляй надежды. Не продавай ферму первому встречному. Придут лучшие времена, и в конце концов ты продашь ферму с хорошей прибылью. Не вешай носа».

Откуда артист мог знать христианское имя зрителя? Откуда он мог знать о дяде Илии и об оставленном им наследстве — ферме, которая была предметом его гордости при жизни и, вполне возможно, могла беспокоить его даже после смерти? Гудини узнал о дяде Илии, посетив городское кладбище и поговорив с местными сплетниками. Он и Бесс держали ухо востро. В маленьком городе можно услышать всякое. Разговоры в магазине, парикмахерской, за ужином в пансионе были той золотой жилой, из которой черпались интимные детали последующих посланий с «небес».

Настоящая книга Гудини «Разоблачение медиума» сообщает, что, заглянув в семейную Библию в любом доме, можно узнать о рождениях и смертях, о детях, умерших при родах или в младенчестве (довольно больная тема в XIX веке). Гудини, как агент по продаже, поддерживал контакт с фирмой, представлявшей музыкальные Библии (крошечная музыкальная шкатулка швейцарского производства, спрятанная где-нибудь в укромном месте, играла «Ближе к тебе, Господи»). Собирая заказы на музыкальные Библии, Бесс и Гудини получали возможность заглянуть в семейную Библию и собрать нужные сведения.

Чтобы расширить программу своего шоу, они разбили представление на три части. В первой Гудини освобождался от наручников и веревок, выполняя этот трюк таким образом, чтобы аудитория ничего не видела. Между тем происходившие при этом события никак не могли быть спровоцированы человеком со связанными руками и ногами или закованным в ручные и ножные кандалы.

Чтение мыслей Бесс и Гудини демонстрировали во второй части программы. В принципе этот трюк восходит к самому началу истории сценического иллюзионизма. Этим занимались еще Филипп Бресллоу и шевалье Пинетти в Англии в 1781 и 1784 годах. Читал мысли и первый кумир Гарри Робер-Гудин, показывая это представление во Франции в 40-х годах XIX века. Телепатом был Роберт Геллер, вся программа которого состояла только из чтения мыслей. Он разработал простые методы, с помощью которых помощник в зале сообщал медиуму с завязанными глазами, как выглядят монеты или драгоценности.

Возможности росли. Иллюзионист мог не только объявить своей помощнице, что у нее в руке кольцо, но и указать инициалы, выгравированные на нем. Гудини научил Бесс устному коду собственного изобретения и добавочным сигналам, передаваемым руками, ногами, наклонами головы. Бесс видела эти знаки, так как повязка у нее на глазах была с секретом.

Гарри с женой двигались на север, давая представления, и в конце концов оказались в Канаде. В программе их представлений были ответы на письменные вопросы аудитории. На одном из представлений женщина, подписавшаяся «Мери Мерфи», спросила: «Где мой брат Джо? Я девятнадцать лет ничего не слышала о нем». Вопросы о местонахождении пропавших людей требуют большой осторожности. Но в тот раз Бесс, всегда имевшая склонность к шалостям, не смогла удержаться. Она дала на вопрос точный ответ вместо обычного для «ясновидящего» набора туманные расплывчатых фраз. «Ваш брат живет в Нью-Йорке», — сказала она женщине. Она дала точный адрес: «Восточная 72-я улица в Манхэттене». Бесс сорвала бурю аплодисментов, но на душе у нее кошки скребли. К счастью для Бесс, женщина, задавшая вопрос, не устремилась немедленно в Нью-Иорк на поиски пропавшего брата. Но она послала туда телеграмму и получила ответ. Бесс нашла Джона Мерфи!

Со стороны Бесс это было не безрассудство, а одно из тех озарений, которые случаются у многих иллюзионистов, демонстрирующих «ясновидение». В нескольких кварталах ох, дома Вайсов на Восточной 69-й улице в Нью-Йорке находилась кондитерская. Ее владелец, мистер Джон Мерфи, был хорошо известен в округе. Бесс просто вспомнила это имя.

Гарри тоже столкнулся со «сверхъестественным». Однажды вечером он разглядывал толпу зрителей, проходивших через вестибюль в зал. Его внимание привлекла одна женщина, шедшая на сеанс. Она сказала своему маленькому сыну, который ездил на велосипеде, не держась руками за руль, чтобы он был осторожнее, и вошла в театр. Во время представления Гудини решил рискнуть. Он получил «спиритическое послание» для этой женщины: «У ее маленького сына сломана рука. Нет, несчастный случай еще не произошел, но беда уже близко».

Конечно, на другой день малыш упал со своего велосипеда и сломал руку! Эта новость облетела весь город и попала в местные газеты. Гудини имели такой успех, какого не знали еще никогда. Во всем этом было только одно неудобство — публика теперь каждый вечер ждала от них чуда.

Может быть, Гарри понимал, что требования публики будут расти. Во всяком случае, ему не нравилось внушать ложные надежды людям, понесшим утрату, что он постоянно был вынужден проделывать как медиум. Поэтому они с Бесс решили оставить спиритизм.

Какое-то время они регулярно питались, Бесс хорошо себя чувствовала, была тепло одета. Но посетители, точнее говоря, просители, те, кто потерял близких, шли к Гудини со страстной мольбой помочь связаться с умершими родственниками. Однако совесть не позволяла Гарри и дальше наживаться на их горе, надежде, страстных желаниях. И когда подвернулось местечко в бродячем цирке, он тотчас же с огромным облегчением прекратил сеансы «ясновидения».

«Побег» из тюрьмы

Вторая поездка Гудини с братьями Уэлш была бедной событиями. Гарри и Бесс проделывали десятки различных трюков, обычных в маленьких цирках. В тот сезон Гарри занялся акробатикой, что было для него внове. Когда они играли в Харрисбурге, штат Пенсильвания, в мае 1898 года, он пробовал делать стойку на руках на перекладине — одно из самых сложных упражнений, требующее большого мастерства и хорошей координации.

Как всякая сложная задача, брусья приводили Гудини в восторг. Они давали ему возможность блеснуть своим искусством. Но Гарри все равно не чувствовал удовлетворения. «Молчащий» номер был бесполезен для человека, рожденного, чтобы вещать и чутко внимать аудитории, ловящей каждое его слово. В сентябре, по возвращении цирка на зиму, Гарри пребывал в состоянии полного душевного упадка.

Когда они вернулись домой, Вильям Бартолмс, муж сестры Бесс, предложил Гарри работу на фабрике автоматических замков. Замки были единственным изделием, хоть немного интересовавшим его, и Гудини испытал искушение покинуть сцену, подкрепленное и другими соображениями. Мать Гарри предпочла бы, чтобы он находился рядом с ней. Бесс могла бы стать домохозяйкой и больше не выбиваться из сил, выходя на сцену. При ее-то слабом здоровье!

Гарри снова и снова обдумывал ситуацию, часами гуляя по знакомым улицам Манхэттена. Он всегда любил ходить пешком и гулял в любом настроении. Целыми днями Гарри ходил и размышлял и после одной из долгих прогулок решил еще раз попытать счастья на подмостках.

Зная, что в восточных штатах фокусников принимают прохладно, Гарри подумал, что можно было бы на пару недель податься в северную часть США, поработать у Коля и Миддлтона. И там его ждал успех: в Чикаго для иллюзионистов было подлинное раздолье.

Говорят, что на обратном пути домой Гарри беседовал с Сэмом Гампертсом, которому было суждено вскоре стать знаменитостью, и тот дал ему совет, как вести рекламу. Совет этот помог Гудини сделать карьеру. Так или иначе, именно эффектная реклама трюков способствовала росту популярности Гарри.

Безразличие прессы приводило Гудини в отчаяние. Его способность таинственно избавляться от наручников не была оценена по достоинству. Время от времени появлялись заметки, похожие на те, какие печатались три года назад, когда Гарри гастролировал в Массачусетсе. А вообще, как говорил Гудини, начальник полиции упоминался в прессе раз в пять чаще, чем он.

Приехав в Чикаго, Гарри тотчас же осуществил свои замыслы. Первым человеком, с которым следовало встретиться, был лейтенант полиции Энди Роан, впечатляющий мужчина, похожий на персонаж из классики: огромный ирландец весом под триста фунтов (сто двадцать килограммов), с рыжими усами в виде велосипедного руля. Обитатели городского дна говорили, что Большой Энди, навещая публичные и игорные дома, носил с собой маленькую черную сумку. По мере того как она тяжелела от денег, полицейский гнет над этими заведениями становился легче. Совершенно очевидно, что Энди был человеком, который заправляет всем, и жизнь города зависит только от него.

Раньше Гарри часто пытался договариваться с полицией, просто приходя в квартал и объявляя: «Я — Гарри Гудини, Король наручников, я играю в театре «Бижу». Я думаю, может, вы захотите увидеть парочку трюков с наручниками? Пожалуйста. Наденьте на меня любую пару наручников. Я покажу вам, как избавляются от них». В маленьких городах Новой Англии, где служители закона работали согласованно и были вежливы, такое иногда сходило. Но только не в Чикаго.

Здесь Гарри начал с того, что попросил директора «Коль и Миддлтон» представить его репортерам. Гудини показал им статьи о себе и хотя очень скромно, но намекнул, что хотел бы выступить в их городе. Газетчики, в свою очередь, отвели его к всемогущему Энди Роану.

Во время первого исполнения трюка Гудини полицейские надели ему наручники, кандалы и посадили в пустую камеру. Никто не видел, как он освободился от наручников и кандалов, никто не проявлял волнения и не удивлялся тому, как это ему удалось, никто не опешил, никому не было до этого дела.

Но Гарри был уже достаточно проницателен, чтобы руководствоваться основным правилом магии: «Никогда не говори публике, что ты собираешься делать». Он просто поболтал с Ровном, принял его приглашение «погостить» в одной из камер и сердечно распрощался.

Несколькими днями позже он опять посетил Роана. Пока Бесс развлекала Большого Энди рассказами о приключениях и странствиях циркачей, Гарри отправился изучать замки дверей в камере.

Из хроники необычайных освобождений:

БАНКОВСКИЙ СЕЙФ

Для меня большое удовольствие оказаться здесь, в Эйстонском дворце-варьете на Кинг-кросс в Лондоне, особенно потому, что контора хорошо известной фирмы — производителя сейфов располагается совсем близко и она бросила мне вызов, предложив выбраться из их самого нового и самого большого сейфа.

Я тщательно осмотрел его. Как же трудно было построить особо крепкие подмостки, чтобы сцена не рухнула под его тяжестью! Я стою перед вами в халате и купальном костюме и чувствую необходимость объяснить, что предстоящее дело — весьма опасно и я могу потерпеть неудачу. Вы сами понимаете, что человек не может дышать, находясь в сейфе.

Я снимаю халат, и, прежде чем залезть в сейф, меня осматривает врач, а кто-то из зрителей должен выступить в роли судьи. Я хотел бы, чтобы врач осмотрел меня потщательней, а «судья» — оглядел сейф изнутри.

И когда все это совершено, я хочу поблагодарить вас обоих, джентльмены, и пожать ваши руки. А когда вы вернетесь на свои места, я войду в сейф и меня закроют несколько представителей зрительного зала, которых я попрошу остаться после этого на сцене. Перед сейфом будет установлена большая ширма, и если вы услышите серию стуков, то вы должны понять, что это значит: я прошу о помощи и хочу, чтобы меня открыли, так как я не уверен, что справлюсь с этой задачей.

В чем секрет?

На самом деле я совершенно уверен, что справлюсь, потому что сами изготовители сейфа попросили меня его осмотреть, и я потратил на это всю предыдущую ночь. Также я тщательно осмотрел все новые пружины, которые были такими тугими, что мне захотелось заменить их своими, собственного изготовления.

Для меня было только одно затруднение. Я согласился выступать одетым в купальный костюм, в котором некуда прятать отмычки, необходимые для улаживания проблем с новой, улучшенной системой замков, что позволило бы мне открыть их изнутри.

Вы помните, что я пожал руку доброму врачу и «судье». Врач был настоящим врачом, но, наверное, понятно, что «судья» был одним из моих помощников, и, пожав ему руку, я получил отмычку. Затем быстро полез внутрь сейфа, чтобы никто ее не увидел.

Я осознавал, что зрители ожидают, что я провожусь с сейфом долго, но я не зря работал в мастерской кузнеца еще мальчиком! Так что когда я выбрался из сейфа всего через четыре минуты, то счел разумным посидеть за ширмой и почитать журнал примерно двадцать минут и только затем выйти из-за ширмы и выслушать аплодисменты зрителей, которые уже находились на грани истерики от волнения.

Сейф был возвращен фирме на следующий день — со старыми пружинами.

…Тому, кто не был знаком с устройством запора (а этого почти никто не знал), замки Энди могли бы показаться внушительными. Однако Гарри знал, что сами по себе они не обеспечивают надежности тюрьмы. Любое узилище надежно настолько, насколько надежен его самый нерадивый надзиратель. Уже не раз бывало, что заключенные отпирали замки отмычками.

Но большой замок старой конструкции, который увидел Гарри, был прост только на первый взгляд. На самом деле бородка ключа от него имела такой хитроумный набор зазубрин и выемок, что не было никакой возможности воспользоваться другим ключом такого же размера. А проволочная отмычка просто не могла «почувствовать» вырезы и открыть замок.

Прежде чем вернуться к Бесс и Роану, Гарри тщательно осмотрел замки камер. Поболтав еще несколько минут, они простились с Роаном и отправились домой. Вечером Гарри принялся за изготовление отмычки.

На другой день они пришли опять. Теперь Гарри нужна была только минута, чтобы сверить свою отмычку с замком. Сработало! Но тут Роан, почуяв недоброе, прогнал Гарри.

Вскоре и газетчики что-то пронюхали. Они узнали, что Гудини предложил полицейским громадного города Чикаго заковать его в цепи и посадить в камеру. А он, если сумеет, осуществит побег. В условиях пари говорилось о регулируемых наручниках и ножных кандалах. Разумеется, у Гарри были ключи, аналогичные тем, которые использовались в Чикаго.

Вероятно, в день пари Большой Энди был настроен лучше обычного. Гудини выглядел взволнованным и озабоченным, когда Энди надевал на его запястья три пары наручников и запирал его в камере. Когда Гудини был заперт, репортеры направились в кабинет Роана отведать освежающих напитков, заказанных Гудини. (Гарри успел уже понять, что угощение очень помогает наладить отношения с газетчиками.)

Скоро, даже очень скоро, Гудини, ликуя, широкими шагами вошел в комнату. Оков на нем не было!

Циничные служители прессы не выказали большого удивления.

«Энди Роан только что рассказал нам, — заявили они Гудини, — что пару дней назад вы крутились в тюрьме. Возможно, у вас полный карман ключей — вы могли снять копии с замочных скважин с помощью ключа, покрытого парафином, или чего-нибудь в этом роде».

Гудини ответил спокойно, но твердо и недвусмысленно: «Ладно, если вы думаете, что я воспользовался каким-нибудь дешевым трюком или сплутовал, разденьте меня догола и обыщите, а потом заприте снова».

Это было новым даже для Чикаго 1898 года! И Гудини говорил, возможно, впервые, как великий артист.

В его речи было услышано нечто большее, чем просто вызов. Само слово «догола» уже способно смутить. Иногда в газетах его даже сокращали, подчеркивая пикантность ситуации.

Бесс скромно покинула комнату, и Гарри полностью разоблачился.

Невозможно сказать, как Гудини поступал в каждом конкретном случае. Видя результат, можно лишь гадать о методах Гудини и полагаться на уже имеющиеся сведения. В данном случае вполне вероятно, что, использовав ключи, чтобы отомкнуть наручники, и отмычку, чтобы открыть дверь камеры, Гудини спрятал эти предметы где-то неподалеку и только потом вошел в кабинет Роана. Благо закутков и уголков, где можно приклеить пару вещиц кусочком воска, в тюрьме хватало.

Как бы то ни было, одежду Гарри поместили в другую камеру и предложили проделать трюк снова. На этот раз он освободился даже быстрее, чем раньше.

Эта попытка прославиться оказалась на удивление удачной. Фотограф заснял Гарри в цепях на фоне запоров. Когда статью напечатали в газете рядом с театральной рекламой, Гудини бросился скупать тираж. Потом они вместе с Бесс вырезали и рассылали заметки театральным импресарио. С трудом выкроив несколько долларов, Гарри дал следующее объявление в одной из нью-йоркских газет (копию его он поместил на обложке своего альбома с газетными вырезками): «Гудини, непревзойденный Король наручников, был абсолютно голым, и его осмотрели три врача. Он освободился от всех наручников, кандалов, смирительных рубашек, «ремней и ящиков».

Тут он малость присочинил, но, по сути дела, был способен тем не менее освободиться от всего перечисленного в объявлении.

В результате этого успеха директор чикагского театра «Хопкинс» позвонил Гарри и предложил ему завидное место на оставшуюся неделю. В театре скончался ведущий актер, и требовалась замена.

Гудини получил возможность выступить в эстрадном представлении, пользующемся шумным успехом. Но накануне Бесс слегла с воспалением легких. Без нее не получится главного трюка, не будет и концовки. Гудини знал, представление будет бледным, но не хотел признаться, что отказывается от номера по такой «земной» причине. Он придумал другой повод. «Я не могу играть по воскресеньям без оплаты, подобающей ведущему актеру», — объявил он директору. Но директор согласился. Гонорар ведущего актера — восемьдесят пять долларов в неделю.

Когда Гарри шепнул Бесс, сколько ему заплатят, та подскочила на кровати. «Дай опомниться, Гарри, за такие деньги я встану, даже если буду при смерти».

Гарри привез ее в театр в дорогом экипаже. Впервые Бесс ехала с таким шиком. Но это было только начало. Чете Гудини предоставили гримерную для ведущих артистов с зеркалом в полный рост. Тут уж Бесс быстро оправилась от болезни. Слава и удача начинали улыбаться им. Да они никогда в жизни не выступали лучше.

Гарри израсходовал все, что они заработали, на рекламу своего успеха в театральных газетах. Но импресарио по-прежнему не обращали на него внимания. Выступление было слишком незначительным по масштабам, почти не было публикаций, и получить шумный успех оно могло лишь случайно. Триумфа не получилось.

В Чикаго стояла холодная зима, озеро замерзло. Гудини вернулись в цирк Коля и Миддлтона, открытый круглый год, где Хедж обеспечил их работой на пару недель. Но после успеха в театре «Хопкинс» Гудини теперь испытывал унижение, выступая здесь.

Обычно он приглашал кого-нибудь из зрителей надеть на него наручники и кандалы. На одном из спектаклей дородный детина вышел с парой регулируемых наручников. Гарри с готовностью протянул незнакомцу руки. Сидя в шкафу, он пытался открыть их своим ключом. Ничего не выходило! Замок не поддавался. Гарри взмок, а публика тем временем мало-помалу расходилась.

Наконец он появился, мокрый и растрепанный. Зал был практически пуст, если не считать мускулистого незнакомца, который оказался сержантом полиции из Эванстона. Тот задумчиво жевал сигарный окурок. «Лучше не рыпайся, парень, — процедил он сквозь зубы. — Это собьет с тебя спесь. Такие наручники вообще еще никто не открыл. Ты проиграл!»

Этот случай не прошел незамеченным. В чикагской «Джорнал» от 13 января 1899 года инцидент был подробно описан. Заголовок гласил: «Нечестная игра. Иллюзионист Гудини заявляет, что сержант Уолдон сыграл с ним злую шутку». В статье говорилось: «Чародей оков, выступающий сейчас в «Карл-стрит Мюзеум», столкнулся с неразрешимой задачей и не смог снять сломанные наручники».

После постигшего его фиаско Гарри впал в полное отчаяние. Он был убежден, что сцена навсегда для него закрыта, что его карьера погублена, что сам он — посмешище Чикаго, а может, и всей страны. Гудини был склонен, как и потом, преувеличивать свою значимость. Он прокрался в театр, чтобы собрать свои вещи, и был обруган директором за опоздание на две минуты.

— Вы полагаете, что я еще работаю здесь?

— Я не увольнял вас, что вы имеете в виду?

— Я… после вчерашнего провала. Я не думал, что вы захотите, чтобы я выступал…

Хедж расхохотался.

— Не думай об этом, дружище. Такое может случиться с каждым. Переживешь это. Мы должны открываться. Мы не можем задерживать выступление. Бьггь может, в дальнейшем ты сам будешь учить этих парней открывать и закрывать их собственные наручники.

Гарри никогда не могло прийти в голову, что кто-нибудь может сломать наручники: сам он испытывал большое уважение к этому предмету, и то, что их можно намеренно испортить, было выше его понимания. Но Гарри никогда не забывал ошибок. Впредь он не позволял застегивать на себе наручники, не убедившись в их исправности.

В наручниках и цепях

Мартин Бек был королем шоу-бизнеса в западных штатах. «Орфей» — огромное зрелищное предприятие — имел целый ряд филиалов в городах на побережье. Кроме того, Бек жил по принципу «Хочешь иметь — плати!». По сравнению с крохоборами, с которыми Бесс и Гарри вынуждены были годами иметь дело, он казался чуть ли не божеством. Кроме этого, Бек являлся генератором идей в шоу-бизнесе.

— Я хочу, чтобы вы ограничили себя двумя трюками — тем, что с наручниками, и заключительным фокусом. — И он обрисовал молодому иллюзионисту технику постановки номера.

В заштатных цирках можно было гнать халтуру напропалую. По в шоу, пользующемся шумным успехом, публика желает видеть все лучшее, и артист обязан вести себя соответственно, заявил Мартин Бек и добавил:

— Я дам вам семьдесят долларов и, если вы им понравитесь, увеличу плату.

Они начинали в Сан-Франциско в первых числах июня. Когда Гудини садились в поезд, у них оставалось пять долларов. Учитывая стоимость еды, Гудини захватили с собой в дорогу корзину с провизией и устроились вдвоем на верхней полке.

На второй день поездки снедь начала портиться. В Албукерке Гарри сошел с поезда размять ноги. Бесс осталась в вагоне, изнемогая от жары.

Поезд стал набирать скорость, и Бесс уже начала тревожиться, когда появился Гарри, неся большой сверток. Он проходил мимо игорного дома, вошел туда с тремя долларами, а вышел с сорока пятью. В свертке было мороженое, которым он принялся угощать пассажиров. В этот день судьба его сделала резкий зигзаг. Теперь ему не придется выступать в дешевых театрах.

Требование Бека оставить карты, шелк, голубей и сосредоточиться на наручниках в заключительном трюке, который по настоянию Бека был назван «Исчезновение», поразило Гудини не меньше, чем предложение семидесяти долларов в неделю. Фокусника без карт, платков и голубей он вовсе не считал фокусником…

Работая с Беком над сокращением своего номера, Гудини решил обезопасить себя от незнакомого инвентаря, поскольку в разных городах участились случаи, когда на артистов добровольцы надевали заклинивающиеся наручники.

В городах на западе США могли существовать наручники, о которых Гарри даже никогда не слышал и для которых у него не имелось подходящих ключей и отмычек. Он должен быть осторожен, должен думать о себе и Бесс: та робела перед шумной публикой.

Гарри нашел один верный способ прикарманивать наручники. Он с обезоруживающей улыбкой спрашивал публику: «Если я освобожусь, смогу ли я сохранить их на память?» Публика обычно соглашалась, и владелец, не желая прослыть сквалыгой, тоже говорил «да». Таким образом Гудини приобрел множество пар стандартных наручников. Иногда ему приходилось, сидя в шкафу, обрабатывать наручники напильником, если заедал замок. Тогда он резким движением мог раскрыть наручники. Это значительно упрощало дело, а в случае каких-нибудь неожиданностей он мог выдать пару наручников за те, которые на него надевали.

Ключи, которыми он пользовался, Гудини прятал в разных местах. Он обнаружил, что ключи, если их немного подпилить, подходят ко многим наручникам и кандалам. Это позволило сократить число ключей и отмычек.

Секрет успеха номера с наручниками заключался в том, что публика подозревала о существовании приспособлений для их отпирания. Трюк с «абсолютно обнаженным артистом» был убедителен, но он годился только для газетчиков. Однако этим трюком не стоило пренебрегать. Играя в театрах, Гарри сбегал из тюрьмы в каждом городе!

Полиции Сан-Франциско Гудини впервые представил сотрудник фирмы Бека. Полицейские надели на него все наручники и кандалы, которые у них имелись, а Гарри еще прибавил к ним пару из своей сумки. Он объяснил, что это для фотографов, для пущей зрелищности. Он быстро постиг основное правило работы артиста: важно не то, что ты делаешь на самом деле, а то, что публика, включая зрителей в театре или репортеров в полицейском участке, думает о тебе.

Например, репортерам совершенно не обязательно было знать, что большинство самых замысловатых наручников принадлежали Гудини. Полицейские, которые надевали их на него, проверяли механизм, открыв и защелкнув его, как им и предписывал Гарри.

Ему пришлось потрудиться, чтобы сдружиться с прессой и полицией. Гудини нашел ключи к сердцам полицейских очень простым способом: он говорил им, что газетчики, в сущности, неплохие парни, но слишком уж большие всезнайки. И предложение оставить их с носом обычно бывало по сердцу блюстителям порядка.

Взяточничество среди полицейских в Америке было распространено не так широко, как в других странах. Многих офицеров мзда могла оскорбить. Другое дело — тюремщики. Во всяком случае, в 1899 году Гарри Гудини обнаружил, что к большинству из них не подступишься, пока не пригласишь на «обед с индейкой» самого надзирателя с женой и не сунешь им вкрадчивым движением пяти долларовую бумажку — «на скромный подарок вашим детишкам». Эти слова обычно сопровождались обворожительной улыбкой и помогали сотворить чудо: Гарри получал возможность рассмотреть ключ камеры, в которую он в скором времени должен был быть заключен под неусыпным наблюдением газетчиков. В одной руке он прятал мягкий ластик — идеальное приспособление для снятия отпечатка с ключа.

В коллекции Сиднея Раднеа в Холионе хранится небольшой темно-красный металлический чемодан, на котором белой краской выведено: «Гудини». А внутри чемодана — чудеса: коллекция самых невероятных отмычек и ключей. Там есть небольшие тиски, которые прикрепляются к ноге и используются для изготовления нового ключа или переделки старого. Есть ключи, ушки которых обернуты ватой, чтобы поворачивать их зубами. Одно устройство снабжено маленьким деревянным зубчатым колесиком, которое вращалось при перекатывании его по замшевому днищу ящика и использовалось для отвинчивания стопоров с наручников английских моделей. Другой типичный инструмент из коллекции Гудини — ключ с двойным секретом, возможно для того, чтобы отпирать двери камеры и дверь коридора одного и того же здания.

Некоторые связки ключей пристегивались безопасными английскими булавками. Другие хранились в небольших кошельках. Лишь немногие были снабжены ярлыками и этикетками — Гудини знал свои ключи на ощупь и по памяти.

Неизбежно возникает вопрос: как Гудини, сидя в ящике, с кандалами на руках и ногах, с парой наручников, всегда находил нужный ключ? И как пользовался им?

Иногда Гарри наверняка прятал ключи под ковром или под драпировкой ящика. Впоследствии, когда он достаточно разбогател, чтобы нанять постоянного надежного помощника, ключи можно было передавать через трубку, которая находилась на задней стенке и, разумеется, была невидима публике.

Гудини быстро понял, что, чем более громоздкими и тяжелыми кажутся цепи и кандалы, тем проще работать с ними на сцене. По мнению зрителей, труднее всего было снять наручники, кандалы и множество цепей с висячими замками, плотно обвивающих фокусника. Очевидная тяжесть, прочность и количество цепей, тусклый отблеск которых зловеще переливался в свете рампы, — все это помогало достигать гораздо большей зрелищности. Зрители недоумевали, как это он освободился? А это было не так уж и трудно. В отличие от кандалов, цепи можно было снять, не открывая замка. Если артист напрягает живот и расправляет плечи перед тем как его обвяжут длинной цепью, а потом расслабляется, то может освободиться при помощи крючков, имеющихся в ящике.

Существовал и другой способ — простой и остроумный. Гарри научился ему у силовых жонглеров. Можно было, хотя и с посторонней помощью, разорвать цепи, напрягая пресс.

Перед началом спектакля край цепи вставлялся в тиски, и надо было расшатать соединения при помощи плоскогубцев. Тогда при чуть большем натяжении металлическое звено лопалось, ибо сталь была «усталой».

Когда Гарри и Бесс приехали в Сан-Франциско с программой, ограниченной номерами с освобождением от наручников, кандалов и цепей, Бесс работала с ним только в основном трюке. С ее одобрения Гарри приступил к созданию нового трудного номера.

Контракт с «Орфеем» прервался осенью 1899 года, и Гудини опять остались без постоянной работы. Гарри был уверен, что после триумфа на Западе восточные театры будут домогаться его услуг. Но там, как выяснилось, никто не нуждался ни в трюках с освобождением, ни в его фокусах. По мнению Гудини, его программа была в диковинку в восточных штатах, где зрелищные заведения имели стойкие традиции, а их директора отличались непроходимой тупостью и не могли оценить ее.

Молодой Самсон

Весна внесла новую надежду в самые отчаявшиеся сердца, даже артистов эстрады. Как заметил в свое время средневековый английский поэт Дж. Чосер, весна — время, когда люди стремятся к паломничеству. Весна 1900 года не стала исключением. Несколько артистов-американцев устремились в страны Старого Света в поисках славы. Говард Торстон, карточный фокусник, плыл в Европу выступать в мюзик-холлах. И Гарри с Бесс, после долгих ночных бесед, тоже решились на этот шаг.

Это было время расцвета популярности европейской индустрии развлечений.

Вначале Бесс мучали сомнения. Но самоуверенность Гарри заразила ее. У мамаши Вайс не было определенного мнения о решении сына: она боялась, что Эрик умрет с голоду на чужбине, но мысль о том, что он может поискать своих родственников в Старом Свете, успокаивала ее. Она приступила к составлению списка дядьев, теток и кузин.

Гудини было тогда 26 лет. Они с Бесс едва наскребли денег, чтобы прожить неделю на корабле и пересечь океан. Единственным их достоянием оставалась надежда — безграничная надежда и уверенность в том, что Гарри Гудини гений, для которого нет никаких преград.

Он очень нуждался в импресарио. У него еще ни разу его не было. Его слишком мелкие номера позволяли не делать такие расходы. Но теперь ему нужен был кто-нибудь, кто занимался бы рекламой — британцы не любили людей, рекламирующих самих себя, особенно американцев.

Судьба свела Гудини с англичанином по имени Гарри Дэй.

Помимо того, что Дэй был очень молод, даже моложе, чем сам Гудини, у него не было предрассудков против американцев. Новичок в мире шоу-бизнеса, он не страдал недостатком воображения, которое так необходимо в рекламном деле. Более того, он восхищался мужественными людьми. В этом нахальном молодом янки, страдающем одышкой, англичанин чувствовал потенциальную знаменитость. Дэй никогда не жалел, что взвалил на себя такой груз: всего через несколько лет они с Гудини стали партнерами в «Кроч-Эмпайр-театре» и других предприятиях.

В начале столетия лондонская «Алхамбра» была меккой для артистов всех жанров. Ее директор, Дандес Слейтер, потакая молодому Гарри Дэю, дал неизвестному американскому артисту неделю испытательного срока.

Трюк с наручниками был не нов для английской публики — «Белый Махатма», Самри Болдуин показывал его еще в 1871 году. Однако внимание Слейтера привлекло то, что Гудини приглашал кого-нибудь из зрителей выйти на сценус собственными наручниками. Слейтер сказал артисту:

— Если вы сумеете улизнуть из Скотланд-Ярда, молодой человек, возможно, я возьму вас на две недели.

— Что ж, идемте туда не откладывая, — ответил Гарри, и Слейтер согласился.

В Скотланд-Ярде комиссар сказал им, что их учреждение просто не может принимать участие в дешевых спектаклях для прессы.

— Если мы наденем на вас наручники, молодой человек, они будут настоящие, и мы не дадим вам никакого ключа!

Гудини нахмурился и, полный решимости, ответил:

— Пожалуйста, надевайте наручники. Три пары или четыре. И кандалы на ноги тоже.

Комиссар Мелвилл достал пару наручников «дарби» из своего стола и направился в коридор.

— Таким образом, — провозгласил он, обводя руки Гудини вокруг столба, — мы поступаем с янки, которые приезжают сюда и напрашиваются на неприятности. — Он с улыбкой повернулся к Слейтеру: — Давайте оставим его на время. Через час вернемся и освободим этого молодого Самсона от столпа филистимлян.

— Если вы возвращаетесь в кабинет, я иду с вами, — сказал Гарри, улыбаясь и подавая Мелвиллу наручники.

Гудини знал по опытам, которые он проделывал еще до того, как пересек океан, что такие замечательно сконструированные наручники, как английские, можно отомкнуть с помощью легкого постукивания особым образом о твердую поверхность. Перед тем как идти в полицию, он прикрепил на бедре под брюками свинцовую ленту, ударяя о которую смог снять наручники этого типа. «Столп филистимлян» представил ему прочную поверхность, которая была идеальна для этой цели, и лента вообще не понадобилась.

Получив поздравления от комиссара Мелвилла, Гудини также получил и двухнедельный контракт в «Алхамбре».

Гарри Дэй, как менеджер Гудини, начал отправлять телеграммы директорам европейских театров и журналистам. Молодой американский «эскапист» (от английского escape — ускользать) мгновенно стал сенсацией Лондона, и новость о «гвозде сезона» с быстротой молнии распространилась среди людей искусства.

Две недели превратились в полгода, а гонорар составлял шестьдесят франков в неделю, что тогда равнялось тремстам долларам. Дэй ангажировал его в центральный театр Дрездена с правом продления контрактов.

Приехав в Германию, Гарри не прогадал. Дома мамаша Вайс говорила на красивом идише, рабби Вайс чудесно владел немецким и заставил детей выучить его. Поэтому когда Гудини вышел из-за кулис перед своей первой аудиторией в Дрездене, он приветствовал зал на хорошем немецком, и публика его приняла. А когда пришел в «Винтергартен», билеты были уже проданы на неделю вперед.

Король оков

В апреле 1902 года Гудини ненадолго съездил в Соединенные Штаты повидать мать. Он пробыл там всего одиннадцать дней, а потом поспешил назад, так как должен был гастролировать с цирком «Порти-Алтофф» по Голландии.

Он медленно и иногда в муках создавал собственные способы рекламы. В Голландии ему пришла в голову необычная идея приковать себя за руку к ветряной мельнице. Но деревянное крыло сломалось, и он упал с высоты пяти метров. Гудини. получил сильное сотрясение мозга, но обошлось без переломов.

Несколько процессов в немецких судах укрепили его в мысли, что печатать следует только апробированную рекламу, поскольку провал на публике может уничтожить кропотливо созданную репутацию человека, для которого не существует преград. В случае победы над очередным противником тот терял совсем немного. Поражение же лишало Гарри всего без остатка.

Затем Гудини понял, что скрыть истину можно, не прибегая ко лжи. Просто надо уметь утаивать часть правды. Для газетных статей это в порядке вещей. Да и никто не требует от артистов судебной присяги. В свой первый приезд в Англию в 1900 году, когда он освободился от наручников, сидя в задрапированном ящике, у Гарри не было «Панча». Вскоре он понял, почему газетный репортер утверждал, что передняя дверца ящика не была неизвестным приспособлением и, значит, фокусник вполне мог воспользоваться услугами ассистента, спрятанного в ящике или проникшего туда через потайную дверь, чтобы освободить артиста.

На цирковых представлениях или в дешевых балаганах не могло возникнуть подозрений по поводу потайных дверей или спрятанных ассистентов, ибо представления разыгрывались на подмостках, зачастую укрепленных просто на деревянных рамах. Гудини никогда бы не подумал, что его мастерство можно объяснить таким образом, и он поспешил предвосхитить догадки подобного рода, используя для снятия наручников специальный шкаф. Это был небольшой задрапированный каркас, но низкий, для того чтобы во время освобождения была видна голова артиста. Теперь он мог утверждать: «Я работаю на виду у публики», что в какой-то степени соответствовало действительности, ведь его голова — но не руки-ноги! — была отлично видна.

Гудини пользовался этим маленьким ящиком все время, пока работал с наручниками. Наручники снимались, а публика тем временем смотрела на лоб фокусника и видела катящиеся по нему капли пота. А Гарри знай себе расправлялся с замками. И в нужный момент появлялся перед занавесом, кланяясь зрителям.

Наконец-то он нашел наилучший способ «продавать» трюк с наручниками. Впоследствии он так и действовал.

Неуязвимый ящик

Во время своей поездки в Германию Гудини разработал устройство, которое помогло ему определить направление своей профессиональной деятельности, — «спасательный ящик». Название это не очень вяжется с театром, но Гудини вложил в устройство все свои знания, которые накопил, работая над номером с наручниками и кандалами. Когда он открывал программу в Берлине, она включала в себя новый трюк. Посылочный ящик, достаточно вместительный, изготовленный в местной мастерской, был на несколько вечеров перенесен в фойе театра. Через неделю, на заключительном вечернем спектакле, Гудини влез в него, а плотники стали прибивать крышку гвоздями, после чего ящик был закрыт занавесями большого шкафа.

Пока оркестр гремел, нагнетая напряжение, затаившая дыхание публика предвкушала чудо. Напряженность достигала высшей точки, и Гарри появлялся из шкафа, а лучи прожектора падали на посылочный ящик, по-прежнему заколоченный и стоявший все в том же положении, в каком его оставили плотники. Такое впечатление создавалось даже у работников сцены, отличавшихся наметанным глазом и специально занимавшихся проверкой чистоты трюка.

Свой первый трюк с ящиком Гудини построил на довольно простой уловке. Заказывая ящик, он дал плотникам грубый набросок его чертежа и оговорил качество дерева, размеры досок и гвоздей. То, что Гудини выставил ящик в фойе за неделю до спектакля, очевидно, было частью игры. И ни у кого никаких подозрений не возникало. Но пока ящик стоял в гримерной перед большим представлением, у Гудини было время вытащить гвозди с одной стороны и заменить их другими, подпиленными, которые на первый взгляд выглядели вполне обычными. Однако, сидя за драпировкой в большом шкафу, Гарри мог резким ударом локтя незаметно вышибить укороченные гвозди. Крышка отскакивала, и артист освобождался. Можно было, хотя это требовало времени, вытянуть короткие гвозди и заменить их обычными длинными. Стук молотка заглушался оркестром, который громко играл «Бега колесниц» — одно из любимых произведений Гудини.

Когда Гарри стали подозревать в подмене гвоздей, он переиначил всю технику работы. Ящик теперь собирали прямо на сцене, сколачивая непомерно длинными гвоздями, а потом Гарри пускал в ход устройство, которое с величайшим успехом применялось при выходе из тюремных камер, правда не эстрадными артистами, а самими заключенными. Приспособление известно под названием «распорка решеток». Оно состояло из куска стальной трубки, крепкого болта с гайкой и гаечного ключа — все это можно было прятать в разных местах и передавать заключенным по отдельности.

Тайны иллюзиониста:

РАСПИЛИВАНИЕ ЖЕНЩИНЫ ПОПОЛАМ

Дамы и господа, два моих помощника принесли несколько деревянных панелей и сейчас разместят эти панели на столе таким образом, что из них сложится пустой деревянный ящик. Вот он, этот ящик, приблизительно пяти футов (полтора метра. — Ред.) в длину, с открытой крышкой.

Моя помощница вступает в этот ящик, и вы можете видеть, что в одном его конце имеется вырез для ее головы. Она кладет голову на края этого выреза. А на другой конец ящика кладет свои ноги — тоже на края уже другого выреза. Она машет вам головой и ногами, и мой второй помощник закрывает крышку ящика.

Третий помощник приносит мне большую пилу. Мы вместе с ним находим центр ящика и вскоре распиливаем его пополам — да, мы распиливаем пополам и женщину тоже!

Вы заметили, что ящик был пустой. На самом деле вы даже видели, как этот ящик создавался, но все равно, на тот случай, если вы думаете, что здесь какое-то надувательство, мои помощники разъединяют половинки ящика.

Вот они — и вы видите пустоту между двумя половинками. Женщина в ящике разрезана пополам, она кивает своим ногам, и они подергиваются в ответ, хотя их единство и было нарушено пилой.

Мои помощники-мужчины теперь сдвигают половинки ящика вместе, и моя помощница вскоре вылезает из него — совершенно невредимой. Кажется, ей ничуть не повредило это приключение.

В чем секрет?

Секрет на самом деле состоит из двух секретов. Невинно выглядящий стол, на который вы смотрите, кажется, имеет самую обычную столешницу, но если вы поглядите на него с более близкого расстояния, то увидите тонкую линию, нарисованную на ней светлой краской. Ваши глаза фокусируются на этой тонкой линии, и поэтому вы не замечаете настоящей толщины остальной части стола, которая на самом деле равна толщине тела девушки, что приводит нас ко второму секрету. В этом столе спрятана вторая девушка, которая, пока на столе сооружался ящик, просунула ноги через нижнюю панель ящика, а когда моя ассистентка вступила в ящик, она положила ноги на края выреза вместо нее. Когда две половинки ящика слегка разъединили, ее ноги продвинулись не слишком намного вперед, просто скользнули чуть-чуть по столешнице. И все это время она вполне могла ими шевелить.

В другой половинке распиленного ящика находилась первая девушка целиком, та самая, которая вступила в него. Сделав это, она подогнула ноги коленями к груди и таким образом вместилась в оставшееся ей место. Так что ее половинку можно было двигать по столу как угодно — на любое расстояние от другой половинки.

Вы были совершенно околдованы зрелищем ее ног, шевелящихся в ответ на помахивание отделенной от них головы, не так ли? Но теперь вы знаете, что они вовсе не были ее ногами!

Когда болт ввинчивали в гайку и она вплотную подходила к головке болта, стержень болта вворачивался в трубку. Все приспособление должно было быть достаточно коротким, чтобы могло легко входить в промежуток между двумя железными прутьями, которые надо было разогнуть. Когда гайка поворачивалась ключом, головка болта вращалась в одном направлении, а гайка — в другом. При этом возникала большая сила.

Подобный же трюк Гудини проделывал и с пианино, которое в этом случае заменяло ящик. Выбираясь из корпуса пианино, куда Гарри сажали в наручниках, кандалах, смирительной рубашке и заколачивали крышку пианино гвоздями прямо на сцене, он был готов выйти наружу еще до того, как добровольные ассистенты из публики успевали вогнать последний гвоздь. Расправившись с цепями и рубашкой, Гарри начинал собирать устройство из стальных клиньев Т-образной формы со специальным вращающимся бруском — распоркой. Поворачивая это устройство, Гудини снимал крышку корпуса независимо от длины гвоздей и крепости дерева. А потом Гарри под грохот оркестра приколачивал крышку обратно, уже не очень заботясь об аккуратности.

Стянутый стальными обручами ящик, судя по записям Гудини, опубликованным Уолтером Гибсоном, не представлял трудностей, связанных с манипуляциями по освобождению из него: «Опоясанный проволокой или стальными обручами, при этом полосы стали наложены на скобы с одной доской-затычкой, которая внешне не отличается от других, хотя она и фальшивая». Стальные обручи, опоясывающие ящик, хорошо скрывали эту фальшивую доску.

Плотники натягивали стальные полоски вокруг ящика, прибивая их очень короткими крюками, которые Гудини мог легко ослабить, потянув за доску с секретом, которая вставлялась загодя, пока ящик находился в распоряжении Гудини перед выступлением. Ящик не должен был попадать в руки плотников, желавших разгадать способ работы артиста после его выступления, и Гудини никогда не предоставлял им такой возможности, пока он сам и его ассистент не заменяли фальшивую панель на первоначальную и не вставляли крюки стандартной длины.

После окончания представления ящик опять водружался в фойе с прикрепленным к нему ярлыком: «Это ящик, из которого всемирно известный актер Гудини, Король наручников, способный освободиться откуда угодно, выходит в Палас-театре».

Когда пошли слухи, что Гудини открывает корпус с помощью секретной рогатины, артист предложил закрыть ящик специально изготовленным кожухом. Теперь внимание зрителей было приковано к кожуху. Ящик же осматривался бегло, проверяющие убеждались, что кожух прочный и плотно прилегает к нему, никому и невдомек было, что в нем могли иметься дверцы и панели с секретом. Зрители напрасно тратили время: никакого секрета в кожухе они не обнаруживали.

В этом трюке, который принес настоящий триумф Гудини, потайная доска ящика крепилась короткими ложными болтами снаружи и длинными винтами внутри. Разместившись в ящике, Гудини принимался орудовать отверткой, выискивая с помощью фонарика длинные болты. Кожух был обмотан шнуром, на него водружен шкаф. Гудини выставлял фальшивую доску и начинал развязывать шнур изнутри. Временами для публики, ожидавшей результата трюка, это бывало утомительно, но в зале играл оркестр, и, пока Гудини находился в ящике, зрители слушали концерт. После того как Гарри, быстро переставив короткие ложные болты внутрь, водворял панель на место и проворно прикручивал ее длинными болтами снаружи, а затем завязывал шнуры чехла так же, как они прежде были завязаны членами комиссии, ему оставалось лишь картинно появиться перед рукоплещущей публикой.

Везде, где выступал Гудини, он неизменно начинал с побега из местной кутузки или тюрьмы, если власти выказывали готовность к сотрудничеству с ним. Гарри не мелочился, он всегда просил посадить его в ту камеру, где до него содержался особо опасный преступник, известный своими побегами из тюрем.

Свидетельства, подписанные офицером, тюремщиком, констеблем или другим представителем власти, всегда были частью ритуала успешного освобождения Гудини из тюрьмы. Такие официальные документы не раз вызывали бурю удивления, когда помощник артиста раздавал на улице рекламные листки со свидетельствами их полицейского участка, откуда Гудини вышел несколько минут назад. Рекламные листки печатались заранее, и Гарри получал подлинное удовольствие, лично вручая их публике, перед тем как войти в тюрьму, где его ждали чиновники и репортеры.

Между тем Гарри Дэй организовал Гудини выступления в России, и в мае 1903 года мужественный американец отправился на землю «икон, водки и кнута».

В отличие от Германии, чьи замки считались лучшими в мире, русские замки от сундуков или тюремных камер были сработаны довольно топорно. Гудини должен был эффектно преподнести себя. В качестве ударного трюка он выбрал страшный вагон, в котором кандальников везли в Сибирь. Это была передвижная стальная камера, взгроможденная на колеса и влачимая лошадьми.

Такой вагон был изобретен, чтобы предотвратить побеги политических заключенных во время их долгого трехнедельного путешествия в Сибирь. Он был изготовлен из листовой стали, двери находились сзади. Дверной замок был снаружи. Для вентиляции — одно оконце, пересеченное четырьмя стальными прутьями, окно находилось не менее чем в метре от замка, который, по мнению Гудини, был сделан так, что ключ, которым его заперли в Москве, не мог его открыть. Отпиравший замок ключ хранился на месте назначения вагона. Такие ужасы представлялись на Западе невероятными, и репортеры не раз запугивали Гарри всякими страстями.

В одном мы можем быть твердо уверены, ибо это типично для методов Гудини: производя предварительный осмотр фургона, он сосредоточивал все свое внимание на замке, а тем временем его ассистент Франц Куколь, как бы нечаянно уронив на землю спичечный коробок, получал возможность рассмотреть днище фургона.

Печально известный фургон, куда запирали каторжников, не был снабжен никакими санитарными удобствами. Пол камеры был выстлан листами цинка. И если стены и дверь камеры были обиты прочной сталью, то настил был сравнительно податлив. На это Гарри и рассчитывал. Он никогда не рекламировал способы освобождения, в эффективности которых не был уверен. Поэтому начиналась тщательная подготовка.

Чтобы выйти из фургона, Гарри нужны были два инструмента. Очевидно, предполагалось, что Куколь либо передаст их ему после того, как Гудини будет обыскан, либо подложит в определенном месте по дороге к фургону, а тот подберет их с помощью восковых подушечек на подошвах ботинок. Но в последнюю минуту полицейский начальник Лебедев расстроил эти планы. Он учинил дерзкому американцу врачебный осмотр. Эскулапы переворошили волосы, заглянули в нос, рот, уши и даже в задний проход. Пальцы ног и ступни также не остались без внимания.

Однако Куколю удалось незаметно передать инструменты Бесс. И вовремя: врач и охранник тотчас схватили Франца и увели в смежную комнату, где также подвергли дотошному осмотру по приказу начальника.

Когда русские убедились, что у Гудини не спрятано при себе никакого устройства, они крепко связали ему руки и под конвоем отвели его на задний двор тюрьмы, где стоял фургон.

Гарри был водворен внутрь, после чего фургон дважды обмотали цепями с замками, которые располагались спереди. Это была дополнительная трудность, против которой Гудини громогласно возражал, сидя внутри фургона. Лебедев только засмеялся в ответ и пошел в здание.

Спустя полчаса Гарри подозвал тюремщика, стоявшего неподалеку от фургона, и попросил разрешения поговорить с Бесс. Когда часовой доложил, что американец близок к истерике, Лебедев дал разрешение. Страшный Лебедев, оказывается, был трогательно сентиментален. Бесс что-то шепнула Гарри через зарешеченное оконце, потом через прутья решетки поцеловала его долгим поцелуем. Но тут возник Лебедев и оттолкнул ее. Бесс вырвалась и подбежала к окну, чтобы в последний раз поцеловать Гарри. Затем охранники силой увели ее обратно в здание. Бесс плакала навзрыд, но то были слезы облегчения: она сделала свое дело. У нее во рту были спрятаны два инструмента — миниатюрный консервный ключ и стальная часовая пружинка.

Заполучив эти необходимые приспособления, Гарри принялся за работу, взрезая цинковый пол фургона консервным ключом по периметру стен в полуметре от них. Потом в ход пошла пружинка, которой Гарри прошелся вдоль стен по стальному покрытию.

Вырезав достаточно широкий люк, он отогнул цинковый настил и ввел его края в распилы на стене. Затем, сунув инструмент в рот, вылез и пошел по тюремному двору, окутанному сумерками майского вечера. На нем была только роба для заключенных, которой Лебедев снабдил своего добровольного узника.

Когда он вошел в здание, Лебедев выказал удивление, но это не спасло Гарри от обыска.

Газетчиков не было, но Гудини ликовал. В гостиницу он вернулся на дрожках. Он проглотил приспособления во время второго обыска и отрыгнул их после осмотра, когда облачался в костюм. Уроки старого японца и долгие часы упражнений с картофелиной на веревке не про шли даром.

Во всяком случае, именно так Гудини преподнес историю с фургоном репортерам, находясь уже за пределами России.

Осложнения и нетерпеливые толпы

Гудини имел контракт на четыре недели выступлений в зале Московского дворянского собрания. После удачных манипуляций с консервным ключом в тюремном ужасном фургоне его гонорары были удвоены. Посыпались приглашения от многих владельцев увеселительных заведений. В общей сложности он давал представления в разных театрах Москвы четыре месяца. За неделю, в течение которой он выступал перед великим князем Сергеем Александровичем, московским генерал-губернатором, его гонорары составили 350 фунтов, или 1750 долларов по курсу 1903 года, и это при том, что хорошая комната в театральной гостинице стоила в сутки всего доллар, а обед с вином в ресторане тянул на 15 центов.

Покинув Москву, Гарри три недели выступал на Нижегородской ярмарке, о которой многие торговые люди на Западе отзывались как о величайшей и богатейшей в мире.

В сентябре 1903 года Бесс, Гарри и Куколь поспешили в Голландию, в цирк «Карр». В Дродрехте Гудини разыграл свой трюк с освобождением из тюрьмы, одной из самых старинных в этой стране. Владелец цирка пытался заключить с ним контракт на поездку в Италию, но у Гарри был уже подписан выгодный контракт в Германии, затем — на полгода в Англии. В Лондоне Гарри бросили вызов, из-за которого он чуть было не попал в беду. На этот раз дело не ограничилось простой демонстрацией мастерства.

Указанный эпизод был описан в газете «Дэйли иллюстрейтед миррор» за 18 марта 1904 года. Вот текст этой статьи: «Всего за час и десять минут Гудини снял наручники, предоставленные редакцией «Миррор». Вчера днем на большом ипподроме не было ни одного свободного места. Гарри Гудини, Король наручников, вышел на арену и был встречен овацией, достойной царственной особы.

Уже несколько дней всему Лондону известно, что вечером в прошлую субботу на арену вышел сотрудник «Миррор» и в ответ на вызов Гудини надел на него наручники. Ответ на вызов американского «патриарха тайны» получился достойный.

Поездивший по стране журналист однажды встретил в Бирмингеме кузнеца, конструировавшего замок в течение пяти лет, который, по его утверждению, не мог открыть ни один смертный. Сразу поняв, что это не пустые слова, журналист купил наручники с таким замком и привез их в Лондон.

Виднейшие лондонские механики пришли в восторг и единодушно признали, что за всю жизнь не встречали лучшего устройства.

В итоге издатели «Миррор» решили устроить мистеру Гудини серьезную проверку при помощи этих наручников. Как подобает настоящему спортсмену, мистер Гудини принял наш вызов, хотя, по его собственному признанию, ему не понравился вид замка.

Поединок состоялся в три часа дня. Четыре тысячи зрителей с трудом сдерживали нетерпение, пока на сцене шли шесть номеров, предшествующих выходу иллюзиониста.

Возле ступеней, ведущих на арену, тихо и незаметно стоял сотрудник «Миррор». Когда его соперник вышел в центр, он присоединил свои рукоплескания к самой громкой овации, какая когда-либо устраивалась смертному.

— Я готов, — сказал Гудини, обращаясь к публике, — позволить сотруднику «Миррор», если он здесь присутствует, надеть на меня наручники.

Дружескими аплодисментами был встречен и журналист, когда он ступил на арену и пожал руку Королю наручников. Затем репортер попросил добровольцев из зрителей принять участие в работе комиссии и проследить, чтобы игра велась честно. Мистер Гудини тоже попросил своих друзей выйти на сцену в качестве секундантов.

Итак, журналист надел наручники на запястья мистера Гудини и защелкнул их. Затем, с заметным усилием, он шесть раз повернул ключ, заперев замок так прочно, как это только было возможно. Мистер Гудини обратился к публике:

— Дамы и господа, сейчас на меня надеты наручники, которые британский механик делал пять лет. Я не знаю, смогу ли снять их или нет, но могу заверить вас, что приложу к этому все усилия.

Под восторженные аплодисменты иллюзионист удалился в будку — хранилище многих его великих секретов. Часы показывали три пятнадцать. Члены комиссии выстроились перед помостом. Перед ними в центре арены стояла небольшая будка, которую Гудини любовно называл «обиталищем духов». Безостановочно вышагивавший взад и вперед представитель «Миррор» с беспокойством поглядывал на драпировки будки.

Если вы никогда никого не вызывали на поединок, то не поймете, какую ответственность чувствовал этот журналист, открыто бросивший перчатку артисту, столь популярному у публики.

«Миррор» доверилась работе британского механика, и если бы Гудини освободился в первые же пять минут, вся эта история с вызовом приобрела бы сходство с обыкновенным фарсом.

Но время шло: пять, десять, пятнадцать, двадцать минут… Оркестр прилежно продолжал играть. На двадцать второй минуте из «обиталища духов» высунулась голова мистера Гудини. Последовал взрыв рукоплесканий.

«Он свободен! Он свободен!» — кричали зрители. Но потом по трибунам пронесся вздох разочарования: стало ясно, артист вышел только затем, чтобы хорошенько рассмотреть замок при ярком электрическом свете.

Когда Гудини опять скрылся за драпировкой, оркестр заиграл вальс. Разочарованные зрители поглядывали на часы, бормоча: «Бедняга!» Они подбадривали Гудини рукоплесканиями, а журналист вновь принялся вышагивать туда-сюда.

На тридцать пятой минуте Гудини показался опять. Его воротничок съехал набок, по лицу стекал пот. Было видно, что ему жарко и вообще не по себе.

— У меня болят колени, — объяснил он зрителям. — Я еще не освободился.

Зал обезумел при виде решимости своего любимца, и это подало идею представителю «Миррор».

Он быстро переговорил с мистером Паркером, директором цирка, который сидел возле конюшен. Тот на минуту задумался, затем кивнул и что-то шепнул своему соседу.

Вскоре появился человек с большой подушкой в руках.

— «Миррор» не ставила целью экзаменовать мистера Гудини пыткой, — заявил представитель газеты. — И если мистер Гудини согласится, я могу с большим удовольствием предложить ему эту подушку.

Король наручников заметно обрадовался. Он даже выставил колени из «обители духов» наружу.

Дамы затрепетали от возбуждения. Несмотря на долгое ожидание, все продолжали сидеть в неослабевающем напряжении еще двадцать минут. Наконец Гудини опять высунулся из будки. По-прежнему в наручниках!

Когда это заметили, тысячи зрителей издали едва ли не стон. Гарри был в плачевном состоянии и пребывал в сильном раздражении, вызванном чрезмерным напряжением сил.

С минуту он оглядывался, потом обернулся к своему сопернику:

— Не снимете ли вы на минуту наручники, — сказал он, — чтобы я мог избавиться от пиджака?

Журналист размышлял несколько минут. Затем он ответил:

— Простите, что вынужден пренебречь вашими удобствами, но я не могу разомкнуть наручники до тех пор, пока вы не признаете себя побежденным.

Причина была очевидна. Мистер Гудини видел наручники закрытыми, но никогда не видел их открытыми. Следовательно, журналист подумал, что в этой просьбе кроется некий подвох.

Очевидно, Гудини не растерялся. Он с трудом извлек из жилетного кармана перочинный нож, зубами открыл его и, перекинув пиджак через голову, принялся без сожалений кромсать его на куски.

Эти его действия всколыхнули аудиторию, которая неистово закричала. Представитель «Миррор» пережил весьма нелегкие пять минут. Многие зрители не поняли причину отказа и громко выражали свое неодобрение.

Однако журналист с непреклонным видом наблюдал, как Гудини в который уже раз возвращается в будку. Время шло, и кто-то заметил, что иллюзионист уже в течение часа пребывает в наручниках. Десять минут волнующего ожидания — и вот публику охватывает восторг и изумление!

Лишь только оркестр кончил играть очередной марш, Гудини с победным кличем выбежал из будки, держа в свободных руках сверкающие наручники.

Поднялись восторженные крики. Мужчины бросали вверх шляпы, жали друг другу руки, женщины махали платочками, члены комиссии бросились вперед, когда какой-то мужчина поднял Гудини на плечи и сделал с ним почетный круг по арене.

Но потрясение было слишком велико, и Король наручников рыдал, словно у него разрывалось сердце.

Однако ему все же удалось совладать с собой и принять поздравления от «Миррор».

Журналист объявил зрителям, что будет отлита серебряная модель этих наручников большей величины, и спросил мистера Гудини, согласен ли он через несколько дней принять их в дар.

Мистер Гудини сказал зрителям, что его много раз вызывали на состязания, но никогда он не чувствовал такого джентльменского соперничества и не участвовал в такой честной игре.

Жена мистера Гудини присутствовала на представлении. Но к тому моменту, когда он принялся резать на себе пиджак, она была настолько изнурена, что ей пришлось покинуть трибуну.

Мистер Гудини заявил, что жена — его талисман.

— Одиннадцать лет назад она принесла мне удачу, — сказал Король наручников, — и с тех пор мне. не раз везло благодаря ей. А до брака я никогда не был так удачлив.

Миссис Гудини — красивая, воспитанная, очаровательная, изящная и умная американка.

Прошлым вечером от мистера Гудини пришла телеграмма следующего содержания:

«Издателям «Миррор»,

Кармелит-стрит, Лондон:

Разрешите мне поблагодарить вас за честное отношение ко мне вашего представителя во время состязания. Должен сказать, что это было одно из самых трудных, но в то же время и важных испытаний, через которые я когда-либо проходил.

Гарри Гудини».

Полный текст отчета об этом знаменитом состязании был дан «Миррор», таким образом, по нему можно изучать жизнь Гудини, какой ее видели газеты тех дней. Но многое можно прочесть и между строк.

Переписка Гудини с лондонским специалистом по магии Уиллом Голдстоном продолжалась около двадцати лет. Король освобождения слал письма своему другу, по крайней мере, раз в неделю. У Голдстона, одного из немногих иллюзионистов, занимавшихся спиритизмом, одно время имелись трения с его американским другом, но он всегда открыто восхищался мастерством Гудини, хотя и отказывался смотреть сквозь пальцы или прощать неприятные черты характера последнего.

В декабре 1929 года, три года спустя после смерти Гудини, Голд стон опубликовал книгу «Сенсационные истории об иллюзионистах», которая включала в себя множество воспоминаний о Гудини. В главе «Остался ли Гудини побежденным?» он описывал вышеприведенную знаменитую историю с «Миррор». По Голдстону, после того как Гарри подложил под колени подушку, он предпринял ловкий ход, разрезав на себе пиджак. По истечении часа он попросил свою жену принести ему стакан воды. Бесс сделала это, поставив стакан возле будки. Гудини зажал стакан запястьями и осушил его. Десять минут спустя он вышел из будки и швырнул на помост наручники. Голдстон пишет, что, по словам одного надежного его знакомого (имени он не назвал), Гарри потерпел поражение. После часа борьбы с наручниками он шепнул Бесс, что побежден и что его карьера погибла, если она не достанет ключ. Анонимные источники сообщают, что Бесс в слезах подошла к журналисту и объяснила ему положение: «Что такое вся эта история для газеты? Рядовая публикация, и только. Скоро ее забудут. А ставка Гарри — вся его профессиональная жизнь». Мольба Бесс тронула добросердечного британца, и он отдал ей ключ, который она положила в стакан с водой и передала мужу, спасая тем самым венец Короля наручников.

Но друзья Гудини утверждали, что Бесс не могла сделать такого. Она была слишком перепугана и сильно нервничала. Однако нельзя забывать, что в начале семейной жизни Бесс часто пускала слезы, чтобы разжалобить владельцев гостиниц и меблирашек, не говоря уж о том, что именно она расположила к Гарри капитана парохода, когда им надо было добраться до Бостона. Из воспоминаний известно, что Бесс была мастерицей патетической мольбы: хрупкое сложение, озабоченное личико, повадки маленькой девочки и длительные тренировки — не это ли был единственный ключ к наручникам «Миррор»? А рыдания Гудини, которого с восторгом несли на руках, были больше похожи на проявление унижения и ярости, чем на выражение каких-либо иных эмоций.

Некоторые фрагменты статьи в «Миррор» подтверждают версию Голдстона: комплименты в конце, где воспевается красота и ум Бесс; телеграмма Гудини, в которой он явно благодарит редакцию за нечто большее, чем просто честная борьба, — все это создает именно впечатление надувательства.

Как бы то ни было, Гудини освободился. И символично, что через несколько лет он описал знаменитый вызов «Миррор» в прекрасно изданной книге «Гарри Гудини: многостороннее дарование и полная приключений жизнь», которая продавалась в театральных киосках.

Обитель тайны

Оейф устроен так, чтобы его не могли открыть снаружи. Но механизм замка должен был доступен для смазывания и починки. Он снабжен небольшой крышкой, обычно круглой, которая держится на двух винтах с внутренней стороны его дверцы. Любой человек, знакомый с сейфами, может за несколько секунд вынуть эту пластину, добраться до замка и изнутри передвинуть рычажки.

В начале 1904 года Гудини решил, что пора изучать сейфы. Об этой стороне его деятельности во многом можно только гадать. Объявление, опубликованное Гудини, гласило, что он может освободиться из «любого банковского сейфа города Лондона». Этот вызов был тотчас же принят фирмой по изготовлению сейфов, которая по случайному совпадению как раз в это время выпустила новую модель, которой очень гордилась и которую желала бы рекламировать. Гудини уточнил, что сейф, этот громадный ящик, должен быть доставлен в театр «Хьюстонский дворец варьете» за день до представления.

Понадобилась бригада рабочих, чтобы внести это страшное чудовище в помещение театра, и бригада плотников для укрепления сцены, чтобы она выдержала тяжесть сейфа. Другие номера в тот день и вечер пришлось исполнять, огибая ящик.

Тайны иллюзиониста:

ПОЛЕТ ВЕНЕРЫ

Дамы и господа, я готовил этот восточный фокус много лет. Это очень полезная часть моей коллекции, так как его можно исполнять где угодно, даже на улице. Для него не нужно никакой сцены или занавеса.

Посмотрите на этих двух арабских джентльменов, которые держат лист стекла, повернувшись лицом в одну сторону. Теперь я представляю вам мою помощницу и, как вы видите, она вытягивается (в своем коротком восточном костюме) на стеклянном листе.

Мы вместе с помощником подносим и натягиваем большой кусок материи перед девушкой и двумя «арабами», и, пожалуйста, заметьте, что, хотя эта материя закрывает девушку, она не доходит до земли. Итак, хотя я и собираюсь сейчас заставить девушку исчезнуть, она не может скрыться сквозь пол, в котором можно предположить тайный люк.

Теперь мы убираем материю. Как я и говорил, девушка исчезла! Все, что вы видите, — это пустой лист стекла! Но куда она пропала? Где она может быть сейчас?

В чем секрет?

Если бы я сказал: «Все, что вы видите, — это пустой лист стекла и два моих помощника», это бы дало вам подсказку. Эти два помощника выглядят как два молчаливых продавца и стоят не шевелясь, будто скалы. У вас на самом деле было не так уж много времени, чтобы их рассматривать, иначе бы вы заметили, что стоящий впереди джентльмен — не что иное, как полый манекен значительно больших размеров, чем девушка, и на то есть причины.

В тот момент, что перед ней натягивается материя, она продвигается чуть вперед по стеклу и, раздвинув складки одежды на спине манекена, проскальзывает внутрь него, а ее весьма короткий восточный костюм только облегчает эту задачу.

Очень медленно два арабских джентльмена покидают сцену. Эта медлительность наверняка кажется зрителям следствием обычной восточной величавости, но на самом деле она тоже необходима — потому что, если бы пришлось идти быстрее, девушка внутри манекена наверняка бы запуталась и все превратилось бы в невероятную кутерьму!

Из своего выступления Гудини выжал все, что мог. Поразвлекавшись освобождением от наручников, он извинился и покинул сцену, а вернулся в купальнике и халате. Он объяснил свои намерения, поблагодарил людей, изготовивших сейф, за столь прекрасную модель, сказал несколько теплых слов об их многолетней работе и упомянул хорошо зарекомендовавшие себя образцы продукции фирмы. Он не забыл обратить внимание зрителей на то обстоятельство, что в сейфе мало воздуха. Значит, он либо освободится за несколько минут, либо умрет от удушья. Представители фирмы находились тут же на сцене, готовые по истечении известного срока открыть дверцу.

Затем Гарри пригласил группу зрителей выйти на сцену, проверить сейф и удостовериться, что игра будет вестись честно. Его обещание выйти из сейфа без всяких ухищрений осталось без должного объяснения. Среди добровольцев, вышедших на сцену, были хорошо известный местный врач и высокий, худощавый, лысый человек в роговых очках, который выглядел ни дать ни взять как преуспевающий лондонский адвокат.

Гарри предложил доктору провести его полное медицинское обследование. Он сказал, что для этой цели подходит сейф, если прикрыть дверцу. Один из членов комиссии также был приглашен присутствовать при осмотре иллюзиониста.

Когда трое мужчин вышли, доктор по просьбе Гудини объявил зрителям, что произвел его полный осмотр и что артист не имеет никакой возможности спрятать что-либо при себе. Представитель от публики подтвердил это.

Гудини поблагодарил доктора и посредника за содействие, торжественно пожал руки всем, включая лысого джентльмена. Гудини выглядел так, словно шел на казнь.

Наконец он ступил внутрь сейфа, помешкал, будто собираясь с духом, и отрывисто произнес: «Итак, господа, можете закрыть дверцу». Когда дверь захлопнулась, перед сейфом поставили скрывшие ее экраны. Зрители стали ждать.

Пятнадцать минут протекли в тишине, потом публика заволновалась. Представители фирмы-изготовителя сообщили, что Гудини условился с ними постучать по стенке сейфа, если он признает себя побежденным и потребует выпустить его. Они не слышали такого сигнала.

Кто-то из зрителей предположил, что Гений освобождения мог потерять сознание. Напряжение нарастало. Несколько женщин так разнервничались, что их пришлось вывести из зала. Мучительная неизвестность продолжалась. Через сорок минут одна истеричная женщина закричала, что директор театра должен остановить представление: Гудини, наверное, уже мертв.

На сорок пятой минуте толпа засвистела, многие кричали, требуя открыть сейф. Когда истерия достигла высшей точки, один из экранов шевельнулся, и навстречу овациям шагнул бледный и измученный Гудини в насквозь мокром купальнике.

На другой день рабочие увезли сейф обратно в выставочный зал фирмы, где его осмотрела бригада механиков. Устройство выглядело нетронутым. Как иллюзионисту удалось выйти наружу, осталось загадкой.

Идея этого трюка возникла у Гудини однажды среди ночи. Он вскочил с кровати, схватил бумагу и карандаш и стал делать заметки, чтобы ничего не забыть.

Решив осуществить номер с освобождением из сейфа, неутомимый американец вступил в переговоры с ведущими лондонскими фирмами по производству несгораемых шкафов. Установив, какая из фирм выпускает лучшие модели сейфов, Гарри обратился к ее директору по сбыту, чтобы выяснить, не слишком ли администрация фирмы дорожит своей репутацией, поскольку некоторые компании избегали подобной легкомысленной рекламы, какую представлял собой контакт с артистом. Эта первая ступень была успешно преодолена.

Дуглас Джилберт в книге «Американская эстрада» упоминает о такой профессиональной черте Гудини: «За время своей карьеры Гудини приобретал или добывал патенты на все замки, выпущенные в Соединенных Штатах, Великобритании, Франции и Германии. Он знал о замках больше, чем большинство слесарей».

Однако Чарлз Кортни, знаменитый нью-йоркский механик, был несколько иного мнения. Он говорил, что Гудини было далеко до специалистов по замкам. И Кортни был прав: существовала масса секретов производства, установки, обслуживания и ремонта замков, которых Гудини не знал и знать не хотел. Замки интересовали его лишь с точки зрения возможности открыть их за максимально короткое время. Однако руководства по эксплуатации сейфов он, несомненно, изучал на редкость дотошно.

Что касается описанного выше случая, то, когда Гудини выяснил секреты предоставленного фирмой несгораемого шкафа, он тотчас объявил, что может выйти из любого сейфа в Лондоне.

После установки сейфа в театре Гудини приступил к работе. Он снял диск с внутренней стороны дверцы и убрал пружины, с которыми нельзя было справиться голыми руками, заменив их более слабыми. После обработки замок сейфа действовал безукоризненно. Гарри был нужен лишь специальный трезубец двухдюймовой длины, чтобы с его помощью свинтить диск и зацепить слабые пружины.

Такое устройство любой иллюзионист легко мог спрятать в руке или где-либо в другом месте на себе, но у Гудини для этого не было шансов. Лысый очкарик судейского обличья, который помогал осматривать сейф, был не кто иной, как упоминавшийся выше приятель Гудини Уилл Голдстон.

Устройство было спрятано под кольцом на пальце Голдстона.

Когда Гудини пожимал всем руки, Голдстон оказался последним. Во время рукопожатия он и передал Гудини необходимое тому устройство.

Для выхода из сейфа Гудини понадобилась одна минута, а все остальное время, пока зрители медленно сходили с ума от напряжения, он сидел на сцене позади экранов, спокойно читая книгу, заблаговременно припрятанную под ковром, и изредка поглядывая на публику сквозь щели в экране. Когда истерия в зале достигла высшей точки, он спрятал книгу, взъерошил волосы и вышел на сцену, симулируя изнурение.

Чтобы добиться сенсации, мало было знать устройство сейфа. Нужна была гениальность Гудини. Если бы его секрет стал известен, появились бы толпы иллюзионистов, вылезающих из сейфов, но кто сегодня может назвать хоть одного?

Весной 1904 года во время пребывания в Лондоне Гудини занемог. Его рубашка пропитывалась потом еще до начала представлений, требовавших достаточно серьезных физических усилий. Как обычно, он не обращал на недомогание никакого внимания, однако Бесс встревожилась. В конце концов ей удалось с помощью директора театра и друзей убедить Гарри, что у него жар, а вызванный врач объявил, что у него пневмония: либо он ляжет в постель, либо попросту умрет.

Гудини с неохотой повиновался. Он, должно быть, был очень слаб, потому что провалялся несколько дней, а едва начав поправляться, тут же уехал домой, в Америку, он хотел быть рядом со своей матушкой.

Гарри и Бесс покинули Англию в первых числах апреля. В автобиографических записках Гудини говорится, что он провел все лето 1904 года в Коннектикуте, в своем поместье под Стэмфордом. Возможно, несколько дней пробыл и в самом Стэмфорде.

Первым делом он пригласил к себе директоров эстрадных театров, разложил перед ними газетные вырезки о себе и рассказал им, как он выступал в Великобритании и Германии. Им это было интересно, кое-что они уже знали, так как Гарри посылал им вырезки из газет со статьями, описывающими его триумф за рубежом. Из Европы Гудини также прислал письмо в газету «Нью-Йорк драмэтик миррор», в котором перечислял ведущих европейских артистов и американцев, выступающих за рубежом. По стилю это письмо, опубликованное в газете в виде статьи, представляло собой смесь театрального жаргона и напыщенного «литературного» английского, тем не менее оно было содержательно и не выставляло выступления самого Гудини в каком-то особом свете.

В Америке крупные театры по-прежнему не предлагали Гудини гонораров, сравнимых с теми, какие он получал в Европе. То, что он делал на сцене, для американцев было в диковинку, и никто не мог сказать, пойдет ли в Штатах «европейская новинка». В чиновничьих кабинетах Гудини едва сдерживал себя. Возвращаясь домой, он давал волю своему гневу в присутствии Бесс. Успокоившись, Гарри телеграфировал Гарри Дэю, чтобы тот расторг их контракты, подписанные после его отъезда из Англии, и просил распланировать его выступления на обозримое будущее.

«Итак, тут они знают о Гудини только из дешевых газет! — бушевал он перед притихшей Бесс. — В Лондоне с Гудини носились, как с генералом, который только что выиграл сражение. А здесь его не знают. Я им покажу. Я их проучу. Я еще вернусь сюда. Они еще сами станут упрашивать меня выступить тут. Они еще будут пресмыкаться перед Гудини!»

Гудини привез из Европы большое количество книг и памятных вещей, имеющих отношение к магии. Многие из них он приобрел у известного коллекционера Генри Эванса Эвиньона, который оказался в одной с Гарри гостинице, когда тот поправлялся после воспаления легких.

Гарри не имел времени на разбор всех этих материалов, равно как и места, чтобы хранить их. Кроме того, он хотел, наконец, вытащить мать из похожей на вокзал квартиры на 69-й улице. Гарри решил обе эти проблемы, купив четырехэтажный дом из двадцати шести комнат. Это был дом № 278 по Западной 113-й улице на Манхэттене. Там он разместил свою коллекцию книг по магии, театральных афиш, старых программ, писем, рукописей и старого реквизита. Все это он приобрел во время своих странствий, иногда — у вдов известных иллюзионистов, для которых эти предметы были не более чем пропыленным хламом. В доме на 118-й улице который Гарри всегда называл просто «278», для них хватало места в верхних комнатах.

И еще — в доме была ванна, в которой Гарри тренировался в продолжительности пребывания под водой. Вопреки иным утверждениям, это был не бассейн, а просто большая ванна, в которой Гудини мог вытянуться во весь рост и полностью погрузиться под воду. То, что он тренировался, задерживая дыхание под водой, а вокруг него плавали куски льда, — истинная правда. Он готовился к своему знаменитому прыжку с моста в холодную реку зимой.

В этот приезд в Соединенные Штаты Гудини опять заглянул в город своей юности Эпплтон и посетил друзей детства.

Перед тем как поехать в августе в Англию, Гарри купил место на кладбище Мэкнила на Кипарисовых холмах на Лонг-Айленде, куда перезахоронил останки своего отца и брата, Германа Вайса.

В Великобритании он начал свои выступления в театре Глазго 7 сентября 1904 года, а через два дня бросил вызов одной из фирм, заявив, что освободится из смирительной рубашки, предназначенной для частного сумасшедшего дома. Гудини освобождался в течение пятидесяти минут в присутствии сочувствующих ему и переживающих за него шотландцев. Посещаемость театра побила все рекорды за одну неделю, сбор составил тысячу четыреста фунтов стерлингов.

Соперничавший с Гарри другой мастер по высвобождению из замкнутого пространства бросил, в свою очередь, вызов Гудини, объявив, что выберется из гроба без предварительной подготовки. Гроб принадлежал ему, но подвергся лишь беглому осмотру, перед тем как артист лег в него.

Гудини, сочтя себя оскорбленным самонадеянностью соперника, заявил, что разоблачит этого мошенника. 30 сентября, в переполненном зрителями зале, Гарри показал этот гроб и те средства, которые использовались, чтобы провести публику. Оказалось, что гроб соперника за день до выступления переносился в фойе театра, где длинные гвозди, держащие стенку гроба, заменили короткими. Гудини показал, как это делалось, а затем забрался в гроб и выбил стенку головой, после того как гроб был плотно закрыт крышкой.

Но это была только разминка. Показав во всех подробностях ухищрения мошенника, который заменял длинные гвозди короткими (испытанный прием самого Гудини), Гарри пригласил комиссию осмотреть гроб, детали которого были сколочены длинными гвоздями. Достав отвертку, он предложил зрителям вытащить любые гвозди по собственному выбору, даже из днища. Все выдернутые гвозди были признаны стандартными.

Затем Гудини крепко заколотил гвозди на место, лег в гроб, а крышку не только закрыли, но и прибили гвоздями в нескольких местах, указанных комиссией. Когда Гарри заточили, он крикнул изнутри, чтобы члены комиссии опломбировали головки гвоздей по своему выбору. Кто-то наклеил почтовые марки со своими инициалами на гвозди, другие прилепили марки на стыках крышки и боковых стенок гроба.

Затем гроб закрыли занавесом. Через несколько минут появился Гудини. Гроб, когда его показали публике, выглядел так же, как и тогда, когда Гарри находился в нем.

Читая о фокусниках прошлых времен, мы часто сознаем, что нам не хватает знаний о тонкостях того или иного трюка. Однако в описанном случае с Гудини нам известно, казалось бы, все.

Как же Гудини вылез из гроба?

Некоторые разоблачители трюков имеют привычку развенчивать их, называя «детскими игрушками». Однако на самом деле эти «детские игрушки» не так уж просты. И хотя трюк Гудини действительно оказался чертовски простым, ребячества в нем не было ни на йоту.

Каждый гвоздь в днище можно было вытащить и измерить, и тем не менее выход из гроба осуществлялся именно через днище. Каждый второй гвоздь просто не входил в боковую стенку, а шел вдоль нее. Можно было сколько угодно помечать шляпки гвоздей. Лежа в гробу за занавесом, Гарри перевернулся ничком, уперся коленями в днище и оторвал его от всего остального гроба, приложив для этого значительные усилия. Оказавшись на свободе, он совместил гвозди с отверстиями, попрыгал на крышке гроба, и все стало на место.

Проделав этот трюк, он побил своего соперника его же оружием и посрамил его. Авторитет Гудини в Великобритании был столь велик, что он стал требовать за выступления процент от сбора. С помощью Гарри Дэя он получил за неделю две тысячи пятьдесят долларов. А в 1904 году там еще не было налогов на зрелища!

В январе 1905 года из Америки пришла телеграмма, в которой Королю освобождения предлагалось шесть недель поработать в ведущих театрах Штатов за пять тысяч долларов. Ликуя, он тотчас же ответил согласием.

Великие времена

К 1905 году американская эстрада вступила в свой золотой век. Гениальный Тони Пастор стал первым, кто очистил варьете от непристойностей, запретил зрителям курить и пресекал хулиганство в зале. Американская публика реагировала на это положительно: теперь в театр эстрады можно было ходить целыми семьями. Дамы могли приходить, не рискуя быть оскорбленными.

Вернувшись в Соединенные Штаты после триумфального европейского сезона 1905 года, Гарри и Бесс с головой окунулись в водоворот американской жизни. Гудини начал свои выступления в Нью-Йорке 2 октября 1905 года в театре «Колониал» у Перси Уильямса, что на углу Бродвея и 63-й улицы. Ему отвели роль «гвоздя программы». В некотором смысле Бродвей был тогда самым жутким местом в городе. Среди публики нередко попадались хулиганы, которые освистывали артистов или вспарывали кресла в зале. Дневные представления в «Колониале» были сущим кошмаром даже для тех, кто умел ладить с публикой.

В тот октябрьский понедельник, когда огни в театре были тусклы, а на световой рекламе по обеим сторонам сцены выделялось единственное слово — «Гудини», толпа пребывала в напряжении. В течение многих лет они слышали легенды об этом фокуснике, и вот наконец он здесь.

Оркестр грянул марш «Кайзер Фридрих», вспыхнули огни рампы, занавес поднялся. Король освобождения вышел к публике, вздернув подбородок и смело глядя в зал своими серо-голубыми глазами. Осанкой, напряженностью тела, всем своим каким-то зловещим обликом он напоминал атакующего буйвола. Если кому и было суждено удержать в узде бродвейских головорезов в театре «Колониал», так это именно ему.

Музыка смолкла. С едва заметной улыбкой Гудини поднял голову еще выше и заговорил резким пронзительным голосом, достигавшим галерки: «Добрый вечер, дамы и господа. Прежде чем познакомить вас с моими последними достижениями в магии, я хотел бы показать вам, чего можно добиться путем постоянных тренировок. Освобождение из смирительной рубашки представляется вам совершенно невозможным. Я просил бы ассистентов затянуть ее на мне так крепко, как только возможно. Для начала я хочу сказать, что в моей работе нет ничего сверхъестественного. Все, что я делаю, — лишь ловкость моих рук и моего тела. Я приглашаю на сцену комиссию из зрителей, чтобы вы могли удостовериться в моей честности. Приглашаю и тех, кто принес с собой наручники, кандалы или другие приспособления, чтобы проверить мои возможности».

Воздействие его личности на зал было, казалось, сродни натянутой тетиве арбалета. Публика напряженно притихла. Гарри, сняв пиджак, остался в серой безрукавке и полосатых брюках своей обычной одежде для дневных спектаклей. Облаченные в ливреи ассистенты принялись натягивать на него смирительную рубашку. Это были верный Куколь и маленький подвижный лондонец по имени Джим Викери. Кое-кто из вышедших на сцену зрителей был в дружбе с Королем освобождения. Им надлежало сделать все, чтобы какой-нибудь «чересчур глазастый» зритель не испортил представление.

Длинные волосы Гудини развевались, он метался то в одну сторону, то в другую, раскачивался, сгибался пополам, упираясь локтями в колени, чтобы ослабить рубашку и, подняв руки над головой, дотянуться до пряжки зубами. Публика сидела молча, потрясенная. Когда Гарри сорвал с себя смирительную рубашку и швырнул ее за кулисы, зал взорвался восторженными рукоплесканиями.

Пока Гудини бился с рубашкой, на сцене собрались люди с наручниками. Куколь, стоял возле лестницы, очевидно, помогая джентльменам подняться. На самом деле он внимательно приглядывался к ним. Большинство из них были спокойные, благовоспитанные с виду мужчины, которых выбирали из толпы перед представлением. Один из людей Гудини спокойно подошел к ним перед спектаклем и предложил каждому подняться с наручниками на сцену. Если выходил кто-либо другой, человек, которого не ждали, Гарри немедленно получал предупреждение.

«Эксперты» сидели на стульях слева и справа от центра сцены. Первых четверых или пятерых наняли; они должны были надеть на Гудини его собственные наручники или кандалы. С пятью парами наручников Гарри были не страшны оковы любого вида, надетые человеком со стороны, — будь то наручники с секретом, старинной конструкции или приготовленные специально. Когда свободны предплечья, достаточно напрячь мышцы, чтобы наручники нельзя было застегнуть достаточно туго, и Гарри мог попросту стряхнуть их, освободившись сначала от «своих». Если незнакомые наручники немного повредят кожу и выступит кровь — тем лучше.

Иногда какой-нибудь изобретатель или механик делал специальную пару наручников с секретом, и, когда такая пара выносилась на сцену, Гудини освобождался от нее по собственной методе. Первым делом он с обаятельнейшей улыбкой хвалил изобретателя, а потом обращался к залу со словами: «Дамы и господа, вот пара наручников, подобных которым я никогда прежде не видел. Их изобрел вот этот господин. Я попытаюсь освободиться от этих наручников, которые, между прочим, устроены хитроумнее всех, какие я когда-либо видел. Это будет вечером в четверг, сейчас же я приглашаю вас понаблюдать за моей борьбой с наручниками».

Это было не только надежное средство заставить многих зрителей прийти на представление вторично, но и способ хорошенько изучить наручники, подготовиться к любым сложностям. Надо сказать, что в Соединенных Штатах, в отличие от Англии и Германии, изобретателей наручников было немного.

У какого-нибудь недоброжелателя из публики было множество возможностей насолить Королю наручников. Но Гудини знал все подвохи. Обычно замки наручников забивались дробью или заполнялись водой. Тогда они ржавели, и их уже невозможно было открыть. Но Гудини предусмотрительно требовал, чтобы наручники всегда были в хорошем состоянии.

Иногда надо было принимать дополнительные меры предосторожности.

Когда какой-нибудь незнакомец выходил на сцену и громко заявлял, что Гудини пользуется обманными трюками, его ждала стандартная процедура. Один из ассистентов зазывал скептика за кулисы, там его обступали другие и вежливо, но настойчиво предлагали покинуть театр через служебный выход. Если зритель упирался, его тихонечко «успокаивали» и оставляли лежать в какой-нибудь темной аллее.

Тюремные камеры и ледяная вода

«Федеральная тюрьма США, Вашингтон, 6 января 1906 года. Настоящим удостоверяется, что господин Гарри Гудини был раздет донага, осмотрен и помещен в камеру 2 в южном крыле. В ней в свое время содержался убийца президента Гарфилда[1].

Примерно за две минуты господин Гудини сумел совершить побег из этой камеры и войти в ту камеру, где была заперта его одежда. Затем он освободил из камер всех заключенных с первого этажа. На все это, включая одевание, господину Гудини понадобилась 21 минута».

Во всех городах, где Гарри выходил из тюрьмы, он брал такие справки. «Вашингтон пост» от 7 января 1906 года подробно рассказала об этом трюке и предложила собственную версию событий. Газета писала:

«Все эти камеры выложены кирпичом, их двери утоплены на девяносто сантиметров в стену. В закрытом состоянии на стене со стороны коридора появляется рычаг, который при повороте вправо освобождает стальной засов, а тот приводит в определенное состояние пружину замка. Остается только открыть замки ключом, сделав не менее пяти оборотов. Все двери в коридоре открываются одним ключом».

В коллекции Сиднея Раднера имеется несколько небольших стальных рычажков, собрав которые можно получить один большой. Эти сборные части соединяются между собой в различных сочетаниях.

Должно быть, эти приспособления были спрятаны либо в самой камере, либо вне ее, но в пределах досягаемости. Когда рычаг был собран, открыть замки не составляло труда.

Завоевав, наконец, славу и успех на родине, Гарри был вынужден работать больше и упорнее, чем когда-либо, чтобы удержаться на вершине. Он изобрел новый номер, подобного которому еще никто не исполнял, — такое было под силу только великому артисту.

Весь 1906 год Гарри «выходил из тюрем». Когда этот номер наскучил публике, тогда-то Гудини и придумал нечто новое. Последующие двадцать лет этот трюк был в центре его работы на сцене. Когда казалось, что Гарри уже достиг предела возможного, он неожиданно превзошел самого себя.

«Выходы из тюрем» со временем превратились в рутину. Тут Гарри был как рыба в воде. Обычно он с. группой сопровождения прибывал в город в субботу. Понедельник был трудным днем. Репетиция в театре, затем визит в тюрьму для организации номера. После согласования с начальством надо было отпечатать рекламные листки с описанием успешного побега. Сам трюк обычно исполнялся утром в понедельник или во вторник.

Следует помнить, что Гудини всегда создавал впечатление, будто действует сам, без малейшей помощи. Но это была неправда. Кто-нибудь должен был хотя бы осмотреть замок от двери камеры и получить представление о ключе. На основе результатов осмотра Гарри решал, какой инструмент ему понадобится. Затем, в зависимости от планировки тюрьмы, он придумывал, куда спрятать отмычки или ключи.

Со временем этот осмотр стал производить доверенный помощник Гудини Джим Коллинз. Иногда оказывалось достаточно куска проволоки, ее можно было засунуть в щель или положить у стены снаружи, в доступном месте. Иногда ключи и отмычки просто подбрасывались ассистентом на пол в коридоре, и Гарри подбирал их при помощи воска. В более современных тюрьмах, где камеры имели туалет, в бачках унитаза иногда плавали безобидные кусочки пробки. Часто они были совсем неприметны, но в них-то и втыкались ключи и отмычки. Один из самых гениальных способов Гарри изобрел во время своего первого турне по тюрьмам Европы. Он заметил, что тюремные врачи, которые осматривали его, всегда были одеты в черные сюртуки из тонкого сукна. Гарри сшил себе миниатюрную сумочку из такого же материала. Он клал в нее инструменты и незаметно прикреплял ее на спину доктору перед осмотром, а потом снимал, дружески хлопая врача по спине.

Эстрадные программы Гудини шли столь успешно, что он осмелился воплотить свою давнишнюю мечту — создать собственное шоу, целиком посвященное фокусам и освобождениям. Он начал работать над ним ранней весной 1906 года, но тогда у него ничего не вышло — сделать шоу оказалось намного труднее, чем думал Гарри. В конце концов он бросил эту затею, вернувшись к ней вновь лишь спустя двадцать лет.

В том же году вышла в свет первая книга Гудини «Как правильно творить зло». Это был памфлет на девяноста четырех страницах, разоблачавший приемы фальшивомонетчиков, контрабандистов и карманников.

Памфлет был выгодно продан. Прибыль составила десять тысяч долларов. В сентябре 1906 года Гудини выпустил первый номер журнала «Чародей», который выходил до августа 1908 года. Работая за рубежом, Гудини был вынужден приостановить его выпуск. В этом ежемесячном журнале на тридцати двух страницах регулярно высмеивались два главных врага Гарри — доктор Уилсон и Орас Голдин, иллюзионист, который некогда посмеялся над молодым Гарри в цирке Коля и Миддлтона.

Хардин, который выступал в Англии с собственным номером, вел колонку эстрадных новостей, наподобие той, которую сам Гарри сочинял для «Драмэтик миррор». Джек Хейман, друг детства Гарри и некогда его партнер, а теперь выступавший в мюзик-холле и эстрадных театрах, тоже часто сотрудничал в журнале.

В 1906 году на специальном представлении магов, дававшемся для общественной организации, членом которой состоял Гарри, он взял у зрителей три носовых платка, которые, исчезнут, должны были появиться в любой точке Нью-Йорка по выбору зрителей. Каждый из зрителей назвал такую точку и записал на отдельной карточке ее название. Из стопки карточек достали одну. На ней было написано: «Верхняя ступенька пьедестала Статуи Свободы». Группа зрителей тотчас отправилась в гавань Нью-Йорка, на остров Бедлоу. Проехав туда сначала поездом, а потом паромом, зрители обнаружили на пьедестале запаянную жестянку. Привезя ее в зал и вскрыв, они увидели, что там и впрямь находятся исчезнувшие платки.

Трюк был великолепен и произвел сенсацию. Среди зрителей были влиятельные люди. Успех зависел от согласованности действий и изнурительной подготовки. Во время представления платки передавались Францу Куколю, который сломя голову мчался на извозчике к Статуе Свободы, подобрав по дороге жестянщика, который на ходу запаивал банку. Комиссия прибывала туда несколькими минутами позже и обнаруживала коробочку с платками. Премудрость заключалась в выборе места, и здесь Гудини прибегал к помощи хорошо известного принципа магии. Скажем лишь, что он прекрасно знал, где именно будет находиться «выбранное наугад место».

Однако подобный трюк более чем за полвека до Гудини прекрасно исполнил еще Яан Эжен Робер-Гудин, выступая перед королем Луи-Филиппом в Сен-Клу. Робер-Гудин предложил королю на выбор три места: ваза у камина, Дом Инвалидов, где стоял саркофаг Наполеона, или комель апельсинового дерева в оранжерее. Отец современной магии прибегал к психологии. Он предвидел, что Луи-Филипп, обдумав все три варианта, остановится на оранжерее. Ведь ваза слишком проста, а гробница — слишком далеко.

Когда лакей принес лопату, собравшиеся направились в оранжерею и там между корнями апельсинового дерева действительно нашли ржавую коробку. Когда ее открыли, внутри оказались платки и грязный пергамент, на котором поблекшими чернилами было написано следующее: «Сегодня, 6 июня 1786 года, эта металлическая коробка, содержащая шесть носовых платков, была закопана между корней апельсинового дерева мною, Бальзамо, графом Калиостро, в ходе показа магического действа. Она будет извлечена в этот же день шестьдесят лет спустя в присутствии Луи-Филиппа Орлеанского и его семейства». Поистине это было чудо. Робер-Гудин положил платки и в вазу, и в усыпальницу великого человека, но он знал своего господина, и Луи-Филипп, этот хитрый монарх, отреагировал так, как и ожидалось. Трюк был проделан искусно, но особенно увеличивал эффект «старый» пергамент с письмом Калиостро. Именно такие штрихи, поразительное перенесение старого таинства в настоящее делали Робер-Гудина великим. Гарри был лишен поэтического воображения, но он и не нуждался в такой утонченности. К чему поэзия, если всю жизнь работаешь со смирительными рубашками и упаковочными ящиками?

Осенью 1906 года Гудини выступал в Детройте, штат Мичиган, где в середине зимы он намеревался прыгнуть в воду с моста.

Для этого он тренировался у себя дома в большой ванне, наполненной кусками льда. Привычным к комфорту горожанам это казалось столь ужасным, что газеты, сообщая о намерениях Гудини, печатали заголовки самым крупным шрифтом.

В последующие годы история этого знаменитого прыжка обросла новыми подробностями. Гудини сам не раз пересказывал ее журналистам. Без сокращений она впервые появилась в «Биографии «Келлока». Обычно ее рассказывали так:

«Гудини на две недели приехал в Детройт и, желая преподнести публике бесплатное захватывающее представление, сказал директору театра, что он планирует прыгнуть с моста в наручниках, несмотря на неподходящее время года. Когда ему сказали, что река Детройт замерзла, он небрежно ответил: «Ну и что из этого? Можно попросить кого-нибудь сделать прорубь. Для Гудини этого вполне достаточно».

Прорубь была сделана, и Гудини прыгнул — в наручниках, цепях и кандалах — в реку с сильным течением. Это было 2 декабря 1906 года. Тысячи людей наблюдали с моста Бель-Айл и с берега реки, дрожа от холода и от мысли о том, что в воде находится человек. Одна минута, две, три… Герой не выныривал. Через четыре минуты полиция сочла, что беспощадная стихия все-таки достала артиста. Через пять минут полузамерзшие журналисты поспешили в свои издательства с вестью о гибели Гудини. В этот миг один из помощников артиста бросил в прорубь веревку и приготовился нырять в поисках иллюзиониста. Но по прошествии восьми минут из воды вдруг показалась рука, а затем и голова Гудини. Он фыркал и отдувался. Ему помогли вылезти и завернули в одеяла. Впоследствии он рассказывал своим друзьям из прессы, что его понесло вниз по течению, а когда он освободился от наручников и кандалов, то обнаружил над собой лед. Проявив огромное мужество, Гарри сумел дышать тем воздухом, который оставался между льдом и водой. Наконец он заметил веревку и, подплыв к ней, выбрался на поверхность. Другим газетчикам он рассказывал, что дышал с помощью трубочки, спрятанной в купальном костюме специально для этой цели.

Рассказ звучит правдоподобно. Журналисты верят в него, как, впрочем, и весь мир. Прыжок с моста стал самым знаменитым трюком Гудини на открытом воздухе.

Однако со временем появились сомнения. Мог ли Гарри действительно находиться в ледяной воде восемь минут? Вообще-то такое было возможно: случалось, что люди оставались в живых, проваливаясь в прорубь и дыша воздухом, находящимся между льдом и водой. Однако подобное безрассудство было не в духе Гудини. Вряд ли он стал бы без предосторожностей прыгать в быструю реку.

Много позднее Роберт Ланд из Детройта, неплохой фокусник и летописец магии, нашел в библиотеке Энн-Арбор микрофильм, который затем был воспроизведен в газете «Детройт ньюс»: «Король наручников, скованный цепями, прыгает с моста. Гудини совершает незабываемый подвиг и остается жив. Обвязанный веревкой длиной 40 метров, с двумя парами наручников последней модели на запястьях, Гудини, исполненный уверенности в своих силах, прыгнул с моста Бель-Айл в 13 часов, освободился от наручников под водой, затем подплыл к спасательной шлюпке. Положил туда расстегнутые наручники и забрался на борт».

Другими словами, река не была замерзшей, Гудини обвязался веревкой, и его подобрала лодка. Что касается спасения из-подо льда, то, как сказал бы Том Сойер, «он просто не стал говорить, что не делал этого».

Вызов профессионала

Когда Гудини перешел от трюков с упаковочными коробками и металлическими сейфами к освобождениям от приспособлений, выпускаемых для психоневрологических клиник, он время от времени стал получать приглашения от работников этих учреждений, такие, как, например, вот это: «Оксфорд, Управляющему (театра. — Ред.) мистеру Блит-Платту, мистеру Гудини. Дорогой сэр, узнав, что Стюарт Мартин из лондонского приюта Бедлам не может снабдить Вас никакими смирительными приспособлениями, хотели бы сообщить Вам, что мы, нижеподписавшиеся, опытные работники клиник для душевнобольных, можем участвовать в номере, привязав Вас к койке сумасшедшего. Это обычный метод усмирения больных, склонных к буйству или самоубийству. Если Вы попытаетесь освободиться на глазах у зрителей, мы приедем в Оксфорд в среду вечером и подвергнем Вас испытанию. Уильям Маршал (брат милосердия с десятилетним стажем, Джон Дю Кия (брат милосердия, 4 года стажа в Лондоне и 9 лет в Северной Дакоте), Альберт Дайэдемс, Европейский госпиталь (3 года стажа в Кейн-Хилл)».

Гудини принял вышеуказанный вызов и осуществил попытку освободиться на глазах у зрителей от смирительных пут вечером в среду 11 ноября 1908 года. Речь, понятно, шла всего лишь о койке для душевнобольных, номере, который Гарри уже питался поставить одиннадцать лет назад в Нью-Йорке. Но теперь вызов бросили профессионалы, и это меняло дело.

Чтобы освободиться из койки, надо было поизвиваться, но зато публика принимала трюк на ура. До конца сезона братья милосердия работали с Гудини как члены его группы. В их обязанности входило профессиональное надевание на Гарри смирительной рубашки, завязывание ремней койки и конечно же пеленание его в мокрые простыни.

В конце января 1909 года Гарри получил длинное и интересное письмо от Айры Эрастоса Давенпорта. Старый артист предлагал Гудини вместе совершить кругосветное турне, во время которого он, Давенпорт, будет выступать с лекциями по спиритизму, а Гудини — выступать со своими номерами, используя специальную кабину и занавес, чтобы публика не могла узнать, как проделываются трюки. Однако осуществлению этого замысла помешала кончина Давенпорта в 1911 году. Еще раньше, в апреле 1909 года, погиб один человек, смерть которого пробудила в душе Гарри смешанные чувства. Он вырезал заметку об этом событии из лондонской «Дейли мейл»: «Ландшут, Бавария. Так называемый Король наручников, назвавшийся Рикардо, который появился здесь в мюзик-холле сегодня утром, спрыгнул в наручниках с моста Люитпольд, чтобы снять наручники под водой. Попытка не удалась, и он утонул».

Летом Гудини снова затосковал по своей матери. Он пригласил ее приехать к нему вместе с матерью Бесс. Миссис Вайс и миссис Ранер прекрасно провели время. Гарри и Бесс то и дело

Встраивали в их честь банкеты. Каждый день Гарри выдавал им по фунту стерлингов на расходы и, разумеется, оплатил им обратный проезд.

Под конец их пребывания в Англии Гарри дал специальное представление в Плимуте, и оно было вполне в его духе. Через Коллинза он устроил вызов работников государственных доков, которые сделали посылочный ящик с гвоздями в два с половиной дюйма длиной. Освободился Гарри за рекордное время.

Возможно, что истерия толпы, дожидавшейся Гудини у выхода из театра, не была уж совсем спонтанной, но, во всяком случае, в гостиницу его несли на руках. На глазах у двух матерей публика устроила Королю освобождения десятиминутную овацию. Не каждому удается предстать перед матерью и тещей в столь выгодном свете!

Но что-то, казалось, омрачало триумф Гудини. Во время визита матерей домашняя собака Гарри, Чарли, заболела, ее отвезли к ветеринару, а затем опять домой — подыхать. Гудини и Бесс, не имевшие детей, были очень привязаны к своей собаке, и смерть «маленького песика Чарли» очень омрачила их лето, лучезарное во всех других отношениях. Этот пес жил у них восемь лет, с той поры, когда они впервые отправились завоевывать Европу.

Уилл Голд стон рассказывал о своей первой встрече с Гудини, которого он знал по печати еще за несколько лет до того, как последний пересек океан. Как-то в 1900 году Голдстон брел по Лайм-стрит в Ливерпуле. Голдстон увидел идущего ему навстречу невысокого человека в поношенном костюме и обтрепанной шляпе. Воротник пальто у мужчины был поднят, чтобы защититься от ветра. Когда они поравнялись, Голдстон увидел, что мужчина несет под пальто маленькую собачку, укрывая ее от холода. Узнав мужчину по фотографиям, Голдстон подошел к нему, извинился и спросил: «Вы не Гарри Гудини?» Потрепанный человек ответил настороженно: «Да. А кто вы?» — «Уилл Голдстон».

Американец просиял, сердечно пожал руку Голдстона и буквально сразу же спросил: «Скажите, Голдстон, где я могу достать пару открытых кожаных ботинок? Они нужны мне для выступлений. Не могу найти обувного магазина, в котором такие продаются».

Голдстон отвел Гарри в ближайший магазин, где тот нашел подходящую пару. Затем Гудини попросил своего английского друга показать дорогу в американский бар, сказав, что ему необходимо сейчас быть там.

Выполнив его просьбу, Голдстон выяснил, по какому делу Гарри должен был зайти в бар. Гудини сказал, что его владелец учредил денежный фонд в пользу вдов иллюзионистов. Гудини вложил в этот фонд около двух фунтов, сам оставшись без гроша. Гонорар, который Гудини получал за свою работу, был очень мал. Но Гарри без колебаний отдавал все деньги, когда речь шла о милосердии. Попрощавшись с Голдстоном, он отправился в театр, неся маленького песика Чарли под пальто.

В 1909 году Голдстон занимался изданием книги Гудини «Секреты наручников». Рассказывая о способах освобождения от смирительной рубашки, Гудини, в частности, резко писал: «В Германии есть странствующий самозванец, который освобождается от смирительной рубашки, из которой вылезет и ребенок. Он сшил ее из мягкого холста, с очень длинными рукавами и коротким подолом, хотя, когда ее надевают на него, создается впечатление, что рубашка натянута плотно. Освобождаясь, он вертится, как настоящий псих, и в конце концов снимает ее».

Между тем этот покрой рубашки с длинными рукавами и коротким подолом на самом деле был находкой, и позже Гудини сам использовал такую рубашку: в ней его подвешивали вверх ногами над запруженной народом улицей.

В этой книге о секретах наручников имеется и любопытный абзац об отмычках. Он начинается так: «Всегда можно найти правильную форму бородки ключа, приложив к нему мягкий воск…» И заканчивается: «Небольшая коллекция отмычек всегда имеется в наличии у любого взломщика». Абзац проиллюстрирован двумя рисунками — ключа с бородкой и отмычки, которые открывают один замок. Интересно, что абзац этот почти дословно повторяет статью о замках в Британской энциклопедии, а оба рисунка — просто копии с энциклопедических иллюстраций.

Все это говорится не для того, чтобы дискредитировать Гудини: он мог переписать текст, скопировать рисунки за несколько лет до создания книги, затем забыть об источнике и перепутать переписанные заметки со своими собственными набросками. В конце концов, Голдстон слово в слово вставил абзац в книгу.

Доход с продажи своих сочинений Гарри часто отдавал различным фондам помощи беднякам в тех городах, где он выступал; он всегда помогал жертвам наводнений или аварий в шахтах. Если во время представления об этом иногда и объявляли, чтобы оживить торговлю книгами, то в прессе о благотворительности Гудини не упоминалось никогда. Его личный кодекс чести предписывал творить добро без шумихи.

Осенью 1909 года Гудини выступал в Олдхэме, где не было синагоги. На годовщину смерти отца Гарри поехал в Манчестер, одолжил шапочку для моления у одного мужчины и заказал поминальную. Он не был благочестивым иудаистом, а просто верным сыном, который знал, что маме будет приятно, когда он напишет ей об этом.

Гудини никогда не обращал ни малейшего внимания на текущие события. Спорт его не привлекал, разве что в тех случаях, когда он полагал перенять и усовершенствовать какое-нибудь упражнение. Его музыкальные привязанности ограничивались мелодиями, которые он мог насвистывать, и теми, под которые шли представления. Читал он запоем, и не только те книги, которые могли привлечь его как профессионала-иллюзиониста.

Бесс давно поняла, что ее Гарри непредсказуем. Она к этому привыкла, но все же немало удивилась, когда в начале 1909 года Гудини стал скупать картины, гравюры, этюды. Похоже, что поначалу его интерес к графическому искусству объяснялся интересом к картинам с магическими сюжетами. Собиратели афиш и реквизита иллюзионистов обычно обделяли эту живопись вниманием. Но когда Гарри принялся покупать картины, стало ясно, что искусство привлекает его само по себе. Он быстро учился всему, и, чтобы стать ценителем, ему не понадобилось много времени. Он начал посещать аукционы и приносить в гостиничные номера приобретенные там полотна. Бесс разделяла хобби своего мужа. Но на одном из аукционов он взвинтил цену и купил старую гравюру какого-то шарлатана, изображавшую кубки и шары. Такая картина не имела большой художественной ценности, и, следовательно, торги не были оживленными. Потом ему понравился пейзаж Ватто, и Гарри потерял голову. Бесс испугалась, как бы это турне по Европе не разорило их. Гарри всегда-сорил деньгами. То благотворительность, то какие-нибудь редкие книги по магии. Бесс откладывала на жизнь ровно столько, сколько было нужно, чтобы не пришлось влезать в долги.

Но вскоре увлечение искусством сошло на нет. Когда Гарри выступал в Гамбурге в ноябре 1909 года, он посетил ипподром и там обратил внимание на приспособление для полета по воздуху, которое заставило его напрочь забыть о картинах. Менее чем через неделю он имел точно такое же и снял помещение, чтобы хранить его.

Его новым хобби стала летающая машина, биплан. Прежде чем Гарри научился летать на нем, на корпусе машины появилось горделиво выписанное слово «ГУДИНИ», а в кабине красовалась его фотография, изображавшая его стоящим со сдвинутой на затылок кепкой, как это делали авиаторы. Он был намерен летать, даже если это сулило ему гибель. Впрочем, Гарри был уверен, что не погибнет. Возможно, эта уверенность и спасла ему жизнь. Ведь Гарри был подвластен «магии веры».

Аэронавт

Страхи Бесс в период увлечения Гарри картинами были пустяком в сравнении с тем, что последовало потом. Когда Гудини впервые увидел — летающую машину на гамбургском ипподроме, он понял, что хочет иметь ее. По словам пилота, это была «Сантос Дюмон» выпуска трехлетней давности.

Гарри заплатил за аэроплан двадцать пять тысяч франков, снял ангар и нанял механика по фамилии Брассак, чтобы тот научил его летать. На самолете стоял английский двигатель мощностью шестьдесят лошадиных сил, работающий на бензине и довольно капризный.

В 1909 году пилоты летали только в хорошую погоду. Ветер губил пилотов. Две недели Гарри торчал на земле, проводя все свободное время возле самолета. Он задумал новый трюк — освобождение от действия силы тяжести.

Наконец ветер утих, и Гарри взлетел, но, поднявшись на несколько футов, аэроплан упал, врезавшись носом в землю. Был вдребезги разбит пропеллер и частично фюзеляж. Следующие две недели ушли на ремонт. В конце концов Гарри удалось удачно взлететь, побыть в воздухе и приземлиться. Он торжествовал.

В это время Гудини получил приглашение на месяц в Австралию. Баснословный гонорар, оплаченный проезд из Франции в Австралию и из Австралии до Ванкувера.

Он сел на пароход в Марселе 7 января 1910 года, захватив с собой разобранный биплан. При нем был и механик.

Путешествие продолжалось двадцать девять дней. Всю дорогу Гарри мучился морской болезнью. Когда они достигли Аделаиды и Гарри ступил на сушу, он весил на двадцать пять фунтов меньше, чем до отплытия.

Наверное, нет более противоречивого периода в жизни Гудини, чем австралийский. Известно, что он совершил сенсационный прыжок с моста; есть и фотография. В газетах говорилось, что, когда он очутился в воде, на поверхность вынесло труп утопленника. Когда Гудини, сняв наручники, вынырнул и огляделся в поисках лодки, которая должна была его подобрать, он был настолько ошеломлен, увидев труп, что оцепенел, и его втащили в лодку, будто бревно.

Позже на пресс-конференции американский артист сказал репортерам: «Не оскорбляйте меня, называя иллюзионистом. Я — мастер освобождения. В Америке, если вы потрясете любое дерево, с него упадет десяток иллюзионистов».

Писали, что в самом начале австралийского турне к нему в уборную позвонил незнакомец и заявил, что в Австралии полным-полно доморощенных мастеров освобождения, которым самим не хватает работы. Незнакомец предложил Гудини расторгнуть его «чертов контракт» и убираться домой подобру-поздорову.

Однако австралийский иллюзионист Джек Хаггард отмечал, что это чепуха. Гарри пробыл в Австралии месяц, но его предложение продлить контракт не было принято: полчаса смотреть на зашторенную кабину австралийская публика не желала. Гарри аннулировал контракт и отбыл в Ванкувер. По словам Хаггарда, если бы австралийские артисты желали выжить Гудини из страны, то он, Хаггард, непременно знал бы об этом. Видимо, эта история — выдумка. К тому же Гудини наверняка сумел бы постоять за себя. Скорее всего, турне просто не получилось.

Однако Гудини удалось стать первым человеком, совершившим успешный полет на аэроплане в Австралии… Согласно замерам, он пролетел над Зеленым континентом ровно одну милю.

Поспешно созданная австралийская лига аэронавтов наградила Гарри призом — диском, на котором было выгравировано изображение Южного полушария Земли с Австралией в центре, а также два крыла, имя Гудини между ними и дата: 16 марта 1910 года. Позже Гудини утверждал, что он совершил восемнадцать успешных полетов над Австралией, один из которых продолжался шесть минут и тридцать семь секунд.

В Сиднее Гудини посетил могилу Уильяма Генри Давенпорта и обнаружил, что она заброшена и поросла бурьяном. Он добился, чтобы за могилой стали присматривать, и сфотографировался рядом с ней. Экземпляр фотографии он послал в Мэйсвил, штат Нью-Йорк, где жил брат Уильяма Давенпорта, Айра.

В Австралии Гарри научился водить автомобиль, для того чтобы пораньше приезжать на летное поле. Но никто, кроме Брассака, у которого были железные нервы, не ездил с ним. После отъезда из Австралии в мае 1910 года Гудини никогда больше не летал на аэроплане и не садился за руль. Его страсть умерла так же быстро, как и родилась.

История о том, как Гудини одержал верх над жителями Фиджи, соревнуясь с ними в нырянии в воду за монетами, рассказывалась много раз, но почему-то умалчивали о приспособлении, с помощью которого он вылавливал монеты, брошенные в море.

Когда пароход пришел в Суву (главный город Фиджи), мальчишки-аборигены на лодках упрашивали пассажиров бросать монетки и наблюдать, как они будут доставать их, ныряя в воду, кишащую акулами. Они и впрямь выныривали с монетками во рту.

Гудини находился в хорошей форме, море было спокойное, и он устал вести сидячий образ жизни. Правда, он выиграл корабельные соревнования по прыжкам со скакалкой, подпрыгнув 439 раз без перерыва, но в этом соревновании не было элемента риска, без которого он не мог жить, да и особой ловкости не требовалось. А эти мальчишки с их монетками могли дать ему как раз то, чего он жаждал.

Гарри вступил с ними в спор и обвинил в надувательстве. Они якобы ловят монеты руками и только потом суют их в рот. Дабы установить истину, он вызвал одного из мальчишек на состязание, предложив нырнуть со скованными за спиной руками. Наручников туземцы испугались, но один храбрец позволил связать себе руки веревкой. Сам Гарри был в наручниках. Две монетки полетели в воду, два человека нырнули. Островитянин вынырнул без добычи, а Гудини появился на поверхности, держа во рту обе монетки! Пассажирам он объяснил, что снял наручники и, поймав идущие ко дну деньги, сунул их в рот, после чего снова сковал себя.

В такой ситуации он, должно быть, использовал «прыгающие наручники», которые расстегивались от резкого рывка. Поймать монеты в море такому пловцу, как Гудини, было раз плюнуть. Ведь они погружались медленно, выписывая зигзаги.

Короткий наезд в Америку летом 1910 года совпал с шестьдесят девятой годовщиной его матери, которую Гарри отпраздновал с ней. 5 июля он съездил в Мэнсвил и сфотографировался со старым Айрой Давенпортом, который умирал от рака горла. Последние силы Айры ушли на демонстрацию его знаменитой веревочной связки. Во всяком случае, так потом утверждал Гудини.

Контракты в Англии были подписаны на осень, и 10 августа Гарри поднялся на борт парохода «Мавритания». Море опять пощадило его, и он развлекал пассажиров во время путешествия. Но едва пароход миновал Сэнди-Хук, как Гудини засел за стол с карандашом и бумагой, разрабатывая новый номер, который должен был прийти на смену прежним, уже порядком утомившим публику.

К своему удовольствию, он обнаружил, что новые номера, быстро надоедавшие американским зрителям, подолгу привлекают к себе менее капризных британцев. К тому же англичане гораздо охотнее верили тому, что читали в газетах. В Четеме Гудини показал трюк, который заключался в том, что его привязывали к стволу старой пушки с зажженным фитилем, и он освобождался прежде, чем огонь доходил до пороховой полки. Он не счел нужным информировать зрителей через прессу, что пороха в пушке не было.

Чтобы исполнять номера, ставшие для него рутиной, Гарри приходилось создавать образ супермена, способного сбрасывать любые оковы и проходить сквозь стены. Он понимал, что есть лишь один способ заставить зрителей поверить в его сверхчеловеческие способности: надо самому уверовать в них. Причем уверовать всей душой, иначе не имело смысла заниматься любимым делом. Как следствие, Гарри был убежден (и вполне искренне), что он представляет собой нечто сродни сверхчеловеку Ницше. Невосприимчивость к болезням еще больше укрепляла миф о Гудини. Он упорно тренировался, и это помогало ему сохранять здоровье. Но в начале 1911 года Гарри подвергся пустячной операции по удалению фурункула. Это и раздосадовало, и разозлило его, ибо миф о неуязвимости едва не был развеян.

В апреле 1911 года он вернулся в свой дом в Нью-Йорке, сгибаясь под тяжестью новых сокровищ, купленных у букинистов и торговцев антиквариатом. Однако наличных денег, как полагали некоторые, он не привез. Гарри потратил целое состояние на книги и не жалел средств на перевозку своей библиотеки, которую повсюду возил с собой. В сезон 1910/11 года он показывал трюки со смирительной рубашкой, молочной флягой и иголками. Весь реквизит не весил и ста фунтов, однако счета за перевозку багажа были просто астрономические.

Однажды он откопал где-то старую картину, изображавшую канатоходца на ярмарке. Сияя, Гарри привез свою находку домой, велел Коллинзу подобрать для нее какой-нибудь футляр, и она постоянно находилась-при нем. Он вообще старался держать свои ценности при себе, так как считал почту слишком медлительной, а в надежность товарных складов просто не верил. Бывало, что по ночам Гарри подолгу рассматривал свои сокровища, а дом на 113-й улице был буквально завален книгами и старым реквизитом иллюзионистов.

Гудини был вынужден ждать, когда американская эстрада достигнет его уровня. Он задумал сенсационный трюк, который можно будет показывать, когда наручники и кандалы перестанут интересовать публику.

Новый захватывающий номер, по существу, был очень прост. Это было захоронение заживо. Гудини вел пространные записи по этому проекту. Трудность состояла в том, чтобы вылезти из гроба и прорыть себе путь на поверхность сквозь рыхлую почву.

Согласно записям, ящик должен быть снабжен двумя досками, запирающимися специальным приспособлением и открывающимся внутрь. Тогда Гарри может бросать землю в гроб, прорывая себе ход на поверхность. В коллекции Сиднея Раднера хранится связка из четырех крюков, сделанных из стальной проволоки, к одному из которых прикреплен бумажный ярлык с надписью: «Погребение заживо». Эти крюки, очевидно, использовались для того, чтобы вывернуть внутрь доски, которые составляли одну из стенок ящика-гроба.

Гудини всегда испытывал особые чувства к кладбищам, могилам, надгробным памятникам, к участкам земли под могилы, склепам. Он приложил героические усилия и настойчивость, чтобы его «погребение заживо» превратилось в легенду.

Между тем летом 1911 года он показывал освобождение от мокрых простыней на глазах у зрителей, отыскивая способ наиболее эффектной его подачи. Можно предположить, что ему так и не удалось добиться на публику воздействия, соразмерного с затрачиваемыми усилиями. К тому же мысль о том, что в каждой клинике наверняка есть хотя бы один больной, способный выпутаться из кокона, казалось, уязвляла Гудини. Правда, у больного не было ни зрителей, ни необходимости ставить рекорды быстроты.

Это было время, когда Гудини надлежало, как некогда в Лондоне, позаботиться о своем здоровье. В этих заботах он и провел конец года. Судя по тому, как неохотно он лечился, Гарри был человеком одержимым. В течение двух недель он давал представления с больной почкой, сложность трюков возрастала, а с нею росла и вера Гарри в свои сверхчеловеческие свойства.

Те две недели, что Гарри отлеживался в Нью-Йорке, не прошли праздно, хотя он то и дело забирался на полчаса в постель. Гарри следил за распаковкой своих приобретений, составлял каталоги афиш и писем, вставлял в рамки старые эстампы, диктовал заметки для будущих книг.

Первого декабря 1911 года он возобновил выступления в театре «Кейт» в Колумбусе, штат Огайо. Он еще недужил и говорил друзьям: «Наверное, я слишком рано начал работать. Стоило бы поваляться еще с недельку».

Почка постоянно причиняла ему боль, и он был вынужден спать со специальной подушечкой под боком. Гарри стал очень чувствителен к свету и надевал на глаза во время сна черную шелковую повязку.

Через месяц он опять ввел номер с мокрыми простынями в свой репертуар, показывая его в виде потехи в конце представления. Весной 1912 года он порвал мышцы в боку, показывая этот номер. Но Гарри никогда не уклонялся от выступлений, даже если дрожал и бледнел от боли.

В июле он должен был начать выступления в «Рут Гарден» в Нью-Йорке и клялся задать жару нью-йоркским газетчикам, которые всегда слишком кратко писали о нем. Вместе с Коллинзом Гарри готовил нечто новенькое: освобождение от цепей из упаковочного ящика, сброшенного в воду в нью-йоркском порту.

Тьма и бездна

Весной 1913 года Гудини закончил выступления в Бухаресте и поспешил в Штаты, в «Рут Гарден».

В это время он выступал с номером «Двойные объятия смерти». Его запирали в бак с водой, а бак ставили в запертый ящик. Малейшая неудача сулила Гарри гибель.

Однако контракт в «Рут Гарден» был расторгнут на три недели раньше срока: Гарри надо было побыть с матерью, которая, видимо, начала испытывать гнет своих лет.

После смерти матери он снова отправился в Европу. На премьере в Нюрнберге Гарри впервые показал свою знаменитую «камеру для пыток водой». Принцип трюка был гениален, но рукоплескания оставили Гарри равнодушным. Он лишь поклонился и поспешно удалился в уборную, где на несколько часов впал в горестное оцепенение. Смерть матери свела на нет радость от его собственной профессиональной победы.

22 ноября Гудини писал Хардину из театра «Алхамбра» в Париже: «Мой дорогой брат Дэш. Получил твое письмо из Бостона… Относительно дней рождений. Буду ли я отмечать свой 6 апреля? Мне больно думать, что я не могу обсудить это с милой мамочкой. Она всегда поздравляла меня 6 апреля, так что этот день я и буду считать днем своего рождения.

Дэш, это тяжело и, похоже, выше моих сил. Иногда все вроде нормально, но стоит остаться в одиночестве, и на меня опять накатывает. Время лечит раны, но много времени должно пройти, прежде чем забудется страшный удар, который мама хотела отвести от меня. Я работаю над несколькими новыми вещами и, как только что-нибудь получится, дам тебе знать.

Провел чудесный месяц, хотя в делах спад. Но я не волнуюсь, у тебя и у твоей семьи все хорошо. Привет от Бесс… Твой брат Гарри Гудини».

Это письмо важно для тех, кому интересны биография и творчество Гудини, по нескольким причинам. Итак, 6 апреля не был его настоящим днем рождения. Значит, истинной даты Гарри не знал. Он намекает на то, что миссис Вайс знала о разладе в семье перед отъездом Гудини в Америку, но ничего не сказала ему во время их последней встречи, щадя его чувства. Из письма видно также, какие теплые чувства Гарри испытывал к Хардину.

Интересно, что Гудини не упоминает камеру для пыток водой, которую он в своих записях обозначил буквами «в. д.» (вверх дном). Возможно, в то время он еще не оценил важности их с Коллинзом разработки.

Камера стала номером, от которого зрители, казалось, никогда не уставали. Гарри показывал его год за годом «под занавес» представлений. Старые трюки тоже вошли в трехактное вечернее шоу, которое стало его лебединой песней. Ни один другой номер всемирно известного артиста не вызывал столько пересудов среди непрофессионалов и таких жарких споров среди иллюзионистов, как «Пытки водой».

Существовало, по крайней мере, две модели камеры для выполнения этого трюка. У первой был стеклянный фасад и металлическое крестообразное покрытие. Вторая модель находилась в коллекции Сиднея Раднера. Она была сделана из красного дерева, рама для стеклянной панели — стальная. Интерьер был виден полностью. Все сооружение весило около тысячи семисот фунтов (семьсот шестьдесят килограммов). В комплект входили пять футляров, обитых плюшем, наподобие тех, в каких хранили дорогие дуэльные пистолеты. В них укладывались боковины, днище, задняя стенка, специальная верхняя рама с наклонными панелями, которые удерживали голени Гудини, когда его переворачивали вниз головой и опускали в наполненную водой камеру. Имелась специальная упаковочная клеть для металлической передней части со стеклянным окном, другая — для запасного стекла, в третью упаковывались металлические листы, устилавшие камеру, и тонкие металлические полоски, которые предохраняли стекло с внешней стороны. В обычном ящике помещались блоки, различные инструменты и веревки для подъема, болты, которыми скреплялась камера.

Когда Гудини попадал внутрь, бронзовые засовы задвигались, закрывалась крышка. Висячие замки, принесенные зрителями, запирали скобы.

Зрители видели через стекло, как Гудини висит в воде вниз головой. Занавес задерживали. Толпа ждала три минуты, в продолжение которых оркестр играл «Ныряльщика». Затем из будки выходил Гудини. С него стекала вода. На лице — притворно усталая улыбка.

Никто и по сей день не знает, как же он освобождался. Раднер, показывая в свое время знаменитую камеру, которую он приобрел у Хардина в 1943 году, заверял, что никогда не наполнял ее водой. Резиновые прокладки с годами испортились. Если бы он сумел, говорил Раднер, заменить прокладки, собрать камеру, как она собиралась для представлений Гудини, и наполнить ее водой до самого верха, то, наверное, смог бы сделать интересное открытие. Но, очевидно, весь секрет заключался в том, что вода достигала строго определенного уровня: на шесть дюймов ниже верхней панели. Во всяком случае, камера была сделана по росту Гудини. Раднер, высокопрофессиональный мастер освобождения, слишком высок для нее. Но, как знать, быть может, камера так и не позволит открыть свою тайну?

Весной и в начале зимы 1913 года Гудини выступал уже без прежнего огонька. Большую часть свободного времени он писал поэмы, посвящая их матери. Те, которые удавалось опубликовать, он дарил своим друзьям.

В декабре Гарри Дэй сумел подписать для Гудини выгодные контракты, но тот слишком тосковал, чтобы работать. Они с Бесс на месяц отправились в Монте-Карло. Бесс надеялась, что Гарри немного забудется, и впервые не ворчала, видя, как он сорит деньгами. Однако даже азартные игры не влекли его. В первый вечер в Монте-Карло он выиграл тысячу пятьсот франков, но так и остался мрачным и подавленным. Лишь на другой день после посещения могил самоубийц в Монте-Карло настроение у него немного поднялось. Гарри сделал подробные заметки и описал могилу, в которой была похоронена супружеская пара, совершившая совместное самоубийство.

К началу нового года виски его поседели. Бесс считала, что так он выглядит более солидно, и Гудини был полностью с ней согласен. Он пошел к фотографу и снялся несколько раз.

Наступивший 1914 год принес с собой большие перемены, которые нарушили прежнюю размеренную жизнь. Когда войска германского кайзера двинулись на Бельгию, весь ритм жизни планеты, казалось, ускорился. И теперь и иллюзионисту надо было действовать быстро: публика не считала возможным ждать по полтора часа, пока скрытый занавесками Гудини выберется на волю. Зрители становились нетерпеливыми. Трудные и длинные номера, такие, как манипуляции с мокрыми простынями, уже не годились для сцены. Однако у Гарри были в запасе и более эффектные трюки. Один журналист как-то назвал его «человеком, проходящим сквозь стены». В новом сезоне Гудини задумал выполнить именно этот номер. Или, во всяком случае, нечто очень похожее.

Сквозь кирпичную стену

Смерть матери сильно изменила характер Гарри Гудини. В апреле 1914 года в Эдинбурге он отметил свое сорокалетие, очень горюя, что его дорогой матушки больше нет с ним. До того черного летнего дня, когда он, вбежав в дом, увидел свою мать в гробу, Гарри, по сути дела, оставался мальчишкой. Теперь он превратился в надменного и одновременно сентиментального себялюбца. Изменилось его отношение к коллегам: он больше не боялся, что старшие мальчишки отнимут его игрушки. Теперь он начал встречаться со своими собратьями по профессии.

Гудини и Голдстон основали в Лондоне клуб иллюзионистов, и Гарри стал его президентом. Специально для него на возвышении поставили резное кресло, и он председательствовал, сидя в нем. В конце концов он начал понемногу раскрывать коллегам свои секреты. Среди тогдашних фокусников были великие артисты, способные постичь то, что делал Гудини, или, по крайней мере, изобрести нечто подобное и добиться такого же эффекта. Гарри заметил, что иллюзионисты с радостью помогают тем из своих коллег, которыми они восхищаются. Помешанные на магии мальчишки, которых он когда-то поддержал добрым словом, теперь стали взрослыми мужчинами, нашедшими свое место в индустрии развлечений. Они искренне восхищались Гудини, и он сам, почувствовав себя одиноким после смерти матери, ближе сошелся с ними. При этом он, правда, не позволял им показывать трюки с освобождением и разрушать его образ сверхчеловека.

Голд стон любил рассказывать об одном заседании клуба иллюзионистов, на котором председательствовал Гудини. Когда в зале внезапно погас свет, Гудини и Уилл пошли посмотреть предохранительную коробку на чердаке. Чердак закрывался на висячий замок довольно простой конструкции, но очень ржавый. При свете спичек Гарри принялся открывать замок отмычками и после многих попыток… признал свое поражение! Заседание продолжалось при свечах, что, видимо, более всего соответствовало его теме и составу присутствующих. Однако Гарри кипел от негодования. Когда один недалекий иллюзионист начал подтрунивать над ним, Гудини обрушил на него поток брани, который не иссякал целых десять минут. Незадачливому шутнику пришлось удалиться. С тех пор никто не решался напомнить Гарри о его конфузе.

Чтобы сохранить лицо, Гудини всегда стремился превзойти своих коллег даже в тех трюках, которые не были связаны с освобождением. После того как Гарри Келлар ушел на покой в 1908 году, величайшим жонглером Америки был признан Говард Торстон, только что вернувшийся из поездки по странам Востока, где он выступал перед японским императором и правителями Китая. Торстон был на пять лет старше Гудини. В молодости собирался стать миссионером, но однажды увидел выступление Алекса Херманна и на всю жизнь полюбил цирк.

От Келлара Торстон перенял множество сложных трюков, включая «Парящую принцессу Карнак», одну из вершин американской магии. С точки зрения технического обеспечения номер этот был шедевром: реквизит для него занимал одиннадцать ящиков, а в собранном виде едва умещался на заднике сцены. И все это для того, чтобы хрупкая девочка могла взмыть в воздух. Но особую прелесть номеру придавало безупречное соблюдение временного графика и мелодичный голос Говарда Торстона.

Гудини и Торстон стали друзьями, но Гарри всегда завидовал Говарду. Оба начинали как карточные фокусники, но утонченность Торстона придавала его номерам особый лоск, которого Гудини с его взрывной натурой не достигал никогда. И вот теперь, в 1914 году, Гарри решил победить Торстона на его поле, дав представление на целый вечер.

Из хроники необычайных освобождений:

ЗАМУРОВАННЫЙ ЗАЖИВО

Дамы и господа, успех моего номера под названием «Прохождение через кирпичную стену» был столь велик, что мне ужасно хочется показать вам его снова в этот мой второй за шесть месяцев визит в ваш театр! Но я должен подавить это искушение, и поэтому я покажу вам новый трюк под названием «Замурованный заживо».

Те же каменщики, с которыми я работал в прошлый раз, теперь возводят четыре стены из камня — чтобы этот трюк отличался от прошлого, с кирпичами, — и эти четыре стены образуют закрытое пространство, как вы видите. Оно похоже на комнату без потолка.

Теперь я забираюсь внутрь этой «комнаты» и, несмотря на то что камни гораздо прочнее кирпича, вскоре я выйду наружу и буду опять с вами. Вы можете видеть, что я не способен ни сдвинуть ни одного камня из этой стены, ни вытолкнуть их, иначе вся постройка упадет мне на голову.

И вскоре после того как мой помощник поставит перед стеной ширму — подойдет любая стена, — я окажусь на свободе. Благодарю вас за внимание.

В чем секрет?

Я не могу перебраться через стену сверху, так как зрители меня увидят. Я не могу подползти снизу, так как стена поставлена на бетонный фундамент. Не будет преувеличением сказать, что я — «заживо замурован».

Первый секрет освобождения состоит в том, что мои помощники, хотя они и делают вид, что позволяют группе зрителей определять, перед какой стеной будет поставлена ширма, ставят ее перед особой стеной — и даже перед особым камнем. Когда настоящие каменщики строили стену, им «помогали» мои помощники, которые подложили еще один тяжелый камень в конструкцию. Этот особенный камень на самом деле полый, и на каждой его стороне имеется потайная дверка, хотя снизу к нему присоединен другой камень — чтобы одурачить каменщиков.

Как только ширма поставлена на место, скрывая и меня и стену, я открываю потайные дверки в фальшивом камне, отодвигаю настоящий тяжелый камень, протискиваюсь через фальшивый, закрываю тайную дверку снаружи и выхожу к вам — поклониться.

И я буду очень счастлив, если кто-то из зрителей пожелает осмотреть все четыре стены, потому что панель фальшивого камня может быть открыта только изнутри.

Голдстон свел его с устроителем шоу иллюзионистов Чарлзом Морритом, который разрабатывал эффекты для Маскелина и Диванта в их лондонском театре магии «Египетский зал».

Гудини назвал свое представление «Волшебное ревю» и включил туда старый трюк с подменой «ящика-метаморфозы». К радости Бесс, это дало ей возможность вернуться на сцену, и, по мнению Гарри, она никогда не работала так блистательно, как в этот вечер.

Один из трюков — «Золотой дождь» — был выдумкой Гудини. Золотые монетки падали сверху до тех пор, пока не заполняли корзину. В своей программе он называл его «Деньги ни за что». Но Гарри не смог выжать из этого трюка столько, сколько выжимали другие исполнители. К примеру, Король денег Нельсон Даунс сделал из «Золотого дождя» подлинное чудо.

С точки зрения профессионалов, самым интересным номером программы Гудини был «Волшебный куб де Кольта», один из легендарных трюков в истории циркового искусства. Очевидно, Гудини проделал трюк только один раз и присвоил себе монополию на него, не желая делиться даже со вдовой изобретателя, Буатье де Кольта.

Эффект был огромен, хотя в мифе о Гудини он все же несколько преувеличен. Иллюзионист выходит на сцену, неся маленькую сумку, в которой, как он сообщает публике, спрятана его жена. Из сумки он достает куб со сторонами в шесть дюймов и ставит его на подставку. Раздается выстрел, куб распадается, и из него появляется женщина.

Голдстон вспоминает, что Гудини несколько недель выступал с этим номером в провинции, после чего опять начал показывать трюки, связанные с освобождениями. Имя Гудини ассоциировалось у зрителей со сногсшибательными смертельными номерами, и им мало импонировали его трюки с девчонками, выскакивающими из ящиков.

Четвертого мая английский изобретатель С. Е. Джосолайн продал Гудини номер, который назывался «Прохождение сквозь стальную стену». Право на демонстрацию трюка обошлось Гарри всего в три фунта стерлингов.

Номер этот, если рассматривать его как иллюзион, ставил в тупик. Но ведь любой трюк хорошего иллюзиониста — всегда загадка. Добавив несколько новых штрихов, Гудини произвел фурор. Он планировал показать трюк на открытии сезона в театре «Рут Гарден» в июле 1914 года.

Гарри возвращался домой из Европы в прекрасной форме. Ему сообщили, что на борту «Императора» вместе с ним плывет бывший президент США Теодор Рузвельт, и Гудини приготовил номер специально для него, да такой, что слухи о нем достигнут Америки быстрее, чем сам исполнитель, благо на судне есть телеграф.

Вскоре Гарри познакомился с Рузвельтом, которым он всегда восторгался. Гудини подговорил одного из офицеров, и тот подошел к нему, когда артист прогуливался с Рузвельтом на палубе, беседуя с президентом о спиритизме и проделках нечистых на руку медиумов. Приблизившись, офицер спросил Гудини, не согласится ли он устроить маленькое представление. Рузвельт ухватился за эту идею и попросил Гарри провести спиритический сеанс. Все шло по плану, задуманному Гудини.

Тайны иллюзиониста:

МАГИЧЕСКИЙ КРИСТАЛЛ

Дамы и господа! Как вы знаете, трюк с чтением по магическому кристаллу совсем недавно проделывали многие маги, одетые в костюм индуса. Причина такого одеяния — двойная. Индийский тюрбан скрывает наушники, а индийские туфли имеют металлические пластинки на подошвах, и маг обычно стоит на таких же металлических пластинах, привинченных к полу сцены. Эти пластины соединяются проводочками, выходящими сбоку сцены, и таким образом «послания магического кристалла» могут быть получены из-за сцены и переданы через металлические пластины на наушники, спрятанные под тюрбаном. Чтобы исключить подозрения в использовании этого простого, хотя и эффектного метода, я надел свой обычный костюм. Что касается собирания вопросов зрителей в запечатанных конвертах, я должен открыть, что те замшевые сумки, в которые их собирали помощники магов, имели двойное дно. В одну часть сумки помещались ваши вопросы в запечатанных конвертах. А в другую — точно такие же конверты-дубликаты. Конверты-дубликаты клали в пепельницу и поджигали, а настоящие послания уносились за сцену в «пустой» замшевой сумке.

Помощники за сценой могли читать эти вопросы зрителей и транслировать ответы «да» или «нет» или на наушники под тюрбаном, или просовывая послания через маленький люк в полу сцены, который был скрыт за колонной, на которой стоял магический кристалл.

Но я — Великий Гудини и горд представить вам настоящий Магический Кристалл! И теперь представление начинается!

Мои помощники собирают ваши послания и держат их в руках.

Как вы видите, один из моих помощников подает несколько конвертов мне и я кладу их в пепельницу, стоящую на колонне. А потом там их сжигаю. Итак, они обратились в пепел и дым. Я был бы благодарен, если бы кто-нибудь из вас просто назвал свое имя, конечно же, не сам вопрос, а я отвечу на этот неназванный вопрос, который содержался в вашем конверте, при помощи кристалла.

Я стою один с кристаллом, в центре сцены, на заметном расстоянии от колонны и, таким образом, могу получить ответы, только глядя в кристалл. Так что, пожалуйста, назовите ваше имя!

Мистер Данбер? Извините меня, одну минуту, я должен посмотреть в кристалл. Ваш вопрос входит в мой ум… нет, все будет так, как вы надеетесь, и нет нужды волноваться… Вы можете назвать ваше имя погромче, мадам? Мисс Тоузер? Разрешите мне подождать сообщения… Ага… Кристалл говорит «да», вы должны выйти за него замуж.

В чем секрет?

Если конверты с вопросами были сожжены, как я мог отвечать на них? Секрет состоит в том, что только некоторые конверты были сожжены.

Когда я держал их в руке и клал в пепельницу, то половину я опустил в желоб за пепельницей. Этот желоб начинается в задней части колонны и заканчивается прямо над дыркой в полу, под которой находится мой помощник, готовый собрать конверты.

Наконец, если я стою в центре сцены и гляжу в кристалл, то как я могу получить правильные ответы на ваши вопросы? Ответы находятся… в огнях рампы. Я не гляжу в кристалл, я гляжу поверх него, а значит, прямо на огни рампы. Там я вижу большое увеличительное стекло и моего помощника, который держит ваши вопросы. Сильный свет от огней рампы достаточен для меня, чтобы прочесть ваш вопрос, и тогда я могу дать ответ: «Да, мисс Тоузер, вам следует выйти за него замуж».

Великий Гудини не любит плохого поддельного чтения в магическом кристалле. Но это не значит, что он не любит хороших трюков с магическим кристаллом!

Во время сеанса Гудини попросил зрителей написать вопросы «духу», который ответит на них посланием, начертанным на чистой грифельной доске. Записки были собраны в корзину, и одну из них выбрали, чтобы адресовать привидению.

Рузвельт соблюдал величайшую осторожность, когда писал свой вопрос. Один из зрителей предупредил его: «Повернитесь спиной, иначе он расшифрует слова по движениям вашего карандаша». Теодор Рузвельт повернулся спиной, взял книгу, лежавшую на соседнем столике, положил на нее бумагу и записал вопрос.

Когда вопросы были собраны, Гудини неожиданно изменил обычный порядок, отложил записки в сторону и попросил президента вложить свою записку между досками — «для духа». Рузвельт так и сделал. Когда доску открыли, он был как громом поражен. Он увидел карту, вычерченную цветными мелками, с четко обозначенной дорогой и стрелкой, указывающей на определенную точку. Это был район Южной Америки, куда Рузвельт несколько месяцев назад предпринял экспедицию, чтобы найти истоки Реки Сомнений. Когда развернули записку Рузвельта, один из зрителей прочел вслух: «Где я провел Рождество?»

Такое событие и впрямь было достойно внимания, и судрвой радист послал сообщение об этом в Нью-Йорк. В порту Гудини оказали такие же почести, как и самому Рузвельту.

Гарри удалось поразить президента благодаря своему искусству, удаче и чувству рекламы. Удачное совпадение — вот то истинное чудо, которое объясняет все, казалось бы, необъяснимые чудеса.

Перед сеансом Гудини предложил ряд вопросов, которые можно было ему задать: «Что находится в левом кармане моих брюк?»; «Когда умерла моя тетушка Кейт?»; «Где я был на прошлое Рождество?» Он так расположил их, что вопрос, написанный им самим — «Где Теодор Рузвельт провел прошлое Рождество?» — вполне мог сыграть роль выбранного «наугад». Ответить на вопрос он спланировал в другой форме. На столах в салоне лежало несколько романов из судовой библиотеки в суперобложках. Перед сеансом Гудини вложил под суперобложку одной из книг копировальную бумагу и обычный бумажный лист. Когда Теодор Рузвельт искал твердую поверхность, чтобы написать вопрос, Гудини просто подал ему ближайшую книгу. Взяв эту книгу обратно минутой позже, он вытащил листок из-под суперобложки и прочитал вопрос Рузвельта. Теодор Рузвельт проглотил крючок и напасал: «Где я провел прошлое Рождество?»

Это имело особый смысл для Рузвельта, так как празднование Рождества в далеких Андах было темой-одной из статей об экспедиции, которую он написал для лондонской «Телеграф». Во время сеанса статья о Рождестве еще не была напечатана, но Гудини слышал о ней от своих приятелей из редакции. Прежде чем сесть на пароход, он посетил «Телеграф», прочитал статью о Рождестве и скопировал карту, которая должна была иллюстрировать статью.

Перерисовка карты цветными мелками на доску — всего лишь мастерский фокус, который вопрос Рузвельта, заложенный между досками, превратил в чудо.

Из раскрытых секретов Гарри Гудини:

ШКАТУЛКА ДЛЯ ЧТЕНИЯ МЫСЛЕЙ

Сейчас я намерен показать вам пример телепатии. Сперва позвольте вам вручить эту маленькую шкатулку для осмотра.

Это прямоугольная коробочка, с крышкой на петлях и ножками на углах, прикрепленными винтиками. Винтики почти декоративные, но в них-то и заключается весь фокус…

Теперь, когда вы проверили шкатулку, возьмите любую карту из колоды и положите ее рубашкой кверху в шкатулку, так, чтобы я не мог видеть ее картинки.

Теперь я закрою шкатулку и попытаюсь узнать масть и величину вашей карты путем чтения мыслей… Я подношу шкатулку к голове обеими руками… Я должен глубоко задуматься… это шестерка червей? Хорошо. А вы знаете, ведь есть люди, которые не верят в чтение мыслей. Ну, а со мной оно происходит!

В чем секрет?

Хотя я давал осматривать шкатулку, вам неизвестно, что один из винтиков, держащих ножки, — фальшивый и легко выкручивается ногтем. Я подношу шкатулку к голове обеими руками, чтобы моя правая могла раскрутить винтик и сдвинуть маленькую ножку на углу шкатулки. Она прикреплена к двигающейся заслоночке, в точности напротив того места, где в углу карты указана ее масть и величина. Таким образом, когда я отодвигаю маленькую заслонку, я могу видеть, что это — шестерка червей.

Шестого июля, когда Гудини начал выступать в «Виктории» (теперь уже за тысячу двести долларов в неделю), большинство зрителей уже успели прочесть статью о чудесной карте. Придя на представление, они стали свидетелями другого «чуда», которое буквально поразило их.

Гудини объявил, что намерен представить свое последнее изобретение. Когда он снискал себе известность «побегами» из тюрьмы, его стали называть «человеком, проходящим сквозь стены», и теперь он намеревался пройти сквозь стену на глазах у публики.

На сцене расстелили широкий ковер, а поверх него — цельный кусок муслина, тщательно осмотренный комиссией. Сбоку сцены бригада каменщиков быстро возвела стену из кирпича, встроив в нее стальную балку длиной три метра и шириной тридцать сантиметров. Стена покоилась на прочных роликах, которые создавали метровый просвет между нею и полом. Высота стены составляла восемь футов (два метра сорок сантиметров), ширина — десять (три метра). Ее прикатили в центр сцены и установили под прямым утлом к публике. Комиссия собралась вокруг стены. Гудини попросил проверяющих встать на муслиновую простыню, дабы избежать подозрений в обмане. Он заявил публике, что ковер и простыня не позволят ему воспользоваться какими-либо люками в сцене.

Комиссия будет наблюдать за дальним концом стены, зрители — за ближним, и все увидят, если он попытается обойти стену. Коллинз и Викери внесли два небольших экрана и установили их против стены по одному с каждой стороны. Из-за экранов виднелись торцы стены. Зайдя за один экран, Гудини воскликнул: «Я здесь!» Раздался барабанный бой и звон тарелок. «А теперь я здесь!» — крикнул Гарри с другой стороны экрана и появился, пройдя сквозь стену.

Эффект был настолько ошеломляющим, что аудитория оцепенела. Номер так и не был вознагражден рукоплесканиями, которых заслуживал: публика испытала такое потрясение, что была не состоянии аплодировать. Сразу после номера со «стеной» шел индийский трюк с иголками.

Хаммерштейн, директор «Рут Гарден», объявил, что программа в его театре будет меняться каждую неделю, и Гарри действительно вводил в нее новые номера или, по крайней мере, видоизменял старые.

Неделю, начавшуюся дневным спектаклем в понедельник 13 июля, он посвятил трюкам со стеной, иголками и флягой в ящике.

Программа на следующую неделю обещала, что Гудини освободится из погруженного в воду ящика, обитого стальными полосами, на глазах у членов комиссии. Это была лишь полуправда: ведь низ ящика скрывался под водой, а публике был виден только верх. Сам бассейн окутывала тьма. С таким же успехом Гарри мог проделать свой трюк в резервуаре0с чернилами.

Выступая в Нью-Йорке, Гудини навестил свою старую галстучную фабрику и встретился с членами профсоюза. Один из бывших коллег сказал ему: «Эрик, самым великим освобождением в твоей жизни было освобождение от производства галстуков».

Гарри не любил, когда на афишах писались имена других артистов рядом с его собственным. Но одна юная актриса уговорила его позволить ей «присоединиться» к нему на афише. Гудини согласился, хотя это шло вразрез с его принципами. Импресарио девушки сфотографировал фасад театра, убрав с афиши имя Гарри, и послал снимки в газеты. Создавалось впечатление, что именно девушка возглавляла программу. Взбешенный Гудини явился в контору импресарио, учинил там скандал и переломал мебель. После закрытия сезона в «Виктории» Гудини никогда больше не показывал «кирпичную стену». Обычно во время его выступлений сцена была скрыта и никому не разрешалось наблюдать приготовления Гудини. Но этого невозможно было сделать в случае со «стеной». У трюка был один роковой, с точки зрения Гарри, недостаток: все коллеги знали, как он проделывался. Гудини, разумеется, пролезал под стеной. Ковер и простыня не мешали ему воспользоваться люком. Когда Гарри скрывался за экраном, ассистент под сценой открывал люк. Ковер оседал, и Гудини мог пролезть в просвет, после чего люк закрывался, вот и все. Члены комиссии, стоявшие по краям ковра, находились слишком далеко, чтобы что-либо заметить. Когда работники театра выболтали секрет «стены», Гудини забросил этот трюк.

Слоны и орлы

Европа переживала катаклизмы, вызванные первой мировой войной, и ей, естественно, было не до Гудини с его подвигами. Но Соединенные Штаты жаждали зрелищ, и Гудини, поняв, какая богатая жила еще не разработана, решил не упустить открывающиеся возможности.

Его новый сенсационный трюк имел все признаки карнавального действа и при этом был практически не опасен. В сентябре 1914 года он заключил с издателями газеты «Канзас-Сити пост» соглашение о рекламе. Пятитысячная толпа наблюдала, как Гудини, запеленутый агентами сыскной полиции города в смирительную рубашку, был поднят за ноги при помощи лебедки, установленной на крыше редакции газеты, и в таком положении некоторое время раскачивался на большой высоте. Освободившись от смирительной рубашки всего за две с половиной минуты, он торжествующе бросил ее вниз, в толпу. Поскольку представление служило хорошей рекламой газете, Гудини нисколько не сомневался, что сообщение об этом его рискованном номере будет помещено на ее первой полосе.

Это был очень эффектный и впечатляющий трюк: мало кто сознавал, что в положении «вверх тормашками» поднять руки и освободиться от смирительной рубашки было легче, чем в обычном положении. Впрочем, Гудини так наловчился работать с этой рубашкой, что в любой позиции почти не опасался неудачи, хотя все время находился под бдительным оком «мудрых» членов комиссии. Все тот же Коллинз, всегда находчивый и обаятельный, был рядом и в случае необходимости мог пустить в ход и кулаки. Между тем лысина и очки придавали ему совершенно безобидный вид.

Впервые показанное в Канзас-Сити освобождение из смирительной рубашки в положении вниз головой постоянно совершенствовалось. Очень важно было правильно связывать лодыжки, поскольку если подкладочный слой ватина был слишком тонок, а веревки закреплены неверно, недолго было и кость повредить. Здесь Коллинз был незаменим. Гудини однажды пережил неприятные минуты, когда из-за сильного ветра его стало бить о карниз здания. Впоследствии он всегда проверял, привязана ли к его лодыжке страховочная веревка, конец которой держал человек, стоявший у окна в здании. При сильном ветре он мог затащить Гарри туда. Правда, не зарегистрировано ни одного случая, чтобы Гудини из-за сильного ветра отложил демонстрацию трюка, но мерами предосторожности он никогда не пренебрегал.

Публика всегда с восхищением следила, как Гудини, висящий в воздухе, совершает разнообразные движения туловищем, вращается, изгибается, пытаясь сбросить с себя смирительную рубашку.

В тех случаях, когда этот трюк по той или иной причине показать было невозможно, Гудини придумывал что-нибудь другое или был готов воспользоваться предложениями, поступающими от публики.

В декабре в Солт-Лейк-Сити он договорился с похоронным бюро, что его положат в гроб (кому он принадлежал — Гарри или похоронной компании — неизвестно), крышку которого наглухо закрепят винтами. Затем для пущей надежности гроб будет помещен в склеп. Из этого гроба он должен был освободиться. Трюк удался на славу. Возможно, это был тот же самый гроб, которым Гарри пользовался, давая представления в британском мюзик-холле; отверстия в крышке гроба были закупорены хорошо подогнанными пробками.

С тех пор как слава Гудини начала расти как снежный ком, любой его шаг становится широко известным. В 1916 году неожиданно для него самого его имя обошло газеты всего мира. А началось с того, что на торжественной церемонии в Метрополитен-Опера в Нью-Йорке Саре Бернар была подарена бронзовая статуэтка, изображающая ее саму. Преподнеся Божественной Саре этот подарок от имени американских актеров и актрис, с приветственной речью выступил Джон Дрю, один из любимых и знаменитых драматических актеров Америки.

Сара Бернар была кумиром Гудини. Он обожал ее не только за потрясающую игру в «Даме с камелиями», но и за ее мужество: в свои семьдесят два года, с ампутированной ногой, она смогла «задать жару» молодым, блистательно исполнив роль в собственной постановке знаменитой мелодрамы Дюма-сына. Гудини обрадовался, услышав о подарке.

Вскоре, однако, произошел конфуз: когда пришел чек на триста пятьдесят долларов от компании «Горхем», отлившей статуэтку, никто не пожелал раскошелиться. Театральные знаменитости, оставившие на подарке свои автографы, сочли, что им негоже опускаться до такой прозы, как оплата чека. В конце концов компания послала чек самой Саре. Та отправила статуэтку назад, сопроводив ее язвительным письмом.

Гудини, прослышав об этой истории, пришел в ярость; давая выход своему гневу, он отправил компании «Горхем» чек на требуемую сумму. Саре Бернар он послал письмо, прося ее принять статуэтку от имени американских артистов варьете.

Это был типично его жест, широкий и импульсивный. В течение двух недель его рекламное агентство переслало ему 3756 газетных вырезок, посвященных этому эпизоду. Каждая газетная вырезка в среднем состояла из пятнадцати строк. Такая реклама обошлась бы самому Гудини в пятьдесят шесть тысяч долларов.

В поисках очередной сенсации Гудини в 1916 году начал подготовку к новому трюку — погребению заживо, и притом без гроба! Нечто подобное проделывают индийские йоги: закопанные в землю, они довольно долго находятся в состоянии полного оцепенения. По замыслу Гудини, его ноздри и рот затыкались ватой, голова прикрывалась капюшоном, и он опускался в вырытую яму, сразу же становясь на четвереньки. Под прикрытием капюшона он выплевывал вату изо рта. Яма засыпалась рыхлой землей. Внутри ямы из-за принятого Гудини положения тела должно было сохраниться свободное воздушное пространство, достаточное для дыхания в течение времени, которое нужно было, чтобы выбраться из могилы. Проведенные им тайком испытания показали: земля настолько тяжела, что могила может из мнимой превратиться в настоящую; это вынудило Гудини отказаться от своей затеи. Он выбрал компромиссный вариант: сначала его укладывали в гроб.

Весной 1917 года страна, совсем недавно избравшая Вудро Вильсона на второй президентский срок под лозунгом «Он спас нас от войны», с невиданным прежде всплеском патриотизма приветствовала вступление Америки в ту же войну. 11 июля 1917 года Гудини с ликованием написал Голдстону: «Завтра я вступлю в ряды армии. Ура! Теперь я тоже солдат!»

Однако его ждало горькое разочарование: вербующие в армию офицеры дали ему понять, что мужчина в сорок три года слишком стар для войны, даже если он способен вылезти из смирительной рубашки, будучи подвешенным за ноги.

С характерной для него энергией Гудини начал давать представления на различного рода митингах и военных сборах. Для новобранцев он показывал «честную магию», которую сам очень любил. Его номер «Деньги ни за что» вызывал бурный восторг солдат-пехотинцев. Он с трудом подавлял волнение, когда думал о том, что эти смеющиеся сейчас парни вскоре будут ползти по «ничейной» земле, подвергаясь опасности смерти от снарядов или отравляющих газов. Он «доставал» прямо из воздуха пятидолларовые золотые монеты и бросал их солдатам на память о доме. До конца войны он раздал таким манером семь тысяч долларов, не делая на этом для себя рекламы. Он считал это «мицвой» — добрым делом, на которое с радостью тратил собственные деньги.

Как уже говорилось, Гудини никогда не брался за рискованный трюк, не просчитав все до мелочей. Но иногда он, по какому-нибудь особому случаю, показывал номера, в которых содержался весьма значительный элемент случайности. Одним из таких событий стал грандиозный бенефис, устроенный в честь тринадцатой годовщины нью-йоркского цирка, самой большой сцены страны. Сумма, вырученная от выступлений большого числа талантливых артистов, шла в пользу женского театрального фонда помощи жертвам войны. Программа включала в себя показ тренировочных упражнений, выполняемых подразделениями сухопутной армии, военно-морского флота и морской пехоты, а также полицейскими. В торжественной церемонии и драматических сценах, названных Боевым Гимном Республики, принимали участие знаменитые драматические артисты; сейчас помнят только имя Джозефины Холл. Перед драматическими сценами было показано представление, о котором в сувенирной программе сообщалось так: «Специальное представление Гудини. Приняв предложение офицеров танкового корпуса Соединенных Штатов, Гудини попытается выйти из бассейна цирка после того, как его опустят туда в смирительной рубашке, в которую он будет закутан с головы до пят. Гудини сначала будет подвешен вниз головой над бассейном, а затем брошен в воду.

Испытание будет проведено под наблюдением капитана Генри Джорджа.

Примечание: бассейн цирка будет открыт и заполнен водой на виду у публики».

Эта смирительная рубашка, попавшая потом в коллекцию Раднера, была одним из оригинальных изобретений Гудини. Сшитая из палаточной ткани в бело-коричневую полоску, она напоминала обычную, но внизу заканчивалась чем-то вроде мешка. Ширина кожаных манжетов не превышала одного дюйма. Гудини одевали в этот костюм так же, как в обыкновенную смирительную рубашку, только талию, колени и лодыжки обвязывали добавочными ремнями. Освобождение из такого костюма было очень эффектным зрелищем, публика всегда была в восторге, глядя, как вертится и извивается тело фокусника.

Другое дело — освобождение из такого костюма под водой. Трюк можно было исполнить только в знаменитом бассейне цирка и ни в каком другом месте. В этом огромном водоеме ставились яркие спектакли на воде. Участвующие в них девушки спускались в него по затейливо украшенной лестнице и исчезали под водой. Где-то они выныривали снова, но публике оставалось об этом только гадать.

В действительности они поворачивались у нижних ступенек и плыли под водой через арочный проход в задней стенке бассейна, ведущий под театральным задником к поверхности воды и другой лестнице.

Это была идеальная конструкция для эффектного одноразового представления Гудини, поскольку наряду с другими многочисленными достоинствами Джима Коллинза он еще и прекрасно плавал. Как только Король освобождений опускался в смирительной рубашке вниз головой в бассейн, Коллинз выплывал из потайного грота, хватал его, вытаскивал наверх и расстегивал на нем рубашку. Освобожденный Гудини, забрав костюм с собой, плыл обратно и показывался на поверхности перед публикой. Так или, по всей вероятности, именно так все и произошло, поскольку многие детали представления вообще остались невыясненными. Не обсуждая здесь трудности освобождения от насквозь мокрого костюма, скажем лишь, что Гудини не был бы самим собой, если бы отказался дать такое представление в столь удачно устроенном бассейне. Но в равной мере Гудини не был бы Гудини, если бы стал показывать этот эффектный трюк регулярно: он не привык полностью зависеть от другого человека, даже если этим другим был преданный ему Коллинз.

На этой сцене, где Гудини работал в течение всего сезона 1918 года, он представил трюк, о котором было больше всего разговоров. Назывался номер «Исчезающий слон».

Этот трюк годом раньше предложил директору цирка Бернсайду изобретатель фокусов Гай Джаретт, который построил модель своего собственного варианта исчезающего слона. Подобно многим гениальным людям, Джаретт был только искусным мастером, но не обладал качествами, необходимыми дельцу. Непонятно, почему Бернсайд сперва отказался от номера со слоном, предпочтя спектакль, который обещал поставить Терстон. Но этот спектакль так и не состоялся. Тогда Бернсайд обратился к Гудини, и последний показал номер публике.

Тайны иллюзиониста:

ИСЧЕЗАЮЩИЙ СЛОН

Время циркового представления! На прошлой неделе я исполнял фокус на арене, а теперь я на ипподроме в Нью-Йорке. Вы понимаете, что манеж здесь располагается прямо на твердом полу и никаких потайных люков, что заметно облегчило бы исчезновение, среди опилок не скрывается. А здесь вдобавок, под полом расположена большая цистерна с водой, так что тем более не может быть никаких люков!

И тем не менее я собираюсь заставить исчезнуть не собачку. Не гориллу. И даже не лошадь. Дамы и господа, сейчас произойдет невероятное. Сейчас сюда войдет — а вскоре затем исчезнет — настоящий индийский слон!

Вы смотрите на эту большую арену ипподрома и видите в центре невысокий квадратный тент без крыши, три стороны которого представляют собой разрисованные светлыми узорами полотнища, а передняя сторона состоит из этих замечательных полотняных дверей. Они на самом деле стоят восхищения, эти двери. Итак — у нас светлоокрашенный тент без крыши, но с тремя стенами и высокими двойными дверями спереди. Мой помощник (одетый индусом) проводит слона в этот тент. Еще несколько одетых в индусские наряды помощников закрывают большие двери и — боже правый, да они их тут же распахивают! Не может так быть, чтобы слон уже исчез. Но двери раскрываются и — о чудо из чудес! — слон уже исчез! Но как?

В нем секрет?

Вы заметили, что у меня здесь несколько светлоокрашенных стен из полотнища. Задняя стена на самом деле подвешена на двух петлях, и когда слон заходит в тент, он идет без остановки через эти двери на петлях, потому что знает, что за ними его ждет любимое лакомство.

Итак, пока закрываются передние двери, слон уже прошел через «тент» и оказался сзади. Но «сзади», где его ждет лакомство, находится второй маленький, неприметный тент — его делает незаметным то, что большой раскрашен яркими светлыми узорами. Его стены, можно сказать, доминируют.

Мои помощники-индусы превратили открытие полотняных дверей спереди в настоящее шоу — и поэтому вы не глядели назад, где как раз и находился слон, как вы теперь знаете. Помощники открывают двери нараспашку, и они занимают так много места, что вы снова не замечаете маленький скромный тент за ними. На самом деле, вы даже не можете видеть его. А теперь мои помощники даже снимают двери с главного тента и уносят их с арены. Они идут, шатаясь, с этими дверями, изображают комическую сцену, растягивают время и дают возможность слону уйти.

Но на самом деле они к тому же находятся по обе стороны того сооружения, которое мы называли «маленький тент», загораживая его от вас, его и слона, которого в этот момент выводят наружу и ведут к огромному выходу с арены ипподрома.

Слон ушел. Мои помощники могут расслабиться, прекратить шататься и просто спокойно опустить остальные части большого тента. А что, если кто-то теперь заметит маленький тент? Любой подумает, что это дополнительное полотнище для растяжки. А если кто-нибудь заметит, что задняя стенка большого тента состоит из двух панелей на петлях? Если он спросит об этом, я отвечу: «Да, сэр, вы правы. Но вы все еще не можете мне сказать одну вещь. Как Великому Гудини удалось заставить пропасть массивного слона?»

И в ответ на это приметливый зритель ничего не сможет возразить, а вы сможете, так как я вам все рассказал, а остальные — пусть смотрят на ярко разукрашенные передние двери.

…Правда, назвать его фокусом можно было лишь с большой натяжкой, так как ящик, в котором находился слон, выталкивался на сцену четырьмя ассистентами. Кроме того, еще более десятка ассистентов разворачивали ящик боком. Затем опускались две круглые боковые панели, что давало возможность публике просматривать ящик насквозь, чтобы убедиться, что слона нет. Правда, многие бесхитростные зрители предполагали, что слона не видно потому, что он лег, распластавшись на полу. Гудини мало волновало, догадывался ли кто-нибудь, как проделывался этот трюк. Ведь в зале цирка помещалось всего несколько тысяч зрителей. Зато миллионы читали о Гудини как о человеке, заставившем исчезнуть слона, а именно на это он и рассчитывал.

В том же году Гудини показал на арене цирка действительно первоклассный номер, последний в сезоне. 16 июля 1918 года Гудини купил у известного импортера птиц Джорджа Холдена ручного орла, заплатив за него двести долларов. Обычно импульсивный при покупках, Гудини на этот раз проявил не свойственную ему деловую осторожность. Он составил тщательно продуманный документ, подписанный Холденом, согласно которому в том случае, если орел не подойдет для представления, Гудини вправе вернуть его для продажи на комиссионных началах за сумму не менее ста пятидесяти долларов.

Орел был использован в характерной для Гудини рекламной манере. Гарри показал вначале рутинный номер, когда вода в стакане внезапно превращается в чернила, однако закончил его необычным способом: он стал извлекать из чернил флаги всех стран, сухие и неиспачканные, и, конечно же, американский флаг оказался вчетверо больше остальных. Даже фокусники не могли поверить, что в Америке в военное время можно было изготовить шелковый флаг такой величины, но для Гудини не было ничего невозможного. Лишним доказательством тому явилось появление живого орла у него на плече! Этот номер привел публику в неистовый восторг.

Кинозвезда или банкрот?

Первый полнометражный фильм Гудини «Жестокая игра» принес ему чистого дохода в Америке менее ста пятидесяти тысяч долларов и за рубежом — около пятидесяти тысяч. Даже в 1920 году это была мизерная сумма. Средний фильм с популярной кинозвездой приносил обычно чистый доход в триста семьдесят пять тысяч долларов.

Гудини был полон решимости взять реванш в борьбе с новым «медиумом», как называли тогда кино. К началу 1921 года он основал свою собственную кинокорпорацию «Гудини пикчерз», уговорив Дэша снести наручники, смирительные рубашки и огромный сундук в подвал его бруклинского дома и вместе с ним заняться новым делом. (Хардин вернулся к шоу-бизнесу только после смерти брата.) Гарри решил сам писать сценарии, выбирать места выездных съемок, наблюдать за самой съемкой, играть главные роли, просматривать текущий съемочный материал и руководить рекламой. В обязанности Дэша входило проявление и обработка пленки.

С азартом принялся Гудини за свой первый самостоятельный фильм «Человек из мира иного».

Сюжет фильма вполне мог заинтриговать зрителя. Человека замораживают и оставляют в таком состоянии на неопределенное время. Столетие спустя членам арктической экспедиции удается воскресить его. Вернувшись к жизни, он разыскивает свою возлюбленную и узнает ее в ее правнучке. Идея фильма возникла в голове Гудини после того, как он прочитал в «Американском еженедельнике», что в Арктике было обнаружено тело викинга в крылатом шлеме и даже с рыжей бородой, прекрасно сохранившееся спустя тысячу лет.

Запершись в своем офисе на 113-й улице, переполненном книгами, театральными афишами и письмами, Гудини, работая днем и ночью, в течение десяти суток написал сценарий. Затем собрал свою труппу и поехал с ней снимать арктические сцены в Лейк-Плесид.

Здесь он принялся ожесточенно сражаться с теми трудностями, которые буквально лавиной обрушиваются на непрофессионалов при съемках на местности: длина теней менялась каждые двадцать минут, облака закрывали солнце, дождь лил совсем некстати. А ведь каждая минута простоя влекла за собой дополнительные расходы!

По мере нарастания трудностей убывали решимость и мужество Гудини. Наконец, сильно обморозив ноги, он решил, что сделанного достаточно, и отправился к Ниагарскому водопаду для съемок самой эффектной сцены, в которой он спасает героиню на самом краю водопада.

В начале 20-х годов еще не были разработаны технические методы получения эффектных сцен: например, для съемок аварии самолета использовался настоящий самолет. В сцене спасения героини Гудини решил все делать по-настоящему, как в жизни. Для этого нужно было подготовить специальные приспособления для страховки.

Гудини был опоясан скрытыми под одеждой кожаными ремнями, в свою очередь связанными со стальным тросом, идущим от барабана на берегу. Такую же страховку имела и дублерша героини. Однако сцена спасения героини после погружения ее каноэ в бурлящую воду произвела фурор, никто никогда раньше не показывал таких наводящих ужас кадров, от которых волосы буквально становились дыбом.

Все кинообозреватели соглашались, что сцена спасения превосходна, вместе с тем многие язвительно отмечали, что герой, размороженный столетие спустя, почему-то совсем не удивляется тому, что мир вокруг него столь разительно переменился. Эту «деталь» Гудини, поглощенный в основном сценами приключений, совсем упустил из виду.

При съемке второго фильма «Холдэйн-шпион» Гудини уже избегал опасных натурных съемок и все трюки проделывал в павильоне. Если к «Человеку из мира иного» критики отнеслись довольно снисходительно, то второй фильм был встречен хуже некуда.

Публика тоже не проявила особого интереса к фильмам Гудини. Чтобы привлечь к ним внимание, Гарри часто сам появлялся перед зрителями. В театре на Таймс-Сквер после демонстрации «Человека из мира иного» он показывал свои представления «Прощай, зима» и «Приход лета», а также трюки с иголками и смирительной рубашкой. Он даже обращался к зрителям с речью, в которой высмеивал медиумов. Когда дела в кино пошли совсем плохо, он взял напрокат слона и показал на сцене трюк с его исчезновением. Это был весьма дорогой способ продажи фильма, потому что слон буквально проел всю выручку.

Банковский счет Гудини таял, и Бесс по нескольку раз в день напоминала ему об этом. Надо было что-то предпринимать, и немедленно.

Темп водевиля сильно изменился за то время, пока Гудини был занят производством фильмов. Страна, казалось, еще продолжала маршировать «все дальше, все дальше», как поется у Джорджа Коэна. Машины двигались все быстрее, а дороги становились все лучше, чтобы машины могли мчаться еще быстрее. Радиостанция в Питтсбурге начала круглосуточное вещание, и Америку обуяла новая мания, сменившая столоверчение: все сидели с наушниками у детекторных приемников. Еще немного — и Штаты охватит радиолюбительский ажиотаж. У поколения, которое прошло через первую мировую войну, вид человека, прыгающего с моста и освобождающегося от наручников под водой, уже не вызывал припадков истерии.

Гудини понял, что он уже не сможет выступать в одиночку или только с Коллинзом. Поэтому он объявил, что не будет возражать против участия в концертных эстрадных программах. Более того, такие приглашения будут им оплачиваться. С этого времени начались метания между двумя нью-йоркскими театрами, расположенными довольно далеко друг от друга, театром «Кейт» на Востоке и «Орфеем» — в западной части города, где он работал вместе со своим другом Мартином Беком.

Однако Гудини чувствовал, что еще немного, и публика начнет забывать о нем, и эта мысль не давала ему покоя. Программа театра «Кейт» включала показ мультипликационного фильма, короткометражного фильма и шести водевильных номеров, причем Гудини должен был выступать последним. Это были сложные номера, их трудно было показывать подряд, а уставшая публика не могла толком уследить за артистом. Номера включали трюки со смирительной рубашкой, с иголками в положении вниз головой, и Гудини еле-еле исполнял их.

Тридцатого января Гарри был в Кливленде, он должен был сопровождать мюзикл «Варьете-1922» и восходящую комедийную звезду Уилла Махони. После войны публика больше всего любила мелодраму, комедию и песни: впрочем, все это популярно и по сей день.

В Питтсбурге большая часть программы была отдана звезде музыкальной комедии и джаз-оркестру, а на долю Гудини и его камеры для пытки водой оставалось немного. И в «Орфее» в Бруклине из девяти актов программы Гудини был отдан только пятый, в остальных актах выступал популярный Джон Стил, романтичный тенор, чей голос в записи на пластинках звучал почти в каждом американском доме.

Супермену Гудини было о чем подумать.

Весной этого же года в Америку приехал знаменитый Артур Конан Дойл, чтобы прочитать цикл лекций, посвященных спиритизму. Цикл открывался в Карнеги-Холл, и слушали его там «синие ленточки» (члены общества трезвенников). Спустя несколько недель сэр Артур и леди Конан Дойл нанесли визит Гудини. Мужчины вместе поднялись в библиотеку. Просматривая книги по спиритизму, сэр Артур заметил, что в библиотеке мало «позитивных», как он выразился, книг по этому предмету.

Восемнадцатого июня в Атлантик-Сити, где обе семьи проводили вместе уик-энд, леди Конан Дойл неожиданно спросила Гудини, не возражает ли он, если она попробует получить свидетельство загробной жизни его матери при помощи своих недавно выработанных способностей к автоматическому письму. Гудини согласился, и леди Конан Дойл провела сеанс. Она была в ударе. Послание, записанное с огромной быстротой на листках нотной бумаги, было как две капли воды похоже на обычные послания такого рода и состояло из набора выспренних банальностей: «О, мой дорогой, слава Богу, что я прорвалась наконец. О, как часто я пыталась. Теперь я счастлива. о, конечно, я хочу говорить с моим любимым мальчиком…» Так страница за страницей заполнялись тем, что диктовалось, по-видимому, подсознанием хорошо образованной англичанки, принадлежащей к верхушке «среднего класса». Ни одного слова из этого послания нельзя было с уверенностью приписать мамаше Вайс.

Гудини, если верить Конан Дойлу, был глубоко тронут посланием, и благородный рыцарь детективного жанра счел чувства Гарри достаточным подтверждением истинности послания.

Гудини, несомненно, испытывал какие-то эмоции, но это был не трепет и не переполняющая душу вера, а, по всей видимости, едва сдерживаемый гнев.

Еще до начала сеанса Бесс при помощи тайного кода, выработанного ими еще для эстрадных представлений, на которых Гудини «читал мысли», сообщила ему, что накануне вечером она рассказывала леди Конан Дойл о горячей привязанности Гарри к своей покойной матушке. Во время беседы, которая, по-видимому, была продолжительной, Бесс упомянула, как Гарри любил прижиматься ухом к груди матери, чтобы слышать биение ее сердца. Она рассказала все, кроме двух важных вещей: во-первых, о том, что мамаша Вайс не говорила по-английски, и во-вторых, что 18 июня был ее день рождения, который Гудини всегда отмечал.

Долгий и вдохновенный бред Джин Конан Дойл взбесил его, но поскольку знаменитый писатель и его жена были так обезоруживающе искренни и, кроме того, были его друзьями, он не мог позволить себе дать выход гневу. Поэтому он, как писал Конан Дойл, «покинул комнату в состоянии сильнейшего волнения».

Двадцать второе июня было днем годовщины свадьбы Гарри и Бесс, который они всегда праздновали. В этот вечер они пригласили сэра Артура с женой в театр. Вечер был прощальным, так как супруги Конан Дойл на другой день отплывали в Англию. В театре давали пьесу Реймонда Хичкока, и тот был в прекрасном настроении. Он представил супругов Конан Дойл публике и попросил Гудини показать что-нибудь в их честь. Гарри сделал вид, что смущен, но, подбадриваемый Хичи, сэром Артуром и настырной публикой, вышел на сцену и обнаружил, как это ни странно, у себя в кармане пять пакетов штопальных иголок и катушку с нитками…

Спектакль Хичкока был прерван. Впервые в истории шоу-бизнеса приглашенный в качестве гостя артист нарушил заведенный на Бродвее порядок.

Создателю Шерлока Холмса Гудини представлялся загадочной фигурой. Метод Холмса, о чем не раз упоминалось в рассказах писателя, состоял в умении наблюдать и делать выводы. Необыкновенные способности Конан Дойла к наблюдениям, помогавшие ему раскрывать в своих сочинениях самые запутанные уголовные преступления, оказались бесполезными при встрече с магией. В многочисленных разговорах и письмах Гудини старался объяснить ему это, но безуспешно: сэр Артур становился все более и более легковерным, и в конце концов это привело к их неизбежному разрыву.

В конце сезона Гудини стал все яростнее разоблачать проделки спиритов. Иногда, чтобы как-то разнообразить свое представление, он включал в него демонстрацию какого-нибудь медийного трюка, что всегда принималось публикой с восторгом.

Он вел ожесточенную борьбу, участвуя в концертных программах иногда по нескольку раз в неделю, за сохранение своего места ведущего артиста варьете.

В Лос-Анджелесе он устроил скандал директору театра за то, что о двух других актах концерта писали в газетах, а о его выступлении — нет. Он подготовил новый впечатляющий номер, названный «Освобождение из огня». Бойскауты привязывали его к столбу и, разложив вокруг хворост, подносили к нему зажженную спичку. Гудини должен был развязать веревки прежде, чем пламя охватит его. Но скауты, следуя знаменитому лозунгу «Будь всегда готов», принесли с собой канистру керосина! Когда Гудини освободился от веревок, его брюки были объяты пламенем. Чудо заключалось не в том, что он освободился, а в том, что почти не пострадал от огня.

Затем Гудини представил совершенно безопасный, но в то же время весьма странный номер: он показал трюки медиумов таким образом, что избранная публикой комиссия ничего не могла понять, тогда как большая часть публики видела, как все это делается. Он попросту завязал глаза членам комиссии, имитируя традиционную темноту сеансной комнаты.

Постепенно влияние спиритизма на общество росло. Этому способствовал литературный престиж Конан Дойла: всеми любимый автор продолжал слепо доверять шарлатанам, причем не всегда умным и талантливым. Он начал приписывать спиритические способности даже обычным артистам варьете, лишь бы они умели делать то, чего он не был в силах немедленно объяснить.

В результате лекционного турне Конан Дойла журнал «Наука в США» от 18 ноября 1922 года предложил премию в две тысячи долларов любому, кто сможет сфотографировать духов при соблюдении определенных тестовых условий, и две с половиной тысячи — тому медиуму, который сумеет вызвать физические явления: постукивания, огонь, левитацию и так далее. Тоже под строгим контролем.

Конан Дойл, комментируя это сообщение, писал:

«Я не понимаю, зачем присуждать призы за фотографии спиритических явлений. На это предложение могут откликнуться очень много жуликов с обоих континентов. Зачем вообще присуждать призы, когда и так существует достаточно много доказательств реальности этих явлений?»

Делая свое предложение, журнал ничем не рисковал. Напротив, оно обеспечивало верную рекламу и резкий рост тиража. Редакция считала, что вряд ли найдутся медиумы, которые рискнут подвергнуться испытанию на неизвестных им условиях. Да условия эти и не могли быть объявлены, ведь для каждого из претендентов (если бы такие, паче чаяния, объявились) они должны были быть различными.

Мечты сбываются

Весной 1925 года представлением на нью-йоркском ипподроме началось последнее (хотя он сам об этом еще не знал) турне Гудини.

Все оно почти целиком было посвящено разоблачению спиритов. Закончилось представление номером с пыточной водяной камерой, который, как всегда, имел шумный успех.

Когда Гудини во время представлений чувствовал потребность в разрядке, он полностью менял программу и начинал со смирительной рубашки, затем переходил к иголкам и заканчивал подменным сундуком с Бесс. Его доход за неделю составлял тысячу двести долларов. Тридцать лет назад за это же он получал двенадцать долларов. Единственное отличие состояло в том, что Бесс немного пополнела: в девичестве она была худенькая, как спичка.

Его турне предшествовала поездка по местам, где проходили гастроли посланной им вперед шпионской команды. Узнав о каком-нибудь медиуме, вызывавшем голоса или духов, Гудини появлялся у него на сеансе в полюбившемся ему в те годы облике согбенного трясущегося старца в седом парике и с фальшивой бородой, и дребезжащим голосом просил дать ему возможность услышать хотя бы одно слово «своего умершего сына». После уплаты стариком денег появлялся дух сына или слышался его голос. Тогда Гудини вытаскивал свой мощный фонарь, который в таких случаях он всегда имел при себе, и направлял его свет на медиума, прижимавшего в это время к губам трубу под прикрытием светящейся кисеи. Когда зажигался свет и медиум пытался урезонить старика, Гудини драматическим жестом срывал с себя парик и бороду и гневно восклицал: «Это я, Гудини! Я обвиняю тебя в мошенничестве! Я доказал твою виновность!»

Репортеры страшно веселились, а у публики такой сеанс имел несравненно больший успех, чем просто гудиниевские трюки с подводным ящиком или смирительной рубашкой в положении вниз головой.

В этом, 19251 году ему исполнился пятьдесят один год, как раз в пасхальное воскресенье. Он сделал себе в этот день подарок, купив Бесс новый наряд к Пасхе.

Турне закончилось там же, где началось, а именно на нью-йоркском ипподроме, на котором Гарри продемонстрировал номер со ста двадцатью иголками. Скорее для Бесс, чем для себя, снял он в Гленхеде, Лонг-Айленд, коттедж на лето, рассчитывая немного отдохнуть. Но отдыхать ему было некогда. После нескольких дней купания и солнечных ванн он начал работать над осуществлением мечты всей своей жизни — над полным вечерним представлением, в котором он мог бы объединить все лучшее, созданное им в области магии, над своего рода «Экстравагантной гудиниадой». Там бы он показал фокусы с картами и шелковыми шарфами, иллюзии с появляющимися и исчезающими прекрасными девушками, различные освобождения, заканчивающиеся его старым добрым «вверх тормашками», привидения и грифельные послания. В таком гала-концерте он получил бы возможность показать все, что угодно, он сумел бы «дать им (медиумам. — Ред.) жару».

Готовясь к такому представлению, Гудини в то же время продолжал читать цикл лекций об уловках спиритов и гадателей перед слушателями нью-йоркской полицейской академии.

Но все чаще и чаще возникали у него тревожные мысли о будущем. Он был слишком искушенным артистом, чтобы не понимать, что его борьба с медиумами не может длиться вечно. Поэтому он должен был найти какую-то замену этой близкой к исчерпанию теме.

Гудини всегда был заядлым карточным фокусником. Демонстрируя свою ловкость полицейским, он понял, что они больше интересуются уловками профессиональных карточных игроков, ведь к ним постоянно обращались молокососы, проигравшие жуликам большие деньги. «Как они это сделали? Они надули меня, играя моими собственными картами!» — спрашивали пострадавшие, и полицейские не знали, что ответить. У Гудини возникли планы, которыми он поделился только с самыми близкими помощниками. Он должен начать кампанию против карточных шулеров, разоблачить их уловки на сцене!

Но для этого ему нужно было упражняться до изнеможения. За годы, посвященные освобождениям и медиумам, он не практиковался в картах, а искусное исполнение карточных фокусов требует настоящего профессионализма.

Как и многие другие проекты Гудини, этот тоже не был оригинальным. Были многочисленные «исправившиеся» шулера, долгие годы выступавшие на ярмарках. Их демонстрации нечестной игры, карточных подтасовок и хитростей собирали множество любопытной публики.

Между тем еще далеко не все возможности были исчерпаны и в показе уловок спиритов. Можно было повторить снова программу друга Гудини Эла Джонсона, вместе с которым он основал клуб артистов: «Не уходите, ребята, вы еще не все видели!»

Осенью мечта Гудини сбылась. Он отправился в турне, подготовив полное вечернее представление. В прошлом он дважды пытался осуществить это, но терпел неудачу. Теперь он был твердо намерен костьми лечь, но довести дело до конца.

Варьете яростно боролось за существование, но полное вечернее шоу все еще могло иметь шумный успех в провинции, где не было больших эстрадных театров и где, как был уверен Гудини, жаждали сенсационных зрелищ.

Представление, впервые показанное осенью, длилось два с половиной часа. Гудини почти непрерывно находился на сцене. В первом акте он показал свою интерпретацию номера «Мечта скупца», который назвал «Деньги ни за что». Он также продемонстрировал свою версию знаменитой «Лампы йога» Гарри Келлара: вначале зрители видят лампу, светящуюся сквозь наброшенный на нее носовой платок, затем произносятся магические слова, платок быстро поднимается… лампы нет. После этого фокуса Гудини показывал множество других, основанных на использовании шелковой ткани. Затем неожиданно появлялся живой кролик; девушка превращалась в розовый куст; сжигались, а потом снова восстанавливались куски разорванного одним из ассистентов тюрбана. Затем следовал трюк с иголками. На сцене появлялась Бесс, которую Гудини представлял публике следующими словами: «Вот девочка, с которой я путешествую уже тридцать один год». Вместе они исполняли «метаморфозу»: радиоприемник, из которого лилась громкая музыка, накрывался шелковым платком и сразу же исчезал, причем в момент дематериализации музыка резко обрывалась. Один из фокусов был настолько стар, что большинство зрителей его никогда не видели, да и не слышали о нем — слишком молоды они были: пять карт, выбранных кем-нибудь из публики, разрывались на мелкие кусочки, которые засыпались в волшебное короткоствольное ружье с раструбом. Ружье выстреливало в позолоченную звезду, а карты, совершенно целые, появлялись на кончиках пальцев фокусника. Под шелковым платком обнаруживался аквариум с живыми золотыми рыбками. Оглушительно звеня, исчезали и появлялись будильники.

Второй акт начинался с освобождения из смирительной рубашки; затем Гудини быстро отвязывался от столбов, выходил из гробов, разного рода ящиков и так далее. Заканчивал он обычно камерой для пыток водой.

Третий акт был посвящен разоблачениям местных медиумов, сведения о которых его тайные агенты собирали в течение нескольких дней, предшествующих началу гастролей. Тут он пускал в ход всю свою «тяжелую артиллерию». Медиумам, казалось, льстило внимание Гудини, они, как правило, посещали его представления. Гудини, разглядев их среди публики, высвечивал их прожектором и делился со зрителями различными забавными случаями из их практики, известными ему благодаря агентам или даже подстроенными ими: то одна женщина, являвшаяся, конечно, агентом Гудини, получала на сеансе послания от своих мужей, тогда как на самом деле она была старой девой, то девушке приходило письмо от ее якобы умершей матери, хотя ее мать, жившая в Бруклине, пребывала в добром здравии.

Медиумы, освещенные прожектором и осыпаемые градом насмешек и обвинений, поспешно ретировались из зала. Иногда, правда, впоследствии выяснялось, что медиум, подвергшийся таким нападкам на сцене, вовсе не медиум, а один из дальних родственников Гарри или Бесс, нанятый Гудини для этой цели. Ну что ж, тогда все это можно было объявить забавной шуткой.

Высказывались предположения, что самые сенсационные разоблачения медиумов на сеансах, на которых Гудини появлялся в облике выжившего из ума старика, часто были инсценировкой. Кое-кто из медиумов, будучи уверенным, что преданность их поклонников непоколебима, был не прочь участвовать в таком спектакле за вознаграждение. Все это вполне вероятно, хотя невозможно утверждать, какие из этих разоблачений были настоящими, а какие — подстроенными. В любом случае газетная шумиха гарантировала надежную рекламу.

В этом можно убедиться, просмотрев заголовки в балтиморской «Ньюс» только за одну неделю гастролей Гудини в этом городе. На первой полосе номера этой газеты от 3 ноября 1925 года красовалась такая «шапка»: «ГУДИНИ РАЗОБЛАЧАЕТ БАЛТИМОРСКИХ МОШЕННИКОВ». «Ньюс» поможет разоблачить темные махинации. Гудини, известный исследователь спиритизма, почетный лейтенант нью-йоркской полиции, всемирно известный иллюзионист, бросает смелый вызов балтиморским медиумам. Приходите в музыкальную академию 9 ноября».

Далее перечислялись многочисленные денежные призы (тысячи долларов), предназначенные тем, чьи «явления» или «послания» будут признаны подлинными.

На следующий день та же газета поместила почти такое же объявление (случай очень редкий в журналистской практике): «ГУДИНИ НАМЕРЕН РАЗОБЛАЧИТЬ БАЛТИМОРСКИХ МОШЕННИКОВ». На этот раз под заголовком был приведен рассказ самого Гудини и дано его фото на две колонки, на котором связанный Гарри прикован цепью к колесу локомотива.

Еще через день, 5 ноября, заголовок шириной в восемь колонок гласил: «Гудини собирается вывести балтиморских провидцев на чистую воду».

Под заголовком — фотография Гудини в наручниках и кандалах.

Шестого ноября: «Гудини готов ответить на любые вопросы о спиритических явлениях». Ниже заголовка — рассказ о том, как Гудини договаривался со своими друзьями о посмертных закодированных посланиях и о том, что эти уговоры ни к чему не привели. Ни разу за все годы изучения спиритизма он не получил ничего существенного. Гудини отвечал на вопросы, присланные читателями. Кадр шириной в три колонки из фильма «Тайна тайн», на котором «эмиссары» связывают Гудини.

Седьмого ноября: «Гудини вышел на тропу войны с медиумами». Кадр из фильма на две колонки: Гудини, привязанный к крыльям мельницы.

Понедельник, 9 ноября, вечерний выпуск (день начала гастролей): «Гудини начинает войну с медиумами». Ниже идет рассказ о том, как агенты Гудини за двадцать пять долларов выдавали себя на сеансах за приверженцев спиритизма. Фотография на две колонки: полицейский надевает на Гудини смирительный жилет.

В следующем вечернем выпуске: «Гудини разоблачает секреты темной комнаты».

Среда, И ноября: «Гудини вызывает медиумов на испытание». (Впервые на первой странице нет фотографий Гудини.)

Рассказ о том, как за настоящее привидение был предложен приз в пятьдесят тысяч долларов.

Четверг: «Медиумы не отвечают на вызов Гудини».

Пятница, 13 ноября: «Вызов Гудини пока без ответа».

Из раскрытых секретов Гарри Гудини:

ТРУБКА ПАТРИОТА

Я возьму этот лист бумаги, покажу вам обе его стороны, сверну его в трубку и пропущу через нее три носовых платка.

И — удивительно — ведь вы видели, что это просто лист бумаги, — белые платки выходят с другой стороны трубки красный, белый, синий.

Для большего эффекта теперь я пропущу эти три патриотически окрашенных носовых платка через эту, другую, картонную трубу, и смотрите: они слились в один американский флаг!

В чем секрет?

Вы должны помнить, что я достал лист бумаги (не слишком тонкой) и показал вам обе его стороны.

Переднюю часть я показывал вам медленно, а заднюю — быстро, потому что держал лист своей правой рукой, не собранной в кулак. Я не хочу, чтобы вы заметили, что в моей руке скрывается маленькая бумажная трубочка, прикрепленная к краю большого листа. Затем я скатываю большой лист и держу его при этом моей левой рукой, а потом пропускаю три белых носовых платка — правой рукой.

Все, что мне надо было сделать, это вынуть окрашенные шелковые тряпочки из другого конца спрятанной трубочки.

Что касается большей трубки из более плотной бумаги, которая выступает на вторых ролях в этом трюке, я не держу ее слишком близко к вам, но позволяю вам глядеть внутрь нее и тем самым доказываю, что это — совершенно «пустая» трубочка из картона.

Неудивительно, что вторая трубочка кажется свернутой из более плотного картона! Ее толщина объясняется тем, что на самом деле это две трубочки, одна внутри другой, а в маленький зазор между этими двумя трубочками спрятан целый американский флаг. Если учесть, что он имеет три фута в длину, то, значит, может вмещаться в трубку вдвое меньших размеров, и, как вы видели, прекрасно выйдет из этой, хоть и смятый, зато родной!

В течение десяти дней Гудини заполнял подобной рекламой первую полосу газеты одного из крупнейших городов Соединенных Штатов. Но даже при самом тщательном изучении газетных сообщений нельзя сделать вывод, что Гудини на самом деле разоблачил хотя бы одного балтиморского медиума. Но зато сама рекламная кампания была проведена блестяще.

Но одно событие этого турне прошло почти не замеченным прессой на фоне хвастливой рекламной шумихи. Это был спектакль, данный Гудини по просьбе балтиморских фокусников, членов общества американских иллюзионистов. Выступление самого Гудини длилось на двадцать минут дольше обычного, после чего фокусники Балтимора показывали жителям родного города свои лучшие номера.

Гудини уже в восьмой раз избирался президентом этого общества.

Как-то накануне ежегодного банкета, даваемого обществом в Нью-Йорке, Гудини позвонил его ревностный поклонник, почти мальчик, отчаянно хотевший попасть на представление Гудини на этом банкете. Однако все фонды билетов и приглашений были уже исчерпаны. Мальчик срывающимся голосом упрашивал великого человека:

— Мистер Гудини, мне страшно неприятно вас беспокоить, но… я должен быть на этом спектакле. Я просто не могу иначе…

— Да, сынок, конечно. Я понимаю.

— Может быть, я сумею купить билет в кредит?

— Не беспокойся, сынок. Ты сядешь за мой столик с миссис Гудини и моими родными. Назови только свое имя контролеру на входе. Дайка я запишу. Как тебя зовут?

— Китинг, сэр. Фред Китинг.

Впоследствии этот мальчик стал одним из самых знаменитых магов, он блистал и в кино, и в театрах на Бродвее.

Такие маленькие проявления великодушия и щедрости обеспечивали Гудини преданную дружбу многих людей.

В конце сезона, когда Гарри прощался со своими коллегами-фокусниками, к нему снова подошел Китинг, очень подавленный и удрученный. В ответ на вопрос Гудини он сообщил, что умерла его мать. Глаза Гудини наполнились слезами. Он похлопал юношу по руке и произнес неожиданно хриплым голосом:

— Я знаю, что это такое, мой мальчик. Это тяжело. Я знаю…

Фред признался, что он хотел бы установить контакт с матерью при помощи одного из самых известных медиумов. Гудини в ответ чуть заметно улыбнулся. Улыбка была доброй, но одновременно отрешенной, почти олимпийской.

— Не надо, мой мальчик. Невозможно говорить с любимыми, если они ушли. Я знаю. С ними нет связи. Нам приходится страдать в одиночестве.

Но Китинг упорствовал. У него было такое чувство, что попробовать стоит. Гудини лишь пожал плечами:

— Мой дорогой, как можешь ты так говорить? Ведь я, Гудини, сказал тебе, что это невозможно!

Поверженный египтянин

Вашингтон, самый красивый город страны, оплот американской демократии, сердце сорока восьми суверенных штатов, в 1926 году был переполнен хиромантами, астрологами, медиумами, получающими послания от умерших, предсказывающими будущее по магическим кристаллам. Город так и кишел всякого рода профессиональными оккультистами в тюрбанах и без оных. Особенно много их было в относительно небогатых жилых районах города, где почти всюду виднелись вывески с изображенными на них руками, воздетыми к небу. Почти в каждом особняке в таком квартале имелся специальный кабинет, где вел прием профессиональный предсказатель.

Почему именно Вашингтон стал своего рода Меккой для медиумов и чудотворцев, сказать трудно. Но вот 26 февраля 1926 года на рассмотрение властей округа Колумбия, в который входит Вашингтон, был снесен законопроект, представляющий собой поправку к статье закона об ответственности за оскорбление общественной нравственности. Поправка гласила: «Лица, пытающиеся за вознаграждение угадать, где находится украденное или потерянное, лица, которые при помощи каких-либо игр, в частности картежных, основанных на ловкости рук, или путем гаданий мошеннически получают от других лиц деньги или имущество, лица, снимающие заклинания, торгующие заговорами для защиты или соединения разлученных, должны рассматриваться как виновные в нарушении общественного порядка. Те, кто нарушит предписания данного закона, должны быть приговорены к штрафу, не превышающему 250 долларов, или к тюремному заключению на срок не более шести месяцев, или к тому и другому одновременно».

Конгрессмен Блум, один из авторов законопроекта, пригласил на слушание свидетеля, который на вопрос о своем полном имени ответил: «Гарри Гудини». На вопрос о роде занятий последовал ответ: «Я — писатель. Я являюсь экспертом по спиритизму для научных журналов всего мира, кроме того, я иллюзионист».

Он обратил внимание присутствующих на то, что в округе Колумбия любой человек может заняться гаданием как бизнесом, уплатив за лицензию двадцать пять долларов. Далее Гудини заметил, что у него нет желания нападать на спиритизм как на религию, но ведь под этим словом часто понимают лишь взаимодействие медиума с умершими, «Есть два типа медиумов, — продолжал он, — одни просто умственные дегенераты и должны находиться под наблюдением общества, другие — преднамеренные мошенники. Я не поверил бы такому медиуму, даже если бы он дал присягу. Нарушить клятву для медиума — плевое дело».

На слушание были приглашены несколько медиумов. Гудини предложил им угадать содержание смятой телеграммы, вынутой им из кармана. Поскольку медиумы хранили молчание, один из членов комиссии, смеясь, предложил самого себя в качестве ясновидца: «Я думаю, там написано «пришлите, пожалуйста, денег», ведь телеграммы чаще всего посылаются именно для этого».

В конце концов законодатели пришли к выводу, что предложенный законопроект квалифицирует как преступников даже детей, играющих в карты в своем собственном доме или гадающих друг дружке, а деревенскому парню может помешать бросить в аппарат монету для получения фотографии своей будущей невесты. По мнению законодателей, существующие законы округа Колумбия вполне достаточны, чтобы дать гражданину средства судебной защиты от мошенничества, независимо от того, связано ли оно с гаданием.

На обсуждении Гудини спросили, верны ли утверждения спиритов, что он сам использовал при демонстрации своих чудес присущие ему сверхъестественные способности? Гудини решительно заявил, что никакими сверхъестественными способностями он не обладает. Тогда один высокоученый джентльмен озадачил его таким вопросом: «А как вы можете это доказать?»

Гудини вновь повторил, что у него нет таких способностей. В ходе обсуждения было упомянуто утверждение Маккензи о том, что Гудини дематериализовался для выхода из камеры пыток. На настойчивый вопрос, как же он все-таки это сделал, Гудини ответил просто: «Я делал это так же, как сделал бы любой из вас». Этот ответ, по-видимому, поставил в тупик любопытного, но дальнейшие расспросы прекратились. На вопрос, верит ли он в астрологию, Гудини ответил: «Нет, не верю. Невозможно по удаленным на миллионы миль глыбам предсказать судьбу».

В качестве свидетельницы, вызванной конгрессменом Блумом, выступила мисс Роуз Маккенберг, одна из главных помощниц Гудини. Ее рассказ о том, как миссис Джейн Коутс «угадала» различные подробности ее «незаконной любовной связи» (мисс Маккенберг была почтенной старой девой), вызвал живейший интерес законодателей. Когда ее спросили о других откровениях миссис Коутс, свидетельница упомянула о существовании списка американских сенаторов, которые, по утверждению миссис Коутс, горячо верят в спиритизм и часто обращаются к медиумам за советом.

Все это завело бы слушания слишком далеко, если бы Гудини своевременно не отвлек внимание членов комитета и слушателей демонстрацией того, как медиумы вызывают голоса при помощи труб.

Слушания были отложены и снова открылись в мае. К этому времени вашингтонские спириты хорошо продумали тактику атаки. Его преподобие Стрек, секретарь национальной ассоциации спиритов Америки, дородный, величественный и красноречивый, произнес изящную речь в защиту спиритизма как религии, обвинив Гудини в нападении на свободу вероисповедания. Гудини привел подтвержденное клятвой признание бывшего медиума, женщины, воспроизводившей голоса при помощи трубы. Она заявила, что, покинув медиумов, она освободилась от тяжелого груза, лежавшего на ее совести.

Затем Гудини попросил позволения показать, как создаются послания, появляющиеся на грифельных досках во время сеанса. Он выбрал для этой цели находящуюся в комнате жену одного сенатора, с которой не был знаком ранее, и получил «доказательное послание» для нее на внутренней стороне одной из двух сложенных вместе грифельных досок, поверхность которой была до этого чистой. По просьбе председателя комитета он рассказал, что накануне, когда женщина входила в комнату, он шел впереди нее и услышал, как она сказала: «Я хотела бы получить спиритическое послание». Выяснив ее имя, Гарри постарался узнать о ней что-нибудь полезное для сеанса. Затем он объяснил зрителям, как, демонстрируя грифельные доски, он сумел вместо четырех поверхностей показать только три, так как четвертая как раз и содержала заранее написанное им послание.

Когда начала давать показания должным образом присягнувшая миссис Джейн Коутс, члены комитета и все присутствующие почувствовали себя как на веселом спектакле, который давался в их честь медиумом, прижатым к стенке. Она набросилась на агента Гудини Роуз Маккенберг с упреками и обвинениями, не всегда выдержанными в вежливом тоне.

В конце концов комитет под нажимом спиритов вынужден был отметить, что законопроект, предложенный Солом Блумом по совету Гудини, в случае его принятия сделал бы незаконным для спиритов осуществление требований их религии, а именно использование божественного дара пророчества. Кроме того, спириты утверждали, что в округе Колумбия все обстояло отлично, что полиция в полной мере осуществляла контроль за обманщиками и мошенниками до тех пор, пока не вмешался Гудини со своими советами.

При таких парламентских перепалках Гудини, будучи не особенно красноречивым, не мог одержать верх. Это стало ясно, когда преподобный Альфред Терри, пастор первой спиритуалистской церкви в Вашингтоне, заявил, что уже существующий закон при надлежащем его исполнении не позволит ни одному мошеннику действовать в Вашингтоне. Такой поворот темы был весьма неприятен для конгрессменов.

Когда Терри спросили, почему покойная мать не может войти в контакт со своим сыном без медиума, он объяснил, что это связано с большим духовным совершенством медиумов, усердно упражняющихся в выявлении у себя спиритических способностей, которые в усыпленном состоянии присутствуют в каждом человеке. Медиум является только инструментом, это как телефон, при помощи которого мы говорим со своими любимыми, хотя и удалены от них на огромные расстояния.

Против законопроекта высказался также джентльмен по имени Палмер, проработавший тридцать пять лет клерком в пенсионной конторе. Мистер Палмер был ярым сторонником спиритизма и приводил в качестве доказательства истинности своей религии мысли Лоджа, Крука, Ломброзо, Фламмариона и Хиуорда Каррингтона.

При упоминании имени Каррингтона Гудини не выдержал и вскочил. Набросившись на это имя, как ястреб на курицу, он отозвался о знаменитом писателе в резких выражениях и был почти невменяем в своей ярости.

Покончив с Каррингтоном, Гудини вернулся к вопросу о продаже талисманов и амулетов, заявив, что они могут принести вред. По этому вопросу выступила адвокат, миссис Ларримор Кили. Она выразила опасение, что утверждение законопроекта сделает незаконной продажу чудотворных амулетов католической церкви.

Законодатели комитета, по-видимому, приходили во все большую растерянность. Им отнюдь не помогло выступление свидетеля, который начал аналогию спиритизма с того, что объявил внесение законопроекта проявлением давления официальной религии на спиритуалистские церкви! Свидетель с глубоким возмущением напомнил комитету, что две тысячи лет тому назад Иуда предал Христа, что Иуда был евреем и что теперь этот законопроект тоже представлен двумя… Тут раздалось громкое постукивание председательского молотка.

Этот законопроект больше никогда не рассматривался. Тем не менее от проведенных слушаний выиграли все стороны. В течение нескольких дней имя Гудини упоминалось в сообщениях телеграфных агентств. И для медиумов, хиромантов и астрологов это тоже была хорошая реклама: их кабинеты продолжали работать до глубокой ночи, принимая всех жаждущих. Опубликованные протоколы слушаний послужили прекрасным ориентиром для медиумов в их столкновениях с противниками.

Не успев еще остыть от напряженных баталий в Вашингтоне, Гудини ввязался в новую битву.

Как-то после полуночи 31 мая Джим Коллинз и его жена Мод были разбужены настойчивым телефонным звонком.

«Коллинз, Коллинз! — раздался знакомый голос. — Мы должны ему показать! Этот Каррингтон, этот ловкач, он где-то раздобыл мошенника-йога, чтобы показать погребение заживо. Это дешевый трюк. Он хочет ввести йога в приличные дома! Медиумные способности — вот чем, по его мнению, обладает этот йог! Сверхъестественные способности! Мы должны дать им по рукам!»

Коллинз, несколько успокоив босса, обещал все обдумать и опять завалился спать.

Причиной всего этого переполоха был темнокожий артист по имени Раман Бей. Говорили, что он — дервиш из Египта и может контролировать при помощи оккультных методов функции своего тела. Хиуорд Каррингтон увидел его впервые в Европе и страшно заинтересовался его способностями.

Ярость Гудини объяснялась тем, что Каррингтон арендовал сцену в театре «Селвин» для представлений дервиша. В качестве импресарио факира Каррингтон перед выступлением произнес краткую речь, в которой упомянул о необычайных возможностях человеческого организма, развитых на Востоке приверженцами тамошних мистических учений.

Раман Бей начал представление с типичных карнавальных трюков: останавливал пульс, прокалывал сквозь щеки шляпные булавки так, что следы крови были почти не заметны, ложился, опираясь плечами на один ятаган, а ногами — на другой, при этом ассистент разбивал тяжелой кувалдой лежащий на его животе большой кирпич. Он демонстрировал также простые трюки, основанные на слепом видении, пытался — правда, без особого успеха — анализировать непроизвольные движения избранных им зрителей. Он ложился на гвозди (расположенные так тесно, что они не протыкали кожу). Все это было в лучших традициях карнавального шоу. Затем наступила очередь главного номера — погребения заживо.

Именно эта способность Бея интересовала Каррингтона. Остальное было обычными трюками, многие из которых описывал еще сам Каррингтон в своей книге «Цирковое искусство и трюки с животными», кстати сказать, более информативной, чем книга Гудини «Торговцы тайнами».

Перед погребением заживо Раман Бей сделал вид, что впал в каталептический транс. Затем его положили в гроб, крышку забили гвоздями, гроб поставили посередине сцены на кусок линолеума и засыпали небольшим слоем песка.

Старый приятель Гудини Джо Ринн, будучи членом наблюдательного комитета, вышел на сцену и, внимательно осмотрев переднюю часть гроба, расположенную вдали от рампы вне поля зрения публики, обнаружил трещину в досках передней панели, через которую «обитатель» гроба мог просунуть соломинку или трубочку для дыхания.

Однако Раману Бею, очевидно, не понадобилось ничего подобного, так как «захоронение» продолжалось всего несколько минут.

Гудини больше всего задело намерение Бея опуститься в водонепроницаемом металлическом гробу на дно Ист-Ривер. Этим в основном объяснялся взрыв его негодования во время телефонного разговора с Коллинзом. Ведь дервиш, можно сказать, наступал на пятки всемирно известному маэстро. В течение многих лет, с 1911 года, Гудини показывал этот номер. И он знал, что для этого совсем не нужно впадать в каталептический транс. Сохраняя спокойствие и дыша как можно экономнее, можно жить в гробу или любом другом ящике на удивление долго!

Выступление египтянина состоялось в июле. Он был уложен в цинковый гроб, крышку которого надежно запаяли оловом. Но еще до того как гроб опустился на дно, зазвенел сигнальный звонок. Когда гроб подняли и сняли крышку, все увидели, что дервиш по-прежнему в трансе. По-видимому, египтянин мог звонить, даже находясь в бессознательном состоянии!

Из газетных отчетов об этом событии стало известно, что Раман Бей был итальянцем арабского происхождения, посвятившим двадцать шесть лет жизни изучению тайн восточных учений, что и позволило ему совершать свои «подвиги».

Второе погребение этого итальянского араба состоялось в бассейне одной известной плавательной школы. На этот раз Раман оставался в гробу целый час, хотя под водой находился всего двадцать четыре минуты: гроб периодически поднимали, чтобы сменить людей, стоящих на нем, благодаря чему он и погружался.

Гудини не присутствовал на демонстрации, но его представлял там Джо Ринн, который тщательно все записывал, чтобы Гудини мог «разоблачить факира». Затем Гудини вызвал бурю в прессе, заявив, что он готов повторить то, что сделал дервиш, но естественными средствами. Он назначил дату, 5 августа, и место — плавательный бассейн отеля «Шелтон» в Нью-Йорке.

Для контроля времени был выбран Джо Ринн. Среди свидетелей был Джозеф Даннингер, тайно изучавший оккультное искусство, друг Гудини и поклонник его методов. За исключением членов комитета, избранных для наблюдения вблизи бассейна, все остальные наблюдатели по настоянию Гудини были отведены на галерею для зрителей. Там, на галерее, он заметил знакомое лицо и воскликнул: «Что делает здесь этот человек? Он должен уйти». «Этот человек», Хиуорд Каррингтон, спокойно ответил, что он является корреспондентом журнала, и это было истинной правдой. Гудини позволил ему остаться на галерее.

Гроб, выбранный Коллинзом для испытания, был сделан из гальванизированной стали и снабжен сигнальным звонком, подобным тому, который был у Рамана Бея, и телефоном. Коллинз поддерживал с боссом телефонную связь в течение всего испытания, разговаривая с ним каждые пять минут, чтобы быть уверенным, что с ним все в порядке.

Гроб, крышка которого была надежно припаяна, был погружен на дно бассейна и удерживался при помощи сменяющих друг друга людей, стоящих на нем. Через полчаса они случайно соскользнули с гроба, который всплыл на поверхность. Однако Гудини сказал, что он не ушибся, и гроб снова погрузили на дно.

По прошествии часа Коллинз стал звонить Гудини каждую минуту. Но тот все еще не отдавал приказа к подъему. Через час с четвертью Гудини сообщил, что вода стала просачиваться в гроб. Однако он все еще не просил поднять его.

Время объявлялось каждые тридцать секунд. По прошествии полутора часов Гудини сказал Коллинзу:

— Я думаю, мне лучше подняться. Я немного замерз.

Пульс Гудини после освобождения вырос с 84 до 142 ударов, диастолическое давление крови упало с 84 до 42. Гудини немного дрожал и выглядел измученным, однако он бодро обратился к газетчикам, заявив, что доказал способность человека довольно долго находиться в ящике без дополнительного притока воздуха и без помощи чего-либо сверхъестественного.

Джо Ринн, описывая впоследствии знаменитое погребение в воде, намекнул, что Гудини имел в гробу устройство, выделяющее кислород и (или) поглощающее углекислый газ.

Хиуорд Каррингтон в своей книге «Психические исследования», опубликованной в 1931 году, очень упирал на тот факт, что пульс и давление крови у Гудини после испытания сильно отличались от нормы и что Гудини был бледен и покрыт потом, тогда как у Рамана Бея никаких физиологических изменений обнаружено не было. Каррингтон отнесся с подозрением к таинственным батарейкам аварийного звонка Гудини, находившимся внутри гроба, и намекал, что в них можно было спрятать химикалии, выделяющие кислород и поглощающие углекислый газ. Звонок никто не проверял, а необходимость в нем объяснялась возможным выходом из строя телефонной связи.

Возможно, что все это так, но подлинный секрет гроба, который не принимали во внимание тогдашние медики, заключался в том, что в нем содержалось достаточно воздуха, чтобы продержаться полтора часа. Медики же считали, что воздуха может хватить на три-четыре минуты.

К тому же остались неизвестными размеры гроба Гудини. Если верить служащему отеля Фрэнку Санчесу, размер гроба составлял шесть Футов и шесть дюймов на двадцать два дюйма (сто девяносто пять на пятьдесят шесть сантиметров. Это намного больше, чем нужно при росте Гудини.

С тех пор в этой области были проведены многочисленные исследования. Согласно таблицам, содержащимся в «Справочнике врача подводного флота США», можно рассчитать время, необходимое для выживания в герметически замкнутом пространстве. В этом же издании указано, что если за двенадцать часов до начала теста испытуемый ограничит свою диету белками и жирами и не будет употреблять углеводы, потребление кислорода будет в два раза меньше, чем у тех, кто перед экспериментом съел большое количество сахара.

Как бы там ни было, подвиг Гудини захватил воображение нации. Его имя снова было на первых полосах газет и на устах каждого американца.

Надо отметить тот факт, что вся эта шумиха вокруг погребения в воде и борьбы с этим между Гудини и Раманом Беем оказалась неожиданно полезной. Американская публика узнала, что если человек вдруг случайно окажется запертым в стенном шкафу, погребе, склепе и тому подобных местах, то вряд ли он задохнется через пять минут. Если он будет сохранять спокойствие и неглубоко дышать, как это делал Гудини, то сможет прожить там довольно долго и дождаться помощи.

Ему не было равных…

Вечером в понедельник 10 октября 1926 года в Олбани, штат Нью-Йорк, произошел инцидент, который в силу ряда обстоятельств привел к несчастью. Когда Коллинз в конце второго акта стал закреплять деревянные колодки на лодыжках Гудини перед камерой для пыток водой, тот почувствовал сильную, почти нестерпимую боль. Когда ассистенты перемещали Гудини в воздухе на подъемном кране к тому месту, откуда он должен был прыгнуть в бассейн, Гарри едва не потерял сознание от боли. Коллинз сразу же дал указание помощникам опустить его на сцену и освободить ноги. Гудини сел на сцену и некоторое время массировал лодыжку. Затем, робко улыбаясь, Гарри спросил, обратившись к публике, нет ли в зале врача: у него болит голень. Нашелся врач-хирург. Пока он поспешно шел к сцене, занавес опустили. Осторожно осмотрев ногу, врач пришел к заключению, что сломана малая кость лодыжки, и посоветовал немедленно сделать рентген. Гудини улыбнулся: «Доктор, я должен сначала закончить представление!» Врач покачал головой и наложил шину. Больше он ничего сделать не мог.

Вместо трюка «Вниз головой» Гудини показал трюк с иголками, прыгая на одной ноге и доставая иголки изо рта. Отдохнув во время антракта, он полностью исполнил программу третьего акта (разоблачение спиритов) и только потом согласился на тщательное обследование.

Рентгеновское исследование в Мемориальной больнице полностью подтвердило диагноз доктора Хэннока: перелом кости лодыжки. Был наложен гипс.

Той ночью в гостинице Гудини снова не ложился, боль была такой сильной, что заснуть он не мог. Однако он использовал это время, придумывая специальное устройство для фиксации лодыжки, которое дало бы возможность продолжать выступления.

Гастроли в Олбани должны были продлиться меньше недели. Дав там последнее представление в среду, он уехал в соседний город Скенектади.

Даже в гипсе лодыжка продолжала болеть, но на сцене Гарри не подавал и виду, что ему больно.

Следующим гастрольным городом был Монреаль, провинция Квебек, Канада; первый спектакль давался в понедельник 17 октября 1926 года в театре «Принсесс». Кость хорошо срасталась. Врач в Монреале подтвердил это, одновременно посоветовав Гудини дать ноге отдых в течение нескольких недель. К этому совету сверхчеловек отнесся добродушно-пренебрежительно. Он привык к легким повреждениям — порезам, ушибам, ссадинам, растяжениям мышц, переломам. Все это не раз случалось с ним. Обычно он игнорировал все это: главное — выйти к публике с хорошим представлением.

Гудини договорился со знаменитым монреальским университетом Макгилл о прочтении в его стенах лекции по спиритизму, и она имела шумный успех среди студентов и преподавателей. Один из выпускников университета, специализирующийся по искусству, сделал набросок портрета Гудини и показал его Гарри после лекции. Гудини рисунок понравился, и он пригласил парня зайти к нему за сцену, чтобы сделать еще несколько набросков.

Молодой художник появился в театре в пятницу утром с альбомом для рисования. Он привел с собой двух приятелей, один из которых был чемпионом колледжа по боксу.

К этому времени переписка Гудини приняла ошеломляющие размеры. Частично это объяснялось его общественной деятельностью: мало того, что он был президентом американского общества иллюзионистов, он еще вступил в клуб национальной прогрессивной партии, созданный в 1912 году Т. Рузвельтом, и в масонскую ложу. Много приходило в его адрес поздравлений в связи с его успешными разоблачениями спиритов. Но еще больше писем присылали приверженцы спиритизма, последние были полны оскорбительных выпадов.

Когда трое юношей пришли, Гудини лежал на кушетке, просматривая почту. Он извинился, объяснив, что хотел рассортировать письма, выбрать из них наиболее важные личного характера.

Молодой боксер напомнил Гудини его слова, сказанные на лекции, что праведная жизнь и регулярные упражнения сохранили ему юношеское здоровье и что любой удар, нанесенный ему выше пояса, за исключением лица, не принесет вреда, даже если бить будет человек, намного превосходящий силой самого Гудини.

— Мистер Гудини, можно, я изо всех сил ударю вас в живот?

— Никакого мистера, просто Гудини. Да, конечно.

— Прямо сейчас?

— Валяйте.

Не успел Гудини встать с кушетки, как парень нанес ему страшный удар.

Гудини задохнулся и схватился за живот. Парень в ужасе отпрянул. Король магии с трудом поднялся на ноги, он едва дышал и был бледен. Затем он собрал всю свою волю и, глядя в растерянное лицо юноши, проговорил: «Не так… дайте мне приготовиться». Он выпрямился и напряг пресс. «Вот теперь можете бить. Валяйте».

Парень нанес удар. На этот раз брюшной пресс Гудини был тверд как доска. На парня это произвело должное впечатление.

Когда студенты ушли, Гудини немного потер живот, чувствуя, что первый удар, к которому он не был готов, по-видимому, повредил какую-то мышцу. Но потом боль утихла, и он погрузился в работу.

Во время дневного концерта он временами чувствовал боль в правом боку, но старался не обращать на нее внимания.

Вечером боль усилилась. Она донимала его в течение всего спектакля, и ночью в гостинице он пожаловался Бесс. По его просьбе она протерла ему живот спиртом. Гарри не мог уснуть. Бесс предложила вызвать врача, но Гудини наотрез отказался.

На, следующий день во время дневного представления усталость накатывалась на него волнами: сцена, сверкающая бутафория, суетящиеся ассистенты — все временами теряло четкость очертаний, виделось как бы в мерцающем тумане. Затем голова снова становилась ясной, и он мог продолжать представление.

В перерыве между дневным и вечерним представлениями он лежал на раскладушке в артистической уборной, то дрожа от озноба, то обливаясь потом.

Этот последний концерт состоялся в субботу вечером. Следующим пунктом гастролей был Детройт.

По настоянию Бесс Коллинз послал из поезда упреждающую телеграмму На перроне в Детройте их встречал врач. Температура у Гудини была высокая, но ехать в больницу он отказался. Прибыв на квартиру, он с трудом добрался до кровати и попросил Бесс укрыть его несколькими шерстяными одеялами. Почти полчаса он дрожал так, что тряслась кровать.

Несмотря на бурные протесты Гарри, Бесс послала за консилиумом врачей. Диагноз был единодушным — аппендицит. Необходима срочная операция.

Слезные увещевания Бесс прекращались, лишь когда Гудини впадал в тяжелую дремоту. Незадолго до начала спектакля Гарри попросил позвонить в театр. Оттуда сообщили — все билеты проданы, полный аншлаг. Это решило дело. «Помогите мне, — сказал Гарри. — Они заплатили деньги, чтобы увидеть Гудини. Клянусь, они увидят его».

Поведение Гарри было и мужественным, и безрассудным. Зрители вряд ли могли представить себе, что творится на сцене на самом деле: им было невдомек, что они смотрят представление умирающего.

Его улыбка, как всегда, была широкой и пленяющей. Но замедленные движения производили впечатление некой отрешенности, словно на сцене происходило сомнамбулическое действо. За кулисами Гарри не мог самостоятельно держаться на ногах. Но, выходя на сцену к огням рампы, он расправлял плечи и старался двигаться как ни в чем не бывало.

При показе фокуса, когда пустая кабина вдруг оказывалась полна девушками, Гудини обычно обходил кабину и затем перепрыгивал через заднюю стенку, чтобы продемонстрировать отсутствие зеркал.

На этот раз, пытаясь поднять ногу, чтобы перенести ее в кабину, Гудини застыл в этом положении, глядя внутрь кабины так, словно увидел там что-то необычное. Боль парализовала его. Коллинз поспешил на подмогу.

Когда он начал показывать другой фокус, состоявший в том, что из маленького стеклянного кубка вытягиваются длинные полоски яркого шелка, произошло то же самое. Он снова замер на сцене.

— Коллинз, продолжай, — прошептал он.

Джим Коллинз довел фокус до конца.

Все. Гудини сломался.

В больнице все уже было готово к операции.

Хирурги определили гнойный аппендицит с серьезным перитонитом. До появления антибиотиков вирулентная инфекция брюшной полости вела к неизбежной смерти. Выжить можно было лишь чудом.

Победителю наручников и смирительных рубашек предстоял теперь бой с совсем другим, не похожим на прежних противником, но он вел эту свою последнюю схватку с прежней бульдожьей цепкостью, вел день за днем, и каждые выигранные двенадцать часов казались чудом дежурным врачам.

Инцидент произошел утром 21 октября 1926 года. Операция была проведена в ночь с 24 на 25 октября.

Двадцать девятого октября он все еще продолжал бороться и даже почувствовал себя немного лучше. Когда Бесс подвели к нему днем, он подозвал ее поближе к себе и прошептал: «Мама так и не вступила со мной в контакт. Если… что-нибудь случится… ты должна быть готова. Запомни послание: «Розабель, поверь». Когда ты услышишь эти слова… знай, говорит Гудини».

Сиделка Софи Розенблат поспешила увести Бесс, чтобы не волновать пациентов.

Знаменитый мастер побега, победитель тюремных запоров продолжал поединок.

Послали за Хардином, и он провел рядом с братом много часов. Наконец, 31 октября, в самом начале второго, Гудини пробормотал: «Дэш… — Брат сжал его руку. — Дэш… Я устал бороться. Понимаешь, это сильнее меня».

Он закрыл глаза, чтобы никогда не открыть их снова.

Дэш взял на себя руководство гастролями и закончил турне.

Гудини вернулся в Нью-Йорк в большом бронзовом гробу, в котором он опускался в воду во время погребения заживо. И в нем же он был похоронен; пакет с письмами его матери был положен ему под голову вместо подушки.

Отпевание состоялось в «Клубе сохатых» на 43-й улице, причем началось оно в 11 часов, в час Памяти «сохатых». Затем последовала масонская церемония, во время которой на гроб была положена белая овечья шкура, а собравшиеся масоны проходили гуськом, бросая каждый по еловой ветке — символ никогда не прекращающейся жизни. В конце церемонии представитель общества американских иллюзионистов преломил над гробом церемониальную волшебную палочку. Затем раввин Драхман прочитал торжественную заупокойную молитву.

Среди удостоившихся чести нести гроб были Мартин Бек, благодаря которому молодой фокусник двадцать семь лет тому назад смог добиться своего первого успеха; Уильям Моррис, счастливый победитель в борьбе с Кейтом в далекие бурные дни варьете; здесь были Джо Ринн, друг Гудини с детских лет; старик Оскар Тил, иллюстрировавший книги Гудини; Бернард Эрнст, его адвокат; Адольф Охс из «Таймс» и Орсон Манн из «Науки в США». Шоу-бизнес был представлен Чарлзом Диллингемом, Адольфом Цукором и Ли Шубертом.

Над могилой Гудини на кладбище Мэкнила, где он похоронен рядом с отцом и матерью, возвышается обелиск, увенчанный бюстом великого мастера освобождения. Это очень красивый памятник. Гудини сам проектировал его.

После Гудини остались кипы писем, ящики, набитые наручниками и ключами, аппаратура, при помощи которой он создавал свои волшебные иллюзии. Но легенды о нем будут жить даже тогда, когда наручники съест ржавчина.

Он прожил свои пятьдесят два года так бурно, что событий этой жизни хватило бы на десятерых. То, что он был фокусником, знают все. Как это ни странно, обычные фокусы не очень удавались ему. Но в остальных областях магии, там, где он считал себя специалистом, Гарри не было равных. Никто не умел освобождаться от оков, находясь под водой или высоко в воздухе, прыгать со связанными ногами и руками в воду, открывать замки и засовы лучше, чем он. Гудини был одним из первых авиаторов, историком магии, исследователем спиритизма, писателем и редактором, гением рекламы. Он успешно исполнял сложные трюки в кинофильмах. В течение двадцати лет он был звездой варьете. Он принимал у себя королей и дружил с президентами. Он был доброжелателен и мстителен, щедр и скуп одновременно. Как маленький мальчик, он мог забыть вымыть уши и сменить одежду. Его опрятный вид стоил Бесс больших усилий. Он никогда не отказывался давать бесплатные представления в пользу обитателей богаделен и тюрем. Гордыня не позволяла ему появляться в очках, и Гарри в последние годы жизни носил с собой сильную лупу для чтения. Гарри не курил, и, когда ему надо было чем-то занять руки, он перекатывал по костяшкам пальцев монету. Это — один из самых трудных и эффектных трюков в магии. Он был слишком рассеян, чтобы водить машину. Любивший кладбища, он подолгу сидел на могилах своих друзей. Атлет и артист, коллекционер и автор памфлетов, он будет продолжать жить в памяти поколений прежде всего как «человек, проходивший сквозь стены».

1

Гарфилд Джеймс Абрам (1831–1881), 20-й президент США; в 1881 году смертельно ранен при покушении.

Content

Непомнящий Николай Николаевич Гарри Гудини

Как Эрик Вайс стал Гарри Гудини

Книга откровений

Братья Гудини

Волшебный остров

Аншлаг

Полоса неудач

Бывают же провалы!

Призраки

«Побег» из тюрьмы

В наручниках и цепях

Молодой Самсон

Король оков

Неуязвимый ящик

Осложнения и нетерпеливые толпы

Обитель тайны

Великие времена

Тюремные камеры и ледяная вода

Вызов профессионала

Аэронавт

Тьма и бездна

Сквозь кирпичную стену

Слоны и орлы

Кинозвезда или банкрот?

Мечты сбываются

Поверженный египтянин

Ему не было равных…

1